Много веков назад на греческом острове Кос заболела девушка. Сначала она ощутила странную слабость в теле и тяжесть в груди. Вскоре у нее началась лихорадка. Сердце заболело, а в разум вторглись жуткие галлюцинации. Она бродила по улицам и, мучась от невыносимых боли и жара, захотела в итоге покончить с жизнью. Падение в колодец или повешение на дереве были бы удовольствием по сравнению с пыткой, которую испытывали ее тело и разум. Отец девушки пригласил человека, знакомого с искусством исцеления. Врач понял, что видел похожую болезнь у девушек, которые уже начали менструировать, но еще не вышли замуж. В подростковом возрасте избыточная женская кровь тратится на рост организма, а во взрослой жизни скапливается в матке и выплескивается каждый месяц. Все врачи знали, что только так женское тело может оставаться здоровым. Так что та девушка просто тонула в собственной крови. Без возможности покинуть организм красная жидкость возвращалась в вены, воспаляла сердце и отравляла чувства. Врач посоветовал отцу девушки незамедлительно выдать ее замуж. Он был уверен, что интимная близость «откупорит» ее тело, и кровь выйдет. Беременность должна была исцелить страдалицу [1].

В другом доме на том острове у пожилой замужней женщины начался сильнейший припадок. У нее закатились глаза, зубы сжались, а во рту вспенилась слюна. Кожа стала мертвенно холодной, а живот сводило от боли. Ее муж позвал врача. Тот знал: такая болезнь распространена среди женщин этого возраста, которые перестали заниматься сексом и вынашивать детей. Врач наблюдал, как пациентка извивается и всхлипывает, и заметил, что ее кожа стала влажной. Очевидно: матка женщины, пустая и сухая, поднялась к печени в поисках влаги. Там она встала на пути диафрагмы, из-за чего пациентка начала задыхаться из-за собственной матки. Врач надеялся, что флегма[6] из головы скоро наполнит ее и опустит обратно. Он прислушивался к животу женщины: бурление внутри него значило бы, что матка возвращается на свое место. Врач знал, что если она задержится у печени слишком надолго, женщина задохнется. Если бы она продолжала регулярно заниматься сексом, вероятно, избежала бы этих страданий [2].

Подобных описаний женщин полно в «Корпусе Гиппократа» — собрании медицинских трактатов, приписываемых Гиппократу, древнегреческому врачу, которого называют отцом медицины. Он жил в IV–V веках до н. э. Как учитель и врач этот человек совершил революцию в медицине. Он разрушил многовековые убеждения о том, что болезни — это наказания, посланные людям мстительными богами, и объяснял, что они — результат дисбаланса в организме. Гиппократ вел подробные записи о симптомах и протекании заболеваний пациентов, а также прописывал лекарства на основе трав. Он клялся лечить все болезни у всех людей, насколько это было в его силах, и никогда не причинять вреда. Причем обещал не вредить своим пациентам, кем бы они ни были: свободными или рабами, мужчинами или женщинами. Клятва Гиппократа стала краеугольным камнем медицинской этики, и выпускники медицинских школ продолжают ее приносить[7].

Гиппократ подчеркивал, что женщин нужно лечить совсем не так, как мужчин. Он писал, как важно врачу «правильно понять происхождение болезни» пациентки, «незамедлительно и подробно расспросив ее о причине недуга». По его мнению, многие из них страдали и умирали, потому что врачи лечили их так же, как мужчин [3]. Но несмотря на мнение, что «женские болезни» требуют особого подхода в лечении, медик-реформатор не отстаивал право пациентки на автономию и информированное согласие. «Корпус Гиппократа» был написан в то время, когда у большинства женщин практически не было гражданских и вообще человеческих прав.

Они не владели землей, имуществом, деньгами и даже своими телами и воспринимались как слабые, медлительные и маленькие версии мужчины — то есть идеала человека. Женщины считались неполноценными и дефективными только из-за своих отличий от мужчин. Однако у них был самый полезный и таинственный орган из всех — матка. И поэтому их здоровье определялось исключительно состоянием этого органа. Медицинские идеи отражали и легитимизировали контроль общества над женским телом и его бесценной способностью к деторождению.

«Корпус Гиппократа» был основан на учениях Гиппократа, но написан был его многочисленными последователями. В таких составляющих его трактатах, как «Женские болезни», «Женская природа» и «Болезни девушек», врачи описывали разнообразные симптомы, которые касались полового созревания, начала менструаций, зачатия ребенка, беременности и менопаузы.

Идея о том, что все женские болезни связаны исключительно с репродуктивной системой, сегодня кажется чем-то вроде женоненавистнической теории заговора. Однако вполне логично, что в Древней Греции, где социальная значимость женщины целиком сводилась к работе ее матки, все физические и психические женские заболевания объяснялись проблемами с этим органом.

Последователям Гиппократа просто не на что было опереться. Вскрытия были запрещены, поэтому врачи не имели полного представления о расположении органов, циркуляции крови или процессе дыхания. Они ничего не знали о клетках, гормонах или нейронах. Поэтому медики полагали, что женское тело чересчур влажное, потому что в нем слишком много крови. Они сделали такой вывод из-за того, что женщины менструируют.

Врачи предполагали причины женских болезней на основании того, что видели и чувствовали. Ограниченные знания и преобладающие в обществе взгляды привели к смешению разных теорий о влиянии матки на все аспекты женского здоровья. Иногда болел сам этот орган, а иногда он вызывал болезни в других частях тела, в том числе голове.

Матка воспринималась одновременно как канал и сосуд, и женщина считалась здоровой в зависимости от наполнения матки жидкостью. Способ лечения «маточных патологий» — от «сумасшествия» бездействующей матки до ужасов «удушения матки» — был в равной степени социальным и медицинским: замужество к 14 годам, регулярный секс с мужем, которому на момент женитьбы было около 30 лет, и постоянные беременности. «Я считаю, что женщины, не родившие детей, заболевают от менструаций гораздо раньше и серьезнее, чем рожавшие», — писал автор трактата «Женские болезни» [4].

Женщины в Древней Греции контролировали свои матки не больше, чем остальные аспекты жизни. Органы жаждали секса и беременности, независимо от желаний тех, кому принадлежали. Чтобы контролировать их состояние, врачи продвигали идею о том, что матке нужно давать то, что она хочет. После гиппократовских диагнозов вроде «удушения матки» среди врачей распространилась гипотеза о том, что ненаполненная и бездействующая матка перемещается по всему телу и мешает другим органам, включая сердце и печень, а также вызывает множество страшных симптомов, таких как конвульсии, эпилептические припадки, галлюцинации, одышка, боль и паралич.

Сразу после создания «Корпуса Гиппократа» Платон, великий афинский философ, описал матку как живое существо, которое становится «раздраженным и обиженным», если его потребность в вынашивании детей не удовлетворяют. В известном диалоге «Тимей» о мире, Вселенной и всем, что в них есть, Платон связывает биологическую цель женщин с их неукротимыми сексуальными импульсами и создает мифы о матке, которая «блуждает по телу», блокируя «каналы дыхания» и приводя к «сильнейшему напряжению» и всевозможным болезням [5].

Приблизительно во II веке Аретей из Каппадокии, на тот момент римской провинции, развил гиппократовские идеи о матке и заявил, что это «животное внутри животного». Из-за уверенности в ее способности двигаться «из стороны в сторону» и реагировать на сладкие и зловонные запахи Аретей считал, что у матки есть собственные аппетиты и намерения. Чтобы вернуть блуждающую матку на свое законное место, часто использовались пропаривания растительными отварами. Одушевленная матка предполагалась нестабильной, а ее движения — резкими и мощными. Она могла плавать вверх-вниз и «наклоняться то в одну, то в другую сторону», будто бревно. Если блуждающая матка сдавливала кишечник или горло, женщина теряла силы. У нее подгибались колени, болела и кружилась голова, а нос пульсировал от боли. Если матка душила женщину, сердцебиение замедлялось, и пациентка могла перестать говорить и дышать. В экстремальных случаях у страдалицы наступала «внезапная и неправдоподобная смерть», после которой она выглядела не мертвой, а еще более румяной, чем при жизни [6].

Древнегреческие и древнеримские писатели воспринимали блуждающую матку по-разному, однако этот орган в их сознании оставался основным источником болезней. Женщины находились в подчинении у мужчин, и медицинский дискурс это поддерживал и делал легитимным. По мнению врачей, женское тело подчинялось прихотям органа, определяющего социальную значимость женщины. В итоге идея о том, что все женщины подвержены болезням, связанным с нереализованным желанием их тел вынашивать детей, существовала много веков.

Когда человеческая цивилизация вошла в Средневековье, понимание матки сделало это вместе с ней. Падение Римской империи погрузило Европу в Темные века, когда на Западе началось распространение христианской теологии и мифологии, повлекших за собой появление новых негативных представлений о женщинах и их телах.

Древние греки винили во всех болезнях Пандору — мифологическую первую женщину, не сумевшую устоять перед соблазном открыть ящик, наполненный бедами, который охранял ее муж Эпиметей [7]. Христианство породило другие мифы о женщинах и их телах, виновных во всех грехах. В Бытии, например, говорится, что Ева, первая женщина, созданная из ребра Адама и неполноценная с самого начала, испортила жизнь многим поколениям вперед из-за своих желаний и непослушания. Медицинские тексты, пережившие падение Рима, строго санкционировались церковью, поэтому за тексты, в которых говорилось, что женщины — второсортные, дефективные и управляемые прихотями своих маток, отвечали те самые мужчины, что продвигали идею об их неполноценности. Латинские переводы древних книг, хранившиеся в монастырских библиотеках, учили врачей-мужчин — medici[8] — тому, как матка влияет на развитие женских болезней.

Когда женщина попадала на прием к врачу-мужчине, тот обычно списывал ее симптомы на «многочисленные и разнообразные» [8] силы матки.

К счастью, в некоторых работах о женских болезнях все было не столь драматично. Один из самых популярных текстов того времени — «О женских болезнях», приписываемый Сорану Эфесскому, греческому врачу, практиковавшему в Риме в I–II веках. Его впервые перевели на латынь в VI веке. Отчасти практическое руководство для акушерок и отчасти трактат о многочисленных и разнообразных болезнях матки, «О женских болезнях» отражает более сбалансированный, холистический взгляд Сорана на женское здоровье [9]. Этот врач не был согласен с тем, что из-за биологических отличий от мужчин женщины второсортны и неполноценны, и не разделял гиппократовскую идею о том, что здоровьем женщин в целом должна заниматься отдельная ветвь медицины. То есть он не считал менструацию, секс и беременность чудодейственными средствами от всех женских болезней, но при этом был убежден в необходимости полного представления о гинекологических заболеваниях для эффективного лечения женщин.

Соран понимал болезнь как особое состояние, вызванное расслаблением и напряжением органов и систем человеческого тела. Он не верил, что одна из его частей может перемещаться по организму: «Матка неспособна двигаться вперед, как зверь, вылезающий из берлоги» [10]. По мнению этого врача, подобная теория препятствовала лечению женщин. Со-ран считал нелепыми древние представления о том, что матка вернется на свое место, если женщина вдохнет неприятный запах, например кедровой смолы, жженых волос или шерсти, потухшего фитиля лампы, обугленных оленьих рогов и раздавленных постельных клопов. Он также не верил древнегреческому философу Ксенофонту, который приблизительно во времена Гиппократа высказал идею о том, что если с силой ударить друг о друга металлические блюда, матка испугается громкого звука и вернется на место.

Болезни вроде «удушения матки» часто вызваны воспалением, связанным с менструальными нарушениями, трудными родами, выкидышами и менопаузой. При этом у женщины могут возникать сильные спазмы в животе, лихорадка, слабость и «судорожные припадки», которые «притупляют чувства». Однако воспаление, вопреки утверждениям последователей Гиппократа, не вызывало припадка апоплексической мании, напоминающего эпилептический. Соран считал, что именно пропаривания матки вызывали симптомы, ассоциируемые с ее «удушением», например паралич, и что «вдувание воздуха во влагалище с помощью кузнечных мехов» только вредило «воспаленным частям тела». Предложенные им методы лечения были более разумными. Так, он рекомендовал уложить женщину в хорошо освещенной теплой комнате, «не причиняя ей боли», положить теплый компресс ей на живот и осторожно распрямить ее сведенные судорогой конечности. Если пароксизм продолжался, Соран не отправлял женщину покувыркаться на супружеском ложе. Он считал, что здоровье женщины необходимо восстановить с помощью прогулок, легкой гимнастики, расслабляющих ванн, нанесения масел на кожу, острой пищи, вокальных упражнений и чтения вслух [11].

Их тела были окутаны тайной и стыдом и оставались недоступными для глаз и рук врачей-мужчин. Пациентки не могли рассказывать мужчинам об интимных подробностях того, что происходило с их телом. Некоторые медицинские писатели того времени разделяли эти настроения, и один из них назвал гинекологические проблемы женщины «ее позором» [12]. В основополагающем же труде Гиппократа «Женские болезни» стыд, который испытывают пациентки, особенно молодые и неопытные, назван препятствием для получения лечения. Хотя Гиппократ рекомендовал врачам спрашивать женщин о причине их болезни, он считал, что из-за стыдливости и невежества в медицинских делах женщин не следует считать знатоками того, что происходит с их же телом. «Женские болезни <…> опасны <…> и сложны для понимания из-за того, что они встречаются только у женщин. <…> Даже зная о них, женщины стыдятся обсуждать их из-за своей неопытности и недостатка знаний» [13]. Без прямолинейных вопросов, которые мог задать только опытный врач-мужчина, болезнь молодой женщины могла стать неизлечимой. Но если женщина была старше и имела определенный опыт, связанный с «болезнями, происходящими от менструаций», ее слова уже принимали всерьез [14]. Хотя врачам-мужчинам запрещалось прикасаться к телам пациенток, именно мнение последних определяло ход лечения.

«О женских болезнях» Сорана стала хорошей инструкцией для акушерок, у которых было больше доступа к женскому телу. Очевидно, Соран хотел облегчать боль и страдания пациенток, а не наказывать их методами лечения, основанными на причудливых религиозных и культурных предубеждениях. Однако его труды распространялись и переводились в то время, когда женщины находились в подчинении у мужчин и считались пригодными лишь для замужества и материнства, болезнь воспринималась как наказание за грех, а женское тело с его репродуктивной системой — первоисточником этого греха. Древнегреческие медицинские представления о дефективности женских тел и истеричности все еще сохранялись, так что в Средние века продолжали преобладать самые смутные представления о женской физиологии. В дальнейшем новые учения продолжили наслаиваться на старые представления, и вредные мифы о блуждающей матке не переставали влиять на понимание женских болезней, тел и жизней.

В IX веке городок Салерно на юге Италии стал главным центром преподавания медицины со времен Гиппократа. Именно там впервые начали обучать женщин врачеванию. Преподаватели «женской» медицины из Салерно опирались на множество разных источников, включая труды Гиппократа, Сорана, Галена из Пергама (наиболее влиятельные врачи Римской империи) и переводы арабских медицинских учебников и энциклопедий [15]. Самой известной женщиной в Салерно была Трота — врач, жившая в середине XII века. Считается, что она написала «Тротулу», справочник из трех томов по симптомам и методам лечения женских болезней, который стал популярным и широко используемым в Средние века. Первая книга под названием «Женские болезни» начинается с мысли, что женщины «из-за стыда и застенчивости не решаются рассказать врачу о муках, которые они испытывают в связи с заболеванием интимной области своего тела» [16].

«Тротула», основанная на интерпретации работ Гиппократа и Галена, не отклоняется от традиционных представлений о том, что женщины физиологически слабы, биологически неполноценны и склонны к болезням из-за наличия репродуктивной системы. Следуя теории Галена о том, что болезни вызваны дисбалансом четырех основных жидкостей (черная и желтая желчь, флегма и кровь), Трота утверждает, что женщины менструируют, чтобы избавляться от вредной излишней жидкости, которая накапливается, потому что их тело недостаточно горячее. В книге описаны симптомы слишком обильных, подавленных и несвоевременных менструаций, а также пресловутого «удушения матки», однако автор не подразумевает, что страдания побуждают женщин бросаться в колодцы, видеть страшные галлюцинации или сходить с ума. По ее мнению, матка может подниматься, вызывая боль в животе, и опускаться, но неспособна блуждать по всему телу, наводя в нем хаос.

Образ самой Троты появляется во втором томе под названием «Лечение женщин», где говорится о молодой пациентке, у которой произошел разрыв либо матки, либо кишечника. Троту пригласили в дом как «знатока таких недугов», «чтобы втайне от всех определить причину болезни». В итоге женщине удалось избежать скальпеля, поскольку врач обнаружила, что причина ее плохого самочувствия — в «продуваемости» матки и порекомендовала долгие травяные ванны, массаж конечностей и нанесение на влагалище теплой пасты из сока дикого редиса и ячменной муки, которая поможет «избавиться от продуваемости» [17]. Женщина исцелилась.

Практичные и гуманные методы лечения, рекомендованные Тротой, были направлены на то, чтобы помогать женщинам, а не наказывать или осуждать их. «Тротула» проливает свет на женские болезни, преобладавшие в то время, когда пациентки умирали из-за навязанного обществом стыда. К сожалению, усилия врача оказались тщетными — по крайней мере, они ничего не изменили в ближайшие несколько столетий. К началу XIV века женщинам запретили заниматься медициной в Европе. Главенствующее положение в профессии снова заняли религиозные мужчины, пропагандировавшие идею о том, что женское тело — это сосуд греха. Предрассудки о болезнях и каре Божьей переплетались с видением врачей деструктивного потенциала женских тел. Восхищение медицины тайнами женской биологии и страх докторов перед ней, подкрепленные религиозными оправданиями женской нечистоты и неполноценности, приняли опасный оборот, и последствия оказались катастрофическими для многих женщин.

В 1405 году в Париже Кристина Пизанская, единственная профессиональная французская писательница того времени, решила, что с нее хватит «ужасных вещей», которые пишут мужчины о женщинах и их телах. Кристина была уважаемой, успешной, работала при дворе Карла VI и сочиняла баллады для членов французской королевской семьи. Ее также знали как выдающегося историка, политического мыслителя и феминистку. Кристина посвятила свою судьбу изучению вклада женщин в каждый аспект человеческой жизни и испытывала крайнюю неприязнь к тому, что философы, поэты и ораторы мужского пола изображают женскую натуру как дефективную и неправильную. Она написала «Книгу о граде женском», в которой рассказывается, как женщины-святые, женщины-пророки, писательницы, поэтессы, изобретательницы, художницы и воительницы поселились в аллегорическом граде, где развивали общество и прославляли друг друга [1].

В начале «Книги о граде женском» Кристина Пизанская объясняет, что женщины слишком долго были беззащитными, словно «фруктовый сад без изгороди», и пришла пора спасти женскую натуру от некоторых писателей-мужчин, называющих ее дефективной и порочной, в частности от Франческо дельи Стабили, известного как Чекко д’Асколи. Этот итальянский врач, поэт и астроном XIII века славился своими женоненавистническими взглядами. Он писал стихи о небесах и земле, в которых были такие строки: «Женские тела хуже мужских. / Они менструируют каждый месяц, / Ведь по природе своей несовершенны» или «К женщине меньше доверия, чем к дикому зверю: / Ее гордыня, жадность, глупость, безумие и отчужденность — это яд, отравляющий сердце». Когда Кристина Пизанская написала свою книгу, Чекко д’Асколи уже был сожжен как еретик за чтение гороскопа Иисуса Христа. Она сказала, что он «получил по заслугам» [2].

Представления Чекко д’Асколи о женском теле не были ни необычными, ни новыми. Средневековые врачи и философы продвигали «мудрость» о том, что женское тело слабое и неполноценное, потому что оно отличается от мужского идеала. Однако в позднем Средневековье, когда Кристина Пизанская создавала свои произведения, древние учения приняли новый теологический оборот.

Все женщины считались дочерьми Евы, которую Господь наказал за грехопадение родовыми муками и необходимостью подчиняться своему мужу. Кристина Пизанская была истовой христианкой. В начале «Книги о граде женском» она задается вопросом, как Господь, которому она так доверяет, мог допустить столь ужасную ошибку при создании женщины. Однако она знала, что проблема была не в Боге, а в смертных мужчинах, которые манипулировали христианским мифом о сотворении мира, чтобы оправдать принижение женщин в обществе.

Для Кристины Пизанской одним из самых возмутительных примеров псевдомедицинской мизогинии была книжечка на латыни под названием «О женских секретах» [3]. В этом трактате, написанном в конце XIII — начале XIV века неизвестным последователем Альберта Великого[9], так называемым псевдо-Альбертом, говорится, что женское тело изначально неполноценно и неспособно нормально выполнять многие функции. Этот трактат создан в стиле и традициях «Книги тайн» — своего рода практического руководства, популярного в Средние века, где загадки жизни объяснялись разным категориям читателей: простолюдинам и ученым, священникам и врачам. Для людей XIII веке самая важная жизненная загадка о том, как зарождаются дети, крылась в месте, окруженном стыдом и предрассудками: женском теле. По всей видимости, трактат «О женских секретах» должен был просветить представителей духовенства о фертильности, зачатии и беременности так, чтобы были соблюдены все нормы религиозной морали и нравственности. Однако он также позволил облечь негативные представления о женщинах и их телах, зародившиеся более двух тысяч лет назад, в новые профессиональные знания.

Он полагал, что оказывает всем услугу, разоблачая грязную и сенсационную правду о том, что происходит в темных уголках женского тела. Так писал он, обращаясь к своей аудитории — монахам и священникам: «Мой дорогой товарищ и друг во Христе! Поскольку ты просил меня пролить свет на скрытые особенности женской натуры, я приступил к написанию этого короткого, но всеобъемлющего трактата. Я сделал это, несмотря на юношескую слабость своего разума, склонного к легкомысленным вещам» [4].

После вступительного хвастовства автор не теряет времени даром и переходит к сути дела. Женщины чудовищны. Их «немощь» побуждает их к греховным поступкам. Менструация — это корень их зла. Менструирующая женщина способна травить животных одним взглядом, заражать детей в колыбелях, загрязнять чистые зеркала своим мерзким отражением, а также вызывать проказу и рак у мужчин. Очень важно, чтобы священники об этом знали, потому что «зла нельзя избежать, если о нем ничего не известно». Если женщина признавалась в плотском грехе, ее священник должен был понять, какой именно физический процесс побудил ее к этому, и подобрать подходящее наказание. Трактат «О женских секретах» не предназначался для того, чтобы помочь женщинам понять свое тело. Это было руководство по наказаниям.

Работа псевдо-Альберта охватывала все основы: как зарождаются эмбрионы, что способствует и препятствует зачатию, как образуется семя, как определить, девственная ли девушка, что такое блуждающая матка и удушение матки, как формируется эмбрион под влиянием небесных тел и положения планет, что такое непорочное зачатие и почему на свет появляются монстры. Да, этот трактат явно не был руководством по акушерству.

Несмотря на абсурдность откровений автора, основанных исключительно на карательных мифах, женские половые органы были совершенно безосновательно обвинены в том, что они дьявольски влияют на женский характер и темперамент. Женщины оказались виновны во всех случаях бесплодия, выкидышей и врожденных дефектов. Считалось, что омерзительность их тел побуждала их совершать ужасные безнравственные поступки. А во время менструации они становились настолько мстительными по отношению к мужчинам, что искали самые изобретательные способы им навредить. Например, хитрая женщина, одержимая похотью и истекающая кровью, заманивала мужчину в постель и незаметно от него вставляла куски железа себе во влагалище, чтобы нанести серьезную травму его пенису [5]. Неизменно богатое воображение женщин означало для автора трактата, что они недостаточно сильны, чтобы противостоять порочным мыслям, приходящим в голову во время секса. И из-за этого, если женщина воображала чудовище, у ее еще не рожденного ребенка появлялись чудовищные уродства. Во время беременности вкусовые предпочтения некоторых женщин, по мнению псевдо-Альберта, становились до ужаса странными, и, требуя определенной еды, а получая отказ, они объявляли голодовку или убивали ребенка.

В конкретном примере в трактате речь шла о яблоке — еде, ассоциируемой с Евой [6].

В «О женских секретах» нет никаких мыслей, основанных на реальном опыте автора, — лишь невероятные слухи. Нет там и рассказов самих женщин. Все «секреты» взяты из классических работ «отцов» медицины Аристотеля и Гиппократа, а затем интерпретированы посредством католического богословия и астрономических идей. Эта работа была написана мужчиной для мужчин, поклявшихся никогда не вступать в интимные отношения с женщиной и не имевших никакого представления о том, что значит жить в женском теле.

Кристину Пизанскую особенно возмущал отрывок, в котором автор утверждает, что «папе следует отлучить от Церкви любого мужчину, который читал эту книгу женщине или позволил ей ознакомиться с ней самостоятельно». По этой причине Кристина Пизанская так сильно презирала трактат «О женских секретах»: этот текст не только мистифицировал женщин и их тела, но и пропагандировал опасную ложь, которую женщины не имели возможности оспорить. «Вам не нужны никакие доказательства, кроме вашего собственного тела, чтобы осознать, что эта книга — полнейшая чушь, — писала Кристина Пизанская. — Это поймет любая женщина, прочитавшая ее, поскольку некоторые упомянутые в ней вещи станут полной противоположностью ее собственному опыту». Прочитав «О женских секретах», женщина «отнесется к ней с презрением и сразу поймет, какие глупости там написаны» [7].

Как бы горячо Кристина Пизанская ни защищала свой пол, она не могла помешать продвижению среди врачей псевдомедицинской религиозной догмы. Трактат «О женских секретах» действительно был полной чушью, но в идеях, лежащих в его основе, ни для кого на тот момент не было ничего необычного или спорного. В Средние века и ранее медицина была направлена на то, чтобы женщины выходили замуж и рожали как можно больше детей. Писатели-мужчины, поддерживавшие эту чепуху, прекрасно понимали, что их необходимо изгнать из священных залов медицины, чтобы они сами загоняли себя в ловушку. В начале XIV века многие медицинские университеты Европы, которые ранее принимали женщин (Салернская врачебная школа, например), стали запрещать им обучаться и работать врачами — эта область знания стала более профессионализированной, и любая врач рисковала предстать перед судом.

Именно такая участь досталась Жаклин Феличе де Алманиа, известной как Якобина Феличе. Она получила образование в Парижском университете, но в 1322 году ее осудили за занятия медициной без лицензии. Якобина на тот момент была уже успешным врачом и лечила и мужчин, и женщин. В свою защиту она заявила, что из-за скромности и целомудренности женщины не получают лечения, в котором отчаянно нуждаются. Она сказала: «Гораздо лучше и уместнее, когда женщина, разбирающаяся в искусстве врачевания, посещает больных женщин, осматривает их и расспрашивает о тайнах их тела. <…> В прошлом женщины предпочли бы умереть, чем доверить секреты своего тела мужчине» [7]. Речь, которую произнесла Якобина на суде, ни на кого не произвела впечатления. Ее признали виновной, оштрафовали, предали анафеме и лишили права заниматься медициной.

Затыкая женщинам рот и преследуя тех, кто пытался им помочь, представители духовенства могли беспрепятственно распространять искаженные представления о женских организмах. Монахи и священники распространяли материалы вроде трактата «О женских секретах» по всей Европе. Тексты попадали в университеты, где обучались будущие ученые и философы. Женоненавистники, например тот же псевдо-Альберт, не изобретали колесо, но заставляли его вращаться по-новому: если женщины были настолько полны ядовитых субстанций, вызывающих болезни, травмы, разрушения и смерть, почему же они не отравляют сами себя? Ведь считалось, что они наполнены внутренним ядом и их плаксивость необходима, что эти токсичные жидкости как-то выходили. Согласно трактату «О женских секретах», мы, словно змеи, имеем к ним иммунитет: «Яд воздействует не на себя, а на объект» [9]. Древние врачи считали, что женские жидкости опасны для окружающей среды, но не для них самих.

Так, например,

В свете христианских учений о том, что женские тела разрушают мир, медицинское колесо стало вращаться бесконтрольно. Идеи о разрушительной природе женской биологии переросли в представления о том, что женщины не просто опасные, а по-настоящему демонические существа.

В 1346 году Европу охватила эпидемия бубонной чумы, уничтожившая значительную часть населения. За семь лет черная смерть убила около 20 миллионов человек. Симптомы и протекание болезни были ужасающими: повышалась температура, начинался бред, возникали кровотечения и гематомы. Чаще всего причиной смерти становится септический шок. В Средние века понимание того, как распространяются заболевания, было смутным: ученым ничего не было известно о бактериях и процессе развития инфекции. Масштабы и сила эпидемии оказались беспрецедентными. Многие считали, что это наказание свыше, библейская кара.

Чума усилила страх перед болезнями в Европе, раздув религиозные и медицинские суеверия о нечестивой природе испорченной человеческой биологии.

За семь лет бубонная чума уничтожила 30–50 % населения Европы, принеся с собою нищету. Многие люди стали бесплодными, и рождаемость достигла рекордно низкого уровня. На фоне сильного страха и суеверий о причинах этой катастрофы церковь и общество в целом искали козлов отпущения. Чтобы решить демографическую проблему, нужно было установить пристальный контроль над женщинами, которые служили сосудами зачатия, вынашивания и рождения новой жизни [10]. К XV веку в головах авторитетных мужчин по всей Европе сформировалось представление о женских организмах, обусловленное материалами вроде трактата «О женских секретах». Эти мужчины обладали властью и решали, как женщинам следует жить и вести себя. Псевдо-Альберт и другие авторы убедили всех, что женщины, как сексуальные и способные к репродукции существа, развращены и бесчестны. Они воспринимались как источники греха и инструменты разрушения в силу общепринятых представлений о зависимости от мужчин, их физической и умственной слабости, а также неконтролируемых органах и биологических процессах. Идея о девиантном и демоническом потенциале женщин укоренялась по всей Европе, чему способствовали учения католических церковников, которые отстаивали религиозную и социальную святость брака.

Одним из таких людей оказался Генрих Крамер, также известный как Генрикус Инститор. Он обучался в Эльзасе и был монахом Доминиканского ордена братьев-проповедников. Доминиканцы известны своими интеллектуальными традициями, преподаванием философии и богословия. Они распространяли Евангелие и осуждали любые действия, противоречащие ему. В 1474 году, когда Крамеру было 34 года, он получил разрешение папы Иннокентия VIII на деятельность в качестве инквизитора и привлечение еретиков к ответственности. Его юрисдикция охватывала Тироль, Зальцбург, Богемию и Моравию (сейчас они входят в состав Чешской Республики). С XII века еретиками в основном считались католические диссиденты, протестанты и христианские спиритуалисты. Однако в 1484 году папа римский включил в свой указ, папскую буллу, еще одну группу — ведьм. Теперь людей позволялось пытать и наказывать за колдовство. Католическая церковь утверждала, что ведьмы бродили по земле и заодно с дьяволом вызывали болезни, смерть и разрушения.

Крамер нашел свое призвание: он больше не был привязан к кафедре — теперь он мог свободно охотиться на еретиков и избавлять Европу от демонического влияния. В течение многих лет он приводил в восторг толпы людей своими пылкими проповедями, в которых проклинал все нечестивые души, осмелившиеся пойти против веры.

Генрих Крамер начал свою охоту в 1485 году. Возглавив группу инквизиторов, он отправился в Инсбрук на поиски тех, кто мог заниматься колдовством. Среди его жертв оказалась Хелена Шойберин, острая на язык и с низкими моральными принципами. Ходили слухи, что она наслала болезнь на женщину, чтобы увести ее мужа, и смерть на рыцаря, отвергшего ее ухаживания. Крамер решил, что она прибегла к колдовству, точнее говоря, к «любовной магии» [11]. Никаких доказательств этого не было, кроме того, что Шойберин была прелюбодейкой, но прелюбодеяние, по мнению Крамера, как раз и было колдовством.

Крамер владел лишь несколькими «фактами»: женщина заболела, мужчина умер, и Шойберин была как-то связана с обоими, а также общалась с подругами, которых инквизитор считал ведьмами. В суде Крамер сосредоточился на сексуальном поведении Шойберин и задавал вопросы, которые должны были доказать ее одержимость животными порывами. Он заявил: «Это общее правило, что все ведьмы с ранних лет являются рабами плотской похоти и прелюбодеяний» [12]. Крамер считал, что подозреваемая занималась сексом с дьяволом. Местный епископ был крайне оскорблен характером обвинений в адрес Шойберин и опасался за репутацию города. Он пригласил адвоката и врача по совместительству, чтобы он выступил в защиту женщины. Тот сделал упор на очевидную сексуальную одержимость Крамера Шойберин, и судебное разбирательство было прекращено. Женщина вышла на свободу.

Крамер вернулся домой в Кёльн. Его репутация как инквизитора была запятнана, но желание искоренить колдовство не ослабло. Он решил написать книгу, объясняющую, как выявлять, пытать и наказывать потенциальных еретиков, связанных с колдовством, — «Молот ведьм», опубликованную в итоге в Германии в 1486 году. В ней говорилось, что обвиненных женщин необходимо сжигать, как и других еретиков. Крамер приводил доводы в пользу существования ведьм и колдовства, прилагая все усилия, чтобы объяснить, почему вообще церковь должна принимать какие-то меры. Он утверждал, будто дьявол нуждался в посредниках на земле, чтобы те творили зло от его лица, и заключал с ними договор. Чтобы женщина, как выразился Крамер, «заразилась» колдовством, она должна была склоняться к одному из трех грехов: неверности, похоти или амбициям. Чем более ненасытна потенциальная ведьма, тем выше вероятность, что дьявол примет обличье инкуба и переспит с ней. В папской булле были перечислены следующие основные проявления колдовства: пробуждение страсти в мужчинах, препятствие «генеративному акту» путем лишения их пениса, превращение их в зверей, препятствование беременности у других женщин, проведение абортов и жертвоприношение младенцев.

Все, кто принимал книгу Крамера всерьез, еле сдерживались, чтобы не указывать пальцем на целительниц, акушерок, незамужних женщин, жен бесплодных мужей, неверных и тех, кто желал учиться, читать или выражать свое мнение. Другими словами, на всех женщин, чьи личность и поведение не соответствовали представлениям о целомудрии и вере.

«Молот ведьм» был полон жутких историй, которые Крамер собрал во время работы инквизитором. Он питал особую ненависть к ведьмам, которые, как он писал с примечательной торжественностью, «творят чудеса в отношении мужских органов» [13]. Одна из историй повествовала о молодом мужчине из Ратисбона, который бросил свою любовницу и позднее с ужасом обнаружил, что она «заколдовала» его пенис: теперь он не видел его и не мог к нему прикоснуться [14].

Однако гораздо более серьезными и пугающими были нападки инквизитора на акушерок.

Целительниц и так вытеснили на обочину медицины. Поскольку большинство женщин не могли позволить себе обращаться к профессиональным врачам, именно акушерки и знахарки оказывали медицинскую помощь во время беременности и родов. Поскольку они нарушали закон, действуя тайно, Крамер создал ауру секретности и извращенности вокруг их практик. Роды в то время было чрезвычайно опасными — женщины и младенцы часто умирали. Крамер же утверждал, что эти смерти, а также выкидыши — неестественное явление, это дьявол убивает невинных руками одержимых акушерок. Он рассказывал жуткие истории о ведьмах, которые крадут новорожденных, пьют их кровь, пожирают и отдают дьяволу. Он настаивал на том, что в случае неудачной беременности женщина должна заподозрить акушерку в колдовстве.

Аборт считался одним из семи вариантов колдовства, выделенных Крамером. «Никто не причиняет больше вреда католической вере, чем акушерки», — писал он [16]. Ближе к концу своего труда инквизитор заявил, что ведьмы-акушерки «превосходят всех остальных ведьм в своих злодеяниях» и что «едва ли существует деревушка, в которой не нашлось бы такой ведьмы» [17].

Доминиканские лидеры католической инквизиции считали Крамера чудаком с неоднозначными этическими принципами, который манипулировал католическим богословием в собственных целях. Однако сам Крамер делал все возможное, чтобы его работы читали, а рекомендации применяли. Благодаря тому, что типографический станок Гутенберга с 1500 года стал широкодоступным, «Молот ведьм» разошелся по всей Европе. Страх перед колдовством охватил европейцев, и книга стала считаться полезным руководством. В нем было подробно описано, как именно нужно допрашивать, пытать и наказывать потенциальных ведьм в религиозных и светских судах. Если с другими еретиками должны были разбираться назначенные инквизиторы, то любой человек, подозреваемый в колдовстве, мог быть привлечен к ответственности доступными способами.

Крамер расширил список того, что относилось к колдовству и кто в первую очередь должен был подозреваться в занятии им. Кто угодно (чаще всего женщина), нарушивший строгие моральные границы, мог быть обвинен в колдовстве, если он вдруг оказывался причастен к необъяснимому событию. Обычные люди, жившие в деревнях и фермерских городках, и так были суеверными и боялись темных сил, стоящих за любыми природными и социальными явлениями, угрожавшими их нестабильному укладу жизни. Порча имущества, резкие изменения погоды, ссоры и споры, большее количество молока у соседской коровы, ведра, перемещающиеся «самостоятельно», болезни, травмы и прелюбодеяния — все это было поводом для судебного разбирательства. Из-за страха перед необъяснимыми явлениями повседневной жизни люди быстро указывали пальцем на любого, кого считали плохим, особенно если этот человек ранее подвергался критике за несдержанность, злость, непристойное поведение, одиночество или странности. Когда подозреваемого, обычно пожилую женщину, привлекали к суду, выслушивались свидетельские показания, обыскивался дом обвиняемого на наличие предметов, хотя бы отдаленно связанных с колдовством, а затем производился допрос. Подсудимым женщинам задавали такие вопросы, как: «А зачем вы прикасались к ребенку до того, как он заболел?» [18]

Пока суд рассматривал доказательства, обвиняемую помещали в тюрьму, раздевали догола и брили налысо. Крамер считал, что на одежде и коже ведьм были отметины, которые свидетельствовали о причастности к колдовству. Это могли быть оспины или шрамы, оставленные якобы когтем или языком дьявола. Любые родинки, родимые пятна, бородавки или прыщи могли интерпретироваться как знак ведьмы. Если ничего из этого найти не удавалось, инквизиторы иногда приказывали врачам-мужчинам или уважаемым акушеркам поискать другие особенности, например выпирающие соски или увеличенный клитор. Как только доказательство было найдено (а это происходило всегда), обвиняемая могла признать свою вину. Если же она заявляла о своей невиновности или молчала (и то и другое считалось признаком влияния дьявола), Крамер рекомендовал приступить к пыткам.

Эти садистские процедуры должны были заставить «ведьм» во всем сознаться, но в итоге провоцировали галлюцинации и диссоциации, которые интерпретировались судом как доказательство одержимости дьяволом. Если женщину признавали виновной в «небольшом проступке», ее заставляли совершить покаяние. Если ее обвиняли в совершении серьезного преступления, держали в тюрьме и пытали каждый день до тех пор, пока она не признает свою вину. Если преступление было тяжким, судья должен был «приговорить ее к сожжению» [19].

Крамер со своим «Молотом ведьм» был не единственным, кто разжег страх перед колдовством, охвативший Европу в XVI веке. Его работа и многие другие трактаты о ведьмах, написанные в конце XV века [20], способствовали формированию культуры преследования женщин. В XVI–XVII веках как минимум 200 тысяч человек были казнены по обвинению в колдовстве. Около 85 % из них оказались женщинами, многим из которых было уже за 40. Мотивы этой беспощадной войны против одного из полов представляли собой комбинацию религиозных, социальных, политических и экономических факторов. Страх перед черной магией, колдовством и демонами был распространен на континенте, страдающем от болезней, потрясений и беспорядков. Во время охоты на ведьм, которая в основном проходила в Германии, Франции, Англии и Шотландии, женщины, особенно пожилые, незамужние и бедные или целительницы и акушерки, становились козлами отпущения и признавались виновными в различных смертях и бедствиях. Идеология, стоящая за этой невообразимой кампанией по истреблению одного из полов, не возникла на пустом месте.

На протяжении веков религиозная доктрина и медицинский дискурс утверждали, что тело и разум женщины неполноценны и опасны. Древние врачи считали, что они находятся во власти своих неуправляемых репродуктивных органов. Христианское богословие сплело эти основополагающие идеи в новую догму о женской неполноценности. Физическая и умственная слабость женщин якобы доказывала, что они легче попадают под влияние демонов и творят зло. Если в «Корпусе Гиппократа» говорилось, что им следует рано выходить замуж и рожать детей, чтобы избежать болезней тела и разума, то церковь настаивала, что это отводит женщин от греха. Обвинения в колдовстве позволяли общественным и религиозным авторитетам сохранять главенствующее положение мужчин в деревнях и городах. Пытки и казни оказались просто мерой избавления общества от женщин, которые не исполняли супружеский и репродуктивный долг, навязанный им патриархатом. Независимые, одинокие, женщины старшего возраста — другими словами, все, которые не были женами и матерями, считались угрозой, опасностью и проблемой [21].

В 1542 году во время правления Генриха VIII был принят Закон о колдовстве, согласно которому виновная женщина могла быть приговорена к смертной казни. Вступивший в силу после Реформации, вырвавшей контроль над англиканской церковью у папы римского и католической церкви и сделавшей монарха верховным религиозным лидером, Закон о колдовстве наделил церковные суды полномочиями рассматривать преступления против Бога. Когда Яков I, правивший до того Шотландией с 1567 года как Яков VI, взошел на престол в качестве короля Англии и Шотландии в 1603 году, он издал Закон против заклинаний, колдовства и сношений со злыми духами. Это было распоряжение о том, что любой человек, обвиняемый в «колдовстве, магии и волшебстве» мог предстать перед судами общего права, а не религиозными судами [22].

В Англии в 1560–1700 годах было казнено около 500 человек, и практически все также оказались женщинами [24]. Люди продолжали верить, что способность к колдовству — это результат сверхъестественной связи с дьяволом, но теперь, когда местные суды получили право привлекать к ответственности всех подозрительных женщин, колдовством стали считаться и пугающие, но обыденные вещи.

В 1682 году в сплоченном фермерском городке Бекентон в Сомерсете 44-летнюю женщину обвинили в том, что она заколдовала молодых 18-летних мужчину и женщину [18]. Проходя мимо богадельни, где жили беднейшие люди, молодой человек заметил одну женщину и назвал ее ведьмой. Учитывая царившую в то время атмосферу, вполне естественно, что она рассвирепела и незамедлительно обратилась к мировому судье, чтобы тот сделал замечание обидчику. Молодой человек пообещал больше никогда ее не оскорблять, однако, по его заявлению, в ту ночь у него произошел припадок, и он болел две недели. Из-за высокой температуры ему привиделась та женщина, которая сидела в его комнате, хохотала, грозила ему кулаком и улыбалась во весь рот.

Позже оклеветанная женщина попросила девушку по имени Мэри помочь ей забрать пряжу из соседнего города, но та отказалась, потому что «старуха» напугала ее. После этого у Мэри начались припадки, причем еще более сильные, чем у упомянутого молодого человека. Находясь в бреду от жара, она видела в своей комнате женщину, которая смеялась над ней. Мэри была знакомой того молодого человека, но никто не заподозрил их в сговоре.

В суде девушка рассказала, что когда припадки прекратились, она ощутила колики в желудке, и ее вырвало изогнутой булавкой. За следующие восемь дней она извергла впечатляющий набор предметов: еще булавки, многие из которых были связаны между собой пряжей; гвозди; несколько рукояток ложек; куски железа, олова и латуни, фрагмент оконной рамы. Все это сопровождалось огромным количеством крови. Встревоженные горожане заставили «старуху» навестить Мэри, но при виде нее у девушки начался сильнейший припадок.

Во время судебного заседания обвиняемую раздели присяжные заседатели женского пола, чтобы найти на ее теле ведьмины следы, и увидели множество фиолетовых синяков. Женщину связали, отвели к реке и погрузили под воду. Присяжные засвидетельствовали, что она всплыла, как пробка. Хорошая христианка ушла бы под воду, а ведьму священная вода выталкивала. Женщину пытали таким образом еще три раза, и каждый раз она всплывала — ее вина была неоспорима, и обвиняемую повесили. Мэри рвало булавками еще десять недель.

Невозможно установить, была ли необъяснимая болезнь Мэри реальной. Ни один врач не видел, как ее рвет металлом. Возможно, у нее были галлюцинации или она придумала это из мести. Как бы то ни было, женщину из Бекентона осудили из-за возраста, внешности, низкого социального статуса и темперамента. Информации о ее личности очень мало. Налицо лишь непредсказуемый и, возможно, мстительный нрав. Как и многие другие женщины, обвиняемые в колдовстве, она, вероятно, переживала менопаузу. Утрата фертильности означала не только потерю главной социальной ценности женщины.

Медицина Раннего Нового времени интерпретировала менопаузу как недостаток жидкостей в организме, из-за которого тело становилось грязным и пропитанным ядом. Менопауза считалась одновременно физической и психической патологией: женщины, переживающие изменения в своем теле, воспринимались неуравновешенными, сварливыми, вспыльчивыми и мстительными.

В Англии начала XVII века врач и химик Эдвард Йорден выступал в качестве свидетеля на судебном заседании по делу Элизабет Джексон, пожилой женщины, обвиняемой в том, что она околдовала дочь владельца магазина, 14-летнюю Мэри Гловер. Выполняя поручения матери, Гловер столкнулась с Джексон — и та обвинила ее в том, что девушка смеялась над одеждой ее дочери. После этого Джексон «набросилась на нее с многочисленными угрозами и проклятьями, желая ей страшной смерти» [26]. Йорден был уважаемым и успешным врачом. Он посещал Елизавету I и был членом Лондонского колледжа врачей. Его пригласили выступить в защиту обвиняемой, известной своим скверным характером и острым языком.

Вечером, после стычки с Джексон, горло и шея Гловер отекли, и у девушки начался припадок, во время которого она, похоже, потеряла сознание. Приглашенный врач предположил, что это тонзиллит, но не нашел его физических признаков. Припадки казались невероятно странными — девушка будто была одержима. Во время одного из них Гловер якобы прошептала: «Повесьте ее».

Уже на судебном заседании Йорден предположил, что Гловер только изображала одержимость. Позднее он заявил, что Джексон вовсе не обладала сверхъестественными силами и девушка страдала заболеванием Passio Hysterica, похожим на удушение матки. К сожалению, адвокату не удалось убедить в этом суд. Джексон приговорили к году тюрьмы, однако она заручилась поддержкой общественности, поэтому вскоре ее оправдали и отпустили. Загадочные припадки Гловер продолжались до тех пор, пока пуританские церковники не провели обряд экзорцизма. В итоге они, как и сама Гловер, считали, что девушка была одержима дьяволом.

Попытки Йордена опровергнуть факт демонического вмешательства в болезнь Гловер не прошли даром. Через год, вдохновившись судом над Джексон, он написал «Краткую беседу о болезни, называемой „удушье матки“» — трактат о «естественном», по его мнению, заболевании и видах его влияния на тело и разум молодых и пожилых женщин. По мнению Йордена, ее болезни имели экстремальные симптомы, которые «простые и необразованные» люди принимали за одержимость дьяволом [27].

Считается, что «Краткая беседа» — это первая книга на английском о симптомах болезней матки. В последующие века все заболевания попали во всеобъемлющую медицинскую категорию истерии, идея о которой патологизировала отношения между женским телом и разумом и просуществовала несколько веков. Название произошло от греческого hystera — «матка». Гиппократ, Платон и Аретей давным-давно драматизировали влияние болезней матки на женское физическое и психическое здоровье. Во времена, когда религиозные предрассудки влияли на восприятие истерических симптомов, таких как конвульсии Мэри Гловер, гинекологические теории стали важными вехами на пути к более рациональному и человечному подходу к женским телам, умам и болезням. Однако эти новые идеи о матке и множестве ее «естественных» заболеваний возникли в контексте преобладающих социальных и культурных представлений о неполноценности и слабости женщин из-за их «от природы дефективных тел». Йорден писал: «Пассивный женский пол больше подвержен болезням, чем мужской, причем болезням другого рода. Особенно это касается части тела, где зарождается болезнь, о которой идет речь» [28]. К началу XVII века считалось, что даже если женщина не одержима дьяволом, ее больная матка точно ведет себя как одержимая.

Заблуждения о разрушительном потенциале женского тела и разума все еще сохранялись в Европе Раннего Нового времени. Даже когда женщин перестали обвинять в колдовстве, их богатое воображение и матки часто воспринимались как инструменты извращений и разврата. Как и Йорден, многие врачи считали, что «очевидное» участие женщин в необъяснимых событиях имело большее отношение к медицине, чем к магии. Они стали проявлять нескрываемый интерес к устройству женских органов и систем в тот период, когда бушевали суды над ведьмами. Спеша зарекомендовать себя как распространителей новых знаний о женской физиологии, доктора придумывали новые теории о материальных реалиях матки. На протяжении веков этот орган олицетворял парадокс женственности. С одной стороны, это символ божественного предназначения женщины как обладательницы органов для вынашивания и рождения детей. С другой — неуправляемый котел, в котором постоянно закипали болезни, нарушавшие здоровое состояние женского тела и разума.

Объясняя, что происходит внутри тела женщины, врачи, лечившие их болезни, пытались пролить свет на тьму предрассудков. Однако мотивы таких мужчин, как Йорден, были далеки от борьбы за равноправие. Все они соглашались, что нездоровая матка может повлиять на состояние женщины «чудовищным и ужасным» образом. Чем больше они утверждали, что это медицинские патологии, требующие лечения, а не признак одержимости дьяволом и необходимости в обряде экзорцизма, тем более странными становились признаваемые ими симптомы эти болезней. Так, Йорден относил любые «необычные происшествия», включая одышку, судороги, паралич, а также истерический смех или плач к симптомам удушения матки [1]. Его пациентками, якобы страдающими этой болезнью, становились молодые девушки и пожилые овдовевшие женщины, которым якобы не хватало положительного влияния регулярной половой жизни и частых менструаций. По мнению Йордена, их ленивые или невостребованные матки испускали ядовитые пары, которые затуманивали разум пациенток [2], и когда женщина сходила с ума, она могла начать лаять, шипеть или квакать. Йорден считал идеальным лечением регулярный супружеский секс и беременность (Гиппократ думал так же более чем за 2000 лет до него). Если у женщины начинался припадок, Йорден рекомендовал удерживать ее за горло и живот и поднять ей ноги. Чтобы «избавить разум от волнений», он советовал воздерживаться от пищи, много спать, не пить вино и весь день молиться. Если мысли, желания, эмоции и жизненные решения женщины строго контролировались, болезни вроде удушения матки «с легкостью вылечивались» [3].

Они полагали, будто этот орган тесно общается с другими, особенно сердцем и печенью, поэтому наделили его силой распространять свои болезни практически на все части тела и провоцировать ужасные симптомы. Хотя врачи уже не утверждали, что болезни вызваны рукой Господа или ртом дьявола, они все равно придерживались идеи о диком патологическом потенциале матки. Да, они наконец сделали акцент на естественных, а не волшебных причинах болезней, но все еще не осуждали суеверное отношение к женщинам и их поведению. В конце концов Йорден признавал, что более маниакальные симптомы болезней матки можно легко принять за «метафизическое» или «демоническое» вмешательство [4]. Только врачи с широкими научными взглядами, такие как он, могли оценить многообразие способов проявления «особенностей и странностей» [5] матки.

Матка очень долго оставалась для медицины недоступной, сопротивляясь изучению и пониманию. В эпоху Античности и позднее в Средневековье вскрытие человеческих тел было запрещено по религиозным и культурным причинам. До XVI века преобладающие представления об устройстве женской репродуктивной системы основывались на схеме Галена. Он изучал женские органы во время операций, однако его понимание анатомии в большей степени основывалось на вскрытиях обезьян, свиней, овец, коз и собак. Пусть и с большой долей заблуждений, с помощью своих наблюдений он смог получить представления о строении человеческой матки. Он описал «тонкие волокнистые придатки», соединяющие матку с мочевым пузырем и прямой кишкой, а также «жилистые мышечные связки», соединяющие ее с крестцом. Сложная нервная сеть делала матку чувствительной. Вены и артерии питали кровью как сам орган, так и плод, находящийся в нем во время беременности [6]. Упомянутые «крепления» позволяли матке «слегка менять свое положение», но не давали ей свободно перемещаться. Гален опровергал существование «блуждающих маток», однако был убежден, что женские гениталии — это более слабые, маленькие и холодные подобия могучего пениса и яичек. Согласно его гуморальной теории, разница полов была связана с количеством тепла. Во время своего развития плоду требовалось его достаточно много, чтобы яички опустились из тела. В противном случае они оставались внутри в виде «жалких» яичников. Идея Галена о «вывернутых» органах находит отражение на медицинских иллюстрациях XIV–XV веков. В анатомических справочниках вроде «Женских болезней» женское тело было изображено не таким, какое оно есть на самом деле, а каким его представляли себе мужчины [7]. Представления о нем на протяжении веков передавались из поколения в поколение. Структуры матки изображались крайне нечетко.

И неудивительно, что внутри нее практически всегда был нарисован плод.

Он хранил в себе секрет того, как зарождается и развивается человеческая жизнь. Если мужские половые органы были отчетливо видны, то женские — скрыты под плотью. В отличие от условно неизменных яичек, матка претерпевала громадные изменения во время менструации, зачатия и беременности. Поиски правды об этом загадочном органе напоминали освоение новых земель. Для молодого поколения врачей-мужчин женская анатомия в пределах матки была новой территорией для колонизации.

Изучать строение человека по учебнику и видеть вживую — совершенно разные вещи. Однако в Европе вскрытия человеческих тел в исследовательских целях стали проводиться лишь приблизительно с XV века[10]. А карта свежеразмеченной территории женского тела появилась и вовсе только в XVI веке в Италии эпохи Возрождения. В 1543 году фламандский анатом Андреас Везалий опубликовал серию семи книг под названием «О строении человеческого тела». Там впервые появились иллюстрации органов и систем рассеченных трупов. Женские тела для анатомирования высоко ценились: в руки анатомов обычно попадали казненные преступники, а поскольку женщин казнили реже, их тела были в дефиците. Везалий же, когда дело доходило до поиска тел, проявлял настойчивость. Во время обучения в Париже в 1536 году он анатомировал тело молодой повешенной проститутки, чтобы попытаться понять процесс менструации. В других случаях, если под рукой не оказывалось казненных преступников, Везалий был не прочь откопать захороненное тело или применить какую-либо другую сомнительную тактику.

Тело одной из женщин, изученных Везалием, принадлежало любовнице монаха. Она «умерла внезапно, как будто от удушения матки или другой грозной болезни» [8]. Родственники женщины не дали разрешения на анатомирование трупа, поэтому ученики Везалия «достали ее из могилы» и «с удивительным усердием сняли с ее тела всю кожу». Это было сделано для того, чтобы родственники, заявившие о пропаже городским властям, ее не узнали [9]. Нам практически ничего не известно о том, кем она была при жизни. Везалий описал ее только как «привлекательную шлюху»: незаконные отношения с монахом опускали ее до статуса проститутки. Поэтому Везалий явно считал, что ее тело служило просто предметом пользования, причем как при жизни, так и после смерти.

Несколько женских тел, анатомированных Везалием во время лекций и описанных в его труде «О строении человеческого тела», принадлежали секс-работницам или женщинам, осужденным за неизвестные преступления [10]. Одна из них заявила о своей беременности, чтобы отсрочить повешение: в то время казнь откладывалась до рождения ребенка [11]. И снова практически ничего не известно о том, кем она была, как жила и за что ее осудили. Везалий писал, что она была очень высокой, среднего возраста и много раз рожавшей [12]. Акушерки, которые допрашивали и осматривали женщину после заявления о беременности, пришли к выводу, что она соврала. Ее повесили, а последующее за этим вскрытие было драматично запечатлено на титульном листе труда «О строении человеческого тела»: разрезанное тело женщины лежит на столе анатома перед толпой зевак, а рука Везалия указывает на матку.

Труд Везалия содержит иллюстрации, изображающие положение матки и ее связь с другими органами, включая мочевой пузырь. Однако они не имели ничего общего с действительностью того, как работает сам орган. Анатом не смог достаточно ясно объяснить физиологию менструации, а чтобы выяснить, какие изменения претерпевает матка во время беременности, ему пришлось опираться на данные, полученные в результате вскрытия животных [13]. В отличие от Галена, Везалий рискнул проникнуть внутрь настоящей человеческой матки, и его опыт не ограничивался сравнительными исследованиями маток животных. Это повышало научный авторитет анатома, однако не означало, что его понимание женских половых органов было объективным. На его интерпретации влияли доминирующие медицинские представления о том, что влагалище и яичники — это жалкое подобие пениса и яичек. Поэтому на иллюстрациях половые органы любовницы монаха выглядят как мужские, «вывернутые наизнанку»: влагалище напоминает эрегированный пенис с «желобом» для уретры, а разрезанная матка располагается сверху, как две половинки груши. Везалий также игнорировал наличие и предназначение чрезвычайно важного органа: клитора.

Клитор обсуждался, игнорировался, демонизировался и мифологизировался в медицинском дискурсе начиная с эпохи Античности.

В 1559 году он опубликовал трактат под названием De Re Anatomica («О вещах анатомических»), в котором описал процесс в женских половых органах, происходивший на «конкретном небольшом участке» прямо над уретрой. Коломбо назвал этот участок «любовью, или сладостью, Венеры», потому что, как автор сообщал своему «дорогому читателю», он позволял женщине получать удовольствие от полового акта [15]. По словам Коломбо, когда этот участок трут пенисом или трогают пальцами, женщина испытывает настолько сильное физическое удовольствие, что «семя» распространяется «во всех направлениях быстрее ветра, даже если она этого не хочет» [16]. Коломбо полагал, будто клитор обладает собственным разумом, и женщина не может его контролировать. Его намек на то, что физические проявления сексуального возбуждения у женщин слишком сильны, и согласие на секс не играет роли, пугает. Автор трактата ничего не говорил о том, откуда он черпал свои знания. Только увидев клитор, который, по его мнению, отличался от нормы, он раскрыл хотя бы немного информации о самой женщине.

Описывая «вещи, которые редко встречаются в анатомии», Коломбо упомянул о пациентке, «эфиопской цыганке», чей «пенис» практически равнялся мизинцу по длине и ширине. А отверстие ее влагалища было настолько узким, что туда не входил даже кончик пальца [17]. Этот «пенис», разумеется, был клитором. По мнению Коломбо, его размер свидетельствовал о том, что пациентка была гермафродитом — это устаревший и оскорбительный термин, который описывает людей, рожденных с половыми органами, четко не соответствующими мужским или женским стандартам. Коломбо считал свою пациентку несчастной, потому что ее «недостаток» мешал ей наслаждаться сексом и в качестве «активного мужчины», и в качестве «пассивной женщины» [18]. Медицина XVI века не особо ценила сексуальную идентичность и физические ощущения тех, кто сегодня называется интерсекс-людьми. Представление Коломбо о сексе ограничивалось цисгендерным гетеросексуальным половым актом с проникновением. Как анатом, специализирующийся на определении половых различий, он патологизировал клитор упомянутой пациентки, поскольку, по его мнению, тот мешал ей быть по-настоящему женственной. Коломбо считал маленький покорный клитор «прекрасной вещицей», а более крупный — опасным уродством, ведь он мог привести мужчину-партнера к сексуальной несостоятельности.

Коломбо очень гордился тем, что стал самопровозглашенным первооткрывателем «работы и устройства» клитора. Он был откровенно удивлен, что ни один анатом не обнаружил его раньше [19].

Однако об открытии этого органа ранее уже успел заявить Габриеле Фаллопий, ученик Везалия, сменивший Коломбо в Падуанском университете в 1551 году.

Однако опубликовал он свой великий труд «Анатомические наблюдения» только в 1561 году, и Коломбо все-таки успел опередить его в печатном высказывании. Фаллопий провел много вскрытий мужских, женских и детских тел, что позволило ему получить лучшее представление об анатомии, чем было у его учителя Везалия. Он не только описал клитор, на который тот не обратил внимания, но и стал первым, кто правильно определил каналы, связывающие матку с яичниками, назвав их «маточные трубы», потому что они были похожи на маленькие музыкальные трубы. Позднее их стали называть фаллопиевыми. Один из учеников Фаллопия пытался обвинить Коломбо, заявившего об открытии клитора, в плагиате, но к моменту публикации труда Фаллопия Коломбо уже умер, поэтому смысл в ссоре потерялся. Везалий, разозленный обвинениями Фаллопия в невнимательности и допущении неточностей, заявил: «Неразумно обвинять других в некомпетентности, ссылаясь на мутацию, присутствующую у некоторых женщин». Он согласился с идеей о том, что «гермафродиты с хорошо сформированными женскими гениталиями» [21] могут обладать «крошечным фаллосом». В противном случае, заявил он, «нельзя описывать эту новую и бесполезную часть тела так, словно это орган здоровых женщин» [22].

Клитор мог прославляться, игнорироваться или демонизироваться, но для анатомов XVI века он стал инструментом, предназначенным исключительно для получения сексуального удовольствия. Кроме того, этот орган, превозносимый Коломбо и патологизированный Везалием, всегда считался эквивалентом пениса. Анатомы фокусировались только на его видимой головке, которая воспринималась как неполноценная версия могущественного фаллоса. Они и представить себе не могли, что большая часть этого органа располагается глубоко внутри тела.

Термин «клитор», произошедший от греческого слова «холмик» и несущий в себе такие значения, как «ключ», «ножны», «лестница» и даже «гвоздь», стал использоваться только в XVII веке. До этого номенклатура клитора была такой же неоднозначной и спорной, как медицинское понимание его размера, цели и функций [23]. Невежество анатомов в отношении этого органа не ограничивалось эпохой Возрождения: поразительно, но он неправильно изображался или даже полностью игнорировался в литературе по анатомии и гинекологии до недавнего времени. Только в 2005[11] году профессор Хелен О’Коннелл, первая женщина-уролог в Австралии, обнаружила, что головка составляет лишь одну пятую часть этого органа, который простирает свои ножки в ткани вульвы [24]. По обе стороны стенок влагалища приютились две треугольные «луковицы», содержащие эректильную ткань, полную нервных окончаний.

Исследование О’Коннелл показало, насколько клитор, игнорируемый медициной на протяжении всей ее истории, важен для женского здоровья. Если его многочисленные нервы и кровеносные сосуды неправильно картировать, хирург запросто может повредить их во время операции на органах малого таза. Понимание того, что клитор гораздо больше, чем его видимая часть, привело к невероятным достижениям в области восстановления его чувствительности у жертв калечащих операций на половых органах, несчастных случаев и сексуального насилия [25]. В случае трансгендеров точные знания об анатомии и нервно-сосудистой структуре клитора позволяют сохранить и усилить сексуальные ощущения после операции по смене пола [26]. Развеивая мифы о таинственности и постыдности клитора, мы признаем, что все еще имеем дело с многовековой демонизацией женской сексуальности [27].

Клитор вносил путаницу в физиологические отличия женщин от мужчин, которые анатомы эпохи Возрождения так охотно выделяли: мужчины считались сексуальными агентами, а женщины — репродуктивными сосудами. Признание же наличия чувствительного органа, сходного с пенисом, означало, что женщины могут получать сексуальное удовольствие без участия мужчин. Только представьте, какую угрозу — не говоря уже о зависти! — они почувствовали, оказавшись как бы лишними. По этой причине клитор стали не просто игнорировать, а демонизировать, мифологизировать и преподносить как патологию, уродство и отклонение от нормы.

Пока хирурги, анатомы и врачи в Европе были заняты обсуждением самых сокровенных уголков женского тела, английское медицинское сообщество боролось с моральными последствиями открытия этих самых укромных и стыдных областей. Католическая церковь запрещала вскрытия до протестантской Реформации, поэтому Англия отставала в гонке по разгадке телесных тайн. В 1540 году Генрих VIII издал указ, разрешающий только что основанной Королевской компании парикмахеров и хирургов получать по четыре тела для вскрытия в год. В 1565 году Елизавета I позволила Королевскому колледжу врачей увеличить их число до шести. Существовали строгие ограничения относительно того, чьи тела можно было анатомировать: позволялось вскрывать лишь повешенных преступников. Королева Елизавета постановила, что трупы должны привозиться из Тайберна, деревни в Мэрилебоне, где веками проводились ужасающие публичные казни. В Англии, как и в Италии эпохи Возрождения, особенно ценились тела женщин, потому что их реже приговаривали к повешению. Хотя анатомирование теперь стало законным, научное познание женских органов и систем все равно было затруднено.

В «Истории человека», первом всеобъемлющем труде по анатомии на английском языке, написанном Джоном Бани-стером в 1578 году, о женских половых органах вообще не говорилось, потому что считалось неприличным «приоткрывать завесу природных тайн женских форм» [28]. В 1615 году Хелькия Крук, придворный врач Якова I и первый назначенный директор Бетлемской королевской психиатрической лечебницы, вызвал ажиотаж, опубликовав свой труд «Микро-космография: описание тела человека».

Его подробные описания и иллюстрации рассеченных женских половых органов очень расстроили лондонского епископа Джона Кинга, который считал, что врач ведет себя неприлично, предлагая к печати нечто настолько стыдное. Тем не менее «Микрокосмография» была опубликована, несмотря на протесты и настойчивые рекомендации Колледжа врачей, членом которого был Крук, сжечь оскорбительные главы книги [29].

В последующие десятилетия понимание женской анатомии начало преодолевать рамки ханжества и цензуры. В 1626 году Карл I позволил главному врачу Школы анатомии Оксфордского университета анатомировать тела любых преступников, казненных в пределах нескольких километров от города.

Тем не менее на понимание женских болезней продолжало влиять представление общества о том, кем женщины были и как им следовало жить. В конце XVII века медицина наконец начала избавляться от некоторых деспотических суеверий из темного прошлого, а также биологической связи между нездоровыми женщинами и их дикими матками. Хотя благодаря вскрытиям и экспериментам ученым становилось все больше известно о таинственных внутренностях женского тела, женщины подвергались еще большим притеснениям в связи с их слабым умом и неполноценным телом.

В 1640 годах 12-летняя Энн Грин из Стипл-Бартона устроилась посудомойкой в роскошный дом в Оксфордширской деревне Данс-Тью. Поместьем владел Томас Рид, бывший старший шериф графства. Через какое-то время его внук, очень крепкий и высокий для своих 16 лет, начал «любовно соблазнять» [1] Энн. В один роковой день 1650 года 22-летняя девушка «доставила ему незаконное удовольствие» — ее изнасиловали — и забеременела. Через четыре месяца у нее начались схватки в уборной, недоношенный сын родился мертвым. Испугавшись, Энн захоронила его тело возле помойной ямы, что вскоре обнаружил другой работник поместья. Девушку отправили в Оксфордскую тюрьму, «место столь же печальное, как она сама» [2]. Там она провела три недели в ожидании суда.

Энн вынесли приговор в соответствии с Законом против убийства незаконнорожденных детей, принятым Яковом I в 1624 году. В соответствии с ним любая попытка скрыть смерть такого младенца наказывалась смертной казнью. Это постановление было направлено исключительно на незамужних или «распутных женщин», которые топили или заживо закапывали своих новорожденных, чтобы избежать позора и наказания [3]. Какими бы ни были обстоятельства зачатия и причины сокрытия ребенка, с обвиняемой обращались как с убийцей. Она могла избежать казни только в том случае, если заслуживающий доверия свидетель был готов подтвердить, что ребенок родился уже мертвым.

Энн судили, признали виновной и приговорили к повешению. Ее повели к виселице морозным утром 14 декабря 1650 года. Она спела псалом, произнесла речь в свою защиту и заявила о распутности семьи Рид. Затем палач столкнул девушку с лестницы. Через полчаса тюремный врач констатировал смерть. Тело Энн положили в гроб и доставили в дом Уильяма Петти, анатома из Колледжа Брасенос: Петти и его коллеги Ральф Батерст, Генри Кларк и Томас Уиллис получили разрешение на вскрытие.

В то время Оксфордский университет считался центром анатомических исследований. Петти и его коллеги были рады редкой возможности расширить свои знания путем изучения органов молодой женщины. Когда гроб открыли, анатомы заметили, что Энн поверхностно дышит. Полагая, что женщина находится в агонии, слуга наступил на нее, чтобы избавить от страданий. Утром Петти и Уиллис были готовы приступить к вскрытию. Однако, приготовив скальпели, они услышали хрип Энн — она не умерла после того, как ее повесили, придавили ногой и оставили ночь лежать в холодном доме.

Петти и Уиллис, к которым успели присоединиться Батерст и Кларк, усадили Энн и влили ей в рот алкогольное стимулирующее средство. Ее пульс был слабым, но все же прощупывался.

Они положили ей на грудь согревающие припарки и массировали ее конечности, чтобы разогнать кровь, затем служанка всю ночь растирала тело Энн, чтобы та не замерзла. Утром девушка уже могла говорить, пила и даже немного смеялась. Множество людей пришло посмотреть на женщину, чудом вернувшуюся из мира мертвых. Отец Энн собрал достаточно денег, чтобы оплатить ее лечение и проживание у медиков. После месяца восстановления в той самой комнате, где ее собирались анатомировать, Энн самостоятельно ходила, ела и нормально спала. Синяки на шее от петли стали практически незаметны. Она вернулась в Стипл-Бартон, чтобы окончательно поправиться, и взяла с собой гроб в качестве сувенира.

Пока Энн возвращалась к жизни, мировому судье подали прошение о ее помиловании. Акушерка, осмотревшая тело младенца, подтвердила, что он родился мертвым и был слишком маленьким, чтобы выжить. Другие служанки из дома Рида заявили суду, что у Энн «появились определенные проблемы приблизительно за месяц до выкидыша», и менструации прекратились только на десять недель, поэтому она решила, что кровотечение — это «не что иное, как выход скопившейся жидкости». Все сомневались в том, что Энн вообще знала о своей беременности. Но только после того как показания дали анатомы, слова свидетелей были приняты всерьез. К сожалению, факт изнасилования не упомянули в защиту Энн, и в этом нет ничего удивительного. Как бы то ни было, истец Томас Рид умер через три дня после неудачного повешения девушки, и ее оправдали. То, что она не умерла во время казни и избежала скальпелей анатомов, было расценено как божественное вмешательство.

Анатомы, акушерка и слуги из дома Рида были носителями разных форм знаний о женском теле и боролись за их легитимность во время суда над Энн. Напряжение между личным, обывательским и профессиональным пониманием того, что происходит внутри тела женщины, явно прослеживалось в медицинской культуре середины XVII века [4]. Эта тема постепенно становилась одной из центральных в медицине, если судить по анатомическим исследованиям, проведенным за 100 лет до того, а также огромному количеству новых текстов о женских болезнях. Вскрытия и научная работа все еще велись мужчинами — только им было разрешено получать формальное медицинское образование. Однако моратория на то, чтобы женщины изучали и лечили других женщин, не было.

Некоторые акушерки пользовались большим уважением за свое практическое понимание родов и материнства. В конце концов, именно акушерка помогла оправдать Энн, подтвердив, что ее ребенок был «нежизнеспособным» [5]. Так что, хотя многие простые женщины не были достаточно грамотными, чтобы читать медицинские трактаты, это не означало, что они ничего не знали о теле своего пола.

Уход за женщинами, здоровыми и больными, осуществлялся в основном дома. Рецепты растительных средств для обработки ран и снижения температуры распространялись среди матерей и бабушек, сестер и дочерей. Служанки из дома Рида знали о менструальном цикле как таковом, поскольку именно они сказали, что у Энн не было месячных лишь два раза и она, вероятно, не знала о своей беременности. Хотя во время суда над Энн к словам женщин о другой женщине прислушивались, свобода подсудимой была ограничена «объективными» научными взглядами. В то время их носителями за редким исключением оказывались образованные мужчины. Хотя народные методы лечения были очень важны для женщин в XVII веке, деятельность целительниц признавалась несанкционированной из-за подъема профессиональной медицины.

Энн, пережившая ужасные события, вообще не имела права голоса. С ее показаниями о произошедшем никто не считался. Когда Энн стала пациенткой, ее тело продолжало восприниматься как не заслуживающее доверия: только четыре врача-мужчины могли разгадать его тайны. Со времен Античности известно множество рассказов о врачах, которые заметили признаки жизни у женщин, считавшихся мертвыми. Большинство пациенток признавали больными удушением матки. К началу XVII века такие истории стали традиционными в литературе по гинекологии, так что Петти и Уиллис не полагали, что Энн притворялась мертвой, потому что ее душила больная матка. Однако в то время врачи определенно думали, что в женщинах есть нечто достаточно мощное, что может приостановить работу организма и сделать признаки жизни неразличимыми [7]. Подобно врачам древности и Раннего Нового времени, оксфордские анатомы обладали ценной и привилегированной способностью оживлять женщин, казавшихся мертвыми.

Женское тело все еще считалось грязным. Поэтому для спокойного обсуждения случая, связанного с ним, без опасности его уничижения, женщина должна была быть скромна и невинна. Однако за Энн как за жертву насилия никто не заступился, и в глазах общественности она была настоящей развратницей. Когда девушка стала медицинской сенсацией, все стали почитать и уважать не ее, а анатомов. Все техники и средства, примененные для ее воскрешения, считались чудом профессиональной — мужской — медицины. Энн оказалась лишь подопытным кроликом, объектом научного увлечения. Хотя анатомы упустили возможность расширить свои знания путем анатомирования тела, они были публично превознесены за «возвращение Энн в мир живых» [8].

Поэты сочиняли стихи о возведении пирамид в честь анатомов, в то время как Энн считалась просто удачливой девкой или вообще хитрой кошкой. Кто-то позволял себе в текстах непристойные шутки о распущенности и потере девственности, а кто-то сосредоточивался только на казни и «убитом плоде». Один поэт заявил, что Энн вполне могла имитировать свою смерть, потому что все женщины загадочны и коварны: «На этот трюк я никогда не поведусь / И не поверю женщине, кажущейся мертвой» [9]. Энн стала жертвой несправедливого закона против женщин ее социального класса и жизненных обстоятельств. Ее осуждали из-за культурных и социальных заблуждений об опасной и обманчивой природе женской физиологии и сексуальности. Никто не обвинял Энн в связи с дьяволом, но старые идеи о ненадежности, патологичности и неконтролируемости женского тела и разума процветали в обществе и медицине.

Профессионализация медицины в XVII веке произошла благодаря книгам и мужчинам, которые их написали. Прогресс в книгопечатании и развитие коммерческой книжной торговли в Англии и Европе делали книги о болезнях и здоровье все более доступными не только для врачей, но и для широкой публики. К моменту суда над Энн медицинские издания для непрофессионалов, написанные на простом английском, а не на латыни, стали особенно популярны. В первые десятилетия XVII века получили распространение книги практических советов для больных женщин. Трудно сказать, сколько больных могли прочитать эти тексты и насколько точно они следовали приведенным в них советам [10]. Однако вполне очевидно, что их авторы-мужчины (например, врач из Нориджа Джон Сэдлер) считали всех женщин абсолютно несведущими в вопросах медицины. Сэдлер, сам себя называвший «доброжелателем» в вопросах здоровья, хотел раскрыть правду о «явных расстройствах, <…> которым подвержены женщины из-за невежества и скромности» [11]. Автор книги считал, что женщина, которой не хватало «знаний о собственном теле», молча страдала от всех своих страшных недугов, из-за скромности не рассказывая о проблемах врачу. Скрывая «беду», она «преумножала свое горе». Почему Сэдлер считал, что женщинам так мешала их скромность? Потому что все их расстройства и болезни возникали из-за наполненных стыдом маток. Он писал: «Среди всех болезней тела я не нашел ни одной более распространенной и опасной, чем болезни матки» [12].

Сэдлер утверждал, что излечивал все «дурные качества» этого загадочного органа. Однако большая часть его информации о «природе, причинах, признаках, прогнозах и лечении заболеваний матки» была взята из классических греческих и латинских текстов. Позиционирование себя в качестве врача подразумевало не только разработку новых теорий, но и внедрение в медицинский и исторический дискурс, поэтому Сэдлер и подобные ему осознанно продолжали традицию, начавшуюся с «Корпуса Гиппократа».

И каждая читательница этой книги и других похожих на протяжении страниц уверялась, что матка может вызывать «конвульсии, эпилептические припадки, апоплексию, паралич, лихорадку, водянку, злокачественные язвы» и бесчисленное количество других «ужасных болезней».

К чему бы ни стремился Сэдлер, будь то прибыль или профессиональное уважение, его посыл был совершенно очевиден: все женские болезни — это следствие наличия матки. Женщины, не использовавшие этот орган надлежащим образом, рисковали сойти с ума. Теория о том, что его дисфункция делает женщину сумасшедшей и печальной, так же стара, как сама медицина.

Уильям Гарвей, известный английский врач и анатом, в 1651 году предположил, что «неестественное состояние матки» может вызывать симптомы «самого печального» характера. Под неестественным состоянием он подразумевал бездействие этого органа и его пустоту, то есть отсутствие менструаций, супружеского секса, мужского семени и беременности. Тем не менее Гарвей был врачом, он работал у Якова I, и в 1628 году впервые подробно описал циркуляцию крови в организме (именно благодаря открытию Гарвея Петти и Уиллис знали, как помочь Энн Грин). Еще он скептически относился к существованию колдовства.

В 1634 году Карл I попросил Гарвея осмотреть осужденных женщин из Пендла, графство Ланкашир (место самых известных судов над ведьмами), на наличие ведьминых отметин. Семнадцать женщин, включая 20-летнюю Мэри Спенсер и 60-лет-нюю Маргарет Джонсон, обвинялись на основании дикой истории, рассказанной мальчиком Эдмундом Робинсоном.

Однажды вечером, возвращаясь домой, Эдмунд увидел двух борзых. По его словам, одна из них превратилась в ведьму, которая увезла его на черном коне с волшебной уздечкой на шабаш, где мальчик увидел дьявола. Робинсону поверили, и вскоре по деревне поползли слухи о способности местных женщин к колдовству. Мэри Спенсер обвинили в том, что она заколдовала ведро с водой из колодца.

Хотя присяжные заседатели признали женщин виновными, правдивость рассказа Робинсона вызвала сомнения, и судья обратился к королю. Шерифы соседних округов отвезли Спенсер, Джонсон и двух других женщин в Лондон, где им предстояло пройти медицинский осмотр, по результатам которого их могли признать невиновными. Гарвей, а также другие врачи, хирурги и десять акушерок не нашли на телах женщин ничего более подозрительного, чем укус пиявки. Робинсон позднее признался, что выдумал эту историю, чтобы отец не избил его за позднее возвращение домой [14].

Так, во многом благодаря опыту Гарвея все женщины были оправданы. Однако, несмотря на свое относительно гуманное отношение, он все равно считал, что женщины так сильно подвержены «умственным болезням», таким как меланхолия, бред и «приступы безумия», что часто находятся «словно под действием заклинания». Источником этих болезней, разумеется, для него была матка, особенно когда она поднималась, опускалась или сокращалась в связи с «желанием действия».

Эдвард Йорден уже выступал против колдовства, заявив, что больная матка может привести к изменениям в темпераменте женщины. Но если Йорден считал эти «расстройства» в основном физиологическими, Гарвей был убежден, что они психические. И поскольку он был самыми известным врачом-исследователем в Англии, его мнению доверяли. Так получили распространение новые «научные» теории о влиянии болезней матки на разум.

Это слово имело буквальное значение «из матки». Однако в эпоху анатомических исследований некоторые врачи успели задаться вопросом: действительно ли она виновата в припадках и приступах безумия, которые были так распространены среди женщин.

Томас Уиллис, получивший известность благодаря возвращению Энн Грин из мира мертвых, во время гражданской войны в Англии работал врачом в Оксфордшире. Он лечил нескольких девушек и женщин со странными истерическими симптомами, такими как судороги, сильная меланхолия, необъяснимые боли, жестокие мании и даже странные прыжки [15]. Будучи последователем Галена, он предполагал, что они вызваны ядовитыми жидкостями, выходящими из матки. Однако его отношение к причинам экстремального поведения и странных эмоциональных состояний изменилось, когда он заинтересовался связью между телом и разумом. В то время философские вопросы о человеческой природе, поведении и эмоциях переплетались с новыми медицинскими идеями о животных духах.

Животных духов обсуждали со времен Античности, и в XVII веке считалось, что эти невидимые и невесомые сущности, зарождающиеся в крови, это крошечные посланники, которые несут в себе душу и сознание.

Представьте себе нейромедиаторы, нагруженные чувствами. Будучи химиком, Уиллис считал, что мозг очищает духов до частиц, которые затем распределяются по телу через нервную систему. После назначения профессором натурфилософии Оксфордского университета в 1660 году Уиллис совершил революцию в области анатомических исследований мозга: он смог извлечь его из черепа неповрежденным. Это означало, что ученый мог изучить его составные части, кровеносные сосуды и артерии, а также сложную нервную сеть, соединяющую мозг с другими органами и мышцами тела [16]. Уиллис задумался о том, как «духи» активизируют нервные функции и как впечатления из внешнего мира преобразуются в мысли, воспоминания, чувства и ощущения. В 1664 году он ввел термин «неврология» в своем труде «Анатомия мозга», который на тот момент был самой подробной и точной книгой о мозге и нервной системе. Открытия Уиллиса легли в основу множества теорий о психических расстройствах, в том числе о «страстях, обычно называемых истерическими». Ученый пришел к выводу, что истерические симптомы у женщин вызваны не «злым влиянием матки», а нарушениями в функционировании нервов и «духов».

В 1667 году Уиллис провел вскрытие тела женщины, которая годами страдала судорожными припадками. У этой замужней благородной дамы из Оксфордшира, обладающей «великолепным умом и манерами», было много беременностей, но большинство из них заканчивались выкидышем. В первую встречу с Уиллисом она находилась на девятой неделе беременности и испытывала страшные боли в области таза и живота. После лихорадки, судорог лица и конечностей («ужасающий судорожный припадок», из-за которого она «лишилась чувств и онемела»), сильнейших болей, рвоты и выкидыша женщина умерла. Другие врачи предположили, что судороги пациентки были истерическими, поскольку потеря ребенка означала для них «гнев матки». Тем не менее Уиллис определил, что этот располагался в нужном месте и был здоров. А вот мозговые оболочки женщины оказались раздуты от крови. Остальные «складки и впадины» мозга обнаружились наполненными водянистой серозной субстанцией. Сосудистое сплетение, где образуется спинномозговая жидкость, было «бесцветным и наполовину сгнившим». По описанию, данному Уиллисом, можно предположить, что пациентка умерла от осложнений энцефалита — воспаления мозга, которое может вызывать именно описанные симптомы: лихорадку, рвоту и судороги. Сегодня известно, что энцефалит способны вызвать вирусы, бактериальные инфекции и реакция иммунной системы. Со времен Уиллиса прошло не одно столетие, прежде чем эта информация стала достоверно известна. Поэтому врач несчастной женщины посчитал, что воспаление, из-за которого произошел отек мозга его пациентки, был вызвано просто неким «болезнетворным веществом». По его мнению, оно вытекло из мозга, проникло в нервы и вызвало боли, судороги, жар, выкидыш и в итоге смерть [17].

Прежде чем Уиллис оспорил связь между истерией и репродуктивной системой, практически все женские болезни объяснялись «истерическими страстями». Заболевания сердца, затрудненное дыхание, боль в печени, мышечная слабость, осложнения беременности, головокружение, рыдания, смех, несвязная речь, закатывание глаз, удушье, обмороки и судороги объединялись в диагноз-гигант под названием «истерия» [18]. Считалось, что само по себе наличие матки автоматически делает женщину истеричной. И несмотря на то что этот орган впоследствии перестал быть критерием для расширения и без того объемной и размытой медицинской категории, истерия оставалась исключительно женской болезнью. Истерические «страсти» и «расстройства», считалось, вызваны не только проблемами с нервами, но и влиянием духов на такие эмоции, как грусть, страх, скорбь и гнев. Женщины, полностью находившиеся во власти чувств, были якобы склонны к болезням из-за своей эмоциональной неустойчивости. Слабые, чувствительные и впечатлительные, они просто не обладали такими «мужскими» качествами, как здравомыслие, рациональность и сила характера, которые требовались, чтобы защитить тело и разум от волнующих жизненных событий.

В эмоциональной нестабильности женщин были уверены даже те врачи, которые не разделяли «доктрину о нервах» Уиллиса. Томас Сиденхем, его современник из Оксфорда, тоже полагал, что причина истерических заболеваний кроется не в матке. Однако он не стал искать альтернативный источник проблемы в других местах организма, поскольку осуждал вскрытия из-за своей пуританской веры в то, что этиологию (причину) заболеваний нужно диагностировать и лечить только теми способами, которые доступны человеку естественным образом. Сиденхем, ставший соперником Уиллиса, предпочитал ориентированный на пациента подход, из-за которого его прозвали английским Гиппократом. Отказываясь заглядывать внутрь женского тела, он все же многое говорил о проявлениях истерии. В 1681 году Сиденхем заявил, что «истерические расстройства» были вторыми по распространенности хроническими состояниями после лихорадки, поскольку «лишь некоторые женщины <…> свободны от всех проявлений этих расстройств» [19].

Сиденхем относил к истерии почти все мыслимые симптомы. Он утверждал, что эта болезнь настолько многогранна, что только врачи исключительной «рассудительности и проницательности» могут отличить ее от других недугов «той или иной части тела». Этот английский Гиппократ утверждал, что истерия может поразить любую часть тела женщины, в зависимости от того, какие нервы и «духи» были нарушены или ослаблены.

Отвергая связь между маткой и истерией, Сиденхем был вынужден признать, что эта болезнь поражает и мужчин. Однако ей, по мнению врача, были подвержены только те из них, которые занимались «дамскими» вещами вроде учебы и долгого сидения, и для них Сиденхем все равно предпочитал использовать термин «ипохондрия». В XVII веке слово «ипохондрия» описывало глубокую меланхолию, вызванную разладом «духов» и проявляющуюся в виде физических и психических симптомов. Женская истерия и мужская ипохондрия имели нечто общее, а именно подавленность, «расстройство ума» и «неизлечимое отчаяние», но четко разграничивались по полу пациента. У мужчин такие проблемы фиксировались врачами гораздо реже и обычно приписывались их «женственному» образу жизни. А вот истерия среди женщин воспринималась как настоящая эпидемия, потому что женские «духи», по мнению медиков того времени, были дефективными всегда. Сиденхем намекал, что женщины могут вызывать у себя истерические симптомы «неправильными» чувствами: «Каждый раз, когда женщины советуются со мной по поводу конкретного расстройства, которое невозможно объяснить, <…> я всегда спрашиваю, появилось ли оно после сильных переживаний или любого другого беспокойства ума» [21]. По мнению Сиденхема, истеричные женщины всегда все преувеличивали, что бы врачи им ни говорили. «Они не могут терпеливо ждать, пока им скажут, есть ли надежда на выздоровление, — писал этот врач. — Они с легкостью воображают, что на них свалились все невзгоды человечества <…> и предрекают себе все самое страшное» [22].

В начале XVIII века философское и культурное увлечение чувствительностью и эмоциями встроилось в новые медицинские теории о нервном темпераменте женщин. Сиденхем расширил определение истерии до такой степени, что она стала универсальным диагнозом, который ставили женщине при наличии любых необычных симптомов. Гипотезы о слабости женской нервной системы появлялись очень быстро. В Англии и Европе женщины оказывались рабынями своей нервной неполноценности. Их болезни легко интерпретировали — и игнорировали — согласно общим представлениям о слабости и неполноценности их тела и разума. В то время истерия могла быть чем угодно в представлении мужчин-врачей и медицинских писателей.

Вслед за социальными и политическими движениями, которые сопровождали Великую французскую революцию c 1789 года, в обществе возникло недовольство, связанное с отношением медицины к телу, сексуальности и социальным ролям женщины. Той, кто возглавил борьбу за место женщины вне дома и очага, стала Мэри Уолстонкрафт, британская активистка за права женщин и философ.

Вдохновившись кампаниями француженок вроде Олимпии де Гуж, которые отстаивали право женщины на интеллектуальную деятельность и участие в политической жизни, Уолстонкрафт в 1792 году написала книгу «В защиту прав женщин». Это один из самых ранних и влиятельных феминистских текстов в истории. Уолстонкрафт знала, что женские тело и разум не могут быть неполноценными и слабыми. Она считала, что подчинение женщин во второй половине XVIII века способствовало культивации отношения к ним как к «слабым и убогим» существам [23]. Работая гувернанткой и учительницей, Уолстонкрафт видела, как домашнее обучение девочек из среднего класса подавляло их интеллект и поощряло развитие инфантилизма и легкомысленности, которые считались необходимыми для брака. В женщинах поощрялась «изысканная чувствительность», потому что она делала их зависимыми от мужчин. Их приучали считать себя беспомощными спутницами мужчин, поэтому в итоге не воспринимали как разумных людей. По мнению Уолстонкрафт, для истинной добродетельности женщины было необходимо полноценное образование, которое оживляло ум и укрепляло тело.

В то время медицина рассматривала обучение девочек либо как опасную нагрузку на их хрупкие нервы, либо как наклонную дорожку к безнравственности. Уолстонкрафт была категорически с этим не согласна. Она писала: «Если девочке с младенчества внушают, что красота — это женский скипетр, то ум начинает блуждать по золоченой клетке тела, стремясь лишь украсить свою тюрьму» [24]. Эти поверхностные черты — самая незначительная составляющая ценности женщины. Освобождая разум и расширяя кругозор, женщина перестает быть аксессуаром, которым ее хотели видеть общество и медицина.

Уолстонкрафт поняла на собственном горьком опыте, сколько вреда может принести диагноз «нервное расстройство» и его методы «лечения». За десять лет до того, как она написала свою книгу «В защиту прав женщин», ее младшая сестра Элиза ужасно страдала болезнью, которую сегодня назвали бы послеродовой депрессией. Она мучилась «приступами бреда», тревожными мыслями, галлюцинациями и глухотой. Ее продолжительная болезнь считалась неизлечимой. Богатый и уважаемый муж девушки был эмоциональным насильником. Однако по английским законам того времени он считался недостаточно жестоким по отношению к Элизе, чтобы им позволили развестись. Уолстонкрафт понимала, что сестра выздоровеет только в том случае, если вырвется из своего брака, и помогла ей сбежать. Им пришлось оставить малолетнюю дочь Элизы с отцом, поскольку та считалась его собственностью. В дороге беглянка сорвала с пальца обручальное кольцо [25].

Взгляды писательницы оказались полной противоположностью медицинским. Врачи поддерживали бытовой стереотип о том, что женщины непригодны для умственной и профессиональной деятельности и что такие занятия пагубны для их здоровья. Однако Уолстонкрафт не понаслышке знала, насколько опасным может быть интеллектуально неравный брак. «Слабый ум становится жертвой воображаемых страданий, — писала она. — Чтобы избавиться от них, женщина вынуждена принимать в качестве лекарства то, что изначально вызвало ее болезнь» [26].

В 1797 году, менее чем через две недели после рождения своей второй дочери (будущей создательницы легендарного «Франкенштейна» Мэри Шелли) Уолстонкрафт умерла. В первые часы после родов она потеряла много крови, и вскоре у нее начался озноб, или родильная горячка, которая на протяжении веков уносила жизни тысяч женщин и младенцев. Получившее свое название в XVIII веке, это заболевание достигло уровня эпидемии в Англии в 1760–1780 годах — как только у женщины после родов начиналась лихорадка, смерть для нее становилась практически неизбежной. До середины XIX века причины этой проблемы оставались неизвестными [27]. Некоторые врачи считали, что температура тела роженицы повышалась из-за воспаления и отравленных телесных жидкостей. Кто-то полагал, что ее провоцирует тот факт, что нежные нервы женщины не выдерживают присутствия мужчины-врача.

В 1847 году Игнац Земмельвейс, венгерский врач, которого прозвали спасителем матерей, обнаружил, что заболеваемость родильной горячкой в Венской больнице общего профиля, где он работал акушером, резко сократилась, когда врачи, принимавшие роды, стали мыть руки дезинфицирующим раствором хлорной извести. Хотя тогда он не мог этого объяснить, мытье рук предотвращало передачу стрептококков группы А роженицам от врачей, которые буквально перед принятием родов проводили вскрытия трупов [29]. Над выводами Земмельвейса смеялись даже после его смерти в 1865 году.

Приблизительно в то же время Луи Пастер представил миру результаты своего революционного исследования болезнетворных микроорганизмов, а медицинские пионеры, включая Джозефа Листера, стали применять новую микробную теорию в хирургической практике и совершенствовать техники обеззараживания [30]. Скорее всего, Уолстонкрафт заразилась родильной горячкой, когда доктор Пойнан, врач и акушер, извлекал из ее организма плаценту. Всю свою жизнь она боролась с представлениями о биологической и интеллектуальной неполноценности женщин, которые медицина подкрепляла. Ее смерть была трагедией. «Я твердо уверен, что равных ей в мире нет», — написал муж активистки Уильям Годвин на следующий день после ее смерти.

К наступлению XIX века медицинские взгляды, с которыми боролась Уолстонкрафт — доктрина о нервозности, ограничивавшая свободы и права женщин, — все еще преобладали в медицине.

В 1807 году умерла 77-летняя женщина из Ливерпуля, которая почти 50 лет страдала таинственными болями. Дж. С. принадлежала к среднему классу, близко дружила с сестрой и любила кататься в каретах. Большую часть своей молодости она была здоровой и хорошо себя чувствовала, но время от времени испытывала «приступы истерии» [1], характерные для молодых женщин ее социального класса, которые вели сидячий образ жизни. Она вышла замуж в 27 лет и через год забеременела. Роды были «тяжелыми, долгими и утомительными».

Ее первый и единственный ребенок оказался мертворожденным. У Дж. С. случилась родильная горячка, после которой она сильно ослабла. Через год она обнаружила у себя шишку в области таза, слева. В течение года эта шишка — абсцесс, набухший до размеров детской головы, — разорвалась, и на протяжении следующих 20 лет женщину мучили лихорадка, трепет в груди, тошнота, проблемы с дыханием и неослабевающая боль в тазу, отдававшая в спину, голову и бока.

После менопаузы, которая наступила в 50 лет, Дж. С. ощутила новую боль, жгучую и интенсивную, в матке рядом с тем местом, где разорвался абсцесс. Эта боль изводила ее каждый день — к концу жизни она с трудом говорила, двигалась и дышала. Дж. С. попросила своего близкого друга, ливерпульского врача Джона Раттера, о вскрытии ее тела после смерти. Она хотела, чтобы «природа и причина ее сильных и необычных страданий» наконец выяснились.

Раттер передал просьбу подруги двум ливерпульским хирургам и сказал обратить особое внимание на таз и живот. Врачи обнаружили повреждение толстой кишки, опухоль размером с яйцо в животе, шишку в кишечнике и кисту между прямой кишкой и маткой. Каждая из перечисленных проблем могла вызывать сильную боль. Однако Раттер был уверен, что ни одна неспособна вызывать ту «степень чувствительности», о которой говорила Дж. С. Он не утверждал, что женщина преувеличивала свою боль в матке или «заблуждалась, будто чувствовала ее» ежедневно в течение более 25 лет [2]. Но Раттер не видел серьезных признаков повреждений или болезни, несмотря даже на то, что матка его пациентки была маленькой и покрытой волдырями. Яичники и маточные трубы казались Раттеру здоровыми. Он был озадачен. «Если боль не вызвана органическим заболеванием матки, какова ее причина?» — спросил он во время выступления в Ливерпульском медицинском обществе в 1808 году.

Дж. С. сделала Раттера исполнителем ее завещания и оставила ему все свои бумаги. Просматривая их, он нашел множество писем от врачей, с которыми она консультировалась по поводу своих жалоб. Один лондонский доктор списал ее боль на аномальную лейкорею, или вагинальные выделения. Несмотря на то что ее беспокоили мышечные боли, проблемы с пищеварением, звон в ушах и частичный паралич, этот врач отказывался рассматривать другие диагнозы. Эти «продолжительные <…> выделения», очевидно, изводили ее не только физически, но и морально. Помимо этого, Дж. С. была подвержена обморокам, беспокойству, а также «возбуждению, трепетанию и удивлению маленьким существам» [4]. Раттер заметил, что его пациентка становилась невыносимо тревожной перед очередным приступом боли. У нее было страшно «подавленное настроение», которое «предвещало худшее окончание ее мук». Он считал, что сильные эмоции Дж. С. и были виновны в ее «ужасной боли» [5].

Итак, Раттер решил, что постоянная боль его пациентки имела истерическую причину. В конце концов, женщина была «предрасположена к истерическим приступам» задолго до того, как начались проблемы. То, что большую часть жизни она страдала неизлеченными и недиагностированными гинекологическими заболеваниями, не имело значения. Ее нервная конституция, по мнению Раттера, была явно патологической, потому что врач, принимавший роды, связывал смерть ребенка с «чрезмерным страхом» роженицы.

В итоге Раттер поставил Дж. С. посмертный диагноз «гистералгия». Этим термином обозначали боли в матке, его ввел в XVIII веке французский физиолог Франсуа Буасье де Соваж де Лакруа. Хотя это несколько созвучно со словом «истерия», Соваж не имел в виду, что боль в матке всегда вызвана неконтролируемыми чувствами. «Истерические приступы» были лишь одним из 16 видов гистералгии наряду с нарушениями менструального цикла, язвами, раком, пролапсом, абсцессами, схватками после родов и подавленной лактацией [6]. У Дж. С. были абсцесс, киста и опухоль, но все же для Раттера ее истерическая нестабильность стала гораздо более вероятной причиной боли, чем органические заболевания.

Если бы Дж. С. жила сегодня, ей, вероятно, поставили бы диагноз «синдром хронической тазовой боли» — современный аналог гистералгии. Этот синдром, который встречается у 30 % женщин во всем мире, включает любую боль в яичниках, матке и нижней части живота, которая сохраняется в течение шести и более месяцев. Хотя медицина признает, что такая боль может быть вызвана многими заболеваниями (включая эндометриоз, синдром раздраженного кишечника, кисты яичников, воспалительное заболевание органов малого таза, миомы, абсцессы и пролапс матки), ее точную причину иногда сложно установить, из-за чего нередки ошибки в диагностике [7]. И тот факт, что тазовая боль у женщин долгое время объяснялась эмоциональным состоянием, к сожалению, не способствует пониманию ее истинных причин. Хотя медицине теперь известно, что ее могут спровоцировать травмы, сексуальное насилие и тяжелые роды, из-за укоренившейся связи между женским психическим здоровьем и репродуктивной системой этот синдром часто воспринимают как признак депрессии или тревожности [8].

Жизнь с гистералгией, вероятно, оказала сильное влияние на психическое здоровье Дж. С. Она также пережила невообразимую травму от потери ребенка после очень тяжелых родов. Однако такие врачи, как Раттер, не имели представления о сложных путях, которыми хроническая тазовая боль может привести к психическим проблемам.

Кроме того, из-за растущего интереса медицины к патологической силе женской впечатлительности и бредовых эмоций женская боль практически всегда воспринималась как психическая, а не физическая. В то время даже находки, сделанные при вскрытии тела женщины, не служили доказательством ее боли, а жалобы самой женщины и вовсе не принимались всерьез.

Слова Дж. С. «ужасная боль» были единственными, которые Раттер процитировал в своем исследовании. Он был близок с ней, считал практически родственницей и испытывал к ней искреннее сострадание. Тем не менее, играя в медицинского детектива, этот врач сосредоточивался только на заключениях, сделанных им и его коллегами, и не брал в расчет мнение самой пациентки. Он сам судил об интенсивности, проявлениях и причинах боли.

Через пять лет после смерти Дж. С. писательница и драматург Фрэнсис Берни, известная как Фанни Берни, в мельчайших подробностях рассказала, каково это — терпеть боль. В 1812 году в письме к своей сестре Эстер она описала мучительный опыт перенесенной мастэктомии в связи с подозрением на рак груди. В 1810 году в Париже 58-летнюю Берни «начала донимать слабая боль» в правой груди [9]. Через некоторое время женщина нащупала уплотнение, и боль стала интенсивнее. В тщетной надежде на излечение Берни обратилась к трем врачам, и в 1811 году ее «официально приговорили к операции». Одним из докторов был уважаемый французский хирург Антуан Дюбуа, который настаивал на том, что рак уже «заявил о себе внутри тела» и вмешательство только «приблизит» страшную смерть. Он согласился ее провести только после настойчивых рекомендаций остальных консультантов. Дюбуа предупредил Берни, что ей следует подготовиться к страданиям.

Через три недели хирург прибыл в дом пациентки с шестью другими врачами, одетыми во все черное. Ей дали немного вина, чтобы успокоить нервы. Ранее Берни сообщили, что операция будет проходить в кресле, но Дюбуа потребовал уложить женщину на матрас, отчего та пришла в ужас. Затем ей на лицо положили батистовый носовой платок, через который просвечивал «блеск полированной стали» [10]. Когда хирург «погрузился в грудь, пробираясь через вены, артерии и нервы», Берни начала «непрерывно кричать <…> — такой мучительной была агония». А после извлечения скальпеля «воздух, который внезапно ворвался в нежные ткани, показался массой маленьких, но острых кинжалов <…>, разрезающих края раны» [11]. Ощутив, как инструменты хирурга «стучат по грудине», пациентка «начала безмолвно переносить пытку». В течение 20 минут она «не двигалась <…>, не сопротивлялась, не возражала и не говорила» [12].

На этом воспоминания Берни обрываются, потому что она потеряла сознание. После перевязки швов ее, бледную и слабую, отнесли в постель. В заключении хирурга говорилось, что корни скиррозной опухоли с признаками злокачественного перерождения были успешно удалены во время операции, которая была «крайне болезненной <…> и перенесена с большой храбростью» [13]. Берни восстановилась после операции и дожила до 87 лет, однако этот травматичный опыт непрестанно мучил ее. Она приступила к своему письму лишь через девять месяцев после операции и писала его в течение еще трех месяцев. «Воспоминания до сих пор очень болезненные», — признавалась она. Читать о том, что пришлось пережить этой пациентке, страшно, однако нужно воспринимать такую возможность как привилегию. Ей хватило смелости записать свои ощущения, заново пережив этот опыт. Сделав это, она дала нам возможность понять, что испытывали женщины в то время, когда их голоса считались неважными и не заслуживающими доверия.

В то время, когда Берни поставили диагноз, к факторам, вызывающим рак груди, относили травмы, наследственность, питание, климат, качество воздуха и, конечно, мысли и чувства женщины.

По его мнению, пациентки так легко приходили в состояние «небезопасной чувствительности», что их настроение способствовало увеличению лимфатических узлов и другим патологическим изменениям, которые и приводили к злокачественным опухолям. Он считал, что сама идея рака груди была настолько «огорчающей», что женщины могли заболеть, просто сочувствуя тем, кому уже приходится жить с этим диагнозом. Родман писал: «Они c ужасом думают о последствиях этой болезни, <…> с чувством тревоги испытывая сострадание к пациентке» [14]. Соболезнование, по его мнению, порождало страх, который «расшатывал разум» и вредил телу до такой степени, что «болезнь зарождалась в их собственной груди». Этот врач полагал, что «сочувствие оказывает настолько пагубное влияние» на женщин, что симптомы растущей опухоли могут появиться за считаные часы [15].

У одной пациентки, описанной только как «незамужняя дама», появились ощущение жара, острая боль и припухлость в левой груди, якобы после того, как подруга рассказала ей о мастэктомии. Подробности операции «произвели ощущение ужаса в женском сознании». По мнению врача, она так впечатлилась, что стала ощущать симптомы фантомной опухоли. Хотя у нее точно не было рака, «сильная <…> раздражительность разума <…> и мучительные мысли беспокоили ее еще долгое время» [16]. Также у Родмана была пациентка, которая восстановилась после удаления опухоли груди размером с «обыкновенную сливу», возникшей после того, как «мужчина случайно ударил ее локтем». В 1809 году близкая подруга этой женщины перенесла мастэктомию. «Мгновенно встревожившись» из-за их похожего опыта, первая пациентка ощутила боль в груди, где раньше была опухоль. Как только Родман «установил контроль над ее воображением», боль утихла и «через несколько недель все было в порядке» [17].

По мнению Родмана, «умонастроения» [18], способствовавшие развитию рака груди, были эндемичными среди женщин среднего и высшего классов. Как и многие врачи, он считал такие характеристики, как чувствительность, способность к сопереживанию и нежность, и социальными, и биологическими признаками современной женщины. Нервным расстройствам и эмоциональной уязвимости якобы способствовали радости и тревоги праздного образа жизни. То есть врачи уделяли больше внимания социальным факторам, способствующим развитию заболеваний вроде рака груди, чем выявлению физических причин болезней. Женщин обвиняли в том, что они сами вызывают у себя болезни или по крайней мере культивируют психологические состояния, которые провоцируют их развитие.

В начале XIX века женскую боль часто списывали на гипертрофированные страсти, которые врачи-мужчины могли усмирить. Однако сильная чувствительность также считалась показателем изысканности.

Изысканными Родман и его единомышленники считали тех, кто избалован колониальным богатством Англии. Позднее связь между социальным классом и чувствительностью укоренилась в медицинском дискурсе о женских нервных расстройствах. Томас Троттер, главный врач Королевского военно-морского флота, воодушевленно рассказывал о том, что «деревенские девушки с орехово-коричневой кожей», жившие в соломенных хижинах, оставались бесстрастными к «атмосфере и двуличию», которые отрицательно сказывались на «их сестрах из больших городов» [19]. Невинные деревенские жительницы редко страдали «нервными расстройствами и телесными недугами, ими вызванными». «Дикие» люди, как грубо выразился Троттер, благодаря «здоровью и силе тела» имели иммунитет не только к нервным расстройствам, но и к той самой чувствительности, которая порождала сильные эмоции и физическую боль.

Искаженное и бесчеловечное восприятие иерархии ощущений среди представителей разных рас существовало с XVII века, но к началу XIX века оно переросло в расистские оценки того, как цвет кожи определяет способность человека чувствовать и переносить боль. Западноевропейские белые богатые женщины были первыми в порядке клевания[12]. Даже если их боль в обществе считалась признаком изысканности, врачи все равно рассматривали как показатель того, кем была женщина.

Однако боль всех «диких» женщин характеризовалась согласно их «одинаковости» [20].

Отголоски расистских утверждений о том, что чернокожие женщины менее чувствительны к боли, чем белые, до сих пор слышны в медицинской практике. Эти утверждения прочно закрепились как раз в XIX веке, когда основной акцент был сделан на социальном статусе и чувствительности. В 1827 году британский хирург Джеймс Джонсон сообщил о пяти операциях, проведенных американским хирургом Эфраимом Макдауэллом в Кентукки, «черном поселении Америки», на женщинах с заболеваниями яичников. Операции были признаны успешными, потому что только одна из пяти женщин умерла. Однако Джонсон не верил, что методы Макдауэлла покажут такой же хороший результат при хирургическом лечении чувствительных белых британок, поскольку негритянок можно «резать практически так же безнаказанно, как собак или кроликов» [21].

В середине XIX века взгляды на мужской профессионализм в акушерстве и гинекологии изменились. В 1840-х годах на Американском Юге в этой сфере произошел большой прогресс, однако в его основе лежали бесчеловечные мотивы и отношения. Американский врач Джеймс Марион Симс лечил мужчин и женщин, работавших на плантациях в Монтгомери, штат Алабама, где две трети населения составляли рабы. В 1845 году один из владельцев по фамилии Уэсткотт попросил Симса осмотреть его 17-летнюю служанку Анарчу, которая тяжело заболела через пять дней после родов. В 1808 году президент Томас Джефферсон подписал закон, запрещавший ввоз рабов, но это не означало, что рабовладельцы не могли расширять численность уже порабощенных людей. Мучительные роды Анарчи, продлившиеся несколько дней, на которых присутствовал сам Симс, привели к тяжелым травмам и недержанию. Ее «нежные места» были разорваны под давлением головы ребенка, и врачу сначала показалось, что ситуация женщины безнадежна. Он сказал Уэсткотту, что «болезнь Анарчи делает ее непригодной для исполнения обязанностей служанки» [22].

Симс понял, что у Анарчи пузырно-влагалищный свищ, из-за которого моча вытекает через влагалище. В то время эта проблема была неизлечима и часто возникала вследствие тяжелых родов, распространенных среди рабынь, чьи тазовые кости оказывались деформированы из-за скудного питания и тяжелой работы. Однако свищи также могли быть результатом неумелого медицинского вмешательства и, что самое страшное, изнасилования. Симс утверждал, что его нисколько не интересовали женские болезни, более того, его отвращали «нежные части» женского тела [23]. Затем, однако, его уговорили осмотреть некую миссис Меррилл, повредившую таз после падения с пони, и врач обнаружил, что у нее ретровертированная матка[13]. Давление воздуха, устремившегося во влагалище, когда Симс расширил его пальцами, позволило вернуть матку в правильное положение, и врач решил, что этот метод, возможно, позволит вылечить Анарчу. Также коллега попросил Симса осмотреть молодую служанку Бетси, у которой тоже обнаружился свищ. Тот собирался выписать ее из своей больницы на заднем дворе собственного дома, потому что это заболевание считалось неизлечимым. Однако после успеха с миссис Меррилл он попросил Бетси остаться ради еще одного осмотра. Соорудив импровизированное зеркало из загнутой оловянной ложки, он расширил влагалище Бетси и «увидел все, что ранее не видел ни один мужчина».

Симс попросил Бетси и еще одну девушку Люси, имевшую ту же проблему, остаться в его больнице, а также обратился к Уэсткотту с просьбой вернуть Анарчу. После этого он заключил сделку с владельцами всех пациенток: в обмен на передачу своих рабынь для участия в экспериментах Симс «не возьмет с [хозяев] ни цента за их [рабынь] содержание» [24]. Первую операцию врач провел на Люси. Обнаженная, она просто стояла на коленях. Анестезия еще не применялась, и боль, которую испытала девушка, была невыносимой. В итоге у нее произошло заражение крови и поднялась высокая температура. Губка, которую поместили в ее мочевой пузырь для удержания на месте катетера, затвердела, и ее пришлось буквально выдирать.

После столь жестоких экспериментов Люси понадобилось восстановление. Тем временем Симс прооперировал Бетси. Это вмешательство тоже кончилось плохо, и он переключился на Анарчу. Описание этой пациентки, данное Сим-сом, яркое и унизительное: «Ее жизнь состояла из страданий и мерзостей. Она не контролировала мочевой пузырь, а свищ был настолько большим, что привел к появлению отверстия в прямой кишке». «Смерть была бы для нее предпочтительнее, — писал он, — но такие пациентки никогда не умирают. Они должны жить и страдать» [25]. В итоге Симс прооперировал Анарчу, использовав серебряную проволоку, чтобы зафиксировать катетер. К тому моменту на женщине провели около 30 экспериментов, причем каждый без обезболивания.

Не осталось никаких записей о том, что чувствовали Анарча, Бетси и Люси. Для Симса они были не живыми людьми, а предметами исследования для разработки новых процедур и улучшения своей профессиональной репутации. Репродуктивное и физическое насилие, которому подвергались рабыни на полях и в домах плантаций, было продолжено Симсом в его операционной на заднем дворе. Там он колонизировал их тела ради личной и профессиональной выгоды. И этот человек не считал, что делает нечто плохое, ведь чернокожие женщины якобы менее чувствительны к боли. Для Симса значение имели лишь его усилия и усталость, и он был убежден, что совершил «одно из важнейших открытий эпохи для облегчения человеческих страданий» [26], — в своей статье 1853 года он даже не упоминает о статусе подопытных. Анестезия стала широко применяться только спустя несколько лет, и процедуры Симса были очень жестокими даже по стандартам его времени. Он использовал чернокожих рабынь, чтобы усовершенствовать процедуру ради белых женщин, которые, по его мнению, заслуживали анестезии. Жестокость методов Симса сделала его одной из самых неоднозначных и презираемых фигур в истории медицины. В конце концов, в 2018 году, после многолетних протестов статуя Симса, стоявшая в Центральном парке Нью-Йорка с 1920-х годов, была перенесена на место его захоронения.

В то же время другой американский врач по имени Чарльз Делусена Мейгс (с 1841 года акушер и профессор женских болезней в Медицинском колледже Джефферсона в Филадельфии) участвовал в дебатах с шотландским коллегой Джеймсом Янгом Симпсоном. Они спорили о боли во время родов. Мейгс считал женщин домашними мученицами, предназначенными исключительно для материнства. По его мнению, родовая боль была данной Богом агонией, которая помогала матери полюбить своего ребенка [27]. Этот миф существует по сей день. Симпсон не видел в женской боли чего-то добродетельного. В 1847 году он применил эфир (газ, вдыхаемый для облегчения боли) во время приема особенно тяжелых родов. Женщина не могла вытолкнуть ребенка без помощи щипцов, и Симпсон дал ей вдохнуть эфир, чтобы вытерпеть процедуру. В том же году он лично убедился в преимуществах хлороформа — сладко пахнущей жидкости, используемой для наркоза, который в небольших дозах применяли в качестве анестетика.

Развлекаясь с друзьями однажды вечером (в исследовательских целях, конечно), Симпсон обнаружил, что хлороформ сначала дарит ощущение эйфории, а потом помогает погрузиться в приятный сон. Через несколько дней его вызвал друг, врач на пенсии, чья жена Джейн Карстерс рожала второго ребенка. Ее первые роды длились три изнурительных дня, и когда в этот раз у взволнованной и усталой Джейн начались схватки, она испугалась, что пытка повторится. Через три с половиной часа после приезда Симпсона шейка матки полностью раскрылась, и он смочил платок половиной чайной ложки хлороформа, свернул его воронкой и положил пациентке на нос и рот. Она мирно заснула, и в течение получаса Симпсон принял дочь Джейн. Женщину не разбудил даже плач девочки. Проснувшись, она воскликнула: «Я так чудесно отдохнула! Теперь я готова к ожидающему меня испытанию». Она не могла поверить своим глазам, когда ей принесли ребенка. «Неужели все закончилось? — удивилась она. — Это мой живой ребенок?» История гласит, что Джейн назвала дочь Анестезией [28].

Мейгс осуждал попытки Симпсона популяризировать применение хлороформа во время родов. В письме 1848 года к коллеге он заявил, что родовая боль — «это самое желанное, целебное и консервативное проявление жизненной силы». Он считал, что для ее облегчения роженицам достаточно «подбадривающего совета» акушера. Этот человек думал, будто женщины испытывают боль только во время схваток, причем в течение четырехчасовых родов их случается не более 50 продолжительностью 30 секунд. По расчетам Мейгса, рожающая женщина в общей сложности испытывала боль лишь в течение 25 минут [29]. На это не стоило тратить хлороформ, не так ли? Он не только полагал, что родовая боль вполне терпима, но и воспринимал ее проявления как полезное руководство для акушеров во время тяжелых родов.

Симпсон же утверждал, что любой акушер, нуждающийся в женских криках и хрипах, чтобы понять, как действовать, не должен брать в руки щипцы. Он был более прогрессивным и сострадательным, однако тоже выступал против использования анестетиков на чернокожих женщинах из-за их предполагаемой нечувствительности. Симпсон утверждал, что хлороформ позволяет «цивилизованной женщине» наслаждаться быстрыми и легкими родами, подобно «дикаркам»[30].

Многие акушеры были категорически против хлороформа. Некоторые, как и Мейгс, утверждали, что родовая боль естественна и необходима. Другие полагали, что это вещество очень опасно, или отказывались от его использования по религиозным мотивам.

Английский гинеколог Уильям Тайлер Смит не соглашался с этим утверждением. Он считал, что родовая боль, наоборот, нейтрализует «сексуальные эмоции». Ни одна порядочная женщина не отказалась бы от целомудрия и самоконтроля во время настолько интимного процесса [31].

В 1853 году, 7 апреля, королева Виктория родила восьмого ребенка. Все предыдущие роды у нее проходили так же, как у других женщин ее королевства — от работного дома до дворца. Однако Виктория не была согласна с тем, что родовая боль — это моральная или физическая необходимость. Королева ненавидела беременность и называла ее теневой стороной брака. По ее мнению, роды — «настоящее насилие по отношению ко всем рамкам приличия». Выдержав это испытание семь раз, на восьмой она получила возможность заснуть на время процедуры благодаря хлороформу. Ее врач Джон Сноу, анестезиолог и сторонник общественного здравоохранения, налил тщательно отмеренную дозу в канистру испарителя и прикрепил ее к маске с бархатной подкладкой. Королева вдыхала хлороформ 53 минуты, и ее боль улетучивалась вместе с жидкостью. Виктория писала в своем дневнике: «Я заболела ранним утром <…>, и, к моей огромной радости, у меня родился мальчик. Доктор Сноу дал мне благословенный хлороформ, эффект от которого был обезболивающим, успокаивающим и безгранично приятным» [32].

Благодаря Виктории безболезненные роды стали не просто возможностью, но и правом. В конце концов, сложно было доказывать, что такая практика аморальна, если ее сторонницей оказалась сама королева. Однако чудесное средство было доступно только женщинам из среднего и высшего классов, способным позволить себе врача, который готов использовать хлороформ и умеет это делать. Для бедных женщин, рожавших в больницах или, что еще хуже, в переполненных палатах лечебниц при работных домах, роды оставались мучительными и опасными. В Викторианскую эпоху у женщин было очень мало свобод, и освобождение от боли, знакомой только женскому телу, хотя бы для части населения, имело огромное значение.

Хлороформ также позволил медицине и обществу преподносить роды как приятный и умиротворительный процесс, который не требовал от женщины особых усилий. Однако это было доступно только тем, чья сексуальность существовала в брачных узах. Секс, не нацеленный на беременность и доставление удовольствия мужу, порицался. В Викторианскую эпоху считалось, что для поддержания патриархального порядка женские сексуальные порывы и желания нужно стирать, словно пятна. Они представлялись заболеванием, которое грозило перейти в эпидемию. Чтобы остановить распространение болезни, медицина должна была найти лекарство от нее.

В 1850 году физиолог и невролог Маршалл Холл посетил женщину, которая приехала в Лондон, чтобы излечиться от таинственного заболевания матки. Ей, жене бедного деревенского священника, подруга-аристократка посоветовала обратиться к своему личному врачу, который особенно увлекался неприемлемым для Холла инструментом: влагалищным зеркалом. В статье журнала Lancet невролог с трудом описал происходящее во время возмутительной процедуры, свидетелем которой стал [1]. Врач брал металлические пластины, помещал их в нужное место и раскрывал, а затем внимательно рассматривал вульву, влагалище и шейку матки на предмет язв, повреждений и воспаления. Когда шейка матки женщины была видна, можно было применять лекарственные средства. Врач использовал каустики[14] для прижигания пораженных тканей, инъекции воды или пищевой соды для устранения инфекции, а также пиявок для избавления от излишков крови.

По мнению Холла, этот жадный до денег «любитель зеркал», вторгнувшись внутрь жены священника своим чудовищным орудием, способствовал развитию «новой прискорбной формы истерии». После многочисленных осмотров и курсов лечения женщина оказалась одержима тем, что происходило у нее ниже пояса. Она стала «капризной и извращенной», а ее речь — «неразборчивой». Холл считал, что ее «маточные органы» были совершенно здоровы, однако разум отравлен.

Холл поставил диагноз «маточная ипохондрия», который можно сравнить с бешенством матки. Невольной жертвой оказался несчастный муж пациентки, для которого Холл не мог представить «более тяжелого страдания». Чтобы спасти других мужчин, Холл считал необходимым устранить причину болезни: любители зеркал должны были отложить свои инструменты и больше никогда не посягать на скромность пациенток.

С 1830-х годов влагалищное зеркало становилось все более популярным в акушерстве и гинекологии Англии. Инструмент, позволявший врачам заглянуть внутрь тела женщины, был неоценимо полезен в диагностике и лечении различных заболеваний. В прошлом медики полагались на пальпацию живота и только в случае крайней необходимости вводили пальцы во влагалище, прощупывая органы изнутри. Осмотр методом прикосновения врач проводил стоя, практически не глядя в направлении изучаемых гениталий, чтобы не нарушить границы отношений врача и пациентки [2]. Однако зеркало позволило перейти от неловких прикосновений к объективной силе зрения. Теперь врачи могли осмотреть органы, которые были загадочным источником женских страданий.

Несмотря на свою пользу, влагалищное зеркало имело много ярых противников, таких как Холл. Они считали, что оно нарушает рамки приличия, которых гинекологи должны строго придерживаться при лечении женских болезней, ведь позволяют проникать внутрь женского тела и обнажать его запретные части.

Его взгляды находили отклик у многих членов викторианского гинекологического сообщества. Для них целомудрие женщины было неразрывно связано с ее моральными качествами и здоровьем, поэтому зеркало воспринималось как нарушение строго охраняемых социальных и телесных границ. Стремление сохранить невинность и чистоту часто ценилось выше объективных знаний о женском теле, болезнях и боли. Холл заявил, что после осмотра зеркалом женщина «становится уже не такой нежной и чистой, как прежде» [3].

К счастью, не все врачи считали, что моральные нормы важнее качественной медицинской помощи. Акушер Уильям Джонс осознавал важность нового инструмента для понимания женского тела за пределами «невежества и суеверий» прошлого [4]. Другие врачи оценили его преимущества для лечения «протейоподобных» болезней матки и ее шейки и пришли к выводу, что для постановки диагноза осмотр гораздо эффективнее пальпации. Как мог врач, не видя органы, точно установить причины тазовой боли и менструальных проблем, на которые жалуется пациентка?

И все же, хотя сторонники влагалищного зеркала и были гораздо более прогрессивными, они, как и раньше, скептически относились к описаниям, которые пациентки давали своим симптомам. Тот же Джонс говорил о «тщетных» усилиях наивных врачей, которые доверяли «расплывчатой информации», предоставленной женщинами [5]. Такое было вполне типичным для того времени, однако сторонники использования зеркала хотя бы стремились облегчать страдания женщин, а не замалчивать их. Тем не менее оно было элементом власти и контроля, позволяя врачам получить знания, недоступные самим женщинам. В итоге основное преимущество влагалищного зеркала заключалось в том, что оно помогало предотвратить многие причины бесплодия, которое стало главным препятствием на пути к «человеческому счастью» [6]. Ведь главное, что здоровая и плодородная матка делала женщину счастливой и фертильной.

Негативное отношение к влагалищным зеркалам достигло пика 28 мая 1850 года, когда Роберт Ли, профессор акушерства больницы Сент-Джордж, прочитал лекцию на эту горячую тему в Королевском обществе медицины и хирургии для более чем 300 членов общества. Ли признал, что влагалищное зеркало ни в коем случае не было современным изобретением. Он упомянул о некоторых более ранних страшных приспособлениях, например бронзовом трехстворчатом безобразии, найденном археологами в 1818 году при раскопках руин Помпеи, а также не менее пугающей версии XVI века, которая использовалась при лечении язв и разрывов. Однако он ничего не сказал об инновации Мари Гиллен Буавен — французской акушерки, которая опередила Мариона Симса в изобретении двустворчатого зеркала минимум на 20 лет и всего за 25 лет до выступления Ли разработала зеркало типа «утконос», которое чаще всего используется современными гинекологами. На самом деле история влагалищных зеркал не была главной заботой Ли. Больше всего его беспокоила угроза, которую неправильное использование этого инструмента представляло для профессиональной гинекологии.

Джонс знал, что осмотр зеркалом позволяет врачам увидеть и вылечить ранние изменения, которые могут привести к развитию серьезных заболеваний. Однако Ли настаивал на том, что случаи настоящей язвы и эрозии шейки матки крайне редки. Кроме того, для него не существовало опухолей, кист, полипов и миом, которые он не смог бы обнаружить пальцами.

Ли считал, что при лечении у молодых незамужних женщин таких «нервных расстройств», как болезненные, обильные, нерегулярные менструации или патологические выделения, влагалищное зеркало было не только бесполезным, но и опасным, поскольку могло «разрушить структуры», то есть разорвать девственную плеву. Холл был согласен с этим утверждением. Ли полагал, что использование зеркала имеет смысл лишь при осмотре замужних бесплодных или бездетных пациенток, поскольку для них это последняя возможность вылечить опасные заболевания. По его мнению, при раке матки зеркало причиняет вред и не должно применяться. Ли слишком ожесточенно доказывал, что влагалищные зеркала бесполезны и вредны, но на самом деле все эти возражения делались из страха, что использование нового инструмента отрицательно скажется на сексуальной нравственности викторианских женщин.

Некоторые гинекологи считали, что зеркало способно открыть ящик Пандоры: якобы, если стимулировать вульву, влагалище или шейку матки женщины зеркалом, в ее теле начнется ураган сексуального желания, которой она не сможет контролировать. Холл пошел еще дальше и заявил, что у большинства женщин формировалась «отвратительная привязанность <…> к практике и врачу» [7]. Сложно поверить, что мужчины вроде Холла полагали, будто гинекологическое зеркало способно возбудить женщину. Сегодня известно, что чувство стыда осложняет гинекологическое обследование у многих женщин. Национальная служба здравоохранения и благотворительные организации помогают развеять слухи о том, что мазки — это нечто стыдное и болезненное, и внушают женщинам, что гинекологический осмотр необходим для заботы о здоровье. Однако женщинам с хронической болью во влагалище и вульве, в том числе страдающим эндометриозом и вульводинией (плохо изученное заболевание, вызывающее жжение, покалывание и сильный дискомфорт в области вульвы), взятие мазка может доставлять невыносимый дискомфорт. При вагинизме, из-за которого мышцы влагалища напрягаются и сокращаются, взятие мазка может стать очень тревожным мероприятием или даже невозможным физически. Также осмотр влагалищным зеркалом может оказаться очень травматичным для женщин, переживших сексуальное насилие.

Хотя в середине XIX века большинство врачей не беспокоились о том, что чувствуют женщины во время медицинских процедур, некоторые хотя бы понимали, насколько пугающим может быть осмотр зеркалом. После лекции Ли доктор Томас Литчфилд рассказал о своей замужней пациентке с «неопределенной маточной проблемой», которая заявила, что она лучше умрет, чем позволит так вторгнуться в свое тело [8]. Однако он решил, что страх вызван скромностью, а не стремлением предотвратить вмешательство в свой организм.

Другие, включая личного акушера королевы Виктории по имени Чарльз Локок, настаивали на том, что при правильном использовании зеркало «не несет в себе ничего аморального и не угрожает чистоте». Если пациентка лежала на боку, стратегически собрав юбки, эта процедура была не более стыдной, чем осмотр горла [9]. Тем не менее Локока больше волновало сохранение собственной респектабельности, чем чувства пациентки.

Для Ли и Холла приватность осмотра значения не имела. Английская скромность была беззащитна перед инструментом, который ассоциировался с дегенерацией и пороком. Многие сторонники влагалищных зеркал учились в 1830-х годах в Париже, где участвовали в осмотрах проституток в качестве врача и наблюдателя: с 1810 года, когда французское правительство издало законы, регулирующие проституцию, секс-работницам пришлось регулярно посещать специальные диспансеры для влагалищных и ректальных осмотров на предмет сифилиса и гонореи. Если на вульве, шейке матки или во влагалище обнаруживали подозрительные язвы, женщину направляли в венерическое отделение закрытой женской больницы, например Сен-Лазар, которое походило на тюрьму. Пациентка находилась там до выздоровления. Филипп Рикор, который в то время занимал должность главного хирурга Парижской венерологической больницы, называл зеркало «орудием медицинской полиции» [10]. Так для женщин пугающие створки зеркала стали «правительственным пенисом».

Страх, что женская сексуальность может уничтожить ценности среднего класса, стоял за медицинскими идеями о влиянии репродуктивной системы на эмоции и поведение женщины. Холл оказался лишь одним из многих врачей, считавших, что истерия и ее неуправляемая сестра нимфомания (одержимость сексом) представляют ряд эмоциональных и поведенческих симптомов, вызванных чрезмерным возбуждением нервной системы в ответ на скрытое заболевание половых органов. Другими словами, Холл просто по-новому интерпретировал старое уравнение больная матка х слабые нервы = больная женщина. Главным вкладом этого ученого в медицину стала его теория 1833 года о рефлексах, которая объясняла, как нервная система вызывает непроизвольные действия в ответ на стимулы в железах или мышцах. Поэтому он считал, что если женские гениталии или матка стимулировались, нервная система вызывала появление множества неконтролируемых симптомов.

Мужчины, по его мнению, имеют иммунитет к истерии, потому что наделены здравым смыслом и интеллектом. Однако женщины находятся «во власти» [11] чувств, поэтому неспособны к рациональному контролю, необходимому для предотвращения болезней тела и разума. Если к «силам, во власти которых находится женщина», добавлялось «сексуальное желание», у нее неминуемо начиналась истерия. Это объяснялось тем, что моральные законы обязывали женщин скрывать подобные чувства [12], в то время как мужчины могли «искать удовлетворения», чтобы, так сказать, выпустить пар. И Картер не считал, что женщинам можно дать аналогичное право ради сохранения их здоровья. Он был жестким консерватором и полагал, что женский пыл нужно гасить всеми возможными средствами. Например, он заставлял пациенток крутить тяжелое колесо часами, рассказывать свои секреты, ложиться спать рано с короткой свечой, убеждать других в своей беременности, немного заниматься астрономией и полностью отказаться от чтения.

А вагинальное зеркало вызывало именно такое внимание, особенно у девушек, стремящихся удовлетворить свои «похотливые желания» [13]. Симптомы, на которые девушки часто жаловались, например вздутие живота, боль в нем, нарушения менструального цикла и «тяжесть в матке», считались ипохондрическим бредом, «возникающим из-за привычки думать и говорить о половых органах». Раньше такие проблемы обычно вызывали сексуальным расстройством и «лечили» замужеством, но теперь женщины стали так зациклены на зеркалах, что от их нравственности не осталось и следа. «Я не раз видел незамужних девушек из среднего класса, которые из-за постоянного использования зеркала морально опустились до проституток, — признался Картер. — Они стремились доставить себе такое же удовольствие, практикуя одиночный порок» [14].

Под одиночным пороком Картер подразумевал мастурбацию. Врачи, считавшие, что чрезмерное сексуальное желание приводит к женским болезням, называли ее самой опасной привычкой, которую только можно вообразить. «Здоровое» сексуальное удовлетворение, по их мнению, можно было получить лишь на супружеском ложе. При этом женщины должны были послушно вступать в половой акт с мужем ради продолжения рода, а не собственного удовольствия. Если она осмеливалась сама наслаждаться процессом, у нее, по мнению врачей того времени, возникали ужасные симптомы, несмотря на отсутствие активного участия и деструктивной склонности к сексуальным излишествам. Теория о рефлексах поддерживала предположения о том, что прикосновения к клитору приводят к нервным расстройствам. Поскольку этот орган с XVI века считался необходимым исключительно для женского сексуального удовольствия, его продолжали патологизировать и считать инструментом разврата.

По словам Сэмюэла Эшвелла, гинеколога из больницы Гая, «сексуальная страсть», вызванная необычайно чувствительным клитором, «подавляла всякое чувство скромности и деликатности» у молодых незамужних девушек [15]. Этот врач лечил многих девушек, «измученных движениями своих пальцев», чья «часть тела» стала воспаленной и изъязвленной. Эшвелл наблюдал такие симптомы, как головная боль, нарушения менструального цикла, потеря памяти, сентиментальные мысли, желание привлечь к себе внимание и приступы истерии. Считалось, что бесконтрольная мастурбация может привести к полномасштабной нимфомании, которая, по мнению Эшвелла, происходила «исключительно от возбужденного, увеличенного и чувствительного клитора» [16].

Сегодня известно, что головка клитора содержит около 8000 нервных окончаний. Ее чувствительность в наполненном кровью состоянии — это биологический факт. Однако в то время, когда сексуальное желание женщины считалось патологией, размер головки клитора и ее чувствительность служили диагностическим доказательством того, что болезнь вызвана самой женщиной. Если головка оказывалась слегка набухшей, Эшвелл рекомендовал покой, холодные ванны, пресную пищу, спринцевание химическими растворами и растительные тоники. Считалось, что все это поможет устранить эротическую лихорадку. В более серьезных случаях следовало попробовать каустики или пиявок.

Клиторидэктомия, хирургическое удаление головки клитора, — один из самых шокирующих методов «лечения», применявшихся к женщинам на протяжении истории медицины. Связь такой операции с контролем над женской сексуальностью восходит к Римской империи. Однако для некоторых викторианских гинекологов эта ужасающая практика была не только медицинской, но и моральной необходимостью. В 1858 году Исаак Бейкер Браун, лондонский акушер-гинеколог, преподнес ее как нравственный крестовый поход. Браун был членом Королевского колледжа хирургов и одним из основателей больницы Сент-Мэри в Лондоне, где он работал главным акушером с 1845 года [17]. Несмотря на свою блестящую репутацию, он был просто жадным до славы пуританином, который построил карьеру, калеча женщин. В начале 1850-х годов Браун стал пионером овариэктомии — операции по удалению яичников, пораженных кистами и опухолями. В гинекологическом сообществе эта процедура считалась очень спорной: пациентки часто умирали на операционном столе, и во многих случаях ее проводили женщинам, не имевшим кист, опухолей и заболеваний яичников [18].

Браун был не единственным гинекологом, проводившим овариэктомии, но точно самым громкоголосым. По его мнению, эта операция не только оправданна, но и милосердна. В 1852–1854 годах несколько женщин умерли от его рук в больнице Сент-Мэри.

М. А. Б., 23-летняя замужняя бездетная женщина с опухолью яичника, истекла кровью. Миссис Д., 37 лет, чей живот распух от кисты, скончалась на четвертый день после операции от «шока и истощения». Элизабет Д., 29-летняя замужняя молодая мать с «водянкой яичников», умерла через четыре недели после операции из-за инфицирования раны и истощения тела [19]. Одной из немногих пациенток, которых Браун вылечил, была его сестра.

В 1858 году парламент принял Закон о медицине. Был создан Генеральный медицинский совет, которому вменялось следить за тем, чтобы медициной занимались только квалифицированные и лицензированные врачи. Ими могли быть лишь мужчины, поскольку женщины по-прежнему не имели права получать медицинское образование. В том же году группа врачей, в которую вошли Эдвард Тилт и Чарльз Локок, основали Лондонское акушерское общество — просветительскую организацию, которая закрепила за акушерством и гинекологией статус профессиональных дисциплин. В связи с возрастающей популярностью опасных операций для лечения женских болезней, а также пугающим повышением уровня материнской и младенческой смертности в Англии и Уэльсе, здоровье и жизнь женщин оказались под угрозой. Поэтому акушерство и гинекология должны были регулироваться и соответствовать высоким стандартам.

Браун обладал высокой квалификацией и смог стать членом Лондонского акушерского общества. Однако стремление проводить неоднозначные операции побудило его покинуть больницу Сент-Мэри в 1858 году и основать собственную. Он открыл Лондонский хирургический дом для леди и уважаемых дам, страдающих излечимыми хирургическими заболеваниями. В своей частной клинике Браун разрабатывал «радикальные методы лечения», причем не заболеваний яичников, а истерических и нервных расстройств, которые, по мнению врачей, были эндемичными среди девушек и женщин среднего класса.

В 1863 году в «дом» Брауна поступила 20-летняя девушка. Последние два года ее менструации были настолько обильными и болезненными, что она не могла спать, была встревоженной и несдержанной, что раздражало ее мать. В поисках утешения девушка искала внимания мужчин. А когда не думала об очередном возлюбленном, много читала. С этим нужно было что-то делать! Браун осмотрел гениталии пациентки и обнаружил «признаки длительного периферического возбуждения». Он пришел к выводу, что девушка сама вызвала у себя болезнь тем, что занималась мастурбацией. Для лечения было необходимо устранить источник искушения.

С момента основания «дома», Браун «вылечил» таким образом множество пациенток. Девушки, незамужние женщины, женщины, отказавшиеся от секса или неспособные забеременеть, женщины, у которых прекратились менструации, — все якобы были подвержены истерическим и нервным заболеваниям, поскольку находились во власти клитора.

Браун смочил платок хлороформом и прижал его к лицу 20-летней пациентки. Убедившись, что она отключилась, отрезал головку ее клитора ножницами, положил на рану кусок льна, сделал перевязку и дал девушке крупинку опиума, чтобы облегчить боль. После этого она месяц восстанавливалась в палате в полной тишине без посетителей и каких бы то ни было развлечений. Ей давали только пресную пищу. Через три месяца менструации нормализовались, она перестала искать мужского внимания, а также стала спокойной и безмятежной. В течение года ее выдали замуж, а через десять месяцев она родила здорового сына. Браун считал клиторидэктомию замечательным успехом [20].

В своей книге «Об излечимости некоторых форм безумия, эпилепсии, каталепсии и истерии у женщин» (1866) Браун определил истерию как болезнь с огромным количеством симптомов, каждый из которых начинается с «раздражения клитора». Конечно, из-за отсутствия представления о настоящем размере этого органа врач был сосредоточен только на видимой головке, и если женщины осмеливались прикасаться к ней, по его мнению, им грозили припадки, паралич, умственная дегенерация, слепота, мании и в итоге смерть. Пациентки вроде той 20-летней девушки упоминаются почти на каждой странице его книги. О них не сказано ничего, кроме возраста, семейного положения и рода деятельности. Нет никаких данных о том, понимали ли они, что должно было произойти во время и после операции. Их чувства и голоса стерты из тщеславных рассказов о лечении и выздоровлении. Однако эти женщины явно имели другие проблемы со здоровьем, такие как аномальные менструальные кровотечения, сильная боль при эндометриозе, заболевания позвоночника, временный паралич при рассеянном склерозе и эпилепсия.

Об эндометриозе и рассеянном склерозе заговорили гораздо позднее, но эпилепсия в то время была хорошо известна и подвергалась стигматизации. Судороги и потеря сознания веками ассоциировались с лунатизмом, манией и даже одержимостью дьяволом. В XIX веке эпилепсия считалась женской болезнью. Эпилептическая личность была склонна к порочности, насилию, распутству, нимфомании и гипосексуальности (отсутствию интереса к сексу). Эта болезнь считалась неизлечимой и часто диагностировалась у больных, поступивших в английские психиатрические лечебницы. Так и многие пациентки «дома» Брауна были девушками из среднего класса, страдающими эпилепсией. Браун заметил, что большая часть из них мастурбировала, однако это гораздо больше говорит о вреде его лечения и извращенных навязчивых идей, чем о его медицинской компетентности. Тем не менее он решил, что мастурбация — одновременно причина и симптом эпилепсии, заболевания, спровоцированного «душевными эмоциями», к которым женщины имеют «естественную склонность» [21]. Брауну казалось вполне логичным, что «раздражение» бугорка плоти, полного нервов, отнимало энергию, необходимую женскому мозгу для нормальной работы. Эпилепсия, с его точки зрения, настолько ужасная и безнадежная болезнь, что клиторидэктомия — единственная надежда страдалицы.

Заражение было постоянной угрозой в викторианском Лондоне, самом густонаселенном городе мира. Однако общество боялось не только эпидемий тифа или холеры. Непристойное поведение угрожало пуританскому общественному порядку не меньше, чем чума. Поэтому авторы популярных книг о здоровье призывали родителей обращать пристальное внимание на признаки того, что их дочери стали жертвами «коварной инфекции». Например, Браун говорил родителям, что если их дочь мастурбирует, она будет «отвергать социальное влияние домашней жизни». Если девушку не остановить, она потеряет всякую нравственность, будет непригодна для брака и в итоге займется проституцией.

В «Медицинском справочнике и руководстве по браку» приводилось множество историй о мастурбирующих девушках, которым стало настолько плохо, что их изгнали из приличного общества.

Ускорив вступление дочерей в брак, родители могли искоренить их отвратительную привычку и сократить число «распутных блудниц» на улицах [22]. Вероятно, читателям этого материала, обеспокоенным, что их нервные дочери предадутся разврату, ужасная процедура по отрезанию клитора казалась лишь небольшой жертвой. К тому же Браун настаивал на том, что клиторидэктомия не только улучшит жизнь страдалиц, но и «пойдет на пользу всему человеческому роду» [23]. Он рекомендовал проводить ее как можно раньше, но все же не ранее десяти лет.

Браун был не первым и не единственным, кто практиковал клиторидэктомию. Однако его стремление к славе уважаемым лондонским гинекологам казалось неприемлемым. Чтобы привлечь пациенток в свой «дом», он активно пропагандировал опасности мастурбации и пользу предлагаемого им «лечения», а также позаботился о том, чтобы священники знали о его услугах и направляли к нему женщин с «тяжелыми болезнями» из своего прихода [24]. Акушерскому обществу не нравилось, что в городе дегенерации и порока Браун вводил «грязную тему женской мастурбации» в семейные гостиные [25]. Как бы то ни было, этот хирург не смог достичь своей цели по искоренению мастурбации и сексуальных пороков.

Проституция в Лондоне XIX века была так же заметна, как некротические язвы и разрушенные кости больных сифилисом. Когда венерические заболевания стали распространяться среди моряков, всегда часто посещавших секс-работниц, врачи и моралисты поспешили ткнуть пальцем в падших женщин. По словам гинеколога Уильяма Эктона, проституция была «общественной чумой, заражавшей и загрязнявшей каждый квартал» [26]. В то время считалось, что женщины испытывали меньше симптомов венерических заболеваний и реже умирали от них. В Париже, например, многие думали, что секс-работницы только распространяют заболевания, но не заражаются ими сами. Чтобы контролировать распространение болезней среди военных, парламент в 1864 году принял Закон об инфекционных заболеваниях. Полиции нравов было поручено зарегистрировать всех женщин, которые — по слухам или фактически — занимались проституцией. Эти блюстители порядка могли заставить любую женщину пройти унизительное и болезненное обследование с помощью зеркала. «Приспособление, которое они суют в нас, отвратительно, — вспоминала одна падшая женщина. — Они вводят, поворачивают и крутят его, а если ты закричишь, накинут тебе на лицо полотенце» [27]. Если у полиции появлялось хоть малейшее подозрение на венерическое заболевание у обследуемой, ее отправляли в закрытую больницу. Изначально предполагалось, что такие осмотры будут добровольными, но в реальности полиция часто пользовалась полномочиями, чтобы насиловать несовершеннолетних девушек и уязвимых женщин. Тех, кто отказывался от осмотра, отправляли в тюрьму, поэтому редко кто сопротивлялся.

Когда сопротивление Закону об инфекционных заболеваниях стало нарастать, действия Брауна оказались под пристальным вниманием. В 1866 году в «Британском медицинском журнале» появился резко отрицательный отзыв о его книге, авторы которого скептически относились к мотивам Брауна и считали его заявления о безопасности и эффективности клиторидэктомии крайне подозрительными. В следующем году Акушерское общество предложило и вовсе исключить Брауна. Члены общества собрались 3 апреля, чтобы выслушать предложение секретаря Фрэнсиса Сеймура Хейдена и устроить голосование. Хейден начал с того, что подчеркнул важность этичности во время лечения женщин. Он сказал: «На самом деле мы сильнее, а они слабее. <…> Они не могут оспорить то, что мы им говорим, поэтому они, по сути, находятся в нашей власти» [28]. Получая финансовую выгоду от лечения, эффективность которого не была доказана, Браун вел себя как обычный шарлатан. Хейден отказался использовать слово «клиторидэктомия» и заявил, что подвергшиеся этой операции женщины и девушки получили «позорные увечья».

Уильям Тайлер Смит пошел дальше и защитил «женщин, пострадавших в результате этой практики». Он согласился с тем, что жертвы Брауна до конца жизни будут стыдиться последствий процедуры, за которую их мужья или отцы заплатили «100 или 200 гиней». Другие врачи подняли важную тему согласия. Описав, как Браун изуродовал половые губы пациентки раскаленным железом, доктор Олдхем, присутствовавший при операции, заявил, что пациентка «понятия не имела, что с ней делают». «Суть операции никогда не объяснялась, — сказал Олдхэм, — и для ее проведения согласие женщины не требовалось» [29]. Подробности были настолько пугающими, что собравшиеся стали умолять Олдхэма замолчать. В итоге Брауна исключили большинством голосов [30]. Он больше никогда не занимался медициной и в 1873 году умер в результате парализовавшей его серии инсультов.

Тем временем на улицах Лондона продолжала царить паника, связанная с венерическими заболеваниями. Даже если жены из среднего класса заражались сифилисом или гонореей, их мужей никогда не подозревали в переносе заболевания.

Считалось, что мужчины из приличного общества неспособны распространять болезни, передающиеся половым путем, и всем было проще обвинить женщин в подверженности инфекциям. Если замужняя дама заражалась венерическим заболеванием, потому что ее муж бывал там, где не следовало, некоторые врачи прикрывали его и ставили пациентке совсем другой диагноз. Первые феминистки сплотились как раз против несправедливого наказания женщин за распространение венерических заболеваний.

Ее цель заключалась в том, чтобы положить конец жестокому противоправному вторжению в женское тело, осуществляемому под предлогом борьбы с болезнями. Батлер считала принудительные осмотры секс-работниц, по сути, медицинским изнасилованием сталью. В письме 1870 года она писала: «Если бы все мужчины-врачи в мире в один голос сказали мне, что эта процедура безболезненна, <…> а две или три проститутки <…> шепнули на ухо с рыданиями и содроганиями, <…> что боль невыносима, <…> я поверила бы проституткам, <…> потому что я женщина. Я знаю, каково это» [31].

Рожденная в 1828 году, Жозефин Батлер была дочерью прогрессивных родителей, которые просвещали всех своих десятерых детей на социальные и политические темы, включая отмену рабства. Прежде чем начать реформаторскую деятельность, включающую посещение женщин в работных домах и тюрьмах, она страшно мучилась от проблем с психическим и физическим здоровьем, а в 1864 году ее пятилетняя дочь Ева умерла после падения с лестницы на каменный пол коридора. В период тяжелейшей депрессии Батлер, несмотря ни на что, продолжала помогать женщинам в плачевном положении. Борясь против Закона об инфекционных заболеваниях, который отменили только в 1886 году, она написала реформатору Джозефу Эдмондсону: «Это будет смертельная борьба нас, женщин, за свои же тела» [32]. Зеркало в этой битве представляло собой символ безраздельной власти врачей-мужчин над жизнью и свободами женщин. Врачи и полиция нравов могли беспрепятственно вторгаться в их тела, потому что по представлениям того времени женщины были обязаны подчиняться мужчинам. «Если бы этих врачей можно было заставить держать свои отвратительные руки подальше от нас, — писала Батлер, — мы бы положили конец законам, защищающим порок и другое зло».

Закон об инфекционных заболеваниях демонизировал женщин, которые не соблюдали границы добродетельной викторианской женственности. В его основе лежало мнение Брауна, Холла и всех тех, кто считал, что неутолимое сексуальное желание, таящееся в головах и телах женщин, необходимо устранить ради общего блага. В 1860-х годах английские активистки вроде Батлер сплотились против социальных догм и медицинского учения о том, что женщинам следует ограничить свою жизнь домашним хозяйством и материнством во благо чистоты и здоровья их тел и общества в целом. К концу десятилетия разгорелись многочисленные дискуссии о праве женщин на образование, участие в политической жизни и работу за пределами дома. Они получили возможность высказываться и действовать против карательных медицинских мифов. Однако в ответ на нарастающую важность женского вопроса врачи придумали еще более возмутительные теории, чтобы оправдать заключение женщин в узкие рамки отдельной сферы.

«Мы в первую очередь люди, а во вторую — женщины», — писала Жозефин Батлер в 1869 году во введении к книге «Женский труд и женская культура». Это издание собрало эссе педагогов и философов, реформаторов и суфражисток на тему того, как природа и обычаи стали определять, что значит быть женщиной в викторианском обществе. Природа определила репродуктивную функцию этого пола, включающую выкармливание детей и выполнение других материнских обязанностей. С этой точки зрения желание жизни за пределами отдельной сферы, то есть дома, которое общество как раз и считало женским местом, было заблуждением. Однако, по мнению Батлер и других сторонников прогресса, подобные обычаи подавляли истинную природу женщин. Они обладают силой характера, необходимой для получения профессии, участия в политической жизни и независимого существования. Расширение возможностей женщин пошло бы на пользу не только им самим, но и обществу в целом. Эссеисты «Женского труда» не сосредоточивались только на браке, семейной жизни, избирательном праве, трудоустройстве и образовании женщин, они поднимали темы и их работы в сфере медицины.

Например, в тексте английского педагога, активистки и врача Софии Луизы Джекс-Блейк «Медицина как женская сфера» подчеркивалась важность женщин-врачей на протяжении истории.

Медицина всегда отражала и подкрепляла викторианские социальные идеалы женственности, и доминирующее положение в ней занимали мужчины. Они владели всеми знаниями о женском теле, недоступными самим женщинам как пациенткам и начинающим врачам. И вот в XIX веке Джекс-Блейк оказалась в составе «Эдинбургской семерки» — первых женщин, принятых в Эдинбургский университет для изучения медицины. До этого «Семерка» неустанно боролась за то, чтобы женщины получали медицинское образование на том же уровне, что и мужчины, но сталкивалась с яростным сопротивлением. Однако в итоге их приняли в университет в 1869 году. 18 ноября 1870 года «Семерка» должна была сдавать экзамен по анатомии. Когда студентки подошли к залу хирургов, толпа протестующих студентов-мужчин, многие из которых были пьяны, перегородила им вход, начала выкрикивать оскорбления и стала кидать в девушек мусор и грязь.

Когда студентки с помощью уборщиков и сочувствующих студентов наконец попали внутрь, их экзамен был прерван протестующими, позволившими овце, принадлежащей университету, испражниться в коридоре. Отвратительные события, произошедшие в зале хирургов, подверглись критике в прессе, и тот день стал символом доблестного сопротивления женщин мизогинической медицинской оппозиции. А в 2015 году в память о первых британских студентках-медиках у входа в зал хирургов была повешена мемориальная доска с датой беспорядков [1].

Джекс-Блейк стала первой лицензированной женщиной-врачом в Шотландии и одной из первых в Великобритании. Она была убеждена, что чутье и ум делали представительниц ее пола особенно подходящими для медицины. К тому же они были крайне необходимы в то время, когда строгий гендерный кодекс не позволял пациенткам получать уход и лечение, в которых они действительно нуждались. Джекс-Блейк заметила, что благодаря изменениям в медицинской сфере обнаружилось «огромное количество предотвратимых страданий» [2], потому что раньше женщины и девушки боялись обсуждать свои интимные проблемы с врачами-мужчинами. Рамки приличия ограничивали даже то, что было позволено говорить им о своих телах, да и медики мужского пола в принципе не могли по-настоящему посочувствовать «состоянию тела и разума» женщины [3]. Если бы пациенток изначально ценили и слушали «в первую очередь как людей», истинное понимание постепенно вытеснило бы заблуждения и мифы, которые процветали в пропасти между женским стыдом и мужским превосходством.

Когда женский вопрос оказался на повестке дня, врачи стали особенно активно настаивать на том, что женщины физически, интеллектуально и эмоционально не приспособлены к жизни за пределами своей отдельной сферы. Считалось, что они подвержены множеству болезней из-за капризов половых органов и что сама женская физиология определяла плохое самочувствие женщины как минимум неделю каждый месяц.

На деле же ни один аспект здоровья медиков женского пола не нуждался в гуманном отношении и сочувствии так, как менструация.

Из-за своей частоты месячные не покидали мысли врачей, лечивших женские болезни. Когда гинекология профессионализировалась, теории о влиянии менструаций на физическое и психическое здоровье женщины стали особенно популярными. Трудно понять, что на самом деле думали викторианские женщины о менструации [4]. Месячные были окутаны многовековыми тайнами, суевериями и табу, и лишь немногие решались высказаться о настолько стыдном процессе. Большинство переносили менструации спокойно и стоически, особенно если они были из рабочего класса: тогда у них просто не было выбора. Однако в середине — конце XIX века заключения врачей основывались не на повседневном опыте большинства женщин — они выдвигали теории, основанные на тяжелых патологиях, наблюдаемых у меньшинства пациенток. И поскольку из-за этого они мало понимали, что нормально, миф о том, что менструация — это болезнь, закрепился в медицинской культуре. Популярным эвфемизмом для месячных стало слово «нездоровье». Даже в руководствах-бестселлерах по оказанию медицинской помощи в домашних условиях говорилось о том, что менструирующая женщина должна строго контролировать свое поведение, чтобы не «впасть в истерику» [5]. Если она не избегала вредной пищи, облегающей одежды, холодных помещений и плохих мыслей, рисковала не только разрушить свое здоровье и способность к деторождению, но и лишиться рассудка [6].

Считалось, что менструальное здоровье может оказать существенное влияние на душевное состояние женщины и наоборот. Медицинские представления о влиянии менструальных патологий на эмоции и поведение даже были закреплены на уровне закона. В 1845 году Марта Брикси, 18-летняя няня, оказалась в Олд-Бейли[15] по обвинению в убийстве восьмимесячного Роберта Барри Финча. Миссис Финч, работодательница подсудимой, отметила, что та принимала лекарство от «недомогания, которому подвержены некоторые молодые женщины». Марта не была беременна, но ее «органические функции» прекратились. Ее мучили головные боли, и она умоляла других служанок отпустить ее домой. Воскресным утром 5 мая мистер и миссис Финч находились в столовой, когда Брикси вбежала в туда с криками: «Простите ли вы меня? О сэр, я убийца! Я перерезала горло ребенку!» Они увидели своего окровавленного ребенка в колыбели, поперек его тела лежал кухонный нож. 12 мая в суде Джона Бертона, семейного врача Финчей, спросили, могло ли заболевание Брикси повлиять на ее рассудок. Он ответил, что да: молодые женщины приобретали склонность к «жестоким приступам страсти», когда их «природные функции» задерживались. Брикси признали невиновной по причине «менструального безумия» [7].

Да, в то время врачи много говорили о менструациях, однако они заблуждались относительно того, что месячные представляли собой на самом деле.

В начале 1850-х медикам стало известно, что овуляция производится яичниками, а не маткой. Они также признали, что яйцеклетка выходит из «темницы» не благодаря всемогущему пенису, а спонтанно и независимо от присутствия мужчины. Хотя гинекологам не были известны подробности этого процесса, так называемая овуляторная теория менструаций стала популярной, и яичники заменили матку в качестве эпицентра фертильности, сексуальной энергии и желания.

В 1851 году Эдвард Тилт предположил, что воспаление яичников, названное им оваритом, вызвал либо слишком частый, либо недостаточно частый секс. Этот ученый ссылался на находки доктора Олдхема (он давал показания против Брауна), сделанные во время анатомирования женских тел. Олдхэм утверждал, что «яичники проституток редко бывают без болезненных повреждений» [8]. Тилт, разумеется, связал эти повреждения исключительно с избыточной сексуальной активностью секс-работниц. Ему и в голову не приходило, что бедность, плохие условия жизни, отсутствие доступа к медицинской помощи и любые другие факторы, кроме половой жизни, могут влиять на здоровье яичников. По мнению Тилта, если обычные женщины не получали достаточно сексуальных стимулов (от своих мужей, разумеется), оварит приводил к «спинномозговой» патологии, которая проявлялась симптомами истерии. Помимо избытка или недостатка секса причины «раздражения яичников» включали детские болезни, верховую езду и поездки на поезде во время менструации. Женщины, склонные к нервозности, и девушки с длинными ресницами считались наиболее уязвимыми. Однако некоторые случаи Тилт не относил ни к физическим, ни к конституциональным. Заболевание, по его теории, часто возникало в связи с «моральными причинами» или «возбуждением», усиленными «импульсами неудовлетворенных желаний» [9]. Он считал, что женщины могут чрезмерно возбудить свои яичники, если будут читать книги, смотреть картины, разговаривать, слушать музыку и наслаждаться общественной жизнью.

Если пациентка продолжаться перевозбуждаться от этого процесса, она раздражала свои яичники до такой степени, что они становились причиной истерики [10].

В последующие десятилетия разгорелись споры о том, где зарождается истерия: в нервной системе или половых органах. Прогрессивному Томасу Кингу Чемберсу, главному врачу и лектору в больнице Сент-Мэри, казалось, что связь истерии с маткой безнадежно устарела. В 1861 году он сказал своим студентам: «Не могли бы вы забыть о том, что истерию придумали древние греки? Это так же неверно, как то, что истерия у женщин связана с наличием у них матки, а подагра у мужчин — с наличием бороды» [11]. Чемберс воспринимал истерию как психическое расстройство, которое поражает органы, связанные с «болью и удовольствием»: сердце, легкие и желудок. Чтобы узнать точные причины заболевания, по его мнению, нужно было слушать пациенток и наблюдать за их симптомами, а не считать их матками на ножках. Нездоровые женщины страдали, поскольку почти любое их заболевание объяснялось медицинским мифом об истерии. И слово «истерия» каждый раз означало то, что вкладывал в него сам врач. Не существовало ни четкой классификации этого заболевания, ни конкретных диагностических критериев. Пониманию женского тела и разума веками мешали предрассудки о женской сексуальности и репродуктивной системе. Врачи, лечившие женщин с «истерическими» симптомами, сами были невежественными и безнравственными. По словам Чемберса, не было ничего удивительного в том, что многие доктора «были склонны скорее наказывать, чем лечить пациенток, которые им перечили» [12].

Чемберс заметил, что многие симптомы, обозначенные как истерические, например необъяснимая боль, рвота, каталепсия, трепет в груди, сильный плач и судороги, часто следовали за шоком, испугом или горем. Однажды к нему в больницу Сент-Мэри поступила 17-летняя няня с мышечной болью, параличом ног, обильным потоотделением и учащенным сердцебиением. Через четыре дня ее «история была собрана по крупинкам» в ходе разговора с «пожилой женщиной, лежавшей на соседней постели». Пациентка работала и не была дома с 12 лет. За год и четыре месяца до обращения ко врачу она вернулась домой и узнала, что ее любимый отец скончался. Семья забыла сообщить ей об этом. Из-за сильного горя девушка перестала справляться со служебными обязанностями и была уволена. Выражаясь современным языком, у нее начались панические атаки, которые сопровождались учащенным сердцебиением, неконтролируемыми приступами смеха и плача, а также подавленным настроением. У девушки временно прекратились менструации, но когда возобновились, ее самочувствие не изменилось. Чемберс диагностировал «истерию, вызванную конкретными психическими причинами и проявляющуюся в основном психическими симптомами» [13]. Он не имел в виду, что боль существовала лишь в голове пациентки, а признавал, что болезнь оказалась результатом сложного взаимодействия тела и разума. Тяжесть симптомов доказывала, насколько сильное влияние эмоциональное состояние женщины может оказать на физическое здоровье.

Чемберс знал, что истерия имеет гораздо большее отношение к жизненным проблемам, чем к дефективности организма. По его мнению, идеальным лечением должна стать полная смена обстановки. Для бедных женщин это было пребывание в больнице, благодаря которому они могли выздороветь, «постоянно не подвергаясь <…> влиянию, вызвавшему болезнь». Состоятельные пациентки имели возможность поправить здоровье в сельской местности или на берегу моря. Однако дочери и жены «фермеров, лавочников, священников и им подобных» не были ни достаточно богатыми, ни слишком бедными, чтобы позволить себе небольшой отдых.

Предположения о том, что социальный класс и жизненные обстоятельства играли роль в развитии истерии, бросали вызов традиционным представлениям об этом заболевании, они были действительно радикальными. Мужчины-гинекологи зарабатывали много денег на девушках и женщинах, чьи семьи могли позволить себе бесполезные методы лечения сомнительных заболеваний. Придерживаясь мнения о том, что истерия — это болезнь репродуктивной системы, «которая наиболее распространена среди высшего класса цивилизованных рас», мужчины вроде Тилта могли свободно говорить ерунду о том, что «избалованные» воображение и интеллект чрезмерно возбуждают яичники. И им не было дела до того, есть ли у женщины нарушения менструального цикла.

Ими оказывались те, «у которых интенсивные эмоции, отрицательно влияющие на разум и самоконтроль, вызваны непродуманным обучением в детстве и последующим баловством, которые сделали их непригодными для преодоления жизненных трудностей» [14]. Таким образом, у любой менструирующей женщины якобы могла начаться истерия, если ее интересы, хобби и мысли не контролировались с самого детства.

Начиная с середины 1860-х годов новые идеи о связи между яичниками и нервной системой воскресили гинекологические теории об истерии. Одной из таких идей стало предположение немецкого физиолога Эдуарда Фридриха Вильгельма Пфлюгера, что менструации вызваны неврологическими причинами, которое он высказал в 1865 году. Согласно этой гипотезе, граафов пузырек, готовый выпустить яйцеклетку, стимулирует нервные импульсы в яичниках, и они рефлекторно вызывают овуляцию и менструацию. Да, он считал, что эти процессы происходят одновременно. Тилт же был большим поклонником подобных научных теорий о рефлексах, впрочем, как и многие американские врачи, полагавшие, что женская биология делает женщину безумной. Поскольку менструация — непроизвольный процесс, считалось, что женщины никак не могут контролировать и ее влияние на нервную систему.

Теории о том, что работа яичников приводит к женскому безумию, пришлись по душе гинекологам, любившим орудовать скальпелем. В итоге Браун и другие английские хирурги начали продвигать овариэктомию как крайнюю меру при лечении кист и опухолей. Никто — пока — не прибегал к хирургическим вмешательствам для лечения нарушений менструального цикла и вызванных ими нервных расстройств. Но однажды, 17 августа 1872 года, 23-летняя Джулия Омберг из Рома, штат Джорджия, легла на свой кухонный стол, уснула под действием хлороформа и перенесла удаление обоих яичников. Операцию провел гинеколог и бывший военный хирург по имени Роберт Бэтти, которому ассистировали трое других врачей. Он расширил цервикальный канал Джулии зеркалом, разработанным Джеймсом Марионом Симпсоном, сделал надрез в ее дугласовом кармане, притянул каждый яичник щипцами, зафиксировал их лигатурами и удалил путем écrasement, то есть раздавливания [15].

Бэтти был врачом Джулии с тех пор, как ей исполнилось 16 лет. По его описанию, она была «застенчивая, чувствительная и склонная к уединению» девушка, которая из-за слабого здоровья стала недееспособной. У Джулии наблюдалась аменорея, и ее тело и разум якобы истощились из-за «попыток менструаций». К 18 годам девушке стало так плохо, что о замужестве не могло быть и речи. Когда Бэтти впервые предложил ей удалить яичники, она, вероятно, восприняла эту возможность как «мерцающую вспышку света в темном и зловещем небе, которое долгое время омрачало ее жизнь» [17]. Во время операции на улице ждали родственники и друзья Джулии, готовые линчевать хирурга в случае ее смерти. Девушка восстановилась после операции и дожила до 80 лет.

Бэтти считал свою операцию революционной, однако он ни в коем случае не был первым хирургом, который практиковал и продвигал овариэктомию. На это его вдохновила встреча с уважаемым английским хирургом-гинекологом Томасом Спенсером Уэллсом во время военного похода 1859 года. Выдержав медицинские и моральные испытания 1840-х и 1850-х годов, Уэллс стал пионером более безопасной овариэктомии при угрожающих жизни опухолях и кистах яичников, работая в Самаританской женской больнице Лондона. Однако если он хотел облегчать страдания женщин и спасать их жизни, другие сторонники овариэктомии были не столь альтруистичны и избирательны. Поэтому Уэллс, рассматривая это радикальное хирургическое вмешательство как «триумф» над «всякого рода оппозицией», опасался, что она будет очернена «опрометчивыми, непоследовательными и легкомысленными партизанами, чьи недостатки дискредитируют не столько их самих, сколько операцию, которую они плохо выполняют в неподходящих условиях» [18].

Бэтти как раз и оказался одним из тех «ревностных, но неразумных сторонников» овариэктомии, которых опасался Уэллс. Поскольку Джулия восстановилась после операции, он стал мнить себя Колумбом яичников и с 1870-х годов провел «нормальную овариэктомию» многим женщинам. Большинство его частных пациенток были моложе 30 лет и страдали «тяжелой болезнью, которая разрушала либо их жизнь <…>, либо здоровье и счастье <…> и от которой можно было избавиться путем жизненных изменений». В 1873 году Бэтти объявил Медицинской ассоциации Джорджии, что он «проложил новый путь по святой земле, по которой еще не ступала нога человека». Более того, он «проникал в потаенные уголки женского организма и убирал с положенного места железистое тело, таинственные и чудесные функции которого представляют величайший интерес для человечества» [19]. Способность яичниковых нервов вызывать множество физических и психических симптомов была, по его мнению, достаточным основанием для проведения овариэктомии. Однако многие английские хирурги возражали против «кастрации» женщин репродуктивного возраста в ходе непонятной операции, введенной в моду американскими выскочками [20]. Их также беспокоил опасный характер вмешательства. Противникам овариэктомии хватило этих причин, чтобы навсегда отказаться от этой операции, однако ее сторонники считали, что нужно продолжать проводить ее до тех пор, пока техника не будет доведена до совершенства.

Бэтти восхищался замечательными результатами своей операции, по крайней мере у выживших пациенток. Он утверждал, что в результате они обретали «безупречное здоровье и спокойствие». Некоторые женщины становились «веселыми и счастливыми» и «взращивали в себе благодатное чувство благодарности» [21]. Счастье пациенток стало хитрым маркетинговым ходом для продвижения подобных операций в 1880-х годах, и, по мнению противников овариэктомии, энтузиазм женщин лишь доказывал, что эта процедура — очередная новомодная причуда. Независимо от того, горели ли женщины желанием вырезать свои здоровые яичники, истории о мольбах об операции и быстром восстановлении после нее служили прикрытием для оперирования бесправных женщин в 1880-х и 1890-х годах в больницах Великобритании и психиатрических лечебницах США.

В 1885 году 29-летняя женщина с нимфоманией и «истероэпилепсией», находившаяся в Клинике психических и нервных заболеваний при больнице Филадельфии, стала живым примером на лекции Чарльза К. Миллза.

Он привел ее перед началом речи для демонстрации того, что значит перенести гинекологическую операцию для лечения психического заболевания, и попросил студентов «обратить внимание на внешность [девушки]». Когда ее увели, Миллз объяснил, что пациентка умоляла определить ее в психиатрическую лечебницу, но он убедил ее лечь в больницу. После этого лектор зачитал историю болезни, записанную со слов больной. У нее появились первые сексуальные переживания в шесть лет, но до исключения из школы в возрасте 12 лет ее здоровье было крепким. В 13 лет у пациентки начались месячные, но ей «ничего не рассказали о законах жизни»: она не понимала, как рождаются дети, и была одержима порочными мыслями. «Я была виновна в разврате еще до того, как узнала, что это такое», — сказала девушка. Она начала мастурбировать, и вскоре после этого у нее появились боли в голове, сердце и матке. Лекарства не избавляли ее от конвульсий, которые сотрясали каждый нерв. В итоге девушке удалили головку клитора, но, к большому удивлению врача, она выросла снова. После этого пациентке сшили половые губы, однако и это избавило ее от симптомов всего на шесть недель. «Я умоляла врачей о новой операции, — говорила она, — но они боялись, что я ее не перенесу».

В 1881 году пациентка Миллза выучилась на медсестру. Нимфомания не мучила ее семь месяцев, но после увольнения с работы недуг вернулся. Женщине удалили яичники, но ее нервная система, «желавшая привычной для себя стимуляции», не успокаивалась. Операция не устранила сексуальные желания, спазмы, приступы криков и временную потерю речи. Симптомы проявлялись, когда женщина чувствовала слабость или возбуждение. Музыка приводила ее в невыносимое напряжение. Ночами, поглощенная желанием «растрясти свою спящую семью», она клала на голову мокрое полотенце, чтобы успокоиться. Ей оставалось лишь молить Господа о помощи [22].

Миллз призывал образованных нервозных пациенток самостоятельно записывать свою историю болезни, потому что «это проливало на дело больше света, чем обычное исследование». Поскольку ни клиторидэктомия, ни овариэктомия не помогли его пациентке, Миллз пришел к выводу, что хирургические вмешательства не сулили «радикального исцеления» в случаях «пациенток, по природе своей нервозных или психически больных». Это было поразительно дальновидное заявление в эпоху, когда яичники считались главным источником женских болезней. Миллз наконец признал, что мозг женщин независим от репродуктивной системы и что их мысли, чувства и желания неподвластны ей. Хотя проблемы его пациентки начались после ухода из школы и на время отступили во время работы медсестрой, Миллз не провел параллели между событиями ее жизни и нимфоманией. Тем не менее врач, уважая голос и опыт своих пациенток, пытался развеять опасные мифы, принуждавшие женщин к удалению яичников.

Начиная с середины XIX века американские прогрессисты боролись с идеологией, согласно которой место женщины в обществе определялось ее репродуктивной функцией, то есть рождением и воспитанием детей. Такое представление даже было закреплено в законе (в Англии, например) и встроено в культуру. В 1848 году, 19 июля, дебаты о правах и свободах женщин в США переросли в национальное движение. Группа аболиционисток[16] и социальных реформаторов, в числе которых были Элизабет Кэди Стэнтон и Лукреция Мотт, организовали конференцию, посвященную социальным, гражданским, политическим и религиозным правам женщин. Триста активисток собрались в Уэслианской часовне в Сенека-Фоллз, штат Нью-Йорк, чтобы призывать общество к борьбе со многими обычаями, которые предписывали подчинение женщины мужчине. В первый день выступали и слушали исключительно женщины, но на второй пригласили и мужчин.

Одним из них стал аболиционист, лектор и политический активист Фредерик Дуглас. Он родился в 1818 году рабом на плантации в округе Толбот, Мэриленд, и бежал оттуда в 1838-м. Дуглас возглавил движение против рабства и в 1847 году запустил аболиционистский бюллетень «Норт стар». Он также был активным сторонником политического и социального равенства женщин и мужчин. «…Мы считаем, что женщины имеют полное право на все, что доступно мужчинам, — писал он в статье по итогам конференции в Сенека-Фоллз. — Все, что характеризует мужчин как умных и ответственных, относится и к женщинам…» [1] Дуглас оказался единственным чернокожим, присутствовавшим на сцене и в зрительном зале [2].

Она зачитала Декларацию чувств — документ, созданный по образцу Декларации независимости США. В тексте были констатированы «правдивые факты» об установлении мужчинами «абсолютной тирании» над женщинами. Документ, подписанный 100 делегатами, среди которых 68 женщин и 32 мужчины, включая Дугласа, был опубликован последним вскоре после конференции в издательстве «Норт стар» в Рочестере, Нью-Йорк [4]. Декларация начиналась с утверждения о том, что в соответствии с Конституцией и замыслом Бога «мужчины и женщины созданы равными». Все имеют неоспоримое право на «жизнь, свободу и стремление к счастью», но системы власти и управления, которые веками возглавлялись мужчинами, лишили женщин этих прав. После замужества они становились законной собственностью супруга, лишенной финансовой независимости. Мужчины создали возмутительные двойные стандарты, касавшиеся морального кодекса и поведения, а также постановили, что «сфера деятельности» женщин должна полностью ограничиваться домом. Закрыли им путь ко всем «достойным профессиям», включая занятия медициной, и, что самое возмутительное, «лишили возможности получить хорошее образование» [5].

Равные образовательные возможности были главной темой дебатов о социальных реформах с тех пор, как Мэри Уолстонкрафт предложила ввести совместное обучение мальчиков и девочек. Для Стэнтон и множества других активистов, выступавших за равноправие, образование (особенно среднее и высшее) стало основным полем боя. Они требовали принимать женщин в те же институты и на те же образовательные программы, куда зачисляли мужчин. Кроме Оберлинского колледжа в Огайо, который впервые принял женщин в 1833 году и в 1841 году начал присуждать им степень бакалавра, в США не существовало колледжей, где женщины могли обучаться наравне с мужчинами.

После конференции в Сенека-Фоллз по всей Америке прошли подобные мероприятия с обсуждением женских прав. Поднимались темы относительно не только избирательного права, участия в политической жизни, законов о браке, трудоустройства, равной заработной платы и Декларации чувств, но и высшего образования женщин. В годы, предшествовавшие Гражданской войне, получилось достичь невероятных успехов в совместном обучении обоих полов, причем как в школах, так и в колледжах.

К 1860 году многие частные колледжи, включая Хилсдейлский в Мичигане, Вестминстерский в Пенсильвании и Университет Альфреда в Нью-Йорке последовали примеру Оберлина и открыли свои двери не только мужчинам.

Она четыре года училась наравне со всеми, а позднее стала директором Подготовительной средней школы для цветных детей в Вашингтоне, округ Колумбия, которую затем переименовали в Данбарскую среднюю школу.

В первой половине ХХ века это учреждение было одним из лучших учебных заведений для чернокожих детей. На протяжении всей своей учительской карьеры Паттерсон продвигала образовательные возможности для чернокожих женщин.

После Гражданской войны, когда система высшего образования стала более структурированной, многие университеты, включая Мичиганский, Канзасский и Висконсинский в Мадисоне, стали предлагать совместное обучение мужчин и женщин. Мечта о равных правах на образование постепенно становилась реальностью. Однако для противников гендерного равенства даже этот монументальный сдвиг в культуре не изменил того, что разум и тело женщин по природе своей дефективны и пригодны только для дома. Они считали, что особенности их организма никогда не позволят достичь мужских академических успехов. Как и в Англии, где аргументы о женской физиологической неполноценности выдвигались всякий раз, когда поднимался женский вопрос, в США антифеминисты спешили предупредить публику об опасностях смешанного обучения.

Угольки разногласий по поводу равных образовательных возможностей воспламенились в 1872 году, после того как Эдвард Хаммонд Кларк, уважаемый бостонский врач, прочитал лекцию на эту тему в Женском клубе Новой Англии. Она называлась «Пол и образование, или Справедливые шансы для девочек» и должна была просветить членов клуба о смешанном образовании, краеугольном камне женской свободы. Кларк обращался к прогрессивным членам клуба, для которых этот вопрос был чрезвычайно важен. Он понимал свою аудиторию, говоря: «Все, что женщина может делать, она имеет право делать. <…> Оба пола равноправны: ни один из них не лучше и не хуже, не выше и не ниже» [6]. Однако затем он сделал разворот на 180 градусов, заявив, что даже если женщина имеет право на что-то, это не значит, что ей следует это делать. Кларк не мог помешать национальному прогрессу, но мог предупредить женщин, желающих получить высшее образование, об опасностях обучения. Далее в лекции он рассказывал поучительные истории о пациентках, которые заболели, сошли с ума или стали бесплодными из-за учебы.

Кларк не выступал против того, чтобы девочки и девушки получали образование, но категорически не одобрял смешанное обучение, которое не учитывало особое женское физиологическое бремя. В 1873 году он опубликовал расширенную версию своей лекции, написанную скорее для широкой аудитории, чем для врачей, в которой утверждал, что правильное образование девочек должно отличаться ограниченной интеллектуальной нагрузкой и возможностью спать значительную часть времени. Кларк заявлял, что «жертвы» современного образования стали «патологическими образцами», заполонившими школы и колледжи страны [7]. Мисс А. стала для него живым примером этого. На момент поступления в семинарию в 15 лет она была веселой и здоровой. Однако девушка так стремилась хорошо учиться, что игнорировала «периодические приливы». Она выступала перед классом и горбилась над книгами, и вскоре ее менструации стали необычайно обильными. По окончании семинарии мисс А. получила блестящие отзывы, но ее изводили боли, кровотечения и судороги. Кларк диагностировал у нее ревматическую хорею[17], вызванную меноррагией[18]. Каким было лечение? Никакой учебы, только отдых, отдых и еще раз отдых.

После 19 лет мисс А. надоело отдыхать, и она решила поступить в колледж. По словам Кларка, на момент его окончания ей было плохо как никогда: менструации прекратились, а половые органы оказались недоразвиты. «Несомненно, образование испортит всю ее жизнь, — заявил Кларк. — Природа наказывает тех, кто ей не повинуется» [8]. Он не особо заботился о том, чтобы защитить молодых женщин от неизлечимых болезней. Как и многих других врачей-антифеминистов, его пугало то, что образованные женщины из среднего класса выйдут за рамки «истинных женских стандартов» [9]. Он воображал, будто скоро страна окажется захвачена армией бесплодных старых дев и что приличным мужчинам придется привозить жен, «которые будут матерями в нашем государстве», из «американских домов» [10].

«Краткая монография» Кларка стала вирусной по меркам того времени: второй тираж вышел спустя буквально неделю после первого. Этот текст обрел легионы поклонников по обе стороны Атлантического океана. Среди них оказался Генри Модсли, британский психиатр, основавший одноименную больницу в Лондоне. Бывший ярым противником равенства в образовании и трудоустройстве, он написал собственную диатрибу[19] о «пагубном воздействии на женское здоровье чрезмерной учебной нагрузки». Текст был опубликован в журнале в 1874 году [11]. Модсли в основном вторил Кларку, но в его критике меньше говорилось о зомби-апокалипсисе и больше — о главенстве матки над мозгом. Он полагал, что достигнувшее половой зрелости женское тело ориентировано исключительно на материнство и что женский ум пригоден только для несложных задач.

«Когда природа много тратит на одно занятие, она должна экономить на другом», — заявил Модсли. «Органическое истощение», вызванное менструацией, якобы делало молодую женщину, склонную к нервным расстройствам, неспособной противостоять «затаившемуся врагу». Добавляя к этому интеллектуальную нагрузку, женщина обрекала себя на «множество неприятных и серьезных заболеваний», включая бесплодие.

Модсли считал неразумными и опасными попытки женщин «встать на один уровень с мужчинами» в любой жизненной сфере. Каждый, кто настаивал на том, что разница между полами придумана обществом, а не предусмотрена природой, по его мнению, игнорировал неопровержимые факты об «особом предназначении» девушек. Сторонники равноправия, желавшие «открыть женщинам те области деятельности, из которых они сейчас исключены», были, по мнению Модсли, «ревностными фанатиками». На самом же деле слабо завуалированная проблема Модсли заключалась в его нежелании видеть женщин-врачей. В то время английский Закон о медицине все еще действовал, запрещая женщинам получать лицензию на занятия медициной, и Элизабет Гаррет Андерсон была единственной лицензированной женщиной-врачом в стране. Рожденная в 1836 году, она получила полноценное медицинское образование, несмотря на неистовое противодействие со стороны мужского медицинского истеблишмента. Она работала операционной сестрой в больнице Мидлсекса, пройдя обучение на фармацевта. Параллельно Гаррет брала частные уроки анатомии и физиологии. Хотя она ушла из больницы с квалификациями, в том числе по химии, ей отказали в поступлении во многие медицинские школы Англии и Шотландии, потому что она была женщиной.

В 1862 году Гаррет Андерсон стала членом Достопочтенного общества аптекарей, которое в то время не дискриминировало людей по половому признаку. Она получила медицинскую лицензию, сдав экзамены общества в 1865 году, и в 1870 году стала первой женщиной, получившей образование в престижной медицинской школе при Парижском университете. К моменту публикации статьи Модсли Гаррет Андерсон стала первой женщиной — членом Британской медицинской ассоциации. Она также основала совместно с Элизабет Блэквелл ее сестрой Эмили Блэквелл Лондонскую женскую медицинскую школу — первое учебное заведение в Англии, где женщины обучались лечебному делу. Элизабет стала первой женщиной, получившей высшее медицинское образование в США, а Эмили — третьей.

В 1874 году Гаррет Андерсон написала блестящий ответ на диатрибу Модсли, опубликованный в прогрессивном журнале «Фортнайт ревью» [12]. Она не увидела ни крупицы правды в том, что менструация ослабляет «нервные и физические силы» до такой степени, что «женщинам становится бесполезно <…> строить карьеру бок о бок с мужчинами». Она была категорически не согласна с его утверждением, что «активная умственная или физическая работа» приводит к менструальному хаосу. Нервные расстройства, о которых предупреждал Модсли, по ее мнению, вызваны лишь «угнетающим влиянием» отказа от «адекватных интеллектуальных интересов и занятий» ради замужества и материнства. Активный мыслительный процесс, подлинный интерес к чему-либо и «непрерывный интеллектуальный труд», считала Гаррет Андерсон, лечили нервные расстройства, а не вызывали их. Она также указала на то, что Модсли не подкреплял свои утверждения клиническими доказательствами и что его мнение было в целом основано на рассказах Кларка. Проницательная Гаррет Андерсон заметила, что оба врача приводили в пример девушек из среднего класса, имевших доступ к образованию. Но они ничего не говорили о том, что женщины, работавшие на фабриках и в чужих домах, занимались физическим трудом во время менструации, «как правило, без последствий». У этих женщин не было возможности заниматься интеллектуальным трудом или бороться за профессиональное равенство.

Реакция на псевдомедицинские тирады мужчин-врачей оказалась беспрецедентной. В 1874 году Джулия Уорд Хау объединила эссе реформаторов и просветителей в книгу «Пол и образование: ответ на „Пол в образовании“ доктора Э. Х. Кларка». Хау высказалась против вопиющего жонглирования альтернативными фактами: «Ни одна женщина не опубликовала бы <…> спекуляции относительно особой физической экономии противоположного пола, <…> не подвергая себя серьезным упрекам за дерзость и нескромность» [13]. Как и Гаррет Андерсон, Хау понимала, что социальные условия, которые делали девушек из среднего класса пригодными только для домашней работы, были первопричиной их слабого здоровья.

Девочки постоянно находились дома, в то время как мальчики играли на улице. Девушки облачались в тесные платья, от которых немели конечности, а юноши носили более свободную одежду. Мальчики взрослели со «здоровой надеждой» превратить свои интересы в профессию, а девочки росли «с удручающей перспективой второсортного существования и продолжения рода» [14]. Проконсультировавшись с преподавателями из смешанных колледжей, Хау пришла к выводу, что связанные с менструациями медицинские проблемы у учениц были невероятно редкими. На самом деле общее состояние здоровья многих студенток даже улучшалось во время учебы.

«Откройте женщинам двери колледжей, и вы завершите крушение Содружества, — писала Хау, резюмируя „прогноз“ Кларка. — Болезни, которые, по его мнению, и так распространены среди женщин, поразят их всех без исключения» [15].

В том же году Элиза Брисби Даффи, эксперт по женскому здоровью и ярая сторонница равноправия, также развенчала пропагандистские мифы Кларка. Большинству «живых примеров» этого врача стало плохо уже после окончания учебы. «Они ничего не могли найти для удовлетворения своих умственных потребностей, — объясняла она. — Для них были закрыты все карьерные сферы. Их энергия не получала выхода, они тосковали и заболевали, потому что им больше ничего не оставалось» [16]. Как женщина, которая вела жизнь, порицаемую многими, Даффи понимала, каково это, когда твои мысли подавляются, а амбиции сдерживаются. У нее был опыт, незнакомый Кларку: жизнь в женском теле. Менструации происходят именно в нем, а не в мозге. До тех пор, пока медицина не поняла и не приняла этот простой факт, женщины были вынуждены каждый месяц страдать от «выдуманной» болезни. «Позвольте здоровым американкам общаться с более квалифицированными врачами», — молила Даффи.

Мэри Коринна Патнэм Якоби, врач-пионер, ученая и преподаватель медицины, дала женщинам такую возможность. Она с детства мечтала стать врачом. Обнаружив в девять лет мертвую крысу, Мэри подумала вскрыть ее, чтобы изучить сердце, но «храбрость подвела» ее. Отец девушки Джордж Палмер Патнэм был известным книгоиздателем, призывавшим свою дочь писать, в раннем подростковом возрасте ее рассказ даже опубликовали в «Атлантик». Однако стремление дочери стать врачом отец не очень одобрял. Не согласившись принять от него деньги в обмен на отказ от своей мечты, Патнэм Якоби покинула отчий дом, чтобы учиться в Женском медицинском колледже в Пенсильвании, втором высшем учебном заведении в мире, которое начало принимать женщин [17]. В 1871 году она стала второй студенткой после Гаррет Андерсон, окончившей Медицинскую школу Парижского университета. После занятия должности преподавателя в недавно основанном Женском медицинском колледже при Нью-Йоркской больнице и во время своего президентства в Женской медицинской ассоциации Нью-Йорка она выступала за то, чтобы медицинские школы по всей стране открыли свои двери для женщин.

В 1875 году в ответ на фурор вокруг работы Кларка комитет престижной медицинской премии Бойлстона начал принимать эссе с ответом на вопрос о том, требуется ли женщине «умственный и телесный отдых во время менструации» [18]. Патнэм Якоби отправила свой текст и, в отличие от Кларка, аргументировала гипотезы оригинальными клиническими исследованиями [19]. Она заметила, что менструация чрезмерно патологизировалась в мужской гинекологической литературе. Если в прошлые века менструальная кровь считалась избытком жизненных сил, то теперь ее воспринимали как изнуряющую и «постоянно возвращающуюся болезнь, <…> требующую отдыха, подобно перелому или параличу» [20].

Патнэм Якоби проанализировала анкеты, анонимно заполненные женщинами, в основном пациентками больницы. В них входили вопросы о протекании менструаций (обильности, боли, уровне энергии во время них и т. д.), а также образовании, роде деятельности, физической активности и общем состоянии здоровья. Исследовательница заметила, что интеллектуальная нагрузка практически не влияет на менструальное здоровье, а женский мозг не становился дефективным в это время. Патнэм Якоби стала первой женщиной, получившей премию Бойлстона.

К 1876 году Якоби расширила свое исследование до 268 женщин с разным социальным статусом, родом деятельности и уровнем образования. Она также провела экспериментальный анализ физиологических изменений, происходящих до, во время и после менструации. Ученая брала у участниц анализы мочи, измеряла их температуру тела и составляла графики частоты сердечных сокращений с помощью приспособления под названием «сфигмограф»[20] [21]. Она полагала, что если женщина испытывала очень сильную боль, у нее, вероятно, было гинекологическое заболевание, а не какое-то неясное нервное расстройство. В то время самым распространенным объяснением «нарушенных и болезненных менструаций» была «чрезмерная мышечная нагрузка». «В природе менструации нет ничего, что подразумевало бы необходимость или даже желательность отдыха при условии, что женщина полноценно питается», — заключила исследовательница [24].

В 1877 году Патнэм Якоби опубликовала «Вопрос об отдыхе женщин во время менструации». Она стала настоящей революционеркой, написав книгу на тему, которая, как было принято считать, находится за пределами женского понимания. Она получила признание за исследование, опровергнувшее опасные теории о женской физиологии. Якоби сделала это как уважаемый врач, отстаивающий право женщины на получение медицинского образования, в то время как миф о недееспособности во время менструаций настолько укоренился, что его часто использовали как аргумент против работы женщин врачами. Несколькими годами ранее Эдвард Тилт, который тогда был президентом Лондонского акушерского общества, одобрил почти единодушное решение членов общества не принимать женщин-врачей, поскольку они явно неспособны «выносить физическую усталость и умственную тревогу, связанные с акушерской практикой, во время менструаций» [25].

Это возмутительно, что акушеры и гинекологи мужского пола допускали мысль, будто менструация делала женщину неспособной заботиться о других женщинах. Откровенно говоря, мужчины, которые несли эту чепуху, были одержимы тем, чтобы держать их подальше от «священной дисциплины». Однако хватка медицинской мизогинии наконец начала ослабевать. Развеявшее мифы исследование Патнэм Якоби стало триумфом рациональной науки над сексистскими спекуляциями и совпало с некоторыми колоссальными успехами женщин в медицине. В 1876 году парламент принял Закон о полномочиях, который разрешал всем британским медицинским ассоциациям предоставлять лицензию квалифицированным врачам независимо от их пола. В том же году Американская медицинская ассоциация приняла в свои ряды первую женщину. Ею стала Сара Хакетт Стивенсон, врач из Иллинойса, которая позднее первой из женщин вошла в Государственный совет здравоохранения.

Ранее в 1870-х годах американский невролог Сайлас Уэйр Митчелл усердно придумывал теории о том, какую угрозу интеллектуальный труд несет «будущей полезности женщин» [26]. Он считал, что смешанное обучение смехотворно, и его ужасала возможность получения девочками моложе 17 лет «мужского» образования. «Нервные болезни», по его мнению, были настолько распространены среди американских девушек и женщин, что даже без образования они были «физически неспособны» выполнять обязанности жен и матерей.

Работая хирургом во время Гражданской войны в США, Митчелл наблюдал за тем, как нервная боль, вызванная пулевыми ранениями, истощала тела и умы солдат, доводя их до истерики. Он разработал тактику восстановления истощенных нервов, состоящую из постельного режима, питания с высоким содержанием жиров, массажа и электрической стимуляции мышц. После войны у Митчелла произошел нервный срыв, и он сам себе поставил диагноз «неврастения» (термин, введенный американским неврологом Джорджем Миллером Бирдом в 1869 году и обозначающий нервное истощение, обостренное хроническим стрессом повседневной жизни). Хотя неврастения встречалась как среди мужчин, так и среди женщин, ее причины для Митчелла явно не казались гендерно нейтральными. Если у мужчин, по его мнению, она развивалась из-за тяжелой работы, то у женщин — либо из-за домашних или семейных проблем, либо как результат чрезмерной учебы, мешающей следованию биологической судьбе [27]. Митчелл в 1860-х и 1870-х годах лечил собственные приступы неврастении, или «весьма нервного темперамента», «отдыхом и развлечениями» [28]. Хотя он признавал, что физический отдых лечит нервы как мужчин, так и женщин, из-за его фундаментальной убежденности в женской физиологической, умственной и социальной неполноценности предложенное им лечение напряженных женских нервов походило скорее на способ успокоиться, чем на реальную медицинскую помощь. После того как в 1873 году Митчелл обратил внимание на женские нервные болезни, он стал продвигать свое печально известное «лечение отдыхом» как метод улучшения нежной женской конституции и удержания женщин дома.

Митчелл настаивал на том, что пациентки с нервным истощением и симптомами истерии, особенно молодые, худые и анемичные, должны оставаться в постели около двух месяцев, усиленно питаться (есть суп на говяжьем бульоне и пить два литра молока в день), подвергаться электротерапии и избегать любой физической активности, кроме чистки зубов. «Нет ничего более привычного, — писал он в 1877 году, — чем видеть молодую женщину, не соответствующую стандартам здоровья. Она все время устает, страдает болями в позвоночнике и рано или поздно разыгрывает полноценный истерический спектакль» [29].

Его методы «терапии» были направлены на то, чтобы сломить решимость нездоровой женщины и заставить ее перестать искать внимания. «Чтобы вылечить такую пациентку, нужно изменить ее как морально, так и физически», — советовал он.

Мисс Б., «красивая крепкая девушка» 16 лет, страдала судорогами, проблемами с желудком и параличом конечностей, из-за чего и попала к Митчеллу. Он считал ее «ребенком, которому для выздоровления требовалось спокойное и твердое обращение». Другим женщинам, вероятно, нравилось играть в хороших пациенток, потому что им льстило внимание Митчелла, однако к мисс Б. это не относилось. Ее поместили в больницу в Филадельфии, специализирующуюся на нервных расстройствах, где Митчелл был главным врачом. За девушкой ухаживала одна медсестра. Пациентке запрещалось использовать руки для каких-либо целей, даже для еды. Мисс Б. нравилось вязать, шить и читать, но все это оказалось под запретом. Она ненавидела молоко, и ее рвало всякий раз, когда ее заставляли его пить. «Один или два выговора, несколько жестов отвращения и обещание, что она скоро начнет есть самостоятельно, если будет следовать моим рекомендациям, помогли нам пройти через это», — писал Митчелл [30]. Он был не против принудительного кормления через нос или прямую кишку, если пациентка отказывалась есть. После года «лечения отдыхом» мисс Б. так ослабла, что едва ходила даже на костылях. «Вот что значит лечить истерию, — писал Митчелл. — Нет ни короткого пути, ни королевской дороги» [31]. В итоге весь медицинский «опыт» этого врача заключался в унизительном и жестоком обращении с девушками и женщинами, но его методы считались настолько эффективными, что он стал широко известен как в Америке, так и в Великобритании.

В 1892 году Шарлотта Перкинс Гилман привлекла внимание к «лечению отдыхом» через новеллу «Желтые обои», опубликованную в «Нью-Ингленд мэгэзин» [32]. В тексте говорится о женщине с тяжелой депрессией, чье психическое состояние ухудшается после того, как муж-врач запирает ее в комнате с яркими обоями. В течение трех месяцев героиня вынуждена отдыхать и воздерживаться от любой интеллектуальной или творческой деятельности. Муж думает, что ее состояние неопасно и у нее лишь «легкая склонность к истерии». «Пожалей свое сердечко! — восклицает ее он. — Все твои страхи и симптомы — глупая фантазия!» Эта новелла отражала мнение Гилман о вредных последствиях брака для женского тела и разума. Она основана на ее собственном опыте: в 1887 году ее подверг «лечению отдыхом» лично Митчелл.

После рождения дочери Кэтрин в 1885 году у Гилман началась «усиливающаяся меланхолия, <…> состоявшая из болезненных ощущений, <…> сильной слабости и постоянной головной боли, которая наполняла сознание множеством тревожных образов» [33]. Она не могла читать, писать, рисовать, говорить и слушать. Ее разум поглотила боль. Гилман кормила свою дочь и заботилась о ней, но не чувствовала к ребенку любви. Когда Кэтрин было пять месяцев, Гилман оставила ее со своей матерью и няней и покинула родной Коннектикут, чтобы навестить друзей в Калифорнии. По возвращении домой «черный туман вновь поднялся». Подруга ее матери дала ей 100 долларов, чтобы она «куда-нибудь уехала и вылечилась».

Гилман слышала, что Митчелл — «лучший специалист по нервам в стране», и объяснила ему в письме, как сильно нуждается в помощи. «Я учительница по своей природе и профессии, — писала она. — Я читательница и мыслительница. Если я выживу, могу принести пользу миру. Я больше не в силах <…> влачить это жалкое существование. С моей головой что-то не так. Никто здесь не знает, не верит и не тревожится, <…> но вы меня поймете» [34]. Митчелл лечил Гилман отдыхом в больнице Филадельфии, которую она назвала «весьма приятной». Через месяц он решил, что с пациенткой все в порядке и направил ее домой со следующим предписанием: «Вести максимально домашнюю жизнь. Постоянно находиться рядом с ребенком. <…> Лежать после каждого приема пищи. Заниматься интеллектуальным трудом не более двух часов в день. Никогда не прикасаться к ручке, кисти или карандашу» [35].

Гилман следовала рекомендациям Митчелла несколько месяцев, но вскоре оказалась «в опасной близости от потери рассудка». «Душевная агония стала настолько невыносимой, что я просто сидела, тупо качая головой, чтобы избавиться от боли, — писала она. — Не физической боли — <…> просто душевных мук, сравнимых с тяжелым ночным кошмаром». Осенью 1887 года она рассталась со своим «преданным» и «любящим» мужем. «Это был не выбор между расставанием и сохранением брака. Уйти означало сохранить рассудок, а остаться — лишиться его», — писала Гилман. В последующие годы она продолжала писать и читать лекции, но была измучена своими «ослабевшими нервами». «Любое действие <…> требует невероятных усилий, словно я пытаюсь пройти под куполом цирка или пересечь море клея» [36]. Друзья не верили, что Гилман нездорова, поскольку она работала очень продуктивно. Но разве могли они знать, чего ей удалось бы достичь, если бы не душевные муки?

В «Желтых обоях» муж героини угрожает сдать ее Митчеллу, если она не начнет выздоравливать в ближайшее время. После публикации новеллы Гилман отправила копию самому врачу, но он ей не ответил. Только в 1902 году, когда писательница встретилась с Мэри Патнэм Якоби, она пошла на поправку. Якоби разработала новаторскую теорию о том, что истерию, которую она считала расстройством нервной системы, следует лечить путем стимуляции чувств пациентки и интеллектуальных занятий, а не постоянным отдыхом [37]. Митчелл не поверил в реальность и серьезность психического расстройства Гилман, зато Патнэм Якоби выслушала свою пациентку и поверила ей.

В то время депрессия Гилман была настолько тяжелой, что женщина даже не могла писать. Патнэм Якоби порекомендовала ей постепенно восстанавливать «способность мозга к действию» в течение нескольких месяцев. Сначала писательница сооружала конструкции из детских кубиков и читала. Через несколько месяцев начала понемногу писать. «Интеллектуальные занятия были мне очень полезны», — призналась она [38]. Через много лет в статье под названием «Почему я написала „Желтые обои“» Гилман объяснила, что ей хотелось достучаться до жен и матерей, которых подвергли вредным медицинским вмешательствам, и воодушевить их бросить вызов врачам-мужчинам. «Желтые обои» «должны были не сводить людей с ума, а спасать их от сумасшествия, и это сработало». «Лечение отдыхом» приблизило ее «к границе полной душевной разрухи». А исцелили «радость и рост», которые дарило ей писательство, и в итоге она «в некоторой степени вернула себе власть» [39]. Сегодня «Желтые обои» — одно из самых популярных произведений среди феминисток, которые борются с контролем медицины над телом и разумом женщины.

Отношение Митчелла к женщинам и его методы лечения были ужасающими.

В извращенной манере Митчелл справедливо поставил под сомнение значимость истерии. К середине — концу XIX века это понятие стало включать практически все патологии женского тела и психики. Митчелл называл истерию «нозологическим лимбом всех безымянных женских болезней». Ее «следовало назвать мистерией, поскольку она включает множество болезненных состояний, <…> собранных в пределах расплывчатых границ» [40]. К тому времени гинекологи и другие врачи, особенно британские, признавали, что этот термин стал неуправляемым и неопределенным, как и женщины, которых он должен был патологизировать. В 1866 году хирург и анатом Фредерик Карпентер Ски заявил, что диагностика истерии напоминает попытки различить «объект, парящий в небе, <…> или раннюю звезду вечером» [41]. Через несколько лет Эдвард Тилт добавил, что истерия превратилась в «блуждающий огонек, <…> отвлекающий внимание от истинной причины нервных симптомов» [42].

Истерия определенно утратила легитимность как диагноз, связанный с физиологическими расстройствами, но это не означало, что термин канул в Лету. На протяжении веков он служил удобным обозначением отклонений от идеализированной женственности. «Истеричные» женщины бросали вызов своему материнскому предназначению, желали жить за пределами своей сферы, хотели секса, привлекали к себе внимание и симулировали болезни, чтобы вызвать сочувствие. Они были нестабильными, склонными к обману и коварствам. В последние десятилетия XIX века слово «истерия» стало синонимом ненормальному женскому поведению и эмоциональному состоянию. Неудивительно, что появившиеся примерно в то время психиатры и неврологи стремились избавиться от этого размытого названия и определить нервные расстройства по-своему [43].

В 1870-х годах Жан-Мартен Шарко, главный невролог печально известной больницы Сальпетриер, задался целью разгадать загадку истерии. Проводя эксперименты на молодых пациентках, он разработал теорию, согласной которой симптомы этого состояния, такие как судороги, бред, боль в яичниках, трепет в груди, паралич, удушье и многие другие, вызваны эмоциональными травмами, о которых можно узнать с помощью гипноза.

Справедливо отнесенный к шарлатанству большинством врачей, гипноз применяли для лечения загадочных женских недугов с XVIII века. Для Шарко, однако, это была эффективная техника демонстрации драматических симптомов того, что он называл большой истерией. В 1880-х годах во время знаменитых лекций, проводимых Шарко в Сальпетриер утром по вторникам, его «истерические королевы» [44] падали в обморок, раскачивались, принимали разные позы и бились в конвульсиях перед мужчинами из парижских научных, художественных и литературных кругов. Одним из тех, кто присутствовал на этих своего рода пип-шоу[21], был Зигмунд Фрейд. Во время проведения своих знаменитых психоаналитических исследований женской истерии и ее источников в бессознательном он во многом опирался как раз на теории Шарко.

Шарко и Фрейд утверждали, что с помощью новых определений они спасают истерию от неправильной интерпретации и неясности, а на самом деле укрепляли старые идеи о том, что все необъяснимые физические симптомы происходят из головы женщины. Эти ученые повторяли то, что всегда делали женские врачи: интерпретировали неясные расстройства в соответствии с собственными теориями. Они не слушали пациенток и не верили им.

Шарко использовал бедных женщин, подвергавшихся жестокому обращению и эксплуатации, как подопытных кроликов для получения знаний. Заставляя их изображать истерию на сцене и клинических фотографиях, он создал спектакль, во время которого уязвимые пациентки якобы находились под чарами врача-гипнотизера. «Истеричные» больные теряли над собой контроль: они были гиперсексуальными, одержимыми, безумными и находящимися во власти фантазий. Истерия, воспринимавшаяся отдельно от тела, стала культурным символом свободного и необузданного женского темперамента.

В конце XIX века истерия наконец перестала быть универсальным диагнозом в тех случаях, когда врачи не понимали «женскую» патологию. Постепенно новые медицинские знания, диагностические техники, препараты и методы лечения обнажили то, что скрывалось под слоями заблуждений, недоразумений и искаженного понимания. Однако теперь женщины стали жертвами совершенного нового спектра мистификаций. Мир менялся, но они оставались порабощенными вековыми мифами об их дефективной и неполноценной физиологии. В начале ХХ века женщины начали ожесточенную борьбу за то, чтобы вырвать у врачей-угнетателей контроль над своим телом, разумом и жизнью.

В 1851 году Гарриет Тейлор-Милл, английская феминистка и философ, написала эссе об «организованной агитации по новому вопросу», который недавно «был поднят в Соединенных Штатах». Ей не терпелось сообщить своим английским читателям о конференции в Сенека-Фоллз, ведь она считала ее первым «публичным проявлением» политического движения, организованного «не для женщин, а ими самими».

Тейлор-Милл родилась в 1807 году в семье хирурга-акушера. Она получила домашнее образование и любила писать стихи. В 18 лет вышла замуж за 39-летнего Джона Тейлора и за короткое время родила трех детей. Будучи беременной Хелен, третьим ребенком, Тейлор-Милл писала эссе, стихи и критические статьи о книгах. В ней все больше рос интерес к социальным реформам и правам женщин, и приблизительно в то же время она сблизилась с Джоном Стюартом Миллом, английским философом, социологом, членом либеральной партии и ярым сторонником равенства полов. Они были очень близки духовно и регулярно обменивались страстными письмами о тяготах брака, а также социальном, юридическом и политическом бесправии женщин [1]. По моральным представлениям той эпохи отношения молодых людей были скандальным вызовом условностям. В итоге Гарриет на некоторое время разошлась с мужем и продолжила отношения с Миллом. После смерти Джона Тейлора от рака в 1849 году ее здоровье тоже стало ухудшаться: она заразилась туберкулезом и страдала «нервными болезнями», а также временно параличом ног. Несмотря на все трудности, эта нездоровая женщина была радикальной мыслительницей и новатором-реформатором, которая постоянно ставила под сомнение лицемерное отношение викторианского общества к праву женщины думать, действовать и любить на своих условиях.

Гарриет все же вышла замуж за Стюарта Милла. В том же 1851 году журнал Westminster and foreign quarterly review опубликовал ее эссе по следам конференции в Сенека-Фоллз. Для Тейлор-Милл и ее супруга был чрезвычайно важен вопрос, поднятый в США, — об «освобождении женщин, а также юридическом и фактическом признании их политических, гражданских и социальных прав, которые ставили их на один уровень с гражданами мужского пола» [2]. На первом месте списка «истории повторяющихся притеснений мужчин в отношении женщин», включенного в Декларацию чувств, оказалось лишение их избирательного права. В своем эссе «Освобождение женщин» Тейлор-Милл объяснила, что не читала статью Фредерика Дугласа по итогам конференции, опубликованную в журнале «Норд Стар» (Nord Star), однако ознакомилась с положениями Национальной конференции по правам женщин, проведенной в Вустере, Массачусетс, в 1850 году. На ней были выдвинуты требования о полном равноправии в образовании и трудоустройстве, а также о «пересмотре и применении законов». Тейлор-Милл умоляла британских радикалов выдвинуть те же требования.

«Женщины никогда не имели равных прав с мужчинами», — писала Тейлор-Милл [3]. Однако их «юридическую неполноценность» диктовали обычаи. Лишь вера в то, что женщины физически и умственно слабее, оправдывала их подчинение мужчинам и исключение из политической и гражданской жизни. Те «многие», кто продолжал полагать, будто «сфера деятельности» женщин должна быть ограничена, утверждали, что «занятия, до которых их не допускают, не подходят им». Такие люди считали, что место женщины не «в политической или общественной жизни, а в личной и домашней». Тейлор-Милл, философ с огромными интеллектуальными амбициями, решавшая сама, как ей жить, столкнулась с критикой, которой всегда подвергались женщины, не боявшиеся сопротивляться доктрине об «отдельной сфере» [4]. В своих работах она решительно развеивала мизогинические мифы и настаивала на том, что каждая сама решает, какая сфера ей подходит.

Те, кто болтал о «естественном» домашнем существовании женщины, не показывали ничего, кроме своего «невежества в вопросах жизни и истории».

Движение за предоставление женщинам избирательного права стало наиболее важным в борьбе за равноправие. С самого начала в его центре стояла женская потребность в восстановлении контроля над своим телом и освобождении от общественных и медицинских оков. Конференция в Сенека-Фоллз, по сути, знаменовала начало этого движения. Однако женское избирательное право возникло и развивалось на фоне героизма и разногласий, коллективной силы и расколотых фракций. Хотя Фредерик Дуглас сыграл важную роль в наращивании его поддержки, белые суфражистки, в том числе Элизабет Кэди Стэйтон, не стали отражать потребности и интересы темнокожих женщин в Декларации чувств. Афроамериканские лидеры аболиционистского движения в США начали вести кампании по предоставлению темнокожим людям тех же прав, что и белым, за много лет до конференции в Сенека-Фоллз [6].

В 1851 году на конференции по правам женщин в Акроне, Огайо, преподавательница и аболиционистка Соджорнер Трут встала и заявила: «Я и есть права женщин». Ее речь, известная как «Разве я не женщина?» [7], — одно из важнейших в истории выступлений на тему женских и гражданских прав. Как единственная бывшая рабыня (обрела свободу в 1828 году) на конференции, Трут очень вдохновенно говорила о том, что правами должны быть наделены все женщины без исключения. «Женские права» Трут заключались в ее мышцах, которые «могли работать столько же, сколько мужские»; в ее способности жать, лущить, пахать, рубить и косить; в ее аппетите и «полноценном интеллекте». Ее «женские права» были правдой ее жизни, реальностью ее тела. Слова Трут невероятно вдохновила темнокожих аболиционисток и суфражисток. В мае 1867 года Трут произнесла еще одну воодушевляющую речь по случаю первой годовщины Американской организации равноправия, образованной на конференции в Вустере для «обеспечения равных прав для всех американских граждан, особенно избирательного права, независимо от расы, цвета кожи или пола». В годы после окончания Гражданской войны и ратификации[22] 13-й поправки к Конституции США, запрещавшей рабство, были проведены важные кампании по расширению гражданских прав и избирательного права эмансипированных мужчин, и женщины стали сомневаться во включении своих прав в Конституцию. В связи с этим Трут заявила: «Все только и делают, что говорят о наделении правами цветных мужчин, но молчат о цветных женщинах. Если цветные мужчины получают свои права, а цветные женщины — нет, <…> полагаю, я единственная цветная женщина, которая собирается бороться за права других цветных женщин. Теперь, когда лед тронулся, я хочу, чтобы ледоход продолжался» [8].

В 1869 году была принята 15-я поправка к Конституции, которая наделяла правом голоса всех мужчин, независимо от «расы, цвета кожи или нахождения в рабстве в прошлом». Стэйтон заявила: «Я скорее отрежу себе правую руку, чем буду работать и требовать бюллетеней для негров, а не женщин» [9]. Многие с ней согласились, возмутившись, что поправка снова не предоставила избирательных прав женщинам. Группы разделились до 1889 года, когда в итоге объединились в Национальную американскую женскую ассоциацию, ориентированную исключительно на борьбу за женское избирательное право. Как пишет культурный критик Эветт Дионн, «никто не стремился положить конец дискриминации, бедности, линчеванию и другим серьезным проблемам, важным для темнокожих женщин» [10]. В суфражистских ассоциациях и женских клубах активистки, писательницы и педагоги африканского происхождения, в том числе Ида Белл Уэллс-Барнетт и Мэри Черч Террелл, выступали исключительно за предоставление женщинам избирательного права, а также расширение гражданских и общественных прав темнокожих, которые были вытеснены на обочину доминирующими белыми лидерами [11].

К сожалению, Гарриет Тейлор-Милл не прожила достаточно долго, чтобы увидеть прогресс начатой ею кампании. Она скончалась в Авиньоне в 1858 году из-за дыхательной недостаточности, вызванной таинственной болезнью. По мере того как кампании суфражисток в США набирали силу, дебаты, начатые Тейлор-Милл в Великобритании, тоже стали перерастать в национальное движение, поддержка на политическом и народном уровне нарастала. Группы суфражисток сформировались в Лондоне, Манчестере и Эдинбурге, и в ноябре 1867 года ученая и активистка Лидия Беккер основала Национальное женское суфражистское общество — основополагающую организацию британского движения за предоставление женщинам избирательного права. Когда кампании активисток привлекли общественное и политическое внимание, их противники начали громко высказываться. Ведь суфражистки боролись не только за избирательное право и участие в политической жизни, но и против условий и обстоятельств, ограничивавших жизнь и свободу женщин, а именно сексистских идеологий, принуждающих их сводить свою жизнь, амбиции и желания к «отдельной сфере» брака и материнства. Медицина всегда поддерживала и оправдывала эти идеологии. Пока женщины вели борьбу с ограничениями, которые веками накладывались на их тело и разум, врачи-антифеминисты использовали свои знания, чтобы эти ограничения сохранять.

Стюарт Милл, опубликовавший в 1869 году свою знаменитую книгу «О подчинении женщины», утверждал, что «законное подчинение» женщин было основано на ложных предположениях об остроте их ума, нервной конституции и биологическом предназначении [12]. Ссылаясь на книгу своей жены Тейлор-Милл, он объяснил, почему в медицинских сказках о женской неполноценности нет ничего естественного.

В то же время для таких влиятельных мужчин, как невролог, психолог и врач психиатрической лечебницы Джеймс Крайтон-Браун, чья карьера основывалась на поддержке мужского физиологического и психологического превосходства, идеи Стюарта Милла казались смехотворными заблуждениями. Браун был погружен в теории Чарльза Дарвина об эволюционной основе половых различий. Они дружили и состояли в переписке, когда последний работал над книгой «Происхождение человека и половой отбор» (1871). Для Крайтона-Брауна теории друга были неопровержимым доказательством интеллектуальной и физиологической неполноценности женщин, а также их наследственной предрасположенности к сумасшествию, истерии и другим болезням разума. Как мог Милл утверждать, что подчинение женщин лишь культурное и социальное явление, когда Дарвин доказал, что оно не только врожденное, но и необходимое для выживания человечества?

«Физические различия мужчин и женщин, лежащие в основе интеллектуального неравенства, универсальны и глубинны и касаются всех органов и тканей», — заявил Крайтон-Браун [13]. Дарвинисты считали женский организм анаболическим: якобы обмен веществ в нем направлен лишь на воспитание и питание, и каждая его клетка отражала идеализированные черты: «Женщины более восприимчивые, спокойные, ласковые, <…> терпеливые, доверчивые, сострадательные и застенчивые». Мужчины, наоборот, катаболические, то есть активные и энергичные, биологически склонны к храбрости, страсти, независимости, интеллектуальности и «оригинальности».

Крайтон-Браун думал, что доказательства этих незыблемых гендерных различий можно раздобыть, анатомируя тела.

Поприсутствовав более чем на 400 вскрытиях в Психиатрической лечебнице для бедных в Западном райдинге (одна из трех исторических областей Йоркшира в Северной Англии) в 1860-х и 1870-х годах, Крайтон-Браун пришел к выводу, что женский мозг меньше и легче, а его серое вещество, отвечающее за принятие решений, самоконтроль, речь и чувственное восприятие, имеет «меньший удельный вес». Женщины, по его словам, защищены от «мужских» дегенеративных заболеваний мозга благодаря своей «анаболической привычке», а также «спокойной и защищенной жизни». Крайтон-Браун считал, что если «изменить все это», позволив женщинам «бороться на равных с мужчинами», они лишатся иммунитета и станут жертвами самых разрушительных форм безумия. Предоставление им избирательного права должно было стать именно тем изменением, которое, по мнению Крайтона-Брауна, нанесет бесчисленные повреждения слабому телу и маленькому мозгу женщин. Они и так подвержены «функциональным» нервным расстройствам, когда задумываются о жизни за пределами «узкой сферы». Только представьте, насколько страшными оказались бы последствия предоставления им политического равенства с мужчинами. Для Крайтона-Брауна было очевидно: если женщина пытается превзойти свое женское предназначение, ее тело и разум неизбежно рушатся под тяжестью бунтарства.

В январе 1878 года сенатор Аарон Сарджент предложил расширить избирательное право через так называемую поправку Сьюзен Браунелл Энтони. Петиция с 30 тысячами подписей, собранными обществами суфражисток, была подана в Сенатский комитет по привилегиям и выборам, однако в нем решили отложить решение вопроса «на неопределенный срок», поскольку было бы «несправедливо, неразумно и невежливо» возложить такое бремя на «великое множество женщин, <…> не желающих этого, чтобы удовлетворить тех немногих, кто этого хочет» [15]. К тому моменту женщины уже могли голосовать на территории Вайоминга, Юты и Вашингтона. В 1887 году, спустя год после образования Избранного комитета по избирательному праву женщин, поправка наконец начала обсуждаться. Ее противники приводили старые доводы о том, что женский пол существует для поддержания «дома приятным и чистым», а эмоциональность противоречит логике, необходимой в общественных делах, поэтому женщины должны довольствоваться «полномочиями» жен и матерей. Кто накормит детей, если все будут пропадать на избирательных участках?

Орегонский сенатор Джозеф Дольф, напротив, считал, что «разница полов» — это наименее разумный аргумент против предоставления женщинам избирательных прав. «Господи, пусть скорее настанет день, <…> когда женщина предстанет перед законом, освобожденная от последних оков, в которые заковала ее тирания, и немощности, навязанной ей невеждами» [16]. Сенат также рассмотрел заявления Национальной женской суфражистской ассоциации, заслушанные Избранным комитетом в 1884 году [17], о поддержке внутри сообществ и несправедливости обвинений в том, что суфражистки — это несчастные жены и недовольные матери. Мэри Сеймур Хауэлл, ведущая нью-йоркская активистка, страстно рассказывала о важности избирательного права для всех женщин: от замужних до падших. По ее словам, те, кто утверждал, что не нуждается в избирательном праве, просто не осознают, насколько ущемлены в своих социальных и гражданских правах на самом деле. Сенаторы проголосовали, но поправка не была ратифицирована. Борьба за право женщин быть услышанными продолжалась.

В 1894 году Мэри Патнэм Якоби, героическая противница медицинской мизогинии, опубликовала книгу «Здравый смысл в отношении женского избирательного права», в которой опровергла нелогичные аргументы и объяснила, почему женщинам срочно требуется начать голосовать. Как можно было заявлять, будто они годятся лишь для ведения домашнего хозяйства, если перепись 1880 года показала, что более 2,5 миллиона женщин уже работает. Разве можно отрицать, что они вносят свой вклад в «благополучие государства»? Неужели кто-то действительно считал, что подчиненное положение необходимо женщинам для их собственной выгоды и безопасности? В США и Великобритании были приняты законы о собственности замужних женщин, закрепляющие независимое их существование. Теперь они могли получать высшее образование наравне с мужчинами, а также обладали тем же правом заниматься медицинской практикой, что и мужчины.

Патнэм Якоби считала конференцию в Сенека-Фоллз началом революции не только за предоставление женщинам избирательного права, но и против доминирующих медицинских и социальных оправданий ограничения во всех остальных правах. «До сегодняшнего дня, — писала она, — неспособность женщин участвовать в голосовании объяснялась не только недостатком физической силы, но и глубокой умственной и нравственной неполноценностью» [18]. (Это старое убеждение, закрепленное в каноническом праве в виде сюжета о соблазнении Адама Евой, было очень эффективным патриархальным способом контроля, но, к счастью, его мощь пошла на убыль.) Патнэм Якоби с поразительной точностью атаковала некоторых противников равноправия, включая британского историка Голдвина Смита. Она язвительно заметила, что его влиятельная статья «Женские избирательные права» была «замечательной коллекцией не связанных между собой частей». Смит считал кампании суфражисток злым сговором по разрушению «отношений между полами» и «ослаблению нации». Кстати, он также воспринимал «избиение жены» как допустимую реакцию на «придирки к мужу» и был убежден, что лишь брак мешает мужчинам предаваться самым сильным своим страстям, поэтому, если женщины получат право голосовать, они сами окажутся виноваты в том, что оставшиеся неженатые мужчины превратятся в насильников.

Такие мужчины, как Смит, привыкли воспринимать женщин просто как пол. Противники прав женщин не могли или не хотели мириться с тем, что могут выходить замуж, рожать детей, но при этом работать и участвовать в политической жизни. Суфражистки же заставили их принять неприятный факт, что они тоже люди, а не рожающие детей рабыни. Как заметила Патнэм Якоби, «разница полов» «всего лишь постоянно поддерживала неравенство кругозора и возможностей, всегда оставляя женщин в невыгодном положении» [19]. Мужчины, выступающие против их избирательного права, получали удовольствие от зависимого положения женщин. «Женское очарование и грация, <…> которые мужчины испокон веков приписывали нам, исходят не изнутри, а снаружи, — писала она. — Это не способность, а вынужденная мера; не естественная сила, а политическое заблуждение. Все это воспевали в стихах и песнях не потому, что мужчины любят женщин, а потому, что им нравится ими командовать! Какое печальное заблуждение!» [20]

Как бы интеллигентно Патнэм Якоби и другие о них ни высказывались, противники расширения женских прав, в том числе избирательных, не отступали. Одними из самых громкоголосых оказались сами женщины. В 1899 году Нью-Йоркская ассоциация противников женского избирательного права[23] сообщила Международному конгрессу женщин, что «никакие будущие условия не смогут изменить физиологические различия между полами. <…> Когда неопровержимый и неизменный факт физических ограничений всплывет на поверхность, <…> все возможные аргументы в пользу женского избирательного права <…> отпадут» [21]. В том же году Массачусетская ассоциация против дальнейшего расширения женского избирательного права включила в свой новый периодический журнал Remonstrance[24] ужасающий образец интернализованного[25] женоненавистничества под названием «Прочные природные границы», написанный журналисткой и поэтессой Кэтрин Элеонорой Конвэй. «Мы никогда не будем обладать физической силой мужчин», — настаивала она. «Мировоззрение» женщины, «личные переживания» и «чрезмерно чувствительное сознание» были препятствием для политического прогресса. Женская «партийность <…> напряженная и утомительная», и «тяжкий труд» «непосредственного участия» в политической жизни, несомненно, нанесут женщинам вред [22].

В июле 1908 года Британская лига против женского избирательного права начала издавать журнал Anti-suffrage review. В первом же выпуске авторы заявляли, что ни одна дама «в здравом уме» не захочет голосовать. «Разве события последних недель не показали, что женщины непригодны для решения политических вопросов и что они только деградируют из-за этого? Их нервы реагируют на напряжение не так, как мужские», — говорилось в статье. Около 30 тысяч суфражисток прошли через лондонский Гайд-парк в семи процессиях 21 июня. Организованное Эммелин Панкхёрст[26] «Женское воскресенье» стало крупнейшим политическим митингом феминисток, который когда-либо проходил в стране. К концу XIX века некоторые женщины получили право голоса на выборах уровня графств и боро[27]. Национальный союз женских суфражистских обществ, основанный Миллисент Фосетт, объединил подобные организации со всей страны. Но мирные кампании привели лишь к небольшим изменениям.

Их девиз звучал так: «Дела, а не слова». Однако новый премьер-министр Герберт Генри Асквит был категорически против их движения. Асквит бросил вызов британкам и потребовал показать, насколько сильно они хотят голосовать. Ответом на его призыв и стало «Женское воскресенье». Тем не менее законопроект о реформе был отклонен после обсуждения в 1905 году. Возмущенные тем, что подошли так близко, но ничего не добились, члены Женского общественно-политического союза в 1906 году начали кампании гражданского неповиновения: они протестовали, скандировали и лоббировали, а через некоторое время стали приковывать себя к перилам правительственных зданий. После июньского протеста перед домом Асквита трех суфражисток увезли в лондонскую тюрьму Холлоуэй. По мере усиления активности Женского общественно-политического союза в последующие два года число арестованных суфражисток росло. К 1908 году за акции протеста были лишены свободы около 300 человек.

Пока Эммелин и Кристабель Панкхёрст находились в тюрьме Холлоуэй. 5 декабря группа членов Женского общественно-политического союза посетила собрание Женской либеральной организации в лондонском Альберт-холле; министр финансов Дэвид Ллойд Джордж, поддерживавший суфражисток, выступил с речью. Члены союза жаждали услышать «четкий призыв <…> к незамедлительным действиям по этому вопросу» [23], однако им пришлось довольствоваться лишь «сочувственными» и «пустыми» заявлениями, что законопроект о реформе скоро снова будет обсуждаться. Для Женского общественно политического союза это стало «последней каплей». Его члены «просили хлеба, а министр <…> предложил им камень» [24]. Женщины, сидевшие рядом со сценой, поднялись и сбросили плащи, под которыми оказалась тюремная форма. Около 300 стюардов либеральной партии собрались в холле, а в коридорах выстроились полицейские. Чтобы защититься от оскорблений мужчин-либералов, Хелен Огстон спрятала под одеждой кнут. Она первая повысила голос, и ее сразу атаковали «с большой жестокостью» [25]. Огстон ударила хлыстом своего самого агрессивного обидчика, после чего активистку вытащили в коридор, где ей помогла либеральная женщина-врач. В зале закипело возмущение. Суфражистки скандировали: «Дела, а не слова! Дела, а не слова!» Каждый раз, когда Ллойд Джордж пытался заговорить, его голос заглушался криками женщин. Многих грубо выталкивали из зала. Когда Ллойд Джордж заявил: «Если бы королева Елизавета родилась сегодня…», кто-то продолжил: «…Она бы оказалась в тюрьме Холлоуэй!»

Через два дня газета Женского общественно-политического союза Votes for Women сообщила о «чрезмерной жестокости» стюардов: «Женщин хватали, бросали <…> или тащили и давили, <…> хотя они не имели никакой возможности сопротивляться».

Гнев обеих сторон наполнил газеты. Зрелище насилия над женщинами, тем более перед представителем правительства Великобритании, стало поводом для скандала. «Так много людей стали свидетелями зверств, что отрицать их нет никакого смысла», — говорилось в газете. В этой страшной идеологической войне тела суфражисток стали полем битвы. По мнению Женского общественно-политического союза, готовность его членов столкнуться с насилием свидетельствовала о «сильнейшей решимости сделать так, чтобы их возражения против несправедливости услышали» [26].

Через неделю после собрания рисунок с изображением героической самозащиты Огстон украсил Illustrated London News. «Женщина с кнутом» стала символом воинственности активисток, и пресса Великобритании и США отреагировала очень быстро. «Грубых» и «неблагородных» стюардов осуждали. Однако этому противостояло мнение, будто эти «визжащие женщины» и «глупые бой-бабы» в очередной раз доказали, что женщины «совершенно неспособны управлять даже собой», не говоря уже о других. Согласно Globe, их поведение продемонстрировало патологическую неспособность женщин держать свои эмоции под контролем. Дайте им право голоса, и «политика будет испорчена инъекцией истерии». Употребление слова «истерия» было провокационным способом принизить участниц кампании и серьезность вопроса. По мнению авторов той статьи, женщины не пытались добиться социальных и политических изменений, а просто были группой истеричек, утративших контроль над своим телом и разумом. Globe отметила, что обсуждаемые события «заставляли задуматься, не был ли запрет кляпов и позорных стульев преждевременным». Намеки на возвращение пыток, применяемых к непокорным женщинам в Средние века, по-видимому, были полностью оправданными. «Позорный стул и глубокий бассейн — так наказывали наши праотцы», «Сегодня каждая суфражистка должна сесть на стул и искупаться в холодной воде» — листовки с такими надписями распространялись в то время. Активистки за права женщин стали новыми ведьмами, неуправляемыми и извращенными.

В 1908 году, 11 декабря, Times опубликовала статью, в которой был назван «диагноз» членов Женского общественно-политического союза: «истерическая болезнь». «Не нужно быть против суфражисток, чтобы понимать: некоторые из наиболее агрессивных сторонниц женского избирательного права страдают истерией. Мы не используем это слово с научной точностью, просто оно обычно употребляется для обозначения энтузиазма, переросшего в хроническое нервное возбуждение» [27]. Для сторонников этой позиции было очевидно, что активистки находились в эмоциональном стрессе и лишились рассудка. Их стадный менталитет доказывал скудоумие и способность лишь подражать друг другу. Они заразились истерией от других «экстремисток», а когда «истерия распространяется, ее становится очень тяжело контролировать». Суфражистки, по мнению их противников, были обеспокоены только удовлетворением своих аморальных всепоглощающих страстей. The New York Times назвала статью «Истерический энтузиазм» «наиболее интересным вкладом в актуальную литературу по этому вопросу» [28].

Антисуфражисты продвигали псевдомедицинские дарвинистские представления об ужасных последствиях нарушения женщинами своих «природных» границ. Однако в сентябре 1909 года страдания, которые переносили активистки ради общего дела, усугубились. Мэри Ли, учительницу и члена Женского общественно-политического союза из Манчестера, приговорили к двум неделям лишения свободы в тюрьме Винсон-Грин за протест, который она устроила в ответ на исключение со встречи в Бингли-холле, на которой выступал Асквит. Ли и две другие женщины забрались на крышу, откололи черепицу ручными топориками и забросали ею полицейских и автомобиль Асквита. В тюрьме Ли объявила голодовку, как и многие другие женщины до нее. Она протестовала против того, чтобы с ней обращались как с преступницей, а не политической заключенной. Голодающих суфражисток обычно отпускали, чтобы сохранить их здоровье. Однако когда все больше заключенных, отбывающих короткие сроки, стали отказываться от еды, надзиратели забеспокоились, что остальные последуют той же тактике. Правительство также не хотело, чтобы суфражисток стали воспринимать как мучениц. Поэтому в сентябре 1909 года министр внутренних дел Герберт Глэдстоун наделил тюремных врачей правом принудительно кормить суфражисток, которые отказывались от еды.

Однажды днем в камеру Ли вошли две надзирательницы и два врача. Надзирательницы удерживали ее, пока первый врач вводил ей в нос трубку, которая шла вниз по глотке. Второй врач стал вливать в трубку молоко. «Ощущения крайне болезненные, — позднее рассказывала Ли своему адвокату. — Кажется, что барабанные перепонки разрываются, а в горле и груди появляется страшная боль. Трубку проталкивают вниз на полметра» [29]. Когда принудительное кормление завершилось, Ли сбрызнули одеколоном и снова заперли в камере. Ее неоднократно подвергали этому суровому испытанию. Сообщество суфражисток, врачи и общественность были шокированы подобными процедурами. В Votes for women вышла статья, в которой сочувствующие медики описали опасности этого вмешательства, особенно для людей со слабыми легкими, заболеваниями сердца, нарушениями пищеварения и проблемными бронхами. Отвечая на письма о голодающих заключенных, приходящие в British medical journal, Луиза Гаррет Андерсон, врач-новатор, хирург, суфражистка и дочь Элизабет Гаррет Андерсон, назвала принудительное кормление «экспериментом», проводимым на уже нездоровых женщинах в политических целях [30]. Некий доктор Робертс опасался, что суфражисток сведут с ума столь «отвратительной пыткой» и «официальной жестокостью». Мэри Ричардсон, активистка канадского происхождения, стала одной из многих женщин, подвергшихся принудительному кормлению до начала Первой мировой войны, когда Женский общественно-политический союз приостановил свои кампании. Проведя в тюрьме Холлоуэй шесть месяцев за поджог, она 30 раз была подвергнута кормлению через нос. Представитель Министерства внутренних дел ознакомился с ее делом и решил, что ей необходима эта процедура. Ричардсон отказалась от еды, поэтому тюремный врач по фамилии Пирсон развел ей челюсти и вставил стальной кляп, чтобы рот оставался открытым. «Я плакала от его жестокости, — призналась Ричардсон. — Это чуть не свело меня с ума».

Пирсон утверждал, что Ричардсон находилась в «опасном психическом состоянии». По ее же признаниям, тюремный врач приказал надзирательницам не отпирать дверь ее камеры и кричать на нее, словно она «сумасшедшая», а перед кормлением ей вводили «подозрительные смеси». Когда заключенная спросила Пирсона, что это за зловонная субстанция, он ответил: «Это мое дело» [31]. Ричардсон была убеждена, что ее кормили бромидом, успокоительным и противосудорожным средством. По ее словам, принудительное введение препаратов стало пугающе распространенной практикой. «Мистер Маккенна[28] знает: чтобы хоть временно остановить неповиновение суфражисток физическим пыткам, он должен дать им то, что затуманит разум непокорных заключенных», — писала Ричардсон.

Ричардсон и до этого отбывала наказание в тюрьме. Она получила репутацию одного из самых воинственных членов Женского общественно-политического союза. После окончания одного из сроков она поклялась: Пирсон угрожал заморить ее голодом до такой степени, что она будет похожа на «скелет и нервную психбольную». Он также обещал отправить ее в «учреждение, где содержатся такие психбольные», если она снова нарушит закон. В палате общин депутат-либерал Джозайя Уэджвуд спросил Маккенну, будет ли проводиться расследование утверждений Ричардсон. Тот заявил, что ее слова «совершенно не соответствуют действительности», Пирсон просто предупредил ее о «физическом и моральном вреде, который она причинит себе, если продолжит отказываться от пищи». Он реагировал как любой другой заботливый врач, обеспокоенный стремлением пациентки навредить себе. Обвинения Ричардсон были отклонены из-за конфликта доказательств.

Маккенна считал «искусственное кормление», как он холодно называл его, терапевтической мерой, необходимой для спасения суицидальных суфражисток. По его словам, такая практика «не связана с опасностью и болью» и никак не угрожает жизни, если не сопровождается «агрессивным сопротивлением» [32].

Это пугающе напоминает печально известное утверждение английского гинеколога Роберта Лоусона Тейта о том, что «ни один мужчина не может овладеть женщиной, пребывающей в сознании, без ее согласия» [33], поскольку «нельзя вдеть нитку в движущуюся иголку» [34]. Лоусон Тейт подло намекал на то, что изнасилование невозможно, если женщина оказывает сопротивление. Если она заявляет о нем, значит, сама подчинилась. Проявлением жестокости и насилия считался не сам половой акт, а сопротивление женщины. Маккенна, как и Лоусон Тейт, считал, что именно нежелание женщин смириться с ужасающим насилием над их телами и есть причина их страданий. Это утверждение кажется особенно шокирующим в свете того, что некоторых суфражисток принудительно кормили через прямую кишку и влагалище [35].

На протяжении веков многие методы «лечения» женского неповиновения по сути были наказаниями, замаскированными под медицинскую помощь. Принудительное кормление было не мерой сохранения здоровья, а жесточайшей практикой, призванной сломить сопротивление, ослабить их волю и заставить подчиниться.

У тех, кто бросал вызов очевидному мужскому превосходству, налицо все признаки нервного срыва, одержимости и истерии. За 30 лет истерия превратилась из клинических спекуляций в инструмент оскорбления. Суфражистки, сопротивлявшиеся трубкам для кормления, боролись со всевозможными общественными силами, которые слишком долго оправдывали попытки медицины снизить ценность жизни женщин и установить контроль над их телами.

Во время борьбы за предоставление избирательного права женщины восстали против участия медицины в социальном контроле над их жизнями и правами. Принудительное кормление, как и многие другие вмешательства, которым активисток подвергали «ради их же блага», представляло собой только один из способов, которыми мужская медицина устанавливала господство над женскими телами и умами. Даже в родильных залах, где исполнялся «священный долг» по принесению в мир новой жизни, роженицы страдали из-за мизогинической идеи о необходимости боли. В 1871 году Элизабет Кэди Стэнтон осудила необходимость «страдания матерей» в своей речи «Брак и развод», произнесенной на конференции по правам женщин в Сан-Франциско.

Пытка «рождением детей» была наказанием в обществе, считавшем, что женский пол виновен во всех земных грехах.

Врачи часто заявляли, будто следование «естественному закону» деторождения — единственный для женщин способ обрести «здоровье и счастье». Слова из Бытия о том, что они рожают детей в муках, продолжали укреплять идею о боли как женской доле.

У женщин была возможность получать обезболивающее во время родов с середины XIX века, когда Джеймс Янг Симпсон стал использовать «благословенный хлороформ», но это не стало рутинной процедурой. К началу 1900-х годов большинство все еще рожали дома с помощью акушерок и членов семьи, в то время как ингаляционные анестетики (хлороформ, эфир и оксид азота) можно было получить только через врача. Даже если женщина могла позволить себе семейного врача или акушера, она получала анестетик лишь в том случае, если врач умел и хотел его использовать. Многие медики сомневались в безопасности обезболивающих средств, кто-то осуждал наркотическое вмешательство в естественный процесс родов по нравственным или религиозным мотивам. Большинство считали, что эти препараты опасны, отнимают много времени и вводят женщину в состояние эротического безумия. Кроме того, бытовало мнение, что именно врачи должны быть судьями родовой боли. Многие из них, подобно Чарльзу Мейгсу, полагали, что боль во время родов физиологически важна и вовсе не такая сильная, как утверждают женщины. Такие аргументы десятилетиями приводились против обезболивания во время родов.

Оспаривание необходимости и неизбежности родовой боли стало важной частью женской борьбы с социальной и медицинской мистификацией в начале ХХ века. Эта дискуссия продолжается по сей день, хотя сегодня большинство акушеров-гинекологов не настаивают на том, что необходимо терпеть боль из-за того, что это божественное наказание. К сожалению, и сейчас многие женщины, рожающие в больницах и родильных домах, сталкиваются с тем, что их решения и потребности, особенно касающиеся анестезии и обезболивания (например, эпидуральной анестезии и опиоидных обезболивающих), не учитывают, игнорируют, упрощают и отвергают.

Деструктивные мифы о пользе «естественных» и «нормальных» родов остаются распространенными, из-за чего многие роженицы, получающие обезболивающие, беспричинно считают себя плохими матерями. В начале 1900-х годов женщины, поддерживающие борьбу за избирательное право, но при этом желавшие иметь детей, начали отстаивать и свое право на контроль над деторождением. Мотивы, стоявшие за этими процветающими кампаниями, такие как уважение к женскому телу, сохранение достоинства путем предоставления телесной автономии и информированное медицинское согласие, сегодня остаются не менее актуальными.

В начале 1900-х годов в Женской больнице при Фрайбургском государственном университете был разработан новый способ избавления рожениц от боли. Осознание того, что отсутствие страданий — это реальность, стало откровением для многих женщин. В течение следующих десяти лет усилия пациенток и защитниц прав женщин изменили не только женский опыт, связанный с болью, но и социально-медицинскую культуру деторождения и материнства.

В 1913 году американская суфражистка и писательница Мэри Самнер Бойд приехала из Нью-Йорка во Фрайбург, чтобы испытать чудесный новый метод обезболивания при родах. Женская больница при Фрайбургском государственном университете, возглавляемая акушером-гинекологом Бернардом Крёнигом и его ассистентом Карлом Гауссом, оказалась единственным местом в мире, где женщины могли рожать во время «дэммершлаф», или «сумеречного сна». Когда Самнер Бойд ощутила первую схватку, ей ввели комбинацию морфина и скополамина — психоактивного вещества, получаемого из растений семейства пасленовых. Женщину начало клонить в сон, а после второй инъекции ее сознание стало затуманенным.

Когда Самнер Бойд проснулась, медсестра принесла ей вымытого, сытого, завернутого в одеяльце младенца. Женщине казалось, что во время родов она мирно спала, в то время как акушер и медсестра руководили процессом. При этом она охотно откликалась на их указания: тужилась или учащенно дышала, когда просили. Самнер родила ребенка силой собственных мышц, и ее тело перенесло это тяжелое испытание, хотя она вообще ничего не помнила. Скополамин действовал как амнезиак[29], стирая воспоминания о боли. Приходя в себя в одноместной палате с видом на горы Шварцвальд, женщина восхищалась рождением «безболезненного ребенка».

Самнер Бойд узнала о «сумеречном сне» не от врача или мужа — ей рассказали о нем нью-йоркские женщины, восторгавшиеся собственным опытом родов во Фрайбурге. Крёниг и Гаусс предлагали «сумеречный сон» с 1906 года, и состоятельные женщины из России, Индии и Южной Африки совершали паломничество за безболезненными родами. Подруга Самнер Бойд миссис Темпл Эмметт стала первой американкой, «решившейся на „дэммершлаф“». Во время беременности она находилась во Фрайбурге и договорилась, что роды будут проходить в Женской больнице. Однако ее опыт нельзя назвать безмятежным сном. Ранние схватки оказались мучительными, и действие первой дозы морфина не смогло унять «неистовую боль». По ее словам, она чувствовала себя «связанной и беспомощной» [1].

В звукоизолированном помещении с двойными дверьми было темно, за исключением мягкого зеленого света от лампы. Крёниг настаивал на том, что «ограждение» женщины от любой «психической и физической стимуляции» необходимо для поддержания деликатного состояния «затуманенности сознания». Все эти приготовления совершались уже после того, как женщины засыпали.

В какой-то момент миссис Эмметт разбудил яркий свет смотровой лампы. Медсестра быстро положила ей на лицо марлевую маску. Привязанная к кровати и лишенная чувств, роженица получила вторую инъекцию скополамина и «тут же погрузилась в идеальный „дэммершлаф“». Она больше ничего не запомнила о своих родах. Ее опыт выглядит, мягко говоря, пугающим, но избавление от боли и страха побудило ее рожать второго и третьего ребенка таким же способом. Оба последующих раза ей вводили скополамин до появления боли, и она «вообще ничего не помнила» [2].

С 1900 года скополамин иногда использовался как хирургический анестетик, однако этот препарат мог быть чрезвычайно опасен. Идея сочетать его с морфином для облегчения родовой боли была впервые высказана Ричардом фон Штайнбюхелем, врачом Фрайбургского университета. Доза, необходимая для облегчения страданий рожениц, была гораздо меньше той, что использовалась при операциях, поэтому Штайнбюхель был уверен: она не представляет опасности ни для матери, ни для ребенка. Крёниг и Гаусс продолжили работу Штайнбюхеля, найдя идеальный баланс двух веществ, позволяющий достичь «полной забывчивости о ходе родов» за счет устранения мысленного восприятия боли. В полукоматозном состоянии «внешние впечатления ускользали», потому что скополамин нарушал «кровообращение таким образом, чтобы боль, воспринимаемая нервами, не ощущалась женщиной или по крайней мере исчезала <…> из воспоминаний» [3]. Поскольку успех «сумеречного сна» зависел от того, насколько мало запоминала женщина, Крёниг и Гаусс разработали тест, позволяющий проверить, как хорошо их волшебный эликсир стирает память. Пациентке показывали какой-либо предмет сразу после второй инъекции и спустя полчаса. Если она его узнавала, вводили еще одну дозу. В противном случае «дозу не следовало повторять до тех пор, пока воспоминания снова не начнут формироваться».

Но соглашаться на полностью контролируемые врачом роды женщин побуждала не только перспектива отсутствия боли. В 1908 году Крёниг заявил, что доза скополамина в сочетании с морфином «не оказывала никакого неблагоприятного влияния», если ее вводил акушер, следивший за всем процессом. Анализы мочи новорожденных показывали, что препарат передается им в слишком малом количестве, чтобы представлять опасность. Иногда у младенцев возникали трудности с дыханием, которые, по заверениям Крёнига, были временными и устранялись энергичным массажем. Из 1500 пациенток, рожавших в «сумеречном сне», только одна пациентка умерла. Разумеется, это никак не было связано с препаратами — у нее просто был слишком узкий таз. Муж умершей отказался дать согласие на кесарево сечение, и она истекла кровью из-за разрыва матки.

Несмотря на риски, Женская больница при Фрайбургском университете продолжала хвалиться уровнем смертности рожениц, который был несравнимо ниже зафиксированного в США. Но хотя роды становились более медикализированными (по крайней мере, для женщин, которые могли себе это позволить), их опасность не уменьшалась. Материнская смертность в США оставалась одной из самых высоких в мире.

Они были более опасны для женщин, чем несчастные случаи, рак, сахарный диабет, заболевания сердца, врожденные дефекты и инфекционные заболевания. Второй по распространенности причиной смерти женщин этой возрастной группы оказалось самоубийство. Во время затяжных родов у женщин часто случались разрывы промежности, шейки матки и влагалища, которые могли привести к свищам и опущению матки [5]. А при возникновении послеродового кровотечения повышался риск инфекции и смертельно опасного сепсиса. В последние десятилетия XIX века щипцы стали особенно популярными, однако применение этого инструмента неумелыми руками приводило к страшным последствиям для матери и ребенка. Вдобавок к этому лишь врач решал, заслуживает ли женщина получить обезболивающее, прежде чем металлические щипы будут с силой введены в ее родовые пути.

Стэнтон заявляла, что «больные женщины», на «лучшие годы жизни» которых оказалась брошена «мрачная тень», никогда не станут счастливыми матерями. Их дом превращался в больницу, поскольку у них не было другого выбора, кроме как рожать множество детей и воспитывать их, лишая себя «здоровья и счастья». Опасности родов, ужасы их последствий и неизбежность мучительной боли вселяли страх в сердца девушек. С конца 1800-х годов акушеры, поддерживавшие использование анестетиков, утверждали, что они облегчают «невыносимую агонию» и делают процесс безопаснее и быстрее. Многие сочувствующие врачи признавали, что страх боли — это опасное препятствие для родов. Однако не все женщины, по существовавшим в то время убеждениям, имели одинаковую чувствительность и болевой порог: все еще жило убеждение, что чем «цивилизованнее» женщина, тем тяжелее ей терпеть родовую боль. Стэнтон выразила эту идею в письме к Лукреции Мотт в 1852 году, после того как та легко родила девочку весом 5,5 килограмма. «Неужели я дикарка? — писала Стэнтон. — Разве утонченная, нежная, благородная, цивилизованная женщина восстановится за такой неприлично короткий срок?» [6]

Подобные расистские и классистские утверждения и побудили Крёнига разработать «сумеречный сон». Он заметил, что тяжелые роды особенно распространены среди обеспеченных образованных женщин, которые крайне чувствительны к боли из-за хорошей жизни и чрезмерной умственной работы. «Современная женщина, — объяснял он в лекции 1908 года, — реагирует на раздражитель в виде сильной боли нервным истощением и параличом воли, что мешает успешному завершению родов». Женщины, занимавшиеся «напряженным умственным трудом», были для него гораздо более чувствительны к боли, чем те, кто «зарабатывал на жизнь ручным трудом».

Именно среди «нервных» рожениц использование щипцов стало «угрожающе распространенным» [7]. Даже в опытных руках этот инструмент повышал риск разрывов, кровотечения, опущения матки и инфицирования. Неумелое их использование было равносильно резне. Крёниг не видел физиологических причин, делавших столь частое использование щипцов обоснованным, и считал, что они должны лишь облегчать боль матери, у которой из-за затянувшихся родов не оставалось физических сил на то, чтобы тужиться. В случае женщин, «неспособных терпеть боль <…> до конца», хирургическое вмешательство казалось ему единственным вариантом. Крёниг отмечал, что любой врач, наблюдавший за «полным ходом родов» нервной женщины из «лучших классов», согласится, что у такой боли нет преимуществ.

Крёнига также беспокоило влияние травматичной боли на психическое и физическое здоровье женщины до и после рождения детей. Он считал, что воспоминания о боли и ее пугающее ожидание приводит к нервному истощению, «многочисленным жалобам» и «ипохондрическим настроениям» во время беременности. Ощущение надвигающейся беды усугубляется рассказами подруг о своих затяжных и болезненных родах. По мнению Крёнига, травматичными были не болезненные физические ощущения, а негативные эмоции, которые женщины с ними связывали.

Самнер Бойд была как раз одной из тех «цивилизованных» женщин, о которых говорил Крёниг. Она невероятно нервничала из-за грядущих родов. Ее сестра страшно мучилась в течение суток и стала инвалидом в течение нескольких месяцев после рождения ребенка. Помимо этого, Самнер Бойд считала, что из-за «структурных дефектов» — узких родовых путей — ей не избежать щипцов. Однако, услышав о Женской больнице при Фрайбургском университете, она избавилась от страхов. Бойд близко общалась с миссис Сесил Стюарт, второй американкой, рожавшей в «сумеречном сне», и встреча с ее крепким и хорошеньким годовалым сыном вселила в нее уверенность.

В сопровождении своей подруги Маргариты Трейси, сестры миссис Стюарт, Бойд прибыла в Женскую больницу темным утром середины зимы. Ее «час настал». Старшая медсестра, которая, похоже, никогда не спала, проводила ее в палату с голубыми стенами, как бы намекая на рождение сына. В больнице было четыре класса палат: первый — для самых нервных пациенток и самый дорогой. Бойд относилась как раз к нему и получила уход высочайшего качества. Она легла в постель и начала ждать развития родов. К 16:00 схватки стали сильнее и регулярнее, а боль — интенсивнее. Через два часа пришла медсестра и сделала инъекцию, сулящую сон. Однако боль не стихла, и через некоторое время пациентке сделали вторую инъекцию. Она «заснула мертвым сном» практически сразу.

Через несколько часов Самнер Бойд проснулась. «Я испугалась во сне: мне казалось, будто я в склепе — живая, но захороненная, словно мертвая» [8]. Она поняла, что не чувствует боли, и забеспокоилась: вдруг ей дали скополамин слишком рано. Затем медсестра принесла «бойкого и жизнерадостного» мальчика. «Я пробудилась после десятичасовых родов, думая, что просто ненадолго заснула и вся работа еще впереди, — писала она позднее. — Пока мозг спал, мышцы и нервы работали, и я родила ребенка <…> своими силами» [9]. Она родила «без разрывов, изнеможения» и ужасающих щипцов. Следующей ночью у Бойд наблюдались расширенные зрачки, онемевшие пальцы, сильная жажда и потливость из-за скополамина, но в остальном она чувствовала себя прекрасно, и уже через час после родов выполняла упражнения для восстановления фигуры, рекомендованные медсестрой. Она наслаждалась супами, омлетами, отварной говядиной, капустой, зайчатиной, картофелем, морковью, горохом, салатами, десертами и пивом. С 22:00 до 10:00 ребенка уносили в детскую, чтобы мать могла отдохнуть. Самнер Бойд десять дней восстанавливалась в этом чудесном месте. «Ночь родов навсегда останется ночью, выпавшей из моей жизни», — писала она.

Крёниг, Гаусс и медсестры не знали о своей пациентке одного: Бойд была тайным агентом Маргариты Трейси, которая вместе с журналисткой Констанцией Лейп писала разоблачительную статью для McClure’s Magazine. Женщины пытались взять интервью у Крёнига и Гаусса, но те «отбивались и сопротивлялись до последнего». Поэтому пришлось писать статью на основе рассказов «фрайбургских матерей», «ожививших» сухие гинекологические записи, к которым у авторов статьи был доступ. Бойд хотела принять участие в распространении информации о «безболезненных детях» среди американок. Если Крёниг и Гаусс не желали рассказать о своих методах двум журналисткам, Бойд была готова сделать «решительное заявление», которое было бы столь же ценным, как «лабораторный эксперимент». Она начала готовиться заранее, изучив всю существующую медицинскую литературу о «сумеречном сне». Однако ее собственное «заточение» дало такую информацию, которой не найти ни в одном научном журнале.

В июне 1914 года в журнале McClure’s Magazine вышла статья «Безболезненные роды». Трейси и Лейпп рассказали о клинической разработке, практическом методе и опыте применения «дэммершлаф». На страницах журнала разместились фотографии Бойд и миссис Стюарт с их «фрайбургскими младенцами», а также фото обнаженного пятилетнего немецкого мальчика с протянутыми руками, которое показывало, насколько крепкими становятся дети, рожденные в «сумеречном сне». Авторы статьи восхваляли безопасность этого метода, спокойную красоту клиники и сосредоточенных на работе медсестер. Хотя Трейси и Лейпп считали Крёнига ужасно упрямым, они аплодировали ему за привнесение скополамина в акушерство. Статья «Безболезненные роды» призывала женщин требовать, чтобы «сумеречный сон» такого же класса, как в Женской больнице при Фрайбургском университете, был доступен всем женщинам или по крайней мере тем, кто мог его себе позволить. «Все женщины, современные и старомодные, желают безболезненных родов, если те безопасны, — писали Трейси и Лейпп. — Это даже не обсуждается».

Статья стала сенсацией. Две «обычные женщины» рассказали о революционном методе родов, который ставил женщину на первое место. В следующем году Трейси и Самнер Бойд опубликовали книгу «Безболезненные роды», которая стала расширенной версией одноименной статьи. В нее вошли полные истории Бойд, миссис Стюарт и миссис Фрэнсис Кармоди. Последняя стала первой американкой, которая отправилась во Фрайбург в ответ на «пропаганду безболезненных родов» [10]. Прочитав статью, она незамедлительно позвонила своему врачу, который «горячо поддержал» ее решение и пообещал тоже приехать, чтобы понаблюдать за методом. Позже в газете Brooklyn Eagle было опубликовано письмо мужа Кармоди, в котором он восхваляет роды своей жены, прошедшие без «травм и нервов», а также трехразовое питание, которое напоминало настоящий пир.

Новости об утопическом «родильном курорте» Фрайберга распространялась со скоростью лесного пожара. Статьи о «сумеречном сне» заполонили национальную и женскую прессу. В The New York Times говорилось, что Трейси и Лейпп рассказали об опыте родов, который «снял <…> первобытное проклятье с женского пола» [11]. В 1913 году Крёниг и Гаусс стали рассказывать о своей работе медицинским сообществам в США. Однако, согласно Times, врачи сопротивлялись этому, поскольку не хотели учиться «деликатному и трудному» методу, а также боялись толп беременных женщин, просящих ввести их в «сумеречный сон», ведь теперь, когда метод стал более доступным, они требовали его применить, несмотря на опасения врачей. Трейси и Бойд писали: «Насколько нам известно, впервые в истории медицины целый класс пациентов взбунтовался и стал указывать врачам, что делать».

«Сумеречный сон» представлял собой гораздо большее, чем просто инновацию в сфере родов — это была революция в медицинском восприятии женской боли.

Слишком долго ее и связанные с ней эмоции игнорировали и обесценивали; мужчины-врачи самостоятельно измеряли ее интенсивность и делали выводы о том, как чувствует себя пациентка. В рассказах же о «сумеречном сне» отсутствовала деструктивная идея, что женщины биологически обречены на страдания. «Впервые в моей жизни врач признал, что я испытываю сильную боль, — писала миссис Стюарт. — Доктор Гаусс согласился с тем, что мне действительно больно, и уже это сделало меня спокойной и счастливой. Я наконец нашла место, где люди понимали, что боль — это боль».

В своих текстах Трейси и Бойд рассказывают печальные истории о женщинах, чье психическое здоровье сильно пострадало из-за страха родовой боли и самих физических травм, которые проникали в их тела и умы, разрушая нервы и системы органов. К сожалению, врачи слишком часто списывали подобное ухудшение психического состояния на «истерический страх».

Трейси и Бойд соглашались с ним. «Слово „истерия“ неслучайно произошло от греческого „матка“, — писали они. — Именно душевные муки и искажение разума нервными переживаниями вызывают воображаемые симптомы заболеваний матки». Поэтому, стирая воспоминания и травмирующие ожидания боли, «сумеречный сон» избавлял женщин от беспокойства, изводившего их тело и разум, и позволял любить своих детей — и мужей — без «болезненных мыслей». Пресса преподносила «дэммершлаф» как благословение для супружеской гармонии и рождаемости среди «цивилизованных» женщин. «Благодаря „сумеречному сну“ для женщин, а через них и для всего человеческого рода, наступила новая эра», — писала The New York Times [12].

Будучи беременной, Кармоди написала письмо женскому клубу, в котором радостно подтвердила, что в статье «Безболезненные роды» все правда. В течение нескольких месяцев кампания в поддержку «дэммершлафа» стала активистским движением. Женщины из среднего и высшего класса, состоявшие в нью-йоркских клубах и обществах, создали Национальную ассоциацию «сумеречного сна». Ее главными членами стали сама Кармоди и суфражистка Мэри Уэр Деннет, вице-президент ассоциации. Несколько женщин-врачей выразили им поддержку, включая Берту ван Хусен, акушера-гинеколога из Чикаго, которая выступала против жестокого обращения врачей с пациентками.

Во время выступления в нью-йоркском филиале магазина Gimbels Кармоди заявила: «Если вы, женщины, хотите этого, придется бороться, потому что многие врачи против» [13].

В результате деятельности активисток к 1915 году несколько больниц и частных клиник в США предлагали сочетание морфина и скополамина. Ван Хусен, которая до того много лет использовала последний в качестве хирургического анестетика, с июня 1914 года начала курировать безболезненные роды в чикагской больнице Мэри Томпсон. Она проанализировала 100 из них и пришла к выводу, что препараты не представляют опасности для жизни и развития плода, а также очень полезны для женского тела и разума. Она утверждала, что «сумеречный сон» улучшает шансы младенцев на выживаемость и наполняет страну «нормальными крепкими матерями». «Это величайшее благо, которое ХХ век мог дать женщинам», — писала ван Хусен.

Тем не менее, несмотря на восторженные отзывы, практика использования анестезии во время родов вызывала ожесточенные споры. Отчасти это было связано с тем, что ее пропагандировали «неквалифицированные» женщины. Несколько медицинских журналов высмеяли «сумеречный сон» как «помешательство» и «шарлатанскую схему». Однако многие врачи выражали искреннюю обеспокоенность рисками скополамина, особенно для младенцев, имеющих проблемы с дыханием. Некоторых тревожили возможные психологические последствия того, что происходило с женщинами при отсутствии осознанного контроля происходящего.

В 1915 году Ханна Район, журналистка женских изданий, написала: «В старые времена у женщин не было другого выбора, кроме как безоговорочно доверять свое тело всезнающему врачу, однако эти времена навсегда прошли. Женщины разорвали веревки ложной скромности и больше не стыдятся своего тела» [14]. Однако под воодушевляющими словами Район скрывалась темная сторона «сумеречного сна». Такие женщины, как Бойд и Кармоди, столкнулись с «Роллс-Ройсом» среди разных вариантов безболезненных родов. За их ходом непрерывно следили, вводимые дозы препаратов были тщательно выверены. Послеродовой период с завтраками, похожими на пир, ваннами красоты и полноценным сном больше напоминал отдых на спа-курорте, чем пребывание в больнице. Однако скополамин полностью лишал женщин контроля над своим телом, и, поскольку их роды проходили в частной клинике, где присутствовали только акушеры и медсестры, никто не мог засвидетельствовать, что на самом деле происходило за закрытыми дверьми. Как высказались сами Трейси и Бойд, «описание идеального „сумеречного сна“ не может быть субъективно дано пациенткой; она может описать лишь неидеальный».

В 1914 году Дж. Г. Солсбери, врач из Иллинойса, осудил людей, которые демонстрировали своих младенцев в качестве доказательства, что безболезненные роды оказывают «волшебное долгосрочное влияние на физическую судьбу ребенка». Он считал, что это спекуляция на детях для борьбы с критикой метода родов, который в действительности вовсе не безболезненный. Ведь женщины не могли рассказать о том, как страдали их тела, пока разум спал. Солсбери писал: «Неврологам только предстоит узнать о влиянии на подсознание родовой боли, которая ощущается, но не запоминается» [15].

Из-за фурора, произведенного безболезненными родами, многие врачи бросились воспроизводить «сумеречный сон» в своих больницах и клиниках кто как мог.

Пока Бойд рожала, Трейси стояла у двери и подслушивала. По словам последней, рожавшая несколько раз что-то бессвязно бормотала и периодически хныкала. Постепенно все больше акушеров стали рассказывать о скополаминовых родах, и страшная правда начала открываться. Ван Ху-сен разработала разборную кровать, окруженную тканевым экраном, который не пропускал шум и свет и не позволял пациентке травмировать себя, пока она металась от боли. На пациентку надевали белый халат, напоминающий смирительную рубашку, который позволял зафиксировать ее руки сзади. Лицо закрывали маской, в которой были прорези только для ноздрей и рта, а в уши ей вставляли ватные тампоны. Ноги прочно фиксировали на подставках, а оголенные бедра привязывали тесьмой к кровати [16]. Роженица, неспособная двигаться, видеть и слышать, полностью находилась во власти врача.

После начала Первой мировой войны в июле 1914 года скополаминовая анестезия стала второй по популярности темой в американской прессе. Для Национальной ассоциации «сумеречного сна» кампания за безболезненные роды была борьбой за право женщины самой выбирать, как рожать, серьезное отношение к ее боли и приоритет потребностей. Поэтому, несмотря на сообщения о побочных эффектах метода, ассоциация не сдавалась: ее члены совершали революцию в отношении врачей к пациенткам и их телу. Однако в августе 1915 года страшная трагедия побудила и их сложить оружие.

Миссис Фрэнсис Кармоди, главная активистка движения, умерла после третьих родов под действием скополамина в больнице при Колледже Лонг-Айленда. У роженицы произошло сильнейшее кровотечение — возможно, оно и не было вызвано скополамином, но все же привело к смерти, которая бросила мрачную тень на практику его использования. The New York Times сообщила, что муж Кармоди не винил ни врачей, ни препараты в гибели своей жены. Миссия Национальной ассоциации «сумеречного сна» воспроизвести «дэммершлаф» в Америке не увенчалась успехом, однако это не было связано с тем, что акушеры-гинекологи сопротивлялись воле женщин.

Преподнося родовую боль как симптом, требующий лечения, сторонники «сумеречного сна» превратили деторождение в патологический процесс, который в норме, а не только в исключительных случаях требует хирургического и наркотического вмешательства. Скополамин был доступен лишь в больницах и клиниках, и его использование контролировалось акушерами, большинство из которых были мужчинами. Для врачей, утверждавших, что ради снижения ужасающих показателей материнской смертности в стране требуется медицинское вмешательство, это был хитрый способ вырвать родовой процесс из рук женщин-медиков. В 1913 году акушер Джозеф Дели выступил с призывом сделать так, чтобы роды всегда контролировались врачами: «Может ли столь опасная функция, <…> которая убивает тысячи женщин каждый год, оставляет четверть из них в большей или меньшей степени больными, <…> всегда сопровождается сильной болью и убивает 3–5 % детей, <…> быть нормальной?» [17] Через несколько лет Дели, ставший впоследствии известным как отец современного акушерства, использовал «помешательство на „сумеречном сне“» для оправдания «профилактического использования щипцов». Он считал, что повышенный спрос на безболезненные роды доказывал, что токофобия (боязнь родов) стала эндемичной. Его метод родов включал седативную инъекцию скополамина на ранней стадии, эфира на второй стадии для облегчения боли, эпизиотомию (разрез промежности и стенки влагалища) для более легкого прохождения головки ребенка и, наконец, извлечение его с помощью щипцов. После появления младенца врач извлекал плаценту и крепко зашивал разрезанную промежность [18]. Дели считал, что эти меры должны стать рутинными и объяснял их необходимость очевидным для него желанием женщины: остаться такой же «анатомически совершенной, как раньше» [19].

После 1920 года методы Дели стали очень популярны — превентивное использование щипцов начало практиковаться во многих больницах. Движение в поддержку скополаминовой анестезии в некотором смысле смогло произвести революцию в деторождении с помощью медицинской науки, однако намерение вернуть женщинам контроль над их телами пало жертвой стремления акушеров превратить роды в болезнь, требующую лекарств, инструментов и жестоких процедур. Национальная ассоциация «сумеречного сна» умерла вместе с Кармоди, но дух ее кампаний сопровождал начало самого важного феминистского движения в истории медицины. «Дэммершлаф» позволял женщинам самим решать, как и когда рожать, а также избавиться от боли. Поэтому в 1915 году Мэри Уэр Деннет, возглавлявшая Национальную ассоциацию «сумеречного сна», основала Американскую лигу контроля рождаемости, первую в США компанию за легализацию контрацепции и освобождение женщин от «мук нежеланного материнства» [20].

С 1900 года Деннет перенесла трое невыносимо болезненных и опасных для жизни родов. После рождения первого ребенка она тяжело заболела, второй умер от голода через три недели после появления на свет, а в третий раз у Деннет случился настолько серьезный внутренний разрыв, что потребовалась операция [21]. Ее врач настаивал на том, чтобы она больше не рожала, но при этом отказывался дать советы по поводу контрацепции. Поэтому активистка была решительно настроена помочь другим женщинам предотвратить опасные или нежеланные беременности. С 1873 года были усилены федеральные Законы Комстока. Они запрещали торговлю «непристойной литературой и предметами для аморального использования», а также их распространение, особенно через Американскую почтовую службу. Тексты о контрацепции и абортивных средствах относились к запрещенной информации, и их популяризация считалась преступлением. Именно на основании этих законов в 1914 году была обвинена Маргарет Сэнгер, американская медсестра, пионер сексуального просвещения и сторонница использования контрацепции. Она распространяла «непристойные материалы» через свою ежемесячную газету, восемь выпусков которой выходили под заголовком «Ни богов, ни господ». Издание призывало женщин, особенно из рабочего класса, восстать против «материнского рабства».

Авторы газеты связывали репродуктивный выбор с экономической эмансипацией женщин. Они радикально изменили понятие женского долга: теперь женщине следовало дерзко «смотреть всему миру в лицо», иметь идеал, а также говорить и действовать, «нарушая условности». Woman rebel заявляла о праве женщины «лениться, быть незамужней матерью, разрушать и создавать, любить и жить» [22]. В первый выпуск вошла статья философа-анархистки Эммы Голдман об известных бунтарках, таких как Мэри Уолстонкрафт, а также способах организации пикетов за повышение оплаты труда и улучшение условий работы в офисах, на фабриках и в швейных мастерских. Помимо этого, в газете также можно было найти всю необходимую информацию по предотвращению нежелательной беременности.

Взять свои тела и права под контроль путем информированного социального неповиновения призывала женщин и книга Маргарет Сэнгер Family Limitation («Ограничение состава семьи»). В ней описывались домашние методы предотвращения задержки менструаций, объединенные заголовком «Советы медсестры женщинам»: автор призывала читательниц действовать незамедлительно «при попадании мужской жидкости во влагалище».

В качестве методов контрацепции Сэнгер рекомендовала презервативы, пессарии, губки, а также спринцевания либо ледяной водой, либо раствором лизола, соли и уксуса. Она даже предлагала рецепты пессариев с «особыми ингредиентами» для «нейтрализации действия мужского семени». Автор советовала парам практиковать прерванный половой акт, но подчеркивала, что этот метод «подходит лишь мужчинам с исключительной силой воли» [23]. Она также предупреждала, что внезапное прекращение полового акта может оставить женщину неудовлетворенной и нервно напряженной, невозможность «удовлетворить желание вредит женщинам».

Газету Woman rebel называли «грубой, развратной, непристойной и грязной». Опасаясь суда и возможного лишения свободы на пять лет, Сэнгер раздобыла поддельный паспорт и сбежала из Великобритании. В 1915 году оставленный ею муж Уильям Сэнгер предстал перед судом за распространение книги Family Limitation, после того как копия попала в руки детектива Энтони Комстока, почтового инспектора и противника порока, в честь которого и были названы законы. Уильяма приговорили к 30 дням лишения свободы. Мэри Деннет считала, что этот арест усилил страх членов прогрессивной партии перед распространением информации о контрацепции, тем не менее люди мобилизовались, чтобы продвигать движение за контроль рождаемости. Обе активистки были уверены: возможность предотвращения нежелательной беременности позволит женщинам наслаждаться сексом.

В США и Великобритании того времени изнасилование в браке не считалось преступлением. Поэтому, когда права женщин на собственное тело оставались столь ограниченными, вооружение знаниями о методах контрацепции имело огромное значение. Сэнгер заявляла: «Когда женщина не желает секса и никак не реагирует [на ласки], он не должен происходить. Это акт проституции, который принижает чувства женщины и делает недействительными все свидетельства о браке на земле» [24]. На первой встрече Национальной лиги по контролю рождаемости 100 человек собрались в доме Клары Стилман, соосновательницы лиги, где ее подруга Ден-нет страстно высказывалась о «великолепных результатах» секса, которым занимаются не ради зачатия. По ее словам, люди не животные, у них нет брачного сезона и потребности в ежегодном размножении. Утаивание же информации об избегании «ужасов постоянных поставок нежеланных младенцев» пагубно сказывается на сексуальных отношениях, и это особенно касается женщин. Они могут наслаждаться «физиологической, эмоциональной и духовной» [25] пользой секса только в том случае, если не приговорены к ненужному деторождению.

Миссия Сэнгер заключалась в том, чтобы развеять заблуждения о женских телах, оберегаемые патриархальным морализмом и древней мифологией, и секс-позитивность стала ее важной составляющей. В 1915 году Мэри Деннет написала руководство по половой жизни для своего 14-летнего сына «Сексуальная сторона жизни: руководство для молодых людей». Активистку очень беспокоил тот факт, что моральный кодекс, стыд и недостаток знаний мешали родителям просвещать своих детей на столь важные темы. В брошюре говорилось о физиологическом аспекте секса, зачатии и репродукции. Деннет использовала медицинские названия мужских и женских половых органов и включила в книгу простые схемы. Она объяснила, что менструация не болезнь, а поллюции совершенно нормальны, а также подчеркнула важность эмоционального аспекта секса и заверила сына, что ему нечего стыдиться. Автор писала, что секс — это «высшее, лучшее и самое радостное», что есть в жизни человека, но предупредила, что его можно «легко извратить <…> и сделать причиной ужасных страданий души и тела». И все же Деннет была человеком своего времени: предостерегала от мастурбации и считала проституток («плохих женщин», как она их называла) виновницами распространения венерических заболеваний. Она полагала, что сексуальные отношения должны быть лишь между любящими друг друга людьми, а любовь «нельзя купить» [26].

Хотя Мэри Деннет презирала и стыдила секс-работниц, она считала проституцию скорее социальной проблемой, чем женским пороком, и предполагала, что если радости любовного секса будут прославляться, мужчины не станут искать удовлетворения своих потребностей на стороне. Для Сэнгер же проституция была одним из ужасных последствий бедности, которую можно было бы преодолеть, если бы женщинам из рабочего класса дали возможность ограничивать число детей в семье. «Нет никакой надежды, что проституцию удастся искоренить, пока люди голодают» [27], — писала она в 1913 году. Убежденная социалистка, Сэнгер работала внештатной медсестрой в перенаселенном Нижнем Ист-Сайде и в эссе, опубликованном в журнале, рассказала, как итальянские и восточноевропейские семьи обрекают себя на крайнюю бедность из-за невозможности предотвратить беременность. Замужние женщины, не знавшие, как это сделать, были вынуждены делать аборты подпольно. Сэнгер приходилось оказывать помощь пациенткам, ставшим жертвами неумелого выскабливания, которое грозило смертельным сепсисом. Она заявила, что в США было совершено около 100 тысяч «преступных» абортов, 6000 из которых привели к смерти. Неудивительно, что Сэнгер не одобряла аборты — она была уверена: использование контрацепции позволит избежать «массы страданий, расходов, несчастий и переживаний» [28], вызванных «экономической необходимостью», которая не оставляет женщинам выбора.

Сэнгер вернулась в США в октябре 1915 года, готовясь предстать перед судом, однако уже через месяц обвинения с нее были сняты. В это же время от пневмонии умерла ее четырехлетняя дочь. Через год, 16 октября, Сэнгер и ее сестра Этил Бирн открыли в Бруклине первую в США клинику планирования семьи. Пока организация Деннет лоббировала отмену Законов Комстока, Сэнгер намеренно нарушала их, помогая женщинам получить «безопасную и безвредную» информацию о предотвращении нежелательной беременности. Рекламные листовки на английском, идише и итальянском приглашали женщин, не имевших возможности воспитывать много детей, прийти в клинику на Амбой-стрит. В день открытия учреждение посетили 100 человек и за регистрационный сбор в десять центов получили всю необходимую информацию о репродукции и контрацепции.

Позже в Brooklyn Eagle вышла статья о первых посетительницах: большинство из них были многодетными и еле справлялись с тем, чтобы всех прокормить. Одна из женщин призналась: «Это именно то место, о котором мы всегда мечтали. Я родила семерых детей, двое из которых умерли. Мой муж болен». Другая сказала: «Разговаривать с женщиной гораздо легче. Своему врачу-мужчине я ни о чем не рассказываю». За десять дней клинику посетило более 400 женщин, однако 26 октября туда пришла полицейская под прикрытием, возглавлявшая отряд. Учреждение окружили, а Сэнгер и Бирн арестовали. На суде в январе 1917 года первую приговорили к 30 дням в исправительном учреждении Куинса, а вторую — к такому же сроку в работном доме на острове Блэкуэлл. После освобождения Сэнгер призналась Brooklyn Eagle, что условия в тюрьме были ужасными, но приговор только усилил ее желание продолжить работу. У Бирн все сложилось хуже. Она объявила голодовку и через 185 часов подверглась принудительному кормлению. В США она стала первой политической заключенной, подвергшейся этой процедуре. В результате у активистки нарушилось дыхание, снизилось артериальное давление и ослаб пульс [29]. Через десять дней она все-таки согласилась поесть. Позже Бирн отпустили при условии, что она больше никогда не нарушит закон. Женщина была так больна и слаба, что в дом Сэнгер ее привезла скорая помощь [30].

«Маргарет Сэнгер возвращается, чтобы вновь нарушить закон», — заявила Сэнгер в интервью для Brooklyn Eagle и в 1917 году основала журнал Birth Control Review, в котором впервые использовала термин «контроль рождаемости». «Должны ли мы нарушать закон?» — вопрошал заголовок. У Сэнгер был только один ответ: да, женщинам необходимо нарушить закон, чтобы заявить о своем праве на добровольное материнство. Им нужно восстать против «безжалостной машины», которая разрушает их здоровье и жизнь. По мнению активистки, принудительное деторождение обрекало матерей на слабое здоровье, инвалидность и смерть, разрушало браки, а также способствовало распространению проституции, детского труда и бедности и в итоге должно было привести к разрушению человеческой цивилизации.

Сэнгер, несомненно, была первопроходцем в этой сфере, но у нее были своеобразные убеждения. Она рассматривала контрацепцию как способ остановить появление на свет «детей со слабым телом и разумом» у матерей из рабочего класса, из-за неконтролируемого деторождения которых, по ее мнению, заполнялись «тюрьмы и больницы, фабрики и мельницы, психиатрические лечебницы и детские могилы» [31]. Также в книге Family Limitation она негативно высказывалась о безответственном подходе к рождению детей тех, кто страдает хроническими заболеваниями, включая болезни почек и сердца, сифилисом, чахоткой, а также психическими «дефектами» вроде безумия, меланхолии и идиотизма. Сэнгер искренне хотела защитить нездоровых женщин от сложных беременностей, но в то же время надеялась, что контрацепция позволит предотвратить обременение нации «больными и неполноценными детьми».

Находясь в Великобритании, она встретилась с участниками неомальтузианского движения[30], в том числе с сексологом Хэвлоком Эллисом, который поддерживал «осознанное зачатие» как способ решения социальных и биологических проблем перенаселения. Вернувшись в США, Сэнгер стала говорить о контрацепции как о факторе цивилизованности:

«Качество граждан, а не количество — это новый лейтмотив цивилизации», — заявила она в интервью для Brooklyn Eagle после открытия своей клиники.

Неомальтузианские, а позднее и евгенические взгляды Сэнгер развивались постепенно в течение многих лет ее активистской деятельности. Однако в Великобритании идеологии эйблизма[31], классизма и расизма лежали в основе кампаний в поддержку контроля рождаемости с самого начала. Именно там Сэнгер познакомилась с 23-летней Мэри Кармайкл Стоупс, палеобиологом, суфражисткой и правозащитницей, которая также придерживалась социал-дарвинистских взглядов и была членом Образовательного евгенического общества. Пятого июля 1915 года Сэнгер выступила с речью в социалистическом Фабианском обществе Лондона. Стоупс находилась в зрительном зале и внимательно слушала рассуждения о том, что контрацепция дает женщине право «владеть и управлять своим телом», а также «делать с ним то, что она пожелает». Эти слова нашли отклик в ее сердце, поскольку в то время она как раз пыталась добиться развода с канадским ботаником Реджинальдом Гейтсом на основании того, что супруги так и не вступили в брачные отношения из-за импотенции мужа. Гейтс тем временем утверждал, что Стоупс патологически гиперсексуальна и удовлетворить ее не смог бы ни один мужчина.

Но кто может точно сказать, что значит «нормальный»? Стоупс развелась с мужем в ноябре 1915 года. Этот опыт вдохновил ее написать книгу для женщин о здоровом и полноценном браке «Супружеская любовь, или Любовь в браке», ведь сама она «дорого поплатилась за сексуальное невежество». Стоупс закончила работу над текстом в 1917 году и начала попытки публикации. Большинство крупных издательств сразу отказались, поскольку тема книги — как наслаждаться сексом в браке — считалась в то время непристойной. Лишь в 1918 году независимое издательство Critic and Guide Company согласилось работать со Стоуп. В итоге шесть тиражей книги были распроданы всего за две недели — читатели явно не застеснялись щекотливого вопроса.

Стоупс считала, что браки распадаются из-за подавления женской сексуальности. По ее мнению, даже в продвинутых книгах по физиологии и медицине «тайны брака» скрывались за пробелами, опущениями и «искажением фактов», а снимая покров таинственности с биологических, физических, эмоциональных и духовных аспектов секса, она «оказывала услугу человечеству» [33]. Для читательниц ее книга и правда стала откровением. В ней автор объясняла, как половое влечение усиливается и ослабевает в разные фазы менструального цикла, и умоляла мужей заниматься сексом с женами, только получив согласие, — если желание взаимно. Особенно прогрессивной была идея о том, что женщины — автономные сексуальные существа, не зависящие от законов брака. Некоторые истории Стоупс прекрасно иллюстрировали, насколько невнимательными могут быть мужчины по отношению к женским желаниям и потребностям. Например, некая миссис Г. была очень расстроена тем, что ее муж, прежде чем перейти к половому акту, лишь целовал ее в щеку и не делал больше ничего. А в ответ на ее слова о желании «ощутить его прикосновения губами к ее груди» он один раз чмокнул ее в грудь.

Стоупс считала, что восприятие медициной женского полового влечения как признака разврата и болезни вселяло в девушек такой стыд, что к моменту наступления первой брачной ночи они не только совершенно не разбирались в сексе, но и приходили в ужас от того, что он подразумевал. Стоупс знала о женщинах, доведенных до безумия и даже самоубийства сексуальной жестокостью мужчин. Книга «Супружеская любовь» должна была помочь женщинам начать воспринимать секс не как мучительную обязанность, а как нормальный, здоровый и приятный процесс.

Как и в случае Сэнгер, секс-позитив Стоупс шел рука об руку с социалистическими убеждениями об ограничении количества детей в семье. Нельзя сказать, что контрацепция была незаконной в Великобритании в то время.

Однако акт предотвращения зачатия, особенно среди супружеских пар, считался предосудительным. Стоупс злило, что медицина поддерживает религиозные догмы, запрещающие контролировать количество детей, ведь именно женщины страдали от последствий такой политики. Их тело и разум «уничтожались» многочисленными беременностями. Иногда они были вынуждены делать «ужасные, преступные аборты» [34]. А семьи становились нищими, поскольку им нужно было кормить множество ртов.

C 1861 года в Великобритании вступил в силу Закон о преступлениях против личности, который приравнивал аборт к убийству или изнасилованию. Стоупс считала недопустимым, что женщин, желающих прервать беременность, криминализируют и заставляют рисковать собственной жизнью, но, как и Сэнгер, она сама не одобряла аборты. Активистка полагала, что просвещение женщин на тему планирования семьи должно искоренить потребность в абортах и значительно улучшить их жизнь. В 1921 году, спустя год после основания Американской лиги контроля рождаемости, которая позднее стала Американской ассоциацией планирования семьи, Стоупс учредила первую в Великобритании Клинику для матерей в Холлоуэе на севере Лондона. Там работали акушерки и врачи, которые консультировали исключительно замужних женщин по всем вопросам сексуального здоровья, а также предлагали противозачаточные средства, в том числе запатентованную диафрагму Стоупс. В день открытия клиники сотни женщин выстроились в очередь на улице, а в 1925 году организация переехала в Центральный Лондон, в то время как по всей Англии стали открываться другие аналогичные. Стоупс также наняла акушерок, которые ездили в конных экипажах и оказывали помощь женщинам из рабочего класса, не имеющим доступа к Клинике для матерей.

После публикации «Супружеской любви» Стоупс получила сотни писем от читательниц, она совершила революцию в области контрацепции и позволила женщинам открыто говорить о своих телах, выражать чувства и раскрывать тайны. Однако деятельность этой активистки была пронизана евгеническими убеждениями. В «Супружеской любви» она избегала упоминаний об этом, но в книге 1920 года под названием «Счастливое материнство» в полной мере выразила свои фанатичные взгляды. Последователи евгенического движения считали, что улучшить население страны можно исключительно путем селекции, то есть искоренения наследственных черт, представляющих опасность для общества в будущем. После завершения Первой мировой войны европейские и американские ученые и социологи переплели новые идеи о биологических основах эмоциональных, физических и интеллектуальных характеристик со стратегиями совершенствования человечества. Стоупс, как и Сэнгер, считала, что планирование семьи, помимо прочего, снизит число умственно и физически больных детей. Однако, в отличие от Сэнгер, она увековечила откровенно эйблистскую и расистскую доктрину, которая имела гораздо большее отношение к расизму и биологической чистоте, чем к заботе о благополучии и условиях жизни женщин и детей. Она назвала свою диафрагму «прорасовым колпачком», а позднее — просто «расовым колпачком», поскольку воспринимала контрацептивы как способ достижения расового совершенства [35].

«Счастливое материнство» была «книгой для тех, кто создавал будущее». Прикрываясь женской автономией и сексуальным удовлетворением, Стоупс утверждала, что государство должно контролировать тех, кто создает будущее страны. Она призывала политическим путем сделать «родительство невозможным тем, чье психические и физическое состояние может спровоцировать физические или умственные отклонения у детей» [36]. Чтобы достичь «чудесного омоложения и преображения расы», всех слабоумных, умственно отсталых, больных, инвалидов, недалеких, эпилептиков, слепых, сифилитиков, полукровок и так далее нужно было подвергнуть принудительной стерилизации. Превентивная кастрация и вазэктомия, по мнению Стоупс, были отличными мерами, но вся ответственность лежала на женщинах, матерях.

В 1919 году американская Национальная лига контроля рождаемости распалась. Деннет основала Лигу добровольного родительства, которая продолжала лоббировать исключение слов «предотвращение зачатия» из Законов Комстока. А Сэнгер отдалилась от нее и в конце концов попала в тюрьму из-за самого Комстока. Деннет не нравилось, что Сэнгер поддержала законопроект о наделении врачей и других медицинских работников законным правом на распространение информации о контрацепции. По ее мнению, наделение врачей исключительным правом предоставления информации о планировании семьи было равноценно классовому законодательству, а советы по предупреждению беременности должны иметь возможность получать все женщины независимо от социального класса. Сэнгер же считала контрацепцию научной мерой, поэтому необходимость поддержки со стороны медицинского сообщества даже не обсуждалась. После войны эта активистка заявила о необходимости контроля рождаемости в контексте евгенической ценности. В журнале она написала, что «неизменная структура расового совершенствования» была неразрывно связана со «свободным осознанным материнством» [37]. Евгенический тон работ Сэнгер, а вместе с ним и риторика о долге женщины перед будущим нации, становились более резкими. По ее мнению, просвещение девушек о необходимости ограничения количества детей в семье привело бы к «саморазвитию» и «саморефлексии», необходимым для улучшения «качества расы». Деннет, однако, не разделяла мнения своей коллеги о том, что контроль рождаемости и контрацепция — это исключительно «женская проблема».

Сэнгер поддерживала предоставление контрацепции темнокожим. В 1929 году она и Уильям Эдуард Бёркхардт Дюбуа, выдающийся социолог, правозащитник и историк, открыли клинику планирования семьи в Гарлеме. По мнению Дюбуа, контрацепция могла помочь темнокожим женщинам улучшить свое финансовое положение и, как он выразился, внести вклад в улучшение интеллекта и физической формы «черной расы» [38]. В июне 1932 года вышел специальный «Негритянский номер», в который вошли эссе Дюбуа, а также других врачей и реформаторов на тему медицинских трудностей, с которыми сталкиваются бедные афроамериканские семьи, особенно с матерями, отличающимися «повышенной плодовитостью». Сэнгер, как и многие другие, считала, что контрацепция позволит снизить уровень материнской и младенческой смертности, а также побороть «бедность и деградацию», которые были особенно распространены среди семей и сообществ темнокожих.

В упомянутом выпуске Сэнгер подняла, как она презрительно выражалась, «негритянскую проблему» в контексте своих реформистских взглядов на экономическую ситуацию и проблемы со здоровьем темнокожих женщин. Она не скрывала негодования по поводу того, что «слабоумные, сумасшедшие и сифилитики» рожают детей. В книге «Ось цивилизации», вышедшей в 1922 году, Сэнгер, ссылаясь на принципы Американской лиги контроля рождаемости, заявила, что дети «должны рождаться исключительно в условиях, позволяющих унаследовать здоровье». Хоть она и прикрывалась заботой о благополучии женщин, эйблизм очевиден. Сэнгер поддерживала стерилизацию всех, кого считала негодными для репродукции, то есть людей с «наследственными или инфекционными заболеваниями». Оставаясь сторонницей секса, она утверждала, что «операция» допустима, поскольку она «не лишит человека <…> сексуального самовыражения».

В большинстве случаев пациентки не давали на это согласия или вообще не понимали, что делают с их телами. Наиболее распространенным методом стала сальпингэктомия, то есть перерезание, перевязывание или удаление маточных труб. Так, в 1924 году к этой операции была приговорена 17-летняя Кэрри Бак, находящаяся в Линчбургской колонии для эпилептиков и слабоумных в Вирджинии. Кэрри забеременела после изнасилования племянником со стороны ее приемных родителей приемных родителей. Те поместили девушку в лечебницу сразу после рождения ее дочери Вивиан, потому что, по их словам, приемная дочь всегда была «слабоумной». Очевидно, они просто хотели избавиться от нее. В тот год в Вирджинии была узаконена принудительная стерилизация. Врачи определили, что умственное развитие Кэрри соответствует девяти годам, и ее «незаконнорожденная» дочь тоже «умственно неполноценная». По их мнению, это свидетельствовало о том, что Кэрри носитель «наследственного слабоумия и безнравственности». Биологическая мать Кэрри Эмма содержалась в том же учреждении из-за аналогичной проблемы и якобы была проституткой. Решение о стерилизации Кэрри по причине «социальной неадекватности» пытались оспорить, но в 1927 году судья Верховного суда, сославшись на слова доктора Белла, начальника лечебного учреждения, постановил, что «трех поколений имбецилов достаточно». Девушке удалили маточные трубы против ее воли.

Дело «Бак против Белла» создало прецедент для законной стерилизации молодых бедных женщин в других штатах в 1930-х годах [39]. В 1931 году Британское евгеническое общество разработало законопроект, согласно которому «умственно отсталые» должны подвергаться принудительной стерилизации. Его обсуждали в парламенте, одобрен он не был. Через два года в обществе зародилось движение за добровольную стерилизацию.

Маргарет Сэнгер продолжала выступать за стерилизацию до начала 1930-х годов, в основном с целью облегчить страдания матерей и детей. Однако слова, которые она употребляла, были унизительными [40]. В речи «Мой путь к миру», произнесенной в 1932 году в Обществе новой истории, активистка заявила, что Конгрессу США следует «держать двери закрытыми» для «некоторых иностранцев, чье состояние может пагубно сказаться на здоровье расы, а именно для слабоумных, идиотов, дебилов, сумасшедших, сифилитиков, эпилептиков, преступников и профессиональных проституток». Сэнгер выступала за сегрегацию и стерилизацию всех, кто нес в себе «наследственные пороки». Каждая женщина с венерическими болезнями, хроническими заболеваниями сердца или почек или любой медицинской проблемой, «усугубляющейся во время беременности», должна была находиться по присмотром «медсестер, которые рассказали бы ей о практичных научных методах контрацепции, необходимых для защиты ее жизни» [41]. Несмотря на жесткий характер своих заявлений, Сэнгер дистанцировалась от таких убеждений с подъемом нацистского режима, поскольку ее беспокоило его принятие евгенических программ с целью достижения расовой чистоты. Стоупс, однако, поддерживала нацистскую «популяционную науку» и даже посетила съезд Нацистской партии по этому вопросу в 1935 году. Через четыре года она отправила Гитлеру копии своей книги «Песни о любви для молодых влюбленных» в надежде, что ее будут распространять среди супружеских пар в германских клиниках планирования семьи.

Да, начало репродуктивной справедливости было омрачено идеологическими заблуждениями о том, что женщины, особенно небелые и уязвимые, должны находиться под строгим контролем. И это не может не злить. Движение за контроль рождаемости в США и Великобритании возникло на основе мотивов и достижений суфражисток, которые всегда отстаивали право женщин самостоятельно принимать решения о своих телах, независимо от женоненавистнической медицины и социального неравенства. В 1918 году Закон о народном представительстве наделил британских женщин старше 30 лет правом голосовать, а в 1928 году возрастной порог был понижен до 21 года. К 1920-му США и большинство стран Западной Европы предоставили женщинам то же право. Без десятилетий борьбы феминисток с мужским превосходством достижения Сэнгер и Стоупс были бы невозможны. Подобно движению суфражисток, которое разделяло общество, особенно когда речь шла о расе и классе, кампании в поддержку контроля рождаемости были прогрессивными и сложными одновременно. Очевидно, Сэнгер и Стоупс впитали и подкрепили уже существующие социологические и медицинские амбиции по «совершенствованию» человеческого рода, однако их эйблизм и расизм непростительны.

С конца 1800-х годов гинекологи и неврологи по всей Европе изучали, как женские и мужские черты зависят от «внутренних секретов».

В 1905 году британский биолог Эрнест Старлинг ввел слово «гормон» (от древнегреческого «привожу в движение») для описания секретина, вырабатываемого поджелудочной железой, которую он вместе с физиологом Уильямом Бейлис-сом обнаружил в 1902 году. «Внутренние секреты» стали называться гормонами — молекулами, регулирующими функции органов и тканей, а также коммуникацию между ними. Стоупс и многие другие ее современники считали, что «внутренние секреты» обладают неуловимой силой, особенно когда дело касается секса и репродукции.

Стоупс предполагала, что секреты женского организма оказывают «отдаленное» и «неуловимое» влияние на детей, выходящее за рамки материальных наследственных факторов вроде внешности, цвета глаз и т. д. По ее мнению, белые, физически и психически здоровые женщины обладали лучшими врожденными секретами. Стоупс считала, что мировоззрение, эмоциональные переживания и такие факторы, как питание, общественная жизнь и домашняя среда матери, могут оказать значительное влияние на секреты и потенциал будущих детей. Для нее это был хитрый способ «научно» оправдать свою пугающую программу оптимизации материнства, возложив ответственность непосредственно на яичники. Женщины, по ее мнению, обязаны рожать только от мужей «с чистой и здоровой родословной». Им следовало есть лишь простую питательную пищу, например сливочное масло и апельсины, а также следить за тем, чтобы их «психическое состояние и жизненные условия» были благоприятными для передачи «интеллектуальных и духовных интересов» будущим детям. Желая предупредить читателей, что негативные мысли матери могут испортить потенциал ребенка и привести к «расовым потерям», Стоупс рассказала историю об Оскаре Уайльде, «гении, <…> испорченном ужасными сексуальными преступлениями». По словам Стоупс, мать Уайльда во время беременности мечтала о дочери и впоследствии винила себя в «формировании» его «извращенных склонностей».

Пугающая евгеническая идеология подкреплялась идеями из бурно развивающейся эндокринологии, поместив под свой жуткий микроскоп женскую фертильность и готовность к материнству. Женщин внимательно изучали, словно скот на рынке, поскольку за ними было будущее. Однако с появлением теорий о женских гормонах запустилась новая модель достижения идеализированного состояния физиологической и психологической женственности. Перед началом Второй мировой войны в лабораториях Великобритании, Европы и США началось соревнование по определению, изменению и совершенствованию идеальной химической сущности, определяющей женственность.

«Необходимо иметь в виду, <…> что в настоящее время болезни и физические недостатки женщин не являются органическими, хоть и представляют опасность для здоровья», — писала американская ученая и философ Элиза Берт Гэмбл в книге «Пол в науке и истории: исследование догмы о женской неполноценности» [1]. Опубликованная в 1916 году, она стала новаторской феминистской критикой теории Дарвина о мужском превосходстве.

Гэмбл, рожденная в 1841 году, боролась за равенство полов с начала движения суфражисток. В возрасте примерно 30 лет после рождения детей у нее развился ревматизм, который, однако, не помешал ей продолжить борьбу. Гэмбл отвергала идею о том, что нервные и истерические заболевания имеют отношение к врожденным «структурным дефектам» женского тела. «Заболевания, свойственные женской конституции, — писала она, — возникают либо из-за гиперстимуляции животных инстинктов ее мужчины, либо из-за несоответствия ее и его стадий развития» [2]. По ее мнению, законы брака сформировали грубая мужская сила и агрессивные сексуальные аппетиты. Не имея экономических прав или собственных свобод, «женщина становилась зависимой, обыкновенным придатком».

Постоянное деторождение выступало одновременно супружеской обязанностью и борьбой за существование. Мужчинам никогда не приходилось терпеть «физический процесс, столь губительный для жизни и здоровья». Именно в таких условиях и развивалась «опасная степень функциональной тревожности», присущая женскому полу. Гэмбл имела в виду психологическое состояние, а не «органическую» нервозность, определяющуюся физиологически.

По мере расширения прав женщин на собственность, род деятельности, интеллектуальную свободу и участие в политической жизни нервозность, казалось, отступала. По мнению Гэмбл, это доказывало, что большинство нервных расстройств имеют социальную природу. Трудно было и дальше утверждать, что женщины — безмозглые болезненные создания, когда они самостоятельно смогли совершить революцию в сфере своего существования. Кроме того, они жили столько же, сколько мужчины, или даже дольше, и это доказывало, что эволюция «не причинила никакого материального вреда их конституции» [3].

Среди жарких споров военного времени о женских репродуктивных обязанностях аргументы Гэмбл против «чрезмерного и бесполезного материнства» были глотком свежего воздуха. Конечно, движение за контроль рождаемости начиналось таким же образом, но доктрина о репродуктивном выборе несла в себе мощный посыл о материнском долге перед страной и ее будущим.

Они могли достичь превосходства, считала писательница, развивая свои «высшие способности», а не слепо следуя биологическому императиву, который и так слишком долго их подавлял. Гэмбл утверждала, что интеллект, способность к сопереживанию и рассудительность были гораздо более развитыми у женщины, чем у ее «более одаренного и лучше подготовленного к жизни партнера» [4]. Разница между полами формировалась под воздействием социальных факторов, а не эволюции. Гэмбл выступала против идей Дарвина, рассказывая о том, как медицина намеренно подчеркивала женскую неполноценность. Однако когда наука обратила внимание на внутренние секреты, появился новый фактор для определения разницы между биологическими полами. Вместе с теориями о том, что женственность «вызвана» этими таинственными веществами, зародились новые предположения о женской подверженности бесчисленному количеству расстройств и заболеваний. В том же году, когда была опубликована книга Гэмбл, Уильям Блэр-Белл, один из самых уважаемых и влиятельных британских гинекологов того времени, написал свой труд о том, как внутренние секреты влияли на женское здоровье и определяли женственные характеристики. Новые эндокринологические теории позволили беспрецедентным образом пересмотреть медицинские концепции о функциях и процессах женского тела, а также биологической основе женственности. Их продвижение было для мужчин-гинекологов верным способом оказаться в авангарде новой развивающейся дисциплины [5]. Когда во время войны вопрос повышения рождаемости вышел для врачей на первый план, Блэр-Белл решил самостоятельно провести переоценку «женственности и ее причин» [6] в свете продвинутых научных идей об основах половых различий.

Блэр-Белл задался вопросом о том, что теперь представляет собой женщина. Наличие у человека яичников всегда однозначно определяло его пол. Этот орган устанавливал не только основную женскую функцию — репродуктивную, — но и все те очаровательные характеристики, которые делали человеческое существо женщиной. Об этом заявляли величайшие мастера медицины. Еще в 1848 году немецкий патологоанатом, биолог и пионер социальной медицины Рудольф Вирхов издал свой знаменитый эдикт[32] о феминизирующей силе определенных органов. «Женщина является женщиной исключительно из-за наличия у нее генеративных желез, — заявил он. — Все особенности ее тела и разума, <…> нежность голоса, <…> глубина чувств, преданность и верность — короче говоря, все качества истинной женщины, к которым мы относимся в восхищением и уважением, — лишь следствием наличия яичников» [7]. Однако наступил ХХ век, и подобные сентиментальные и романтические представления о женственности больше не вписывались в концепции медицины. Наука сделала шаг вперед, чтобы сорвать «завесу, скрывающую тайну пола» [8].

Еще с 1890-х годов европейские гинекологи и физиологи допускали возможность, что женственность формируется не столько из-за наличия яичников, сколько из-за действия вырабатываемых ими веществ. Эндокринология не изменила старого медицинского представления о том, что женщин определяет их биологическая роль в «репродуктивной экономии» (понятие, введенное Блэр-Беллом). И хотя идея о том, что половые различия обусловлены определенными веществами, а не конкретными органами, набирала популярность, женщин все равно рассматривали как людей, имеющих репродуктивную систему, а также внешние характеристики, побуждающие мужчин к половым отношениям с ними. Возможно, Блэр-Белл и был великим ученым, но он продолжал считать, что самые здоровые женщины подчиняются своей биологической судьбе. По его мнению, существо женского пола становилось настоящей женщиной благодаря секретам, которые наделяли его чертами, порывами и стремлениями, характерными для идеализированной женственности. Чем это отличалось от эссенциалистского[33] заявления Вирхова, сделанного более полувека до того? По сути, ничем. Однако к 1916 году эндокринологи обнаружили, что женская репродуктивная система поддерживается секретом не только яичников. Другие эндокринные железы, такие как щитовидная железа, надпочечники, вырабатывающие адреналин, и гипофиз, тоже играли в этом важную роль. Если Вирхов считал причиной женственности только яичники, то для Блэр-Белла она оказывалась результатом сложного концерта секретов различных желез.

Когда же Блэр-Белл работал над своей книгой «Половой комплекс», вещества, вырабатываемые железами, наделялись чуть ли не магической силой. Предполагалось, что они определяют разницу полов и поддерживают репродуктивную функцию, но никто точно не знал как. Но и того, что уже было известно, оказалось достаточно, чтобы Блэр-Белл смог разработать теорию биохимической женственности. Секрет, вырабатываемый железами, считался своего рода волшебным зельем, которое побуждает женщин беременеть и воспитывать детей. А женственность — сочетанием особых физиологических и психических функций, поддерживающихся гормонами. Таким образом, Блэр-Белл решил, что женщина является таковой благодаря железам внутренней секреции. «Женственность зависит от всех видов внутреннего секрета» [9], — заключил Блэр-Белл.

Секрет яичников был обнаружен 20 годами ранее в Вене. Рудольф Хробак, гинеколог женской больницы при Городском университете, пытался выяснить, как можно облегчить симптомы искусственной менопаузы у женщин, перенесших овариэктомию. Хробак был большим поклонником этой операции. Есть данные, что с 1880 года он провел ее 146 раз, нередко в сочетании с гистерэктомией. Однако овариэктомия приводила к внезапному наступлению искусственной менопаузы, которая причиняла женщинам гораздо больше страданий, чем естественная, или физиологическая.

Приблизительно в 1895 году энтузиазм Хробака поугас, поскольку женщины стали сообщать о приливах, головокружении, головных болях и других серьезных неврологических и сосудистых проблемах [10]. Одну из пациенток, направленных к Хробаку на овариэктомию в 1895 году самим Зигмундом Фрейдом, впоследствии пришлось поместить в санаторий [11]. Хробак был решительно настроен помочь женщинам справиться с последствиями операции. Он перестал активно удалять пациенткам яичники и в поисках вдохновения обратился к достижениям в лечении другой мучительной женской болезни.

С начала 1890-х годов британские, французские и немецкие врачи стали использовать экстракт щитовидной железы овец, коров и свиней для лечения микседемы[34] — хронического заболевания, которое встречалось в основном среди женщин среднего и пожилого возраста [12]. Этот экстракт либо вводили пациенткам под кожу, либо скармливали в сыром или приготовленном виде. Сегодня известно, что гипотиреоз — это аутоиммунный недостаток гормона щитовидной железы. Она в четыре раза чаще встречается среди женщин, чем среди мужчин.

Более везучие пациентки восстанавливались на отдыхе в «мягком и благоприятном климате» [13]. Неудивительно, что ни один из этих методов не отличался особенной эффективностью.

На протяжении столетий работа щитовидной железы оставалась загадкой, но в середине XIX века врачи предположили, что она регулирует функции мозга и нервной системы. В одной из ранних статей о микседеме описана десятилетняя девочка из лечебницы в Ланкашире, которая едва могла ходить и говорить. Ей был поставлен диагноз «кретинизм» — устаревший термин, обозначающий проблемы роста и трудности с обучением. Когда несчастная девочка умерла, вскрытие показало, что у нее не было щитовидной железы [14]. С тех пор отсутствие этого органа или его неактивность стали ассоциировать с физической медлительностью, плохой обучаемостью и спутанностью сознания. У многих женщин, якобы страдающих этим заболеванием, психические симптомы оказывались настолько тяжелы, что их признавали невменяемыми и отправляли в специализированные лечебницы.

В июле 1891 года 54-летней даме из Данди, которая всю жизнь прожила со своей сестрой-близнецом, был поставлен диагноз «микседема». Целых 14 лет ее беспокоили отечность лица, вялое пищеварение, слабый пульс, замедленная речь, постоянные боли и хронический недостаток энергии. Ее мучили галлюцинации и ночные кошмары, и все время «угнетал психический и физический вес заболевания» [15]. Пациентка с сестрой были так похожи, что раньше их невозможно было отличить друг от друга, но болезнь столь сильно изменила страдалицу, что «в их родство сложно стало поверить» [16]. Врач женщины из Эдинбурга, физиолог Роберт Алекс Ланди, начал вводить ей экстракт щитовидной железы овцы, и состояние стало стремительно улучшаться. Ланди вспомнил о «сказках, в которых волшебные зелья могли делать человека больше или меньше по его желанию» [17]. Через два года пациентка стала жизнерадостной, сильной и активной. Ее больше не беспокоили спутанность сознания, боль в теле и голове. Она снова могла шить, хотя раньше ей не удавалось даже удержать иголку в руках. Однако Ланди больше всего поразило то, как изменилась внешность женщины: она похудела, отеки с лица ушли, кожа стала мягкой и упругой, а «умные глаза прояснились». К счастью, она смогла вернуться к своим домашним обязанностям. То, что ее психическое здоровье тоже исправилось, не имело значения, ведь теперь ее пульс восстановился, и она могла ходить без трости. Экстракт щитовидной железы восстановил ее самые приятные женские качества!

Хробак предположил, что если добавки животного происхождения помогали восстановить функцию щитовидной железы, возможно, яичники кроров или свиней будут иметь такой же эффект. Несколькими годами ранее эксцентричный физиолог и невролог Шарль Эдуар Броун-Секар, пытавшийся воссоздать свой «секрет» с помощью эликсира из яичек псов и морских свинок, сообщил, что одна парижская акушерка вводила себе экстракт свиных яичников и получила хорошие результаты.

В 1895 году гинекологи из клиники Ландау в Берлине рассмотрели возможность такой терапии для 23-летней пациентки, которой удалили яичники и маточные трубы для лечения воспалительного заболевания органов малого таза. После операции девушку стали мучить сильнейшие вазомоторные симптомы: целых 12 раз в день у нее багровело лицо, начиналось обильное потоотделение и ужасно кружилась голова. Никакие средства не помогали, поэтому гинекологи извлекли у коровы яичники в надежде, что они окажут такой же эффект, как щитовидная железа животных. Органы животного просушили в течение 12 часов, а потом частично скормили — неприготовленными! — пациентке. На следующий день у нее случилось только пять приступов. Желая удостовериться, что действие препарата не было «психическим», ей дали плацебо в виде «соскобленного мяса» (звучит аппетитно) на седьмой и восьмой дни после операции. В результате симптомы значительно усилились [18].

Хробак тоже давал своим пациенткам сырые или приготовленные ткани коровьих яичников, а еще выжимал из них сок и вводил женщинам под кожу [19]. При этом клиника Ландау сообщала о положительных результатах терапии, однако Хробаку не удалось достичь того же. Он не понимал почему и снова обратился к методам лечения щитовидной железы.

В 1870-х годах немецкие хирурги, выполнявшие тиреоидэктомию[35] пациентам с экзофтальмическим зобом, при котором щитовидная железа гиперактивна и увеличена, заметили, что впоследствии у больных развивались симптомы кретинизма. Ученые провели эксперименты по пересадке фрагментов щитовидной железы животных в тело пациента, и они оказались успешными [20]. Хробак решил повторить их. В 1896 году его ассистент Эмиль Кнауэр удалил яичники взрослых крольчих и пересадил фрагменты этих тканей на брюшную стенку подопытных. Он обнаружил, что матка крольчих после трансплантации не дегенерировала, как это обычно происходило после кастрации животных. Неужели ее поддерживала какая-то субстанция из тканей яичника, которая попадала в кровоток [21]?

Это новаторское предположение было подтверждено через три года Йозефом фон Гальбаном, австрийским акушером-гинекологом, который с 1897 года проводил аналогичные опыты на новорожденных морских свинках. Гальбан хотел выяснить, как работа яичников влияет на женскую репродуктивную систему. Он удалял яичники и части маток морских свинок и имплантировал кусочки полученных тканей под кожу животным. Репродуктивные органы морских свинок продолжали развиваться по мере их роста. «Эти эксперименты позволили нам предположить, — заключил Галь-бан, — что вещество, выделяемое яичниками и попадающее в кровоток, оказывает специфическое влияние на остальные части репродуктивной системы» [22].

Открытие секрета яичников изменило в медицине восприятие работы женского тела. В начале 1900-х годов европейские физиологи больше узнали о роли этого вещества в процессах менструации и овуляции. Революционным стало предположение о том, что желтое тело (железа, которая образуется в яичнике после выхода яйцеклетки) участвует в изменениях, происходящих в яичнике на протяжении менструального цикла и беременности. В 1903 году Фрэнсис Маршалл, пожилой застенчивый физиолог из Эдинбургского университета, презиравший «такие современные вещи, как телефоны, системы индексации карт, печатные машинки, самолеты и студентки» [23], объединил свои усилия с коллегой Уильямом Джолли, чтобы изучить влияние секрета яичников на эстральный цикл. Эструс (из греческого «страстное неистовство») означает период цикла самки млекопитающего, когда она наиболее фертильна и восприимчива к сексу. Ученые кастрировали собак, овец, хорьков и обезьяну, а после имплантировали им кусочки тканей яичников, взятых у животных во время течки. Исследователи заметили, что секрет фолликулярных клеток яичника вызывал эструс и поддерживал действие веществ, вырабатываемых желтым телом, но действовал отдельно от них.

Новые идеи о функции яичников казались противоречивыми.

Кто-то считал, что работа с трансплантатами — это опасная чепуха из разряда научной фантастики. По словам одного американского врача, абсурдно предполагать, что «это маленькое эпителиальное тело несет в себе все функции, характерные для женщин» [24].

Однако когда эндокринология шагнула в новый век, ученым стало очевидно, что яичники не работают в одиночку. В 1910 году Анна Луиза Макилрой, первая акушер-гинеколог ирландского происхождения, начала исследовать клеточную основу секрета этого парного органа. Через два года она провела эксперименты на животных, чтобы определить роль выделяемого им вещества в менструации, овуляции, беременности и лактации, а также общее влияние на женскую физиологию. Ученая пришла к выводу, что яичники работают в тесной связи с другими эндокринными железами, чтобы поддерживать «нормальное равновесие» внутри женского тела. Хотя точная причина этой связи оставалась неизвестной, Макилрой была уверена, что яичники оказывали «большое влияние на организм в целом». По этой причине, как она поняла, их удаление при «небольших патологиях» или «нарушениях менструального цикла» и наносило большой вред здоровью женщины. По ее мнению, врачу следовало удалять яичники исключительно в том случае, если они были поражены опасным для жизни «патологическим процессом» [25].

В 1898 году Макилрой, одна из четырех дочерей врача-прогрессиста из графства Антрим, стала первой женщиной, получившей степень доктора медицинских наук в Университете Глазго. После его окончания она жила в Берлине и Вене, оттачивая свои навыки гинекологической хирургии. В начале 1900-х годов Макилрой занималась лечением социально незащищенных и бедных женщин в венерологической больнице и Самаритянской королевской больнице Глазго. Благодаря своему хирургическому и исследовательскому мастерству она в 1906 году стала первой женщиной-хирургом в Больнице королевы Виктории [26].

В 1914 году, когда разразилась война, Макилрой поняла, что ее опыт в хирургии очень пригодится на фронте.

В связи с этим Элси Инглис, шотландский гинеколог и суфражистка, в 1914 году основала Шотландские женские больницы дипломатической службы. Получая финансирование от Национального союза женских суфражистских обществ, Инглис открыла два больничных корпуса на 100 коек, в которых работали исключительно женщины. Макилрой стала главой хирургического отделения. И все же Министерство обороны приказало Инглис «ехать домой и сидеть спокойно». Но Инглис и Макилрой, которые никогда не позволяли устаревшим предубеждениям о женщинах душить их амбиции, предложили свою помощь союзникам. За время войны Шотландские женские больницы дали возможность 100 женщинам-врачам поработать в 14 странах, включая Францию, Бельгию, Грецию, Сербию и Россию [27].

Макилрой сыграла ключевую роль в расширении карьерных возможностей женщин в медицине и после войны стала пионером женского медицинского образования в Лондонском университете, заняв должность первого в Англии профессора медицины. Ее очень любили, и она никогда не боялась высказывать свое мнение о вторжении медицины в жизнь женщин. Как акушер-гинеколог Макилрой всегда ставила на первое место заботу о пациентке: была ярой сторонницей обезболивания всех родов и совершила революцию в медицинском понимании токсемии, известной сегодня как преэклампсия. Однако феминизм и этой активистки был неоднозначным: в 1921 году она оказалась вовлечена в судебное разбирательство с Мари Стоупс после своего комментария о том, что ее цервикальные колпачки крайне опасны. Макилрой поддерживала лишь назначенную врачом контрацепцию и боялась, что ее широкое распространение сделает женщин «рабынями» в «сексуальных делах, поскольку они останутся инструментами удовлетворения неконтролируемого мужского желания» [28].

И все же главное, что в своих эндокринологических исследованиях Макилрой поставила под сомнение утверждение о том, что тело женщины всегда управляется репродуктивной системой. По ее мнению, секрет яичников — не определяющий фактор женственности, пусть он и оказывает большое влияние на женское метаболическое здоровье. Хотя для точного установления функций внутреннего секрета требовались дополнительные исследования, Макилрой своим примером показывала, что понимание женских болезней должно выйти за рамки репродукции.

Именно благодаря эндокринологическим исследованиям менялось понимание женских тел: старые мифы, приговорившие многих девушек к опасным хирургическим вмешательствам, постепенно развеивались. Вообще, Блэр-Белл тоже соглашался с тем, что знания из области эндокринологии стремительно меняют понимание здоровья женщин. Он посвятил несколько глав «Полового комплекса» взаимодействию их половой системы и эндокринных желез. Блэр-Белл хотел понять, как заболевания щитовидной и шишковидной желез, тимуса, надпочечников и гипофиза могут повлиять на метаболические функции женского тела. Тем не менее ученого в основном интересовало не эндокринное здоровье, а теории о внутреннем секрете, которые подкрепляли деструктивные представления о женском теле, разуме и жизни.

Когда Блэр-Белл работал над «Половым комплексом», женщины еще не могли голосовать. Многие из них продолжали бороться за свои общественные, гражданские и политические права, независимость и возможность получать образование и работать. Блэр-Белл не одобрял движение суфражисток и считал, что место женщины дома. Он был убежден: работа, интеллектуальный труд, политическая агитация, поиск сексуального удовлетворения и все остальное, что не связано с замужеством и материнством, крайне отрицательно сказывается на здоровье ее самой и общества. В неспокойные военные годы, когда вопрос о женской эмансипации встал особенно остро, Блэр-Белл считал крайне важным «подчеркнуть очевидные различия» между мужчинами и женщинами [29].

Блэр-Белл полагал, что в каждом человеке есть элементы обоих полов, поскольку каждая оплодотворенная яйцеклетка может превратиться в плод как женского, так и мужского пола. Признавая, что точный механизм возникновения пола у плода неизвестен, Блэр-Белл считал, что этот процесс имеет отношение к эндокринной системе, которая контролирует «половую эволюцию индивида».

Также ученого интересовало то, в какой степени мужественность или женственность проявляется в течение жизни человека. Соглашаясь с наличием диморфизма, он, тем не менее, не думал, что любое отклонение от установленной им «нормы» естественное или здоровое. Внутренний секрет не был изолированным веществом, поэтому никто точно не знал, что он собой представляет и как работает. Блэр-Белл разработал диагностическую систему по измерению эндокринной функции, основанную на его идеалах женственности. Разумеется, женщина с идеальным балансом внутренних секретов была богиней работы по дому и материнства.

У нее регулярные менструации и хорошо сформированная грудь. Она абсолютно женственна во «взглядах на мир и стремлениях», подчиняется эволюционному принципу зависимости от мужчин и имеет «пылкое желание быть любимой». Однако излишне женственная женщина с чрезмерной выработкой секрета, по мнению ученого, ищет сексуального удовольствия и удовлетворения в ущерб материнскому инстинкту. Если во время полового созревания выработка секрета ее яичниками нарушается, она становится одержимой мастурбацией и «сексуально обезумевшей». Блэр-Белл вспоминал о «юной леди», которая всегда записывала в дневник свои сексуальные мысли и чувства. Вскоре эта опасная практика вышла из-под контроля, и девушка начала разбрасывать записки непристойного содержания, надеясь, что какой-нибудь мужчина сможет «удовлетворить ее потребности». Ее самоуважение было «вычеркнуто из сознания» «мощным стимулом, <…> доминирующим над ее разумом» [30].

На противоположном конце шкалы женственности Блэр-Бэлл разместил женщин, которые не желали ни секса, ни детей. А все потому, что им не хватало секрета яичников, поэтому не было и стимула для репродукции. Яичники таких особ, по мыслям Блэр-Белла, сморщенные, а менструации слабые. У них плоская грудь, грубая кожа, тяжелые кости и грубые черты лица — их едва можно назвать женщинами. У таких женщин секрет мужского типа, а все их метаболические функции направлены на «мужские нужды». Такие «неестественные люди» имеют агрессивную манеру разговора, стремятся к соревновательной работе, которой нормальные женщины избегают, потому что она «явно вредит психологическим функциям, связанным с их биологической судьбой».

Они, вне всяких сомнений, слишком много читают и думают, иногда даже пытаются подражать «великолепному» мужскому уму.

Но если они все же становятся гениями, то «перестают быть женщиной в истинном биологическом смысле этого слова» [31].

Репродуктивная эндокринология показала, что «секрет яичников» меняется на протяжении менструального цикла и после менопаузы. По мнению Блэр-Белла, это значит, что женщины метаболически нестабильны, в отличие от мужчин, имеющих «стабильный и однородный» обмен веществ, благодаря которому они сохраняют спокойствие нервов и ясность ума во время охоты. Помимо этого считалось, что женщины сильнее подвержены эндокринным заболеваниям именно потому, что их секрет настолько непостоянный. Это также давало медикам возможность патологизировать естественные физиологические процессы, особенно менопаузу, воспринимая их как метаболические и биохимические нарушения.

На протяжении веков утрата женщиной фертильности рассматривалась как болезнь, поражающая тело и разум, и эти предубеждения, существовавшие еще со времен судов над ведьмами, подкреплялись представлениями о деструктивных последствиях окончания репродуктивного возраста.

Когда женщина утрачивала способность выполнять свою биологическую и социальную задачу, ее называли опасной и списывали со счетов как бесполезную [32].

Не понимая, что на самом деле происходит в этот период, они характеризовали его приметами, замеченными у пациенток старшего возраста, не всегда отличая менопаузальные симптомы от симптомов заболеваний, которые не зависели от возраста.

К концу XIX века почти все мыслимые физические и психические проблемы, которые обычно встречались среди пожилых женщин, стали ассоциироваться с утратой фертильности. Однако американский врач Эндрю Курье в 1897 году заметил, что для многих менопауза — нормальный процесс. Как и в случае с менструацией, гинекологи основывали свое мнение об этом периоде как патологии на опыте тех немногих пациенток, которым пришлось нелегко. Невежественные врачи заставили всех остальных бояться менопаузы, называя ее «опасной» и «удручающей». Курье писал: «На основе этого исключительного опыта была создана доктрина об опасном и серьезном характере менопаузы» [33]. Мнение о том, удастся ли женщине пережить это изменение с легкостью, часто зависело от того, кем она была, где жила и насколько ответственно относилась к своим женским обязанностям. Считалось, что менопауза, подобно менструации и беременности, приносит больше проблем тем, чьи нервы неспособны вынести природную бурю [34]. Уолтер Галличан, писавший о женских сексуальных нравах и поведении, полагал, что такое «нормальное и естественное явление» было невыносимо для «высокоцивилизованных» женщин. Из-за «искусственного» и «в большей или меньшей степени ненормального» образа жизни, по его мнению, это «жизненное изменение» часто «сопровождалось отклонениями психического, морального и эмоционального характера, а также специфическими соматическими расстройствами» [35].

В начале 1900-х годов теории о железах внутренней секреции радикально изменили представления медицины о менопаузе. Поскольку предполагалось, что «перемена» вызвана прекращением выработки секрета яичников, гинекологи решили, что это болезнь дефицита. К 1910 году средняя продолжительность жизни женщины достигла 55 лет, и Блэр-Белл подсчитал, что у большинства женщин менопауза наступает в возрасте 43–48 лет. Она стала отдельной фазой жизни женщины, и многие боялись ее из-за пропаганды, которая велась на протяжении целых 50 лет. Хотя Блэр-Белл признавал, что менопауза — это естественное явление, он также описывал ее как «критический период», который «лишь немногие переживают без некоторых проблем со здоровьем» [36]. Блэр-Белл стремился медикализировать все процессы, происходящие в организме женщины, и не в его интересах было внушать им, что менопауза — это нормальное явление. Поскольку, как полагалось, женское здоровье зависит от секрета яичников, Блэр-Белл считал, что сокращение его выработки вызывает множество неприятных симптомов. Однако в этот «критический период» в зоне риска находятся не только женские тела. По мнению ученого, секрет яичников — это «движущая сила существования [женщины]». Лишенная невидимых веществ, побуждавших ее жить, утрачивая фертильность, она становилась ненужной, бродила по обломкам своего психического и физического здоровья.

Даже сегодня менопауза остается недостаточно изученной, непонятой и окутанной мифами и заблуждениями. Всемирная организация здравоохранения определяет естественную менопаузу как «стойкое прекращение менструаций, обусловленное снижением фолликулярной активности». Другими словами, у женщины прекращаются месячные, и ее яичники больше не выпускают яйцеклетки. Это биологический переход, который переживает большинство женщин, имеющих яичники. Как правило, он наступает в возрасте 45–55 лет. Это возмутительно, но медицина до сих пор не обладает достаточным объемом знаний, чтобы оказать женщинам надлежащую поддержку в этот период. Опасные мифы о стареющих женщинах и стереотипы о том, что менопауза делает их неадекватными, унылыми и даже опасными, вплетены в культуру стигматизации и тривиализации и по сей день. На протяжении истории медицина настаивала на использовании метафор со значением упадка и угасания для описания менопаузы [37]. К сожалению, даже сегодня она обычно диагностируется только после того, как с момента последней менструации пройдет 12 месяцев. То есть симптомы перименопаузы, которые могут появиться даже за 10 лет до полного прекращения месячных, часто принимаются за сигналы депрессии или тревожности [38]. Даже если женщине поставят правильный диагноз, невежественные врачи часто игнорируют многочисленные физические, психические и неврологические симптомы менопаузы, считая приливы, потливость в ночное время и сухость влагалища универсальными для всех. Однако на деле проявления уникальны для каждой женщины, и стандартного опыта не существует.

Не так давно были улучшены клинические рекомендации по облегчению симптомов менопаузы. Расширение и распространение знаний о многогранном опыте переживания этого периода очень важно, ведь к женщинам должны относиться с заботой и вниманием, которых они заслуживают. При этом клиническое понимание возможных психических и физических симптомов после прекращения менструаций не должно расширяться в ущерб уважительному отношению к пациенткам. И в наше время менопауза знаменует начало этапа освобождения, это жизненная фаза, которая несет в себе обретение новой силы. Мифы о том, что с ее наступлением женщина теряет свою ценность, должны стать историей. Борьба со стигматизацией, изменение восприятия менопаузы и устранение связанных с ней тревог должны идти рука об руку с культурным прославлением того, что значит быть женщиной, свободной от груза репродукции.

Чувство страха, которое до сих пор вселяет в некоторых из нас менопауза, существовало на протяжении столетий. Но в начале ХХ века, когда мужчины вроде Блэр-Белла описали «климактерий» в контексте новых теорий об истощении гормональной женственности, деструктивное представление о патологической природе менопаузы укоренилось. Блэр-Белл отмечал, что все женщины переносят «жизненную перемену» по-разному, однако при этом предупреждал, что всем следует настраиваться на «долгий и бурный физиологический климактерий». По его заверениям, в любом случае нарушения в вазомоторной системе могут привести к трепету в груди, одышке, проблемам с пищеварением, головным болям, холодному поту, гиперестезии (повышенной чувствительности к внешним раздражителям) и, конечно, приливам. А если физиологические изменения особенно тяжелые, непременно стоит ожидать множества «нестабильностей», таких как летаргия, меланхолия, временный паралич, истерические припадки и даже полномасштабная психопатия. Как и в XIX веке, в XX веке считалось, что тяжесть менопаузальных симптомов пропорциональна тому, насколько «женственно здоровой» и социально послушной была женщина. Так, чрезмерная сексуальная активность влекла за собой гораздо более «бурные изменения», чем ограничения страсти супружеским ложем [39].

В прошлом единственными реальными методами лечения симптомов менопаузы были прогулки на свежем воздухе, умеренные физические нагрузки, постное питание, ношение свободной одежды, отказ от алкоголя и, возможно, пребывание в психиатрической лечебнице. Однако обнаружение «секрета яичников» дало ученым надежду, что женственность теперь можно дополнить, восстановить и обновить. В 1899 году для облегчения менопаузальных симптомов и восстановления фертильности «стерильных» женщин стали доступны таблетки овариин и оофорин, изготовленные из сушеных яичников коров и свиней [40]. На самом деле увлечение органотерапией[36] в США, Великобритании и Европе не ограничивалась препаратами для яичников и щитовидной железы. Препараты из органов животных, взятых с боен и мясокомбинатов, стали изготавливать буквально от всех возможных женских болезней. Для лечения истерии, неврастении (нервной слабости) или анемии предлагались таблетки из высушенного серого вещества головного мозга или красного костного мозга животных. Долгие и обильные менструации, а также миомы матки лечились препаратами на основе молочных желез.

Органотерапия, особенно в виде препаратов на основе яичников, стала бешено популярна в начале 1900-х годов. Однако у врачей начали возникать серьезные сомнения в том, что при таком лечении в организм пациента поступают какие-либо активные вещества. Никто не знал, какая доза окажется эффективной и сколько должен длиться курс. Логистика получения сырья была сложной, а изготовление препаратов было крайне затратным, из-за чего лекарства получались очень дорогими. Поэтому многие женщины предпочитали растительные средства, которые якобы облегчали страдания, связанные с «жизненной переменой», и восстанавливали жизненные силы, утраченные в среднем или пожилом возрасте. Огромной популярностью пользовался «Растительный тоник Лидии Пинкхэм», который продавался в аптеках и продуктовых магазинах Великобритании и США. Он считался панацеей от всех «женских жалоб».

Этот тоник придумала сама Пинкхэм, американская аболиционистка и борец за права женщин, на своей кухне в 1875 году (можно сказать, что она была велнес-магнатом XIX века). В состав тоника входили множество трав и кореньев, включая черный кохош (клопогон кистевидный), которые традиционно использовались для облегчения «женских проблем». Однако главным активным ингредиентом был спирт. Запатентованный и поступивший в продажу в 1876 году, препарат стал рекламироваться во всех женских журналах, ориентированных на домохозяек старшего возраста. В конце XIX века заявлялось, что он лечит все странные женские болезни, признанные медициной эндемичными: «спинномозговую слабость», «опущение и смещение матки», «проблемы с яичниками» и многое другое. Пинкхэм даже хвасталась, что он способен «растворить» раковые опухоли матки.

В начале 1900-х годов тоник был специально «адаптирован» для облегчения симптомов «жизненной перемены», и это взорвало его продажи. В рекламных объявлениях, например тех, что появились в калифорнийской газете 1912 года, были приведены истории «реальных» женщин, которые рассказывали о «невероятных результатах». «Я месяцами страдала от последствий возраста и думала, что не смогу жить дальше, — признавалась миссис Эмма Бейли. — „Растительный тоник Лидии Пинкхэм“ помог мне, и я хочу, чтобы о нем узнали другие несчастные женщины». Миссис Торн «переживала „жизненную перемену“ и чувствовала себя очень плохо». «Я не могла спать и была очень нервной, — писала она. — Тоник Пинкхэм позволил мне восстановить здоровье, и я не смогла бы обойтись без него» [41].

После войны медицина и культура сфокусировались на новой теме — омоложении. По убеждениям медиков (или маркетологов?) того времени, железы внутренней секреции не только влияют на психическое и физическое здоровье, но и управляют энергией, интеллектом, творчеством, нравственностью и сексуальностью. Эндокринология показала, что для лечения всевозможных заболеваний можно восстановить саму суть человечности. В 1910-х и 1920-х годах ученые проводили эксперименты с железами, пытаясь «вылечить» главное смертельное заболевание человека — старение. С начала 1900-х годов европейские физиологи и эндокринологи изучали способы стимуляции физических и умственных способностей пациентов среднего и старшего возраста. Причем большинство их экспериментов были сосредоточены на сохранении таких ценных мужских черт, как половое влечение, острота ума и бодрость тела.

В 1920-х годах Гарри Бенджамин, эндокринолог и сексолог немецкого происхождения, стал предлагать омолаживающие процедуры в своей роскошной клинике на Парк-авеню в Нью-Йорке. Он сотрудничал с Эйгеном Штейнахом, австрийским физиологом, который разработал операцию, напоминающую вазэктомию, для стимуляции выработки «секрета яичек» у пожилых мужчин. «Омолаживающая операция Штейнаха» стала безумно популярной, и вскоре ученый начал изучать различные способы стимуляции женских половых желез. Вместе с Гвидо Хольцкнехтом, главным радиологом Венской больницы общего профиля, Штейнах разработал метод омоложения женщин с использованием низких доз рентгеновского излучения, направленного на яичники. Благодаря изобретению рентгеновской технологии в конце 1890-х годов для лечения гинекологических заболеваний, которые раньше лечили исключительно опасными хирургическими вмешательствами, стала использоваться лучевая терапия. В начале 1900-х Хольцкнехт применял ее для борьбы с заболеваниями матки и яичников у пожилых женщин. Его пациентки сообщали о чудесных положительных изменениях, произошедших в их внешности, состоянии кожи, умственных способностях и энергичности.

Бенджамин стал самым активным сторонником методов Штейнаха за пределами Европы и сначала проводил исключительно операции мужчинам. Но в 1922 году начал предлагать и лучевую терапию женщинам, страдающим тяжелыми симптомами менопаузы, такими как повышенная утомляемость, приливы, боль в спине, ригидность мышц и «крайняя нервозность» [42]. Хотя его пациентки утверждали, что им стало гораздо легче, Бенджамин настороженно относился к массовому проведению малоизученной терапии Штейнаха.

Однажды вечером 1922 года американская писательница Гертруда Атертон узнала о работе Бенджамина из газетной статьи, в которой рассказывалось о том, как немолодые европейские женщины проходили «штейнахизацию» и омолаживались. Атертон было 64 года, и она отчаянно пыталась восстановить ослабший ум. Бенджамин объяснил ей, что курс низких доз рентгеновского облучения стимулирует «выработку гормонов и их попадание в кровоток» [43]. Через шесть недель Атертон отметила, что «черный туман резко рассеялся, <…> и мозг засверкал». Она незамедлительно «бросилась» за стол и «четыре часа писала без перерыва» [44]. Через пять месяцев с начала лечения Атертон стала неутомимой. Ее мозг прояснился, новые идеи «приходили в голову, словно вспышки», а артериальное давление нормализовалось.

В 1923 году писательница привлекла внимание всего мира к «реактивационной» терапии Бенджамина с помощью своего нового бестселлера «Черные быки». Главная героиня этого романа, 58-летняя женщина, вернула себе сексуальную и умственную энергию 20-летнего возраста после облучения яичников. Вскоре женщины из США и Европы стали умолять Бенджамина избавить их от «будущего, омраченного сильной усталостью» [45]. По словам Атертон, Бенджамин «в наиболее интересных случаях» отказывался от внушительных гонораров за свою омолаживающую терапию. В течение нескольких лет основной метод женской «реактивизации» сопровождался также диатермией, то есть нагреванием желез, которое предположительно делало их чувствительнее к стимулирующему воздействию рентгеновских лучей. Эти процедуры наделали столько шума, что «омоложение тела и сексуальных способностей мужчин и женщин» обсуждалось в Конгрессе США в 1927 году. «Вопрос об омоложении представительниц слабого пола представляет особый интерес, — заявил Джон Киндред, представитель демократов во втором округе Нью-Йорка. — Для женщин молодость еще важнее, чем для мужчин. Тем не менее по причинам, тесно связанным с анатомией, их путь к омоложению сложнее, чем мужской» [46].

Многие женщины сообщали об удивительных результатах облучения яичников, хотя научных доказательств того, что «штейнахизация» влияла на выработку секрета яичников, не было. В конце концов операции и терапия Штейна-ха, предлагаемые женщинам и мужчинам, были дискредитированы как нечто чуть более эффективное, чем плацебо. На самом деле для женщин они вообще были опасны. Но хотя риски регулярного воздействия рентгеновского облучения обсуждались в то время, Бенджамин настаивал на том, что его тщательно отмеренные низкие дозы безвредны. Несмотря на судебные иски и весьма сомнительную эффективность женского омоложения, идея Бенджамина позволить женщинам наслаждаться полноценной жизнью после достижения «опасного возраста», набирала популярность.

Прогрессивный и внимательный Бенджамин стал первым врачом, который признал, задокументировал и изучил гендерную дисфорию[37]. В 1900-х годах он встретился и подружился с Магнусом Хиршфельдом, революционным немецким врачом и сексологом, основавшим Институт исследований сексуальности в Берлине в 1919 году. Хиршфельд изучал людей с разной гендерной идентичностью и сексуальностью, отстаивал их права. Он также выступал как страстный борец за права женщин и защитник репродуктивного выбора. В то время гомосексуалы, гендерно неконформные люди и трансгендеры рисковали попасть в тюрьму или психиатрическую лечебницу. Хиршфельд же стремился преобразовать медицинские и социальные представления, чтобы позволить людям свободно жить в том гендере, с которым они себя ассоциируют. В 1933 году Институт подвергся рейду нацистов в рамках борьбы с гомосексуалами, в результате которого были сожжены тысячи книг, журналов, фотографий и медицинских карт пациентов из большой библиотеки и архива.

Хиршфельд умер в 1935 году от сердечного приступа в изгнании в Ницце. В 1940-х годах Бенджамин продолжил его работу в своей клинике в Сан-Франциско, где проводил гормонотерапию транслюдям.

Во времена, когда гомосексуальность и гендерное разнообразие наказывались законом, и люди рисковали подвергнуться унизительным «лечебным» психиатрическим вмешательствам, Бенджамин продвигал понимающее и уважительное отношение к пациентам. В 1966 году он опубликовал книгу «Феномен транссексуалов» — первое исследование, которое меняло отношение медицины к транслюдям. К 1967 году в списке пациентов Бенджамина находилось почти 300 человек. Он их лечил, обследовал, а также регулярно переписывался с ними. Он призывал врачей оказывать помощь «пациентам, которых до сих пор так часто отвергают медицинские работники».

Он прекрасно понимал, как «культурные концепты» мужественности и женственности влияли на «гендерную ориентацию» и ее «биологические аналоги — мужественность и женственность» [47]. Еще до того как начать исследовать транссексуальность, Бенджамин уважал право женщин на то, чтобы наслаждаться своей женственностью не так, как им диктует репродуктивная биология. Так что работала его процедура «реактивизации» или нет, она прославляла женственность, не сведенную исключительно к деторождению. Его уверенность в том, что женское тело имеет удивительную способность к омоложению, резко контрастировала с существующими медицинскими представлениями о том, что женские эндокринные железы столь же нестабильны и дефективны, как матки.

В течение следующих десяти лет соблазнительные тайны секрета яичников были раскрыты. Исследователи из германских и американских лабораторий спешили выделить химическую структуру эструса. В 1928 году германская фармацевтическая компания Sharing выпустила «Прогинон» — первую широкодоступную эстрогеновую добавку в виде таблеток. Он должен был устранить дисбаланс женских половых гормонов, возникающий во время менопаузы, а также облегчить приливы, трепет в груди и, разумеется, перепады настроения [48]. Поскольку «Прогинон» содержал эстроген, полученный из плаценты и яичников животных, он был дорогим и сложным в производстве. К 1933 году три вида основного женского полового гормона эстрогена — эстрон, эстриол и эстрадиол — были выделены из мочи беременных женщин и кобыл и быстро запатентованы. Поскольку человеческие гормоны получить проще, «Прогинон» стали изготавливать из кристаллизованной мочи беременных женщин. В начале 1930-х годов канадская фармацевтическая лаборатория Ayerst запустила аналогичный продукт под названием «Эммерин» [49].

Но даже у препаратов, произведенных на основе активного человеческого эстрогена, стоимость оставалась высокой, поэтому биохимики стали разрабатывать синтетический гормон, производство которого обошлось бы дешевле. В 1941 году американская компания Wyeth Pharmaceuticals выпустила «Пре-марин», изготовленный из мочи беременных кобыл. Наконец-то врачи могли предложить женщинам, страдающим менопаузальными симптомами, недорогой эффективный препарат. Такие компании, как Wyeth, охотно описывали пациенткам чудеса «Премарина», а также активно эксплуатировали мифы о менопаузе, чтобы увеличить продажи.

На одном промоплакате была изображена женщина, смеющаяся в компании двух мужчин, а сверху — надпись: «Помоги ей остаться такой». На другом плакате из серии «Мужьям тоже нравится „Премарин“» изображалась пара, радостно катающаяся на лодке, и снизу — надпись: «Благодаря „Премарину“ <…> с ней снова будет приятно жить. Мужчине нелегко возвращаться с тяжелой работы домой к беспокойной женщине, переживающей „жизненную перемену“».

С открытием эстрогена многие загадки женской физиологии стали разгаданы. Вещество женственности оказалось осязаемым и управляемым. Его можно было дополнять и усиливать. Однако, несмотря на все клинические и фармацевтические достижения первых десятилетий ХХ века, старые представления о «естественной» дефективности и неполноценности женского тела продолжали пронизывать эндокринологические теории. Если раньше женскую природу называли «истеричной» и «невротической», теперь она стала «гормональной». Из-за укоренившихся представлений об огромном влиянии гормонов на женское тело и разум женщины с хроническими заболеваниями, особенно теми, что вызывают боль в животе и влияют на менструальный цикл, рискуют услышать, что их симптомы — это естественные последствия нестабильного гормонального фона. Миф о том, что женское психическое и физическое здоровье находится во власти капризных гормонов, зародился в начале 1900-х годов, когда ученые характеризовали «секрет яичников» как беспорядочную и изменчивую силу, требующаую регулирования и контроля.

Бесспорно, уже ранние версии заместительной гормональной терапии (сейчас она называется менопаузальной гормональной терапией) принесли большое облегчение многим женщинам [50]. Однако в основе идеологии, стоявшей за разработкой таких препаратов, как «Премарин», лежали старые мифы о том, что самые здоровые женщины источают приятную женственность. В 1950-х и 1960-х годах влияние эстрогеновых добавок на женское здоровье — как положительное, так и отрицательное — стало очевидным, из-за чего заместительная гормональная терапия стала горячо обсуждаемой темой. В начале 1940-х годов несколько врачей вполне справедливо высказывали обеспокоенность рисками плохо протестированных синтетических эстрогенов, которые слишком быстро попали в продажу [41]. Однако в то время многие представители медицинского сообщества, как и сами женщины, даже не подозревали о мрачных реалиях гормональной революции.

В 1914 году студентка Стэнфордского университета отчаянно искала способ облегчить менструальную боль. Каждый месяц она испытывала настолько сильные спазмы, что в этот период ей оставалось только лежать. Мать водила девушку «ко всевозможным врачам», но «ни один из них <…> ничем не помог» [1]. Затем они встретились с Клелией Дуэль Мошер, стэнфордским профессором личной гигиены и женским медицинским консультантом, которая попросила пациентку расстегнуть одежду, лечь, согнув ноги в коленях, и слегка надавить на живот рукой. Затем сделать глубокий вдох и посмотреть, насколько высоко она сможет поднять руку с помощью мышц живота, а после опустить ее на выдохе. Мошер посоветовала пациентке выполнять это упражнение десять раз утром и вечером в ночной рубашке. Девушка должна была следить за тем, чтобы воздух в комнате был свежим, а ее движения — плавными и ритмичными.

Сначала героиня истории не верила, что упражнение, рекомендованное Мошер, ей поможет, тем не менее в течение следующих двух недель послушно его выполняла. В первый день месячных она встревоженно попросила мать расстелить ей постель и приготовить грелки. «Я была настолько уверена, что привычная боль появится, что легла и стала ждать ее, но напрасно», — рассказала она. Девушка пошла в сад, чтобы собрать зелень для танцев, на которые она собиралась пойти вечером, но, споткнувшись, перекувырнулась через изгородь. Испугавшись, что ушиб повлечет за собой спазмы, она легла в постель. К ужину боль так и не появилась, и девушка танцевала всю ночь. На следующий день она чувствовала усталость и неприятную тяжесть в области таза, однако «боли, судорог или других проблем» не было [2].

Мошер родилась в 1863 году в Олбани, штат Нью-Йорк. Она хотела пойти по стопам отца, который работал врачом. Но, учась в Женской академии Олбани, самой старой школе для девочек в США, заболела туберкулезом и сильно подорвала здоровье. Мошер мечтала поступить в медицинский колледж, но боялась, что отец ей не разрешит. Она изучала ботанику и садоводство в переоборудованной теплице родительского дома и вскоре запустила небольшой цветочный бизнес. К 25 годам Мошер накопила достаточно денег, чтобы самостоятельно оплатить обучение в Уэллсли, частном женском колледже свободных искусств, который относился к «Семи сестрам» — семи женским колледжам, основанным в XIX веке, потенциальному эквиваленту мужской Лиге плюща. Мошер часто болела, но это не ослабило ее стремление стать врачом [3]. К 1900 году в возрасте 37 лет она уже имела две магистерские степени, медицинскую степень Университета Джонса Хопкинса и частный кабинет в Пало-Альто, Калифорния. Она достигла того, что, по мнению многих, было недостижимым: никто не думал, что женщина со слабым здоровьем справится с трудностями учебы и требованиями, предъявляемыми врачам. Однако Мошер поставила перед собой цель развеять мифы о женской врожденной физической и психической слабости и хрупкости.

В 1890-х годах, обучаясь в магистратуре по физиологии, Мошер обратила внимание на менструацию. Как и большинство женщин ее поколения, она росла с представлением о том, что это стыдное заболевание.

Споры о влиянии месячных на женские умственные и физические способности активно продолжались после того, как Эдвард Хаммонд Кларк подлил масла в огонь в 1870-х годах.

Мошер понимала, что такие, как он, опирались на исключительные случаи патологий, чтобы убеждать всех, будто во время менструации женщина теряет дееспособность. По мнению Мошер, идея о «недееспособности и страданиях», возникающих из-за «периодического выделения крови из половых путей», настолько укоренилась, что даже женщины, не имевшие особых проблем, считались ненормальными [4]. Однако она не собиралась начинать словесную войну с врачами, которые использовали мифы о менструации в качестве доказательства женской неполноценности. Вместо этого Мошер хотела показать, что эти глупые, но очень влиятельные медицинские представления никак не отражали «нормальное или даже среднее состояние женщин». Следуя по стопам Мэри Патнэм Якоби, она обратилась к ним самим, чтобы это доказать.

Мошер начала осматривать студенток колледжа и расспрашивать их об их менструальном опыте. Эти девушки ухватились за возможности, открывшиеся перед ними в меняющемся мире, и им не хотелось считаться жертвами «традиционной менструальной недееспособности», как выражалась Мошер. Она знала, что для устранения укоренившихся мифов о том, что все женщины «становятся инвалидами на одну неделю из четырех» будет недостаточно просто говорить о менструации, даже женщине-врачу.

Она была одиночкой, погруженной в работу и исследования [5], и, сидя так в одиночестве в лаборатории Стэнфорда, изучала данные об условиях жизни, питании, сне, физических нагрузках и других жизненных факторах ислледуемых. Она тщательно анализировала детали менструального цикла, обильность выделений, боль и другие симптомы каждой из них, а также записывала в таблицу артериальное давление, частоту дыхания и уровень гемоглобина. Помимо прочего, Мошер хотела узнать, как женщины чувствовали себя во время менструации, поэтому раздала им дневники для записи чувств и ощущений. Она поддерживала связь с испытуемыми по переписке, и к 1896 году изучила более 3350 менструальных циклов у более чем 400 женщин. Менструация еще никогда не исследовалась так подробно. Ее «детальная презентация <…> важных фактов» доказала, что для большинства женщин менструация — это нормальная периодическая функция, такая же, как сон, пищеварение, дефекация и мочеиспускание. Боль, обильные выделения и нерегулярные скудные кровотечения, как правило, вызваны гинекологическими заболеваниями, а не каким-то врожденным женским дефектом, как гласили распространенные медицинские и культурные мифы.

Мошер считала, что в менструальных нарушениях отчасти была виновна мода того времени. Сама исследовательница отказалась от нарядов с узкими поясами и пышными юбками в пользу свободных платьев-рубашек с воротником и множеством карманов и дополняла их галстуками и простыми шляпами [6]. При этом средняя ширина юбки в то время составляла четыре метра. Ее носили без поддержки, поэтому неудивительно, что такая тяжелая одежда могла привести к «гиперемии таза» и энтероптозу[38] и провисанию мышц живота. Хотя в начале ХХ века корсеты носить перестали, узкие пояса и рукава, отрицательно сказывающиеся на осанке и гибкости суставов, оставались в моде. Вдобавок из-за укоренившихся представлений о физической хрупкости женщины не получали достаточно физических нагрузок. Однако наиболее распространенной причиной менструальных нарушений, по мнению Мошер, был страх. «Выражения „время болезни“ и „плохое самочувствие“ давно вошли в нашу повседневную речь, — писала Мошер. — Влияние страха постоянного ожидания на разум трудно измерить» [7].

Мужчины-гинекологи, продвигавшие миф о менструальных страданиях, преувеличивали «аномальные» случаи и увековечивали представление о неизбежности боли. Мошер же стремилась к нормализации, а не патологизации месячных. Большинство женщин, по ее мысли, не нуждались во мнении непросвещенных врачей, которые заставляли их воздерживаться от движения и размышлений. Большинство здоровых женщин могли справиться с менструацией самостоятельно. Разработанное Мошер упражнение, которое она посоветовала студентке из начала главы, было направлено на постепенное укрепление мышц кора для облегчения менструальных спазмов и уменьшения кровотечения. За годы она обучила этой технике, позже известной как «мошеринг», сотни пациенток. Многие женщины-врачи взяли ее на вооружение и внедрили в свою практику.

В основе мошеринга лежало исследование женского дыхания, которое ученая провела во время работы над магистерской диссертацией. Это исследование опровергло множество ужасающе неточных медицинских теорий.

Несколько физиологов XIX века также полагали, будто представительницы «цивилизованных рас» развили «реберное» дыхание из-за своего малоподвижного образа жизни [8]. Другие думали, что дыхание производится в основном верхней частью грудной клетки, потому что живот предназначен для вынашивания детей. Удивительно, но врачам не приходило в голову, что к поверхностному дыханию могут иметь отношение удушающие корсеты. Наблюдая за 100 женщинами, 15 из которых были беременны, Мошер заметила, что они не испытывают никаких проблем с диафрагмальным дыханием даже на девятом месяце беременности. Единственными препятствиями оказались тесная одежда и медицинские спекуляции [9]. В то время, когда медицина и общество продолжали жестко контролировать женские тела и умы, Мошер позволила женщинам дышать.

В 1923 году, после 30 лет изучения 2000 женщин и более чем 12 тысяч менструальных циклов, Мошер завершила свое исследование. Она опубликовала новаторскую книгу «Женская физическая свобода», в которой содержалось множество советов по решению менструальных и менопаузальных проблем. Война завершилась, и мир перестраивался. Глупостям о женской слабости, неполноценности и зависимости пора было уйти в историю. «Здоровье — неотъемлемое право каждой женщины и каждого мужчины, — заявила Мошер, — но пока мы не избавимся от некоторых опасных традиций, <…> среднестатистическая женщина не получит его» [10]. Исследовательница знала, что образование и знания, свободные от суеверий и предрассудков, служат ключом к улучшению здоровья женщин. Как врач-феминистка, она создавала их, слушая пациенток и доверяя им. Однако к 1923 году теории о женских железах и секрете снова свели женщин к их дефективным биологическим характеристикам. Какое значение имеют субъективные чувства женщин, если гормоны все решают за них?

В 1926 году Эдгар Аллен, американский физиолог, внесший свой вклад в выделение эстрогена, и гинеколог Дж. П. Пратт провели первые клинические исследования инъекционных гормонов яичников. Некоторые испытуемые переживали искусственную менопаузу, у других была аменорея[39], скудные и редкие кровотечения. Поиск эффективного лечения для больных, перенесших гинекологические операции, имел огромное значение, однако накачивание женщин эстрогеном только из-за необильных менструаций Мошер не одобряла. Например, она лично знала женщину, которой врач порекомендовал оставить учебу в колледже из-за скудных месячных, хотя в остальном студентка была абсолютно здорова. Позднее она выносила восемь здоровых и крепких детей [11].

Однако Аллен и Пратт воспринимали аменорею как дефицитарное заболевание. У одной из участниц их исследования, 31-летней мисс А. С., были скудные и нерегулярные менструации с 13 лет. После 12 дней гормональных инъекций у нее вышло больше менструальной крови, чем «когда-либо в ее жизни» [12]. Аллен и Пратт ничего не упомянули о том, проявились ли другие симптомы, проблемы с фертильностью или гинекологические заболевания. Ничего не было сказано и о жизни испытуемой, работе и состоянии здоровья. Успех исследования определялся исключительно восстановлением нормального менструального кровотечения.

Из-за истерической одержимости гинекологов менструациями ежемесячные кровотечения стали для врачей «центральной идеей» жизни женщин [13]. Теперь эндокринология подливала масло в огонь, называя менструацию и менопаузу новыми категориями заболеваний, вызванными дефицитом гормонов или их дефективностью. Мошер отвергала идею о том, что секрет яичников имеет отношение к силе, интеллекту или достижениям женщины. После ее лекции «Женская сила», прочитанной в 1920 году, некий врач заявил, что «женский секрет» дефективен, поскольку после овариэктомии пациентки испытывают сильные страдания. Если такое происходит из-за гормональных изменений, это значит, что физиологическая неполноценность женщин очевидна, так ведь? Мошер считала, что это чушь. Она знала многих женщин, которые «добились больших успехов во время менопаузы и после нее», когда яичники уже были неактивны [14]. Исследовательнице было 60 лет, когда «Женскую физическую свободу» опубликовали, и она ни за что не позволила бы предвзятым ученым растоптать ее. До ухода Мошер на пенсию в 1929 году ее книга шесть раз переиздавалась в США и Европе.

Мошер провела черту между функциональными менструальными кровотечениями и обильными болезненными, связанными с гинекологическими заболеваниями. На протяжении XIX века нормальные менструации часто патологизировались до хирургического забвения, в то время как аномальные игнорировались как обычные женские жалобы. Однако к 1920-м годам гинекология сделала огромный шаг вперед благодаря развитию биомедицинских знаний и методов лечения. Врачи получили лучшее представление о заболеваниях, влияющих на менструации, таких как миомы матки и рак шейки или тела матки. Хотя к крови и боли стали относиться серьезнее — как к признакам заболеваний, — заблуждения и недоверие все еще продолжали мешать постановке правильных диагнозов.

С начала 1900-х годов гинекологи пытались понять причины дисменореи[40]. В конце XIX века связь гинекологической боли с истерией стала ослабевать, но в начале ХХ века гинекологи продолжали оценивать ее, опираясь на старые деструктивные предубеждения. Если врач женщины не видел очевидной причины дисменореи, такой как воспаление, мышечный спазм или другое более серьезное заболевание, ее просто называли чувствительной и нервозной, особенно если она оказывалась «неженкой» и кричала при малейшем дискомфорте. Джордж Эрнест Герман, акушер Лондонской больницы, считал, что менструальная боль — это самостоятельное заболевание, вызванное «сильными спазмами при маточной колике», которые отражались в спинномозговых нервах. Дисменорею чаще всего диагностировали у юных девушек с «хорошо развитой нервной системой» и редко — среди женщин старше 25 лет [15].

Если пациентка не рожала как можно раньше, по мнению врачей того времени, рисковала остаться бесплодной и навсегда лишиться сексуальных ощущений. Герман полагал, что овариэтомия — единственный метод лечения дисменореи с гарантированной эффективностью, однако подчеркивал, что «этот способ можно рассматривать лишь в редких случаях». Операция была очень опасной и грозила ужасными последствиями, но Герман выступал против нее не поэтому: овариэтомия лишала «шансов на замужество и материнство». Если пациентка была бесплодной или испытывала сильную боль даже после рождения детей, Герман предлагал «избавить [ее] от менструаций и связанных с ней страданий» после 35 лет [16]. Однако перед этим необходимо исключить заболевания почек и кишечника и удостовериться, что менструальная боль пациентки — «не просто ежемесячное проявление психастении» (невроз, характеризующийся навязчивыми страхами и способный проявляться физическими симптомами), «неврастении» (нервной слабости) или «истерии» [17].

Хотя дисменорея считалась в основном болезнью юных девушек, врачи признавали, что у женщин старшего возраста она часто оказывается признаком миомы матки. Причина этих доброкачественных образований, которые появляются на гладких мышцах и тканях в основном у женщин в возрасте 30–50 лет, оставалась загадкой. Хотя маленькие миомы не доставляют никакого дискомфорта, большие могут стать причиной мучительных болей, очень обильных менструаций, проблем с мочевым пузырем и хронических запоров. А очень большие миомы часто становятся «источником страшных страданий, а иногда <…> смерти». Но, безусловно, самая серьезная проблема для врачей прошлого заключалась в том, что миомы «препятствовали зачатию» и «мешали удобному коитусу» [18].

В конце 1800-х годов некоторые британские, американские и европейские гинекологи стали использовать электротерапию для лечения миом и других проблем, таких как дисменорея, смещение матки, симптомы менопаузы и невроз. Этот метод позволял восстановить здоровье репродуктивной системы и был гуманной альтернативой хирургическому вмешательству. Его сторонники утверждали, что помещение электродов на живот и поясницу, а иногда и внутрь тела позволяет пациентке остаться «такой, какой ее создала природа, то есть женщиной, а не вещью» [19]. Хотя некоторые врачи предполагали, что электротерапия способна уменьшать миомы, многие считали этот метод лечения шарлатанским. К концу XIX века хирургическое удаление миом все-таки затмило электротерапию. В процессе этой операции миомы иссекали через влагалище или живот пациентки, не лишая женщину возможности иметь детей. Если опухоль была очень большой, кальцинированной или септической, требовалась уже операция по удалению матки. «Гистерэктомия при миоме матки не имеет равных <…> по способности ставить на ноги больных женщин, — заявил британский гинеколог-хирург Джон Блэнд-Саттон в 1913 году. — Она позволяет им вести полноценную жизнь, а в браке быть хорошими компаньонками своим мужьям» [20].

Блэнд-Саттон советовал проводить миомэктомию только молодым женщинам, желающим сохранить фертильность или выйти замуж. А вот пациенткам среднего возраста рекомендовалось «наслаждаться радостями жизни» «без матки», а не стареть в муках от миом. Тотальная гистерэктомия, применявшаяся при больших миомах, включала удаление матки, шейки, а иногда и яичников с маточными трубами. С 1870-х годов эта операция также применялась как радикальный метод лечения рака шейки матки. При субтотальной гистерэктомии, разработанной в конце 1800-х годов, хирург удаляет матку и только часть ее шейки. Как правило, эта операция проводилась через влагалище и была сопряжена с меньшими рисками. Но она не оказалась эффективна при раке, потому что хирурги не могли удалить прилегающие лимфатические ткани, способные стать злокачественными [21].

В начале 1900-х годов хирургические методы и гигиена улучшились, но гистерэктомия оставалась смертельно опасной операцией. Блэнд-Саттон предпочитал более безопасный вагинальный путь, но призывал к предельной осторожности, потому что пациентки все равно могли истечь кровью. После вмешательства женщины испытывали сильную боль, даже если им давали обезболивающее (его получали не все). У многих поднималась температура и начиналась рвота. Швы часто разрывались и воспалялись, были распространены внутренние кровотечения, а также осложнения, касающиеся мочевого пузыря, почек и кишечника. Вдобавок врачи считали весьма вероятным, что у женщин, эмоционально уязвимых даже в хорошие времена, разовьются «психическое расстройство» и «послеоперационное помешательство» [22]. Но, несмотря на огромную опасность и ужасающие побочные эффекты, гистерэктомия оставалась самым популярным методом лечения миом матки в начале ХХ века.

За последние 100 лет медицина пришла к пониманию того, что у 70 % белых женщин и 80 % темнокожих женщин в какой-то момент жизни появляются миомы матки. У последних вероятность возникновения проблемы в молодом возрасте в два-три раза выше. К тому же у них чаще образуются крупные миомы, вызывающие неприятные симптомы и снижающие качество жизни [23]. Маленькие опухоли часто никак себя не проявляют, но некоторые женщины страдают из-за сильных болей в животе, обильных кровотечений и дискомфорта во время секса — симптомов, часто игнорируемых врачами. Медики до сих пор точно не знают, что провоцирует развитие миом. Теории о том, что они обусловлены генетикой или повышенным уровнем эстрогена, не облегчают страдания женщин, а также не способствуют быстрой диагностике заболевания и уважительному отношению к пациентке. Несмотря на то что сейчас доступны различные варианты борьбы с этой проблемой, например обезболивание, физиотерапия, гормональные препараты (в том числе комбинированные оральные контрацептивы), наименее инвазивные лапароскопические операции и миомэктомии, многим женщинам говорят, что им нужно либо принимать обезболивающие, либо делать гистерэктомию [24].

Миф о том, что гистерэктомия — это единственный вариант лечения миомы, появился более 100 лет назад и существует до сих пор. Эта операция по-прежнему связана с огромными рисками для здоровья и качества жизни женщины. Она может привести к проблемам с мочевым пузырем и кишечником, а также способствовать опущению стенок влагалища. Удаление матки создает дополнительную нагрузку на таз, что приводит к хронической тазовой боли и проблемам с мобильностью. Кроме того, гистерэктомия может снизить половое влечение и ослабить сексуальные ощущения. К сожалению, женщинам часто не сообщают об этих серьезнейших осложнениях. Говорят, что американские врачи обычно настаивают на гистерэктомии, к которой нет никаких показаний, поскольку гинекологам нужно провести минимум 70 таких операций за время своей резидентуры [25]. В Великобритании распространенность ненужных гистерэктомий объясняется ограниченными знаниями специалистов, гинекологической «культурой» и отсутствием стимулов к нехирургическому фармацевтическому лечению [26]. Не желая бороться с невежеством и ставя во главу угла прибыль, традиции и удобство, а не беспокойство о пациентках, гинекология продолжает подводить их.

Пока Блэнд-Саттон превозносил достоинства гистерэктомии, хирург-новатор и терапевт Луиза Мартиндейл исследовала гораздо менее инвазивные варианты лечения миом. В 1913 году она посетила фрайбургскую клинику, где Крёниг и Гаусс совершили революцию в гинекологии с помощью рентгенотерапии. Мартиндейл, первая женщина-терапевт Брайтона, купила аппарат мощностью 200 тысяч вольт, чтобы лечить миомы матки и рак груди «интенсивными» рентгеновскими лучами. Она стала одним из первых медиков Великобритании, которые стали применять эту альтернативу травматичному хирургическому вмешательству. К 1920 году Мартиндейл вылечила 37 женщин с маточными фибромиомами в Женской больнице Нью-Сассекса, которую она сама основала. Терапевт считала, что для пациенток среднего возраста, у которых миомы были не больше «шестимесячной беременности», рентгеновское излучение было «лечением делюкс» [27]. Хотя высокие дозы могли привести к рвоте и лучевой болезни, последствия казались менее существенными, чем у гистерэктомии, восстановление после которой занимало месяцы. Мартиндейл лечила директрис и школьных матрон, писательницу, чиновницу и бизнес-леди, которые не могли позволить себе надолго оставить карьеру. Врач пришла к выводу, что рентгенотерапия «улучшает здоровье пациенток, не нарушая привычный им образ жизни». Этот метод лечения «избавлял от нервного шока после полостной операции, <…> и, что самое важное, он в высшей степени успешен в подходящих случаях и ни разу не привел к смертельному исходу» [28].

К началу 1920-х годов рентгенотерапия стала применяться в нескольких британских больницах для лечения миомы матки и хронического эндометрита — воспаления, вызванного бактериальной инфекцией. В больницах было полно хирургов, призывавших пациенток сделать гистерэктомию, но результаты врачей, применявших рентгенотерапию, говорили сами за себя. Этот метод лечения подходил женщинам, которые не перенесли бы операцию, например из-за анемии или заболеваний легких, сердца и щитовидной железы. Он уменьшал миомы, менструальную кровопотерю и способствовал беспроблемной менопаузе с минимальными приливами. Рентгенотерапия также открывала «великолепные возможности» для лечения других тяжелых женских заболеваний.

«Ни в одном случае <…> женщина-врач не нужна так, как при раке», — писала Мартиндейл в 1922 году. Из-за «естественного нежелания <…> быть осмотренными мужчинами» многие женщины не обращались за медицинской помощью до тех пор, пока не становилось слишком поздно. Имея возможность обратиться к врачу-женщине, они «смягчили» бы свой «ужас», а их жизни оказались бы спасены. Женщины страдали из-за недостатка медицинских знаний, исследований и услуг, а также несправедливого отношения врачей. Мартиндейл призывала женщин-медиков следовать интуиции, жертвовать собой, руководствоваться здравым смыслом и проявлять сочувствие ради «служения человечеству». Открытие рентгеновских лучей и появление лучевой терапии ознаменовали сдвиг в лечении женщин в сторону гуманности. Мартиндейл призывала «бесстрашных» коллег храбро расширять возможности медицины [29].

В 1924 году Хелен Чемберс, ведущий эксперт по лечению рака, прочла лекцию «Прогресс в проблеме рака» в Женской медицинской федерации (организации, основанной в 1917 году в Лондоне для поддержки женщин в медицине). Чемберс исследовала влияние радия на кровь и опухоли в онкологической лаборатории больницы Миддлсекса с 1911 года. Во время выступления она предложила членам Женской медицинской федерации сформировать комитет, который изучил бы лечение рака шейки матки радием. В итоге в него вошли Мартиндейл, Анна Луиза Макилрой и другие выдающиеся патологоанатомы и гинекологи, в том числе Элизабет Хёрдон. Последняя наблюдала за проведением радиевой терапии в Европе и применяла ее в своей практике в Университете Джонса Хопкинса. В течение следующих четырех лет комитет работал в трех разных женских больницах, предлагая пациенткам радиевую терапию — лечение прошли более 300 женщин. Рецидивов было мало, и многие полностью вылечились. Однако настолько опасная терапия требовала специального помещения и хорошо обученного персонала. В 1928 году комитет обратился к публике с просьбой собрать средства для больницы, в которой будет проводиться «радиационное лечение женщин, страдающих раком и родственными заболеваниями» [30].

Через два года здание на Фитцджон-авеню в Северном Лондоне было преобразовано в больницу на 30 коек, в которой работали исключительно женщины. Директором стала доктор Хёрдон. Больница существовала благодаря пожертвованиям частных лиц и средствам общественных организаций, включая Медицинский исследовательский совет. Кампания Британской империи по борьбе с раком предоставляла радий [31]. Лечение стоило дорого, но в больнице имелись бесплатные места. В 1930 году была открыта больница Марии Кюри, названная в честь выдающейся женщины-физика и химика, получившей Нобелевскую премию в 1911 году за открытие радия, лечение которым считалось предпочтительнее и безопаснее скальпеля хирурга-мясника. Терапия проводилась врачами женского пола, которые понимали и уважали тела своих пациенток. В итоге больные раком матки стали обращаться за помощью до того, как заболевание успевало прогрессировать, поскольку знали, что их будет лечить и консультировать понимающий человек. Они стали меньше стыдиться интимных частей своего тела.

К 1937 году около тысячи женщин прошли лечение рака матки в больнице Марии Кюри. Около 83 % пациенток «с операбельным раком на ранней стадии» остались живы спустя пять лет после терапии, и на тот момент это был второй показатель среди онкологических клиник всего мира [32]. К 1967 году, когда больницу Марии Кюри соединили с клиникой Маунт-Вернон на северо-западе Лондона, лечение рака прошли 13 802 пациентки. У большинства их них был рак шейки матки, матки и груди, но у некоторых — рак яичников, вульвы, влагалища и прямой кишки [33]. Великолепные женщины-врачи превратили зародыш идеи в первую в Великобритании онкологическую клинику для женщин. Они совершили революцию в лечении одних из самых разрушительных болезней женского тела и достигли этого как активистки-феминистки, которые были решительно настроены изменить медицинскую помощь женщинам в то время, когда хирургическое мастерство мужчин стояло выше женского здоровья и благополучия.

Женщины-врачи, развеивавшие старые мифы и продвигающие гуманные методы лечения, добились невероятных успехов в первые десятилетия ХХ века. Возлагая на себя ответственность за избавление от гинекологических заболеваний и расширение знаний об организмах пациенток, медики вроде Мартиндейл и Мошер стремились не только улучшить их здоровье, но и помочь освободиться от социальных оков. В Великобритании в 1920-х годах возникла особая потребность в просвещении женщин об их телах и здоровье.

Многие из стали выходить из дома и принимать участие в общественной жизни. В 1918 году был принят Закон об образовании, повысивший возраст окончания школы до 14 лет, а в 1919 году — Закон о запрете дисквалификации по половому признаку, благодаря которому женщины из среднего класса получили больше образовательных и профессиональных возможностей. Теперь они могли заниматься медициной, юриспруденцией, преподаванием, а также административной работой. После войны многие представительницы рабочего класса оставались рабочими. Из-за предрассудков о том, что их пол слабее и работают они менее продуктивно, заработная плата за непосильный физический труд была мизерной. Менструация продолжала считаться болезнью, которая «сильно ограничивала женщин в профессиональной и деловой жизни» [34]. Зачем нужно хорошо относиться к работникам и предлагать им достойные деньги, если они болеют по неделе каждый месяц?

Стало очевидно, что пока менструация не будет нормализована, женщины продолжат подвергаться дискриминации. Для Женской медицинской федерации разоблачение опасных заблуждений, угрожавших образовательным и профессиональным возможностям, имело первостепенное значение. Ее члены распространяли среди школьниц и фабричных работниц буклеты о том, что месячные не болезнь, выступали на эту тему на собраниях женских клубов и писали в газетах. Главные представители Женской медицинской федерации также участвовали в научных проектах [35]. Так, в 1915 году доктор Элис Сандерсон Клоу, «гуманный и проницательный» эксперт по женской физиологии, окончила Лондонскую медицинскую школу и начала исследование «нормальной менструации» у 2050 «здоровых девушек» в возрасте 12–22 лет. Большинство участниц учились в школе, но некоторые — в педагогическом колледже, где Сандерсон Клоу работала врачом. Поскольку гинекологи продолжали зацикливаться на дисменорее (сильной менструальной боли) и негативные представления о менструации оставались социальным барьером, Сандерсон Клоу была полна решимости доказать, что месячные — не патология.

На ежегодной конференции Британской медицинской ассоциации в 1924 году Сандерсон Клоу сообщила, что только 3 % женщин испытывают сильную боль во время менструации. В большинстве случаев дискомфорт можно было облегчить физическими упражнениями, прогулками на свежем воздухе, горячими ваннами и хорошей гигиеной. Она категорически не соглашалась с тем, что спазмы матки и мистические проблемы вроде «недоразвитых половых органов» были настолько распространены, как утверждали некоторые мужчины-гинекологи. По мнению Клоу, для гинекологического здоровья женщинам в первую очередь требовалась точная объективная информация. В школах, на фабриках и в офисах нужно было организовать уборные, где работницы могли бы подмываться, менять гигиенические прокладки и выбрасывать уже использованные средства гигиены. После выступления Сандерсон Клоу один мужчина-врач признался: ему всегда внушали, что менструирующие женщины ни на что не способны. Никто и подумать не мог о том, чтобы предложить женщине принять ванну во время месячных. Его поразила пациентка, которая в этот период продолжала кататься на велосипеде. Другой участник конференции высказался, что его «недавно убеждали в том, что две трети женщин имеют смещенные тазовые органы, из-за чего и страдают дисменореей». Он был безмерно благодарен Сандерсон Клоу и Женской медицинской федерации за тяжелый труд: с их помощью врачи-мужчины могли «взглянуть на эту тему <…> с лучшим чувством меры» [36]. Однако далеко не все врачи-мужчины были готовы поклониться женской мудрости.

Сандерсон Клоу считала, что вопиющие заявления гинекологов о менструальной недееспособности виновны в дискриминации женщин. На протяжении 1920-х годов врачи исследовали насущный вопрос «менструальной экономики». Так, в 1928 году Британский совет по исследованиям усталости сообщил о результатах двухлетнего изучения «влияния менструального цикла на работоспособность». Измеряя достижения женщин слепым методом, индустриальный психолог Чарльз Сэмюэл Майерс и его ассистент пришли к выводу, что «это физиологическое явление, как правило, не оказывает заметного влияния на работоспособность нормальных здоровых женщин» [37]. Они также выяснили, что менструация не сказывается на работе мозга. Тем не менее многие гинекологи все еще не могли отказаться от идеи о том, что месячные делают женщин безумными, печальными и бесполезными. Многие считали, что понятия нормальной кровоточащей женщины не существует [38]. К концу 1920-х годов эндокринологические теории о роли гормонов и желез в человеческой физиологии просочились в представления о психическом и физическом здоровье женщин, и теперь, что бы исследователи ни говорили, это не могло изменить стереотипа о том, что женщины находятся во власти капризных гормонов.

В 1928 году 32-летняя мать двоих детей приехала в больницу Маунт-Синай в Нью-Йорке на консультацию с гинекологом Робертом Фрэнком. Уже несколько месяцев она испытывала сильное волнение и напряжение перед началом менструации. Однажды, когда произошла задержка на восемь недель, женщина стала биться в конвульсиях и размахивать руками, словно у нее приступ истерии. Ее муж был «внимательным и добрым», но брак рушился из-за болезни жены. Она даже задумывалась о самоубийстве. Фрэнк не мог найти у пациентки признаков «тазовой» болезни, она не была беременна и не переживала менопаузу. Неврологическое обследование также «не выявило никаких отклонений». Когда напряжение женщины оказалось «на пределе», Фрэнк пустил ей 80 кубических сантиметров крови. Она сразу успокоилась, но через несколько часов «истерия» вернулась.

Почему эта добропорядочная жена превращалась в невыносимую гарпию, охваченную «суицидальным желанием»? По мнению Фрэнка, дело было в половых гормонах: он несколько лет изучал их работу на протяжении менструального цикла. В крови его пациентки оказалось в два раза больше гормонов, чем должно быть у нормальной женщины перед менструацией. Очевидно, ее яичники нужно было успокоить. Фрэнк назначил курс рентгенотерапии, и вскоре симптомы отступили. Через три года уровень эстрогена у пациентки значительно снизился. Ее «нервное беспокойство» исчезло, а вместе с ним и страдания несчастного мужа [39].

В феврале 1931 года Фрэнк сообщил Нью-Йоркской медицинской академии о «множественных нарушениях», которые он наблюдал у 15 пациенток в возрасте 24–47 лет. Приблизительно за десять дней до начала менструации все они жаловались на «неописуемое напряжение». Они становились беспокойными и раздражительными и чувствовали, будто «вылезают из своей кожи». «Желание испытать облегчение» побуждало их к «глупым», «безрассудным» и «предосудительным действиям» [40]. С началом менструации эти женщины обычно возвращались к нормальному состоянию. Фрэнк пришел к выводу, что причиной напряжения служит «чрезмерное скопление гормонов», предшествующее менструации. При этом нормальный уровень гормонов он определил после изучения эстрального цикла мышей. Фрэнк назвал это тревожное клиническое явление предменструальным напряжением.

При «сильном напряжении» Фрэнк рекомендовал рентгенотерапию, старшая участница его исследования перенесла «удаление», то есть тотальную гистерэктомию. В легких случаях, а также рожавшим ранее женщинам он рекомендовал препараты для улучшения выведения гормонов, слабительные, а также кофе в огромном количестве. В статью о результатах своего исследования Фрэнк включил полезную таблицу с основными жалобами каждой пациентки. Так, 41-летняя Ф. Б. становилась «невыносимо строптивой». Мужа 47-летней Л. Г. «можно было пожалеть». С 41-летней А. В. «было невозможно жить» [41]. Эти женщины, по мнению врача, не только страдали психоневрозом, но и отрицательно влияли на окружающих. У многих из них были недиагностированные физические симптомы: припадки, сильная боль, повышенная утомляемость, астма, заболевания сердца и легких, кровотечения, а также отеки рук, стоп и лица. И все это Фрэнк связывал с избытком гормонов. Назвав предменструальное напряжение психическим расстройством, он укоренил миф о менструальном безумии, который веками преследовал женщин. Заявляя, что так много физических симптомов были связаны с хаотичной выработкой «секрета яичников», этот врач подготовил почву для того, чтобы многие «заболевания неясной природы» [42] были названы гормональными.

Когда мир столкнулся с разрухой Великой депрессии, процент женщин, занятых в стабильных отраслях промышленности и гражданском секторе, увеличился. Их политические права расширились после принятия 19-й поправки к Конституции США в 1920 году и Закона о народном представительстве в Великобритании в 1928 году. Однако в социальном плане место женщин по-прежнему оставалось дома, несмотря на то что их вклад в рабочую силу был как никогда велик. Из-за профессиональных запретов на брак в США и Великобритании многие женщины были вынуждены увольняться после свадьбы.

Некоторые психологи и психиатры считали, что связь эмоций и менструаций — это выражение внутреннего негодования по поводу противоречивости гендерных ролей.

Пока Фрэнк описывал гормональную истерию, немецкий психоаналитик Карен Хорни искала связь между предменструальным напряжением и конфликтом биологического влечения к материнству с психическим отторжением ко всему, что материнство подразумевало, начиная с секса и родов и заканчивая уходом с работы и воспитанием ребенка [43]. Хелен Дойч, коллега Фрейда и один из первых психоаналитиков, специализирующихся на женском здоровье, винила в предменструальном напряжении символическую несостоявшуюся беременность и обязанность женщин «служить всему виду» [44]. Мэри Чедвик, британский психоаналитик, считала, что чувства одиночества, никчемности и «крайнего несчастья» были вызваны усвоенными стыдом, отвращением и страхом, связанными с менструацией. Она также утверждала, что менструальная кровь вызывала «фантазии» об издевательствах над женскими телами во время судов над ведьмами [45]. Эти теории не стали очень полезны среднестатистической женщине, обеспокоенной тем, как менструация скажется на ее работоспособности, или юной девушке, привыкшей воспринимать месячные как стыдное проклятье. Но психоаналитики хотя бы не призывали вырезать яичники или манипулировать гормонами. Вместо этого они объяснили, как на женское менструальное здоровье влияет множество деструктивных мифов и заблуждений, пусть некоторые из их теорий и были эссенциалистскими и примитивными по современным стандартам. «Многое зависит от предыстории суеверий и мистицизма, которая в прошлом так сильно мешала пониманию менструации», — писал американский гинеколог Эмиль Новак в книге «Женщина спрашивает доктора». Опубликованная в 1935 году, она должна была рассказать читательницам об «отличительных биологических характеристиках» их тел [46], поскольку решение проблем с женским здоровьем виделось в просвещении, особенно на тему физиологических функций, «окутанных мантией мистицизма». А на тот момент не существовало ничего более мистического, чем месячные. Новак был в восторге от того, что «современные <…> научные исследования сметали паутину тайны», которая веками опутывала кровь и тела женщин [47]. Он заверял своих читательниц, что в менструальной крови нет ничего грязного или непристойного, однако все равно говорил о запачканных гигиенических прокладках и неприятном запахе.

Новак подчеркивал, что месячные — это нормальное явление и они не должны мешать повседневным занятиям. Несмотря на это упражнения, питание, одежду, работу и отдых нужно было строго контролировать, чтобы избежать «вредных условий».

Этот гинеколог обвинял матерей в том, что они приучают дочерей воспринимать месячные как болезнь, но при этом призывал женщин избегать интеллектуальных нагрузок, поскольку они «закладывали основы для нервной и, возможно, физической инвалидности». Новак считал себя сострадательным и прогрессивным, но в его книге женский опыт сводился к очень мужскому и сильно медикализированному взгляду на женственность. Он был твердо убежден в том, что женщина обязана подчиняться своему гинекологу, арбитру знаний о ее «особых физиологических функциях». Женщина, имевшая скудные знания на эту тему, считалась «гораздо более приятной пациенткой».

У Новака были очень четкие представления о менструальной гигиене.

Разработанный и запатентованный Эрлом Кливлендом Хаасом, врачом общей практики и остеопатом из Колорадо, продукт стал первой широкодоступной формой внутренней интимной гигиены. Реклама из американской газеты 1936 года приветствовала женщин «в новом дне женственности». «Тампакс» позиционировали как средство для современных, активных и энергичных женщин, которые не могли ограничивать свою жизнь громоздкими прокладками. В рекламе прославлялась способность тампонов превращать месячные в скромное празднование замечательных перспектив, которые открывала жизнь в женском теле. Возможность приобрести за 35 центов коробочку из 5 или 10 тампонов, которая легко помещалась в сумочку, стала знаменательным моментом в истории менструального здоровья и гигиены [48]. Тампоны «Тампакс» не только оказались гораздо удобнее прокладок, но и гарантировали незаметные и гигиеничные месячные. Продажам способствовал тот факт, что тампоны делали менструацию невидимой. Однако для большого количества врачей-мужчин, в том числе и для Новака, мысль о том, что женщины могут рискнуть своей порядочностью и совершать «внутренние манипуляции», была отвратительна.

Подобно многим гинекологам того времени, Новак считал, что «внутренний вагинальный тампон» не подходит незамужним девушкам, потому что причинит боль и повредит девственную плеву. У замужних же, со свободным «вагинальным каналом», тампон, по его мнению, мог выпасть. Новак полагал, что «затыкание» способно привести к инфекции шейки матки и женщинам неприлично прикасаться к своему влагалищу. Он не рекомендовал никому, кроме профессиональных танцовщиц, совершать настолько интимные действия и советовал всем, кто хотел начать пользоваться тампонами, сначала получить «диагноз» у гинеколога.

Привлекательность тампонов во многом была связана с тем, что женщина могла пойти и купить их без рецепта врача. Тампоны позволяли контролировать свое тело и управлять менструацией без медицинского вмешательства. Долгое время женщинам внушали, что месячные — это патология, которая мешает думать, работать и наслаждаться своим телом, а «Тампакс» обещал свободу. Однако производителю было прекрасно известно, что мужчины-врачи против тампонов, и успокоение врачей должно стать фокусом маркетинговых кампаний. «Ваш врач подтвердит, что „Тампакс“ — наиболее естественное и гигиеничное средство интимной гигиены», — говорилось в рекламе 1936 года. «КАЖДЫЙ ВРАЧ должен знать о „Тампакс“», — гласила другая реклама, заверявшая, что тампон «был разработан врачом» и «в высшей степени полезен для гинекологов» [49]. С одной стороны, маркетинг подчеркивал, что тампоны дают женщинам возможность танцевать, плавать, заниматься спортом и «свободно себя чувствовать на отдыхе». С другой стороны, в рекламе читалась патерналистская[41] защита, окружавшая женские тела в 1930-е годы. Если женщины хотели вести полную и продуктивную жизнь, им следовало удостовериться, что медицина дает на это разрешение.

В первые годы Второй мировой войны, когда женщины стали активно присоединяться к рабочей силе, «Тампакс» рекламировался как средство, позволяющее служить своей стране, не страдая «естественными проблемами».

Идея о том, что тампоны полезны для менструального здоровья, прекрасно вписалась в новые представления о женской ценности за пределами «отдельной сферы». Работа в военное время была «задачей, которая не оставляла возможностей для „выходных“». Женщины, пользовавшиеся тампонами, могли вести свободную жизнь и не зависели от своих физических «несовершенств». Компания «Тампакс» — коммерческая, и она, естественно, пробовала всевозможные аргументы, чтобы нажиться на женских телах. Возможно, самой опасной была идея о том, что тампоны превращают женщин в орудия труда, чьи грязные, непредсказуемые и дефективные тела можно регулировать для достижения максимальной эффективности.

В 1930-х годах тела и жизни женщин оказались в центре внимания общественного здравоохранения и национального прогресса. Если раньше они считались хранительницами очага, то теперь от них зависело будущее страны. Во время Второй мировой войны женские «продуктивные» и «репродуктивные» тела стали подвергаться еще более тщательному контролю со стороны врачей.

В 1933 году в небольшом домике графства Дарем 32-летняя женщина родила седьмого ребенка. Как и большинство соседок этого возраста, она была замужем за шахтером: на севере Англии владельцы шахты предоставляли рабочим и их семьям жилье. К счастью, муж нашей героини остался работать в шахте после волны сокращений, но денег все равно не хватало, а теперь нужно было кормить девять ртов. Женщина вставала в 04:00, пока остальные члены семьи дремали на циновках, которые она выменяла у соседей за одежду. Она пекла хлеб, успевала поработать в огороде и принести уголь из сарая. До 22:00, а иногда и до полуночи женщина готовила, прибирала в доме и ухаживала за детьми. Ее муж был заботливым, внимательным и верным, но должен был работать. Она делала все, что в ее силах, чтобы остальные были сытыми и здоровыми.

Однако собственное здоровье матери ухудшалось уже в течение нескольких лет. У нее болели плечи из-за воспаления нервов, почки были повреждены из-за перенесенной в детстве болезни Брайта[42], из-за которой ее мучили постоянные головные боли, тошнота и проблемы с пищеварением. Прислушавшись к совету шахтерского врача, женщина решилась на удаление зубов, чтобы излечиться от болезни десен. После последней беременности ее стал беспокоить рецидивирующий цистит и все время мучила пульсирующая боль внизу живота справа. Врач назначил лекарство от «проблем с яичниками», и мать большого семейства молилась, чтобы оно оказалось эффективным и ей не пришлось ложиться в больницу на операцию. Кто тогда будет смотреть за детьми? Местную медсестру, которая навещала кормящих матерей, младенцев и детей младше пяти лет, поразила «непоколебимая отвага» этой женщины. Будучи «всю свою жизнь уязвимой», она «очень старалась сохранить <…> остатки сил и здоровья» [1].

Эта женщина была одной из 1250 участниц исследования, проведенного Комитетом по изучению женского здоровья, посвященного «распространенности и природе плохого состояния здоровья среди женщин рабочего класса». Комитет, состоявший из 11 неполитических представителей женских организаций Англии и Уэльса, хотел выяснить скрытую правду о заболеваниях и жизненных обстоятельствах представительниц этой категории. «Женщина оказывается на карте общественного сознания только тогда, когда ее тело производит на свет ребенка», — заявила Марджери Спринг Райс, член Комитета по изучению женского здоровья. Небеременные женщины, такие как 32-летняя жительница Дарема, избегали медицинской «бдительности» — боль и страдания, которые они терпели каждый день, пытаясь сводить концы с концами, улетали незамеченными в пропасть невежества и неравенства.

В 1932 году комитет, назначенный Министерством здравоохранения для изучения материнской смертности и заболеваемости, опубликовал финальный отчет. Невероятно, но из 4655 материнских смертей, изученных за четыре года, 45,9 % можно было избежать.

Многие умирали из-за некачественного дородового ухода, плохо принятых родов и недостатка медицинских учреждений. При этом несчастных женщин обвиняли в том, что они сами виноваты в своей кончине. «Нежелание пациентки или ее друзей следовать советам врача и игнорирование очевидных симптомов» были названы ведущими причинами смерти, особенно от эмболии[43], преэклампсии (тогда ее называли токсемией) и послеродового кровотечения [2].

Комитет по изучению женского здоровья признал, что в отчете не были охвачены «сложные медицинские и социальные проблемы», которые усугубляли «травмы и болезни, вызванные родами» [3]. В то время не существовало точных общественных данных о женских хронических заболеваниях. Здравоохранение было неоднородным и фрагментированным, особенно для женщин, у которых не было доступа к Национальной системе страхования. Крепкое здоровье оказалось привилегией, недоступной многим. Только официально трудоустроенные люди, делающие обязательные отчисления с заработной платы, имели право на «бесплатные» медицинские услуги. Льготы мужа не распространялись на жену и детей. Если женщины не покупали медицинскую страховку и не могли позволить себе частного врача, они получали бесплатную медицинскую помощь только во время беременности и первого года после нее, пока оставались кормящими матерями.

За пределами деторождения у них было «неисчислимое количество» необнаруженных, недиагностированных и невылеченных проблем со здоровьем. В отчете Комитета по изучению женского здоровья не были учтены препятствия, с которыми сталкивались женщины при обращении за медицинской помощью. В нем также не говорилось о влиянии хронических заболеваний на здоровье матерей. Вместо этого авторы высказали мнение, что медицинские услуги должны быть направлены на подготовку женских тел к «стрессу и нагрузкам, неотделимым от материнства» [4].

Как заметил Комитет по изучению женского здоровья, «волна научных исследований» говорит о том, что медицинские работники хотя бы осознают: «функция деторождения <…> чревата опасностями и требует высшей степени экспертности» [5]. Здоровье и благополучие женщин наконец оказались достойными «обеспокоенного рассмотрения». Пока их тела рассматривались только как «шкатулка для драгоценной нерожденной жизни», мрачные реалии женских страданий оставались незамеченными.

Начиная с 1933 года Комитет по изучению женского здоровья стал раздавать пациенткам анкеты, чтобы они своими словами описали собственное самочувствие. Комитет также собирал информацию о жилищных и санитарных условиях, питании, роде деятельности, семейном бюджете, повседневных занятиях и досуге женщин. В 1939 году Марджери Гаррет Спринг Райс изложила свои выводы в книге «Жены из рабочего класса». Наиболее распространенными заболеваниями оказались анемия, запор, проблемы с зубами, ревматизм, «больные ноги» и «гинекологические недуги», включая дисменорею, меноррагию и опущение матки. Около трети женщин никогда не обращались к врачу из-за боли в животе и тазу, обильных менструаций и «проблем с маткой». Многие считали, что эти симптомы — удел всех женщин, особенно после рождения детей. Одни боялись ложиться в больницу для бедных, а другие даже этого не могли себе позволить, потому что не на кого было оставить мужа и детей. Когда женщины все же обращались к врачам-мужчинам, им часто говорили перестать жаловаться или советовали отдохнуть дома, что, конечно, было невозможно. Одна 25-летняя пациентка обратилась к врачу в связи с сильной менструальной болью, но он сказал ей: «Это перерастет». Другая даже представить себе не могла, как она будет обсуждать интимные проблемы с мужчиной. Она считала, что только женщина-врач сможет облегчить ее страдания.

В «Женах из рабочего класса» содержалось много статистических данных, но это не сводило исследуемых к анонимным цифрам. Наоборот, статистика делала их голоса громче, чтобы показать, как проблемы женщин со здоровьем связаны с экономической незащищенностью. Большинство из них несли на своих плечах тяжкий груз «священной ответственности». «Эмансипация, за которую тысячи женщин боролись в течение последних ста лет, — писала Спринг Райс, — почти или совсем не повлияла на домашнее рабство разума и тела миллионов женщин, вынужденных заботиться о доме и семье». Проливая свет на «маленькую темную неорганизованную мастерскую дома», Спринг Райс хотела показать «скрытое и зловещее ухудшение здоровья и счастья» [6] домохозяек. Многие семьи оказались за чертой крайней бедности из-за безработицы. Матерям и женам пришлось взвалить на себя груз в виде обеспечения семьи и ухода за ней, из-за чего их «психическое и физическое здоровье» было «принесено в жертву». «Из-за постоянной нужды я стала нервной и раздражительной <…> и утратила способность двигаться и связно мыслить, — объяснила домохозяйка из Эссекса. — Умственное напряжение привело к любопытным физическим симптомам, которые я затрудняюсь объяснить врачу» [7]. Ее муж был безработным. До замужества она работала счетоводом и машинисткой. Этой домохозяйке было больно думать о том, как ее психическое состояние влияет на детей.

По мысли Спринг Райс, проблему материнской смертности и заболеваемости не удастся решить, пока здравоохранение не станет доступным женщинам «на всех этапах их жизни» и «для лечения любых недугов». Автор «Жен из рабочего класса» призывала родильные дома расшириться до женских центров, которые предлагали бы лечение гинекологических заболеваний и «психологических проблем», а также давали бы необходимые советы о планировании семьи. Спринг Райс была убеждена, что женщин должны иметь право контролировать свою фертильность, особенно когда их здоровье находится под угрозой. В 1924 году она стала директором Женской клиники Северного Кенсингтона, которая предоставляла женщинам средства контрацепции. К слову, Комитет по изучению женского здоровья в отчете сообщал, что у участниц исследования в среднем было пять беременностей. А у одной 43-летней участницы из восточного Лондона — 23, девять из которых закончились выкидышем. Эта женщина годами страдала анемией, болезнями сердца и почек. Хотя она неоднократно лежала в больнице, ей ни разу не давали советов о контрацепции.

Противоречие между правом женщин контролировать свое тело и их общественным долгом продолжать человеческий род в 1930-х годах привело к ожесточенным кампаниям, связанным с абортами. Согласно Закону о сохранении младенческой жизни 1929 года, убийство жизнеспособного плода считалось уголовно наказуемым преступлением. Исключение делалось только в том случае, если жизнь матери оказывалась под угрозой.

В прошлом Сэнгер и Стоупс пропагандировали планирование семьи и средства контрацепции как лекарство от этих незаконных и опасных методов. Теперь активистки боролись за право женщин прервать беременность без угрозы их жизни и свободе.

В 1934 году более тысячи делегатов Женской кооперативной гильдии проголосовали за то, чтобы аборты были декриминализованы и сделаны такими же безопасными и доступными, как любые другие медицинские процедуры. Гильдия также призвала отпустить женщин, отбывающих наказание за нарушение «устаревших законов». «Дети должны рождаться по желанию, а не из страха», — заявила миссис Дэй, выступавшая за принятие резолюции. Она знала женщину из Рочдейла, которая отбывала четырехлетний срок за помощь подруге в «крайней нужде». Миссис Джарвис, сторонница движения, утверждала, что ни одно средство контрацепции не обладает гарантированной эффективностью, поэтому у женщин должна быть возможность сделать операцию, которая проводилась бы «умелым и внимательным» врачом. Они должны принимать решение об аборте самостоятельно, поскольку «их тело принадлежит только им» [8]. Ранее аборт был разрешен по психологическим причинам только в том случае, если женщина официально признана невменяемой. Если же она не могла вырастить еще одного ребенка из-за плачевного финансового или социального положения, у нее не было ни юридической, ни медицинской защиты.

Право на аборт стало классовой проблемой. Женщины прерывали нежеланную беременность независимо от закона, но от выбранного способа зависела его опасность. У некоторых была возможность заплатить врачам, проводившим законные «терапевтические» аборты. Однако бедным женщинам приходилось импровизировать. Если они не могли позволить себе «женские таблетки», которые продвигались под видом средств устранения «менструальной блокады», приходилось принимать слабительные средства, такие как таблетки Бичема и хинин. Многие беременные прибегали к отварам трав, джину, обжигающим ваннам и «интенсивным упражнениям». Что самое страшное, в ход шли вязальные спицы, крючки и ножницы [9]. Некоторые вводили во влагалище кусочки красного вяза, которые набухали и расширяли шейку матки. Это традиционное народное абортивное средство, однако дерево содержит споры бактерий, которые могут привести к инфекции и опасному для жизни сепсису [10]. Даже если эти ненадежные средства оказывались эффективными, у женщин часто начиналось кровотечение и появлялись сильные боли.

В 1936 году группа социалистических активисток, включавшая Ф. В. Стеллу Браун, а также врача и сторонницу контрацепции Джоан Маллесон, основала Ассоциацию по реформе Закона об абортах. Браун была радикальной политической писательницей и преподавательницей, а также членом Женского социально-политического союза. С 1920-х годов она выступала за то, чтобы женщины не боялись своих сексуальных желаний и потребностей. Ее возмущал тот факт, что их сексуальность оказалась подавлена «мужскими мифами» о нравах и моральных идеалах [11]. Как ярая сторонница контрацепции, Браун понимала, что секс, особенно для женщин из рабочего класса, был связан со страхом. Они несправедливо лишались сексуального удовольствия из-за боязни наказания и потенциальной смерти. Поощрение избегания секса и воздержания от него, по мнению Браун, было бесчеловечным [12]. В том же году, когда была основана Ассоциация по реформе Закона об абортах, Национальный совет женщин Великобритании направил свою делегацию в Министерство здравоохранения с требованием «назначить представительный комитет» для расследования абортов и определения, какие «медицинские, юридические и социальные» меры могут улучшить «текущую ситуацию» [13]. В итоге был учрежден Комитет из врачей, политиков и активистов, управляемый Министерствами здравоохранения и внутренних дел. Его возглавил член парламента и адвокат Уильям Норман Биркетт, и началось трехлетнее исследование влияния суровых законов страны на смерть и болезнь женщин, лишенных выбора.

В 1938 году острая необходимость реформы стала очевидна. Ранним вечером 27 апреля 14-летняя мисс Х. шла по лондонской улице Уайтхолл, где гвардеец, принимавший участие в параде Королевской конной гвардии, спросил ее, хочет ли она увидеть лошадь с зеленым хвостом. Заманив мисс Х. в конюшню, пять гвардейцев жестоко изнасиловали ее несколько раз. Девушке удалось сбежать и найти полицейского, который отвел ее в отделение полиции на Кнон-Роу, где ее осмотрела его коллега-женщина. Внутренние повреждения были ужасающими. Преступников нашли, и судебное разбирательство по делу об изнасиловании началось в мае. Мисс Х. забеременела. Она обратилась к гинекологу больницы Сент-Томас, но тот отказался прервать беременность, поскольку отцом был один из гвардейцев, и девушка могла вынашивать «будущего премьер-министра Англии». «Как бы то ни было, девушки всегда сами соблазняют мужчин», — написал доктор в своем отчете [14].

Родители мисс Х. отвели ее к Джоан Маллесон, которая согласилась с тем, что девушке требуется «терапевтический аборт». После того Маллесон написала Алеку Борну, известному гинекологу из больницы Сент-Мэри, и спросила, «рискнет ли он принять участие в cause célèbre[44] и провести операцию в больнице». Гвардейцев признали виновными и приговорили к лишению свободы и каторжным работам. Маллесон была уверена, что общественность «горячо поддержит прерывание беременности <…> в такого рода ситуациях» [15]. Борн согласился провести процедуру бесплатно и позднее сообщил Маллесон, что сам сдастся полиции. Он пришел к старшему инспектору Уолтеру Бриджеру 14 июня и сказал: «Я опорожнил матку и хочу, чтобы вы меня арестовали».

Суд над Борном начался 18 июля в Центральном уголовном суде. В соответствии с Законом о преступлениях против личности ему было предъявлено обвинение в «незаконном проведении аборта девочке». Мисс Х. подвергли невообразимо травматичному изнасилованию, но она была признана «нормальной» и «здоровой». В суде было объявлено, что имеющиеся у нее травмы не усложнили бы роды. Борну пришлось убеждать присяжных, что он выполнил свой долг по сохранению здоровья мисс Х. Он утверждал, что «обстоятельства зачатия» посадили «семена ужаса» в разум девушки. Несмотря на то что беременность не угрожала жизни мисс Х., она, вне всяких сомнений, обрекла бы ее на неизлечимые «нервные, психоневротические <…> и вторичные соматические заболевания».

Судья Макнахтен напомнил присяжным заседателям, что «желание женщины избавиться от беременности не оправдывает проведение операции», однако попросил их внимательно обдумать необычные обстоятельства дела. Мисс Х. была ребенком. Парламент не так давно повысил возраст согласия на секс с ужасающих 12 лет до 16. Тазовые кости пострадавшей до конца не развились. Ее беременность была не только незаконной, но и нежелательной с медицинской точки зрения. Необходимо было трезво оценить душевные страдания, которые девочка в настолько «нежном возрасте» испытала бы, если бы ее вынудили «выносить в своем теле» последствия страшного изнасилования. Присяжным предстояло определить, действительно ли Борн «умертвил ребенка», чтобы «сохранить жизнь матери». Они совещались 40 минут. Врача признали невиновным [16].

Оправдание Борна стало важным шагом на пути к репродуктивной справедливости, однако он был предварительным. Реакция на это дело показала, что в глазах закона и медицины аборт до сих пор не был правом женщины. Комитет Биркетта в опубликованном в 1939 году «Отчете об абортах» порекомендовал считать терапевтическое избавление от беременности законным, если врач стремился предотвратить «серьезные проблемы со здоровьем», а не только смерть женщины. В отчете также говорилось о «широкой поддержке» разрешения абортов в том случае, если женщина забеременела в результате незаконного сексуального поведения: изнасилования и инцеста. Однако сначала нужно было доказать, что оно действительно было незаконным. Если девушка или женщина решались заявить об изнасиловании, на степень доверия к ней влияли стереотипы о ее социальном статусе, нравственности и сексуальности. В отчете говорилось, что «аборт нельзя оправдать только на основании заявления о том, что беременность наступила в результате изнасилования».

К сожалению, многие придерживались таких же возмутительных взглядов, как первый гинеколог мисс Х., и считали, что девушки сами соблазняют мужчин, дают согласие на секс, несмотря на сопротивление, и «прекрасно понимают», что делают.

До введения в США законов о защите от изнасилования в конце 1970-х годов подробности о женской сексуальности и половой жизни могли использоваться на суде как доказательства ее распущенности, чтобы дискредитировать в делах об изнасиловании, нападении и жестоком обращении. В Великобритании только в 1999 году были формализованы законы, ограничивающие использование сведений о сексуальном поведении истца в качестве доказательств. Даже сегодня характер, действия, поведение, манера одеваться и внешность пострадавшей влияют на то, поверят ей или нет. Женщин часто унижают во время перекрестного допроса. Только представьте, как тяжело добиться справедливости в деле о сексуальном насилии, если на закон влияет настолько жестокое и предвзятое отношение. Судья Макнахтен описал мисс Х. как «обычную порядочную девочку, воспитанную обычным порядочным образом» [18]. В начале судебного разбирательства генеральный прокурор подтвердил, что пострадавшая девственница. Ее респектабельные родители понятия не имели, как найти человека, который может сделать аборт. Однако если бы мисс Х. была из «класса проституток» и прошла бы через то же испытание, Борн наверняка отказался бы прервать ее беременность. Поразительно, но он также категорически отказался бы проводить процедуру, будь мисс Х. «слабоумной», поскольку «она бы не испытывала психологических страданий во время беременности». Кроме того, его не волновало «качество» ребенка, рожденного у психически нездоровой или вынужденной зарабатывать на жизнь сексом матери [19].

Отчет Биркетта, по сути, предоставил интерпретацию закона врачам. Терапевтический аборт стал медицинской процедурой, оправданной только в том случае, если врач считал, что беременность приведет к тяжелым проблемам с психическим или физическим здоровьем. Комитет рекомендовал не менять закон, а только «прояснить» его. Осторожным врачам не нужно было соглашаться на аборт, если они считали, что жизнь женщины вне опасности. Если они все же соглашались, им требовалась определенная степень юридической защиты. В то время большинство уголовных дел возбуждались не на врачей, проводивших нелегальные аборты, а на простых женщин.

По мнению Макнахтена, разница между действиями уважаемого доброжелательного врача и людей, которые «делали это за деньги», была огромной. Судья недавно узнал о случае, когда «женщина без каких-либо медицинских навыков» поехала в Лондон, чтобы «вызвать выкидыш у беременной девушки». Ей заплатили 25 шиллингов, что сегодня составляет чуть менее 114 фунтов стерлингов. Через несколько секунд после введения инструмента «жертва халатности лежала мертвая на полу» [20]. В отличие от этой «хищной гарпии» [21], Борн был «высококвалифицированным» хирургом, который согласился провести аборт «без гонорара или вознаграждения», желая «облегчить человеческие страдания».

Демонизация неквалифицированных женщин и восхищение мужчинами-профессионалами так же стары, как сама медицина. В 1930-х годах ни юридические, ни медицинские учреждения Великобритании не были готовы признать, насколько важны услуги «неквалифицированных женщин» для тех, кто не был хозяйкой своего тела.

Многие проводили аборты, чтобы спасать жизни, а не забирать их. Кроме того, не все профессиональные врачи оказывались так же великодушны, как Борн. Комитет сообщил, что средний гонорар врача или женщины-непрофессионала составлял 2–3 гинеи, что сегодня эквивалентно 127–190 фунтам стерлингов. Некоторые именитые гинекологи брали за аборт до 100 гиней[45], то есть гораздо больше 5000 фунтов стерлингов. Комитет Биркетта был согласен с тем, что женщины всегда находили способ сделать аборт и редко шли на это «из эгоизма». Замужние прерывали беременность из-за бедности, безработицы или проблем со здоровьем. Некоторые одинокие боялись стигматизации. Однако в отчете не содержалось рекомендаций о том, как преодолеть социально-экономические трудности, стоявшие за ростом числа абортов. В нем ни слова не говорилось о том, что в материнской смертности и заболеваемости во многом виновен закон. Упрекать «неумелых» женщин, проводивших нелегальные аборты, оказалось гораздо проще. К сожалению, многим важнее было сохранять моральные принципы праведности, а не защищать самых уязвимых женщин в обществе.

К счастью, так считали не все члены комитета. Дороти Тертл, лейбористка[46] и борец за права женщин, была убеждена, что главная причина, по которой женщины из рабочего класса обращались за «немедицинскими абортами», упущена из виду. В своем отчете она объяснила, что нарушать закон многих женщин побуждала «повышенная фертильность».

Пока эта проблема не была бы «рассмотрена смело и честно, значительного прогресса достичь невозможно». Тертл была вице-президентом Группы по контролю рождаемости рабочих, Ассоциации членов лейбористской партии и аффилированных[47] групп, которые боролись за то, чтобы Министерство здравоохранения «признало контроль рождаемости неотъемлемой частью общественного здравоохранения». С 1927 года Тертл выступала за то, чтобы местные медицинские организации и родильные дома бесплатно давали женщинам из рабочего класса «научные» советы о контрацепции. При этом большинство членов комитета по-прежнему неоднозначно относились к необходимости «надежных, <…> безвредных и простых в использовании» средств контрацепции, доступных всем, а не только женщинам из среднего класса и обеспеченным дамам, которые обращались в клиники контроля рождаемости или к частным врачам, «предоставлявшим информацию всем, кто был готов за нее заплатить» [22]. Некоторые члены комитета лишь осторожно согласились с тем, что доступные «советы по контролю рождаемости» могли «облегчить трудности», связанные с нелегальными абортами.

Возражения врачей, выступающих против абортов, были нелепыми. Доктор Мэри Колдуэлл из Союза католических матерей заявила, что диафрагмы вызывают психические заболевания, рак и увеличение матки. Валлийский гинеколог утверждал, что знает женщину, у которой развился «острый эрготизм[48]» после получения упаковки презервативов по почте [23]. Эти аргументы никто не принимал всерьез, но комитет продолжал придерживаться консервативных взглядов о том, кому следовало разрешить пользоваться контрацептивами. Организации здравоохранения могли предоставлять их только замужним женщинам, чье здоровье сильно пострадало бы из-за беременности. Чувства, жизненные обстоятельства и право выбора опять не учитывались. Контрацепция была аспектом медицины, и врачи должны были «диагностировать» потребность в ней.

Для Тертл «отказ в расширении <…> возможностей для тех, кто хотел бы увеличить промежуток между детьми», казался «отчаянной практикой» [24]. Группа по контролю рождаемости рабочих также признавала, что «чрезмерное деторождение» вредит женскому телу и разуму гораздо более коварными способами, чем те, о которых известно медицине. Однако даже для таких прогрессивных организаций контрацепция казалась скорее общественной необходимостью, чем индивидуальным правом женщин. Идея о том, что они должны контролировать свои тела ради облегчения медицинского и экономического груза, возложенного на страну, пронизывала межвоенную деятельность по планированию беременностей. В 1930 году Группа по контролю рождаемости рабочих объединилась с другими кампаниями и волонтерскими движениями, в результате чего был сформирован Национальный совет по контролю рождаемости. Благодаря этой организации «женатые и замужние» могли получить информацию о контрацепции в 20 различных клиниках, чтобы «увеличить промежуток между детьми или ограничить численность своей семьи с целью избежать плохого здоровья и бедности». Опять же, только те женщины, которые исполняли навязанный обществом долг, считались достойными контрацепции.

С конца XIX века рождаемость стала постепенно снижаться, что совпало с демографическими тенденциями в Западной Европе и США. Причины этих изменений сложны, но многие социологи и историки связывают их с расширением прав женщин, а также их образовательных и профессиональных возможностей. Культура репродукции также совершила переход от количества к качеству. Набравшись знаний о своих телах и фертильности, женщины стали лучше понимать, как ограничить размер семьи. Однако к 1939 году прирост населения в Великобритании достиг тревожно низкого уровня, став отрицательным. Антифеминисты теперь утверждали, что репродуктивный выбор не только отвратителен с религиозной и моральной точек зрения, но и разрушителен для нации. Национальный совет по контролю рождаемости сменил название на Ассоциацию планирования семьи — теперь цель этой организации заключалась не в том, чтобы ограничить рождаемость, а в том, чтобы улучшить качество жизни. Однако мир был на грани самой разрушительной войны в истории, и на прогресс в сфере достижения репродуктивной автономии повлияло то, что женщины превратились из покорных жен и матерей в героических защитниц тыла.

В декабре Закон о национальной службе (№ 2) впервые в британской истории позволил женщинам участвовать в войне. В первую очередь призвали одиноких и вдов в возрасте 20–30 лет. Они могли либо присоединиться к промышленной рабочей силе в области машиностроения, транспорта и изготовления боеприпасов, либо служить во вспомогательных структурах Королевских военно-воздушных сил или Королевского флота в качестве клерков, механиков, дешифровщиц и диспетчеров. Многие становились медсестрами, санитарками, учителями и поварами. Тысячи женщин вступили в ряды Женской земледельческой армии, которая культивировала почву, выращивала пшеницу, работала на молочных фермах и следила за лесами.

К 1943 году 90 % одиноких и 80 % замужних женщин работали, причем многие занимали места, ранее недоступные им из-за неравенства полов. Их вклад в тылу освободил мужчин для военной службы, и благодаря их труду сельское хозяйство и промышленность Великобритании в годы войны процветали.

Война разнообразила жизнь многих женщин. Чудесным образом идея о том, что они физически и психически слишком слабы для «мужской работы», исчезла. Однако женщины по-прежнему должны были не только работать, но и хранить домашний очаг. Изначально матерей с детьми младше 14 лет не призывали на военную службу, но с 1941 года число детских садов в стране стало расти, чтобы дать женщинам возможность трудиться. Тем не менее им все равно приходилось выполнять свою социальную задачу и следовать «естественной» судьбе домохозяек и матерей. Женский домашний труд превратился из невидимого рабства в общественно важную часть военных усилий. В 1940 году министр продовольствия лорд Вултон сказал в радиопередаче для британских домохозяек: «У нас есть работа, требующая выполнения. <…> Эта работа не связана с униформой, парадами и учениями, но она требует мыслительного процесса и большого объема знаний. Мы армия, защищающая Кухонный фронт» [25].

Поскольку уровень рождаемости находился в свободном падении, ожидалось, что женщины самоотверженно займутся продолжением рода. Правительство сосредоточилось на социальном обеспечении, чтобы побудить их рожать и воспитывать граждан будущего. Дородовое наблюдение оказалось улучшено в ответ на эпидемию материнской смертности и заболеваемости. В государственных больницах увеличилось число коек для беременных. В 1940 году Министерство продовольствия, которое контролировало нормирование и раздачу еды, начало бесплатно предоставлять молоко всем беременным, кормящим и детям младше пяти лет. С 1941 года были введены программы по улучшению питания, поэтому всем, кто бесплатно получал молоко, также стали выдавать масло печени трески, апельсиновый сок и витамины А и D в форме таблеток. «Сырье расы слишком ценно, чтобы им рисковать», — заявило Министерство продовольствия в 1943 году [26].

Обеспечить продовольствием матерей и детей было чрезвычайно важно в трудные годы войны. В то же время материнство в Великобритании стало контролироваться медициной больше, чем когда-либо. В конце концов, женщины обладали «сырьем» для репродукции, которое нужно было регулировать, чтобы следующее поколение выросло здоровым и сильным. В 1941 году Министерство продовольствия выпустило рекламу программы улучшения питания, названную «Добро пожаловать, маленький незнакомец!» и обращенную к беременным. В ней говорилось: «Наилучший прием, который вы можете оказать своему ребенку, заключается в красивом теле, хорошем настроении, здоровье и счастье матери». Хотя эта идея о совершенстве материнского здоровья пронизывала пропаганду роста рождаемости, откровенно евгенический дискурс затих с конца 1930-х годов — по крайней мере, публично. Потенциальные последствия евгенических теорий стали ужасающей реальностью благодаря фашистской программе расовой гигиены и национальной чистоты, реализованной нацистами.

В 1933 году нацистская партия Германии с опорой на опыт США приняла закон[49] о легализации евгенической стерилизации lebensunwertes Leben — «жизней, недостойных жизни».

Женщины и мужчины с хроническими заболеваниями, такими как эпилепсия, маниакальная депрессия, «умственная отсталость», шизофрения, болезнь Гентингтона[50], наследственная слепота, глухота и врожденные «физические уродства», приговаривались к Hitlerschnitt — «разрезу Гитлера».

Любая женщина, которая была носительницей недостатков, опасных для будущего Третьего рейха, должна была подвергнуться перевязке маточных труб, а позднее — разрушению яичников с помощью рентгеновских лучей. Многих принудили сделать аборт или стерилизовали без согласия. Закон позволял применять силу ко всем, кто оказывал сопротивление [27].

Критерии стерилизации были разработаны в рамках социальной и расовой чистки. Все, кто признавался не соответствующим норме, в том числе небелые, незамужние, бедные и многодетные, а также секс-работницы находились под прицелом. Во время холокоста еврейские и цыганские женщины в Освенциме и Равенсбрюке стали жертвами ужасающих экспериментов по массовой стерилизации, проведенных гинекологом-исследователем Карлом Клаубергом. Он вводил в яичники сотен подопытных, в основном матерей, формальдегид, что вызывало нестерпимую боль, воспаление, внутреннее кровотечение и очень часто смерть.

Врач Хорст Шуман отбирал молодых женщин из десятого блока Освенцима, где содержались люди для медицинских экспериментов, и облучал их яичники большими дозами рентгеновского излучения. Многие погибли от лучевой болезни.

Нацистская евгеническая программа была логичным завершением взглядов на женщину как на репродуктивный материал. Эти невообразимые зверства стали лишь частью страданий, которые испытывали женщины ради биологических исследований. Однако такого рода жестокость не ограничивалась нацистским режимом. Германский закон 1933 года был навеян американским аналогом об обязательной стерилизации 1922 года, разработанным Гарри Г. Лафлином, директором Евгенического архива, эпицентра евгенической пропаганды. Позиционируемый как способ «продвижения здоровья человека» и «благополучия общества», он был расистским и эйблистским планом по искоренению «нежелательных» характеристик, которые не вписывались в представления о сильной белой Америке. С 1927 года, когда Кэрри Бак проиграла апелляцию против своей принудительной стерилизации в колонии Линчберг в Виргинии, 27 штатов приняли законы, допускающие евгеническую стерилизацию в психиатрических больницах. Любой «неполноценный» человек с «наследственными формами безумия», такими как «идиотизм, имбецильность, слабоумие и эпилепсия», могли подвергнуться принудительной сальпингэктомии (хирургическое удаление одной или обеих маточных труб) или вазэктомии.

Жертвами этих процедур стали уязвимые и бесправные женщины.

То есть девушки, подвергшиеся сексуальному насилию, могли лишиться способности иметь детей, поскольку их считали «явно непригодными» к материнству. В Калифорнии, где были самые высокие показатели стерилизации в США, эта процедура в основном проводилась тем, кого признавали «зависимыми, преступными и умственно отсталыми». Как правило, их помещали в больницу, стерилизовали и сразу «выпускали», потому что эти женщины уже не могли плодить детей, угрожавших благополучию страны [28]. После Великой депрессии законодатели-евгеники продвигали стерилизацию как решение экономических проблем страны. На самом же деле эта страшная практика была призвана очистить Америку от людей, которые, по мнению сторонников превосходства белых, не заслуживали жизни.

С 1930-х годов расистские представления о биологической и социальной неполноценности легитимизировали массовую стерилизацию темнокожих женщин. Евгеники утверждали, что бедность — это болезнь, распространяемая популяциями, неспособными контролировать свою сексуальность и деторождение. Чтобы «вылечить» ее ради блага белых, тысячи чернокожих, коренных жительниц Америки и латиноамериканок были жестоко лишены телесной автономии. В Калифорнии из-за репродуктивного расизма больше всего пострадали мексиканки, которых считали «гиперфертильными» и «склонными к нарушению закона» [29]. В 1936 году в Спадре стерилизовали 16-летнюю мексиканку, потому что она была «умственно отсталой <…> сексуальной преступницей», имевшей «проблемы с дисциплиной». Девушка родила внебрачного ребенка, когда ей было всего 14. По словам психиатра колонии, ее IQ соответствовал показателю «дебила» [30].

В южных штатах боязнь бедности и расовая ненависть привели к тому, что тысячи чернокожих женщин лишились репродуктивных прав во имя улучшения общества: 5000 из 8000 «умственно отсталых» людей, стерилизованных в государственных психиатрических больницах Северной Каролины в 1930-х и 1940-х годах, оказались чернокожими, и 85 % из них составляли женщины. В 1930-х годах правительство штата Миссисипи перешло границы евгенических законов, позволив хирургам и гинекологам проводить «терапевтическую» сальпингэктомию или гистерэктомию без согласия или ведома пациентки. Эти процедуры проводили после родов или во время других операций, например аппендэктомии. Так называемая миссисипинская аппендэктомия практиковалось десятилетиями [31].

Жестокие заблуждения о телах и умах чернокожих женщин веками оправдывали немыслимые сексуальные и репродуктивные злоупотребления против них. Прикрываясь пост-депрессивными мерами общественного здравоохранения, власть снова лишила их права контролировать свое тело. С конца 1930-х годов евгенические идеи лежали в основе многих вмешательств в репродуктивные права чернокожих.

Так они оказались между молотом и наковальней. С одной стороны их прижимали расистские евгеники, жестокие сторонники медицинского насилия, которые демонизировали материнские способности, сексуальное поведение и подверженность болезням черных женщин. С другой — реформисты, воспринимавшие средства контрацепции как то, что позволило бы чернокожим взять под контроль свою фертильность и сократить число проблем со здоровьем, связанных с «чрезмерным» деторождением.

В 1930 году ее Бюро клинических исследований контроля рождаемости объединило усилия с Национальной городской лигой — организацией по защите гражданских прав, отстаивавшей права чернокожих сообществ, подвергнутых расовой дискриминации. Они открыли другую клинику планирования семьи в Гарлеме, где жили тысячи чернокожих людей и семей, приехавших из южных штатов после Первой мировой войны. Сэнгер прекрасно понимала, что из-за медицинской эксплуатации, евгенической идеологии и расистской сегрегации они с подозрением относились к вмешательству белых в их тела и жизни. Чтобы заручиться их поддержкой и «определить лучшие методы <…> информирования общественности о целях и задачах средств контрацепции», Сэнгер собрала консультативный совет из 15 общественных и медицинских чернокожих лидеров, который должен был помогать с управлением гарлемской клиникой [32]. Его членом стала Мэй Эдвард Чинн, первая чернокожая женщина, окончившая Медицинский колледж больницы Белльвю, и единственная на тот момент в Гарлеме. Во время интернатуры в Гарлемской больнице в конце 1920-х годов Чинн выезжала на экстренные вызовы и оказывала помощь больным женщинам в перенаселенных многоквартирных домах.

По правилам сегрегации частные нью-йоркские больницы отказывались лечить чернокожих и не брали их на работу, поэтому после интернатуры Чинн занялась частной практикой. На момент вхождения в совет при клинике она уже была состоявшимся врачом. Часто лечила пациентов у них дома, переоборудуя кухни и спальни в импровизированные операционные, где они с хирургом проводили спасительные вмешательства под тусклым светом аккумуляторных ламп [33].

Благодаря опыту и знаниям таких людей, как Чинн и Мейбл Стауперс[51], тысячи женщин получили консультации по планированию семьи, противозачаточные средства и гинекологическую помощь в Гарлемской клинике. Однако только в 1933 году, когда учреждение наняло чернокожих медсестер, врачей и социальных работников, женщины почувствовали себя достаточно комфортно и ощутили необходимую поддержку, чтобы массово обращаться за помощью [34]. Тем не менее огромная напряженность, окружавшая «цели и задачи» контрацепции, осталавась. Сэнгер, как и многие реформаторы-евгеники, продолжала рассматривать контроль рождаемости как путь к «расовому улучшению». Для черных сообществ, лидеров и врачей контрацепция оказалась одним из способов преодоления «экономического и политического неравенства черных и белых» [35].

К 1930-м годам евгенические идеи Сэнгер были направлены скорее на оказание помощи, чем на причинение вреда. Она искренне считала, что просвещение по вопросам планирования семьи и контрацепции позволит значительно улучшить жилищные условия и стандарты здоровья чернокожих женщин. Однако в это же время она продвигала идею о том, что социальные проблемы можно решить путем установления контроля над репродуктивной свободой чернокожих женщин.

Сэнгер во многих отношениях была революционеркой. В 1933 году она помогла внести изменения в Закон Комстока о запрете на распространение средств контрацепции. Заказала посылку с пессариями для Ханны Стоун, медицинского директора Исследовательского бюро, зная, что ее не пропустят через таможню. Когда дело «США против коробки японских пессариев» в 1936 году попало в суд, судья постановил, что средства контрацепции предназначались для медицинских, а не непристойных целей. После этого врачам разрешили закупать контрацептивы для пациенток исключительно с целью сохранения их здоровья [36]. Сэнгер десятилетиями наблюдала за тем, как отсутствие доступа к средствам контрацепции ухудшает здоровье женщин, особенно бедных. Однако она ошибочно полагала, что чернокожие не осведомлены о планировании семьи и нуждаются в том, чтобы возглавляемые белыми организации помогли им «признать необходимость» ограничения количества детей [37]. В 1936 году финансирование Гарлемской клиники сократилось, и она закрыла свои двери, уступив место Центрам здоровья Нью-Йоркского комитета матерей [38]. Несмотря на это, амбиции Сэнгер, связанные с «расовым улучшением», не ослабли. В следующем году она начала разрабатывать планы по открытию клиник и медицинских кабинетов в бедных южных сообществах.

В 1937 году президент Рузвельт назначил Чрезвычайный национальный совет, который должен был изучить «экономические условия Юга». «Южный пояс низких доходов — это пояс болезней, страданий и смертей, которых можно было бы избежать», — сообщил совет. В его отчете говорилось, что высокий уровень заболеваемости среди черных сообществ связан «не с физическими различиями между расами», а с «крайней нищетой и плохими жилищными условиями» [39]. В то время Сэнгер занимала должность почетного председателя Американской федерации контроля рождаемости. Она считала своей обязанностью помочь женщинам «улучшить текущую ситуацию», обеспечив средствами контрацепции те районы, в которых доступ к ним был ограничен. Активистка понимала, что контрацептивы не ослабят «особое социально-экономическое давление» на чернокожих женщин, но знала, что они помогут справиться с «сопутствующей потерей жизни, здоровья и счастья, проистекающей из плохих жизненных условий» [40]. Ее опыт управления Гарлемской клиникой показал, как важно сначала заручиться доверием людей. По этой причине Сэнгер в 1938 году разработала план, согласно которому чернокожие врачи и медсестры должны были вести прием, а чернокожие священники, прошедшие обучение в Американской федерации контроля рождаемости, — продвигать новые услуги и развеивать опасения людей. В письме Кларенсу Гэмблу, представителю династии создателей «Проктер энд Гэмбл» и одному из членов правления Американской федерации контроля рождаемости, она написала: «Мы ведь не хотим, чтобы поползли слухи о нашем намерении истребить негритянское население. Священник — это человек, который может опровергнуть такую идею, даже если она придет в голову самым мятежным представителям сообщества». «Давайте сделаем вид, что цветные сами всем управляют», — согласился Гэмбл [41].

«Негритянский проект», как его стали называть, изначально был спорным и неоднозначным. В 1939 году в Американской федерации контроля рождаемости сформировали «Отдел услуг для негров». Выдающихся чернокожих преподавателей, политиков и врачей пригласили заседать в консультативном совете и публично одобрять средства контрацепции. В него вошла Дороти Боулдинг Фереби — акушерка, борец за гражданские права и «одна из лучших негритянских женщин-врачей страны» [42]. Как это произошло с Гарлемской клиникой, «Негритянский проект» полностью контролировался его белыми организаторами. При этом вместо того чтобы распространять информацию о контрацепции, как того хотела Сэнгер, Американская федерация контроля рождаемости планировала интегрировать контроль рождаемости в существующие медицинские услуги, опираясь на «Новый курс» Рузвельта. Федерация поручила белому Роберту Сайбелсу, председателю Комитета по социальному обеспечению матерей Медицинской ассоциации Южной Каролины, создать «демонстрационные» клиники в сельских районах округа Беркли и Нэшвилла в Теннесси. Американская федерация контроля рождаемости наняла на работу туда чернокожих медсестер, рассказывавших женщинам о новых услугах, но за получением средств контрацепции пациенткам нужно было обратиться к белому врачу. Сэнгер выступала против того, чтобы проектом управляли белые посторонние мужчины, но Сайбелс отмахнулся от нее как от «иссохшей фанатички» [43]. В итоге клиники не пользовались популярностью, потому что женщины не хотели консультироваться с белыми врачами о своих интимных вопросах. Финансирование «Негритянского проекта» прекратилось в 1942 году.

Планы Сэнгер по просвещению женщин и расширению их возможностей были гораздо эффективнее реализованы активистами, действительно осведомленными о проблемах со здоровьем и жизненных трудностях чернокожих женщин. Несмотря на то что Сэнгер считала чернокожих инфантильными, они осознанно практиковали контроль рождаемости на протяжении десятков лет. А с начала 1930-х годов общественные лидеры и медицинские активисты организовывали оказание услуг сегрегированным сообществам. В 1941 году Фереби заняла должность председателя Комитета планирования семьи при Национальном совете негритянских женщин, основанном в 1935 году Мэри Маклеод Бетюн для поддержки гражданских, политических и экономических прав чернокожих. С 1935 году Фереби возглавляла клинику «Хлопковое поле», предоставлявшую медицинские услуги работникам плантаций Миссисипи. Она одобряла контрацептивы как средства улучшения здоровья и благосостояния, а также подчеркивала важность просвещения на эту тему масс и общественной поддержки. Она предложила «всестороннюю, хорошо спланированную программу общественных отношений», которую возглавляли бы чернокожие медсестры, священники и учителя, ежедневно вступавшие в «личный контакт со множеством негров».

Препятствия, стоявшие на пути чернокожих женщин к получению и использованию контрацептивов, нельзя было преодолеть сторонними программами, основанными на убеждении и принуждении, особенно если их возглавляли белые и они попахивали «расовым суицидом». Фереби заявила, что «существующие медико-социальные проблемы негров — это проблемы нации». А «если планирование семьи важно для <…> благополучия матерей и детей страны» [44], оно играет еще более важную роль для женщин, которые расплачиваются за несправедливость своими телами и жизнями. Фереби настаивала на том, что контрацепция — это неотъемлемая часть превентивного здравоохранения и право человека. Еще приступая к своим кампаниям в начале 1900-х годов, Сэнгер утверждала, что осознанное материнство позволяет женщинам избавить свои тела и жизни от медицинского и социального контроля. Однако для чернокожих, по ее мнению, это двигатель социальных улучшений, а не индивидуальное право.

И такая ответственность возлагалась не на белых матерей из среднего класса, а на чернокожих женщин и представительниц этнических меньшинств, маргинальных и бесправных, женщин из рабочего класса, а также финансово незащищенных. Влиятельная американская активистка и философ Анджела Дэвис писала: «То, что изначально преподносилось как „право“ привилегированных, оказалось в итоге истолковано как „обязанность“ бедных» [45].

США вступили в войну в 1941 году. На фоне опасений по поводу снижения прироста населения Американская федерация контроля рождаемости сменила название на Американскую федерацию планирования семьи. Как это было в Великобритании, фокус сместился на здоровье и счастье граждан будущего. Рекламные материалы призывали супружеские пары «рожать столько детей, сколько позволяет им здоровье и экономическое положение» [46]. Однако в пронаталистских[52] программах военного времени продолжали скрываться деструктивные идеи о том, какие именно женщины имеют право вынашивать «детей будущего». Пока их тела и жизни оставались под пристальным вниманием здравоохранения, медицинское и социальное напряжение между их личными правами и общественными обязанностями продолжало нарастать.

В 1941 году 25-летняя женщина из Кливленда, Огайо, готовилась выйти замуж. Для получения свидетельства о заключении брака нужно было доказать, что она не больна сифилисом. Девушка хранила себя для будущего мужа и не имела никаких подозрительных симптомов. Поэтому, будучи уверенной в своем здоровье, пошла в клинику сдавать тест Вассермана — анализ крови на антитела к сифилису, названный в честь немецкого бактериолога, разработавшего его в 1906 году. Результат, однако, оказался положительным. Женщина «отрицала любые сексуальные контакты», но врачи ее не слушали [1], поскольку считалось, что тест Вассермана очень точен. Жених ее бросил.

За девять месяцев, начиная с апреля 1942 года, женщине из Кливленда сделали более 40 инъекций различных препаратов, включая неоарсфенамин, производное мышьяка, которое применялось в лечении сифилиса с 1920-х годов. Во время осмотра врач подтвердил, что пациентка была девственницей. В отверстие ее влагалища «входил только один палец». Четыре последующих теста на сифилис оказались отрицательными, но врачи не забывали первый положительный результат. Девушка сдала еще несколько анализов крови и перенесла болезненную спинномозговую пункцию. Результаты всех тестов были в норме. Однако образец «особенной крови», направленный в другую кливлендскую больницу, оказался положительным.

С августа 1943 года по декабрь 1944 года женщине сделали еще 70 инъекций. По окончании лечения все тесты показали отрицательный результат. Трагическая правда о заболевании, которое на самом деле таилось в ее организме и пряталось за ложноположительными тестами на сифилис, не выяснилась еще много лет.

Он был частью общенациональной кампании по снижению распространения этой инфекции [2]. С момента своего появления в конце XV века эта страшная болезнь была окутана тайнами, предубеждениями и страхом. С XVI века стало известно, что она передается половым путем, и тогда же она заняла одну из лидирующих позиций по распространенности среди инфекционных заболеваний. Однако из-за ассоциаций с безнравственным и греховным поведением сифилис оказался на обочине медицины. Лица больных были обезображены язвами, искажавшими черты. При отсутствии лечения болезнетворные бактерии проникали в кости, сердце, печень и нервную систему. Они могли вызвать слепоту, повреждение мозга и мучительную смерть. Европейцы винили в эпидемиях вражеские армии.

К началу XIX века в его распространении из-за большого количества случаев среди военных на фронтах стали винить в основном секс-работниц: их называли распутными носительницами заболевания, которые передавали свой грех невинным отважным солдатам.

Сифилис для людей того времени стал заклятым врагом здоровья и порядочности, поджидавшим за каждым углом. Поскольку еще было очень мало известно о том, откуда появилось заболевание и как его лечить, некоторые сообщества несправедливо назывались переносчиками болезни. В ХХ веке, когда был признан высокий уровень заболеваемости сифилисом и смерти от него среди черных сообществ Юга США, власти снова заговорили о «сексуальной несдержанности» чернокожих людей [3]. Никаких согласованных усилий по искоренению инфекции не было предпринято, поскольку она ассоциировался с людьми, которые на протяжении истории вытеснялись на обочину общества, демонизировались и игнорировались.

Однако в начале 1930-х годов, когда США столкнулись с последствиями безработицы и бедности для здоровья нации, сифилис вышел из тени. Исследования, проведенные Службой общественного здравоохранения, показали, что им болел каждый десятый американец и около миллиона человек заражались каждый год.

Другое исследование показало, что 18 % смертей, вызванных заболеваниями сердца (вторая по распространенности причина смерти американцев после рака), на самом деле были результатом осложнений сифилиса. Недиагностированное и нелеченое заболевание заставляло впустую тратить не только жизни, но и деньги. Томас Парран, врач и эксперт в области общественного здравоохранения, начавший «войну против сифилиса», подсчитал, что лечение больных им в больницах обходилось американским налогоплательщикам в 15 миллионов долларов в год. Пребывание душевнобольных, парализованных и слепых в специализированных учреждениях — в 40–50 миллионов долларов в год [4]. Страна больше не могла позволять этому «неописуемому моральному бедствию <…> разрушать основы физического и психического благополучия» [5]. В 1936 году Парран был назначен главным хирургом США. Он решил, что его миссия — привлечь внимание общественности к стоимости лечения сифилиса и объединить врачей, правительства штатов и граждан ради искоренения этой «великой чумы» из Америки [6].

Парран был решительно настроен сделать так, чтобы сифилис перестал ассоциироваться с безнравственностью. Он считал, что с ним, как и любой другой угрозой общественному здравоохранению, необходимо бороться путем медицинских исследований, просвещения общественности, профилактики и лечения. Но одного его желания было мало, чтобы сифилис резко очистился от социальных и биологических предубеждений. Женщины стали не единственной мишенью программы искоренения сифилиса. Во многих штатах мужчины тоже были обязаны сдавать тест Вассермана перед вступлением в брак. Однако женские тела все же оказались главными объектами дисциплины и контроля для снижения заболеваемости. Огромное число новых случаев каждый год приходилось на «детей, <…> которые стали невинными жертвами передачи болезни от родителя к ребенку» [7]. Одна из целей скрининга заключалась в том, чтобы помешать ни о чем не подозревающим носителям болезни передать ее своему «потомству» [8].

На самом деле многие больницы и клиники принуждали беременных сдать анализ на сифилис за долгие годы до того, как законы о вступлении в брак были ужесточены. Но теперь пренатальный скрининг, закрепленный в законах многих штатов с 1938 года, — рутинная составляющая профилактических мероприятий для беременных женщин в США и Великобритании. Анализ крови на инфекции, передающиеся половым путем, включая сифилис, гепатит В и ВИЧ, обычно назначается на первом дородовом приеме. Конечно, очень важно, чтобы любая инфекция, которая может быть передана от матери к плоду, была выявлена и вылечена как можно раньше. Однако ответственность за здоровье будущего ребенка все еще лежит на плечах матери, а не отца. В настоящее время Центры по контролю и профилактике заболеваний США рекомендуют регулярно проходить скрининг ИППП беременным, сексуально активным женщинам, которые либо моложе 25 лет, либо практикуют «рискованное» поведение, а также геям и бисексуальным мужчинам. Для гетеросексуальных мужчин скрининг ИППП не обязателен. Именно от женщин до сих пор ожидают, что они возьмут на себя ответственность за всеобщее сексуальное здоровье [9]. Что важно, благодаря доступности рутинного тестирования они могут независимо контролировать свое тело, однако сегодняшнее профилактическое здравоохранение — это вчерашний режим контроля и наказаний.

В конце 1930-х — начале 1940-х годов на фоне опасений по поводу снижения рождаемости материнство и деторождение стали преподноситься как долг перед Родиной. Однако экономическое давление и надвигающаяся война побудили многих женщин не рожать. В первые военные годы США стали выделять больше средств на лечение беременных и медицинское страхование работающих женщин. Дородовое наблюдение, роды в больнице, а также послеродовой уход стали доступны тем, кто ранее не мог себе этого позволить. Идея о том, что медицина должна защищать здоровье и благополучие матери и ребенка, стала важнейшим аспектом пронаталистской культуры, охватившей Америку. По мысли того времени, чтобы пополнить население страны самыми здоровыми гражданами, женские тела, «сосуды будущего», должны быть максимально отрегулированными, дисциплинированными и чистыми. В 1941 году Американский комитет по благополучию матерей разработал «Хартию матерей» — билль о правах будущих матерей страны. Озаглавленная как «Защита матерей — это защита нации», хартия провозглашала, что каждая женщина, исполняющая свой «долг» по «созданию и поддержанию новой жизни», «оздоравливает и защищает себя и человечество» [10]. Согласно этому документу, женщина должна была отстаивать «неотъемлемое право» своего ребенка на то, чтобы «родиться без наследственных или инфекционных заболеваний». «Обследование перед вступлением в брак и зачатием ребенка» считалось привилегией жены и обязанностью матери. Разумеется, согласие на медицинское наблюдение, регулируемое государством, было небольшой платой за вечное супружеское счастье и здоровье. На плакате, рекламирующем прохождение «полного медицинского обследования на венерические заболевания перед замужеством», изображалась невеста, блаженно льнущая к жениху под надписью: «Счастье ждет впереди здоровых, но не больных» [11]. И снова сохранение идеализированных брака и семьи ложилось на плечи женщин, отдающих свои тела под наблюдение.

Обязательное обследование на сифилис предназначалось для защиты жен и матерей, но имело совсем другое значение, когда речь шла о женщинах, не стремящихся к замужеству, материнству и моногамии. Беспокойство, связанное с заражением военных венерическими заболеваниями, привело к громким пропагандистским кампаниям, призывающим солдат держаться подальше от «женщин легкого поведения», «доступных дам» и «уличных проституток». На плакатах с изображением роковых дам с сигаретами, зажатыми между алыми губами, располагались надписи: «Она может оказаться мешком неприятностей», «Пышногрудая ловушка» и «Минута с красоткой не стоит года лечения ртутью». Распущенные женщины изображались как соблазнительные вампирши, искавшие несчастного, которому можно передать свое разрушительное заболевание. То есть мужчины считались жертвами, а женщины — преступницами [12]. «Неразборчивая в связях» дама, разносящая инфекции, стала известным в культуре образом, который активно использовался во время «войны с сифилисом», который считался разрушителем порядочной мужественности и семейной гармонии. Женщины же, находившиеся вне рамок социально предписанной женственности, были мишенями, которых следовало винить и стыдить.

В 1941 году Управление обороны сформировало Подразделение социальной защиты, чтобы «уберечь» вооруженные силы и «гражданское население» от «опасностей <…> венерических заболеваний» [13]. Подразделение сосредоточилось на искоренении не только проституции, но и сексуальных преступлений: власти имели право задержать любую распутницу, независимо от того, продавала она секс или нет, и принудить (если надо — через суд) сдать анализы в одной из новых карантинных больниц или центров быстрой диагностики [14]. Женщинам с положительным результатом теста насильно вводили высокие дозы препаратов против сифилиса (например, сальварсана, мышьякосодержащего «чудодейственного средства», разработанного в начале 1900-х годов) и не отпускали до тех пор, пока они не излечивались. Однако этот процесс мог длиться вечно. Описанные действия позиционировались как «общественные мероприятия» по защите «женщин от сексуальной эксплуатации» и осуществлению «социальной реабилитации проституток и других сексуальных преступниц» [15]. Никого не заботила этическая сторона того, что женщин силой принуждали к медицинским процедурам. В лихорадочные 1940-е годы сохранение общественного здоровья и нравственности считалось священным [16].

Старые мифы о женщинах, их телах и предрасположенности к болезням кристаллизировались в медицинских кампаниях военного времени. Врачебный дискурс по-прежнему отражал и подкреплял веру в то, что социально покорные женщины — самые здоровые. Наблюдение Марджери Спринг Райс, что этот пол «попадает в общественное сознание» только тогда, когда выполняет «общественный долг» материнства, стало особенно актуальным в начале 1940-х годов в Америке. В глазах медицины и общества женское тело в первую очередь было средством продолжения рода. В первые годы войны оно воспринималось как машина, которую можно настроить таким образом, чтобы она наилучшим образом выполняла свои функции. Благодаря улучшению федерального финансирования медицинских исследований, связанному с «Новым курсом» Рузвельта после Великой депрессии, ученые в лабораториях и клиниках стали делать новые открытия, касающиеся этиологии и эпидемиологии заболеваний. Однако тот факт, что наука пролила свет на некоторые из наиболее загадочных хронических болезней не искоренил деструктивные представления о женских телах, умах и жизнях. Идея того, что главная задача женщины — продолжение рода, все еще активно поддерживалась. В конце 1930-х годов, когда все тревожились по поводу снижения рождаемости, призывы к потенциальным матерям пополнять население не ограничивались «крестовыми походами» за социальное здоровье. Пронаталистские идеи пронизывали новые знания об одной из самых загадочных женских болезней — эндометриозе.

О симптомах эндометриоза, в том числе сильнейшей боли в тазу и животе, а также очень обильных менструациях, было известно с незапамятных времен. Однако мифы всегда преобладали над вниманием и мыслительным процессом.

Его стали распознавать и изучать как отдельное заболевание в конце 1800-х годов, однако о биологических причинах задумались только в XX веке [17]. В начале 1920-х годов Джон Сэмпсон, гинеколог из больницы Олбани, изучил через микроскоп образцы тканей эндометрия, разраставшихся как кисты на яичниках и вокруг них. Он ввел термин «эндометриоз» в статье 1927 года, где описал результаты изучения 293 случаев на протяжении пяти лет [18]. Сэмпсон предположил, что менструальная кровь, содержащая частицы тканей эндометрия, иногда утекает обратно по маточным трубам и имплантируется на поверхности яичников и брюшины (оболочка, выстилающая брюшную полость), а затем разрастается и распространяется. Эта гипотеза о «ретроградной менструации» просуществовала несколько десятилетий, однако не объясняла, чем изначально вызвана патология. Эндометриоз был и остается «этиологической загадкой» [19] для недоумевающих гинекологов.

После того как Сэмпсон дал болезни название, известный бостонский гинеколог Джо Винсент Мейгс «работал и ломал голову» над эндометриозом. Мейгс специализировался на гинекологической хирургии и исследованиях с тех пор, как в 1919 году получил степень доктора медицины в Гарварде. После резидентуры в Массачусетской больнице общего профиля и Бруклинской бесплатной больнице для женщин (там с 1875 года оказывали медицинскую помощь бедным) Мейгс стал профессором гинекологии в Гарвардской медицинской школе. В итоге он обратил внимание на загадочный эндометриоз. Разгадать его тайны было в профессиональных интересах Мейгса, поскольку это позволило бы ему занять более высокое положение и завоевать репутацию арбитра знаний. В статье, опубликованной в 1938 году, ученый объяснил, что эндометриоз все чаще встречается среди его частных пациенток. Они, в отличие от женщин с низким доходом, лечившихся в государственных больницах, были состоятельными и ставили на первое место образование и карьеру. По мнению Мейгса, повышение распространенности эндометриоза «могло быть связано с поздним вступлением в брак и отсутствием раннего и регулярного деторождения».

После долгих лет работы и «ломания» головы Мейгс пришел к выводу, что эндометриоз — это «физиологическая реакция на непрерывные <…> менструации». Без перерывов на «нормальное» состояние беременности менструальные гормоны вырабатываются постоянно, что приводит к разрастанию тканей эндометрия за пределы матки. Поскольку эндометриоз якобы приводит к «явному снижению фертильности», молодые женщины с малейшими признаками этого заболевания, по мысли Мейгса, должны «как можно скорее выйти замуж и рано начать рожать детей». Он признавал, что «экономические трудности» того времени не способствовали желанию рожать, но если женщины не хотели стать «ненормальными», им следовало это сделать как можно раньше, «даже если их финансовые возможности были ограниченными». «Нормальные женщины» старше 23 лет, у которых не было детей, играли в «эндорулетку». «Обезьяна спаривается, как только достигает половой зрелости, и вынашивает потомство до тех пор, пока не утратит способности к репродукции или не умрет, — размышлял Мейгс. — Менструации у этого животного должны быть редкими». По его мнению, женщинам с практически такой же физиологией нельзя было «откладывать рождение ребенка на 14–20 лет с начала менструальной жизни» [20].

В апреле 1941 года Мейгс выступил с докладом об эндометриозе на конференции Американской хирургической ассоциации, где сравнил 400 гинекологических операций в частной практике с 400 аналогичными операциями в Массачусетской больнице общего профиля. Он заявил, что эндометриоз гораздо чаще встречается среди зажиточных женщин, чем среди бедных пациенток, которые «рано выходят замуж и часто рожают детей». Под зажиточными он подразумевал образованных белых женщин из среднего и высшего класса. Мейгс призывал частных врачей рекомендовать ранние браки и предлагать состоятельным отцам обеспечивать деньгами своих 18-летних дочерей, чтобы те могли беспрепятственно рожать детей. В работах Мейгса эти идеи фигурировали на протяжении 1940-х годов [21]. Даже когда знания об эндометриозе стали расширяться и больше гинекологов публиковали результаты клинических исследований, Мейгс продолжал бить в свои евгенические, патерналистские и патриархальные барабаны.

В сентябре 1941 года гинеколог из Атланты Уолтер Холмс сообщил, что с 1930 года диагностирован эндометриоз 80 его частным пациенткам. Холмс не использовал это заболевание как розги, которыми следовало стегать одиноких и бездетных женщин. Вместо этого он сосредоточился на «разрушительных последствиях» заболевания, диагностических проблемах и возможных методах лечения. В отчете Мейгса, написанном ранее в том же году, боль упоминалась только дважды: один раз он назвал дисменорею симптомом, а во второй раз — одним из признаков бесплодия. Холмс же уделил внимание интенсивности болевых ощущений, а также местам, в которых были сосредоточены болевые ощущения. Он отметил, что боль связана не только с менструацией: 25 % его осмотренных испытывали боль почти постоянно. Она мучила их не только в области таза или живота, а отдавала в спину, пах, бедра, почки и желудок. Женщины страдали и от других крайне неприятных симптомов, таких как запор, проблемы с мочеиспусканием, лихорадка, нарушения пищеварения, головные боли, диспареуния (боль во время полового акта) и нервозность. У большинства пациенток наблюдались очень обильные менструации, и у многих случались межменструальные кровотечения. У некоторых, однако, месячные были нормальными. Холмс подчеркнул, что поскольку симптомы и признаки эндометриоза настолько разнообразны, необходимо «тщательно собрать анамнез». По его мнению, только разговаривая с женщинами и слушая их, врачи могли понять это заболевание.

В конце 1930-х годов гинекологи и патологоанатомы поняли, что эндометриоз способен распространяться за пределы яичников и брюшной полости. Ткани эндометрия были обнаружены в круглых связках матки, толстой и прямой кишке, шейке матки, лимфатических узлах и легких. В то время женщины не проходили ежегодные гинекологические осмотры и не сдавали мазок Папаниколау. Методы диагностической визуализации, такие как трансвагинальное УЗИ, еще не были доступны. Диагноз часто ставили только после лечения другого гинекологического заболевания, например миомы матки. Часто к тому моменту, как женщины узнавали, что у них эндометриоз, он успевал стать «инвазивным и разрушительным». Единственными реальными методами лечения были агрессивные калечащие операции и лучевая терапия. Известно, что 16 пациенток Холмса в возрасте 30–62 лет перенесли овариэктомию, 38 пациенток в возрасте 30–50 лет — гистерэктомию. Хотя многие из них избавились от симптомов эндометриоза, их стали беспокоить вазомоторные проявления искусственной менопаузы. Более чем у двух третей женщин, перенесших радикальное хирургическое вмешательство, возникали «симптомы крайней нервозности». Молодые пациентки с эндометриозом столкнулись со сложным выбором: отказаться от рождения детей или терпеть мучительную боль и многие другие симптомы. Холмс подчеркивал, что эндометриоз вызывал проблемы с фертильностью, но он ни разу не говорил, что беременность служит методом лечения этого заболевания. Холмс, относившийся к своим пациенткам как к людям, а не репродуктивным машинам, говорил: «Пациентки… заслуживают честного разговора об их заболевании с объяснением причин их <…> дискомфорта и других <…> симптомов».

Холмс понимал, насколько важно гинекологам знать о разнообразии симптомов эндометриоза. Даже сегодня он остается одним из хронических заболеваний, которые часто неверно диагностируют, неправильно понимают и подвергают медицинской стигматизации. С ним живут около 10 % женщин детородного возраста во всем мире.

Как верно заметил Холмс, «факторы профилактики» также остаются неизвестными. Меня ошеломляет и шокирует тот факт, что о диагностических и патологических загадках, которые до сих пор препятствуют лечению женщин с этой болезнью, было хорошо известно с 1920-х годов. И с 1941 года мало что изменилось — это все еще «этиологическая загадка». При этом в какой-то момент прочно укоренилась сексистская идея о том, что эндометриоз — это «болезнь карьеристок» [22]. Она на протяжении десятилетий оставалась предметом интенсивных клинических и биомедицинских обсуждений. Эндометриоз — это наказание для женщин, которые осмеливаются отклоняться от женских биологических императивов и социальных обязанностей.

Именно после публикации статьи Холмса Мейгс высказал чепуху о том, что эндометриоз — это «физиологическая реакция на непрерывный менструальный цикл, являющийся аномальным». Женщины, которые откладывали рождение детей, по его мнению, должны были винить сами себя. Девушкам следовало перестать думать о карьере и подчиниться «законам природы» [23]. Прошлые поколения матерей и бабушек, которые покорно это делали, не страдали эндометриозом, не так ли? Мейгс, похоже, не думал о том, что официального диагноза «эндометриоз» просто не существовало до конца 1920-х годов. Ему не было никакого дела до того, что о симптомах этой болезни было известно на протяжении веков. Холмс же, сосредоточившийся на разнообразной симптоматике эндометриоза, показал, как много остается незамеченным, когда гинекологи рассматривают это заболевание только через линзу репродукции. В конце 1930-х годов американские исследователи только начали открывать реалии женского нездоровья, которые оставались незаметными из-за практически полной сосредоточенности медицины на репродуктивной функции женщин.

В 1935 году два ведущих американских эпидемиолога инициировали Исследование состояния здоровья нации. Они привлекли 600 безработных из 19 штатов, чтобы собирать информацию о заболеваниях членов их семей. К моменту закрытия проекта в 1941 году ученые успели опросить 737 тысяч семей, и это исследование стало крупнейшим в Америке. Исходя из его результатов, Великая депрессия крайне отрицательно сказалась на состоянии здоровья американцев. В сообществах, где доступ к медицинской помощи и лечению был ограничен, ситуация была вообще катастрофической. Обратив всеобщее внимание на скрытые социально-экономические последствия заболеваний, особенно хронических, исследование показало, что бедным людям и рабочему классу срочно требуется бесплатная медицинская помощь и медстрахование. Оно также показало, как мало врачам было известно о болезнях и травмах определенных слоев населения, в том числе женщин, которые не могли позволить себе платную медицинскую помощь.

Дэвид Э. Хейлман, статистик из Службы общественного здравоохранения, проанализировал данные о «распространенности тяжелых заболеваний» среди «женщин-рабочих и домохозяек». Оказалось, что хронические и инфекционные заболевания встречаются у них гораздо чаще, чем у мужчин. Уровень смертности у последних был выше, но женщины гораздо чаще болели. В статье 1941 года Хейлман показал, что это было так даже при исключении родовых и генитальных проблем, характерных только для одного пола. Домохозяйки очень часто страдали заболеваниями сердца, сосудов, почек и печени, ревматическими болезнями, нервными и психическими расстройствами, а также раком, доброкачественными опухолями и недиагностированными хроническими заболеваниями. Среди женщин были сильнее распространены калечащие инфекционные заболевания, включая сифилис. Поскольку он часто оставался недиагностированным, Хейлман не смог предоставить точные данные о его распространенности [24]. Исследование этого ученого не было качественным, в отличие от «Жен из рабочего класса», однако отсутствующие факты и статистические данные отражали нечто похожее на находки Комитета по изучению женского здоровья: женские болезни рассматривались исключительно в контексте деторождения и сексуального здоровья.

Очевидно, что игнорирование женщин в тех случаях, когда они не выполняли свой священный долг, исказило понимание их тела и разума. В конце 1930-х годов о причинах и протекании хронических заболеваний, описанных Хейлманом, было известно очень мало. Когда США столкнулись с проблемами общественного здравоохранения, биомедицинские исследования получили федеральное финансирование. Во время войны научное понимание инфекционных и хронических заболеваний обрело еще большую значимость. Комитет медицинских исследований, созданный в 1941 году, координировал национальные усилия по профилактике, диагностике и лечению заболеваний. Медицина оказалась на пороге научной революции. Женщинам, чьи болезни были окутаны заблуждениями, сомнениями и предрассудками, успехи Второй мировой войны сулили кардинальные изменения. Однако преобразование и расширение медицинских знаний с помощью объективной науки не могло стать основным стимулом для перемен, особенно в области социального и культурного отношения к женщинам.

В сентябре 1945 года завершилась Вторая мировая война. Пока США и Великобритания пытались смириться с катастрофическими потерями, их правительства сосредоточились на сохранении и защите человеческих жизней. Когда лейбористская партия победила во всеобщих выборах в Великобритании, премьер-министр Клемент Эттли назначил Эньюрина Бивена министром здравоохранения Великобритании. Для этого человека предоставление бесплатных медицинских услуг всем гражданам страны независимо от финансового положения было главным пунктом на послевоенной повестке дня. И в июле 1948 года Бивен создал Национальную службу здравоохранения на базе больницы Парк в Давихалме, Манчестер. Впервые медицинская помощь, процедуры и лекарства в больницах стали бесплатными «от колыбели до могилы». «Богатые и бедные, мужчины, женщины и дети — все могут пользоваться ею или любой ее составляющей, — говорилось в листовках, разосланных по всем домам. — Однако это не благотворительная помощь: вы все платите за нее в основном как налогоплательщики, и во время болезни будете избавлены от заботы о деньгах» [1].

Больница Парк[53], а также еще 2750 учреждений из 3000, ранее управляемых местными властями, благотворительными организациями или церковью, стали общественной собственностью и начали финансироваться за счет налогов. Утром 5 июля Бивен в сопровождении почетного караула медсестер отпер больницу Парк ключами, торжественно врученными Советом графства Ланкашир. Первой пациенткой, которую он встретил, стала 13-летняя Сильвия Диггори, лечившаяся от острого нефрита (воспаления почек). Фотография, на которой запечатлена Сильвия, разговаривающая с Бивеном в окружении гордых медсестер, стала символом самого важного достижения для населения Великобритании. Сильвия стала первой пациенткой, получившая лечение от Национальной службы здравоохранения. Ранее оно стоило бы ее семье 17 фунтов, а отец девушки зарабатывал 5 фунтов в неделю. «Бивен спросил меня, осознаю ли я значимость этого события, — рассказала Сильвия позднее. — Он объяснил, что это веха в истории, самый цивилизованный шаг, который когда-либо совершали страны мира, и день, который я запомню на всю жизнь» [2].

В информационном ролике, показанном по ВВС, молодая мать просматривает буклет Национальной службы здравоохранения. Одетая в платье с цветочным рисунком, плащ и изящную шляпку, она приходит к врачу общей практики, который сидит за столом в костюме и галстуке и предлагает ей заполнить заявления на всех членов семьи. В другом ролике, призывающем зрителей незамедлительно выбрать своего врача, показана женщина, которая разговаривает с терапевтом, покачивая на коленях маленького сына [3]. После войны домохозяйки стали своеобразным моральным хребтом общества: они отстраивали страну ребенок за ребенком, ужин за ужином, дело за делом. Домашнее хозяйство вновь превратилось в важнейший долг перед страной. В рекламных кампаниях Национальной службы здравоохранения использовался образ социально ответственной современной домохозяйки. Одна из ее доблестных обязанностей заключалась в том, чтобы сделать мужа и детей пациентами Национальной службы здравоохранения (НСЗ).

Описанные рекламные кампании не только подчеркивали значимость женщин для благополучия семьи и страны, но и неприкрыто укрепляли гендерное разделение. Женщины играли привилегированную роль опекунов, но мужчины оставались экспертами, и власть была в их руках. Когда НСЗ только была создана, большинство врачей оказались белыми мужчинами из высшего среднего класса, получившими престижное образование. Социальные реформы не привели к изменению традиционных медицинских представлений в прогрессивную сторону. НСЗ, безусловно, принесла огромную пользу женщинам, жертвам неравенства в сфере здравоохранения. Те, кто ранее был вынужден игнорировать свои болезни и травмы из-за плачевного финансового положения и отсутствия медицинской страховки, теперь имели доступ к услугам врача общей практики, стационарным процедурам, стоматологическому лечению, операциям и препаратам, отпускаемым по рецепту. «Это было огромное облечение, особенно для женщин с маленькими детьми, которые не могли позволить себе вызвать врача на дом», — говорила Мэри Доулдинг, начавшая работать администратором в больнице Кента в день открытия Национальной службы здравоохранения [4]. Однако НСЗ унаследовала представление о том, что женщины — это в первую очередь продолжательницы рода, поэтому забота об их здоровье снова выстраивалась вокруг репродуктивной функции. После создания НСЗ женщины получили возможность проконсультироваться с врачами по поводу любых проблем со здоровьем, однако клиническое и биомедицинское понимание многих хронических заболеваний все еще находилось в зачаточном состоянии. Пронаталистское убеждение, что вынашивание и воспитание детей — это основные обязанности женщин, по-прежнему преобладало в конце 1940-х годов.

В 1947 году беби-бум в Великобритании достиг пика: в стране за год родилось более миллиона детей, что резко контрастировало с 1941 годом, когда на свет появилось только 695 тысяч младенцев. Сферы материнства и деторождения коснулись наиболее существенные изменения в женском здравоохранении. После создания НСЗ врач общей практики стал первым человеком, к которому должна была обратиться беременная женщина, в то время как раньше шли к частному акушеру.

Ей давали советы о том, как бороться с симптомами беременности вроде тошноты и рвоты, а также рассказывали, как будет меняться тело на каждом этапе беременности. Хотя реформа ухода за беременными женщинами способствовала улучшению здоровья матери и ребенка, она также перенесла культуру деторождения из дома в больницы. После передачи заботы о матерях терапевтам и узким специалистам профессиональная помощь и интимные знания акушерок оказались подчинены новым правилам. Женщины, которые продолжали рассматриваться как репродуктивные сосуды, подверглись медицинскому контролю и надзору в большей степени, чем когда-либо [5].

В США послевоенные дебаты о необходимости доступного всем здравоохранения возглавил президент Гарри Трумэн. После смерти Рузвельта в апреле 1945 года бывший вице-президент принес присягу и в обращении к Конгрессу США в ноябре 1945 года поднял вопрос о включении охраны здоровья в Экономический билль о правах. С помощью системы финансирования, в основе которой лежал бы налог на доходы физических лиц, президент хотел предоставить каждому жителю Америки «право на адекватную медицинскую помощь, а также возможность добиться хорошего здоровья и сохранить его» [6]. До войны и во время нее инициативы по реформе сферы материнства, например «Программа оказания неотложной помощи матери и младенцу», увеличили долю родов в больнице до 78,8 %. Благодаря расширенному доступу к медицинскому страхованию в рамках «Голубого креста» больше женщин из среднего класса могли обратиться за медицинской помощью во время беременности, родов и послеродового периода [7]. Трумэн в своем обращении заявил: «Общественное здравоохранение и программы здоровья матери и ребенка уже внесли важный вклад в здоровье нации. Тем не менее потребности многих людей остаются неудовлетворенными. В огромных районах нашей страны эти услуги по-прежнему недоступны». Как показало «Исследование состояния здоровья нации» 1935 года, огромное число экономически незащищенных женщин США имело нелеченые болезни, не связанные с репродуктивной системой. Многие, особенно молодые, страдали «физической и умственной недееспособностью». Увеличение числа врачей, больниц, медицинских школ и исследований в рамках создания универсальной системы здравоохранения впервые в американской истории могло привести к тому, что «хорошее здоровье стало бы в равной степени доступно всем гражданам».

К сожалению, социал-реформистские идеи Трумэна были встречены яростной критикой и подозрениями. Опасаясь, что такой социалистический шаг составляет часть коммунистического заговора, Конгресс США, контролируемый республиканцами, отверг предложение Трумэна в 1946 году. Однако увеличение федерального финансирования все же привело к тому, что число больниц выросло, а клинические исследования стали процветать. Наряду с новыми препаратами, вакцинами, а также методами лечения и диагностики, возникшими в военные годы, актуальные клинические исследования выводили на поверхность неприятную правду о прошлых неудачах медицины, особенно связанных с серьезными хроническими заболеваниями женщин.

В 1946 году у женщины из Огайо, чей предсвадебный тест на сифилис в 1941 году оказался положительным, начался сильный кашель. Рентгенография грудной клетки показала хронический бронхит. У пациентки был низкий уровень гемоглобина, но курс железа в форме таблеток ничего не изменил. Врачи решили повторить тест Вассермана, и он оказался положительным. К 1948 году женщину стали мучить непроходящие слабость и лихорадка. Предполагая сифилис, врачи назначили ей пенициллин, который стал широко доступен в начале 1940-х годов. Однако в результате женщине стало только хуже. В 1949 году ее положили в клинику Кливленда. Уровень гемоглобина и артериальное давление опустились катастрофически низко. Пациентка находилась в больнице более месяца, и прогресс выздоровления, как записали в карте, был «бурным». Ее выписали 15 июня. Однако врачи не заметили, что перикард[54] заполнялся жидкостью. Она скончалась дома ровно через месяц.

«Случай 3», как женщину из Огайо называли в клиническом отчете, стала одной из сотен, у кого появились таинственные симптомы после положительного теста на сифилис. Как оказалось, тест Вассермана не был «безупречным научным методом». В действительности ложноположительные результаты случались часто, и чаще всего — у женщин с недиагностированными хроническими заболеваниями. Но поскольку антитела к «сифилису» появлялись в крови пациентки за много лет до возникновения симптомов, женщине автоматически диагностировали его, в то время как хроническое заболевание продолжало скрыто развиваться в организме. В середине XX века о неидеальности теста Вассермана уже было хорошо известно, однако разрушительная болезнь, скрывающаяся за ложноположительными результатами, только начинала изучаться.

«Случай 3» умерла от осложнений системной красной волчанки (СКВ). Эта болезнь, которую обычно называют просто волчанкой, фигурировала в медицинских текстах с XIX века: врачи описывали багровые чешуйчатые высыпания на коже, напоминающие укусы волков. Волчанка — это аутоиммунное заболевание, то есть антитела человека начинают атаковать собственные клетки, органы и ткани. Начиная с середины — конца XIX века, когда она была определена как системное заболевание, поражающее не только кожу, врачи понимали, что волчанка гораздо более распространена среди женщин молодого и среднего возраста, чем среди мужчин. Однако до 1940-х годов этиология этого заболевания оставалась загадкой. С начала 1900-х годов врачи предполагали, что иммунная система может вызывать внутреннюю токсическую реакцию, своего рода аллергию организма на самого себя. Но такая логика казалась странной, ведь иммунитет должен защищать от болезней, а не вызывать их. В 1948 году иммунологи из клиники Мэйо обнаружили аутоиммунные клетки в костном мозге женщины с СКВ и назвали их LE-клетками. Те, кто верил в возможность ауто-иммунитета, получили объяснение множества симптомов, которые часто приводили к постановке женщинам неправильных диагнозов [9]. После этого открытия иммунологи и ревматологи признали, что СКВ в основном поражает женщин, но не могли объяснить почему. Сегодня 90 % людей с волчанкой — это женщины в возрасте 15–44 лет. Хотя врачи предполагают, что это может быть связано с половыми гормонами и иммунологическими особенностями, точная причина остается неизвестной.

Непосредственно перед смертью «Случай 3» сдала анализ крови, показавший наличие LE-клеток. Волчанку у этой женщины не лечили много лет, вместо этого накачивая ослабший организм ртутью, мышьяком и пенициллином. Из-за предубеждений, связанных с сифилисом, пациентка рассталась с женихом, впала в тяжелую депрессию и стала затворницей. Ее трагическая история была изложена в исследовании клиники Кливленда. В нем приняли участие пять пациенток, у которых после положительного результата теста Вассермана появились симптомы СКВ. Другие клиники начали пристальное наблюдение за своими пациентками, которым грозила такая же судьба. В 1948 году два специалиста по хроническим заболеваниям из Университета Джонса Хопкинса, получившие грант Национальных институтов здоровья, начали исследование 148 пациентов, у которых в конце 1930-х годов был ошибочно диагностирован сифилис, из которых 104 были женщинами. У девяти была подтвержденная СКВ, а у 36 подозревалась.

Публикуя в 1954 году статью по результатам этого исследования, специалисты Джозеф Эрл Мур и В. Би Латс включили в нее таблицы с данными о пациентках с подозрением на СКВ, чтобы показать, как заболевание проявляло себя с момента получения положительного теста Вассермана. Женщине в возрасте 22 лет ошибочно диагностировали сифилис во время обычного обследования в период беременности в июле 1949 года. Через два месяца у нее случился «депрессивный психоз», и ей назначили электрошоковую терапию. В ноябре, когда она была на пятом с половиной месяце беременности, ей сделали «терапевтический аборт». К моменту обнаружения в ее крови LE-клеток она перенесла еще один аборт и много лет мучилась артритом кистей и пальцев. К счастью, волчанка вошла в ремиссию после постановки диагноза в 1954 году.

В следующем году Мур вместе с Шульманом и Скоттом, двумя другими специалистами по лечению хронических заболеваний, опубликовали еще одну статью, в которой говорилось об «основных клинических проявлениях» волчанки [10]. Было очевидно, что это многогранное заболевание, которое может по-разному проявляться со стороны организма и психики пациентов с ложноположительным тестом на сифилис. Стало понятно, волчанка не только поражает суставы, кожу, глаза, сердце, почки, легкие и кровеносные сосуды, но и значительно влияет на психическое здоровье. Многие женщины оказывались на учете у психиатра после ошибочного диагноза «сифилис».

Одна из участниц исследования, 31-летняя женщина с подтвержденной СКВ, плохо себя чувствовала с раннего подросткового возраста. Ее мучали мигрени и болезненная отечность ног. Не желая признавать свою беспомощность, врачи решили, что пациентка «не может приспособиться к жизни», и направили ее к психоаналитику.

В течение следующих лет физические симптомы не ослабли, и женщина впала в тяжелую депрессию. Врач общей практики предположил, что у нее СКВ, но психиатр не был с ним согласен. Он отказался направить пациентку на анализы и вместо этого поставил диагноз «шизофрения», начав лечить ее электрошоковой терапией.

Поскольку психическое здоровье девушки не улучшилось, врачи решили попробовать инсулиновую кому. Этот болезненный и унизительный метод стал частью психиатрического лечения с конца 1920-х годов. Считалось, что он проясняет ум пациентов с шизофренией. Не заметив улучшения, психиатр направил несчастную в психиатрическую больницу, где ей удалили часть лобной доли головного мозга в результате жестокой процедуры под названием «топэктомия»[55]. После двух лет в больнице женщину наконец направили на биологические тесты, которые показали наличие LE-клеток. Затем ее лечили стероидами, и болезнь вошла в ремиссию. Уже другой психиатр постановил, что пациентка «в порядке», хотя у нее все еще сохранялись проявления «эмоциональной нестабильности» [11].

Невозможно себе представить, сколько вытерпела эта девушка из-за неверно поставленного диагноза и некомпетентности врачей. Мур, Шульман и Скотт доказали, что волчанка — это распространенное и сложнодиагностируемое (из-за множества его проявлений) заболевание. Они также выяснили, что волчанка может проявляться психически и неврологически, из-за чего женщины рискуют подвергнуться «психиатрическому лечению, в котором, вероятно, нет необходимости». Это приуменьшение. Хотя тест на LE-клетки мог подтвердить заболевание, пациенткам все равно приходилось выслушивать от врачей, что их симптомы «странные» и «озадачивающие», прежде чем добиться постановки диагноза. Медикам было гораздо проще винить в необъяснимой боли женщины ее «неприспособленность», «эмоциональную нестабильность», «психоз» или «ипохондрию», чем признать, что они чего-то не знают. Неудивительно, что психическое здоровье «Случая 3» ухудшилось: за стыдным диагнозом «сифилис» последовали годы сомнений, пренебрежения и боли.

Боль — это самый стойкий симптом волчанки. При отсутствии клинических признаков, которые могли бы интерпретироваться врачом, считалось, что боль женщины существует только у нее в голове, и в 1950-х годах она не была клиническим признаком. Ощущения, которые испытывала женщина с недиагностированной волчанкой, — это просто субъективное восприятие, ведь боль нельзя увидеть на рентгеновском снимке, она не оседает в пробирке. Теперь, когда диагноз можно было поставить на основе биомедицинских доказательств, а не предположений, извечный вопрос о том, что делать с женской болью, вышел на поверхность.

Еще в 1935 году американский психолог Хелен Фландерс Данбар опубликовала свой доклад «Эмоции и телесные изменения»[56] об истории современной психосоматической медицины [12]. Термин «психосоматика» образован от двух греческих слов со значением «разум» и «тело». Он обозначает любую болезнь, которая проявляется физическими симптомами, вызванными психологическими причинами. Клинические исследования, в том числе проведенное Данбар, показали, что на развитие некоторых необъяснимых болезней влияет тяжелый жизненный опыт. В отличие от истерии, психосоматические заболевания не выглядели социальным конструктом, созданным для патологизации неуправляемых и нежелательных аспектов женственности. Этот термин не подразумевал выдуманность симптомов пациента. Работа Данбар была инновационной, она подготовила почву для постановки психических диагнозов вместо физиологических в случаях необъяснимых хронических заболеваний. Многие из этих заболеваний оказывали большое — и в значительной степени непонятое — эмоциональное воздействие на пациента.

Лишь после Второй мировой войны последствия психологической травмы для здоровья стали очевидны. В 1950 году венгерско-американский психоаналитик Франц Александер описал «святую семерку» — группу заболеваний, которые он считал психическими [13]. Несколько из них, которые чаще всего поражали женщин, оказались аутоиммунными: болезнь Грейвса[57], ревматоидный артрит и неспецифический язвенный колит (заболевание желудочно-кишечного тракта, вызывающее воспаление толстой кишки). Еще до того как биомедицинское происхождение этих болезней стало известно, их симптомы (боль, проблемы с пищеварением, нервное истощение и т. д.) имели репутацию психосоматических. Поскольку перечисленные заболевания ассоциировались с эмоциональными, а не органическими причинами, пациентки часто сталкивались не только с пренебрежением и недоверием, но и с бесполезными варварскими психиатрическими вмешательствами, включавшими топэктомию, перенесенную безымянной пациенткой с волчанкой в 1951 году, и лоботомию, при которой хирурги просверливали отверстие в черепе и нарушали связи в префронтальной коре[58] головного мозга.

В 1935 году португальский невролог Антониу Эгаш Мо-ниш, лауреат Нобелевской премии 1949 года, сообщил о проведении 20 успешных лоботомий для лечения психических заболеваний, включая депрессию и меланхолию. Вскоре после этого американские неврологи Уолтер Фриман и Джеймс Уоттс объединили усилия в занятиях «психохирургией»: иногда они проводили до 25 операций в день, чтобы облегчить «душевную боль» пациентов. Одержимость лоботомией охватила клиники, лечебницы и больницы США, Великобритании и Европы в 1940-х и 1950-х годах. Приблизительно 40–50 тысяч лоботомий было проведено в США и 17 тысяч — в Великобритании. Наиболее распространенными поводами для операции становились эмоциональное напряжение, депрессия, обсессивно-компульсивное расстройство, тревожность, ипохондрия и психоз. Неврологи утверждали, что «шизофренические состояния», в том числе «возбуждение» и «беспокойство», могли быть «поразительным образом модифицированы» после процедуры [14]. Чрезмерная озабоченность своими «чувствами, ощущениями и реакциями» была симптомом всех вышеупомянутых заболеваний. Женщины, осмелившиеся выразить психическую и эмоциональную боль, которую врачи не могли объяснить, оказались идеальными кандидатками на лоботомию.

Их в то время в американских психиатрических больницах находилось меньше, чем мужчин, но симптомы, которые лоботомисты пытались устранить своими бесчеловечными процедурами, были в крайней степени феминизированы. В 1947 году Фриман и Уотс сообщили о 20 случаях лоботомии, проведенных с 1936 года: 16 из них — женщины, причем 11 — домохозяйки. Подобно овариэктомии и клиторидэктомии, лоботомия позиционировалась как способ не дать нездоровым женщинам оказаться в приюте для душевнобольных, в которых на тот момент уже не хватало мест. В эпоху, когда психически здоровыми считались только спокойные жены и матери, практически любые эмоции, поступки и нарушения семейной гармонии воспринимались как повод для лоботомии.

Фриман и Уотс утверждали, что практически все пациентки-домохозяйки находятся в депрессии. Показателем успешности лоботомии было то, насколько покорно женщина возвращалась к своим домашним обязанностям. В 1940-х годах психические заболевания не понимали и стигматизировали. Для врачей, столкнувшихся с «возбужденными», «встревоженными» и «одержимыми» женщинами лоботомия казалась быстрым способом «вернуть пациентку на землю» [16]. С помощью этой операции, длившейся около часа, неврологи обещали предотвратить «годы инвалидности». Они устраняли «эмоциональный компонент» психических расстройств. «Это проще, чем избавиться от зубной боли», — радостно заявляли газеты [17]. Фриман и Уоттс считали лоботомию успешной, если пациентка возвращалась практически в детское состояние. Она могла смеяться, ругаться и впадать в истерику, но это была ничтожная плата за жизнь, свободную от вымышленных болезней и неприятных мыслей. Муж одной из таких женщин сказал, что после лоботомии его жена «стала исполнена беззаботности». Операция лишила ее понимания, что имеет значение, а что нет [18].

Несмотря на заявления Фримана и Уоттса об успехах, лоботомия часто заканчивалась смертью пациентки. И даже если этого не случалось, качество жизни нередко значительно ухудшалось. Несколько домохозяек скончались либо сразу после операции, либо в течение нескольких лет после нее. Кто-то даже совершал самоубийство.

Другая, не сумевшая избавиться от эмоционального напряжения, была оставлена чахнуть в психиатрической больнице, где ее подвергали электрошоковой терапии.

Фриман и Уоттс продолжали говорить о невероятных способностях психохирургии, хотя многие члены медицинского сообщества относились к ней осторожно и недоверчиво. Семьям, перепробовавшим все методы лечения неуправляемых жен и дочерей, лоботомия, несмотря на противоречивость, казалась последней надеждой. В 1941 году Розмари Кеннеди, сестра Джона Ф. Кеннеди, перенесла лоботомию, проведенную Фриманом и Уоттсом в Университетской больнице Джорджа Вашингтона. На тот ей момент было 23 года. Родившаяся с асфиксией[59], Розмари всю жизнь имела трудности с обучением, страдала припадками, резкими перепадами настроения и сильной тревожностью, ее поведение было неустойчивым. Девушку поместили в монастырь, но монахини жаловались, что она сбегает по ночам в бары и вступает в отношения с мужчинами. Не желая рисковать репутацией семьи, Джон Кеннеди настоял на операции, несмотря на возражения Кейтлин, сестры Розмари. Фриман просверлил пациентке в сознании два маленьких отверстия в черепе, а затем повредил префронтальную кору. После операции она не могла ни ходить, ни говорить. Розмари поместили в приют для душевнобольных (как говорится, с глаз долой — из сердца вон). С годами она стала немного двигаться и говорить. В 2005 году Розмари скончалась в возрасте 85 лет в Висконсинской больнице. Ее лоботомию держали в секрете до 1987 года [19].

В конце 1940-х — начале 1950-х годов американские хирурги и неврологи прибегали к лоботомии для избавления от «трудноизлечимой» боли, связанной с хроническими заболеваниями, такими как рак, болезни почек, невралгия и рассеянный склероз. Однако цель заключалась в том, чтобы лишь устранить эмоциональную связь с ней. Фриман и Уоттс настоятельно рекомендовали врачам лоботомию в качестве альтернативы наркотическим обезболивающим, поскольку искренне верили, что хроническая боль, сопровождающая органические заболевания, в основном находится в голове.

«Во многих случаях отношение пациентки к болезни приносит больше вреда, чем сама болезнь, — утверждали они. — Страх боли сильнее самой боли» [20]. Поскольку врачи всегда считали, что женщины преувеличивают свои неприятные ощущения из-за чрезмерной эмоциональности, пациентки с хроническими заболеваниями особенно рисковали подвергнуться лоботомии, если исчерпывали терпение врачей.

В 1950–1954 годах в Медицинской школе Оклахомского университета три женщины в возрасте 28, 32 и 43 лет, описанные только как «домохозяйки», подверглись префронтальной лоботомии для «лечения» неспецифического язвенного колита. Нейрохирурги пришли к выводу, что их заболевание усугублялось из-за психологического дистресса. Так, 43-летняя пациентка пребывала в настолько тяжелой депрессии, что дважды пыталась совершить самоубийство, а 28-летняя, описанная как «обсессивно-компульсивная личность <…> с тяжелой хронической тревожностью», особенно мучилась из-за колита по время «серьезных конфликтов с властной матерью». «Чрезмерно дотошная» 32-летняя женщина была «чересчур» обеспокоена «несущественными ситуациями, происходящими в повседневной жизни» [21]. Хирурги заявили, что все три успешно «излечились». Никто, однако, не говорил о том, как лоботомия повлияла на их жизнь и как они чувствовали себя после ее. Их истории затмила бравада хирургов.

«Мы в достаточной мере воодушевлены результатами, чтобы продолжать назначать эту процедуру», — заключили нейрохирурги. Они не видели причин, по которым лоботомию не следовало проводить в безнадежных случаях неспецифического язвенного колита. Прежде чем было установлено его аутоиммунное происхождение, как и многие другие заболевания желудочно-кишечного тракта, он считался надуманным. Отчасти это было связано с тем, что ЖКТ с древних времен ассоциировался с негативными эмоциями. Сегодня медицине известно о более сложных связях между мозгом и телом, которые могут усугубить некоторые хронические заболевания, например синдром раздраженного кишечника. Однако диагностика и лечение, например неспецифического язвенного колита и болезни Крона[60], до сих пор затруднены. Их часто путают с тревожностью, особенно у женщин. В 1950-х годах лоботомию продвигали как очередной революционный метод лечения, который не просто облегчает симптомы болезни, а вырывает их с корнем.

На самом же деле это был одобренный медициной способ закрыть женщинам рты и не позволить рассказать, где и почему у них болит.

«Эмоциональным страданиям при хронических заболеваниях нужно положить конец», — гласила в 1959 году реклама чудо-лекарства «Милтаун»[61], произведенного компанией Wallace Laboratories. Спустя год существования на рынке, в 1956 году, он стал самым популярным препаратом, назначаемым американскими врачами. Ранняя реклама четко дает понять, кто, по мнению производителя, был счастливым целевым потребителем «Милтауна»: домохозяйка, которая с трудом совмещает работу по дому, воспитание детей и поддержание улыбки на лице мужа [1]. Реклама этого «чудодейственного средства от тревожности» появлялась в таких журналах, как Cosmopolitan. Во множестве рекламных статей говорилось, что оно устранит напряжение, мешающее домашней жизни. Женщинам не стоило беспокоиться, ведь врачи утверждали, что этот безопасный транквилизатор, не вызывающий привыкания, позволит «заново начать наслаждаться жизнью». Известные писатели, нанятые отделом связей с общественностью «Уоллас», строчили статьи о том, что «Милта-ун» помогает «фригидным женщинам, ненавидящим супружеские отношения», «охотнее реагировать на ухаживания мужа» [2]. Само собой разумеется, что большинство трудностей в семейной жизни объяснялось проблемами с телом или разумом жены.

В 1950-х годах в женском журнале была рубрика «Скажите, доктор», где гинеколог Генри Барнард Саффорд давал откровенные советы женатым парам по вопросам, которые они не решались обсудить с врачом. Секс, зачатие, бесплодие, гинекологический рак и аборты — Саффорд был экспертом в белом халате по всем этим темам. В статье 1956 года рассказывалось о паре, у которой за три месяца брака так и не случилось «удовлетворительных <…> отношений». Муж пришел в кабинет Саффорда и пожаловался, что все попытки «закончились плачевно». «Доктор, мы оба хотим детей, — сказал он, — но что делать мужчине, если уже в самом начале <…> у нее случается сильный спазм? Я имею в виду настоящие конвульсии». Затем Саффорд решил поговорить с его женой наедине. «Очевидно, что вы страдаете диспареунией, — заключил он, используя термин для обозначения боли во время секса. — Это состояние, как правило, сопровождается вагинизмом» [3].

Вагинизм, непроизвольное сокращение мышц влагалища, делает любое проникновение (пенис, гигиенический тампон, ватный тампон при взятии мазка) очень болезненным или даже невозможным. При этом боль не ограничивается влагалищем и может распространяться на область таза, а также мышцы спины и ног. Ассоциация пенетрации с ней может быть очень травматичной. Сегодня основными причинами вагинизма считаются эмоциональные травмы, полученные в результате сексуального насилия, стыд, связанный с сексом и интимными отношениями, а также травматичные роды. Однако вагинизм могут вызвать многие физические причины, включая гинекологические заболевания, травмы таза и даже прием некоторых препаратов. Сегодня каждая десятая женщина испытывает боль во время секса. Поскольку сексуальная дисфункция не воспринимается как проблема, если только вы не гетеросексуальный цисгендерный мужчина, вагинизм часто принимают за тревожность. Сочетание психологической помощи и физиотерапии, например укрепления мышц тазового дна и тренировки с расширителями, могут оказаться эффективны для женщин с такой проблемой. Пока медицина не создаст культуру, в которой влияние секса на разум, тело, здоровье и жизнь женщины не будет изучаться и уважаться, страдающие вагинизмом будут и дальше игнорироваться. Их заболевание должно быть надлежащим образом диагностировано и вылечено [4].

Молчание и стыд, связанные с сексуальной дисфункцией, сохраняются до сих пор, и из-за этого многие женщины с вагинизмом вообще не обращаются за медицинской помощью. А когда все же решаются, им часто рекомендуют расслабиться, использовать смазки и снимать напряжение алкоголем [5].

Во времена рубрики Саффорда вагинизм считался психосоматической проблемой. В упомянутом эпизоде он обвинил женщину в сексуальных проблемах пары. Вместо того чтобы попытаться что-то понять о ее отношениях со своим телом и сексуальностью, врач сказал пациентке, что она боится беременности, паникует при мысли о половом акте и таит в себе комплекс женской неполноценности. «О, но я так не думаю, доктор», — отвечала она [6]. Однако Саффорд знал лучше. Если женщина хотела сохранить брак, ей следовало решить «проблемы» у себя «в голове». В 1950-х годах женщинам внушали, что они могут добиться этого, просто приняв таблетку.

Обвинение женской физиологии и психологии в семейных конфликтах не было новой идеей. На протяжении десятилетий тяжесть предменструального напряжения и менопаузальных нарушений оценивалась степенью дискомфорта мужа. Новым стало то, что женщин теперь принуждали принимать препараты, чтобы их мужья были счастливы. В рекламе «Милтауна» был создан образ современной белой домохозяйки из среднего класса, которая не могла позволить своему неуправляемому телу и разуму разрушить с трудом завоеванное семейное счастье — или женственность. Подобно женщинам из рубрики Саффорда, пользователи «Милтауна» брали на себя ответственность за свое нездоровье, подчиняясь патерналистскому авторитету врача-мужчины. На обложке книги Саффорда, основанной на его одноименной рубрике, в 1955 году была изображена роскошная полураздетая блондинка, которая надувает губы, пока врач размахивает стетоскопом. «Если бы я знала!» — гласила надпись на задней стороне обложки. Ниже располагалось фото женщины, которая сидит на полу, скрестив ноги и грызя ногти. В книге говорилось, что по-настоящему женственная женщина не стесняется раскрывать личные подробности о своем теле и сексуальности. Вместо того чтобы жить в неведении, ей следовало довериться опыту врача. Те, кто прислушивался к его рекомендациям, становились информированными, просвещенными и здоровыми. Как ни странно, посещение врача и получение рецепта преподносились как нечто воодушевляющее.

Как и «Премарин» (эстрогеновая добавка, поступившая в продажи в 1940-х годах), «Милтаун» предназначался для того, чтобы ослабить неприятные чувства и симптомы. В медицинской прессе препарат представляли как средство от хронической боли, астмы, артрита, ревматических заболеваний, болезней желудочно-кишечного тракта и даже рассеянного склероза. После войны стала набирать популярность идея о том, что многие из этих болезней может усугубить или даже вызвать жизнь пациентки. Производители «Милтауна» намекали на то, что женские психологические проблемы, особенно тревожность, служат симптомами неудовлетворенности жизнью.

На медицинской рекламе «Мепроспана» (другое торговое название мепробамата) 1960 года изображена женщина, которая сидит у стола врача и смотрит на свои сцепленные руки. Эту «напряженную и нервную пациентку» мучает «постоянная тревожность, не имеющая органической этиологии» [7]. Капсулы 400 миллиграммов, принятой за завтраком, достаточно, чтобы она успокоилась и пошла за продуктами. На другой картинке женщина готовит ужин для семьи. Из-за того что «весь день наслаждалась спокойствием», она «достаточно расслаблена, бдительна и внимательна» для похода на родительское собрание, а после этого может лечь спать, «не беспокоясь о нервозности и напряжении».

Однако врачи выяснили, что в основе двух заболеваний «неизвестной этиологии» (волчанки и ревматоидного артрита) лежит такая органическая патология, как аутоиммунитет. Расширение стационарной медицины, клинических специальностей и финансируемых исследований позволило пациентам (в основном женщинам) с этими заболеваниями проходить надлежащее обследование и получать лечение. Однако часто все начиналось именно с тех симптомов, которые должен был устранить мепробамат: повышенной утомляемости, бессонницы, нервной слабости, тревожности, депрессии, спутанности сознания и слабости в мышцах. О связи между иммунной системой и рассеянным склерозом, самым распространенным неврологическом заболеванием в Америке на тот момент, было известно с 1940-х годов. Тем не менее пациенткам неврологических клиник вплоть до 1950-х годов часто ставили диагноз «истерия»[8].

Сегодня известно, что рассеянный склероз в три-четыре раза чаще встречается среди женщин, чем среди мужчин. Это заболевание было впервые задокументировано Жаном-Мартеном Шарко (тем самым врачом, который привлек внимание к истерии в конце XIX века) в 1868 году. Даже сегодня рассеянный склероз, как и большинство аутоиммунных заболеваний, остается неизлечимым, и точная причина его развития неизвестна. Хотя специалистам с 1940-х годов известно о его широкой распространенности среди женщин, причины этого гендерного неравенства остаются неизученными. Кстати, в конце XIX — начале ХХ века врачи, наоборот, считали, что рассеянный склероз чаще встречается среди мужчин [9]. Это заблуждение связано с тем, что неврологические и моторные симптомы пациентов мужского пола, по мнению медицины, заслуживали внимания, в то время как пациентки со своими нежными нервами их просто надумывали. Гендерные предрассудки по-прежнему влияют на диагностику рассеянного склероза. Заболевание обычно начинается с неспецифических симптомов, таких как боль, повышенная утомляемость и мышечная слабость, которые то ослабевают, то усиливаются. Может пройти много времени, прежде чем поставят правильный диагноз. Сегодня «необъяснимые» боли и неврологические симптомы женщин все еще часто ошибочно принимают за соматизированное расстройство — психическое заболевание, которое проявляется физическими симптомами, не связанными с конкретной причиной [10].

Зачем ломать голову над причиной загадочных симптомов, если таблетка просто заставит пациентку замолчать?

Мепробамат появился в Великобритании в 1956 году. Он быстро вытеснил барбитураты[62] и стал самым популярным лекарством для женщин, страдающих тревожностью, бессонницей, слабостью нервов и необъяснимой болью. Статистика показывала, что прием барбитуратов, которые слишком часто назначались врачами НСЗ, мог привести к катастрофическим последствиям. В 1954–1956 годах передозировка этими средствами привела к случайной смерти или суициду 217 женщин в Англии и Уэльсе. В медицинских журналах появились предупреждения об опасных побочных эффектах и аддиктивности[63] этого «плацебо, <…> успокаивающего врачей» [11]. По заявлениям производителей, мепробамат по сравнению с барбитуратами был менее токсичным и вообще не вызывал привыкания. Но и стоил он, однако, заоблачно. В палате общин Великобритании в ноябре 1956 года министры спорили о том, что НСЗ работает на пределе из-за «американского посягательства» на «ипохондриков и невротиков» [12].

Но куда более тревожными оказались физические и психические последствия применения этого «малого» транквилизатора. Мепробамат имел множество побочных эффектов, включая нечеткость зрения, головокружение и тошноту, и, как оказалось, все-таки вызывал сильное привыкание. Несмотря на его очевидную опасность, спрос только возрастал [13]. Один психиатр задался вопросом, связано ли это действительно с ростом психических заболеваний. Если так, то мепробамат — слишком простой способ решения проблем. Вместо того чтобы прорабатывать их на психотерапии, первопричины психических заболеваний просто «скрывали за густым облаком химически вызванного спокойствия» [14]. Однако психиатр также подчеркнул, что, по мнению фармацевтических компаний, практически любое настроение и чувство, начиная с усталости и раздражения и заканчивая страхом и волнением, было «синдромом», который можно вылечить только таблетками. Женщины, их основные потребители, не были глупыми. Они не глотали чудо-препараты только потому, что реклама в журнале призывала это делать, и их было нелегко убедить, что каждая их эмоция — патологическая. Теперь, когда общество ожидало, что женщины совьют гнездо для уставших после войны мужчин и увеличат численность населения, они столкнулись с реальным кризисом идентичности и самости.

Многие женщины (по крайней мере, белые представительницы среднего класса, которые считались идеалом домашней женственности) в годы войны вкусили новые обязанности и относительную свободу. Они стали участвовать в политической жизни и получили возможность учиться и работать. Однако их психическое и физическое здоровье рушилось под грузом материнства и домашнего хозяйства. Компании, торгующие мепробаматом, умело патологизировали парадокс послевоенной женственности. У образованных домохозяек было гораздо больше доходов, жизненных возможностей и «средств экономии труда», чем у их матерей. Но при этом они оказались перегруженными, уставшими и страдающими функциональными расстройствами. «Неужели тревожность и напряжение становятся профессиональным заболеванием домохозяек?» — вопрошала реклама «Милтауна». Если да, то с чем это связано? Реально ли «подарить женщине социальное, политическое и культурное равенство с мужчиной, но при этом продолжать требовать от нее домашнего и биологического подчинения»? Нет. Справедливо ли ожидать от нее, что она «возьмет на себя бремя времени, сосредоточенного на рождении детей, и не выйдет за рамки эмоциональных границ?» Опять же нет. Однако компания Wallace стремилась получить прибыль, а не побороть гендерное неравенство. «Какой бы ни была причина, „Милтаун“ следует добавить к лечению, чтобы устранить эмоциональное и мышечное напряжение, — убеждала реклама. — Он не заменит неделю отдыха на Бермудских островах и не совершит эмоциональную перезагрузку, но упростит последнее как для женщины, так и для ее врача» [15].

Новый культурный стереотип тревожной нездоровой домохозяйки стимулировал производство бензодиазепинов[64], таких как «Валиум», «Либриум» и «Серакс», появившихся в Великобритании и США в начале 1960-х годов. Опять же считалось, что эти препараты не вызывают привыкания. Реклама, отличавшаяся поразительной гендерной предвзятостью, была основана на популярных представлениях о связи между домашним трудом и психическим нездоровьем. В рекламе фармацевтической компании Wyatt изображена женщина, которая держится за рукоятки швабры и веника, как за прутья тюремной камеры. Подпись гласит: «Вы не можете ее освободить, но можете сделать ее менее тревожной». «Серакс» мог устранить напряжение и раздражение, связанные с «ощущением неадекватности и изоляции». Приняв несколько таблеток, женщина прекрасно справлялась со своими «повседневными проблемами». Сонливость, головокружение, потеря сознания, сыпь, тошнота, вялость, отеки, невнятная речь и измененное половое влечение — это лишь некоторые из побочных эффектов, перечисленных мелким шрифтом [16].

В рекламе бензодиазепинов создавался конкретный образ пациентки — женщины, изнуренной воображаемыми болезнями, эмоциональными эксцессами и переживаниями по поводу своего места в обществе, которую можно было «вылечить» сном и затыканием рта. Как и «истеричных» пациенток XIX века, ее принуждали к потенциально опасному «лечению» проблемы, придуманной врачами-мужчинами. PR-компании, продвигавшие транквилизаторы, знали, что домохозяйки оказались в тисках кризиса психического здоровья. На словах реклама поддерживала целевую аудиторию, но при этом внушала женщинам, что проблема заключается в неспособности адаптироваться к «естественной» роли. Медицина веками цеплялась за идею о том, что домашняя жизнь и материнство, а также такие их атрибуты, как спокойствие, покорность и женственность, очень полезны для женского тела и разума. Тоска по жизни за пределами клетки из швабр и веников всегда считалась патологической и опасной. Подобно всем ненужным гинекологическим операциям и карательным методам лечения, которым подвергали нездоровых домохозяек на протяжении истории, транквилизаторы рекламировались как надежный способ заставить недовольных женщин спокойно подчиниться своей предопределенной социальной роли.

Одна женщина собиралась развеять медицинский и культурный миф о том, что женственность равна здоровью, счастью и гармонии. В 1957 году психолог, писательница и активистка Бетти Фридан начала исследование образовательного опыта, последующего жизненного выбора, а также общей удовлетворенности жизнью женщин, окончивших Колледж Смит, ее альма-матер, в 1940-х годах. Фридан намеревалась опровергнуть господствовавшее с XIX века убеждение, что высшее образование «делает нас плохо приспособленными к роли женщин». Однако ее исследование «больше подняло вопросов, чем дало ответов». Многие участницы находились во внутреннем конфликте из-за своих прав, а также ролей жен и матерей [17]. Им слишком долго внушали, что они не могут «желать лучшей судьбы, чем та, в которой получится блеснуть своей женственностью». Веками, но особенно с окончания войны, «реализация женственности» считалась «ценным и неизменным ядром американской культуры». Но женщины ломались под этим давлением.

Психологи, врачи и фармацевтические компании утверждали, что все проблемы связаны с неспособностью женщины принять свою роль и смириться с ней.

«Испокон веков женский цикл определял и ограничивал женскую роль, — говорилось в статье газеты Newsweek 1960 года. — Хотя ни одна группа женщин не расширяла естественные границы до такой степени, как американские жены, кажется, что они до сих пор не научились принимать эти границы с благодарностью» [18]. Женщины, которые нуждались в большем, испытывали за это вину, стыд, отчаяние и беспокойство. Их психическое и физическое здоровье было уничтожено ощущением обязанности довольствоваться мужем, домом и детьми. В книге 1963 года «Загадка женственности» Фридан назвала это «безымянной проблемой».

«Если я права, то эта безымянная проблема, тревожащая умы многих американских женщин, не связана с потерей женственности, избытком образования или требованиями домашней жизни, — писала Фридан. — Она гораздо важнее, чем кажется. Она служит ключом к новым и старым проблемам, которые мучили женщин <…> и озадачивали их врачей <…> годами» [19].

Крапивницу или сыпь на коже женщины называли «сыпью домохозяйки». А изнеможение, которое «привело к врачу стольких женщин в 1950-х годах» — «усталостью домохозяйки» [20]. Многие страдали молча или принимали транквилизаторы, чтобы заглушить «странный недовольный голос <…> внутри». Так им становилось чуть менее тяжело [21].

Фридан призвала женщин «озвучить проблему» и заговорить своими пронзительными голосами. «Это очень важно для будущего нашей нации и культуры», — писала она [22]. «Загадка женственности» сразу стала бестселлером и оказала на читательниц огромное влияние. Она способствовала осознанию существования гендерного неравенства и подъему движения 1960-х годов за права женщин. В 1966 году Фридан стала одной из основательниц Национальной организации женщин и первым ее президентом, написала доклад о ее целях. Вдохновившись знаменательным Законом о гражданских правах 1964 года, запретившим расовую сегрегацию в школах и других общественных местах, а также дискриминацию по расовому и половому признаку в сфере занятости и образования, Национальная организация женщин поставила цель добиться «истинного равенства для всех американских женщин» в рамках «всемирной революции прав человека». «Мы считаем, что пришло время выйти за рамки абстрактного спора <…> о статусе и особой природе женщин, который разгорелся <…> в последние годы, — писала Фридан. — Национальная организация женщин выступает за то, что женщины — это прежде всего люди, которые, как и все остальные члены общества, должны иметь возможность в полной степени раскрыть свой потенциал» [23].

Фридан упомянула о том, что представительницы чернокожего населения сталкивались с самой жестокой социально-экономической несправедливостью, особенно на рабочем месте, где становились «жертвами двойной дискриминации по половому и расовому признаку». Однако в «Загадке женственности» она не придерживалась инклюзивного взгляда на женщин. Проблемы как будто касались лишь гетеросексуальных белых женщин из среднего класса. Фридан говорила о привилегированной домашней женственности и не учитывала голоса и опыт небелых, женщин из рабочего класса, бездетных и «женщин без мужчин» [24]. Активистка призвала читательниц ответить «голосу», который взывал о «чем-то большем, чем муж, дети и дом» [25]. Однако она игнорировала тот факт, что небелые женщины, как правило, работали в домах тех, кто следовал призыву Фридан трудиться, думать и действовать [26].

В 1988 году белл хукс[65], американская общественная и феминистская активистка, писательница и профессор, обратила внимание на близорукость Фридан в своем новаторском эссе об ограничениях белого феминизма под названием «Черные женщины: формирование феминистской теории».

Описывая, как дискурс, которого придерживалась ее коллега, сформировал принципы белого превосходства основного феминистского движения, хукс объяснила, что «значительная часть феминистских теорий происходит от привилегированных женщин, которые живут в центре и практически не осведомлены о жизни женщин и мужчин на периферии» [27]. Хукс считала «Загадку женственности» «полезным обсуждением» влияния сексизма на «отдельную категорию женщин», но, что самое важное, она показала, как эта книга создала прецедент для поколения феминистского активизма, забывшего, что черные женщины существуют.

Врачи, занимавшиеся лечением психических расстройств, обычно игнорировали особенности жизненного опыта разных пациенток: сосредоточиваясь на белых и зажиточных, на том, как они диктовали теории о женском неврозе. О бедах женщин из рабочего класса, чернокожих, азиатского происхождения и т. д. практически никто не задумывался. С XIX века врачи утверждали, что нервная слабость — заболевание, которое встречается только среди «цивилизованных» дам, чья нежная конституция не может справиться с быстрым темпом индустриальной жизни. Фридан правильно поступила, оспорив представление о том, что психическое нездоровье объясняется неспособностью слабых нервов справиться с требованиями современной жизни. Однако из-за все еще узкого представления о женственности она способствовала укреплению расистского стереотипа, что невроз и эмоциональные нарушения встречаются исключительно среди привилегированного белого населения.

Через три года после публикации «Загадки женственности» американский гинеколог Роберт Уилсон опубликовал «революционную книжицу», которая оказалась не менее сенсационной. В книге «Вечная женственность» говорилось, что «новая биологическая судьба» доступна «каждой женщине». Уилсон заявил: они достаточно настрадались из-за «мужского равнодушия ко всему, что касается исключительно женщин» [28]. В «ориентированной на мужчин культуре» они продолжали считаться неполноценными иррациональными существами, чья сексуальность вне репродукции — Очень Большая Проблема. Медицине, по мнению Уилсона, «недоставало элементарной симпатии к женщинам». Однако он не срывал клинические завесы и не требовал от врачей изменить свои предубеждения. Вместо этого он хотел, чтобы женщины — белые, из среднего класса, замужние и неработающие — взяли на себя ответственность за собственное здоровье и не позволили своим телам превратиться в чернослив в 40 лет. Менопауза, по мнению Уилсона, не только излечима, но и «полностью предотвратима». «Каждая женщина на земле может оставаться женственной всю свою жизнь», — писал он.

Для Уилсона конец женской фертильности означал гибель всех ее желаемых и ценных атрибутов. В момент, когда психологические и физиологические факторы, определявшие привлекательность для мужчин, ослабевали, она переставала быть женщиной. Ее кости становились более хрупкими, влагалище — «жестким и неподатливым», а все тело — «изуродованным» симптомами настолько «непонятными и странными», что врач был «безнадежно озадачен». По мнению Уилсона, женщина не только страдала приливами, ночной потливостью, бессонницей и проблемами с мочевым пузырем, но и становилась раздражительной, рассеянной, меланхоличной, склонной к алкоголизму и, конечно, плаксивой. Теперь, однако, она могла избежать «ужаса разложения заживо» [29].

К 1960-м годам теория о том, что женщинами управляют гормоны яичников, а мужчинами — гормоны яичек, претерпела изменения. Различия уже не казались столь однозначными. С конца 1930-х годов эндокринологи и биохимики признавали, что в телах обоих полов вырабатываются одни и те же гормоны [30]. При этом организмы женщин в этом аспекте оказались гораздо более сложными, чем предполагалось ранее.

Оказалось, что уровень всех гормонов у них подвержен постоянным колебаниям, в отличие от мужчин, считавшихся в этом плане стабильными. Уровень эстрогена, имевшего репутацию главного женского полового гормона и агента женственности, стало возможно повысить, чтобы сделать женский организм более регулируемым и податливым. «Эстрогеновая терапия не меняет женщину, — писал Уилсон. — Наоборот, она препятствует изменениям» [31]. Идеи Уилсона не были новы. Менопауза считалась заболеванием, вызванным дефицитом гормонов, с начала 1900-х годов, и менопаузальная гормональная терапия на тот момент уже была доступна чуть менее 25 лет. Однако Уилсон не рекомендовал женщинам принимать такие препараты, как «Премарин», только в период «изменений». Он побуждал их к «гормональному лечению» с 35 лет, чтобы не допустить наступления менопаузы.

Поскольку ученые признавали влияние гормонов на большинство функций организма и поведение человека, Уилсону было легко утверждать, что эстрогеновая терапия оказывает поразительный эффект. Во время разговоров о том, что традиционная женственность делает женщин физически и психически нездоровыми, Уилсон стал решительно ее защищать. Как и транквилизаторы, эстрогеновая терапия была способом насильно удержать жен в пределах традиционной домашней сферы или хотя бы убедить их подчиниться своей судьбе. Эстроген стал химическим источником наиболее социально приемлемых женских черт и поведения. «Женщины с высоким уровнем эстрогена склонны <…> эффективно решать проблемы, сопротивляться умственной и физической усталости, а также контролировать свои эмоции, — писал Уилсон. — В семейной обстановке эстроген делает женщину податливой, уравновешенной и удобной для совместной жизни» [32].

Еще с конца 1930-х годов ученые узнали, что эстроген обладает канцерогенным действием, поэтому возникли споры о риске рака, связанном с ним. Уилсон понимал, что рекомендовать длительный профилактический прием эстрогена небезопасно, и женщины сами настороженно к этому относились. Притворившись феминистом, Уилсон утверждал, что предрассудки о сексуальности женщин старшего возраста подливают масла в огонь медицинских опасений. Пугая пациенток раком груди и матки, противники эстрогеновых добавок пытаются помешать женщинам старшего возраста наслаждаться эмоционально гармоничной жизнью и интимными отношениями. Теперь, когда люди спокойно доживали до 75 лет, медицинские пуристы и моралисты не имели никакого права лишать их «свободы» вечной женственности. Зачем женщинам терпеть последствия «кастрации», если можно полностью раскрыть «личный потенциал»? Те, кто имел высокий уровень эстрогена, были «хозяйками своей судьбы». Феминистки-активистки в то время старательно развеивали миф о женской самореализации, поэтому разговоры Уилсона об их освобождении были весьма хитрым маркетинговым ходом. И это действительно был маркетинг.

Исследование Уилсона получило значительное финансирование со стороны фармацевтических компаний, включая Wyatt-Ayerst, производителя «Премарина», однако об этом не сообщалось читательницам его книги. Журналисты сообщили о «спонсорской поддержке» Уилсона в конце 1960-х годов, однако этот факт не был подтвержден до 2002 года, когда сын Уилсона заявил, что Wyatt-Ayerst «покрыл все расходы на написание „Вечной женственности“» [33]. Как оказалось, книга, по сути, играла роль рекламного проспекта. Уилсону заплатили за то, чтобы он расхваливал синтетический эстроген как абсолютно натуральный, неканцерогенный и исключительно полезный. Поэтому в книге он отметил, что исследование, проведенное во Франции в 1939 году, признало канцерогенное действие эстрогена на мышей, но сразу услужливо напомнил, что женщины не мыши. Уилсон пошел еще дальше и заявил, что эстрогеновая терапия «не только не вызывает рак, но и предотвращает его развитие». В 1966 году Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США исследовало дикие и безосновательные заявления Уилсона и выяснило, что он вводил общественность в заблуждение относительно препаратов, которые продвигал. Тем не менее книгу «Вечная женственность» не сняли с продажи даже в аптеках. Ее можно было продавать при условии, что она не стояла рядом с рецептурными препаратами [34]. За семь месяцев продали более 100 тысяч экземпляров. Число рецептов на «Премарин» резко возросло. Однако, как и в случае с транквилизаторами, к эстрогеновой терапии не прибегали только из-за того, что врачи-мужчины призывали это сделать. «Премарин» облегчал симптомы, которые многих мучили, но игнорировались врачами. Женщины имели полное право оставаться сексуальными, живыми и энергичными даже после выхода из детородного возраста. Многие феминистки воспринимали эстрогеновую терапию как освобождение [35]. Однако ее реалии не только приуменьшались, но и официально замалчивались — женщин намеренно вводили в заблуждение относительно эффекта синтетического эстрогена.

Потенциал эстрогена освобождать женщин от сексуальных проблем был раскрыт в 1960 году, когда Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов одобрило «Эновид» — первый гормональный оральный контрацептив. В 1961 году министр здравоохранения Великобритании Энох Пауэлл объявил, что у врачей можно будет получить британский аналог этого препарата («Энавид»). Маленькая таблетка, состоящая из синтетического эстрогена и прогестерона, изменила мир. Впервые в истории женщины смогли по-настоящему контролировать собственную фертильность, благодаря чему получили возможность уделять больше времени учебе, карьере и контролировать свою жизнь и сексуальность. Им можно было выйти замуж позднее или вообще этого не делать, наслаждаться сексом с мужчинами, не боясь забеременеть, и не подвергать себя рискам аборта.

Сначала «Эновид» и «Энавид» осторожно назначали для облегчения симптомов менопаузы и устранения нарушений менструального цикла, в том числе при эндометриозе. Предотвращение беременности было обозначено как побочный эффект. Уилсон даже утверждал, что ни одна женщина, принимающая «Эновид» «после детородного возраста», никогда «не столкнется с менопаузой» [36]. Клиники планирования семьи предоставляли пациенткам оральные контрацептивы, но за деньги. Британское правительство позволило врачам самим принимать решения, кому назначать препараты; большинство врачей в Великобритании и США выписывали их только замужним женщинам, для которых беременность могла быть опасна. При этом многие опасались назначать препараты не по болезни. Большая часть врачей разделяла мнение церкви о том, что оральные контрацептивы обесценивают священность брака и равносильны аборту. Старые опасения, что сексуальная свобода женщин приведет к разрушению нравственных и общественных ценностей, пронизывали медицинское, религиозное и правительственное отношение к оральным контрацептивам с момента их появления — право женщин на репродуктивную и сексуальную автономию продолжало контролироваться здравоохранением и деспотическими руками церкви и государства.

С 1930-х годов Маргарет Сэнгер мечтала об идеальном средстве контрацепции: дешевом, безвредном и надежном методе, которым смогли бы свободно пользоваться женщины всего мира. Таблетка для ежедневного приема оказалась идеальной альтернативой хитрым диаграммам, пенам и порошкам, которые Сэнгер в евгенической манере считала слишком сложными для «умственно отсталых» женщин и «жительниц трущоб» [37]. Она надеялась, что таблетка исключит необходимость стерилизации, отделит секс от репродукции и, что самое важное, сможет использоваться без ведома мужа или партнера женщины. В начале 1950-х годов Сэнгер получила грант от своей подруги Кэтрин Декстер Маккормик, ученого-биолога и борца за права женщин, на фармацевтическое исследование гормональных контрацептивов и передала его Грегори Пинкусу, эндокринологу и биологу-экспериментатору, работавшему в массачусетской лаборатории. Пинкус должен был приступить к созданию таблетки, содержащей прогестин — новую синтетическую форму прогестерона, женского стероидного гормона, вырабатываемого желтым телом после овуляции. В 1954 году эндокринолог заявил, что в его препарате есть все компоненты, необходимые для эффективности, и обратился к гинекологу Джону Року с просьбой провести небольшое клиническое исследование, чтобы увидеть, вызывает ли средство псевдобеременность у бесплодных пациенток. Рок и Пинкус работали тайно, поскольку исследование и распространение средств контрацепции и информации о предотвращении беременности продолжало считаться преступлением в Массачусетсе [38]. Однако Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов было готово одобрить оральные контрацептивы только при условии проведения масштабного клинического исследования с участием женщин. Поэтому ученым требовалось найти законный способ обойти препятствия. «Нам нужна клетка с овулирующими самками, с которыми можно поэкспериментировать», — писала Маккормик Сэнгер [39].

Первое клиническое исследование «Эновида» было проведено в 1956 году в одном из самых густонаселенных и бедных мест мира — на острове Пуэрто-Рико, неинкорпорированной территории США, где уже располагалась сеть клиник планирования семьи. Женщины, жившие в новых домах «районов расчистки трущоб», стали идеальными подопытными кроликами для Пинкуса и его команды, которым требовались надежные и безопасные средства контрацепции.

Многие женщины имели большие семьи и были вынуждены прибегнуть к стерилизации. Поскольку значительная часть из них не умела читать и писать, режим приема таблеток должен был быть достаточно простым, чтобы его могла соблюдать каждая. Социальные работники больниц и медсестры клиник планирования семьи сообщили испытуемым, что их приглашают опробовать новый бесплатный «препарат, помешающий зачатию детей, которых они не могут себе позволить». К исследованию допускались замужние женщины моложе 40 лет, имевшие минимум двух детей. «Мы все быстро согласились и больше не оглядывались», — рассказала Делия Мест-ре, одна из участниц, 50 лет спустя [40].

Однако Местре и сотням других женщин не сказали, что над ними проводят эксперимент. Испытуемые не имели возможности дать информированное согласие, их не осведомили о возможных побочных эффектах. Их организмы и должны были показать, какими могут быть побочные эффекты. К 1958 году 830 женщин, живших пригороде Сан-Хуана, включая Рио-Пьедрас и Умакао (фермерский регион на восточном побережье острова), опробовали оральные контрацептивы. За исследование отвечала Эдрис Райс-Рэй, директор Ассоциации планирования семьи Пуэрто-Рико. В первом отчете об испытании таблеток на 221 женщине из Рио-Пьедрас в 1957 году Райс-Рэй отметила, что у 17 % участниц появились такие симптомы, как тошнота, головокружение, проблемы с желудочно-кишечным трактом, кровотечения, рвота и головные боли. Она пришла к выводу, что оральные контрацептивы «вызывают слишком много побочных эффектов, чтобы их можно было одобрить для массового использования» [41]. Однако Пинкус и его команда списали эти жалобы на «эмоциональную гиперактивность женщин Пуэрто-Рико» [42]. Их интересовала только способность «Эновида» предотвращать зачатие. За время исследования забеременело 17 женщин, но ученые объясняли это неправильным приемом таблеток. «Не было ни одной беременности, которую мы могли бы объяснить несостоятельностью метода», — писали они. Многие женщины перестали принимать таблетки из-за плохого самочувствия. По словам Пинкуса, самый низкий уровень отказов был в Умакао, где социальный работник «держала женщин под контролем во всех смыслах» [43].

Женщины Пуэрто-Рико считались достаточно покорными, чтобы заставить их непрерывно принимать неисследованный препарат. «Почему нам не позволили решать самостоятельно?» — негодовала Местре [44]. Когда в смесь мощных прогестинов добавили местранол (синтетический эстроген) в 1957 году, в «Эновиде» стало в три раза больше эстрогена и минимум в десять раз больше прогестина, чем в современных комбинированных оральных контрацептивах. В 1961 году, спустя год после того как Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов одобрило «Эновид» в качестве средства контрацепции, в медицинской прессе появились сообщения о женщинах из Великобритании, Лос-Анджелеса и Нью-Джерси, у которых развились тромбоэмболия легочной артерии или тромбоз. К 1963 году стало известно о 272 таких случаях и 30 смертях среди тех, кто принимал оральные контрацептивы. Тем не менее Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов продолжало считать «Эновид» подходящим для длительного применения. В 1964 году Searle, компания-производитель этого препарата, была вынуждена добавить в инструкцию по применению предупреждение о том, что «тромбофлебит» и «тромбоэмболия легочной артерии» «иногда случаются», однако «причинно-следственной связи между ними и приемом препарата выявлено не было». Позднее выяснилось, что три женщины из пуэрто-риканского исследования внезапно умерли от сердечной недостаточности и тромбоэмболии легочной артерии. Случаи не были описаны в результатах исследования или как-то изучены. Вскрытия не проводились [45].

Пуэрто-риканское исследование завершилось в 1964 году. Семь лет Пинкус и его команда «настраивали» «Эновид» в экспериментах над женщинами, которые даже не знали, в чем участвуют. Однако контроль над организмами и фертильностью пуэрториканок со стороны медицины и государства не начинался и не заканчивался оральными контрацептивами. Интерес Пинкуса к этим средствам не был социальным.

Ученый не стремился создать поддержку жизненной и сексуальной свободы женщин. Он был сторонником научных вмешательств и контроля популяции.

Последняя, одобряемая и поддерживаемая американским правительством, активно продвигалась как лучший способ ограничения численности семьи. К 1970 году около трети жительниц Пуэрто-Рико были стерилизованы, причем многие без ведома и согласия. La operación[66], как ее называли, проводилась в больницах после родов, в центрах планирования семьи, финансируемых правительством США, в клиниках контроля рождаемости для женщин, которые работали на фабриках американских корпораций [46]. Исследования оральных контрацептивов, мотивированные евгенической идеологией контроля популяции и расового превосходства, были частью эксплуатации латиноамериканок ради медицинского и национального прогресса. За годы проведения исследований здоровьем и доверием женщин Пуэрто-Рико злоупотребляли ради того, чтобы рекламировать и продавать современное, надежное и освободительное средство контрацепции женщинам всего мира.

В 1976 году в Великобритании был принят Закон о планировании семьи. Консультации на тему предотвращения беременности и средства контрацепции стали доступны в местных медицинских учреждениях всем женщинам старше 16 лет независимо от социально-экономического статуса и семейного положения. Впервые в истории этот закон разрешил проведение абортов на сроке до 24 недель беременности. В США на протяжении большей части 1960-х годов во всех штатах назначение оральных контрацептивов незамужним женщинам моложе 21 года считалось незаконным, если на это не давали согласие их родители [47]. К 1969 году, когда многие местные власти разрешили назначать препараты «взрослым несовершеннолетним» [48], минимум 6,5 миллиона американок и более 13 миллионов женщин во всем мире принимали оральные контрацептивы. Появление противозачаточных таблеток стало важным событием. Однако это также был эксперимент, нарушивший этические нормы, информация о чем утаивавалась. Чем больше женщин принимали таблетки, тем больше рисков для здоровья всплывало на поверхность.

Связь между тромбозом и повышенным уровнем гормонов невозможно было и дальше называть предположительной. В американской и британской медицинской литературе, клинических исследованиях, телепрограммах, а также газетных и журнальных статьях появлялась пугающая информация об опасностях этих революционных препаратов. При этом врачи часто обрекали пациенток женщин на тошноту, боль в ногах, отеки и перепады настроения. Женщин также беспокоили риск рака и долгосрочные последствия приема синтетических гормонов. В письмах в журналы, а также ответах на опросы они начали высказывать свои опасения относительно скрытых побочных эффектов. «Медицинские специалисты сначала не хотели принимать во внимание такие ненаучные комментарии, связывая их с женскими капризами, но теперь врачи внимательно к ним прислушиваются», — писала The New York Times в 1969 году [49].

Американская журналистка, писательница и активистка Барбара Симан, которая всегда смело говорила о женских проблемах со здоровьем, точно знала, как важно женщинам получать четкую и беспристрастную информацию. В 1959 году ее любимая тетя Салли умерла от рака эндометрия, немного не дожив до своего 50-летия. Врач Салли подозревал, что ее смерть была связана с годами приема «Премарина» для облегчения менопаузальных симптомов [50].

Через десять лет Симан опубликовала свою первую книгу под названием «Врачи против противозачаточных таблеток», в которой раскрыла правду о выходе оральных контрацептивов на рынок, рисках синтетических гормонов и ряде побочных эффектов, о которых молчало Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов. Симан вдохновила целое поколение женщин требовать объяснений, почему их намеренно вводили в заблуждение относительно препарата, который так охотно назначали.

Находки Симан привели к серии слушаний Конгресса США, которые проходили с января по март 1970 года и проводились сенатором Гейлордом Нельсоном. Сенатский комитет состоял исключительно из белых мужчин, и это было вопиющим упущением, учитывая, что оральные контрацептивы принимали только женщины. В то время лишь в США около 9 миллиардов человек принимали противозачаточные. Хью Дэвис, профессор акушерства и гинекологии, сказал комитету: «Никогда в истории так много людей не принимали сильнодействующие препараты, о реальных и потенциальных опасностях которых было бы так мало известно. Мы фактически приступили к масштабному эндокринологическому эксперименту с участием миллионов здоровых женщин» [51]. Мнение влиятельного врача-мужчины было важно, но не могло компенсировать полное отсутствие женщин среди экспертов. В первый день слушаний, 23 января, Элис Вулфсон, феминистка и политическая активистка, сидела в аудитории вместе с другими членами Женского освободительного движения округа Колумбия. Перед началом слушаний они раздали листовки с наиболее актуальными вопросами: «Почему фармацевтические компании намеренно скрывают информацию о побочных эффектах?» и «Почему наше правительство решает проблему мирового голода контролем популяции, а не перераспределением ресурсов?» [52] Они также хотели знать, почему не существует оральных контрацептивов для мужчин.

Последний вопрос обсуждается по сей день. Мужские оральные контрацептивы исследовались и испытывались практически столько же, сколько существуют женские противозачаточные таблетки.

Помимо нехватки финансирования и трудностей, связанных с подавлением мужской фертильности, большим препятствием на пути к ней стали культурные и гендерные предрассудки. Мужское либидо ценится и оберегается как важная часть здоровья мужчины. Возможность «вмешательства» в их «сексуальное желание, чувства и поведение» стала одной из основных проблем, которые выявило исследование приемлемости мужских оральных контрацептивов, проведенное Всемирной организацией здравоохранения в 1980 году [54]. Кроме того, ответственность за репродукцию традиционно лежала на женщинах [55]. С самого начала противозачаточные таблетки позиционировались как способ, позволяющий им контролировать свои тела и фертильность. Однако это означало, что физические и психические последствия их приема тоже оказывались бременем женщин. В медицинской культуре, которая пренебрегает физическими и психическими проблемами пациенток, связанными с приемом оральных контрацептивов, очень легко заставить их продолжать взваливать на себя эту ношу.

Члены Женского освободительного движения округа Колумбия предложили мужчинам на слушаниях разделить с ними это бремя, пусть даже символично, и принять таблетку, прикрепленную к листовкам. «Посмотрим, как вы будете отвечать на наши вопросы, когда эта таблетка станет циркулировать по вашему организму!» [56] — воскликнула одна из протестующих. А после слов очередного врача о том, что «эстроген для рака — все равно, что удобрение для пшеницы», они закричали: «Почему вы используете женщин как подопытных кроликов? Почему позволяете компаниям убивать нас ради выгоды и удобства?» Зрители начали бурно аплодировать, но Нельсон велел им сидеть спокойно. Отказавшись подчиниться, они заявили: «Мы не считаем, что слушания важнее наших жизней!» [57] Тогда сенатор приказал женщинам выйти, а когда те не послушались, потребовал, чтобы ушли все. Слушания были возобновлены в присутствии полиции и закрыты для публики.

Седьмого марта, через три дня после завершения сенатских слушаний, Женское освободительное движение округа Колумбия провело в местной церкви собственные слушания на тему оральных контрацептивов. В качестве выступавших присутствовали исследователь оральных контрацептивов, психолог, изучающий их влияние на половое влечение, социальный работник, принимавший участие в пуэрто-риканском исследовании, «живущая на пособие мать», утверждавшая, что ее принудили принимать таблетки, и Барбара Симан. Все желающие могли прийти послушать «ранее утаиваемую информацию», а также узнать «сексистские, расистские и империалистские причины, стоявшие за этим утаиванием» [58]. Во вступительной речи члены движения объяснили: «Наша миссия заключается не в том, чтобы заставить женщин, принимающих оральные контрацептивы, выбросить их. <…> Наша миссия <…> в том, чтобы женщины восстали и потребовали соблюдения их человеческих прав. Мы больше не позволим врачам обращаться с нами как с предметами, которыми можно манипулировать. <…> Мы больше не будем терпеть запугивания богов в белых халатах, которые асептически управляют нашей жизнью» [59].

Сегодня, спустя более 50 лет после того, как исследователи и активистки добились первой волны законодательных изменений и фармацевтической прозрачности, действие оральных контрацептивов все еще полностью не изучено. Мифы и мистификации окружали их десятилетиями, и к людям во многом продолжают относиться как к подопытным кроликам. Поскольку побочные эффекты столь индивидуальны и разнообразны, информации о том, как противозачаточные влияют на физическое и психическое здоровье, недостаточно. Есть данные, что они могут вызывать тромбоз (это стало ясно еще в 1960-х годах), а также повышать артериальное давление и риск рака груди и эндометрия. Многие более субъективные побочные эффекты, особенно связанные с настроением, половым влечением и эмоциями, остаются неизвестными. В последнее время связь гормонов, содержащихся в оральных контрацептивах, с депрессией, тревожностью, суицидальными мыслями и психозом изучалась в масштабном клиническом испытании [60].

Эта новая информация служит доказательством правоты для многих, кто сообщает о тяжелых психологических и психических побочных эффектах, игнорируемых врачами, которые доверяют данным о безопасности таблеток, а не опыту своих пациенток. Пока медицина не признает очевидную связь между психическими проблемами и гормональными контрацептивами, мы будем оставаться в неведении о влиянии этих препаратов на нашу психику и жизнь [62].

Женское освободительное движение округа Колумбия, как и современные женщины, требовало, чтобы его голоса были услышаны. Вулфсон и единомышленницы принимали оральные контрацептивы и обращались к врачам по поводу побочных эффектов. Им всем предложили и дальше принимать таблетки. Но женщины храбро бросили вызов патерналистскому авторитету медицинского истеблишмента, чтобы стимулировать реальные перемены. После слушаний Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов объявило, что внутри коробок с оральными контрацептивами теперь будет вкладыш с перечислением всех возможных побочных эффектов и противопоказаний. Многие медицинские работники оскорбились тем, что их авторитет подрывают какой-то бумажкой. Фармацевтические компании выступили против, по их мнению, тактики запугивания, которая отбивает у женщин желание принимать препараты. Сами американки внимательно следили за ходом слушаний на Капитолийском холме: врачи подвели их, когда они сообщали о странных болях, депрессии и тошноте. В итоге использование противозачаточных сократилось на 18 %, и женщины стали требовать у гинекологов ответов на свои вопросы. К началу 1970-х годов содержание эстрогена в оральных контрацептивах уменьшили на треть по сравнению с оригинальным «Эновидом».

Уровень прогестина сократили на целых 85 % [63]. Только в 1977 году, когда Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов признало необходимость включения информации о содержании уровня гормонов в инструкцию по применению, производители были вынуждены это сделать [64]. Хотя законодательные изменения медленны, переменам в обществе было положено начало. Благодаря бесстрашным исследователям, журналисткам, бунтаркам и инакомыслящим женщины смогли (многие впервые в жизни) поставить под вопрос авторитет врачей.

Так родилось движение за здоровье женщин. В последующие десятилетия американские и британские феминистки объединяли усилия, чтобы сотрудничать, вести кампании, защищать и организовывать единомышленниц. Женщины смело и творчески начали оспаривать, разрушать и переписывать многовековую историю медицинского угнетения, подавления и мистификации.

«Необходимо понимать, что мистификация — главный процесс в этом вопросе, — говорилось в „Женщинах и их телах“, учебнике, написанном группой бостонских активисток в 1970 году. — Именно мистификация мешает нам обратиться к врачу с „небольшим дискомфортом“, потому что он „очень занятой человек“. Именно мистификация не дает нам потребовать точного объяснения, в чем проблема и как он собирается ее решать. Именно мистификация превращает нас в пассивные объекты, которые подчиняются врачу и его предполагаемому опыту» [1].

Авторы этого текста впервые встретились в воскресенье, 11 мая 1969 года, на Региональной конференции по освобождению женщин Новой Англии. Во время семинара «Женщины и их тела», организованного активисткой Нэнси Хоули, выступающие открыто обсудили свой опыт посещения врачей. Они выразили «недовольство тем, как мало знали о своем теле и его работе», и решили сформировать Врачебную группу, чтобы продолжать вместе бороться с властью медицины над их телом и разумом.

К 1970 году оциальный прогресс переплелся с культурными установками до такой степени, что многие аспекты жизни женщин стали контролироваться медициной. Сексуальная свобода была дарована оральными контрацептивами. Эстрогеновая терапия помогала сохранить «женственность» даже после менопаузы. Чтобы получить обезболивание при родах, нужно было рожать под пристальным медицинским наблюдением. Врачебная группа и другие движения в поддержку женского здоровья вовсе не осуждали эти достижения, однако были против культуры мистификации, преобладавшей в управляемой мужчинами медицине. Многие знания об организмах женщин скрывались за забором патерналистского профессионализма. И сейчас их жизнь и здоровье зависели от разрушения таких преград, как таинственность и уклончивость медиков.

«Мы поняли, что „хороших“ врачей нет и нужно набираться знаний самостоятельно», — объяснила Врачебная группа. Женщины читали медицинские книги и журналы, встречались с медработниками и раздавали анкеты подругам и знакомым. Каждую неделю они делились новыми знаниями на всевозможные темы, включая поведение пациентки как жертвы, сексуальность, анатомию, контрацепцию, беременность, послеродовой период и аборты. «Впервые в истории мы вели исследования и писали статьи о нас и про нас, — говорили активистки. — Мы были воодушевлены, и это воодушевление оказалось влиятельным. Нам хотелось поделиться материалами, <…> по которым мы с сестрами обучались» [2].

В 1970 году члены Врачебной группы объединили свои статьи в 193-страничную книгу, экземпляры которой стали распространять среди своих единомышленниц из Бостона и «других уголков страны». Напечатанное радикальным издательством New England free press и продававшееся за 75 центов, издание «Женщины и их тела» стало манифестом движения за женское здоровье и руководством по анатомии для женщин, написанным другими женщинами. В 1971 году книга была переименована в «Наши тела, мы сами» и стала продаваться за 30 центов. За год было продано более 230 тысяч копий. В тексте шла речь о проблемах, которые слишком долго считались табуированными, например венерические заболевания, аборты, оргазм, мастурбация и различные проявлениях сексуальности. В нем прямо говорилось о несправедливостях в американской системе здравоохранения, стремлении фармацевтических компаний к наживе и гендерному дисбалансу среди медицинских работников. Авторы призывали женщин трогать, изучать и любить себя, а также задуматься о том, как шовинистское отношение медицины и общества отдалило «женщину от ее тела». «Что такое наши тела? — спрашивают авторы одной из глав книги с заголовком „Анатомия и физиология“. — Во-первых, это мы сами. Мы не населяем их. Мы — это и есть они (и разум)».

Феминистское движение за здоровье женщин вдохновило сотни групп, сообществ, сетей и организаций в США. Оно было не единым голосом, который кричал об одних и тех же проблемах, а разнообразным и сложным, как вовлеченные в него женщины. Некоторые объединялись в группы, чтобы отстаивать свои права в системе здравоохранения или призывать Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, а также Американскую медицинскую ассоциацию отказаться от неэтичных практик и утаивания информации. В 1975 году Элис Вулфсон, Барбара Симан, Белита Коуэн и Мэри Хауэлл, первая женщина-декан Гарвардской медицинской школы, основали Национальную сеть женского здоровья. Другие активистки отстаивали право женщин принимать решения о своем теле. Например, коллектив Джейн, основанный Хизер Бут в 1969 году в Чикаго, был подпольной сетью поддержки, помогающей сделать аборт. Они все еще были незаконны на большей части территории США, поэтому многие женщины шли на опасные меры. На листовках, развешанных по городу, было написано: «Беременна? Тебя это тревожит? Позвони Джейн». Научившись безопасно проводить такие хирургические процедуры, как дилатация[67] и кюретаж[68], члены организации стали самостоятельно делать аборты в съемных квартирах по всему городу [3].

Авторы глав для книги «Наши тела, мы сами», например адвокат-феминистка Кэрол Даунер, брали в свои руки права, в которых им было отказано. Например, изучали методы абортов и вагинального самообследования и делились ими. В 1971 году, наблюдая за установкой внутриматочной спирали в одной из лос-анджелесских нелегальных клиник по проведению абортов, Даунер была «ошеломлена», впервые увидев шейку матки [4]. Позже на тайной встрече Оперативной группы по проведению абортов, проходившей в книжном магазине для женщин в Венисе, Калифорния, Даунер легла на стол, ввела себе во влагалище пластиковое гинекологическое зеркало, которое утащила из клиники, и показала присутствующим, как нужно осматривать шейку матки.

Мазок Папаниколау, названный в честь патологоанатома Джорджа Папаниколау, использовался гинекологами для обнаружения раковых клеток на шейке матки с конца 1940-х годов. Мэй Эдвард Чинн, единственная женщина-врач, работавшая в Гарлеме в 1930-х годах, сыграла важную роль в разработке этого теста. Чинн встретилась с Папаниколау в 1933 году, когда оканчивала магистратуру по общественному здравоохранению в Колумбийском университете. Работая с маргинальными сообществами Гарлема, она стала свидетельницей страданий, которые причинял женщинам рак, и решила внести свой вклад в исследование способов его раннего обнаружения и диагностики. В 1940-х—1950-х годах она продолжала работать с Папаниколау над цитопатологией (изучение клеток и фрагментов ткани) как методом обнаружения и диагностики предраковых состояний шейки матки [5].

К сожалению, имени Чинн не оказалось в названии мазка, который каждый год спасает жизнь тысячам женщин. Однако за вклад в цитопатологию как дисциплину она заслуживает признания как одна из важнейших фигур в области ранней диагностики рака у женщин.

Только в 1960-х годах мазок Папаниколау стал частью профилактических медицинских кампаний, и женщин призывали сдавать его в рамках рутинного гинекологического осмотра. Несмотря на проблемы и разногласия, этот тест сделал возможным раннее обнаружение страшной болезни, которая в прошлом обычно диагностировалась слишком поздно [6]. Однако, как заметили феминистки, многие женщины не могли выносить столь пристального внимания. В книге «Наши тела, мы сами» было сказано, что «только 12 % всех жительниц этой страны, которые должны сдавать мазок Папаниколау», делают это. Обследование влагалища и таза усиливало чувства «уязвимости и беспомощности», а также объективации и стыда, особенно когда его проводил гинеколог-мужчина (их было большинство).

В сентябре 1972 года Даунер выступила на конференции Американской психологической ассоциации на тему того, как «половая дискриминация» влияет на здоровье женщины и ее опыт как пациентки [7]. Вместе со своей подругой и единомышленницей Лоррейн Ротман она участвовала в создании одного из первых инструментов для прерывания беременности под названием «Дель-Эм». Это была менее инвазивная и гораздо менее травматичная альтернатива дилатации и кюретажу, при которых содержимое матки удаляется хирургически. «Дель-Эм», состоявший из пластиковой канюли, шприца и стеклянной банки, позволял женщинам удалить собственные ткани матки в ходе процесса под названием «менструальная экстракция». После открытия в Лос-Анджелесе клиники самопомощи в 1971 году Даунер и Ротман объехали Соединенные Штаты, рассказывая о «Дель-Эм» и самообследовании.

Как Даунер объяснила на конференции Американской психологической организации, движение в поддержку самопомощи «было встречено с большим энтузиазмом». Женщины собирались в группы по шесть человек и встречались в течение шести недель, чтобы делиться информацией о контрацепции, сексуальном здоровье и раке. Всем участницам давали влагалищное зеркало и показывали, как им пользоваться. «Мы впечатлены тем, как много узнали и насколько комфортнее нам стало в своем теле», — сказала Даунер. Трогая и рассматривая себя, женщины «получали знания напрямую». Вооруженные ими, они переставали стыдливо молчать и пассивно принимать слова врача, могли подвергать сомнениям его решения, обдумывать прием назначенных препаратов и преодолевать препятствия, мешавшие обращаться за профилактической помощью. «Времена всезнающих мужчин-гинекологов прошли», — объявила Даунер.

Самопомощь оказалась чрезвычайно важной частью «небывалого усиления интереса к женскому здоровью». Феминистки, которые боролись за репродуктивную справедливость, конец мужского превосходства, честность фармацевтических компаний, безопасные средства контрацепции и естественные роды, были едины в стремлении взять медицинские знания в свои руки. «На этом этапе истории любые попытки овладеть и делиться медицинскими знаниями — важнейшая часть нашей борьбы», — заявили Барбара Эренрайх и Дейрдре Инглиш в 1973 году в книге «Ведьмы, акушерки и медсестры: история женщин-целительниц», посвященной историческому бесправию женщин, которые никогда не были «пассивными наблюдателями» в медицине. Медицинский сексизм, разоблаченный на Капитолийском холме, в группах по защите интересов женщин, книгах и брошюрах, побудил женщин раскрыть силы, стоявшие за «глубоко укоренившимся институциональным сексизмом». «Наш враг — это не просто мужчины или индивидуальный мужской шовинизм, а целая классовая система, позволившая врачам-мужчинам из высшего класса одержать над нами верх и заставить нас подчиниться» [8].

В книге «Наши тела, мы сами» говорилось, что невозможность законно и безопасно избавиться от нежелательной беременности символизировала «притеснение женщин в Америке и ложь, которая это поддерживала». Для активисток, боровшихся с законами об абортах, отмена запрета на них на законодательном уровне была первым шагом. Однако они стремились добиться радикальных перемен в медицинском и культурном отношении к праву женщин выбирать.

Институциональный сексизм, который ставил репродуктивный долг женщины выше ее человеческих прав, слишком часто выносил смертные приговоры. В 1959 году Американский институт права наконец предложил признать прерывание беременности законным, если она наступила в результате изнасилования либо инцеста или угрожала здоровью женщины. Несколько штатов, включая Миссисипи, Колорадо, Калифорнию и Северную Каролину, в конце 1960-х годов последовали этому предложению.

В 1970 году Гавайи закрепили за женщинами право выбора, не зависящее от решения врача. В Нью-Йорке был принят закон, разрешавший проведение аборта на сроке до 24 недель беременности. После многих лет кампаний, просвещения общественности, а также юридических и медицинских дебатов Верховный суд США в январе 1973 года принял знаменательное решение о защите конституциональной свободы женщин прерывать беременность, по крайней мере в первом триместре. Решение по делу «Роу против Уэйда» признавалось частью 14-й поправки к Конституции США, защищавшей право граждан на неприкосновенность частной жизни. На втором и третьем триместре правительство штата оставляло за собой право вмешаться в ситуацию в зависимости от состояния здоровья матери и плода. Через три месяца в журнале «Мс.» была опубликована фотография комнаты мотеля в Коннектикуте, где умерла 28-летняя Джеральдин «Джерри» Санторо после того, как ее любовник Клайд Диксон попытался с помощью катетера сделать ей аборт по учебнику [9]. Диксон сбежал, когда у Санторо началось кровотечение, оставив ее умирать в одиночестве. «Мс.» поместил фотографию Санторо в центр страницы под заголовком «БОЛЬШЕ НИКОГДА». Так что решение суда по делу «Роу против Уэйда» было беспрецедентным шагом вперед, пусть аборты и остались (и остаются по сей день) в центре напряженных политических, культурных и религиозных идеологических сражений.

Движение в поддержку женского здоровья вдохновило женщин, законодателей, политиков и медицинское сообщество храбро защищать их телесную автономию, биологическую свободу и жизненный выбор. Однако эти права оказались ненадежны и уязвимы. Назначение судей Верховного суда, которые отменили бы решение по делу «Роу против Уэйда», стало одним из предвыборных обещаний 45-го президента США в 2016 году. После того как в сентябре 2020 года скончалась Рут Бейдер Гинзбург, главная сторонница права на аборт и автономии женщин в Верховном суде, страшная вероятность того, что президент выполнит обещание, стала близка к реальности. Борьба за то, чтобы женщины сами принимали решения о своем теле, продолжается. В 1972 году авторы книги «Наши тела, мы сами» объединились в Бостонский коллектив женского здоровья и провели переговоры по поводу контракта с издательством Simon & Shuster. После того как ее впервые издали в 1973 году, «Наши тела, мы сами» была переведена на множество языков. Ее мощный посыл, заключавшийся в продвижении самопомощи, достижении репродуктивной и сексуальной свободы, а также медицинской демистификации, очень вдохновил британских феминисток. В отличие от граждан США, у них был доступ к универсальному здравоохранению. Лечение, лекарства, диагностика и профилактика — все это стало бесплатно благодаря НСЗ. С 1968 года, когда Закон об абортах вступил в силу в Англии, Уэльсе и Шотландии, женщины получили законное право на бесплатный аборт до 23 недель и 6 дней беременности. Жительницы Северной Ирландии были лишены этого права до октября 2019 года, когда впервые получили право на легальное прерывание беременности до 12 недель. Однако законы об аборте Великобритании и Ирландии по-прежнему регулируются уголовным правом. Он разрешен только в том случае, если два «зарегистрированных врача» «добросовестно» определили, что срок беременности не превышает 24 недель или что непрерванная беременность приведет к психологическому или физическому ущербу для матери или ребенка. Так что возможность аборта определяется тем, как интерпретирует закон медицинское учреждение. В 1974 году правительство Великобритании назначило комитет, возглавленный судьей Элизабет Лейн, для расследования Закона об абортах.

«В интересах пациентки как индивида» было предоставить принятие решений врачам. Комитет также порекомендовал не проводить аборты на сроке более 12 недель и сохранил право врачей «диагностировать беременность» [11]. Жесткие ограничения остались на сроке 23 недель и 6 дней. Окончательное решение по проведению аборта по сей день остается не за нами. Вопрос о пересмотре закона и предоставлении женщинам реального права выбора никуда не делся.

Британские феминистки, выступающие в поддержку женского здоровья, мобилизовались вокруг различных системных проблем в 1970-х годах. Они разделяли стремление американских единомышленниц к тому, чтобы вырвать женскую телесную автономию из рук медицины и начали объединяться в группы, сети и коллективы, чтобы срывать завесы тайн и стыда, окружающие их организмы и заболевания. Они также распространяли информацию и ставили под сомнение авторитет медицины, в которой доминировали мужчины. В клиниках самопомощи по всей стране женщинам показывали, как самостоятельно осматривать влагалище и шейку матки. Волонтеры демонстрировали, как правильно пользоваться «Дель-Эм». Многие группы бесплатно или за небольшую плату предоставляли мочевые тесты на беременность. Наборы для определения беременности, конечно, можно было приобрести в аптеке, но они были очень дорогими и часто ненадежными. Право на подтверждение факта зачатия оставалось у профессиональных врачей, проводивших лабораторные тесты, которые все еще не были доступны по запросу.

А результаты из лаборатории нужно было ждать несколько дней. В клиниках самопомощи, напротив, женщины могли сразу узнать, беременны или нет, находясь в дружелюбной компании соратниц, и решить, что делать дальше. Здесь их беременность была не болезнью, диагностируемой осуждающими медицинскими профессионалами, а личным делом [12].

Британские феминистки упорно трудились, чтобы привлечь внимание к тому, что женщинам особенно требовалось от НСЗ лечение, которого они хотели и заслуживали, «а не услуги, в которых мы нуждались, по мнению медицины и правительства» [13]. Однако с самого зарождения движения в начале 1970-х годов оно было в основном белым. Среди 600 слушателей первой Национальной конференции по освобождению женщин, прошедшей в Оксфордском университете в 1970 году, присутствовали только две чернокожие женщины. Поднятые на конференции вопросы, особенно о свободном доступе к контрацепции и абортам, были для них очень важными, ведь черные женщины особенно пострадали от британского евгенического наследия. Они столкнулись с укоренившимися предрассудками о своей сексуальности и репродуктивных правах. Общественные организации, например Комитет действий черных женщин и Брикстонская женская группа, обратили внимание на то, как стереотипы о телах чернокожих женщин влияли на предоставление им медицинских услуг. Репродуктивная справедливость и доступность контрацепции стали ключевыми вопросами.

В 1970-х годах инъекции «Депо-Проверы», противоречивого гормонального контрацептива, действующего три месяца, назначали огромному числу британок африканского, карибского или азиатского происхождения. Чернокожие феминистки утверждали, что эти инъекции, фактически представлявшие собой временную стерилизацию, были евгенической процедурой, с помощью которой врачи-расисты лишали женщин свободы и фертильности.

Организация женщин африканского и азиатского происхождения, основанная в 1978 году, также сфокусировалась на повышении осведомленности о негуманных методах лечения. Движение за здоровье чернокожих женщин просвещало общественность о медицинском расизме и неравенстве. Активистки создали пространство, в котором можно было делиться информацией, набираться знаний, а также не боясь говорить о своем теле и здоровье. Доктор Ян Маккенли, одна из активисток, в конце 1970-х годов посетила семинар по женскому здоровью в сельском Уилтшире. «Я лежала на руках у женщины, которая поддерживала меня. Мои ноги были подняты, и внутрь меня ввели влагалищное зеркало. Другая женщина держала обычное зеркало, чтобы я могла посмотреть на влагалище и шейку матки и понять, как они прекрасны, — вспоминает она. — Феминизм подарил мне мое тело. Он вернул мне его, в то время многим женщинам казалось, что их тела им не принадлежат. Это было действительно мощно и волшебно» [14].

В 1981 году Билли Эйвери, американская активистка в области женского здравоохранения и борец за репродуктивную справедливость, создала Национальный проект по охране здоровья чернокожих женщин. Американское движение за защиту женского здоровья способствовало значительным переменам в здравоохранении, однако в нем, как и в аналогичном движении в Великобритании, преобладали белые организаторы. С 1974 года Билли Эйвери, а также ее единомышленницы Джоан Эдельсон, Джуди Леви и Маргарет Пэрриш руководили медицинским центром в Гейнсвилле, Флорида, где медицинскую помощь получали те, кто больше всего в ней нуждался: малообеспеченные чернокожие женщины из Северной Флориды. На момент 1981 года они не имели доступа к безопасным абортам, надежной контрацепции, гинекологической помощи и профилактическим мерам. Эйвери, заседавшая в совете Национальной сети женского здоровья, считала, что этой категории населения требуется движение за здоровье, в центре которого находился бы их собственный опыт. В течение двух лет в США сформировалась сеть клиник самопомощи, проектов на тему здравоохранения и обществ поддержки под знаменем Национального проекта по охране здоровья чернокожих женщин. В 1983 году, 24 июня, более двух тысяч человек собрались в Колледже Спелмана, старейшем в Америке гуманитарном колледже для чернокожих, чтобы поприсутствовать на первой в истории Национальной конференции по медицинским проблемам чернокожих женщин [15].

Слова Фанни Лу Хеймер, лидера движения за гражданские, политические и женские права, стали девизом конференции [16]. «Меня тошнит, и я устала от того, что меня тошнит и я устала», — говорилось в буклете конференции. Каждое слово было переведено на язык жестов. В 1961 году Хеймер подверглась радикальной гистерэктомии, проведенной белым врачом-мужчиной без ее ведома и согласия. Это произошло в больнице округа Санфлауэр, Миссисипи, во время операции по удалению маленькой опухоли матки. Хеймер рассказывала о жестокой «миссисипской аппендэктомии» на политических митингах, где представляла Демократическую партию свободы Миссисипи. Около 60 % чернокожих женщин в округе Санфлауэр, как и она, были тайно стерилизованы во имя жадности белых людей, социальных реформ и расширения знаний белых врачей [17]. Ужасающая история умышленного причинения вреда здоровью небелых женщин (особенно незащищенных и содержащихся в различных учреждениях) под видом исследований продолжается по сей день.

Вутен сказала: «Всем, с кем он встречался, проводили гистерэктомию. Буквально всем». Из-за этой истории округ Ирвин сравнили с «экспериментальным концентрационным лагерем». «Они будто бы ставили эксперименты над нашими телами», — заявила одна из женщин, содержавшихся в учреждении. Врач, которого Вутен назвала «коллекционером маток», категорически отрицал выдвинутые против него обвинения [18]. Так благодаря невероятной храбрости Вутен общественность узнала о медицинской эксплуатации незащищенных женщин, которым закрывали рты.

Фанни лу Хеймер умерла в 1977 году. Как говорилось в статье по итогам Национальной конференции по медицинским проблемам чернокожих женщин, «оставленное ею наследие» позволило им «взглянуть трудностям в лицо и начать кампании, необходимые для сохранения их достоинства и здоровья». В начале 1980-х годов чернокожие женщины умирали молодыми: был высок уровень материнской и младенческой смертности, они чаще страдали раком груди и шейки матки, заболеваниями сердца и почек, миомами матки, диабетом и волчанкой. К тому моменту медицина уже несколько десятилетий признавала эту проблему. Так, о распространенности среди чернокожих женщин миомы матки говорилось в профессиональной литературе еще в 1930-х годах. Связывая в прошлом образование опухолей с повышенным уровнем эстрогена (эта теория до сих пор распространена), эндокринологи предполагали, что у чернокожих женщин повышен уровень этого гормона. По их мнению, они также более склонны к воспалительному заболеванию органов малого таза — инфекции, которая может передаваться половым путем [19]. Расистские стереотипы о телах и сексуальности небелых пациенток мешали пониманию многих заболеваний, в том числе миом. Национальный проект здравоохранения чернокожих женщин был создан, чтобы привлечь внимание к игнорируемому неравенству в этой сфере и сломать препятствия в виде изоляции и беспомощности, которые на протяжении истории мешали чернокожим женщинам получать необходимую помощь. Конференция «подействовала как вода на сухое семя, поскольку масштабы проблем со здоровьем черного сообщества были выведены на свет» [20].

«Я приехала с двумя тысячами чернокожих женщин, которые выглядели совершенно по-разному, — вспоминала Фелиция Уорд, одна из слушательниц конференции. — Я никогда раньше не видела столько чернокожих женщин в одном месте и в одно время. <…> Что-то отозвалось внутри меня, это было так знакомо. Я почувствовала, как пробуждаюсь изнутри» [21]. Уорд наслаждалась каждым моментом на семинарах, посвященных жизненному благополучию и сохранению здоровья, однако один из них особенно ее впечатлил. Борец за социальную справедливость Лилли Перл Аллен 25 июня провела встречу «Черные женщины: какова реальность?» Сотни слушательниц собрались в аудитории: они облокачивались на столы, сидели на полу, делили друг с другом стулья. «Подходите как можно ближе, — призвала Аллен. — Прошло то время, когда мы стояли сзади». Каждому новому поколению чернокожих женщин внушали, что они должны быть жесткими, никогда не плакать и не показывать свою боль. «Нам слишком долго говорили держать свои проблемы при себе, — сказала Аллен. — Что ж, молчание нас убивает. <…> Мы должны начать рассказывать свои истории. Пришла пора поделиться друг с другом, что значит быть черной женщиной». Уорд слушала, как другие «рассказывают о том, что нужно было рассказать». «В тот день я узнала обо всех радостях и горестях черных женщин», — вспоминала она. Когда Аллен подняла тему того, как тайные страхи влияют на тело, Уорд рассмеялась вместе с другими в знак облегчения и солидарности. «Так что же происходит? — спросила докладчица. — Страхи накапливаются в нас, и появляются боли. Ваше тело не должно хранить в себе весь этот хлам» [22].

В 1980-х годах практически не изучалось того, как гендер и раса пересекаются в аспекте лечения боли. Укоренились расистские представления о ее разном восприятии. Пока в 2000-х годах ученые не провели первые социологические исследования расовых предубеждений, доказательств их влияния на здоровье чернокожих женщин практически не имелось. В итоге данные о заболеваемости, собираемые с 1970-х годов, показали, что чернокожие, другие небелые и женщины азиатского происхождения гораздо сильнее страдают от симптомов непонятых и малоизученных хронических заболеваний. Однако, как показала Национальная конференция по медицинским проблемам черных женщин и другие похожие мероприятия, реалии нельзя свести к набору статистических или эпидемиологических данных.

Структурный расизм сильно повлиял на оказание адекватной и последовательной медицинской помощи и доступ к ней. Такие события, как конференция 1983 года, показали, что чернокожие женщины страдают больше и по-другому. Помимо предоставления «информации, навыков и ресурсов», необходимых для «здоровой жизни», цель Национального проекта по охране здоровья чернокожих женщин заключалась в том, чтобы они индивидуально и коллективно «поняли концепции эмоционального, психического, физического и духовного здоровья». Медицине нужно было срочно понять «взаимосвязь между этими факторами». Женщины, получившие право делиться историями и говорить о своем теле, могли требовать удовлетворения потребностей и «осуществлять контроль над своей жизнью» [23]. В 2002 году Национальный проект по охране здоровья чернокожих женщин был переименован в Императив здоровья чернокожих женщин. С момента своего основания в 1981 году эта организация непрерывно «решала проблемы расового и гендерного неравенства, влияющие на здоровье» своих подопечных. Повышая осведомленность общественности, реализуя программы, меняя политику, проводя исследования и публикуя информацию о полезных источниках, организация возглавляет борьбу за решение «ключевых проблем со здоровьем чернокожих женщин» США, включая «рак груди и шейки матки, сахарный диабет, ВИЧ/СПИД, насилие со стороны интимного партнера, сексуальное насилие, а также проблемы с репродуктивным здоровьем» [24].

Хроническая боль была и остается наиболее распространенным симптомом многих загадочных заболеваний чернокожих женщин, включая волчанку, серповидноклеточную анемию, миомы матки, эндометриоз, а также перипартальные[69] заболевания сердца, например кардиомиопатию. Как сказала Аллен на семинаре в 1983 году, хроническая боль — никогда не может быть просто симптомом заболевания. Это сложное проявление личной, социальной и исторической травмы. Европейские и американские нейробиологи и неврологи с 1940-х годов пытаются выяснить, как женщины чувствуют боль и реагируют на нее. После появления нейробиологической теории в середине 1960-х годов и разработки «Опросника боли Макгилла» в 1971 году стал изучаться вопрос о влиянии психосоциальных факторов на это ощущение. Предубеждение, что женщины более чувствительны к боли, чем мужчины, сохранялось до 1980-х годов, как и нелепые предположения о том, что на нее в основном влияют эмоции. Такие термины, как «психогенная», «функциональная» и «необъяснимая с медицинской точки зрения», часто использовались в 1970-х и 1980-х годах для описания таинственной боли, особенно в области живота, таза, матки или вульвы, которая возникает у женщин в возрасте 20–40 лет. Если врачи не находили повреждений или опухолей, они часто утверждали, что источник боли находится в голове, а не в теле пациентки.

В исследовании с участием 188 пациентов (половина — женского пола), проведенном в отделении лечения боли Нью-Йоркской больницы в 1982 году, клинический психолог Доротея Лак выяснила, что женщинам приходилось ждать госпитализации в среднем на три года дольше, чем мужчинам [25]. Врачи часто назначали им малые транквилизаторы и антидепрессанты, вместо того чтобы направить на диагностические тесты. Мужчины получали большие страховые выплаты, и в их медицинских картах не фигурировали уничижительные термины. «Эмоциональное наложение отсутствует», — написал врач о боли своего пациента.

Несмотря на «десятилетний труд женского движения» и «нарастающее противодействие женщин» системному сексизму, медицинское сообщество продолжало пренебрегать болью пациенток, называя ее психосоматической, а симптомы — эмоциональными. Предубеждения не просто отсрочивали постановку правильного диагноза, а убивали женщин.

На протяжении истории медицины врачи заявляли об истерии всякий раз, когда симптомы, испытываемые пациенткой, ставили их в тупик или выходили за рамки их знаний. К середине 1980-х годов множество «женских» хронических заболеваний, включая эндокринные (тиреоидит Хашимото[70] и болезнь Грейвса), ревматические (системная красная волчанка, ревматоидный артрит и болезнь Шегрена[71]) и желудочно-кишечного тракта (неспецифический язвенный колит и болезнь Крона), были признаны аутоиммунными или иммуноопосредованными. Медицина начала подозревать, что у женщин более активная иммунная система и сильный иммунный ответ. Диагностические критерии были установлены, и пациентки получили доступ к ряду тестов. Однако ауто-иммунитет как биомедицинский концепт только недавно был принят в медицинском сообществе и вытеснил устаревшие представления о работе организма и развитии заболеваний. Многие из них в прошлом считались истерическими, особенно неврологические аутоиммунные заболевания, такие как рассеянный склероз и миастения. Новизна, противоречивость и гендерные предубеждения создают идеальные условия для неправильной диагностики и предрассудков.

В 1980 году в третьем издании «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам» появилась новая классификация «соматизированного расстройства». Соматизация аккуратно заполнила пространство, освобожденное истерией, после того как ее перестали считать самостоятельным диагнозом в 1952 году. Сюда классифицировались болезни, которые проявлялись физическими симптомами, но не имели «органической» или «физиологической» причины. Если боль пациентки не утихала, а врач не мог ее объяснить, он признавал ее проявлением «психологических факторов или конфликтов». Болезненные, нерегулярные и очень обильные менструации оказались третьим из 37 диагностических критериев соматизированного расстройства. Потеря интереса к сексу, боль во время полового акта, а также боль в гениталиях, суставах, животе и груди тоже вошли в список. Для постановки диагноза у женщин должно было присутствовать не менее 14 симптомов, а у мужчин — не менее 12. Однако эти критерии явно были отражением ранних признаков и эмоциональных последствий женских хронических заболеваний, окруженных аурой скептицизма. В основном это касалось ревматических, желудочно-кишечных и гинекологических заболеваний [26].

Чтобы помочь врачам справиться с чрезмерно эмоциональными пациентками, страдающими непонятными заболеваниями, два американских психиатра в 1985 году решили упростить критерии соматизированного расстройства. Изучив 85 женщин, которые амбулаторно наблюдались у психиатра и имели «множество необъяснимых физических жалоб», появившихся до 30 лет, врачи определили семь показательных симптомов, которые могли служить «скрининговым тестом» для диагностики соматизированного расстройства. Они включали одышку, дисменорею, жгучую боль в половых органах, ком в горле, амнезию, рвоту и «болезненность конечностей» [27]. Поскольку считалось, что соматизированным расстройством страдают в основном женщины, симптомы были возмутительно гендерно специфичными. По мнению психиатров, пациентки с этим расстройством считали, что они болеют уже долгое время. Они хотели получить диагноз и лечение и были склонны драматизировать ситуацию, но при этом не могли четко описать свои проблемы со здоровьем. Таким образом, типичная пациентка была невротичным и истеричным ипохондриком. Три этих медицинских оскорбления веками бросали в адрес женщин.

Диагнозы вроде соматизированного расстройства не подразумевали, что заболевание вымышленное, однако поразительное число феминизированных симптомов создало опасный прецедент для ошибок диагностики. Было гораздо проще прийти к выводу, что боль и кровотечения, в действительности вызванные эндометриозом, — это психологическая проблема. Соматизация признавала сложные способы, которыми разум может влиять на состояние тела, однако это клинически узаконило многие опасные мифы, причем не только о крепкой связи женских эмоций с болезнями, но и о ненадежном, уклончивом и непослушном характере женской физиологии. Многие хронические заболевания, скрывавшиеся под соматизацией, были окружены спекуляциями и недостаточно изучены. При отсутствии достаточного объема биомедицинских знаний о развитии и причинах аутоиммунных заболеваний и эндометриоза врачи обращались к карательным гендерным стереотипам. В 1980-х годах это усугублялось исключением женщин из клинических исследований.

С 1940-х годов препараты, предназначенные для регулирования изменчивых и сложных аспектов женской физиологии, активно поступали на рынок. Лишь в начале 1960-х медицина осознала, каковы последствия одобрения препаратов до того, как их побочные эффекты будут хорошо изучены. Талидомид был одобрен в 1956 году в Европе, Австралии и Канаде как препарат от тревожности, бессонницы и утренней тошноты. Он не применялся в США, потому что Фрэнсис Олдхэм Келси, врач, фармаколог и эксперт Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, обоснованно и храбро поставила под сомнение безопасность средства, которое не прошло тщательную проверку во время клинических испытаний [28]. За пределами США талидомид был признан безопасным для беременных женщин, поскольку в то время считалось, что он не может проникнуть через гематоплацентарный барьер[72] и причинить вред плоду.

The Distillers Company, производившая талидомид под несколькими торговыми наименованиями, включая «Диставал», с 1958 года заявляла, что он «абсолютно безопасен для беременных женщин и кормящих матерей» и не причиняет вреда ни матери, ни ребенку. В рекламе, появившейся на страницах журнала Британского фармацевтического общества, утверждалось, что «Диставал» «в высшей степени безвредный» и что даже если маленький ребенок случайно откроет пузырек, он «не подвергнет себя опасности» [29].

Позднее в том же году австралийский врач обратил внимание медицинского сообщества на связи между талидомидом и развитием плода, о которой стало известно в конце 1950-х годов.

После того как об этих страшных последствиях стало известно, Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов в 1977 году выпустило руководство «Клиническая оценка лекарственных препаратов». В нем предлагалось исключить всех женщин с «детородным потенциалом» в возрасте 18–45 лет из ранней фазы клинических исследований. В эту категорию даже входили женщины, применяющие долгосрочную контрацепцию, и те, половые партнеры которых перенесли вазэктомию. Исключения допускались только в том случае, если тестируемый препарат мог вылечить угрожающее жизни заболевание [30].

Талидомид запретили в Великобритании в 1961 году, однако как там, так и в США беременным женщинам продолжали назначать еще один опасный препарат. С конца 1930-х годов диэтилстильбэстрол (ДЭС), синтетический эстроген, активно прописывался американкам для предотвращения выкидыша и преждевременных родов. Рекламируемый как «рутинная профилактика при ВСЕХ беременностях» [31], ДЭС признавался безопасным, потому что его разработчики-биохимики были уверены в неспособности действующего вещества преодолевать гематоплацентарный барьер. Однако в 1950-х годах два исследования показали, что ДЭС на самом деле повышает риск выкидыша. Несмотря на это, его продолжали активно применять, чтобы «сделать нормальную беременность еще более нормальной» [32] или облегчить симптомы менопаузы. Многие беременные женщины в итоге сталкивались со страшными побочными эффектами, включая маточное кровотечение и боль в груди, однако их жалобы оставались без внимания. Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов запретило применение ДЭС на птицефабриках в качестве стимулятора роста птицы, потому что работники мужского пола стали заявлять об импотенции и росте груди [33].

В 1971 году бостонские исследователи обнаружили, что у маленьких девочек, чьи матери принимали ДЭС, развивалась светлоклеточная аденокарцинома — редкая форма рака влагалища. С 1938 года от 5 миллиардов до 10 миллиардов женщин принимали ДЭС в форме таблеток, инъекций и вагинальных суппозиториев. В 1971 году Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов вынесло предупреждение о недопустимости применения этого препарата беременными женщинами, однако его продолжали назначать как средство экстренной контрацепции. Белита Коуэн, феминистка и член Национальной сети женского здоровья, исследовала средство с 1969 года. В 1972 году она инициировала пресс-конференцию в Вашингтоне, округ Колумбия, на которой заявила, что утверждения о пользе препарата не соответствовали действительности и что его побочные эффекты намеренно умалчивались. В 1974 году, в год основания Национальной сети женского здоровья, Коуэн дала показания в качестве свидетеля-эксперта на сенатских слушаниях на тему ДЭС. Она призвала сенаторов не дать Управлению по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов одобрить его в качестве средства контрацепции. В декабре следующего года Коуэн выступила в палате представителей и попросила защитника прав беременных женщин, а также двух «дочерей ДЭС» (женщин, подвергшихся воздействию препарата в утробе) поделиться своими историями. В том же месяце толпы людей собрались на ступенях офиса Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, протестуя против «неизбирательного применения ДЭС, оральных контрацептивов и эстрогенозаместительной терапии при менопаузе» [34]. К тому моменту было известно более чем о 3000 случаях рака у «дочерей ДЭС». «Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов до сих пор не одобрило ДЭС как средство экстренной контрацепции, и я очень этому рада, — сказала Коуэн в 1999 году. — Я всегда считала, что один человек, полный энтузиазма, способен многое изменить» [35].

Исключение женщин из клинических испытаний было неправильно во всех отношениях. В конце концов, об опасностях ДЭС и талидомида было так мало известно, потому что они изначально были плохо исследованы. Конечно, риски изучения нового препарата на «незащищенных» людях, таких как беременные женщины, необходимо было свести к минимуму, но полное исключение их «потенциальной» беременности было проявлением не только сексизма, но и близорукости. Такой поступок укрепил патерналистское убеждение, что задача медицины — защищать женщин, даже если это означает утаивание от них информации. Запрет на участие в исследованиях также подчеркнул, что женская физиология в первую очередь воспринимается как репродуктивная и только во вторую — как человеческая.

Как это ни абсурдно, женщин исключали из исследований на основании биологических различий, но когда дело касалось действия препаратов, не протестированных на них, оба пола признавались биологически равными.

Восприятие мужского тела (как правило, белого) как стандарт в исследованиях клинических моделей болезней способствовало укоренению эксклюзионистских взглядов в медицинском сообществе. В начале 1980-х годов, когда мир столкнулся с новой страшной эпидемией, пробелы в знаниях привели к катастрофическим последствиям. «Редкий вид рака обнаружен у 41 гомосексуалиста», — сообщила The New York Times в 1981 году. Из этих мужчин, получавших лечение в Нью-Йорке и Сан-Франциско, восемь скончались в течение двух лет после появления первых симптомов. Доктор Джеймс Карран, представитель Центров по контролю и профилактике заболеваний США, сообщил журналистам: «На сегодняшний день случаев заболевания за пределами гомосексуального сообщества и среди женщин не выявлено» [36]. В августе 1982 года Центры дали новой болезни название «синдром приобретенного иммунодефицита» (СПИД). Ранее эту страшную болезнь уничижительно называли «иммунодефицитом, связанным с гомосексуализмом». К 1982 году стало известно, что СПИД встречается не только среди геев, но и среди наркозависимых, употребляющих наркотики внутривенно, больных гемофилией и представителей некоторых сообществ иммигрантов. Хотя женщины заболевали реже, они чаще умирали от болезней, связанных со СПИДом, но при этом необходимость исследования пациенток с этим синдромом не признавалась. А поскольку их исключили из клинических определений СПИДа, их автоматически вычеркнули и из исследований методов профилактики и лечения, после того как в 1983 году был обнаружен ВИЧ.

Женщин официально не обследовали, и они не могли рассчитывать на страховые выплаты и оплачиваемый отпуск по болезни. В некоторых больницах даже отказывались их лечить. В 1985 году Сьюзан Блюменталь, ведущий исследователь Национальных институтов здоровья, провела семинар «Женщины и СПИД», чтобы пролить свет на невежество медицины и общества. Деятельность Блюменталь побудила Национальные институты здоровья наконец включить женщин в исследования СПИДа. В течение следующих пяти лет протесты и кампании, проведенные организациями прямых действий, такими как СПИД-коалиция для мобилизации силы, побудили Национальные институты здоровья включить и чернокожих женщин, а также азиатского происхождения в исследования ВИЧ/СПИДа. По словам Блюменталь, «исключение женщин из исследований методов лечения и профилактики в начале эпидемии привело к стремительному росту случаев ВИЧ/СПИДа среди женщин Америки и всего мира» [37].

В 1985 году Специальная комиссия по вопросам женского здоровья Службы общественного здравоохранения США написала отчет, в котором говорилось, что финансируемые из федерального бюджета биомедицинские исследования должны «уделять особое внимание заболеваниям, которые встречаются только среди женщин или преобладают среди женщин всех возрастов» [38]. Изучив, насколько такие проблемы были недооценены Службой общественного здравоохранения, комиссия составила план изменений. Необходимость новых научных работ, оценок, просвещения общественности и распространения информации стала очевидна. Больше всего на жизнь женщин влияли те заболевания, «о которых было мало известно и для которых не существовало методов лечения» [39]. Выяснилось, что женщины чаще, чем мужчины, страдают длительными хроническими заболеваниями и обращаются за медицинской помощью. Они больше нуждаются в профилактических мерах, препаратах и различных методах лечения. На их здоровье каждый день влияет недостаток знаний, особенно о «разрушительных и изнурительных» заболеваниях, включая рак половых органов и молочной железы, волчанку, заболевания щитовидной железы, сахарный диабет, остеопороз и психические расстройства. Неадекватный доступ к медицинским услугам и нехватка исследовательских данных также вызывали проблемы. Все эти препятствия еще сильнее ограничивали небелых, женщин старшего возраста, имеющих финансовые трудности, а также «физическую и психическую инвалидность».

Отсутствие исследований сильно ограничивало «понимание статуса женского здоровья, особых потребностей, а также услуг, в которых нуждаются женщины». Поэтому в отчете комиссии рекомендовалось «адекватно» представить женщин в испытаниях препаратов, предназначенных для них, а также включить представительниц всех национальностей, возрастов и социальных слоев в биомедицинские и медико-социологические исследования. Нельзя сказать, что экспертных знаний вообще не было. Они существовали на федеральном, штатном и местном уровнях, а также «внутри самих женщин».

Но тем не менее несомненно: в данных и их анализе наблюдалась острая необходимость.

Наблюдения за тем, как метаболизируются препараты, не выявили бы последствий гендерных ожиданий и половых моделей поведения для женского восприятия себя и своего тела. «Необходимо провести исследования, чтобы лучше понять культурные условия и методы социализации, влияющие на женское здоровье не так, как на мужское», — говорилось в отчете [40].

Отчет о женском здоровье побудил Национальные институты здоровья в 1987 году выполнить рекомендации, перечисленные в нем. Теперь, если ученые отказывались следовать принципу инклюзивности, они были обязаны обосновать это. Изменения маячили на горизонте, однако старые предубеждения о проявлении некоторых болезней в женском организме сохранялись. На протяжении десятилетий сердечно-сосудистые заболевания считались мужскими. Причем предполагалось, что они в основном поражают тех, кто слишком много работает и чересчур бурно отдыхает. Исследования, проведенные без участия женщин, «укрепили миф» о том, что инфаркт миокарда, стенокардия, а также хроническая ишемическая болезнь сердца — это «исключительно мужские» заболевания. «Общая информация» о ранних тревожных звоночках, тестах вроде эхокардиограммы, показательных симптомах и эффективных методах лечения была направлена на мужчин как на «нормативный стандарт» [41].

В середине 1980-х годов выяснилось, что от заболеваний сердца женщины умирают чаще мужчин. В большинстве случаев это было связано с тем, что врачи ставили им неверный диагноз или вообще не обращали внимания на симптомы.

К 1989 году заболевания сердца стали ведущей причиной смерти женщин. Многие умирали, потому что у них не было типичной для «голливудского мужского инфаркта» боли в груди и левой руке. Ученые выяснили, что у женщин этот симптом часто отсутствует, но при этом появляется боль в животе, шее и плечах. Начало сердечного приступа у них часто сопровождается тошнотой, повышенной утомляемостью и одышкой — симптомами, которыми исторически пренебрегали как эмоциональными и истерическими. Стенокардию часто списывали на «неспецифическую боль в груди» у женщин [42]. Кстати, в ранних диагностических критериях соматизированного расстройства фигурировали трепет в груди, головокружение и одышка.

Йентл, героиня рассказа XIX века, которая притворилась мужчиной, чтобы изучать Талмуд, была увековечена в кино Барброй Стрейзанд в 1983 году. «Испокон веков женщинам приходилось „быть как мужчины“, чтобы расплатиться за равенство полов, — писала Хили. — На протяжении большей части истории и в большинстве стран отличаться от мужчин значило быть второсортной и неравной». Заболевания сердца оказались одним из примеров того, как синдром Йентл искажает медицину и медицинские исследования [43]. Благодаря внимательности и междисциплинарным знаниям женщин-ученых, политиков и лидеров здравоохранения мир наконец осознал суровые истины о предвзятости медицины. Хили призывала медицинское сообщество «реагировать незамедлительно» всякий раз, когда оно сталкивается с синдромом Йентл. Хотя Национальные институты здравоохранения ослабили запрет на участие женщин в исследованиях, Блюменталь вместе с группой единомышленников в 1990 году обнаружили, что руководящие принципы не реализованы надлежащим образом. Национальные институты здравоохранения призывали ученых включать женщин в исследования, однако в большинстве из них проанализировать результаты с учетом гендерных различий не удалось.

Возглавив движение за перемены, Хили в 1991 году создала Инициативу по охране женского здоровья, чтобы изучить «основные причины смерти, инвалидности и немощности среди женщин среднего и старшего возраста», включая сердечно-сосудистые заболевания, рак и остеопороз. На это было выделено только 13 % бюджета Национальных институтов здоровья было. В течение следующих 15 лет Инициатива по охране женского здоровья привлекла более 150 тысяч женщин к участию в клинических и обсервационных исследованиях, которые наконец показали, что долгосрочная гормональная терапия повышает риск развития рака груди и кишечника. В 1991 году Национальные институты здоровья изменили свою политику и стали «требовать, а не рекомендовать» [44] включить женщин в финансируемые ими исследования. Так, в 1993 году был принят закон, согласно которому в проектах, финансируемых Национальными институтами здоровья, должны принимать участие женщины и представители этнических меньшинств. Следом Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов выпустило руководящие принципы о гендерном составе участников исследований. После того как Блюменталь стала заместителем помощника секретаря по вопросам женского здоровья в Министерстве здравоохранения и социальных служб США, а Хили возглавила Инициативу по охране женского здоровья, разные, но равные нездоровые женщины в США наконец получили внимание и финансирование, в которых так отчаянно нуждались и которые, безусловно, заслужили [45].

В самом начале феминистского движения за женское здоровье Бостонский книжный коллектив обратился к вопросу о том, как медицина, в которой главенствующее положение занимают мужчины, объективирует женщин. В своем эссе, вошедшем затем в книгу «Наши тела, мы сами», Люси Кандиб выступила против того, чтобы пациентки становились «просто средством передвижения, на котором болезнь привозят к интервенционисту» [46]. По ее мнению, врачам требуется сосредоточиться на объективных факторах, чтобы собрать мозаику болезни человека, однако для женщин объективация несет в себе уничижительный и иногда разрушительный смысл. По словам Кандиб, сведение их к симптомам, признакам и биологическим подсказкам еще сильнее отдаляет их от собственного тела. В течение последних 20 лет женщины на бытовом, общественном и правительственном уровнях вели борьбу за то, чтобы к их физиологии относились беспристрастно. Однако они также выступали за то, чтобы к ним относились как к людям, а не «транспортным средствам» или «инструментам». Многие аспекты нездоровья нельзя было «объективно измерить», и большое количество болезней, даже изученных, влияли на женский организм и разум неизвестными медицине способами. Отношение к женщинам на заре ВИЧ/СПИДа было наглядным примером того, что происходит, когда медицина наталкивается на собственное невежество.

Зимой 1984 года загадочная болезнь поразила жителей Инклайн-Виллидж, идиллического курортного городка на северном березу озера Тахо. Приблизительно у 20 из 20 тысяч жителей города поднялась температура, увеличились лимфоузлы, запершило в горле и заболели мышцы. После отступления гриппоподобных симптомов люди испытали сильнейшее изнеможение, которое длилось несколько месяцев. Большинство заболевших составляли обеспеченные белые женщины 30–49 лет, которые в остальном были совершенно здоровы. Одна из них спала 15 часов в сутки, другая чувствовала себя «тряпичной куклой без наполнителя» [47]. Вскоре проявились другие тревожные симптомы: слабость и боль в мышцах, временный паралич, потеря памяти, сознания, ночные кошмары и дезориентация. К следующему лету Центры по контролю и профилактике заболеваний США выявили возможную причину недуга. У 90 пациентов оказался положительный тест на антитела к вирусу Эпштейна — Барр, вызывающему инфекционный мононуклеоз. В город приехала пресса, что очень огорчило жителей и агентов по недвижимости, которые не хотели, чтобы безупречная репутация курорта оказалась запятнана. Молодая «больная, но хорошо выглядящая» мать сообщила репортерам, что боится «быть изгнанной из города с красной меткой» на груди [48].

Многие врачи сомневались, что всему виной действительно вирус Эпштейна — Барр. СМИ рассказывали о «недуге 1980-х», «синдроме тряпичной куклы» и «чуме яппи». И позже многие с похожими симптомами обратились к врачу с просьбой направить их на тест. Хотя все они жаловались на «гриппоподобные симптомы, сменившиеся усталостью, постоянной болью и неврологическими нарушениями», большинство тестов дали отрицательный результат. Скептически настроенные врачи сомневались в том, что болезнь вообще существует. Они презрительно называли заражение вирусом Эпштейна — Барр «модной болезнью» и «мусорным диагнозом». Несмотря на это, его распространенность росла. В декабре 1985 года заболела половина женской баскетбольной команды средней школы Инклайна. Американские вирусологи и иммунологи пытались выяснить настоящую причину этой загадочной эпидемии. У тысяч женщин появлялись симптомы, которые не были ни психосоматическими, ни ипохондрическими. Пресса, однако, уже нашла ответ: вирус Эпштейна — Барр был вызван богатством, скукой и принадлежностью к женскому полу. Так началась история одного из самых противоречивых современных «женских» заболеваний: миалгического энцефаломиелита, или синдрома хронической усталости (МЭ/СХУ).

С 1930-х годов вспышки подозрительно похожих заболеваний в группах женщин фиксировались в США, Великобритании и Европе. Наиболее распространенные симптомы включали постоянную усталость, боль и слабость в мышцах. У многих также наблюдались проявления более «нервного» характера: бессонница, перепады настроения, нарушения работы органов чувств, менструаций, а также цистит. В 1970 году два врача из отделения психологической медицины Мидлсекской больницы в Лондоне изучили 15 вспышек заболевания под названием «доброкачественный миалгический энцефаломиелит», зафиксированных начиная с 1934 года [49]. Многие из них произошли среди медсестер, ухаживавших за пациентами с инфекционными заболеваниями, включая полиомиелит. Эти женщины оказались подвержены инфекциям до того, как заболевание проявилось. Никаких биологических или вирусных доказательств обнаружить не удалось. Психологи пришли к выводу, что распространенность болезни среди женщин и отсутствие ее четкой причины указывали на то, что вспышки были эпизодами массовой истерии. Они предложили называть подобные случаи нервной миалгией или «эмоциональной болью», выбрав это название по аналогии с нервной анорексией, расстройством пищевого поведения и серьезным психическим заболеванием, которое, к сожалению, ассоциировали с истерией, ипохондрией и бредом в XVIII–XIX веках [50].

К концу 1980-х годов необъяснимое заболевание, вызывавшее болезненность мышц, боль и усталость (в основном у женщин), стало распространяться среди женщин 20–40 лет, живших в западных странах. К 1987 году оно было признано Американской медицинской ассоциацией. К 1990 году Американский колледж ревматологии дал этому ему официальное название «фибромиалгия» и разработал диагностический критерий [51]. Для постановки диагноза требовалось, чтобы у пациента возник дискомфорт минимум в 11 из 18 частей тела, на которые надавливал врач. Многим врачам, особенно из британской НСЗ, было тяжело смириться с реальностью фибромиалгии. В отличие от МЭ/СХУ, ее не связывали с вирусом. Однако, подобно синдрому хронической усталости, фибромиалгию охарактеризовали как «не имеющую органической этиологии» [52]. Единственным клиническим доказательством ее наличия была реакция пациента. А когда причину женской боли невозможно установить с помощью анализа или снимка, ее неизбежно признавали эмоциональной или патологизировали как психогенную.

В 1992 году фибромиалгия и МЭ/СХУ были объединены в «расстройства аффективного спектра» — диагностическую категорию пересекающихся физических и психических расстройств [53]. Это означало, что сильная боль и усталость в первую очередь вызваны феминизированными психическими проблемами, такими как тревожность, депрессия, социофобия и предменструальное дисфорическое расстройство. Диагноз «расстройство аффективного спектра» подразумевал реальность физических симптомов, усугубленных психикой, однако «неопределенные» заболевания всегда связывались с гендерными предубеждениями. Исследование женщин, проходивших лечение хронической усталости в Бригамской женской больнице Бостона в 1992 году, показало, что симптомы 90 % из них были «делегитимизированы» врачами. Одна из испытуемых сказала: «Врачи пробуют множество способов <…> и когда ни один из них не помогает, просто думают, что ты спятила. <…> Они говорят что-то вроде: „Вы не можете чувствовать то, что чувствуете. Вам следует обратиться к психологу. Вы не так больны, как вам кажется“. Многим женщинам не верили, потому что они „не выглядели больными“. Симптомы других пытались выдать за трудности повседневной жизни. После рентгена, который „ничего не показал“, невролог заставил одну из пациенток принимать антидепрессанты, потому что „у многих женщин <…> депрессия может вызывать другие симптомы“». Из-за такого презрительного отношения многие пациентки начинали винить себя в том, что их заболевание выдуманное: «Я смотрела на себя в зеркало и думала: „Ты сошла с ума? Может, ты все придумала?“» [54]

«Ориентация медицины на объективные факторы коварно объединяется с культурными стереотипами о женщинах, из-за чего последние подвержены большому риску неадекватного облегчения боли и продолжительных страданий», — писали Дайан Хоффманн и Анита Тарзиан в новаторской книге «Девочка, которая кричала о боли» (2001) [55]. За последние десятилетия медицинские системные предубеждения вышли на первый план из-за роста необъяснимых, неопределенных и спорных болезней, объединенных одним: болью. Гальваническая энергия феминистского движения за женское здоровье помогла обрести голос женщинам, в которых сомневались и кому не доверяли и слишком часто говорили не «я не знаю», а «ваши страдания ненастоящие». Однако абсолютно реальные страдания пациенток выходили за рамки медицинских знаний. К моменту публикации результатов исследования Хоффманн и Тарзиан «Предвзятое отношение к женщинам в лечении боли» фибромиалгию диагностировали у 35 из 100 тысяч британских пациенток, а МЭ/СХУ — у 15 из 100 тысяч. В США фибромиалгией страдают приблизительно 2 % населения, а около 2,5 миллиона имеют диагноз «МЭ/СХУ». От 75 до 90 % пациентов с фибромиалгией составляют женщины, и МЭ/СХУ тоже в четыре раза чаще встречался среди них, чем среди мужчин.

Медицинское и культурное понимание обоих этих заболеваний улучшилось за последние 20 лет. Отчасти за это можно поблагодарить американскую активистку и режиссера Дженнифер Бреа, которая задокументировала свой клинический опыт в фильме «Непокой» (2017), завоевавшем ряд наград. Она также высказалась о сложных для диагностики болезнях в популярном TED-выступлении 2017 года. Леди Гага, рассказавшая о своей боли в документальном фильме «Гага: 155 см» (2017), стала выступать за признание фибромиалгии. Как показали эти женщины, оба заболевания остаются окруженными непониманием, предрассудками и сомнениями. Легитимность МЭ/СХУ и фибромиалгии до сих пор оспаривается многими членами медицинского сообщества.

Женщин, желающих получить точный диагноз, преследуют предрассудки о том, что единственное место, где боль и усталость действительно существуют, — это женский мозг.

Хоффманн и Тарзиан, изучившие отчеты и данные, собиравшиеся с 1970-х годов, обнаружили следующее: хотя женщины чаще мужчин сообщают о хронической боли, у них ее чаще списывают со счетов как эмоциональную или психологическую. В книге «Девочка, которая кричала о боли» также показано, как выражение женщиной боли с помощью слов и языка тела влияет на интерпретацию врачом ее ощущений. Если пациентка слишком многословна или делает акцент на влиянии боли на ее личную жизнь, велика вероятность, что врач заподозрит ее в преувеличении. Так на протяжении всей истории женщин, слишком много говорящих о своих неприятных ощущениях, обвиняли в пустой трате времени и стремлении привлечь к себе внимание. В XIX веке истерия, невроз и нервная слабость действительно были «мусорными» диагнозами, которые ставили тем, чьи симптомы могли быть объяснены лишь полом. Разумеется, к XXI веку медицина поняла, что подобные заключения недопустимы, поскольку они социокультурные, а не научные, правда? И конечно, она осознала, что призрак ошибочных диагнозов и заблуждений преследует клинические случаи всевозможных хронических заболеваний?

Хотя большинство из них теперь имеет общепризнанные диагностические критерии, список клинических признаков и батарею биологических тестов, многие пациентки до сих пор ведут тяжелую и унизительную борьбу за то, чтобы к ним относились серьезно. На протяжении истории было принято считать, что эндометриоз, ревматоидный артрит, рассеянный склероз, болезнь Грейвса, другие заболевания щитовидной железы, язвенный колит и т. д. вызваны истерией. Многие до сих пор сложно поддаются диагностике и остаются неизлечимыми.

Из-за медицинских предубеждений против женщин их боль обычно не принимается во внимание, причем не только во время диагностики, но и в процессе лечения. Один из самых распространенных примеров — радикальная мастэктомия, разработанная и усовершенствованная в 1890-х годах.

Она десятилетиями оставалась стандартным хирургическим методом лечения рака груди. Пусть она и позволила значительно снизить число рецидивов рака, эта калечащая процедура, при которой удаляются молочные железы, мышцы грудной стенки и подмышечные лимфоузлы, была невероятно травматичной для женщин. При этом практически никакого внимания не уделялось тому, как эта инвазивная операция влияет на женщин психологически и физически.

Женщины продолжает отстаивать последний рубеж реконструкции груди — сохранение чувствительности.

Медицинские гендерные предрассудки, укоренившиеся за века заблуждений, спекуляций и домыслов, напрямую повлияли на пробелы в знаниях о том, как лечить и поддерживать женщин с заболеваниями, по сей день продолжающими ставить врачей в тупик. Однако нет ничего необъяснимого или неопределенного в страданиях, которые миллионы женщин во всем мире испытывают каждый день. Пока медицина ищет ответы на вопросы, болезни продолжают менять наши клетки, захватывать органы, атаковать суставы и причинять боль. Число нездоровых женщин растет.

В 2010 году около 5 миллиардов людей имели ту или иную форму волчанки. У большинства наблюдалась системная красная волчанка, и 90 % страдающих ею — женщины. Среди них была и я.

В 2002 году у меня начали болеть ноги. По утрам я вставала с постели с болью в области от бедер до лодыжек, которые к вечеру иногда так отекали, что я не могла ходить. Поэтому мне приходилось периодически пропускать работу. Я вела дневник, в который записывала интенсивность, частоту и характер боли. Когда я пришла к врачу общей практики, он пощупал мои раздутые лодыжки и стопы и сказал: «Гм, похоже, кто-то любит выпить. Предполагаю, что у вас подагра». Подагра[73] — это одно из «старомодных» заболеваний, вызванных чрезмерной любовью к сыру и алкоголю. У меня его не было. «Позвольте поинтересоваться, может ли такая привлекательная молодая женщина быть беременна?» — спросил терапевт. Я не была беременна. Каждое утро я выдавливала из блистера крошечную белую таблетку и запивала ее остатками чая. «Не думаю, что с вами что-то не так, — заключил врач, глядя на часы. — Вероятно, это просто гормоны».

Боль не отступала. Я ходила к гомеопатам, остеопатам и физиотерапевтам, туго бинтовала стопы перед сном, тратила значительную часть зарплаты на крем с арникой, витаминные комплексы и тошнотворные настойки. Ничего не помогало. Страх перед непроходящей болью был настолько велик, что я чувствовала ее везде: в голове, горле, животе. Когда я находилась вне дома, мне казалось, что я ничего не контролирую. Однажды утром по пути на работу, в метро, у меня помутнело в глазах и закружилась голова. В висках дико пульсировало. На станции «Канэри-Уорф» я упросила охранника позволить мне воспользоваться уборной для персонала. То лето в Лондоне выдалось самым жарким за всю историю метеонаблюдений, и я была уверена, что просто перегрелась. Переполненная адреналином, я с трудом вышла на утреннее солнце и села на скамейку. Сбивчивое дыхание стало постепенно выравниваться, а сердцебиение замедляться. До конца того лета я боялась каждый день.

В последующие годы я испытывала боль по утрам или вечерам, но пыталась не обращать на нее внимания. Врач ведь сказал, что со мной все в порядке! В 2006 году в музее средневековых музыкальных инструментов в красивой сельской местности Уэлдена я вышла замуж. В октябре забеременела, и следующим летом у нас с мужем родился сын с огромными карими глазами, крошечным лягушачьим телом и странной красной сыпью на голове и лице. «Скорее всего, это экзема», — предположил врач, протягивая мне рецепт на смягчающий крем и специальный гель для мытья. Сыпь оставалась несколько месяцев, но затем постепенно прошла. Я совсем о ней забыла.

Когда нашему первенцу был год и четыре месяца, я снова забеременела и на 20-й неделе приехала в больницу на плановое УЗИ. Сын был счастлив, он очень хотел «блата». Наш второй сын был идеальной шевелящейся тенью, состоящей из звука и света. Вдруг врач отвернула от нас монитор. «С ним все нормально?» — спросила я. «Скорее всего, да, — ответила она с натянутой улыбкой, — но мне нужно внимательнее посмотреть и, возможно, поговорить кое с кем этажом выше, хорошо? Не беспокойтесь». Ребенок развивался идеально во всех отношениях, но у него было замедлено сердцебиение. Меня направили на УЗИ камер и клапанов его сердца, которое должен был провести врач-консультант лондонской больницы Сент-Томас.

Через две недели я молча лежала в темноте, пока один из лучших в стране экспертов по сердечному здоровью плодов водил датчиком мне по животу, изучая сердце моего ребенка. Он сказал, что у плода редкое заболевание под названием «врожденная полная блокада сердца». «У него поврежден антриовентрикулярный узел — часть сердца, контролирующая электрическую проводимость, — объяснил врач. — Импульсы блокируются, в результате чего предсердия и желудочек работают несинхронизированно, из-за чего сердцебиение замедляется. Возможно, это пройдет само по себе, но утверждать нельзя. Мы будем обследовать вас каждую неделю, и если ситуация не изменится, вам придется рожать здесь. Возможно, нам удастся прооперировать его и установить кардиостимулятор». Я спросила, чем вызвана эта патология. «Она может быть наследственной или совершенно случайной, — ответил врач. — Скажите, у вас когда-нибудь были проблемы с глазами?» Этот вопрос показался мне странным. Я носила очки, но понимала, что он имеет в виду что-то другое.

Я сказала, что ни у меня, ни у моих родственников не было никаких наследственных заболеваний. Я даже не подумала упомянуть о своей периодической боли. «На всякий случай мы возьмем у вас кровь на анализ, — заключил врач. — Когда вы придете через неделю, результаты уже будут готовы».

Врач спросил меня о глазах, поскольку предположил синдром Шегрена — заболевание, при котором аутоантитела атакуют железы внешней секреции. Синдром Шегрена в десять раз чаще встречается среди женщин, чем среди мужчин, и имеет много симптомов, схожих с волчанкой. Один из них — наличие антител к цитоплазматическому антигену SS-a(RO), названному в 1975 году в честь миссис Робэр, женщины, у которой эти антитела впервые были обнаружены. Она, как и я, годами мучилась от необъяснимой боли. Через десять лет эти антитела были найдены в крови 28-летней женщины, у которой случились выкидыши. Ее с подросткового возраста беспокоили боли в суставах и высыпания на коже. На тот момент у нее уже был двухлетний сын, который выжил, несмотря на врожденную полную блокаду сердца. Ее тест на антитела к SS-a(RO) оказался положительным, как и мой 23 года спустя.

Сегодня 95 % детей с врожденной полной блокадой сердца рождаются у матерей с положительным результатом теста.

Через неделю я вернулась в клинику на повторный прием. У ребенка сохранялась полная блокада сердца. Антитела проникли сквозь плаценту и связались с клетками его развивающегося сердца, вызывая воспаление и замедляя сердцебиение. Мне оставалось либо надеяться, что проблема пройдет сама по себе (но это было маловероятно, и она могла оказаться смертельной), либо принимать дексаметазон — мощный стероид, который должен был подавить мою иммунную систему. Я решила принимать препарат. Мне пришлось подписать бумагу, в которой говорилось, что я осознаю риски для плода, связанные с ним. Задержка роста. Повреждение надпочечников. Преждевременные роды. Выкидыш. Смерть. В моей карте было написано: «Она осознает диагноз „врожденная полная блокада сердца“ и собирается принимать стероиды, как было рекомендовано».

Приблизительно за четыре недели до предполагаемой даты родов УЗИ показало, что сердцебиение ребенка становится более регулярным. Блокада сердца осталась, но частота сердечных сокращений (ЧСС) достигла 87 ударов в минуту. С каждой неделей интервал сокращался, и со временем ЧСС повысилась до 102 ударов в минуту. За две недели до родов интервал практически исчез, и ЧСС достигла 127 ударов в минуту. «Если бы я сегодня осматривал вас впервые, — сказал консультант, — я не заметил бы блокады сердца сейчас. Удачи вам». Стероиды помогли.

Хал появился на свет дома. Роды были молниеносными. В течение нескольких секунд после рождения он не дышал. От ужаса у меня перехватило дыхание, секунды показались веками. Наконец он заплакал, и его кожа порозовела. Парамедики пристегнули меня к каталке, накрыли одеялом и, положив сына мне на руки, повезли нас в больницу, включив синие проблесковые маячки. По приезде медсестра забрала Хала, и меня повезли в операционную: из-за стремительности родов разорвалась промежность. Когда анестезиолог вводил эпидуральную анестезию, я задержала дыхание. Мои ноги поместили на подставки. Я смотрела в окно на волны, которые разбивались о противонагонную дамбу. Закончив работу, хирург сказал: «Не беспокойтесь, я зашил вас красиво и туго». В 1950-х годах дополнительный стежок был мифологизирован тайными рукопожатиями между мужьями и акушерами. Теперь «стежок для мужа»[74] наложили и мне.

Мы оставались в больнице десять дней. Халу нужны были антибиотики против бактериальной инфекции, вызванной стрептококками группы В, которую выявили у меня в крови в начале беременности. Никто ничего не говорил о блокаде сердца или подозрительных антителах. Врач-консультант не связал наличие у меня антител к SS-a(RO) с какой-либо болезнью. Его беспокоило здоровье плода, а не мое. Девять месяцев моя иммунная система была сосредоточена на ребенке. Тогда ни я, ни врачи не знали, что антитела подбираются к моему сердцу. Никто этого не замечал.

Когда боль в спине между лопатками только появилась, она была несильной, и у меня получалось ее игнорировать. Через неделю стала ярче, но оставалась терпимой, поэтому я никому о ней не говорила.

Но однажды ночью я проснулась от боли острой, как кинжал. Мое сердце бешено колотилось, дыхание было затрудненным и поверхностным. Я хотела пойти в ванную, но ноги меня не слушались, и я легла — боль стала невыносимой. Положив побольше подушек к изголовью кровати, я попыталась успокоиться и решила, что со мной что-то не так, пора вызывать скорую помощь. Но я не знала, как описать происходящее словами. Мое тело ломалось. Оно уже было сломано.

Утром после прерывистого сна я пошла к терапевту. Он надел пульсоксиметр мне на палец, а затем сказал незамедлительно обратиться в отделение неотложной помощи. Я не могла. Мне нужно было быть дома, кормить ребенка. «Вы должны, — настаивал он. — В вашей ситуации медлить нельзя». Медсестра отделения неотложной помощи нашла мне койку и задернула занавеску. Она закрепила электроды у меня на груди и спине, а затем включила монитор. Я дунула в трубочку и вытянула руку, чтобы она могла взять у меня кровь, а потом слушала, как гудящий аппарат переводит мои сердечные сокращения на язык ломаных линий. И ждала.

Прошло несколько часов, прежде чем меня отвезли на кресле-коляске в зону, где находятся пациенты, которым слишком плохо, чтобы уйти, но слишком хорошо, чтобы лечь в стационар. Туда также попадают люди, чьи симптомы ставят врачей в тупик. Ночью мне сделали еще один анализ крови, МРТ и рентгенографию грудной клетки. Мой больничный халат плохо застегивался, и, поскольку я провела много часов вдали от ребенка, намок от грудного молока. Я умоляла каждого медицинского работника, проходившего мимо, принести мне молокоотсасыватель. «Я не могу здесь находиться, у меня девятинедельный ребенок, — объясняла я. — Он нуждается во мне. Я должна его покормить». Приблизительно в три часа ночи ко мне пришли два врача. Они привезли на тележке древний компьютер, чтобы взглянуть на мое сердце. Я легла на бок, и женщина-врач стала перемещать датчик УЗИ по спине и под левой рукой. Оказалось, что у меня воспален перикард, оболочка, окружающая сердце, и его полость заполнена жидкостью. Мое сердце тонуло. В 09:00 ко мне пришел молодой врач, и я спросила, как долго мне нужно оставаться в больнице. «Вы можете пойти домой, — ответил он устало. — Принимайте ибупрофен четыре раза в день, он должен уменьшить воспаление. Больше отдыхайте и обратитесь к врачу общей практики, если симптомы не пройдут». Мне поставили диагноз «острая перикардиальная эффузия» — увеличение объема жидкости вокруг сердца. Перед выпиской врач написал в карте: «Ее тревога о необходимости кормить ребенка сильнее тревоги о своем здоровье».

Я была слаба и испытывала сильную боль. Не могла ходить и нормально дышать. Моя кожа посерела, а ребра выпирали из-под кожи. Вернувшись домой, я залезла под одеяло, прижав к себе младшего сына. Я не могла кормить его из-за контрастного вещества, которое мне ввели перед МРТ, поэтому сцеживала испорченное молоко в раковину и плакала. Через два дня я вернулась в больницу с пульсом 198. Меня сразу положили в палату, и ко мне пришла врач, специализирующаяся на связанных с беременностью заболеваниях сердца. «Я знаю, что вам плохо, — сказала она, пока я плакала у нее на плече, — но вы нужны своему ребенку здоровой. Если умрете, не сможете помочь ему».

Теперь врачи знали, что происходило с моим телом, но не могли объяснить, с чем это связано. Мне поставили предварительный диагноз «перипартальная кардиомиопатия» (ПКМП) — редкое заболевание сердца, развивающееся у одной из 5–10 тысяч женщин в течение пяти месяцев после родов. В медкарте врач написал: «ПКМП идиопатическая». (Идиопатическими называют заболевания, вызванные неизвестной причиной. Это слово произошло от греческого «свои страдания». В конце 1970-х годов стало известно, что аутоиммунная реакция может вызывать идиопатические заболевания сердца после беременности.) Один из врачей нашел подсказку к диагнозу в моей крови. Он проверил ее на наличие аутоантител под названием «ревматоидный фактор», обнаруженных в 1949 году биологом Элизабет Прайс, которая сама страдала ревматоидным артритом. У меня было воспалено все тело, а не только сердце. Врач назначил больше анализов, и по их результатам обнаружили антинуклеарные антитела, повреждавшие ядра моих клеток.

Одним из первых ученых, заметивших воспаление сердца во время вскрытия тел женщин, умерших в первые месяцы после родов, стал Рудольф Вирхов. Какие-то ученые считали, что причина воспаления — стресс, связанный с вынашиванием и рождением ребенка, другие полагали, что беременность усугубляет существующие заболевания сердца. В 1907 году британский акушер-гинеколог Дж. Ф. Блэкер заявил, что женщины с больным сердцем не должны выходить замуж и рожать детей. ПКМП не был задокументирован вплоть до 1937 года, когда вышла статья с описанием семи пациенток с тяжелой сердечной недостаточностью, четыре из которых умерли. Позже в исследовании 1938 года приняли участие 80 женщин с сердечной дисфункцией, связанной с беременностью. Практически все оказались африканского происхождения.

Термин «токсическая послеродовая болезнь сердца» использовался до 1971 года, когда появился термин ПКМП, и был разработан диагностический критерий. В первой статье на эту тему кардиологи упомянули об описаниях в медицинской литературе чернокожих женщин с ПКМП. С тех пор случаи этого заболевания фиксировались по всему миру, но больше всего — в Нигерии, Ямайке и Йоханнесбурге. Преобладание ПКМП среди чернокожих женщин сразу же не связывали только с тем, что о случаях заболевания сообщили «больницы, обслуживающие в основном черное население». Сегодня известно, что эта болезнь действительно встречается среди чернокожих женщин гораздо чаще. Они испытывают более тяжелые симптомы, дольше восстанавливаются и чаще умирают. Врачи до сих пор точно не знают, почему так происходит. Возможно, из-за сочетания генетических и социоэкономических факторов или доступа к здравоохранению. Исследований на эту тему было проведено недостаточно.

Врач передал мою карту ревматологу-консультанту. Однажды вечером он зашел ко мне палату и сказал: «Мы считаем, что у вас системная красная волчанка. Это практически точно». После семи лет боли, отеков и других симптомов, на которые врачи не обращали внимания, происходящее с моим телом наконец получило название. Врач объяснил, что я, вероятно, болела давно, и беременность спровоцировала обострение: триггером могло стать повышение уровня эстрогена после рождения ребенка. По его мнению, сердечная блокада Хала была формой неонатальной волчанки, которая возникает, когда на плод воздействуют аутоантитела матери. Халу не повезло: у большинства детей, рожденных от матерей с волчанкой, присутствует лишь безобидная сыпь. Такая была у моего первого сына. Если бы я знала… Во время беременности у меня случилось сильное обострение. Лечение воспаления и подавление иммунной системы должны были ослабить симптомы и ввести заболевание в ремиссию. «Вполне возможно, что вы будете хорошо себя чувствовать на протяжении многих лет, — продолжил врач, — но волчанка непредсказуема. Точно ничего сказать нельзя. Вы не выздоровеете, но сможете контролировать симптомы. С сегодняшнего дня вы будете находиться под пристальным наблюдением».

Мне ничего не было известно о волчанке, заболевании, превратившем меня в объект медицинских наблюдений. Вскоре я узнала, что чаще всего ее диагностируют у женщин в возрасте 18–45 лет, и она более распространена среди небелых женщин. Главный фактор риска волчанки — принадлежность к женскому полу. Несмотря на годы исследований, причины ее возникновения до сих пор неизвестны. У всех людей она проявляется по-разному. Волчанка начинается с неспецифичных симптомов, таких как боль и повышенная утомляемость, которые обычно считаются несерьезными. Они появляются и исчезают непредсказуемо. Как и в случае со многими другими аутоиммунными заболеваниями, диагностировать волчанку сложно. Между первыми проявлениями и постановкой диагноза проходит в среднем три года. В некотором смысле мне повезло: заболевание сердца сына ускорило диагностику волчанки у меня. В противном случае я могла бы до сих пор ждать объяснения своей боли.

Диагноз «волчанка» ошеломил меня, но в то же время я ощутила облегчение. Меня злило и расстраивало то, что врачи не обращали внимания на симптомы столько лет. Я бесчисленное количество раз жаловалась на постоянную боль и распухшие суставы, но это списывали на гормоны, психологические причины и даже возможную беременность. Врачи бросали на меня испепеляющие взгляды и закатывали глаза, они ухмылялись и вздыхали. Я была молода и полна чувств и начала думать, что сама все придумала и боль на самом деле у меня в голове. Чувства вины и стыда мучили меня, пока я просто не перестала доверять своему организму.

Осознание того, что волчанка столько лет таилась внутри меня, стало настоящим откровением. Последние десять лет я «сшивала» историю своего тела и жизни с этим новым знанием и теперь неразрывно связана со своим заболеванием. Эта загадочная болезнь повлияла на мои отношения со своим телом и жизнь в целом.

В нее вплетены истории женщин, чьи страдания привели к формированию базы медицинских знаний, спасшей мне жизнь. Медицины, благодаря которой я хорошо себя чувствую, не существовало бы без активисток, веками боровшихся за признание и легитимизацию своей боли. История медицины — это история нездоровых женщин, а также их тел, разума и жизни. Я обязана им всем.