Надя бросила быстрый взгляд на наручные часы, вгляделась в даль и недовольно ударила каблучком о землю.

– Необходимо придумать десятый круг ада для таких, как ты, Семенова, – желая уколоть, сказала Надя, когда светловолосая хорошенькая девочка в школьной юбке не спеша поднялась на крыльцо школы.

Даша Семенова предпочла промолчать. Она никогда не воспринимала всерьез замечания по поводу своих опозданий, честно признавая, что исправляться не планирует, а расстраиваться из-за постоянных замечаний – никакого жизнелюбия не хватит.

– Теперь еще дядю Вову уговаривать, чтоб впустил, обязательно ведь заставит в журнал опозданий записываться, – продолжила Надя.

Даша постаралась сохранить бодрость духа. Ей было не привыкать к педантизму Нади, но с ее резкостью и стремлением к идеалу во всем мириться почему-то с каждым годом становилось все труднее.

Девочки вошли в школу и остановились около турникетов, на дисплее которых горели красные кресты. Тут же рядом возник высокий мужчина с седой гривой волос.

– Опаздываете, юные леди? – голос школьного охранника был бодрым, как у человека, утро которого прошло удачно, но девочки знали: бодрость духа совсем не означает снисходительность и доброту.

– Дядя Вовочка, впустите, пожалуйста, мы чуть-чуть совсем опоздали, с автобуса бежали, дядя Вовочка, – замурлыкала Даша.

Надя молчала. Роль ласковой кошечки ей никогда не удавалась. Она могла быть любезной и обаятельной, но только не с тем, чей нос от пьянства краснел, как сломанный светофор посреди школьного коридора.

А Даша мурлыкала и мурлыкала. Охранник сначала смотрел насмешливо, видимо, был твердо уверен, что, несмотря ни на что, на опоздание глаза не закроет, но по мере использования Дашей все более ласковых слов лицо дяди Вовы становилось счастливее. «Боже мой, неужели он верит в эти дифирамбы? – подумала Надя, внимательно изучая неопрятный внешний вид охранника. – А ведь точно пил вчера…» Даше удалось бы умаслить дядю Вову, если бы он вдруг не взглянул на Надю и не увидел на лице ее смесь омерзения и презрения.

– Пишите фамилии и свободны, – сухо сказал дядя Вова, вмиг переменившись в лице, и подтолкнул в сторону девочек толстый журнал, в котором фиксировались опоздания. Даша вписала в последние свободные клеточки свою и Надину фамилии.

Быстро стуча каблучками туфель по школьным плитам, девочки поспешили в сторону кабинета.

– Из-за твоего щебетания, Семенова, мы совсем опоздали, – сказала Надя, откидывая назад длинные темные волосы.

– Да брось, Надюш, что страшного-то? Я только не понимаю, что с дядей Вовой случилось, он меня всегда пропускал без этого дурацкого журнала… Теперь еще и выговор завуча выслушивать!

Надя поджала губы.

– Терпеть не могу опаздывать, – только еле слышно проворчала она.

Наконец они добежали до класса на четвертом этаже.

– Стучи ты, а то у исторички уже моя кукла вуду есть, – попросила Даша, чувствуя, как кулак в животе сжал желудок. Она всегда каким-то понятным только самым непунктуальным людям чувством ощущала, что ее опоздание без последствий не обойдется.

– А ты хоть раз в этом полугодии приди вовремя к первому уроку, – съязвила Надя, а потом сделала глубокий вдох, оправила юбку и оборвала Дашины мольбы о том, чтобы ее не спросили сегодня: – Все, тихо! Стучу.

Тук-тук: «Извините, можно?»

В кабинете уже стояла тишина, все что-то записывали. Кудрявый одноклассник Паша Ларин стоял у доски и быстро водил мелом по ее поверхности. Историчка, настолько старая и сухая, что ребята шутили, что она не историю преподает, а мемуары читает, сидела за учительским столом и контролировала Пашу. Но, как только Надя осторожно вошла в класс, а за ней робко переступила порог Даша, все взгляды устремились на них.

– Строгановская, проходи садись, ты впервые опоздала, а Семенова останется у доски. Сейчас Ларин допишет, и ты дополнишь его ответ.

Надя услышала, как Даша пискнула. Не помогли молитвы.

Когда Надя села за свою парту, дверь снова открылась, и в кабинет с шаблонным: «Извините за опоздание, можно?» вплыл, чуть не впечатавшись в спину Семеновой, Дима Декабристов.

– Там еще кто-то есть? – сухо спросила историчка.

– Где там? – растерялся Дима. – А, нет, я один! – И расслабленно убрал руки в карманы брюк.

Надя раздраженно подумала: «Ну если опоздал, имей совесть, сделай хотя бы вид, что сожалеешь».

В дверь снова постучали.

– О, а это, наверное, Фонарев, его как раз и нет! – сказала историчка так, что никто уже не сомневался, что она жутко разозлилась.

Дверь открылась, и в кабинет вошла классный руководитель. Она с удивлением оглядела всех собравшихся у доски, а потом повернулась к историчке и сказала:

– Лидия Викторовна, Пашу Ларина директор вызывает, отпустите его, пожалуйста, с урока.

Весь класс затаил дыхание от любопытства. Директор? Хорошего Пашу? Зачем? Историчка вздохнула, покачала головой, давая понять, что не одобряет желания директора, а потом с сожалением произнесла:

– Ладно, Ларин, свободен.

– А эти что? – спросила классная руководительница, указывая на Дашу и Диму, пока Паша убирал учебник и тетрадь в сумку.

– Опоздали.

– Ну я с ними потом разберусь, вы не переживайте. И, Лидия Викторовна, – добавила классная руководительница, обернувшись, – Костя Фонарев ногу сломал, мама позвонила, поэтому вы ему «бэ» поставьте.

Дверь закрылась, и Надя открыла учебник, радуясь, что суматоха наконец закончилась и можно спокойно заниматься.

Паша поправил очки и неуверенно сел перед директорским столом.

– Доброе утро, Паша, – улыбнулся директор и стал что-то искать на столе. – Подожди минутку, я сейчас. Так, это не то… не то… Вот! Посмотри, ознакомься.

Паша взял тоненький журнал и непонимающе посмотрел на заглавие.

– Конкурс?

– Да, для ребят, интересующихся наукой. Ты же у нас в том году в научной конференции по биологии принимал участие? Да-да, принимал. Я подумал, что и это тебе тоже будет интересно…

– На всероссийском уровне, – перебил его Паша, пробежав глазами по первым страницам, – не думаю, что я что-то толковое…

– Да ты подумай немного, не отказывайся сразу. Приз, знаешь, какой? Место в Гарварде, – увидев, что Паша внимательно слушает, директор продолжил: – За участие не бьют, а вдруг победишь. Престижно! Ты подумай, Паша, подумай.

– Что это должно быть? Что я должен предоставить для участия в конкурсе?

– Исследовательскую работу, не менее тридцати страниц. Тема любая, но главное, чтобы естественные науки.

– А срок какой?

– До конца учебного года, конец июня максимум.

Паша вышел из кабинета и подошел к окну. Мысли у него путались: «Шанс действительно великолепный. Гарвард! Но тридцать страниц за два с половиной месяца?! И экзамены еще. Участие будут принимать ребята куда толковее меня… – Паша запустил руки в волосы. – Да и родители не одобрят».

Ничего до конца не решив, он пошел к кабинету, где будет следующий урок. Прозвенел звонок. Ученики вывалили из классов. Направляясь к своим одноклассникам, Паша полностью погрузился в свои мысли, поэтому не заметил, как случайно задел плечом какую-то девочку.

– Паш, ну больно ведь!

Он остановился, усилием воли заставил себя отвлечься от размышлений и посмотрел на Надю Строгановскую.

– Прости, я неспециально.

– Да я уже поняла! – Она привычным движением перекинула назад темную прядь красивых длинных волос. – Ты вечером сегодня с родителями придешь, или я опять буду единственной свежей кровью?

– Сегодня? – Паша непонимающе нахмурился, а потом вспомнил: – Ты представляешь, забыл совсем. Буду, конечно, куда я денусь… Мать истерику устроит, если я откажусь идти к вам на прием! – Паша не понимал, почему мама так настойчиво таскала его на все мероприятия.

– И Дима будет?

– Понятия не имею.

– Увидимся тогда, – кивнула Надя и пошла дальше.

В элитной гимназии родители многих учеников были знакомы между собой – вели вместе бизнес или налаживали друг с другом деловые связи, но родителей Паши, Димы Декабристова и Нади еще с институтских времен связывала крепкая дружба. Дружба эта не перешла по наследству их детям, хотя Надя, придумавшая себе красивую картинку, пыталась наладить теплые отношения с мальчиками, но ничего не вышло: они выросли слишком разными. Теперь ребята иногда перекидывались несколькими фразами на всех родительских мероприятиях и практически не общались вне их.

Вернувшись после уроков домой, Паша бросил сумку в коридоре и прошел на кухню, где его младшая сестра Лиля пила чай.

– Где все? – спросил он.

– Мама в салоне, готовится к приему, а папа работает в кабинете, просил к нему не лезть, – отозвалась Лиля, лениво переворачивая страницу глянцевого журнала.

– А лазанью кто готовил? Мама? – Паша недоверчиво покосился на аппетитное блюдо.

– Что ты, нет конечно! Тетя Галя.

– Это хорошо.

Последнее время маму тянуло к домашнему очагу, она даже несколько раз самостоятельно готовила ужин, который вся семья, старательно улыбаясь, пыталась проглотить быстро, чтобы не почувствовать вкуса. А тетю Галю мама наняла, чтобы та помогала ей по дому. Простая, милая женщина хорошо готовила и не изображала из себя заботливую бабушку, чем вполне устраивала хозяйских детей.

Паша принялся за еду, а Лиля молча листала журнал. Вдруг шелест страниц прекратился.

Паша доел, оставил грязную посуду на столе (тетя Галя уберет) и встал, чтобы приготовить чай. Пока ждал, когда закипит вода, бросил взгляд на журнал через плечо сестры.

– «36 вопросов, чтобы влюбиться», – прочитал он название статьи, которая так заинтересовала Лилю. – У тебя что, гормоны заиграли? Кому собралась допрос с пристрастием устраивать?

– Да отстань ты, – нетерпеливо отозвалась сестра.

Паша в молчании пил чай и размышлял, принимать участие в конкурсе или даже пытаться не стоит.

«Может, если удастся победить, родители перестанут считать мое увлечение наукой бесперспективным? – думал он. – Участвовать? Нет? И если все-таки решаться, то какую тему брать?»

Задумавшись, он не услышал, как сестра несколько раз позвала его по имени, очнулся, только когда Лиля нетерпеливо кинула в него конфеткой.

– Чего тебе? – буркнул он, разворачивая фантик прилетевшей сладости.

– Пашка, вот ты же много знаешь… Скажи, а это может быть правдой?

– Что?

– Ну эти 36 вопросов… Влюбиться получится?

Сначала Паша хотел рассмеяться, а потом вдруг задумался.

– Вообще-то, ты знаешь, влюбленность – это очень сложный химико-биологический процесс, который протекает в мозгу. Гипоталамус…

– Фу, какая скука! Ты как-нибудь попроще можешь ответить?

– Да, теоретически можно. Только очень много факторов должно сойтись.

– Какие, например?

– Ну как минимум потенциальную пассию должен одобрить твой социальный мозг. В твоей голове есть представления об общественных нормах, воспитании, заложены какие-то принципы и идеалы. Человек должен подходить под те критерии, которые заложили в тебе общество и культура. Не влюбишься же ты в африканского дикаря, у которого через нос косточка продета! У вас разные представления о культуре, эстетике и о многих других важных вещах. Он просто не соответствует твоим представлениям, твоим нормам… Эти вопросы, – становясь с каждым словом задумчивее, продолжал Паша, – как я понимаю, затрагивают очень личные моменты и позволяют создать между двумя людьми ощущение привязанности, вырабатываются дофамин и окситоцин…

– Ску-у-ука! – протянула сестра.

– Погоди, – Паша мотнул головой и убежал в коридор, где бросил сумку, вытащил первую попавшуюся тетрадь, ручку, вернулся на кухню и стал что-то записывать. Через несколько минут он остановился и поднял голову: – Лилька, это может быть правдой, вполне. Надо проверить! Проверить!

– Чего ты обрадовался-то так? Чай сейчас разольешь от восторга.

– Лилек, я придумал, понимаешь, придумал тему!

– Какую тему?

Но Паша уже не слышал сестру. Он ушел к себе в комнату, закрылся и принялся листать учебники по биологии, стараясь найти как можно больше информации о работе мозга. Уже и не думал он про экзамены, нехватку времени и неодобрение родителей, только научный интерес и азарт владели им.

Надя чувствовала, что ноги ее дрожат от напряжения, но продолжила все так же технически идеально поднимать ногу, обтянутую в белую ткань колготок.

– Раз, два, три – и закончили, – разносилось по зеркальному залу.

Все девочки с облегчением вернули ногу в первую позицию.

– Сделаем плие и можете быть свободны, – сказала Ольга Николаевна, худая высокая женщина, к спине которой словно всегда была привязана палка.

По залу пронесся жалобный вздох. Даже Надя, которая не позволяла себе канючить и выпрашивать отдых, бросила быстрый взгляд на настенные часы. Уже больше двух часов они занимаются, и сил совсем не осталось.

– Раз, два, три… Вострокнутова, попу втяни, не оттопыривай… Раз, два, три, четыре… Салахова, куда ты поднимаешься? Еще в гранд-плие сидим! Терпите, терпите! Вот теперь медленно… Медленно, я сказала, Салахова, поднимаемся. Спины держим! – наконец девочки услышали: – Давайте на поклон, и отпускаю вас на сегодня.

Надя осторожно шла на трясущихся от напряжения ногах, боясь запнуться о свои же пятки. В раздевалке она с облегчением достала множество шпилек из головы и позволила свободолюбивым волосам распасться так, как им хочется.

– Ольга Николаевна сегодня озверела, что ли? – говорили девочки, снимая балетные чешки.

– Два часа статики и напряжения на ноги. Да они у меня даже в лежачем состоянии трясутся! Смотрите! – сказала Настя Салахова.

Надя стянула с себя танцевальный купальник, быстро влезла в джинсы, футболку и плащ.

– Пока, девочки, увидимся, – бросила она.

– До завтра, Надюш, – неслось ей в спину, пока дверь не захлопнулась.

Во дворе балетной школы Надя огляделась в поисках маминой машины, но, к своему неудовольствию, увидела папину. Стараясь не запнуться об асфальт из-за усталости, она дошла до автомобиля и села на заднее сиденье.

– Садись поближе, пообщаемся хотя бы, – бодро сказал папа.

Надя демонстративно пристегнулась:

– Не хочу.

Папа ничего не ответил, только поджал губы. Мама всегда говорила, что у них с Надей этот жест одинаковый.

– Как позанималась?

– Нормально.

– Устала?

– Да.

– Надюш…

– Мама где?

– Готовится к мероприятию, ты же ее знаешь, все должно быть идеально.

Надя отвернулась к окну и стала следить за пролетающими мимо домами, улицами, деревьями.

Когда автомобиль заехал на подземную парковку, папа заглушил двигатель и, не разблокировав двери, повернулся к Наде.

– Слушай, так больше нельзя! Что мы как неродные? Больше трех слов у нас в диалоге не бывает. Я тебя, Надя, люблю. Мне не нравится происходящее. Что случилось?

– Мне тоже много чего не нравится.

– Например?

Надя серьезно посмотрела в красивые, полные жизни и харизмы глаза отца, но ничего не ответила.

– Пап, дверь открой. Мне к вечеру готовиться, а я еще после тренировки не помылась даже.

Когда блокировка была снята, Надя вышла из машины и, едва переставляя перенапряженные ноги, постаралась быстрее дойти до лифта. Видимо, отцу тоже не хотелось погружаться в атмосферу неловкого и злого молчания, потому что он нарочно задержался в машине подольше, и в квартиру на лифте Надя поднималась в одиночестве.

Надя склонила голову к плечу и оглядела себя в зеркале. «Как я хороша!» По телу тут же разлилось приятное и знакомое тепло, которое обычно ощущает каждая девушка, сознавая свою привлекательность.

Когда она спустилась вниз, все гости уже собрались. Женщины в вечерних, но сдержанных и элегантных платьях стояли рядом с мужчинами в костюмах, пили шампанское, которое разносили специально нанятые для вечера официанты, и переговаривались.

Надя огляделась. Пока искала взглядом родителей, увидела Пашу Ларина и всю его светловолосую кудрявую семью.

– Добрый вечер! – улыбнулась им Надя.

– Добрый вечер, Надюш, прекрасно выглядишь, – ответила за всех Пашина мама. Сам Паша быстро кивнул.

«Неужели так сложно быть любезным и вежливым?» – подумала Надя, но ее недовольство быстро прошло, когда она подошла к маме и подставила ей свое личико для поцелуя.

– До чего ты хороша, солнышко. – Мама нежно приложила ладонь к Надиной щеке, а потом приобняла ее за плечи. – Пойдем, новые гости приходят, нужно поздороваться, а то бедный папа там один любезничает.

Обнимая друг друга за плечи и талии, они подошли к Декабристовым, с которыми говорил папа. Родители стали обсуждать что-то свое, а Надя обратилась к Диме.

– Привет!

– Да, привет. – Он даже не удосужился посмотреть на нее вежливые несколько секунд, пока длилось приветствие, сразу стал оглядываться.

Надя посмотрела на его уставшее лицо и неряшливую одежду и в который раз за сегодняшний вечер подавила волны раздражительности. Какое-то время она слушала разговор взрослых, прижимаясь к теплому маминому боку, но уставшие на танцах ноги скоро снова затряслись, как струны гитары, которые случайно затронули, и она, извинившись, ушла в спокойный уголок рядом с распахнутым балконом и села там в кресло, стряхнув с ног босоножки на тоненьком каблучке.

Сегодня мама хотела помочь отцу завести новые знакомства, которые будут полезны в его строительном бизнесе. Надя родилась уже после того, как фирме отца стали доверять государственные крупные объекты, поэтому она слабо представляла, как жили родители до достатка, но бабушка всегда рассказывала, что они обитали в старом общежитии и, преданные друг другу, стремились к своим целям. Мамины мечты всегда были менее амбициозны, чем папины. «Она-то просто хотела рисовать и семью хорошую, о славе не мечтала. Это и хорошо, ты представляешь, что было бы, если бы в семье было два павлина? А так все гармонично: он добивается, а она верит и поддерживает», – говорила бабушка. Надя с тоской вздохнула. Накатила тихая грусть: «Мама лучше всех на свете, неужели он этого не понимает?»

Рядом кто-то кашлянул, и Надя быстро натянула босоножки. Паша неловко и даже сконфуженно сказал:

– Я помешал тебе, наверное? Хотел немного позаниматься…

Надя подняла бровь в изумлении, заметив в руках одноклассника какой-то блокнот и ручку.

– Ты уроки делаешь, что ли?

– Нет. – Он запнулся, а Надя подумала, как можно быть таким нелепым. – Не уроки… это так… Тебе будет неинтересно.

Надя с удовольствием встала бы и ушла, но ногам, с которых она снова сбросила босоножки и которые подставила прохладному воздуху с балкона, было так хорошо, что она не нашла в себе силы присоединиться к гостям.

Паша сел в кресло рядом и стал что-то сосредоточенно и увлеченно писать, казалось, он совсем забыл, что не один.

– О! Народ, и вы тут…

Дима прошел мимо них прямиком к распахнутому балкону и достал сигарету.

– У нас не курят, – недовольно сказала Надя.

– Я даже не в квартире нахожусь, – равнодушно отозвался Дима, демонстративно делая шаг к перилам.

Сидели молча, только шелест листов под Пашиной ручкой нарушал тишину, но вдруг и он прекратился. Паша поднял голову и задумчиво посмотрел на темное небо за балконом.

– Об этом я не подумал, – буркнул он себе под нос расстроенно.

И снова молчание. Только теперь Наде казалось, что Паша посматривает на нее. «Да что уставился?» – смущенно подумала она. Потом Паша снова повернулся к балкону.

– Паш, ты на мне дыру проглядишь, – донесся до Нади Димин голос.

– А вы, ребята, в каких отношениях? – спросил Паша.

– Ни в каких, – вразнобой ответили Надя и Дима.

– Я имею в виду, вы не общаетесь, не дружите? Нет?

Надя покачала головой, а Дима вообще ничего не ответил.

Паша пощелкал ручкой, а потом сказал:

– А не хотите в моем эксперименте поучаствовать? Мне нужно два человека – парень и девушка – для конкурса научных и исследовательских работ…

– Паш, давай живее, – сказал Дима. Он докурил и ушел с балкона. Надя сморщила носик – терпеть не могла запах сигарет, а от Димы несло за километр.

– Я хочу, чтобы вы ответили друг другу на эти тридцать шесть вопросов. – Паша достал из кармана журнальные страницы, сложенные в несколько раз: – Хочу проверить, изменится ли что-то в ваших отношениях.

– Это что, из девчачьего журнала? – усмехнулся Дима, забрав у Паши листочки.

– Не важно… – А потом чуть увереннее добавил: – Это не важно, мне только нужно, чтобы вы ответили на эти вопросы.

– «36 вопросов, чтобы влюбиться…» – с насмешкой в голосе прочитал Дима.

Надя с любопытством вытянула шею.

– Дай посмотреть, – попросила она.

Когда Дима протянул ей журнальную статью, она быстро пробежалась по вопросам и резко сказала:

– Нет уж, спасибо.

– Я тоже воздержусь, – кивнул Дима, – делать мне больше нечего.

– Ну вы подумайте, это же много времени не займет…

– Так, ладно, я пошла… – Надя с сожалением втиснула отдохнувшие ноги в босоножки и вышла к гостям.

«Влюбиться в Декабристова, этого еще не хватало! Какой ерундой Паша занимается! И что за вопросы такие? Может, им еще мой личный дневник дать почитать?» – подумала она, а потом выбросила из головы произошедшее и присоединилась к родителям.

Надя наклонилась и завязала на лодыжке ленточки туфель.

– У тебя везде балетные мотивы, – улыбнулась мама, вышедшая в коридор в шелковом пеньюаре с чашкой кофе в руках.

– Красиво? – Надя покрутилась.

– Очень.

– Я побежала тогда.

Мама подошла поближе, чтобы закрыть за Надей дверь.

– А ты сегодня во сколько домой? – спросила она, пока Надя ждала лифт.

– У меня тренировка целую вечность длится, думаю, что в семь или восемь вечера.

– Значит, у меня сегодня день и полвечера от вас свободны.

Надя поджала губы:

– А папа что?

– Работает допоздна, какой-то срочный госпроект. Мне вас с ним так жалко, трудитесь оба как пчелки… – Двери лифта открылись. – Ладно, пчелка моя, хорошего тебе дня. – Мама послала Наде воздушный поцелуй.

Спускаясь на первый этаж, Надя старалась вернуть себе самообладание, но после разговора с мамой руки ее похолодели, а в горле встал ком.

Весна залила хмурое Надино лицо яркими, вовсю греющими лучами солнца. Апрель в этом году особенно удался. По сухому асфальту уже стучат каблучки женских туфель, вместо шапок волосы покрывают легкие шелковые платочки, а плащ почти никогда не надо застегивать.

Но Надя не могла ощутить радость. Погруженная в свои думы, она прошла мимо дворника, забыв вежливо пожелать ему: «Доброе утро», как она обычно делала.

До школы Надя добралась быстро, как ей показалось. Она часто ходила пешком, гимназия располагалась в центре города, недалеко от Надиного дома, но иногда, особенно в суровые холода, она просила папиного водителя довезти ее. Общественный транспорт Надя предпочитала любить издалека. Иногда было забавно запрыгнуть с друзьями летом в последний трамвай, но в обычные дни трезвый Надин взгляд отмечал все недостатки подобного способа передвижения.

У школьных ворот Надю окликнула Даша.

– Боже мой, неужели ты сегодня вовремя?

– Как вовремя? Ты чего, Надюш, звонок через минуту!

– Как через минуту? Неужели я так медленно шла! – Надя бросила быстрый взгляд на наручные часы, которые раньше принадлежали папе и которые она выпросила у него, как только сумела оценить, как хорошо они смотрятся на ее маленькой ручке. – Бежим!

Но миновать дядю Вову и турникеты с красными крестами на дисплее не получилось. Сначала охранник хотел впустить Дашу, но, увидев вбегающую следом за ней Надю, нахмурил брови и велел им снова записаться в дневник опозданий. Надя только высокомерно подняла бровь: чего еще, кроме детской обидчивости, ожидать от пьющего человека?

Учителя в классе не было. Ребята гудели.

– А где? – удивленно спросила Надя, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Классная заходила, сказала, что химик заболел, просила посидеть тихо, потом идти на следующие уроки, – ответил одноклассник, оторвавшись от телефона.

– И чего, спрашивается, бежали, только волосы спутались, – сказала Даша и бросила сумку на парту.

Надя села на свое место и повернула голову к окну. Хорошее настроение к ней не возвращалось.

– Ты такая задумчивая была, когда я к тебе подошла. Расскажешь? – Даша тронула Надино плечо, и когда та повернулась к ней, улыбнулась.

– Ничего особенного.

Надя не любила откровенничать. Она была из тех людей, кто все держит в себе. «На людях нужно вести себя достойно, а сопли и слезы уже наедине с собой», – всегда думала Надя. Иногда, конечно, она делилась своими тревогами с мамой, но уж точно никогда не позволяла лезть себе в душу школьным подружкам. К Даше Семеновой Надя серьезно не относилась. Общались они до сих пор только потому, что когда-то в пятом классе их вместе посадили, и сейчас Наде просто было лень искать в школе новую компанию. Даша, решила Надя, неплохой вариант, если не хочется постоянно быть одной. Надя не подпускала Дашу близко из-за легкомысленности и отвратительной непунктуальности.

– Надюш, если тебя что-то беспокоит, я могу выслушать. Каждому человеку хочется, чтобы его хоть кто-нибудь внимательно послушал.

Надя не знала, куда деться. Судя по всему, Даша была серьезно настроена узнать причину Надиной грусти, а учитель, как назло, на урок не придет. Отбиваться оставшиеся сорок минут от вопросов одноклассницы Наде, погруженной в свои мысли, не хотелось, поэтому она, увидев кудрявую макушку Паши Ларина, сидевшего на первой парте и что-то писавшего, сказала:

– Вчера у родителей гости были, Паша тоже приходил. И, представляешь, предложил нам с Димой, – здесь Надя автоматически поискала глазами Диму, но не нашла, видимо, он прогуливал, как в последнее время делал часто, – поучаствовать в каком-то его эксперименте. Знаешь теорию про тридцать шесть вопросов? Если ответить на них, то влюбишься в человека, который их тебе задал.

– И что?

– Говорю же, Паша предложил нам с Димой задать друг другу эти вопросы, чтобы проверить теорию.

– Погоди, какому Диме? Нашему Диме Декабристову?

– Да. Я отказалась.

Даша рассмеялась.

– Конечно, ты отказалась. Декабристова ты не будешь способна полюбить, даже если в тебя зальют три литра приворотного зелья.

– Почему это я не способна? – обиделась Надя.

– Ты ни за что не сойдешь со своего пьедестала ради абсолютно неидеального Димки. Ты не прощаешь никому слабости, ошибки и недостатки, Надюш, а Декабристов кишит всем этим, как Нил крокодилами.

– Я не такая! И не стою ни на каком пьедестале.

– Стоишь-стоишь, признай, прямо как холодная статуя Венеры. Ты посмотришь на парня, только если он полубогом будет – идеальным во всем.

– Это звучит отвратительно, как будто я какая-то высокомерная и непонятно что о себе возомнила.

Даша перестала улыбаться:

– Ты не обижайся, Надь, я же не хотела тебя задеть, я пошутила! – И она сникла, поняв, что перешла черту.

Надя совсем забыла про утренний разговор с мамой, который ее так расстроил, и думала теперь только о Дашиных словах. Протест поднимался в ее груди: «Конечно, я не такая. Я просто хочу окружать себя самыми достойными людьми!» Но что-то внутри подло наводило на мысль о школьном охраннике, который в общем-то ничего плохого никогда Наде не делал, но она отчего-то всегда презирала его за пьянство. «Потому что алкоголизм – это мерзко, вот и все. Нет никакого пьедестала, никакая я не холодная. Не статуя я».

Когда прозвенел звонок и старшеклассники вытекли из кабинета, Надя подошла к отставшему от всех Паше.

– Привет, – сказала она, когда он, удивленно приподняв брови, посмотрел на нее и продолжил убирать в сумку книги. – Слушай, по поводу твоего предложения – я об эксперименте, тридцать шесть вопросов…

– Да? – Паша подхватил не влезающие в портфель книги так, что толстые учебники доходили ему до подбородка.

– В общем, – Надя удивилась косноязычности своей речи. – Короче говоря, я не против поучаствовать.

– Правда? Спасибо большое, Надь! Ты не представляешь, как это важно!.. – Продолжая в том же восторженном духе говорить с Надей, Паша сделал шаг в сторону двери, совсем забыв, что она захлопнута.

Бам! И книги ударились о пол. Паша стоял, потирая лоб.

В который раз Надя удивилась его неловкости и нелепости. Она помнила, что в детстве Паша был куда обаятельнее и даже очки никогда не портили его, но сейчас он словно утратил всю непринужденность, которая окружала его в ранние годы. Остались только серьезность, замкнутость и стеснение, которое Паша всегда старался скрыть излишней молчаливостью.

Вместе они присели, чтобы собрать книги.

– Спасибо, Надь, – раздосадованный своей неуклюжестью и не зная, куда деть глаза, сказал Паша.

– Не за что, – улыбнулась Надя и поспешила выйти из кабинета.

Надя натянула черные колготки и поправила юбку. Из зеркала на нее смотрела темнобровая девушка в школьной форме, только подчеркивающей юность ее обладательницы. В столовую Надя вошла бодрым шагом.

– Доброе утро!

Мама сделала глоток из своей кружки и улыбнулась:

– Доброе, солнышко.

Надя посмотрела на папу, ответившего ей взглядом человека, день которого не задался и который уже везде опоздал:

– Тебя подвезти? – спросил он, на ходу одновременно отхлебывая кофе и стараясь затянуть галстук.

– Нет, я сама, пешком, – ответила Надя, завороженно наблюдая, как мама встает и, смеясь над обычным для утра ворчанием отца, помогает ему с галстуком.

– Уже двадцать лет ты их носишь, а все никак не можешь сладить. – Мама положила руки отцу на грудь.

– Если я с этой удавкой совладаю, то лишусь этих минут с тобой, Оленька, – улыбнулся отец. Казалось, он совсем забыл про спешку.

Застывшая Надя пошевелилась и затронула стул, который скрипнул. Родители тут же очнулись.

– Сколько времени, Надюш? – спросил папа.

– Восемь.

– Как восемь?!

Все переместились в прихожую. Папа быстро накинул на себя плащ и взял свой черный кожаный портфель.

– Ну, я ушел…

– Пап, подожди, – не думая, воскликнула Надя и тоже стала надевать свой легкий плащ, – подбросишь?

– Ты же говорила… – Папа бросил взгляд на наручные часы. – А! Ладно, давай быстрее!

– Уже бегу… – Она схватила шелковый платок, но повязывать не стала.

– Хорошего вам дня, дорогие, – разнесся по подъезду мамин голос, когда двери лифта открылись.

В машине Надя специально села на переднее сиденье. Краем глаза наблюдая, как папа выезжает с парковки и уверенно крутит руль, она молчала. Она понятия не имела, зачем вдруг решила ехать с ним. Какое-то время назад ее открытие, как ей казалось, начисто лишило ее теплых чувств к отцу, но сейчас, вспоминая недавнюю теплую сцену в столовой, Надя снова захотела ощутить себя дочкой такого сильного и замечательного папы, каким она его считала всего лишь в том году.

У гимназии автомобиль затормозил.

– Хорошего дня тебе, – только и сказала Надя. Она была страшно разочарована этой поездкой.

– Тебе тоже. – Папа сильно спешил, поэтому, как только Надя захлопнула дверь машины, дал по газам.

До начала занятий оставалось еще десять минут. Коридоры школы были до потолка набиты смехом и гудением учеников. Пробираясь сквозь толпу старшеклассников, Надя заметила Пашу Ларина в тихом уголке. В руках он держал потрепанную книгу, обложка которой выглядела до того скучной, что Надя нисколько не усомнилась в том, что читает он не художественную литературу (что еще куда ни шло), а какой-то учебник.

«Боже мой, – думала она, пока поток толпы нес ее по коридору, как дощечку ручей, – во что я ввязалась? Нельзя действовать сгоряча, сколько раз я это уже себе повторяла. А все из-за отвратительных слов Семеновой. Нет, надо отказаться! Вряд ли я сильно подведу Пашу, уверена, что Декабристов ни за что не согласится участвовать. Поговорю с Пашей после уроков, объясню, что погорячилась и что нет у меня времени на этот научно-исследовательский цирк».

Паша приподнял очки и потер глаза. Всю ночь он читал о работе мозга и возникновении любви с точки зрения химии и биологии. Суть он уже уловил, но хотелось деталей, хотелось свободно ориентироваться во всех нейромедиаторах, частях мозга и гормонах. Чтобы немного отдохнуть от информации, он оглядел коридор. Взгляд его зацепился за Надю Строгановскую, которая, выбравшись из толпы ребят, остановилась у подоконника и бросила на него сумку. Паша был ей бесконечно благодарен. Ей и Диме. В тот вечер на приеме, продумывая план работы, он вдруг понял, что упустил из виду один, точнее, два важных момента. У каждого ученого были подопытные кролики. Пашина же задачка оказалась посложнее. Нужно было найти двух человек, которым глубоко плевать друг на друга. Задача не самая простая. Мало кто согласится, а ведь еще очень важно, чтобы подопытные не врали о своих чувствах, чтобы не было тайной любви одного к другому. И Надя с Димой очень удачно подвернулись ему. Вот уж два человека, жизни которых проходят совершенно в разных плоскостях и никак не пересекаются. Во всем: и в их равнодушных нескольких брошенных друг другу словах, и в скучающем взгляде Димы, и в недовольном курением Надином личике – считывалось отсутствие у этих двоих друг к другу каких-либо чувств, кроме тех, которые возникали вынужденно, когда они изредка встречались. И когда и Надя, и Дима не восприняли Пашино предложение всерьез и отказались, Паша расстроился. Кандидатуры одноклассников казались идеальными. Но каким-то совершенным чудом каждый из них все же согласился, и Паша чувствовал себя самым удачливым и счастливым человеком на Земле. Ему было неясно, на кой черт сдался Наде этот эксперимент, но у Паши не было времени разгадывать загадку, поэтому он просто испытывал к Наде искреннюю благодарность.

– Привет! – с улыбкой, сжимая в руке учебник, Паша остановился около нее.

Она заправила локон за ухо, обнажив золотые сережки, которые очень шли ей.

– Доброе утро, Паша!

– Спасибо тебе, что согласилась участвовать. Ты не представляешь, как это важно. – Надя кивнула и улыбнулась, а Паша в порыве искренней благодарности не заметил вымученности этой улыбки. – Предлагаю начать сегодня. Можно прямо после уроков пойти в библиотеку. Это не должно занять много времени, поэтому, если ты очень занята, не переживай. Сейчас Дима придет, и я ему тоже про библиотеку скажу.

– Как?! Дима тоже дал согласие?! Это уже точно?

– Ну да! – Тут замешательство на Надином лице заставило Пашу настороженно спросить: – Ты же не передумала? Придешь в библиотеку?

– Да, Паш, раз пообещала, – кивнула она смущенно после нескольких секунд раздумий.

Надя бросила быстрый взгляд на любимые наручные часы.

– И где он?

В пустынной библиотеке не было никого, кроме библиотекаря, скрывающегося где-то в глубине лабиринта стеллажей, Паши и Нади.

– Шел прямо за нами и исчез! – продолжила Надя недовольно. – Знаешь, Паш, у меня вообще-то через час балет. И если Дима всегда будет так небрежно относиться ко времени, то…

Дверь хлопнула, и Дима опустился на стул напротив Нади.

– Где ты был?

Дима раздраженно бросил:

– В туалете. Или тебе подробности нужны?

Надя поджала губы, чтобы скрыть смущение:

– Вот от этого избавь!

– Ребят, ребят! – Паша встал так, что поделил стол, за которым сидели одноклассники, пополам. – Я распечатал вопросы. Их тридцать шесть, один задает, другой отвечает, а потом задает тот же самый вопрос, чтобы услышать ответ собеседника. – Он положил лист перед Димой и лист перед Надей. – Отвечайте только честно, не ерничайте. Много времени это не займет, сегодня, думаю, все успеем. И еще, считаю необходимым добавить, что сказанное здесь останется между нами.

– Господин прокурор, начинайте уже допрос, – усмехнулся Дима.

– Ладно, тогда ты первый. Задавай вопрос!

Дима пробежал глазами написанное:

– О’кей! Хотела бы ты быть знаменитой? В чем?

– Нет, не хотела бы. Хотел бы ты быть знаменитым? В чем?

– Нет, не хотел бы. Так, следующий вопрос: если бы ты могла прожить до девяноста лет и в последние шестьдесят лет сохранить либо разум, либо тело тридцатилетнего, что бы ты выбрала?

– Разум. А ты? Что выбрал бы?

– Тоже разум. Дальше…

Паша вдруг сказал:

– Стоп! Это бесполезно!

– Рад, что ты быстро понял, что это развод из девчачьего журнала, – сказал Дима, откидывая от себя лист.

– Я не об этом! Ваши ответы бесполезны. Вы неискренни, – увидев, что Надя собирается возразить, Паша быстро продолжил: – Вы, может, и говорите правду, но мыслями не здесь, вы не погружаетесь друг в друга, не узнаете друг друга, вы банально в ответы не вслушиваетесь. Как будто сидящий напротив вас человек просто статуя. Так не пойдет.

– Чего ты от нас хочешь? – устало спросил Дима и растрепал свои волосы.

– Чтобы вы попытались по-настоящему узнать и понять друг друга, хотя бы слушали друг друга с уважением, а не так.

– Ну знаешь, Паша, – возразила Надя, – вообще предполагается, что вопросы задают друг другу незнакомцы. Неужели я, не зная человека, должна, как ты говоришь, погружаться в него?

– Я же не имею в виду внезапную любовь, только призываю к банальной вежливости и вовлеченности в процесс. Это все. Просто по-человечески отнеситесь сейчас друг к другу и к моей работе. Идет?

Надя, в груди у которой билось доброе и легкоранимое сердце, кивнула.

Дима со вздохом взял лист и прочитал: «Прежде чем сделать звонок, ты репетируешь свою реплику? Почему?»

Надю ошеломила интимность вопроса, и сначала она хотела коротко ответить нет, но, бросив быстрый взгляд на Пашу, сидящего с ручкой и блокнотом в руках, для которого, похоже, происходящее много значило, она решила, что, раз уж участвует в эксперименте, нужно помогать ему, а не мешать.

– Да. Я обычно хожу по комнате, в голове составляю свою речь, а потом уже звоню. Терпеть не могу мямлить и косноязычить и выглядеть глупо. А ты?

Надя думала, что Дима оценит ее шаг навстречу, поэтому удивилась, когда он насмешливо сказал:

– Надо же, а относиться с пониманием к человеческим слабостям тебя не учили? Ты даже себя загнала в какие-то рамки.

– Дима, – попытался вклиниться Паша.

– Нет, что страшного произойдет, – продолжил Дима, никого не слушая, – если ты не так ударение поставишь или не сразу слова найдешь? Зачем требовать от себя президентской речи?

– Я не просила комментировать, а просто поделилась.

Надя опустила глаза на стол и сжала губы.

– Я не репетирую, просто звоню и все, – ответил Дима как ни в чем не бывало.

Паша оглядел молчавшую Надю. «Она сегодня на контакт уже не пойдет», – с сожалением подумал он и попытался что-то придумать, чтобы разрядить обстановку, но в голову ничего не пришло.

– Так, народ, если мы таким черепашьим шагом станем продвигаться, то предупреждаю, через полчаса мне надо быть на… там, где я должен находиться, – сказал Дима, чуть не проговорившись, что он работает.

– Да, у меня балет тоже скоро, надо еще размяться, – согласилась Надя.

Паша пощелкал ручкой, которую держал в руке, и вздохнул. Все оказалось куда сложнее, чем он думал.

– Хорошо! – Он быстро соображал, стараясь что-то придумать. – Давайте встретимся в каком-нибудь кафе, например, завтра или послезавтра вечером? После всех ваших дел, идет?

– В субботу. Я могу только в субботу, когда у меня нет балета, – сказала Надя.

– В субботу мне неохота ничем заниматься, – поморщился Дима. Это был его единственный выходной на неделе.

– Мы же с тобой договорились заниматься по субботам.

– Помню-помню! Черт, Паш, ну ладно.

– Отлично. Надь, – Паша повернулся к Наде, – мы после школы пойдем в кафе заниматься историей, ты можешь с нами или потом…

– Я потом подойду, увидимся! – Она схватила сумку и поспешила к двери, а сама подумала: «Найду чем заняться, лишь бы только лишние минуты с Декабристовым не проводить. До чего неприятным человеком он оказался!»

– Подходи к пяти, – крикнул ей вдогонку Паша.

Дверь библиотеки хлопнула.

Надя встала на носочки в пуантах и попробовала покрутиться. Перед глазами замелькал круговорот из девочек-балерин, станка, зеркал и огромных окон под потолком. И за секунду до того, как вращение должно было закончиться, Надя поняла, что неправильно встала, недостаточно напрягла опорную ногу и несильно оттолкнулась направляющей ногой, поэтому, когда нужно было несколько мгновений после вращения продержаться на носочках с поднятой к колену стопой, она не сумела – потеряла равновесие.

– Ну что же ты, Строгановская, никак не можешь поладить с пируэтом на пальцах, а? – громкий голос Ольги Николаевны накрыл Надю, как волна цунами.

Ответов такие риторические вопросы не требовали, поэтому Надя молча отошла к другим девочкам и уступила место следующей балерине.

– Не волнуйся, у меня тоже не выходит, – тут же зашептали девочки. Они всегда подбадривали друг друга, потому что знали не понаслышке, как невыносимо больно в балете быть хуже других.

Если спросить Надю, где ее дом, она, конечно, сначала назовет квартиру, в которой живет с родителями, а потом мысли ее перенесутся в просторный зал, где вместо стен огромные зеркала, которые пополам режет линия станка, тянущаяся по всему периметру зала.

Наде было три, когда мама привела ее на просмотр, а тогдашний хореограф оценил отличную выворотность и длину ее ног и идеальный подъем стопы. «Ох, будущая прима, конечно, если будет усердно заниматься», – сказал он. Маленькой Наде, которая уже тогда очень любила, когда взрослые восхищались ею, эти слова запали в душу. Занятия ей нравились, растяжка давалась легко, преподаватели в один голос говорили, что у нее данные для настоящего балета. Но детство прошло, и в жизни их балетного класса появилась строгая и высокая Ольга Николаевна, в теле которой, казалось, не было ничего, кроме палки и мышц. И тут уже начался настоящий балет. Поблажек преподаватель никому не давала, почти не хвалила и в ту же секунду замечала, если хоть кто-нибудь расслаблял руки и ноги во время па.

Но Надя ее не боялась и, в общем-то, относилась к ней ровно. Ольгу Николаевну она воспринимала как ресурс, с помощью которого может стать лучше – как книжку или гантель. Надя просто сжимала губы на втором часу занятия, и, когда остальные девочки начинали хныкать и напоминать преподавателю о том, что время уже истекло, продолжала удерживать напряжение в мышцах и усердно выполнять то, что говорят. Наверное, Ольга Николаевна видела Надино упорство и иногда, придирчиво оценивая правильность поз, в которые Надя вставала, коротко говорила: «Хорошо, Строгановская!» Большей похвалы от нее никто не ждал и даже не надеялся получить.

– Ольга Николаевна, – легко переступая ножками в пуантах, подошла Надя к преподавателю, когда занятие закончилось.

– Слушаю тебя, Строгановская.

– Хочу завтра прийти сюда и позаниматься немного – с вращениями поработать, не выходят никак. Можно?

Ольга Николаевна приподняла бровь:

– Завтра суббота.

– Да-да, знаю. Тут никого не будет, и я с удовольствием несколько часов…

– А ты что, собираешься с балетом жизнь связать?

Надя растерялась:

– Не знаю, я не думала.

– То есть профессией своей ты балет делать не будешь?

Надя нахмурилась. Она вдруг поняла, что никогда не думала, а что потом – после окончания школы.

Так и не дождавшись ответа, Ольга Николаевна продолжила:

– Если не собираешься, тогда нечего тебе здесь делать. Ну отработаешь ты сейчас пируэты, какой толк? Потратишь время выходного, чтобы через год уже забыть про занятия.

– А вы считаете, что я могла бы? В настоящий балет пойти?

– На комплимент, Строгановская, ты не напрашивайся. Дурная привычка. Ты до потери пульса работать умеешь – это всегда помогает в любом деле. И данные у тебя хорошие.

– Разрешите, пожалуйста, мне позаниматься завтра. Мне нужно, чтобы у меня получалось, понимаете?

Надя действительно не могла позволить себе быть хоть в чем-то хуже других.

Ольга Николаевна покачала головой, но все-таки согласилась:

– Предупрежу охранника, ключи у него возьмешь.

В раздевалке оставалась только одна девочка, остальных в вечер пятницы как ветром сдуло, хотя обычно после репетиции они болтали еще полчаса, нарочно медленно переодеваясь.

Надя распустила волосы, сняла купальник, белые колготки и, дождавшись, когда дверь за последней девочкой закроется, стала оглядывать себя в зеркале: худое и гибкое тело, как у всех балерин. Надя всегда была довольна своей фигурой: и руками с легким рельефом – такого можно добиться только на балете, бесконечно держа руки на весу, и сильными ногами, и подтянутым животом. Но особенно любила Надя то, что не сразу бросалось в глаза – плавность своих движений. Она даже специально, стоя у зеркала, попробовала резко и нарочито уродливо поднять руку. Не вышло. Вверх рука взметнулась, но красиво, изящно – так поднимает голову лебедь.

Надя была рада, что завтра у нее самостоятельное занятие. Хорошенько вымотаться, чтобы на раздражение не было сил во время эксперимента, – вот каков ее план. Надя до сих пор негодовала из-за того, что Дима позволил себе высмеять ее педантизм. «Подумаешь, – с обидой думала она, – нет ничего плохого в том, что я во многом хороша или стремлюсь быть таковой. Ни в какие рамки я себя не загоняла и, – тут она снова вспомнила Дашины слова, – на пьедестал не ставила! Вообще, каждому человеку нужно стремиться к идеалу, к тому, чтобы становиться лучше и лучше…» Вдруг Надя вспомнила о времени и маме, ждущей ее в машине, прервала свои размышления, быстро оделась и выскочила на улицу.

Надя открыла дверь и крикнула:

– Мам, я дома!

– Иди на кухню, – послышалось из глубины квартиры.

Надя сняла плащ, аккуратно повесила его на вешалку, пригладила волосы.

– Где ты была так долго? – спросила румяная от готовки мама, когда Надя появилась в дверном проеме огромной кухни.

– Сначала балет, а потом… А что ты делаешь? И папа где?

– Папа? Работает, я же говорила, у него крупный заказ от государства, поэтому на какое-то время мы его потеряли.

– Если хоть один вечер субботы выпадет из рабочего графика, все рухнет, да?

Мама, удивленная едва различимым скепсисом и ядом в Надином голосе, обернулась.

– Солнце мое, а ты хотела с ним вечер провести, да? Не злись, он для нас работает, ты же знаешь. Сейчас я пасту приготовлю, в духовке вишневый пирог, хочешь, пойдем с ужином в гостиную и фильм посмотрим? Какой хочешь? Проведем вечер вместе, согласна? – Мама подошла к Наде и легонько провела по ее щеке ладонью. – Или я не котируюсь и нужен только папа, как в детстве?

Надя улыбнулась. Мама всегда в шутку припоминала ей период ее раннего детства, когда Надя ходила хвостиком за ласковым и добрым папой и даже спать ложилась только при условии, что именно он придет ее поцеловать перед сном.

– Что ты, мамочка, ты всегда котируешься.

– Ну и чудно! Иди включай, а я пока все принесу.

Мама принесла много вкусностей, и, укрывшись одним пледом, они устроились на диване, кино началось.

– «Весна на Заречной улице»? Снова? Надюш, который раз ты уже смотришь этот фильм?

– Я его люблю.

Они принялись за пасту.

– Вкусно? – чуть-чуть волнуясь, спросила мама. Она всегда с трепетом относилась к своим творениям, любила, чтобы все было сделано хорошо: картина ли, еда ли или же дочь. Дочерью она, конечно, гордилась и искренне считала, что на свете нет девочки более замечательной, чем ее Надюша.

– Очень. – Надя голодной не была, но расстраивать маму не хотелось.

Какое-то время они были поглощены сюжетом кинокартины, потом Надя спросила.

– А почему ты уверена, что папа любит тебя?

Мама удивилась, и теплый ее взгляд заволокла строгость:

– Что за вопрос, Надя?

– Да нет, я ничего не имею в виду и не намекаю. Я спрашиваю просто. Ты же что-то чувствуешь такое в папе, что понимаешь: да, он меня любит? Или нет?

Мама просветлела:

– А ты влюбилась, да?

– Да нет же, мама, ну просто…

– Почему я уверена в его любви? – Мама едва заметно пожала плечами. – Не знаю, что тебе сказать. Просто знаю, по поступкам вижу, по тому, как он общается со мной… Ну ты ведь тоже чувствуешь, что он тебя любит.

– И ты в его любви никогда не сомневаешься? Даже когда он в субботу вечером идет на работу?

– Надя, такой вопрос мне не нравится!

– Да нет же, не намекаю, просто спрашиваю…

– Семья, Надя, это вера друг в друга, в близких людей. А у нас хорошая семья, верно? Как ты считаешь?

Надя сделала вид, что внимательно смотрит фильм, но, чувствуя настойчивый мамин взгляд, вынуждена была ответить:

– Хорошая, конечно…

Будильник разбудил Надю в шесть утра. Сейчас, в конце апреля, солнце вставало рано, и Надя брала с него пример. Первого урока не было, поэтому она дольше, чем обычно, растягивала одеревеневшие после сна мышцы. Потом Надя тщательно помыла голову и тело: ее любимым запахом был запах чистоты. Духи она терпеть не могла. Мама говорила, что женщина должна иметь свой, особый аромат, чтобы запоминаться, а Надя упрямо отвечала: «Каждая выливает на себя флакон, так что среди всего этого разнообразия мой аромат простого мыла очень западает в память». Мама качала головой, мол, потом поймешь, и брызгала на себя «Шанель № 5». Надо сказать, что Надя всегда с удовольствием оказывалась в маминых объятиях и вдыхала запах ее духов, но это только потому, что маму она обожала, а мама выбрала отличные духи. А вот от объятий своей тети Надя всячески уворачивалась, потому что пахла та как цветочная клумба после дождя, только еще слаще.

Надя прихорошилась и прошла на кухню. Мамы там не было. Она всю ночь писала картину в мастерской, которая находилась в одной из комнат квартиры, и сейчас спала. Папа тоже только что ушел на работу, Надя слышала, как хлопнула входная дверь.

Надя решила: раз уж появилась возможность, надо позавтракать так, как она всегда рисовала в мечтах – выпить кофе и съесть круассан в кофейне, которая находилась во дворе. Накинув легкий плащ, Надя выскочила в подъезд и быстро спустилась вниз. На улице она глубоко вздохнула и улыбнулась яркому и теплому солнцу.

Размахивая шелковым платочком, который схватила перед уходом, да так и не повязала, она пересекала двор, как вдруг заметила папин автомобиль. Он стоял у шлагбаума, окно было опущено, папа улыбался, разговаривая с молодой соседкой с третьего этажа. Надя замедлила шаг. Папа что-то сказал, а соседка рассмеялась. Потом шлагбаум открылся, папа уехал, а соседка пошла дальше.

– Здравствуй, Надюша, – сказала она с улыбкой, поравнявшись с Надей.

Надя почувствовала досаду, ее сердце сжималось так же, как и губы.

– Доброе утро, – все-таки ответила она и решила, что пойдет сразу в школу. Завтракать расхотелось.

Дима шел неспешно. Погода радовала, об уроках думать не хотелось, но усилием воли он заставлял себя прокручивать в голове исторические события и вспоминать даты.

На крыльце школы какая-то девочка с учебниками в руках пыталась открыть дверь. Дима придержал.

– Спасибо, – сказала девочка, и тут он узнал Верочку.

– Привет, – на автомате сказал он.

– Ой, это ты! Привет!

Они остановились в холле перед турникетами.

– Ты куда такая нагруженная?

– Да решила сдать учебники за девятый и десятый классы, лежат без дела, я о них забываю, а сегодня попались на глаза, – проговорила она быстро, а потом замолчала.

– Вам тоже сегодня ко второму?

– Нам? А, нашему классу. Да, ко второму.

Диме очень не хотелось отрываться от Верочкиных глаз. В который раз он с удивлением замечал, что они чудо как хороши – карамельные, лучистые.

Входная дверь открылась, и в холле показалась Надя. Дима не сразу заметил ее. Только когда она стала непривычно громко для нее доказывать охраннику, что она не опоздала, а просто пришла по расписанию ко второму уроку, он оторвался от Верочкиного лица и посмотрел на одноклассницу.

– Вот! – Надя указала на Диму. – Он со мной в одном классе, спросите у него.

– Да почем я знаю, может, вы прогуливаете оба.

– Боже мой!

Диме показалось, что Надя сейчас заплачет от злости. Он уже заметил, что сегодня она отошла от роли Снежной королевы. Волосы ее лежали в беспорядке, губы покусаны, а глаза темнели так, будто внутри у нее настоящая буря.

– Вы можете посмотреть наше расписание там, на стенде, – сказала он, чтобы помочь. – 11-й «а», нам ко второму.

– Да, и 11-у «б» тоже, – добавила Вера.

Когда охранник, не имея больше аргументов для спора, разрешил им пройти через турникеты, Вера ушла в библиотеку, и Дима сообразил, что нужно было помочь ей донести учебники. «Тяжелые ведь, а она такая хрупкая. Вот дурак!» – думал он. Надю тоже как ветром сдуло, поэтому до кабинета, где будет следующий урок, он шел в одиночестве и сожалел, что не помог Верочке с книгами.

Дима в который раз сбросил мамин вызов. Он не мог ответить, потому что стоял с человеком, заказавшим доставку на дом, на лестничной клетке и ждал, когда выползет ленивый чек.

Уже в лифте Дима попытался расслабить напряженные плечи, на которые постоянно давил рюкзак, где лежали коробки с едой, а потом набрал мамин номер.

– Димочка!

– Да, что? – устало отозвался он.

– Милый, мы с папой в гости к друзьям собираемся, ты с нами пойдешь?

Дима помотал головой, а когда сообразил, что мама его не видит, вслух сказал:

– Нет, я приду домой и спать лягу.

Когда мама начала снова жалеть его, так тяжело работающего, он поморщился и, сославшись на то, что уже подошел к дому клиента, сбросил звонок.

Теперь ему еще больше хотелось, чтобы его смена закончилась. Пустая квартира, теплый чай и кровать с одеялом казались воплощением мечты. Окрыленный возможностью побыть в одиночестве, он даже добрался до последнего клиента на двадцать минут раньше, чем обещал навигатор, и с тихой усталостью где-то в центре груди направился в сторону своего дома. Только у подъезда сообразил, что этим утром, проспав, вылетел в школу, не захватив ключи, справедливо рассудив, что мама всегда дома по вечерам.

Тихая усталость превратилась в давящее на плечи отчаяние.

– Мам… – сказал он в трубку. Там слышался смех. – Ключей нет у меня. Не взял…

– Боже мой, как ты теперь? – Дима слышал, как у нее все стали спрашивать, что случилось, а мама им сказала: «Ключи забыл». – Дим, а ты сюда приезжай, не ждать же тебе у подъезда. Мы у Строгановских, ты знаешь, куда идти. Что? Подожди. – Мама слушала, как кто-то рядом с ней ей что-то говорит. Диме показалось, что это Надин папа. – Дим, за тобой сейчас водителя пришлют, ночь уже, общественный транспорт редко ходит.

Личный водитель. Когда-то такой был и у их семьи.

– Да не надо, доберусь…

– Доберешься? – заволновалась мама. – Точно все нормально?

– Нормально, мам, не дергайте человека.

С тех пор как Дима стал работать, он по-другому посмотрел на труд окружающих его людей. И если какой-нибудь нетерпеливый покупатель мог хамить молодому, только устроившемуся на работу кассиру, Дима не позволял себе подобного.

Добрался он до премиальной многоэтажки только спустя сорок минут. Трамваи действительно ходили редко, пришлось идти пешком. Дверь Диме открыла Надя. Она была в бежевых широких домашних штанах и объемном кардигане.

– Привет, – улыбнулась Надя и взяла у него плащ.

Диме показалась, что ее радушие, проявившееся всего лишь в одном слове, добавило ему немного сил.

– Ты голодный? Пойдем на кухню.

– А мы можем у тебя посидеть? Я устал…

Надя кивнула и заправила прядь волос за ухо, обнажив маленькую золотую сережку. Дима хоть и едва мог дышать от усталости, все же отметил, что вот такой – домашней и милой, без своей брони – Надя стала совсем другой, какой-то… Он не мог точно сформулировать, но ему хотелось ее разглядывать и наслаждаться тем, что он видит.

– Только еды надо взять. Пойдем. – Она махнула рукой и скрылась за углом.

– Здравствуйте, – сказал Дима, заходя в столовую.

На него тут же обрушилось доброжелательное:

– Привет, привет!

– Как добрался?

– Кушать будешь?

Надя взяла тарелку и стала щедро накладывать в нее большие кусочки разных блюд.

– Мы у меня посидим, ладно? – сказала она маме.

– Сидите, конечно. Можешь торт взять, он в холодильнике на кухне.

А пока Надя выискивала, чем еще можно угостить Диму, разговор за столом продолжился.

– Так как вы теперь? Какие долги осталось погасить?

Дима увидел, как Надя подняла голову и удивленно посмотрела на его родителей.

– Да пока крутимся, ничего, нормально.

Дима сжал челюсти. Он не сомневался, что пазл у Нади в голове сложится правильно. Он ждал, что вопросы она начнет задавать, как только они окажутся наедине в ее комнате, но Надя тактично молчала.

Во время еды Дима беззастенчиво оглядывал ее комнату. Большая, светлая, с огромной кроватью на возвышении. Около рабочего стола на полках стояли кубки и грамоты.

– Это за что? – спросил он, указывая на них.

– За балет.

– Точно!

Он вспомнил, что Надя несколько раз упоминала, что занимается балетом. Он ее слушал, но, видимо, не слышал и не считал важным запоминать то, что она говорит. А сейчас ему вдруг показалось, что он теперь точно не забудет про Надю-балерину.

– А ты откуда так поздно идешь? – спросила Надя, как ему показалось, наобум, лишь бы поддержать разговор, но, сама того не подозревая, попала прямо в цель.

– Дела были.

Надя села в кресло напротив него и подобрала под себя ноги.

– У тебя когда контрольная по истории, или к чему вы там с Пашей готовитесь постоянно?

– В эту субботу.

– А потом все? Уроки прекратятся?

– Нет, Паша мне еще с экзаменом обещал помочь.

Замолчали. Надя пила чай, Дима ел. Случайно, потянувшись за своей кружкой, он задел мышку Надиного ноутбука, стоящего тут же, на чайном столике, и экран загорелся.

– О, ты «Друзей» смотришь? – спросил он.

– Да, люблю серию перед сном…

– Сезон какой?

– Первый, но я уже по десятому кругу. Хороший сериал.

– Хороший, – согласился Дима, а потом предложил: – Включи, давай глянем, а то я так устал, хочется немного мозг разгрузить.

Надя кивнула и нажала на пробел. Чтобы смотреть было удобно, им пришлось подвинуть свои кресла поближе друг к другу. А поскольку торт они взяли, а тарелки – нет, есть приходилось из одной емкости. Так и устроились: Дима держал огромный торт, оперевшись на подлокотник, находившийся ближе к Надиному креслу, а Надя в симметричной позе лениво ковыряла ложкой в десерте и пила чай.

– Ой, не люблю эту серию, – сказала Надя через несколько минут. – Давай переключим.

– Почему?

– Тут у них бабушка умерла, помнишь? Мне не нравится, как они над смертью шутят. Это единственная серия, которую я всегда проматываю. Неприятно.

– Они ведь не над смертью шутят, они очень светло показывают, что, даже если такое несчастье случается, надо вспомнить то хорошее, что было связано с этим человеком, и жить дальше.

– Все равно, – поморщилась Надя, – мне неприятно. Смерть – это вещь сакральная… Если уж над ней можно смеяться, то над какими, по-твоему, вещами нельзя?

Дима задумался.

– Наверное, над жестокостью. Насилием, например, избиением, терроризмом. Тут совсем не смешно.

Пока Дима говорил, Надя уже нажимала на клавиши на компьютере, переключая серию.

– Знаешь, мне кажется, над пороками смеяться можно и нужно, а над тем, что уродует не только твою душу, но и жизни других, – нельзя. Я не стал бы смеяться на стендапе, посвященном войне, например. У меня прадедушка воевал, а потом историю в институте преподавал. Он мне столько рассказал, что губы в улыбке ни за что не растянутся.

– Как думаешь, когда-нибудь будут смеяться над войной? – спросила Надя.

– Не знаю, страшно слишком.

– Ну ведь про Наполеона и Москву шутят. А там тоже страшно было. Комедия – это ведь какая-то трагедия плюс время. Забудется.

– Конечно, углы сгладятся, но как-то не смешно.

Немножко помолчали, а потом Надя снова нажала на пробел:

– Давай смотреть! Ты, если хочешь спать, не стесняйся ложись, я тебе плед могу дать, у меня здесь диван очень удобный.

Дима улыбнулся ей:

– Все нормально. А ты на торт не налегай, половины уже нет. Не боишься, что пуанты тебя не выдержат?

И засмеялся.

– Ну какой ты противный! Невероятно просто! Я теперь тебе ни кусочка не дам, верни торт! Дай сюда!

Дима прижал упаковку к себе и отломил нарочито огромный кусок. Они немного повозились, воюя вилками за десерт, а потом успокоились и стали смотреть сериал, прижимаясь друг к другу плечами и иногда перекидываясь забавными замечаниями по поводу сюжета.

Бодрой походкой Надя вошла на кухню и расцеловала обоих родителей в щеки. Последние несколько дней она чувствовала себя счастливой: папа разобрался со своими делами и рано приходил домой, а мама, окрыленная новым положением, была нежна со всеми домочадцами как никогда. Теперь их большая квартира снова начала походить на приют спокойствия, уюта и вдохновения.

– Блинчики, Надюш? – спросила мама.

– Нет, я овсянку, спасибо.

– Блинчики-то со сгущенкой. – Папа поиграл бровями.

На секунду Надя соблазнилась лакомством, а потом упрямо сказала:

– Ольга Николаевна просила придерживаться балетной диеты, скоро выступление финальное.

– Ну и ладно, – сказала мама, вставая из-за стола и разливая всем чай, – летом налопаешься мороженого зато.

Надя быстрым взглядом оглядела стройную мамину фигурку, облаченную в шелковый халат, и удивилась: как чудно устроен мир, по женщине еще не видно, а внутри у нее уже целый новый человек.

– Я побежала, – сказала Надя после завтрака.

– Тебя подбросить? – спросил папа.

– Нет-нет, я пешком, весной хорошо на улице…

Солнце приятно слепило глаза и согревало макушку. Надя чувствовала себя так хорошо, что даже предстоящий сегодня новый раунд с вопросами не пугал и не мучил ее. После того вечера, когда они с Димой почти весь сезон «Друзей» посмотрели вместе под дружный хохот, ее даже стало радовать, что Паша выбрал для эксперимента именно Диму, а не кого-нибудь совершенно чужого. Раньше Надя Диму не очень жаловала. Открыто они не конфликтовали, но больно уж были разными. Если у Нади в наушниках почти всегда играла классика и она без конца тянула ножку, чтобы подъем ее стопы удовлетворял требованиям Ольги Николаевны, то Дима, сколько Надя его знала, крутил романы с девчонками из параллели и устраивал в своей квартире самые шумные вечеринки. В общем-то, Надя не была ханжой, в его легкомысленном образе жизни ничего ужасного не видела, но она не могла спокойно относиться к Диминой расхлябанности: он забывал про свои обязательства, опаздывал на встречи и уроки, не выполнял свою часть домашней работы, если их ставили в пары, и почти никогда не считал нужным отвечать за свои слова.

Надя понятия не имела, почему, увидев Диму в своей комнате без его фирменной расслабленной улыбки и с синяками под глазами, смеющегося над шутками Чендлера, вдруг подумала: «А ведь я с ним знакома почти с самого рождения. И даже когда мы не общались, я не воспринимала его как совершенно чужого… Скорее относилась к нему как к дальнему родственнику, которого видела раз в год. Любить, конечно, не могла, но и никогда бы не назвала посторонним».

Обрывки разговора родителей после того вечера тоже не давали Наде покоя. Какие долги у Декабристовых? Почему они выкручиваются? У Диминого папы ведь банк, но Диму расспрашивать она постеснялась, а папа, когда она попробовала выведать у него подробности, строго сказал: «Не твое дело». Надя только догадывалась, что вдруг появившаяся серьезность в Димином взгляде и его вечно усталый вид – спутники каких-то серьезных проблем его семьи.

Уже подходя к школе, она увидела перед собой спину самого Димы. Полностью отдавшись своему хорошему настроению, Надя подбежала к нему и сказала:

– Привет!

От неожиданности Дима вздрогнул, а потом, бросив на нее взгляд, усмехнулся:

– Ну привет! Если мы сейчас натолкнемся на Пашу, он от счастья улетит на седьмое небо.

– Паша не сможет улететь при всем желании, он слишком отягощен багажом знаний. А у тебя ведь сегодня контрольная?

– Сегодня.

– Волнуешься?

Дима поднял уголки губ и покачал головой, но все-таки проницательная Надя увидела в его взгляде какую-то нервозность.

– Все хорошо будет, – сказала она и мысленно, от всего сердца, загадала, чтобы Димины старания были оценены по заслугам. – Ой! Смотри, что есть. – Она достала из кармана пятак и покрутила перед Диминым носом.

– И?.. – спросил он.

– Ну как, ты не знаешь разве? Это же примета! Положишь под пятку, получишь пять.

Дима смотрел насмешливо.

– Снимай давай кроссовок, – сказала Надя решительно, – я вообще мелочь не ношу, у меня все на карте, а тут видишь, завалялась, значит, знак!

– Купи себе чай в столовой и успокойся.

– Снимай! Потом мне еще спасибо скажешь.

– Да не буду я ничего… – Надя смотрела так решительно, и в глазах ее плескалось такое искреннее желание помочь, что Дима закатил глаза и, не закончив предыдущую фразу, сказал: – Хорошо, давай.

Он немного стянул кроссовок с пятки и бросил в него монетку:

– Довольна?

– Пока нет, сдашь на пять – буду довольная… Ладно, удачи, Димочка, – и легонько тронув его ладонь своей, Надя поспешила к Даше Семеновой.

Дима улыбнулся и, ни капли не сомневаясь в своем успехе, направился в кабинет истории.

Надя расчесывала волосы перед зеркалом и мурлыкала:

После уроков Паша направился в кабинет директора.

– Что вам, молодой человек? – спросила секретарь, как будто не помнила его, а может, и правда не помнила.

– Мне по поводу конкурса с директором нужно поговорить.

– Он занят.

– Он занят уже больше недели.

– Работает.

– Но ведь у меня важно, он сам знает…

Секретарь пожала плечами, и по приемной разнесся стук клавиш.

Паша оглянулся, бросил портфель на пол и поднял горшок с фикусом. Секретарь с интересом посмотрела на него поверх очков:

– И что это вы, молодой человек, такое делаете?

– Помнится, недавно вы мне советовали разбить окно, чтобы попасть к директору, поэтому я собираюсь отправить этот цветок на улицу через окно, – не открывая его, он направился в коридор.

Секретарь вскрикнула и, семеня ножками и переваливаясь, как пингвин, побежала следом.

– Ты с ума сошел! Боже мой! Ты с ума сошел! – повторяла она, забыв про «молодого человека».

Паша остановился напротив огромного окна.

– Как считаете, такое событие не пройдет мимо директора, у меня точно появится шанс на аудиенцию именно с ним? Может, мелковато, может, надо то, которое панорамное? – Паша сам удивлялся, откуда в нем столько смелости и даже задора. – А то вдруг только с завучем смогу увидеться, а мне завуч не нужен, вы же понимаете, мне директор нужен. Не мелковато?

– Не мелковато, – услышал он мужской строгий голос.

Паша быстро обернулся. Директор стоял около своего кабинета со скрещенными на груди руками.

– А я к вам! – обрадовался Паша.

– С фикусом?

– Фикус мой, – подала тихий голос секретарь.

– Будь добр, отдай Алене Андреевне ее фикус – и за мной.

В кабинете директор расстегнул пуговицу на пиджаке и сел за стол, приняв внушительный вид.

– И как это называется? – строго спросил он.

Пашин задор мигом куда-то подевался, он уже даже мысленно стал отчитывать себя за такую легкомысленность.

– Извините, я пошутил, я бы не стал. Я с вами хотел поговорить.

– Слушаю тебя!

– По поводу конкурса научных работ…

– Так?

– Я уже разработал целую теорию, идея такая… – И Паша принялся рассказывать про тридцать шесть вопросов, объяснил, почему считает их эффект научно обоснованным, и поделился экспериментом.

– Это хорошо, Паш, только мне прочитать надо твой доклад, на словах пока неясно ничего. Нужны факты, обоснования, ссылки на научные труды.

– Дело в том, что эксперимент еще не закончен, пока не все вопросы заданы.

– Ну у тебя же доклад не из одного только эксперимента состоять будет, страниц тридцать, Паш, помни. Начинай пока писать введение, актуальность, начни с теории, с работы мозга. Принесешь пока мне эти наработки, потом уже будем их с экспериментом соединять.

– Да, хорошо! – Паша поднялся со стула и уже у выхода из кабинета попросил: – А вы не могли бы дать мне какой-нибудь пропуск, а то, чтобы попасть к вам, мне пришлось угрожать фикусом.

Директор едва заметно улыбнулся, взял лист бумаги, что-то там быстро написал и протянул Паше:

– Отдай Алене Андреевне.

– Спасибо, до свидания…

– Доклад хороший будет, Паш, идея неплохая. Все шансы победить, – услышал он перед тем, как закрыть дверь.

Дима запрыгнул в трамвай и привалился к окну. Он плохо спал последнюю неделю: «Смешно сказать, меня мучает совесть за то, что я работаю! Иных из-за лени, а меня – из-за труда!» Из головы его не шли мамины слова об институте и бюджете, и в своих переживаниях он часто погружался в ту версию реальности, где он никуда не поступил, остался разносчиком еды и всю жизнь так и промаялся: без денег, без возможностей, без надежд. «Надо сесть за учебу, надо сесть за учебу!» – твердил он себе, но недавно классный руководитель озвучила сумму, которую необходимо сдать на последний звонок и выпускной, и Дима совсем упал духом. Работать ему приходилось много. Он честно клялся сам себе, что дома почитает учебники, но, стоило закончить работать, как последние силы покидали его, и он засыпал, даже сидя на неудобном деревянном стуле за рабочим столом.

Недавно Диме пришла в голову отличная мысль. Он решил попросить Пашу записывать ему аудиолекции, которые он мог бы слушать во время работы, но Паша в школе не появлялся всю неделю. Классная сказала, что он болеет, и Дима решил не беспокоить его.

Паша объявился только в пятницу. Написал: «По вопросам давайте встретимся в том же кафе!»

Дима подумал о своем кошельке, в котором он едва в последнее время находил мелочь хотя бы на проезд. Стыдно ощущать, что ты что-то не можешь себе позволить, особенно если это дурацкий чай в забегаловке среднего уровня, поэтому он ответил: «Давай лучше в парке у школы? Тепло же…» – «Ок. Напишу Наде».

Суббота выдалась солнечной. Через несколько дней жизнь обещала подарить миру май.

В школу Паша не пришел, поэтому после уроков Дима и Надя пошли в большой парк вдвоем.

– Давай понесу! – предложил Дима, когда она переложила тяжелые учебники, видимо, не влезшие в сумку, из одной руки в другую.

– Спасибо большое…

– Зачем ты их таскаешь? Почему бы с соседом по парте просто не договориться, что ты носишь книги только для четных уроков, а он – для нечетных.

– Я с Дашей Семеновой сижу.

– И что? – не понял Дима.

– Она человек расхлябанный, не выношу этого. Обязательно забудет или перепутает учебники: возьмет четный вместо нечетного.

– Как сурово ты о ней. Я думал, вы подруги.

Они остановились у пешеходного перехода и стали дожидаться зеленого света.

– Просто в школе общаемся. Да даже если и подруги, разве дружба подразумевает слепое восхищение? Недостатки людей никуда не деваются, когда меняется твой статус взаимоотношений с ними. Если я вижу: человек вообще не умеет приходить вовремя и заставляет ждать всех, я этот недостаток не могу полюбить и не могу не обращать на него внимания.

– А принять?

– Что?

– Принять недостаток, – сказал Дима, когда они переходили дорогу. – Идеальны только статуи, Надежда. И мне кажется, что в человеческих взаимоотношениях без смирения с этим фактом никуда.

– Ну знаешь, – Надя откинула волосы назад, и Дима уловил легкий аромат свежести, он не мог назвать его духами: уж очень естественным казался запах, – не так сложно быть опрятным, пунктуальным и ответственным. Я вот такая, ничего недостижимого, к слову! А если принимать недостатки, людям тогда можно и не стремиться ни к чему.

– Идеальны только статуи, – зачем-то повторил Дима, глянув на Надю.

Надины щеки мгновенно покраснели от очевидного намека. Она сразу вспомнила давний разговор с Дашей Семеновой.

– Давай мои книги! Дальше мы пойдем по отдельности!

Дима рассмеялся.

– Не дам я тебе книги, они тяжелые.

– Это мои книги, отдай мне их!

Дима ускорил шаг, а Надя еще несколько секунд смотрела на его удаляющуюся спину.

– Знаешь, помогать против воли – это уже минус в карму, – сказала она, когда нагнала его.

Дима молчал. Надя осторожно повернула голову, чтобы только одним глазком посмотреть его реакцию, и увидела растянутые в улыбке губы.

– Наглец, – сказала она.

Какое-то время шли молча и очень быстро: непонятно, куда летели. «Как это глупо!» – думала Надя. Постепенно она остыла и, когда в конце аллеи замаячила Пашина фигурка, милостиво сказала:

– Ладно, спасибо за помощь, книги правда тяжелые.

– Правда тяжелые, – запыхавшись, ответил Дима. – Я решил, что, если верну их тебе, твой горделивый высоко задранный нос будет укорять меня за то, что я оставил хрупкую леди без помощи. А твои уста, да-да, именно уста, – добавил он, когда Надя насмешливо посмотрела на него, – все оставшееся нам время в одном классе будут выражать этот укор вслух.

– Надеюсь, сударь, что ваши собратья в Средневековье вызывали других сударей на дуэль, не руководствуясь вашими размышлениями, а то красивая сказка рухнет.

– Красивая сказка рухнет, стоит мне начать рассказывать тебе про рыцарский быт и их отнюдь не рыцарское поведение. Но не буду. Прочитаешь сама в этих тяжелых книгах! – Он бесцеремонно свалил стопку на скамейку и сказал: – Привет, Пашка! Ого, какой фингал! Кто-то отрицал силу тяготения? Вот подлецы! Ньютон все доказал, чего еще им, неучам, нужно? Кулаками приходится объяснять.

– Да заткнись уже, – отозвался Паша, слабо улыбнувшись.

Надя встала на цыпочки и легонько коснулась сине-желтого круга прямо под Пашиным глазом:

– Больно?

На секунду Паша обомлел, никогда еще Надино лицо не было так близко, он даже мог рассмотреть желтые крапинки на ее радужной оболочке.

– Уже нет, он у меня с понедельника…

Прохладные подушечки Надиных пальчиков вызывали на коже приятные мурашки.

– Как же ты так? – Пальцы поднялись к кудрям и откинули несколько завитков со лба.

– Невнимательный, врезался в дверь, – сказал он, нежно дотрагиваясь до ее ладони, исследующей его лицо. Надя нахмурилась. Паша пытался отгадать почему и не отводил от нее глаз.

Каблучки ее туфель ударились об асфальт, когда Надя снова встала на всю стопу и сделала шаг назад.

Все молчали, только очнувшаяся после зимы природа своими голосами заполняла их умы, в которых крутились беспокоящие мысли. Надя оглядывала парк, когда взгляд ее наткнулся на старенькую, не по погоде одетую бабушку, торгующую мороженым с тележки. «Как будто она его не из холодильника достает, а прямиком с Северного полюса доставляет самостоятельно», – подумала Надя, а вслух сказала:

– Может, по мороженке?

Паша кивнул, а Дима мотнул головой и убрал руки в карманы брюк.

– У меня налички нет.

– Давай я тебе куплю, – предложил Паша.

– Да нет, равнодушен к мороженому.

– Ну ладно, подождешь нас здесь тогда, я сумку не стану брать.

Дима кивнул и развалился на скамейке, как-то особенно развязно улыбнувшись. Надя удивилась: «К чему этот парад самоуверенности? Как быстро он переменился».

Паша уже шел в сторону тележки, Надя поспешила следом.

– Мороженое хорошее, изготавливается здесь, не привозное! – принялась кричать старушка, как будто считала, что ее с ребятами разделяет по меньшей мере пара километров. – Вкусное! Видите, как мало осталось! Все родители детям покупают. Суббота, мороженое нарасхват.

– Покупай первая, – сказал Паша, уступив Наде место перед старушкой.

– Спасибо! – Она поморщилась от громкого визга сумасшедшего количества малышей, которые, видимо, вместе с учителем тоже стояли в очереди. – Так, можно мне… Ты знаешь, – Надя чуть-чуть повернула голову в сторону Паши, продолжая выбирать, – я сейчас нарушаю запрет. Я хулиганка! – Паша не смог сдержать смех. – Да-да, мне наш педагог по балету строго-настрого запретила есть сладости, у нас скоро финальное выступление. А мне очень хочется!

– Если очень хочется, значит, очень нужно, – вставила старушка, – проверено годами.

Надя улыбнулась ей и показала пальцем на шоколадное мороженое на палочке.

– Я угощаю, – поспешно сказал Паша, когда Надя достала из кармана несколько монеток.

– Ты вовсе не должен…

– Мне хочется.

– Спасибо!

И Надя оглянулась в поисках мусорки, чтобы выбросить обертку.

Паша купил себе мороженое, уступил место бедной молоденькой учительнице, около которой прыгало не меньше десяти малышей с криками: «Мне фруктовый лед!», «А мне шоколадное!», – и обернулся как раз в тот момент, когда Надя сказала: «Ой!» Около ее туфель валялась, как разбитая на много осколков чашка, порция сладости. И прямо посередине этой каши под углом девяносто градусов стояла палочка.

Паша протянул Наде свое мороженое:

– Оно не шоколадное, но все же! – Он растерянно похлопал себя по карманам: – Я бы, конечно, купил еще, но деньги оставил в портфеле. Взял только пятьдесят рублей.

– Я могу тебе дать, у меня ведь есть! – Надя сделала было шаг в сторону ларька, пространство рядом с которым резко опустело, когда дети с довольным визгом, получив свои сладости, унеслись на площадку.

– Да не стоит.

– Нет, я настаиваю, Паш, а то нехорошо получается. Как я могу с удовольствием есть мороженое, зная, что ты о нем тоже мечтал и… Простите, а вы куда?

Старушка деловито везла свою тележку прочь из парка.

– Ну дак закончилось все, малышня последнее утащила. Я же говорила, нарасхват! – прокричала она.

Надя повернулась к Паше. Он снова протянул ей свою порцию.

– Все хорошо, хулиганство должно свершиться. Я буду счастлив поспособствовать. Бери, – повторил он, видя Надину нерешительность, – все хорошо.

– Паш, ты рыцарь! – Надя робко улыбнулась и с удовольствием облизнула мороженое.

Назад они шли как-то особенно медленно, плечи их то и дело сталкивались, а пальцы свободно висящих вдоль тела рук на долю секунды касались друг друга.

– Где вас носило? – удивился Дима.

– Да так, – отмахнулся Паша. – Давайте к вопросам. Хочу сегодня с ними закончить, а то время поджимает.

– Тут сядем? – спросил Дима и махнул головой в сторону скамейки.

– Пойдемте к пруду? Там утки… – сказала Надя.

– Утки-утки, – проворчал Дима, ему снова пришлось взять тяжелые Надины книги. И пусть они с Пашей теперь делили ношу, желание бурчать под нос ощутимо давало о себе знать. – Ладно бы лебеди, хоть красивые, но утки! Тебе что, пять лет и тебя ни разу не выпускали на улицу?

Надя молчала, только шла впереди и с довольной улыбкой ела мороженое. Она чувствовала себя какой-то особенно счастливой сегодня. Может, из-за солнца – уже совсем летнего или из-за того, что волосы красиво лежат, – она не понимала. «Как хорошо. Хо-ро-шо», – звучало у нее в голове.

У пруда сели прямо на траву. Надя с интересом разглядывала уточек, спокойно плывущих по тихой водной глади. «И правда, лебеди куда красивее…» – подумала она, но утки почему-то продолжали ее интересовать. Ей, городской жительнице, они казались чем-то диковинным, непривычным, не таким естественным, как чихуа-хуа, например. Уток не увидишь рядом с домом. Она обратила внимание на маленького мальчика, который подбежал к самому краю пруда и кинул мимо проплывающему селезню с изумрудной головкой хлебную мякоть. Селезень совершенно неожиданно для всех приподнялся над водой, замахал крыльями и обрызгал ребенка с ног до головы. Мальчик рассмеялся, и Надя тоже улыбнулась.

– Видишь, – услышала она как издалека Димин голос. Надя посмотрела на него: он тоже наблюдал за забавной сценой, – птица его обрызгала, а он смеется и пытается погладить.

– К чему это ты?

– Принять недостатки, Надежда, принять недостатки! Нет ничего важнее этого в гуманных взаимоотношениях.

– Господи, ну чего ты привязался! Паш, я сяду около тебя, чтобы подальше от Димы. – И Надя встала.

Когда все наконец устроились, Паша покопался в портфеле и вытащил уже изрядно помятые листки с вопросами.

– Давай, Надь, ты первая.

– Хорошо! – Она доела мороженое и прочитала вопрос: – Если бы ты мог, что бы ты изменил в том, как тебя воспитывали?

Дима пожал плечами:

– Вопрос, ставящий в тупик, честное слово.

– А вы подумайте, – сказал Паша.

Молчали долго. Наде даже показалось, что вопрос забыт.

– Ладно, наверное, я хотел бы, чтобы моей финансовой грамотности и моему отношению к деньгам уделяли больше внимания, – наконец произнес Дима. – Я беспечный в этом плане. Могу взять и на радостях просадить весь месячный заработок в ресторане. А потом мучиться.

– А мне… Мне не хватает легкости, я так думаю, – сказала Надя, не глядя на мальчиков. – Меня так воспитывали, чтобы я была серьезной, вдумчивой, упорной. Я громко смеяться не умею, особенно в людном месте, на вечеринках школьных сижу с прямой спиной и даже не танцую. Не потому, что не хочу или стесняюсь, просто не могу себе позволить. Не считаю, что это плохо, но таким сложился мой характер. Надеюсь, я ответила на вопрос.

– На вечеринках не танцуешь? – делано испугался Дима и, быстро вскочив, достал телефон и включил музыку.

– Ты чего? – испугалась Надя, когда он остановился около нее и манерно поклонился, протянув руку.

– Сударыня, не соизволите ли вы… Или лучше так: не соблаговолите ли вы…

– Чего ты удумал?

– Танцы, Надежда, танцы.

– Тут люди кругом.

– Супер! Ты ж балерина, тебе не привыкать танцевать перед публикой.

Надя посмотрела на Пашу:

– Почему для эксперимента ты выбрал его?

Паша улыбнулся, растрепал свои волосы, но ничего не ответил.

– Давай, Надежда, «Битлы» ждут! – Дима сделал музыку громче. Теперь над прудом разносился завораживающий голос Леннона.

– Ты хоть вальс-то танцевать умеешь? – Надя вложила свою маленькую ручку в его большую.

– А зачем уметь? – сказал он, притягивая ее к себе. – Не в этом смысл танца, Надежда, совсем не в этом.

– Да уж, конечно! – Надя фыркнула, но тут же ойкнула, когда Дима закружил ее по берегу во время припева. Танцевать он все-таки не умел, ноги ставил неверно, но Надя скоро поняла, что, раз ее партнер действует не по правилам вальса, значит, и ей не нужно. Нужно только чувствовать тела друг друга: куда его нога, туда и ее.

Надя посмотрела на Димино лицо и не сумела сдержать улыбку, когда он стал подпевать.

– Расслабься! – Он легонько тряхнул ее правую руку.

– Когда я говорила про недостаток легкости, я не просила помощи в ее обретении.

– Я решил: раз карма у меня уже и так в минусе после непрошеной помощи с книгами, то терять мне нечего.

Надя рассмеялась.

Паша наблюдал за двумя фигурами: за прыгающим туда-сюда Димой и Надей, которая пыталась придать их танцу интеллигентный вид, – и улыбался. Всю неделю он не знал, куда деться от обиды. Отношения с отцом легкими не были никогда, но еще ни разу отец не поступал так подло – не поднимал руку. Паша сидел в своей комнате, ел только по ночам, игнорировал родителей и иногда перебрасывался несколькими фразами с Лилей, которая таскала для него булочки и чай. Он написал почти весь доклад за время своего добровольного заточения. Осталось посмотреть только на результаты эксперимента. Пашина ученая натура радовалась, что Надя и Дима, которые за одиннадцать лет учебы в одном классе едва перекинулись хоть парой слов, делятся друг с другом ранящими и интимными подробностями о себе и даже дурачатся вместе. Но его мальчишеская часть, та, которая всегда замечает сережки в темных Надиных волосах, хотела ворваться в танец и разбить эту пару.

Танцевали ровно до тех пор, пока не закончилась песня, а потом, улыбающиеся, вернулись к Паше.

– Следующий вопрос, – начала Надя. – Если бы ты собирался стать близким другом своего партнера, что ты ему рассказал бы прямо сейчас?

Дима перестал улыбаться, потер глаза и стал смотреть на пруд с утками. Рассказывать ему было особенно нечего, самый большой секрет – один, и он сильно ранил его гордость. Сначала Дима хотел что-то выдумать для ответа, а потом посмотрел на утку – такую простую птицу, которую всю жизнь сравнивают с лебедем. Ее сравнивают, а она ничего – живет, вот такая простая, забавная, короткошеяя. Не лебедь – да и не страшно.

– Я учебу прогуливаю и часто занят бываю не потому, что по вечеринкам хожу, как многие считают. Вечеринки были в том году, а в этом… в этом выяснилось, что отец уже пару лет как погряз в долгах, – сказал он, не глядя ни на кого. – Перед началом этого учебного года у нас забрали дом, машины. Едва хватило средств на квартиру на окраине. Из гимназии я уходить не хотел, а она денег стоит. Вот я и работаю курьером на доставке еды.

Надя приняла новость спокойно, она догадывалась о положении Диминой семьи после того ужина родителей. А Паша удивился. Он подозревал, что признание это потребовало немалых душевных сил.

– Мой папа – распутник, – услышал он тихий голос и повернул голову к Наде. Она обняла колени руками и уперлась в них лбом, поэтому голос ее звучал глухо. – Дело не в изменах, об этом я не знаю. Но его взгляды! Когда рядом с ним какая-нибудь красивая девушка или женщина, у него меняется взгляд – становится заинтересованным. И он смотрит на них не как на красивую картину в музее, а как на торт, который может легко съесть, понимаете? Другие женщины не исчезли для него, когда он женился на маме. И это так грязно, так мерзко. А я сказать ничего не могу – мне стыдно. Как такой разговор с папой начать? Но я все вижу, замечаю, не знаю, куда деться. Впервые я обратила на это внимание, когда мне пятнадцать исполнилось, мы в ресторане сидели, нас красивая молодая официантка обслуживала. Он смотрел на нее так… грязно. Я так испугалась, думала, дело во мне, что я что-то не так поняла, а сейчас понимаю, что все я правильно поняла. Не знаю, видит мама или нет. Сейчас я почти уверена, что не видит. А я вижу, и мне это покоя не дает. Не знаю, куда деться от этого всего, – сбивчиво договорила Надя.

Следом признался Паша. Ребята делились чем-то настоящим, ему тоже захотелось:

– Я не невнимательный. Это отец меня… – Дима и Надя удивленно посмотрели на его фингал. – Они с мамой уверены, что наука – это бесперспективно. Точнее, даже не так, они считают, что это безденежно. Представляете? – Он рассмеялся как-то слишком отчаянно. – Всех ругают за то, что они фигней страдают, а меня – за то, что я постоянно пытаюсь что-то новое узнать. В понедельник отец узнал о конкурсе, в котором я участвую, и ударил меня. Он бледный всю неделю ходит, в глаза мне не смотрит после этого. Я понимаю, что он больше никогда так не сделает. Но в груди так жжет, что никакой злости не хватает!

Больше никто ничего не сказал. Так они и сидели в молчании, касаясь плечами друг друга, и смотрели на пруд, где плавали только что вернувшиеся из теплых краев утки.

На первом уроке в понедельник Надя, непроизвольно выискивающая взглядом Диму и Пашу, с удивлением обнаружила, что последний в школу не явился.

– Наверно, ждет, когда синяк окончательно сойдет. Кому захочется объяснять, откуда на лице такой интригующий фингал, – сказал Дима, когда во время обеденного перерыва они сели в буфете за один стол.

Получилось это само собой. Вышли из класса они по какому-то стечению обстоятельств отдельно, а в столовой их взгляды встретились, и Дима с улыбкой кивнул, мол, иди сюда. Надя сказала Даше: «Садись без меня», – и направилась к Диме, даже не обратив внимания на Дашину растерянность и промелькнувшую в ее взгляде грусть.

Надя сама не могла объяснить, что переменилось в ней за один день и одну ночь, только Димина улыбка, когда она увидела ее сегодня в школе, такую ленивую и обольстительную, вдруг стала будоражить воображение и радовать сердце. Вот и сейчас, пробираясь среди столов и стульев, она смотрела только на него, а он на нее, и, казалось, даже капли крови в ее теле танцуют танго, не говоря уже о сердце.

«Смешно и странно, странно и смешно, – думала Надя, сидя напротив Димы. Она немного наклонила голову к плечу и накручивала прядь на палец, слушая, как он рассказывает что-то забавное. – И совсем не расхлябанным он мне кажется теперь. И усталость в его глазах я теперь вижу, а раньше не замечала. Как слепая была, точно как слепая…»

А Дима не мог оторвать глаз от Нади и ее маленького пальчика с золотым колечком, крутящимся где-то в глубине ее темных волос. И даже когда мимо прошла Верочка и робко поздоровалась с ним, он не смог толком сосредоточиться на ней, только пробормотал быстро «Привет» и снова перевел взгляд на Надю. «До чего манящая девчонка», – подумал он. Он вспомнил, какой хрупкой выглядела она там, на берегу пруда, в модном большом плаще, когда, закрыв лицо руками, рассказывала про отца.

После уроков Дима подошел к ее парте, когда она складывала учебники в сумку, и спросил:

– Тебя проводить?

– Тебе не нужно работать? – поинтересовалась Надя.

После субботних признаний перед ними тремя как будто открылись до этого запертые двери – и они смогли оказаться в одной комнате. Больше не было нужды разговаривать, прячась за толстыми стенами собственных защитных сооружений, – уже можно было быть собой. И каждый из них сразу почувствовал себя счастливее: все-таки тяжело держать тайну в себе.

– Нужно, но я успею тебя проводить, потом сразу пойду.

Май грел не только тело, но и душу. Надя с удовольствием вдохнула весенний воздух и вдруг почувствовала запах табачного дыма.

– Что, молодежь, уроки закончились? – подмигнув, спросил охранник, курящий на крыльце.

– Закончились! – сухо ответила Надя и, застучав каблуками, поспешила к воротам.

– И чем тебе дядя Вова не угодил? – спросил Дима, нагнав ее.

– Он меня не любит.

– Он тебя? А ты его?

– Он пьет и курит, за что его можно любить?

Дима только покачал головой.

– Кстати, – вдруг сказала Надя, бросив на него взгляд, – ты же тоже курил, когда у нас прием был.

– Ну?

– А сейчас я не замечаю этого за тобой.

– А сейчас у меня денег на сигареты нет, – хмыкнул Дима. Подшучивать над собой куда приятнее, чем стыдиться себя. – Вот так долги помогают вернуть здоровье, Надежда. Так, а куда мы идем? Твой дом в другой стороне.

– На балет. У меня через неделю финальное выступление, так Ольга Николаевна нас живыми из зала не выпускает. Ты придешь? – Она остановилась и повернулась к Диме.

– На выступление?

– Да.

– Конечно. А как иначе?

Он смотрел на нее долгим внимательным взглядом, а она улыбалась.

Паша пришел в школу в понедельник. Как всегда, задумчивый, молчаливый и сосредоточенный на какой-то мысли. Никогда ему особенно не была свойственна эмпатия или необыкновенная проницательность, но, стоило ему увидеть на крыльце гимназии улыбающуюся Надю, незаметно придерживающую юбочку, которую трепал ветер, и о чем-то рассуждающего Диму, который стоял прямо напротив нее, как он сразу понял, что эксперимент его удался. Объяснить такое Пашин научный язык не смог бы: слишком мало сентиментальных романов было прочитано. Но если бы последние пару лет он тратил время не на умные книги, а на те, которые Лиля обычно прятала под подушку, чтобы мама не нашла, он непременно сказал бы, что между Димой и Надей «искрил воздух», или «чувствовалась непреодолимая тяга одного к другому», или «весь мир исчезал для них, когда они смотрели друг другу в глаза».

– Привет, ученый! – сказал Дима, увидев Пашу еще издали.

Надя тут же обернулась и радостно замахала рукой.

Паша улыбнулся: на сердце стало радостно. Он боялся, что ему не будет места рядом с этими двоими.

Весь день он приглядывался к Диме и Наде: изучал, насколько между ними все серьезно. Он видел и смех, во время которого они обязательно смотрели друг другу в глаза, и легкие естественные прикосновения, которых раньше не было. Но больше всего его поражали и одновременно заставляли морщиться их долгие взгляды друг на друга. Обычно равнодушные (да и не только) друг к другу люди смотрят друг на друга мельком, а Дима с Надей смотрели, как бы задерживаясь на лицах друг друга.

Паша писал доклад и одновременно с этим сжимал челюсти, не зная, куда деть нарастающую в груди злость.

На оставшиеся вопросы они отвечали уже иначе. Часто их и задавать специально не приходилось, получалось само собой, в разговоре: с шутками, смехом, слезами, но всегда с настоящим желанием поделиться тем, что на душе. Паша удивлялся, как мудро устроены человеческие отношения, что вопросы, которые призваны вызвать теплые чувства искусственно, совершенно естественным путем появляются, когда люди искренне стараются узнать друг друга.

Паша и не догадывался, как в жизни ему не хватало дружбы, пока не обрел ее. У него, конечно, были друзья: кто-то появлялся после поездок за границу в летние лагеря, куда его отправляли родители, кто-то еще с детства. Но эти отношения крутились вокруг того, чтобы развлечься, вместе повеселиться. А поговорить было не с кем. А теперь в коридоре, ожидая следующего урока, Паша уже не чувствовал себя одним на целом свете, не утыкался в книгу.

Один раз они втроем сбежали с урока. Уже и не помнил Паша, кто был инициатором. Помнил только, что майское солнце грело их спины, когда они стояли около панорамного окна рядом с кабинетом директора и ждали учителя. Сидеть в классе казалось кощунством, и они, рассудив, что нет ничего важного в физике, особенно если никто не сдает по ней экзамен, посмеиваясь, выбежали на улицу, а потом пошли в парк неподалеку. Надя все тянула их к пруду, чтобы смотреть на птиц, очень они ее завораживали. Дима спросил ее, что такого она в них находит, не милые щенки ведь, а Надя ответила, что балет и полет птиц – явления очень схожие и, когда она танцует, ощущает, что не руками двигает, а крыльями, и во время прыжка у нее тоже вырастают крылья. Паша слушал ее и жалел, что тогда, в субботу, с ней танцевал Дима, а не он.

Как-то, на той же неделе, их отпустили на час раньше, они решили прогуляться по набережной. Погода в тот день раздражала своей осенней тональностью, поэтому Надя и Паша предпочли бы посидеть в кафе, но они не хотели ставить Диму в неловкое положение, потому что не знали, сколько у него есть денег, и, не выражая недовольства, топали по набережной под дождем.

Когда Дима не работал, они с Пашей сидели допоздна в библиотеке и учили историю. До экзамена осталось меньше месяца, и Дима, чем больше погружался в задания экзамена, тем больше падал духом. Он понятия не имел, как все выучить, да не просто, а в подробностях. «Да я свою жизнь так детально не помню, как должен помнить нашу историю!» – говорил он. Паша кивал, а потом они снова утыкались в учебник. В некоторые дни на такие дополнительные занятия к ним забегала Надя. Она успевала дойти до дома после школы перед балетом, брала там бутерброды или фрукты, по дороге покупала кофе и заносила мальчикам. Они всегда горячо ее благодарили.

Надя улыбалась. Один раз она принесла мальчикам еду, а потом вдруг встала позади Паши и помассировала ему плечи. Паша разомлел от восторга и с раздражением осознал, что Надя стоит уже за плечами Димы и делает то же самое. В такие моменты, когда симпатия между ними была не то чтобы очевидна, скорее, не скрыта, он не знал, куда деться. Только злился и долго потом молчал.

Так и шли дни: в дружбе, учебе и ревности.

После уроков они все сидели в библиотеке – негласном месте их сборов, которое позволяло избегать многих неловкостей. Паша и Надя не решались предложить Диме пойти куда-то, боясь задеть его гордость.

– Ну что? Тебе звонили? – спросил Дима, задумчиво листая учебник.

– Нет, ну да ладно. – Надя хмурилась, но очень старалась скрыть это. – Может, я и не буду примой Большого, но все-таки хочу посвятить жизнь балету, например буду преподавать детям.

– Ну не всем же быть Плисецкими, верно? – Дима посмотрел на нее поверх учебника и подмигнул.

Паша покачал головой. Он знал, что Надину гордость лучше не задевать.

– Какая блистательная реплика! – тут же съязвила Надя. – Долго думал, как утешить?

Она поднялась и принялась складывать свои тетрадки в сумку, поджав губы.

– Надь, – начал Паша.

Она даже глаз на него не подняла.

– Надь, ну правда, – Дима тоже поднялся, – прости. Ты же знаешь, у меня беспутный язык, я не хотел тебя обидеть.

– Да, я знаю, – сказала Надя, – все нормально, просто надо уйти.

Паша в этот непринужденный тон не верил. Он хотел обойти стол и как-то остановить Надю, может, взять за руку. Даже уже сделал шаг, но Дима оказался быстрее. Он схватил Надю за плечи и заставил взглянуть на него. Паша сжал челюсти.

– Надь, я не хотел… Вот веришь, не хотел…

Она холодно ответила:

– Я верю! Отпусти, Дим. Да отпусти же! – уже громче сказала она, пытаясь высвободиться из его рук. – Да не нужно меня трогать!

Паша с силой дернул Димину руку.

– И что на тебя нашло? – спросил Дима, когда за Надей захлопнулась дверь.

– Она же просила отпустить ее!

– Да я ничего ей не сделал бы, Пашка! Ты что подумал! Я извиниться хотел!

– Все, забыли! – Паша мотнул головой.

Они снова сели за стол. Долго молчали, каждый делал вид, что читает.

– Честное слово, я не хотел ее обидеть! – снова заговорил Дима.

– Все-все, забыли. Я понимаю.

– Надо перед Надей извиниться.

– Завтра извинишься.

– Кстати, у меня завтра смена в доставке. Я в школу не приду, понимаешь? Да что ты так укоризненно на меня смотришь, я сам знаю. Понимаю, что мои баллы на экзамене с каждым прогулом уменьшаются в геометрической прогрессии, но мне деньги нужны, Пашка! В общем, я это к чему – прикроешь завтра? Женечке скажешь, что я… у стоматолога. Скажешь?

– Скажу.

– И Наде объясни.

– Да, хорошо. Не волнуйся, она больше злится из-за задетой гордости, чем из-за твоей железной хватки.

– А ты ее, кажется, хорошо знаешь! – Дима откинулся на спинку стула.

Паша промолчал, уткнувшись в учебник.

– Что, Пашка, – продолжил Дима. Непонятно было, то ли он шутит, то ли говорит серьезно, – опыт вышел из-под контроля? Кролики полюбились ученому? Теперь невозможно препарировать?

– О чем ты?

– Да уж ясно о чем.

– Ничего подобного.

– Ну ты, главное, сам разберись, что у тебя там подобно, а что нет.

Больше не было произнесено ни одного слова, мальчики погрузились в учебу.

Надя услышала, что ее зовет мама, еще раз глубоко вздохнула, бросила последний взгляд на маленький пруд, на который бездумно смотрела больше часа, и направилась в сторону дома.

Дача эта принадлежала им, сколько Надя себя помнила. Деревянный дом двухэтажный, но куда меньше по площади, чем их огромная городская квартира. Папа уже несколько лет порывался его продать и купить новый, побольше, но никак не решался: очень уж красивый участок с собственным прудом и аллеей из деревьев к нему прилагался.

В детстве Надя дачу не любила, потому что еще не умела наслаждаться природой и тишиной. А сейчас хоть век прожила бы в этом небольшом домике.

Папа привез их сюда на неделю, чтобы мама в спокойствии, вдали от городской суеты, пришла в себя. Надя до сих пор с тоской и грустью вспоминала тот день, когда они приехали забирать маму из больницы. Чувство тогда Надя испытывала одно – «Странно!»: «Так странно, через полгода мы могли бы вот так же приехать, но только с цветами и шариками. И мама выходила бы из больницы не бледная, с синяками под глазами и красным от слез носом, а счастливая, улыбающаяся, с маленьким свертком в руках. Странно! Действия мы сейчас выполняем такие же, а совсем по-другому все».

Из больницы они сразу отправились на дачу. Надя сидела впереди, рядом с водителем и иногда едва заметно оборачивалась назад, чтобы посмотреть на родителей. Мама, положив голову на папино плечо, сидела с прикрытыми глазами, а папа легонько целовал ее пальцы.

Надя не могла на это смотреть: очень щемило сердце.

Спокойная, а оттого счастливая неделя на даче подходила к концу. До последнего звонка оставалась пара недель, как и до первого экзамена. От Дашиных сообщений: «Мы уже репетируем вальс, где ты пропадаешь?» – не было отбоя. Дольше Надя не могла себе позволить «пропадать».

Мама первое время была плоха: лежала в кровати и иногда спускалась на кухню, чтобы попробовать кашу, приготовленную Надей. Только через несколько дней она стала ходить по участку, сидеть на скамеечке около пруда и иногда улыбаться шуткам папы.

Надя думала, что папа уедет в город работать, не станет жить на даче, и очень удивилась, когда он достал из багажника сумку со своими вещами. Чуть позже Надя даже обрадовалась, что папа никуда не уехал. Она, совсем еще девочка, не сумела бы помочь маме пережить такое несчастье, как потеря ребенка. Глядя на фигурки родителей, гуляющих около пруда, Надя думала: «А ведь он правда ее любит. Зачем же тогда смотрит на других? Может, в этом нет ничего такого? – Надя покачала головой, не соглашаясь сама с собой. – Нет! Я не смогла бы, если бы мой любимый… Но ведь судят по поступкам, а не по взглядам. А по поступкам – папа дежурил сутками в больнице, пока мамино состояние не нормализовалось. Нет, не знаю!» – Надя запуталась в своих же правилах, которые считала непреложными и железными, идеальными и высокоморальными; правилах, которых, как она считала, необходимо придерживаться всем. А потом вдруг неожиданной молнией вспыхнул другой вопрос: что мне делать, когда я увижу Пашу? Ее сердце забилось, словно чего-то испугавшись. После того случая в библиотеке они не виделись, наступили выходные, а потом Надя с папой забрали маму и уехали на дачу. Он целовал меня – не в губы, но и не по-дружески. А я что? Чувствовала, что мне приятно. Паша! В голове мигом пронеслись моменты, связанные с ним. А ведь он ради меня сбегал за кофе и круассаном! «Паша, Паша, – стоило несколько раз в мыслях произнести его имя, как тут же захотелось улыбнуться. – Хочу его увидеть!»

Когда Надя призналась себе в своих робких чувствах, неделя стала тянуться изматывающе медленно. И вот наконец настал день отъезда.

– Что, мамуль? – Надя вошла в дом и остановилась в гостиной.

Мама сидела на диване с чашкой успокоительного чая.

– Не забудь взять учебники.

– Уже положила, не переживай.

Надя прилегла на диван, с детской, еще не утраченной непосредственностью, положила голову маме на колени, а ее, мамину, ладонь себе на лицо, мол, гладь. Мама нежно улыбнулась.

– Попозируешь мне дома? Хочу нарисовать твой портрет. Портрет моей маленькой доченьки. У тебя такой прелестный возраст, видела бы ты себя со стороны. Загляденье! Хочу запечатлеть…

– Мам, уже давно для этого изобрели фотоаппарат, – сказала Надя, с наслаждением ощущая прохладные мамины пальцы в своих волосах.

– Ну что мне фотоаппарат? В портрете больше души.

– Портрет Дориана Грея, – зачем-то сказала Надя и ойкнула, когда мама легонько дернула ее за волосы. – За что?

– А зачем язвишь?

Надя нахмурилась, и мама принялась разглаживать большим пальцем ей лоб.

– Ну что, едем? – в гостиной появился папа.

– Едем!

Надя нехотя поднялась, в последний раз оглядела дом, пока папа уносил сумки в машину, и в обнимку с мамой вышла на улицу.

«Завтра увижу Пашу…» – думала она всю дорогу до города и перед сном.

Очередь в столовой двигалась медленно.

– Давайте сядем и закончим с вопросами, – сказал Паша. – Хочу сегодня доклад дописать вечером. Еду потом купим.

Дима пожал плечами:

– Я-то не против, это Наде вдруг захотелось чаю.

– В горле пересохло, – сказала Надя, не поворачиваясь к мальчикам, – я никуда не пойду без чая!

– Надь, – начал Паша и увидел, как ее подбородок упрямо взметнулся вверх.

– Хочу чаю! – Надя удивилась своему капризному тону, но ничего не могла с собой поделать. Пашино равнодушие заставляло ее вести себя подобным образом просто в знак протеста.

Так и остались стоять дальше. Прошло по меньшей мере еще десять минут молчания, вызванного недосказанностью, которое Дима усердно пытался разбавить забавным рассказом о недавнем клиенте, которому он привозил еду и у которого на плече сидел попугай, а на глазу была повязка. Перед Надей в очереди остался всего один человек, когда Дима закончил: «И, представляете, связи с банком в подъезде не было, а у парня этого налички вообще нет. А попугай как заорет: «Полундра!» Люди из квартир стали выскакивать. Я поздно вечером еду привез. Думали, пожар и сирена такая. Смеху было!»

У Паши зазвонил телефон. Он сказал:

– Я отойду. Можете мне взять какую-нибудь булочку? Без изюма только, я его не ем.

И он вышел из шумной столовой.

– Чего вам? – спросила продавец.

– Чай черный, пожалуйста, – заговорила Надя, – и булочку… – Она задумалась, немного помедлила и все-таки сказала: – У вас есть с изюмом? А изюма в ней много? Дайте две! Изюм же внутри, да? Отлично. Спасибо.

Дима покачал головой:

– И за что ты ему мстишь?

Они дошли до пустого стола.

– Мщу? Я купила ему еду!

Паша вернулся через несколько минут.

– Давайте быстренько все сделаем, до звонка всего ничего. Кстати, в беседе написали, что мы сейчас идем в актовый зал вальс репетировать.

– Вальс? – удивился Дима.

– Да, тебя не было, нас по парам расставляли. Ладно, давайте. – Паша вытащил из портфеля уже порванный в некоторых местах и изрядно помятый лист. – Вот, Дим. Этот вопрос.

– Ладно. Так, Надежда, назови три черты, которые, по-твоему, есть и у тебя, и у меня. Общие, короче, наши черты. Давай, – Дима поднял уголки губ, – возвысь меня до себя.

– Ты должен понимать, Димочка, – сказала Надя, делая глоток чая, – что три золотые рыбки среди целого моря обычных пескарей еще не делают водоем чудом света.

– Ах, какая глубокая метафора. Отбрила так отбрила. Я уязвлен.

– С осознания своего несовершенства начинается путь к идеалу.

Паша наблюдал за как-то по-особенному мурлыкающей Надей и Димой, развалившимся на стуле, и уговаривал себя, что решение, которое он принял утром, верное. Нужно оставаться в стороне. Потом все пройдет, а пока просто терпеть.

– Ребята, – сказал Паша вслух, – шпильки потом, ладно? Надь, ответь, пожалуйста. – Он взял булочку, покрутил ее в руках и, поймав задумчивый Надин взгляд, удивился. «Булочка ее так манит, что ли?» – подумал Паша, а потом предложил: – Будешь?

Надя покачала головой и сказала, уже глядя на Диму:

– Так, общие у нас с тобой черты: амбициозность…

– В точку, – кивнул Дима.

– …умение добиваться цели, если очень хочется…

Дима снова кивнул.

– …и, – Надя нахмурилась, размышляя, а потом как-то по-детски наклонила голову к плечу, – доброе сердце.

– Да я почти бог, не находишь? – улыбнулся Дима. – Может, поменять имя? Буду не Димой, а Зевсом или Аполлоном. Аполлон Михайлович – как вам?

– А вот резко отличающиеся черты, – тут же сказала Надя, – балагурство, завышенная самооценка…

– А почему завышенная самооценка – отличие?

– Потому что я вижу свои реальные достоинства, а ты приписываешь себе вообще все достоинства, которые существуют в мире.

– Какой выпад! – Дима прижал руки к сердцу. – Я ранен и почти убит.

Надя улыбнулась и снова отпила из граненого стакана чаю.

– Я еще одну у нас общую черту вижу, – сказал Дима все еще с улыбкой на губах, но как-то непривычно серьезно, – гордость. Очень мы с тобой не любим, когда она бывает уязвлена.

Надя не ответила, она опустила голову и смотрела в стол, но Паша кашлянул, эти звуки заставили ее поднять голову и посмотреть прямо на него. Он морщился и с отвращением смотрел на надкушенную булочку, которую до этого вертел в руках.

– Она с изюмом! – сказал он с набитым ртом. Хотел выплюнуть, но вдруг подумал, что на него смотрит Надя, и проглотил. – Дима!

– О, поверь мне, это не я.

– Ой, извини, – сказала Надя таким тоном, что любой ребенок понял бы, что раскаяния в ней нет ни грамма. – Надеюсь, ты простишь меня? Мы же друзья.

Она посмотрела на него прямым холодным взглядом. Прозвенел звонок.

Домой Надя вернулась разбитая. День, который она так ждала, оказался неожиданно тяжелым.

Доконала ее репетиция вальса. Мальчик, который был с ней в паре, явно мыл голову раз в две недели, а одежда его была настолько неряшливой, что Надя подумала: «Ну почему, почему люди не хотят становиться лучше! Выглядеть лучше! Казаться лучше!» Она старалась держаться от него как можно дальше, но хореограф постоянно делала замечания: «Так, дальняя пара, вы что, на разных берегах находитесь? Вальс танцуют, находясь близко друг к другу!» Надя ее игнорировала.

Во время большого квадрата она корила себя за то, что бросает взгляды в ту сторону, где танцевали Паша и миловидная девочка. «Веду себя так, как будто у меня гордости нет. И булка эта с изюмом. Какой позор! Ты ему не нужна, значит, и он тебе не нужен!» – уговаривала себя Надя и чувствовала себя несчастной.

Из маминой мастерской доносились всхлипывания. На цыпочках Надя подошла к двери и приоткрыла ее. Мама сидела спиной в комбинезоне, в котором всегда рисовала и на котором не осталось свободного места от краски. Она водила по холсту большой кистью, покрывая его полосами разного цвета, плечи ее тряслись. Надя так и застыла. Немного поколебавшись, она поспешила в папин кабинет:

– Пап!

– Что, Надюша? – Он сидел за столом и проверял чертежи.

– Там мама…

Он поднял голову и нахмурился.

– Что-то с мамой не в порядке, – еще раз сказала Надя.

Казалось, он только сейчас понял, что она пытается ему сказать, поднялся и, обеспокоенный, быстрым шагом вышел из кабинета. Надя не стала подглядывать. Только когда кралась на цыпочках в свою комнату мимо мастерской, расслышала, как мама говорила:

– Мне сегодня приснилось, что нас четверо. Не могу!

Надино сердце сжалось: ей хотелось забрать всю боль себе, только бы мама так не убивалась.

– А утром она смеялась, – сказала Надя папе вечером, когда мама легла спать и они остались на кухне вдвоем.

– Ну, ведь никогда не знаешь, что на душе у человека. Боль все переживают по-разному.

«Да, но многие ли могут чувствовать так же глубоко, как моя мама? Была бы она более поверхностной, тогда ей было бы проще», – подумала Надя, делая глоток уже остывшего чая.

Ночью Надя подскочила в кровати, когда почувствовала, как щеки касается что-то прохладное. Она распахнула глаза, как будто и не спала, а только притворялась, и чуть не вскрикнула: так жутко выглядела мама с распущенными длинными темными волосами в белой ночной рубашке в черноте комнаты.

– Спи-спи, Надюша, я просто любуюсь, – сказала мама и улыбнулась ласково. Но Надю эта улыбка напугала еще больше.

– Пап! – крикнула Надя.

– Тшш, не буди папу, я просто… – Мама присела на кровати.

Мама молчала и только гладила Надину щеку.

– Просто увидела во сне мальчика, он мне сказал: «Мама». А я ведь только твоя мама, ему я мамой так и не стала, – говорила и водила согнутым указательным пальцем по Надиному лицу.

– Я… – Надя обернулась к двери. – Пап!

– Да что же ты, не буди, все хорошо.

– Пап! – крикнула Надя еще раз.

Наконец дверь открылась, и появился папа, правда, в темноте Надя могла видеть только примерные очертания его фигуры.

Он обнял маму за плечи, аккуратно поднял ее с кровати и увел из комнаты, сказав Наде: «Спи, все хорошо».

Надя долго пролежала без сна, но сердце не успокаивалось. Ей казалось, что, стоит закрыть глаза, как что-то холодное снова прикоснется к ее щеке. Или она опять увидит больные мамины глаза совсем близко со своим лицом. Промучилась Надя до пяти утра. Как только стало светать, она откинула одеяло, сделала растяжку и выглянула в коридор. Квартира спала.

Душ Надя приняла быстро, а когда, одевшись, зашла на кухню, обнаружила там папу, пьющего кофе. Выглядел он хмуро.

– Пап, – сказала Надя. Он поднял на нее красные и усталые глаза. – Маме помощь нужна. Врач.

Папа ее слова никак не прокомментировал.

Надя вышла на залитую солнцем улицу из подъезда и поняла, как, оказывается, ей было холодно и неуютно дома. Как мокрой осенью, когда весь продрог от дождя, забежал в кафе, где только серые оттенки в интерьере и нет ни одного мягкого кресла, да еще к тому же не включили отопление.

До школы шла медленно, ни о чем не думала, лишь позволяла солнцу прогреть каждую косточку. Постепенно дикий ужас, охвативший ее ночью, стал исчезать. Ну какие несчастья могут случиться в конце мая рано утром в четверг?

Спина идущей впереди девочки вдруг показалась Наде знакомой.

– Семенова! Даша!

Спина замерла. Надя подошла к ней.

– Как видишь, я сегодня вовремя. Это сделало тебя счастливее? – спросила Даша.

«Надо же, какая злюка! – подумала Надя, но над вопросом задумалась серьезно. – Я действительно каждый божий день ругала ее и вот наконец дождалась. Мы придем вовремя и вместе. Что я чувствую? Да мне абсолютно наплевать. Тогда зачем я приставала к ней все это время? Ради того, чтобы в итоге мне было наплевать? Но это странно и нелогично. Получается, я обижала человека просто потому, что она делала не так, как я считала правильным?»

Надя зевнула.

– Не выспалась? – спросила Даша участливо.

– Ночь была тяжелая.

Погода испортилась быстро. Хлынул ливень. Надя непогоды совсем не замечала: все ее чувства и мысли были направлены на светловолосого кудрявого Пашу, который крепко-крепко обнимал ее одной рукой за плечи, прижимая к себе. Так и шли: под дождем, совсем его не замечая. Надя с замиранием сердца смотрела на Пашину четко очерченную челюсть, на его щеку и дужку очков. Иногда Паша поворачивал голову, и Надя встречалась с нежным взглядом его светлых глаз, в котором читались совсем не детские чувства, а что-то серьезное, настоящее, мужское. На Надю никто так не смотрел, ей не с чем было сравнивать, она просто чувствовала.

У ее подъезда они остановились друг напротив друга. Паша тут же снова наклонился к ней, и Надя замерла в ожидании того яркого и короткого мига, когда его губы касались ее губ.

– Паш, – сказала она, когда они после долгого поцелуя стояли обнявшись.

– Что?

– Пообещай, нет, поклянись, что завтра в школе ты не станешь делать вид, как будто ничего не было. Я второй раз этого просто не переживу. Ну чего ты молчишь, поклянись!

Паша снова поцеловал ее.

– Паш, – снова заговорила Надя, теребя его плащ, – давай у нас будет не дружба с любовью, а любовь с дружбой…

Паша прижал к груди ее холодные мокрые от дождя ладони, прерывая ее робкие неуверенные метания.

– Наденька, – сказал он, убирая ей прядь за ухо, – о какой просто дружбе может идти речь, когда я всегда замечаю, какие на тебе сережки, которых никто не видит в твоих волосах.

В пятницу, когда Надя особенно долго крутилась у зеркала и раздумывала, какую блузку надеть, ее телефон брякнул.

«Хочу пригласить тебя на свидание».

Наде захотелось кружиться по комнате.

«Пригласи».

«Спустись во двор».

Надя хотела тут же выбежать, но вовремя вспомнила, что стоит в одном лифчике и юбке. Блузку она так и не выбрала. Усилием воли Надя заставила себя успокоиться, одеться, подвести глаза и только после этого, натянув туфельки, выбежала из квартиры, крикнув родителям, что не голодна.

Паша сидел на скамейке, но, заметив Надю, выплывающую из подъезда, тут же вскочил. Они робко улыбнулись друг другу, не в силах отвести взглядов.

– Кхм, – Паша заговорил первым, – сударыня, не соблаговолите ли вы уделить мне несколько часов после школы?

– После школы? Ну, фи, сударь, кто же на свидания идет после уроков? На свидания сбегают, – улыбнулась Надя.

– Сударыня, тогда… – Паша мотнул головой, сделал еще шаг к Наде, взял ее за руку и тихо сказал: – Тогда пойдем, Надь? Прямо сейчас пойдем.

– Пойдем. – Надя встала на носочки и легко дотронулась до Пашиной щеки губами. – Только что мы Женечке скажем?

– Я попрошу Диму нас прикрыть.

– Дима может.

– Дима может все что угодно, – сказал Паша, доставая телефон и начиная печатать сообщение.

– Куда пойдем? – спросила Надя, когда он ее потянул в сторону центра.

Она тут же увидела его улыбку, когда он обернулся к ней:

– А разве это имеет значение?

– И правда, без разницы.

Они забежали в какое-то маленькое кафе, окна которого выходили на центральный пруд, и сели за столик, который заливали лучи света. Помимо их столика в кафе стояли еще три – больше просто не хватало места.

Всю дорогу, пока они шли, Паша не умолкал. Когда солнце несколько раз сменилось тучами, Надя воскликнула: «Какая переменчивая погода. До чего интересно, отчего она зависит». Паша тут же стал рассказывать ей про фотосинтез, горы, ветер и как географическое положение их города влияет на осадки.

– Ты извини, я, наверно, замучил тебя всем этим, – смутился Паша, когда Надя подперла голову, глядя на него.

– Что ты, что ты! Мне нравится тебя слушать.

Надя не врала. Географию всю жизнь она игнорировала: из-за балета часто пропускала в пятом-шестом классах, не усвоила азы, а потом уже ничего не понимала. Но когда говорил Паша, она готова была слушать хоть всю жизнь. Не потому, что ей стала нравиться география, просто ей нравился Паша. Она мало вдумывалась в те научные слова, которые он говорил, только с восторгом смотрела на него и думала: «Какой он умный и какой у него мягкий, спокойный голос».

Около их стола появилась официантка. Надя давно заметила ее и даже успела подумать: «Какая красивая!» Надя вообще любила замечать прелесть лиц и нисколько не завидовала – только любовалась.

– Здравствуйте! Уже готовы сделать заказ?

Надя внимательно посмотрела на Пашу. Она боялась, что его взгляд станет таким же заинтересованным и голодным, как у отца при виде молоденькой симпатичной девчонки.

– Здравствуйте, – он вежливо улыбнулся ей и тут же перевел взгляд на Надю, – два кофе… – Надя кивнула, когда он вопросительно поднял бровь, – и круассан для девушки.

Паша смотрел только на Надю, когда официант ставила чашки с кофе на маленький круглый столик, а Надя робко убирала прядь за ухо, обнажая золотые круглые сережки.

– Они тебе очень к лицу, – сказал Паша, положив свою ладонь поверх Надиной.

Надя не могла отвести взгляда от Пашиных глаз, а сердце ее билось от счастья, как будто она только-только увидела в новогоднюю ночь подарок под елкой.

– Паша, спасибо!

– За что?

– За то, что не видишь других девушек.

Он нахмурился.

– Ты боишься, что я буду вести себя, как твой отец?

– Видишь ли, я, кажется, простила отца. Какое мне дело до того, какие взгляды он бросает на других, если весь последний месяц я вижу, что он не отходит от моей бедной мамы ни на шаг. Даже ночевал под окнами больницы в машине. И я подумала: ну есть у него такой недостаток, пусть будет, главное, чтобы его поступки и дальше были исключительно достойными. Но это касается папы, а ты… Я хотела бы, чтобы ты любовался только мной. Не смогу я быть с тем, кто интересуется другими девушками. Ну да ладно, давай мы не будем об этом. Хочешь половинку круассанчика?

– Поверь мне, Наденька, я вижу других девушек, просто все они в моих глазах проигрывают тебе.