Жители турецкого приморского городка Самсуна давно приметили нового обитателя с орлиным носом, часто появляющегося в вечернее время на центральной улице. Ему на вид было лет около сорока пяти, а может, и больше, однако его всегда окружали люди гораздо моложе. Среди них он был известен как чужеземец, очутившийся в Турции по «политическим мотивам». Держался он горделиво. Однако застывший взгляд Делибея, так звали нового жителя Самсуна, говорил о многом...

Дагестанский эмигрант Делибей на паевых началах имел небольшой ювелирный магазин. Компаньоном его был Шерикбей. Этот среднего роста, привлекательный мужчина тоже был родом с Кавказа.

Шерикбей родился в черкесской семье, которая очень давно сбежала на чужбину. Человек большой души и широких взглядов, щедрый и общительный, Шерикбей никак не мог спокойно воспринимать слова Делибея, когда последний со злобой говорил о родине его предков.

Делибей, покинувший Дагестан не по своей воле, не хотел примириться с мыслью, что родины для него больше не существует.

Шерикбей, внимательно следивший за событиями в мире и трезво оценивавший их, убеждал своего компаньона в бесполезности дела, которое тот затевает. Однако Делибей не разделял взглядов Шерикбея...

Делибей за целый день продал только одно кольцо. Возвращаясь домой, он думал о завтрашнем дне и предстоящем разговоре с Шерикбеем.

Компаньон по ювелирному магазину в последнее время подозревал Делибея в нечестности. Торговали они поочередно. Выручка Шерикбея всегда составляла бо́льшую сумму. Делибей никак не мог объяснить — почему в дни его работы торговля шла плохо.

Правда, на следующий день неприятный разговор с черкесом не состоялся. Шерикбей находился в отъезде, поэтому и в этот день торговал Делибей.

Не успел Делибей открыть магазин, как к нему навалились иностранные туристы. Он сразу распродал три кольца и несколько медальонов. Выручка была солидная. Делибей попросил официанта из чайной, что находилась рядом с его магазином, принести ему чай. Усевшись поудобнее, он из маленького турецкого стакана стал попивать чай. Через несколько минут в магазин вернулся один из немецких туристов, сделавший у Делибея покупки.

— Эфенди[2], медальон не закрывается, — сказал немец по-турецки, возвращая покупку Делибею.

— Я заменю вам его, уважаемый гость.

— Вы сперва проверьте его, может быть, дефект устраним, — заметил немец.

При этом турист намекнул Делибею, что надо открыть медальон.

Всего ожидал Делибей от иностранца, но только не этого. Внутри медальона была записка. «Податель сей записки, — говорилось в ней, — является моим близким другом, удовлетворите его просьбу. Хараев».

— Я к вашим услугам, уважаемый гость.

— Эфенди Делибей, выручка у вас сегодня получилась неплохая. Поэтому, если мы закроем ваш магазин на некоторое время, особого ущерба вам не будет, — уверенно произнес немец.

— В чем выражается просьба моего друга и обязательно ли для ее выполнения нам нужно уединиться? — спросил ошеломленный Делибей.

— Об этом потом. Прежде чем войти к вам, я ушел от наблюдения турок. Ваш магазин — самое удобное место для нашей беседы.

Петцет — сотрудник абвера, прибывший в Турцию в числе немецких туристов, — стал рассказывать Делибею о цели своего визита.

— Хараев по указанию руководителей третьего рейха избран председателем эмигрантской организации «Кавказ». Я прибыл, чтобы совместно с вами создать в Турции филиал этой организации. Главная задача организации, — сказал немец, — это борьба против Советского Союза...

— Давно мечтал об этом, — заметил Делибей, довольный тем, что с ним лично беседует офицер абвера.

— Мечтать мало, дорогой Делибей, нужно действовать.

— Что я должен сделать практически, уважаемый Петцет?

— Прежде всего подобрать вместе с моим другом Насуром надежных людей из числа проживающих в Турции кавказцев и поручить им сбор сведений о советских республиках на Кавказе, особенно о военных силах. Надо также распространить среди эмигрантов мнение о том, что они здесь временные жители и что их ждет родина, которую необходимо освободить от большевиков.

Канарис был доволен результатом поездки Петцета в Турцию. По возвращении своего сотрудника он немедленно попросил аудиенцию у фюрера.

— Вильгельм, отпустите Хараеву через «Фертрауэнштелле» необходимую сумму марок и предложите, чтобы его организация издавала журнал. «Кавказ» — оригинальное, я бы сказал, символическое название. Обязанности корректора возложите на профессора Менде, а то наши новые «братья по крови» могут допустить ошибки, — сказал Гитлер.

— Мой фюрер, Хараев — старый политический волк и по своим знаниям не уступает нашему Менде.

— Не забудьте, адмирал, Менде — наш лучший эксперт по Кавказу. Еще одно предупреждение: до 1933 года англичане, французы и турки активно использовали кавказских эмигрантов против России. Сделайте так, чтобы они, особенно турки, не узнали о нашем филиале на их территории.

Шерикбей был удивлен тем, что в жизни его компаньона Делибея в последнее время произошли какие-то изменения. К Делибею часто стали обращаться кавказцы. К нему приходили не только горцы, проживающие в Самсуне, но и приезжали люди из других городов Турции. В числе их однажды Шерикбей заметил и Насура — одного из лидеров белогорской эмиграции в Анкаре. Больше скрывать свою деятельность от компаньона Делибей не мог, а главное, он хотел привлечь к этому делу и его самого...

— Дорогой Шерикбей, приближаются времена, когда мы снова будем ходить с поднятой головой, — сказал бывший корнет «дикой дивизии», обращаясь к нему.

— Не связано ли это с приездом к тебе Насура? — спросил Шерикбей.

— Не только Насура, но и еще кое-кого. Мы проводим работу по освобождению нашей родины от большевиков, — с гордостью произнес Делибей.

— Солидное дело, Делибей. Ваша «дикая дивизия» еще в 1917 году принимала участие в таких делах, и приобретенный тогда опыт, конечно, пригодится... — заметил черкес, не договаривая свою мысль до конца.

Делибей понял, что его собеседник берет под сомнение высказанную им идею. Особенно его задел отзыв черкеса о «дикой дивизии».

— Вы, старые выходцы с Кавказа, скептики.

— Около пятнадцати лет мы слышим от вас — новых эмигрантов — идею об освобождении Кавказа. А где результат?..

— Будет, дорогой земляк, будет!

Согласно инструкции, данной Петцетом, Делибей всю работу в пользу германской разведки должен был проводить под прикрытием «Кавказа» — националистической эмигрантской организации. Поэтому он не хотел раскрывать своей связи с немцами перед рядовыми горцами.

Берлин требовал от вожаков турецкого филиала «Кавказа» активизировать деятельность по сбору разведывательных данных о Советском Союзе. Насур предложил своему самсунскому коллеге поселиться в Анкаре. Тот так и сделал.

— Вовлекая новых членов в нашу организацию, мы не должны забывать указания Канариса о сборе сведений. При последнем свидании с офицером абвера он сказал, что ты назначаешься моим помощником по разведке, — заявил Насур при встрече с Делибеем.

— Спасибо за доверие, Насур.

— А знаешь ли ты, с чего надо начать?

— С подбора дагестанцев, пригодных для посылки на их родину...

— Ты пользуешься авторитетом не только у своих земляков, но и у других кавказцев. Немцы знают о тебе все, в том числе и о том, что ты издавал газету «Вольный горец». О твоей работе под руководством Цаликова в Тифлисе известно всем сторонникам меньшевистского правительства Грузии. Отсюда и доверие к тебе с их стороны, что очень важно при вербовке агентуры.

Чтобы не вызвать подозрения со стороны турок, Делибей в Анкаре продолжал заниматься торговлей ювелирными изделиями. Новое поручение Насура было связано с поездками по стране. Торговые сделки создавали хорошие условия для этого. Однако Делибею требовался и компаньон, которого можно было бы оставлять в магазине в Анкаре во время его поездок. Лучшей из кандидатур он считал своего старого самсунского знакомого Шерикбея. Да и последнему давно хотелось переехать для бойкой торговли в столичный город...

Делибей совершает частые поездки в Стамбул, Бурсу, Сивас, Карс и села, расположенные в приграничных с СССР районах Турции. При реализации своих изделий он подбирает пригодных людей для привлечения к сотрудничеству с разведкой.

— Немцы предлагают нам добыть информацию путем засылки людей на Кавказ, — напомнил еще раз как-то Насур в беседе со своим помощником по разведке.

— Есть такая возможность, — ответил Делибей своему шефу.

— Конкретно?

— Из числа кавказцев, проживающих в Турции, кое-кто иногда выезжает в СССР для свидания со своими родственниками. Я могу дать некоторые поручения таким людям. Кое-что можно сделать и с помощью международной переписки. Есть еще горцы, работающие на турецких судах, совершающих регулярные рейсы в советские порты.

— Светлая голова у тебя, Делибей. Ей богу, немцы не дураки, если они остановились на твоей кандидатуре, — вдохновлял Насур своего коллегу.

...Насур после ужина ушел к себе в кабинет. Шум автомашин, доносившийся с улицы, мешал ему сосредоточиться на читке документов, лежавших перед ним на столе. Он вышел из-за стола и направился к открытому окну. Закрыв его, Насур вернулся к своему рабочему месту и стал перечитывать один из документов. Его лицо просветлело. Видимо, содержание донесения, полученного от Делибея, его устраивало. Еще бы, Петцет — сотрудник абвера — выдает ему марки в зависимости от ценности сведений, собираемых его людьми.

Когда у Насура поднималось настроение, он всегда подходил к зеркалу и любовался самим собой. Не изменил он этой своей привычке и на сей раз. Только в отличие от прошлых дней сейчас ему понравилась даже собственная лысина.

Пригладив остатки седых волос, Насур взялся за читку второго документа, и тут лицо его перекосилось. Он снова стал читать первый документ. Потом разгневанными глазами смотрел то на одно, то на другое донесение. Содержание их теперь у него сомнения не вызывало.

Насур через час встретился с Делибеем.

— Что-то случилось? — спросил Делибей.

— Да! — грубо ответил Насур.

Насур взял со стола донесения и передал их Делибею. Последний стал читать их вслух...

— Пахнет липой, мой друг? — заметил с нескрываемой иронией Насур.

— Нет, Насур. Немцам нужны проверенные данные, — ответил Делибей.

— Делибей, являясь офицером особых поручений при Горском правительстве, ты неплохо научился докладывать, но не забудь, что мы имеем дело с Канарисом. Немецкая точность и греческая хитрость начальника абвера могут привести к истине, тогда больше нам не видать марок, — заявил вполне серьезно Насур.

— Да, Насур, мы люди свои. Нечего нам хитрить, создавая видимость, что не понимаем друг друга, — ответил, покраснев, Делибей.

— Ты был на фронтах, имеешь военные знания. Составь сообщение так, чтобы оно выглядело правдоподобно.

— Ты же знаешь, фактически наши агенты, посещающие СССР, ничего не привозят. НКВД работает против наших людей довольно активно и не дает им возможности собрать информацию. Поэтому я сочиняю ее от их имени сам.

— Тогда хоть приложи кое-какие документы к сообщениям.

— А где их взять? — спросил озабоченно Делибей.

— Неужели у тебя не сохранились топографические карты бывшего императорского штаба России?

— Найдутся, — ответил, обрадовавшись поданной идее, Делибей.

— Сделай в них отметки и приложи к сообщениям, пусть в вермахте ломают голову над ними.

Делибей высоко ценил Насура. Бывший царский градоначальник Карса, а впоследствии член Горского правительства и руководитель его делегации на конференции кавказских республик в 1919 году в Тифлисе, Насур среди горцев за рубежом был известен как дипломат и политик. Так что и на Делибея он не мог не иметь сильного влияния...

Стоял конец лета 1937 года...

В Марсельском порту пришвартовался английский пароход, совершающий международные рейсы. По трапу поднялся новый пассажир. Он предъявил заграничный паспорт и билет. Это был Жорж — сотрудник французской туристской фирмы, совершающий поездки по странам Ближнего и Среднего Востока с целью заключения контрактов. Оставив свои вещи в двухместной каюте первого класса, он направился в бар. Здесь он пробыл недолго. Ему хотелось поскорее узнать личность соседа по каюте.

Переодевшись в дорожный костюм и развалившись на своей койке, Жорж стал перелистывать том избранных сочинений Александра Дюма-отца. Вскоре в каюту вошел сосед.

— Рад познакомиться! Бывший капитан дальнего плавания его величества королевского пароходства Великобритании Джемс.

— Сотрудник туристской фирмы Франции, — сухо ответил Жорж.

— Судя по книге, которая лежит перед вами, вы поклонник уважаемого мною писателя.

— Да, сэр. Александр Дюма — национальная гордость Франции, его уважают во всех странах мира.

— Мсье, я Дюма-отца люблю за то, что он очень любил путешествовать. При этом он предпочтение всегда отдавал морскому транспорту.

— Моряк и во сне видит только море, сэр.

— Вы правы, мсье, любовь к морю заставила меня плавать, находясь даже не у руля.

— Далеко вы держите курс?

— До Стамбула и обратно, мсье.

— Прекрасно, сэр, в один конец я составлю вам компанию, — ответил Жорж.

Было утро. Вдали показались лучезарные берега Италии. Пароход шел по курсу к Неаполю. Осталось еще несколько миль до порта. Помощник капитана судна попросил пассажира из каюты первого класса Джемса срочно зайти к старпому.

— Сэр, это вам из Лондона, — объявил старпом, вручая радиограмму.

При одном упоминании слова «радиограмма» нервы старого морского волка сдали. Он растерянно спросил:

— Не от жены ли, мистер?

— Не знаю, сэр, но податель радиограммы женщина.

Джемс, стоявший у стола старпома, попросил разрешения присесть. Он опустился в мягкое кресло. Ему стало не по себе.

— Сэр, что с вами? — спросил растерянно старпом, одновременно давая распоряжение срочно разыскать судового врача.

— Сердце у нее больное, наверное, не выдержит, бедняга, — произнес Джемс.

— Сэр, в радиограмме о ее болезни ничего не сказано, вы сперва прочтите.

Старпом взял у Джемса радиограмму и вслух прочитал: «К нам приехала леди Луиза, возвращайся домой».

— Старая дура, а я-то думал совсем о другом, — придя в себя, сказал Джемс.

— Сэр, нервы, нервы, — заметил старший помощник, чтобы вывести из неловкого положения бывалого моряка.

— Сын мой, прости, что обращаюсь к тебе так, мне 65 лет, из них 45 я отдал морю. Нет такого морского уголка, где я не бывал. Теперь я стар, да и нервы действительно стали шалить.

...Пароход пришвартовался в Неапольском порту. Джемс готовился к выходу.

— Очень сожалею, мсье, что не могу составить вам до конца компанию, — выходя из каюты, попрощался англичанин с Жоржем.

Жорж вышел из каюты и направился на палубу. У трапа стояло множество пассажиров. «Неужели опять поселят ко мне временного попутчика», — думал он. Раздался последний гудок, предупреждавший, что пароход через пять минут будет отшвартовываться. Чтобы проверить, не поселили ли к нему нового пассажира, Жорж вернулся в каюту, однако свободное место еще никто не занял. «Может, вообще не будет нового пассажира? Было бы прекрасно остаться одному», — про себя рассуждал француз.

Он прилег и опять взялся за чтение книги. Пароход давно лег на курс и начал набирать скорость. На душе стало спокойно.

Вдруг в дверь каюты кто-то постучал. «Наверное, время уборки», — подумал Жорж. Он неохотно поднялся с койки и открыл дверь каюты. Перед ним стоял мужчина с небольшим дорожным чемоданом.

— Я вас не разбудил, мистер? — обратился он к Жоржу по-английски.

— Нет, сеньор.

— Я не итальянец, мистер, а грек.

— Я тоже не англичанин, а француз.

— О’кей, мсье. Когда мы будем в Пиреях?

— Завтра вечером, — ответил Жорж. Ему опять не повезло. Грек сойдет, а вместо него в каюте появится новый пассажир.

В отличие от англичанина — бывшего капитана, новый сосед Жоржа был малоразговорчивым. Из своего чемодана он вытащил справочник-путеводитель по Италии и стал просматривать его.

— Я занимаюсь исследованием эпохи Возрождения, — заявил грек. — В итальянских музеях собрал много полезных данных по моей теме.

— Ваша Эллада не уступает Италии. Несколько раз я побывал в Коринфе и Акрополе... Прошлое Греции всегда напоминает мне героический дух народов, боровшихся за свободу своей родины, — заметил Жорж, оживленно вступая в разговор с новым соседом.

Долго продолжалась их беседа. Знатоки истории не уступали друг другу. Жоржу понравился новый сосед. Время шло быстро. Пассажиры готовились к ужину. Сауриди принял предложение Жоржа пойти вместе в ресторан. Они выбрали двухместный столик, стоявший у окна, оттуда хорошо просматривалось море. Сауриди заказал греческий коньяк.

— Хотя родиной прекрасных напитков считается Франция, но «Белая лошадь» у моряков пользуется неплохой славой, — произнес грек, поднимая очередную рюмку коньяка.

— Моряки моего отечества восхищенно отзываются о «Белой лошади», — засмеялся Жорж.

Оба были в приподнятом настроении. Из ресторана они спустились в музыкальный салон. Какая-то неизвестная певица по просьбе пассажиров исполняла итальянские песни. Затем начались танцы, играл оркестр. Молодежь танцевала, а старики, развалившись в мягких креслах, с завистью смотрели на танцующих. Жорж, обращаясь к Сауриди, сказал:

— У меня в чемодане одна бутылочка, не лучше ли попробовать по рюмочке французского, уважаемый сосед?

— После «Белой лошадки»? С удовольствием, мсье!

...Жорж, наполнив рюмки коньяком, снова стал рыться в чемодане.

— Я на одну минутку сбегаю в бар за лимоном, — бросил Жорж, уже выходя из каюты.

— Мсье, я моложе вас, вы подождите, я пойду, — поднимаясь, всерьез сказал Сауриди.

— Друг мой, очередь моя...

Сауриди быстро достал из внутреннего кармана пиджака таблетку и бросил ее в рюмку своего соседа. Она моментально растворилась. Вскоре в каюту вернулся Жорж. Он принес лимоны и плитку шоколада.

Через час обитатели каюты легли спать. Спустя 20 минут Сауриди встал, он включил свет и проверил, действительно ли уснул француз. Тот мертвецки спал.

Грек опустил занавеску иллюминатора, затем вытащил из-под подушки Жоржа бумажник с документами. Один из документов он положил на пол и сфотографировал несколько раз. После этого он сунул бумажник под подушку хозяина. Сауриди вытер полотенцем пот, выступивший на лице, и, выйдя из каюты, направился по коридору. Посмотрев по сторонам, он вошел в ванную, закрылся, быстро снял левый туфель, а затем, подняв стельку, спрятал пленку в тайнике, сделанном в каблуке. Успокоившись, вернулся в каюту...

Утром Сауриди разбудил Жоржа.

— Крепко спите, мсье!

— Смесь соков двух стран сильно подействовала на меня, — поднимаясь с постели, пробормотал Жорж.

— Да, мсье, если бы все соки были так приятны, то человек с их помощью продлил бы свою короткую жизнь, — ответил Сауриди.

Этот день Жорж и Сауриди провели вместе. Вечером пароход бросил якорь в греческом порту Пирей. Жорж спустился на берег и проводил Сауриди до набережной улицы. Грек пригласил попутчика в магазин и купил для него сувенир — миниатюрную картинку. На ней были изображены развалины Акрополя. Жорж был тронут вниманием, оказанным ему Сауриди...

На следующий день Жорж прибыл в Стамбул. У работника морского вокзала он уточнил адрес Стамбульского отделения туристской фирмы «Турк Сияхет». Было бы непростительно представителю французской туристской фирмы не предусмотреть в контракте посещение туристами Стамбула. Город, расположенный на двух материках, некогда могущественная столица империи, со своими знаменитыми минаретами — шпилями мечетей, давно привлекает внимание иностранцев.

Жорж в конторе отделения «Турк Сияхет» представился как уполномоченный французской туристской фирмы.

— Мсье, ворота Стамбула всегда открыты для французов — истинных ценителей искусства, — ответил служащий фирмы, обрадованный появлением нового клиента.

— Эфенди, я тронут столь лестным отзывом о моих соотечественниках.

— Я к вашим услугам, мсье. Скажите, сколько человек и когда они намерены приехать к нам? — обратился к Жоржу турок, подготавливая бланки на заключение контрактов.

— Эфенди, в мою задачу пока входит изучение условий организации туристских путешествий по вашей стране, а для заключения контрактов приедет другой представитель.

Получив путеводитель по Турции и памятку об условиях контракта, Жорж вышел на улицу. Оставшееся время до отхода поезда в Анкару он посвятил ознакомлению с городом, посетил Стамбульский музей «Топ Капы», а затем прохаживался по Истиклялю[3]. Он часто и подолгу останавливался у витрин магазинов. Подошел к ночному кабаре «Мадам Сильва» и, вдруг спохватившись, взглянул на часы. Он быстро добрался до парома и переправился в Хайдарпашу — азиатскую часть Стамбула. Через час экспресс, в который сел Жорж, отправился в сторону Анкары. Да, Жорж настоящий организатор путешествий для туристов. Так думали турецкие контрразведчики, следившие за иностранцем.

В Анкаре Жорж остановился в отеле «Стамбул». На следующий день он посетил контору фирмы «Турк Сияхет». Здесь тоже придерживался такой тактики, какая была в Стамбуле. При уходе из конторы обещал придти еще раз через несколько дней. Как французский гражданин Жорж посетил и посольство своего отечества. Однако, войдя в здание посольства, он не старался попасть к официальным сотрудникам. У швейцара он поинтересовался, где ему можно ознакомиться со свежими газетами из Парижа. В приемной комнате, отведенной для пресс-атташе, Жорж спокойно перелистывал последние номера газет. Спустя два часа он вышел из здания посольства и пошел к себе в отель.

Через день, когда Жорж шел вниз по бульвару Ататюрка, он «случайно» встретился с Насуром и Делибеем — лидерами турецкого отделения организации «Кавказ». Те пригласили Жоржа в ресторан «Бухара». Представитель французской туристской фирмы рассказал им о цели своего визита в Турцию.

— Почему рейхсканцлер не ведет переговоры с турками через дипломатические каналы? — поинтересовался дальновидный Насур.

— Это рискованно. Не сбрасывай со счета симпатий «Отца турок» к северному соседу. Ататюрк может поставить об этом в известность Сталина.

— А твой шаг разве не рискованный?

— Не забудь, что нужным мне туркам из МИД я представлюсь не как Жорж. Потомки Мухаммеда не должны выдавать друг друга, — с ехидством сказал Жорж.

— Говорят, что Адольф тоже собирается стать мусульманином? — съязвил Делибей.

— Перед отъездом я был у Канариса. С его слов, Гитлер по совету своего эксперта по Кавказу давно принял мусульманское имя. Теперь для мусульман он не Гитлер, а Гейдар.

— Зачем этот трюк? — сердито проворчал Насур.

— Дешевые маневры, рассчитанные только на таких, как он... — произнес Делибей в поддержку своего коллеги.

— Друзья, держите язык за зубами, мы имеем дело с банком «третьей империи». Дорога на Кавказ и для нас лежит через Турцию. Вот почему нам выгодно привлечение Турции на сторону Германии, — сказал Жорж, подчеркивая, что решающее слово все-таки остается за ним. Он попрощался с Насуром и Делибеем, предупредив их, чтобы они не говорили остальным членам организации «Кавказ» о его приезде в Анкару.

Поздно ночью Жорж вернулся в отель «Стамбул» и попросил у дежурного администратора ключ от своего номера. Администратор, подозрительно взглянув на него, заявил, что ключ находится у дежурного по этажу. Жорж не сказал ни слова. «Неужели так поздно убирают номера?» — подумал он, поднимаясь по лестнице. Не найдя на месте дежурного по этажу, он направился к себе в номер. Ключ находился в замочной скважине. Жорж смело открыл дверь и застыл на месте: в его номере находилось двое мужчин. По внешнему виду они были похожи на турок. Старший из них, который носил типичные восточные усики, поднявшись с места, направился навстречу Жоржу.

— Рад вас видеть, господин Хараев.

— Эфенди, вы путаете меня с кем-то, — вежливо ответил Жорж.

— Нам известно, что вы стали мсье Жоржем после возвращения из Берлина в Париж.

— О каком возвращении вы ведете речь, эфенди?

— Господин Хараев, нам известно и другое. Вы юрист и дипломат и способны вести с нами полемику до утра, но от этого вам не станет легче.

— Эфенди, на что вы намекаете? — спросил сдавленным голосом Жорж.

— В нашем распоряжении имеется копия документа, подлинник которого находится у вас в кармане.

— Провокация! — сердито заявил Жорж.

— Тогда разрешите обыскать вас?

— Вы не имеете права, я иностранец и сейчас позвоню во французское посольство, — Жорж подошел к телефонному аппарату.

— Мсье, вы этого не сделаете. Посол не поддержит гражданина своей страны, работающего на гитлеровскую разведку.

...При обыске у Жоржа нашли документ, копия которого находилась у турок. Жорж в бессилии опустился на кушетку.

— Господин Хараев или мсье Жорж, как вас окрестили люди Канариса, только из-за дипломатических соображений мы не хотим прибегать к другим мерам. Вы гражданин Франции, и турецкие власти дают вам 24 часа, чтобы вы покинули нашу страну.

— Мне все ясно, эфенди. Но как попала к вам копия документа?

— Господин Хараев, нами арестованы и ваши анкарские друзья. Впредь вам навсегда отказано в визе в нашу страну. А копию документа нам передали представители дружественной нам державы. Ататюрк принял свое решение...

— Мне остается только согласиться с этим решением, — буркнул окончательно упавшим голосом Жорж.

—Кстати, мсье, отметка в вашем паспорте сделана.

— Чох тешеккюр эдерим, эфенди[4], — произнес Жорж на чистом турецком языке, знание которого он до сих пор скрывал от турецких представителей.

После ухода турок Жорж, не дожидаясь утра, рассчитался с администрацией отеля и отправился на железнодорожный вокзал. Он успел на экспресс Анкара—Стамбул. Во второй половине следующего дня Жорж уже сидел в самолете, который взял курс на Софию...

А дальше события, связанные с провалом секретной миссии Жоржа-Хараева в Турции, развернулись следующим образом. Турецкие власти действительно арестовали Насура, Делибея и других активных лидеров филиала организации «Кавказ» и выслали их из страны.

О развернувшихся в Анкаре событиях германский посол в Турции немедленно шифротелеграммой информировал Берлин. Гитлер пришел в ярость. Он срочно вызвал к себе Канариса.

— Как объяснил этот парижский болван свой провал? — обратился фюрер к начальнику абвера.

— Мой фюрер, сведения о миссии Хараева, видимо, просачивались через французов, — ответил Канарис, заранее готовясь отвести от себя удар за провал немецкой агентуры в Турции.

— Как?

— При оформлении выездных документов Хараевым.

— А что мы будем делать с этими турками?

— Подло поступили они с нашими людьми.

— Но Ататюрк за это мне еще ответит, — пригрозил Гитлер. Затем он снял телефонную трубку и связался с Геббельсом:

— Йозеф, ты знаешь, что «Отец турок» — ставленник Кремля? Ты знаешь о его связях с Лениным и Сталиным, о визитах красных полководцев в Турцию?.. Глубокие корни, не правда ли?

— Ататюрк хранит в музее даже подарки, преподнесенные ему Фрунзе и Ворошиловым, — вставил Вильгельм.

— Все эти данные передайте Геббельсу, пусть потом Ататюрк отчитывается о связях с красными, — постепенно придя в себя, приказал рейхсканцлер.

— Мой фюрер, мы ничего не теряем. Высланных из Турции кавказцев мы устроим в Берлине, да и руководить ими здесь будет легче. В конечном счете они должны действовать на Востоке.

— Ты прав, Вильгельм. В своих планах я готов делать ставку и на кавказцев, — сказал Гитлер в поддержку Канариса.

Заручившись поддержкой фюрера, Канарис принимал срочные меры по устройству в Берлине высланных из Турции кавказцев. В первую очередь он дал распоряжение профессору фон Менде выдать белогорским эмигрантам удостоверения «Фертрауэнштелле» о том, что они относятся к арийцам. Петцет и Штольце пригласили к себе Насура и Делибея. Им объявили, что, несмотря на провал их деятельности в Турции, рейхсканцлер создаст для них необходимые условия в Берлине.

— Господа, — обращаясь к немцам, заметил Насур, — в провале мы тут ни при чем. Мы работали честно: вы систематически получали ценную информацию, добытую нами. А что касается провала Хараева, то пусть он сам вам все объяснит. По крайней мере, было очень глупо дагестанцу выдавать себя за француза, — заметил Насур, подмигнув своему коллеге Делибею.

Выражения их лиц немцы не уловили.

Насур давно подыскивал подходящий момент бросить тень на лидера кавказских эмигрантов. У него было большое желание стать первым лицом, чтобы самому непосредственно поддерживать связь с абвером.

Канарис поставил перед офицерами военной разведки задачу — выяснить, по чьей именно вине произошел провал в Анкаре. Теперь Петцет и Штольце были рады, узнав от Насура о неудачном прикрытии Хараева. В провале повинен не кто иной, как сам Хараев.

— Насур, пожалуй, ты правильно рассуждаешь, — начал Петцет, переглянувшись с полковником Штольце. — Мы предложили вашему вождю, — с иронией добавил он, — чтобы он сам выбрал себе прикрытие и легенду для поездки в Турцию.

— Париж — помойная яма. Кто только из русских эмигрантов там не проживает! Начиная от генерала царской армии Эрдели, который стал шофером такси, кончая всякими прочими поклонниками так называемого французского образа жизни. В городе, где процветает только проституция, вряд ли найдется порядочный человек из эмигрантов, — подчеркнул Штольце.

— Господин Насур, мы доложим свои соображения Канарису о руководстве «Кавказа». Вы будете жить в Берлине. Парижский обитатель пусть останется там навсегда.

Насур торжествовал. Он удачно забросил свой крючок. Сотрудники абвера, чтобы оправдать свои действия, конечно, свалят вину на Хараева. Им-то один черт: кто будет в руководстве организации «Кавказ». Лишь бы она действовала. После Хараева немцы, безусловно, остановятся на кандидатуре Насура. А это значит, что рейхмарки из фондов Канариса теперь поступят к нему и он будет расходовать их по своему усмотрению. Кроме того, Берлин — не Анкара. Разница между ними, как между Швейцарией и Сахарой. Азия остаётся Азией.

Так размышлял Насур...

В первое время выдворенные из Турции кавказцы жили в берлинском отеле «Эден», а затем им отвели специальное общежитие в доме № 6 по Ранкенштрассе. Лидером кавказцев по инициативе профессора фон Менде был «избран» Насур. Мечта его осуществилась. За счет марок, выделяемых для организации, Насур устраивал пышные приемы для Петцета и Менде. Вскоре новому лидеру «Кавказа» предоставили отдельную квартиру. Неудобно же «вождю» жить в общежитии. Теперь Насур жил по другому адресу: Берлин, Курфюрстенштрассе, дом № 99-а. Благодаря стараниям Насура немцы прекратили всякую связь с Хараевым, который к этому времени свои взоры обратил в сторону Лондона.

Вильгельм Канарис оправдал надежды фюрера. После назначения на пост начальника абвера вице-адмирал принял ряд мер по активизации деятельности армейской разведки. Начиная с 1937 года, агенты абвера действовали почти во всех странах мира. Они работали под крышей «Военной организации» («Кригорганизационен»).

Гитлер держал курс на дальнейшее усиление военной мощи Германии. В феврале 1938 года он создает ОКВ — верховное командование вооруженных сил и сам становится военным министром. Не сидит без дела и Канарис. Осенью 1938 года по его инициативе абвер из отдела реорганизуется в управление разведки и контрразведки — «Аусланд-Абвер». В управлении создаются отделы, начальниками которых назначают опытных офицеров-разведчиков. Особое внимание Вильгельм обращает на работу отдела абвер-II, занимающегося диверсионно-подрывной деятельностью за границей.

Канарис поручает начальнику отдела абвер-II полковнику Гросскурту установить строгий контроль за деятельностью группы 2-А, которая теперь входит в состав этого отдела. Начальник группы Эрвин Штольце одновременно выдвигается на должность заместителя начальника отдела. Все это делается прежде всего в интересах усиления тайной войны против СССР.

Канариса очень интересовало, как устроились кавказцы в Берлине.

— Ну, что говорят наши новые «братья по крови»? — с усмешкой спросил он однажды у Петцета — офицера из группы 2-А отдела абвер-II.

— Ваше превосходительство, они довольны.

— Конечно. Живут в имперской столице за счет выделяемых нами марок и не хватало еще быть недовольными, — холодно проговорил руководитель абвера.

— Настроение у них хорошее, и они говорят, что готовы идти на все... — произнес Петцет.

— Этого мало, Петцет. От болтовни нужно перейти к конкретным делам.

— Насур сам редактирует журнал организации, — Петцет хотел сказать еще что-то, но Канарис оборвал его на полуслове.

— Канцлер разрешил открыть курсы по подготовке наших агентов из числа кавказцев, способных выполнять задания на территории России.

— Я вас понял, — ответил Петцет.

— Запомни, мы марки им платим только за то, что они должны сыграть важную роль при проведении в жизнь идеи «дранг нах Остен». Рейхсканцлер давно поставил перед нами такую задачу, а мы пока, кроме позорной анкарской истории, ничего не имеем, — процедил сквозь зубы вице-адмирал.

Петцет, выйдя из мрачного здания абвера, направился к Насуру. После длительных переговоров они остановились на нескольких кандидатурах из кавказцев. При их подборе соблюдался «национальный принцип». Из числа дагестанцев подобрали Делибея.

На одной из глухих улиц Берлина в 1938 году открылся новый пункт от радиофирмы «Телефункен». Директором его был назначен немец по имени Макс. Его работники согласно патенту занимались приемом от населения старых деталей радиоаппаратуры всех систем и марок, выпущенных заводами фирмы.

Однажды у Насура собрались кавказцы. Хозяин дома представил своим гостям Макса.

— Друзья мои, — обратился к собравшимся Насур, — имею честь познакомить вас с моим старым приятелем Максом.

— Мы рады этому, — чуть ли не хором ответили кавказские эмигранты. Затем они встали и подошли к Максу, сидевшему недалеко от них в кресле. Каждому из них, подавая руку, немец высказывал лестные слова.

— Господин Макс сделал большое дело для вас, друзья. Он нашел вам хорошую работу. Однако об этом никому ни слова, — снова заговорил Насур.

Кавказцы переглянулись.

— Ближе к делу, мой друг, — заметил немец. А затем, обратив свой взор на портрет Гитлера, висевший на стене, серьезно произнес: — Господа, завтра вы будете заниматься на организованных по указанию Канариса курсах, а не работать по сбору хлама. Германия — высокоразвитая промышленная страна — не нуждается в старых деталях, но ей нужны преданные люди. Мой фюрер назначил вам зарплату по 350 марок в месяц каждому.

— Спасибо за доверие, — торжественно ответили Насур и Делибей, а на лицах остальных эмигрантов появились улыбки...

Жители соседних со зданием приемного пункта Макса домов были удивлены. Пункт установил один час для приема деталей, а остальное время двери его наглухо закрывались... Внутри здания кипела работа. Сотрудник военной разведки Макс — начальник курсов — ввел строгий режим для слушателей. Дисциплина железная.

Берлин. Август 1939 года...

Насур только что вернулся домой. Ему захотелось поужинать. Не успел он зайти в столовую, как раздался телефонный звонок. Звонил Делибей. Другому человеку Насур отказал бы в такой поздний час в приеме, но этому не мог. Он знал, что Делибей по пустякам не стал бы его беспокоить.

Делибей не заставил своего друга долго ждать. Через несколько минут он приехал.

— Насур, слышал, что натворил этот ефрейтор? — на ходу бросил Делибей, входя в комнату.

— Нет.

— Фюрер заключил договор с русскими.

— Ты объясни толком, Делибей, что случилось?

— Заключен пакт о ненападении между Германией и Советским Союзом.

— Как же это случилось? Неужели Адольф отказался от своего восточного похода? — удивился Насур.

— Если не веришь, включи приемник и послушай. Через пять минут будут передавать последние известия.

Насур, услышав передачу берлинского радио, даже не захотел ужинать. Машина Геббельса уже подсчитывала, какую «выгоду» получит третий рейх от заключенного пакта.

— А как нам быть теперь? — совершенно другим тоном спросил Насур.

— Я по этому поводу и приехал к тебе.

— Рейхсканцлер в своих интересах может пожертвовать и нами.

— Как?

— Очень просто. Чтобы войти в доверие Кремля, он может ликвидировать нашу организацию. Ты же знаешь, что фюрер готов идти на все, если это ему выгодно.

— А не думаешь ли ты, что это тактический прием фюрера?

— Мало вероятно. А впрочем, и это не исключается. Ефрейтор никогда не теряется. Он не привык краснеть, когда расходятся его слова с делами.

— Все же мне кажется, Насур, что наши дела пропали, — скорбно заметил Делибей.

После ухода Делибея Насур долго не мог уснуть. Он вспомнил тот день, когда Гитлер пришел к власти. Сколько надежд он и другие «бывшие» люди из России возлагали на рейхсканцлера! «Самая реальная сила против большевиков». «Гитлер не Гинденбург!». «Гитлер знает, как поступить с красной Москвой», — такие возгласы раздавались среди эмигрантов всех мастей из России. Насур тогда присутствовал на вечере, устроенном эмигрантами в честь Гитлера...

А затем он вспомнил о состоявшемся приеме для руководителей эмигрантских центров в загородной резиденции германского посла в Турции. Сколько труда Насур вложил для подбора людей, способных выполнять задания абвера!

На следующий день после беседы с Делибеем Насур посетил профессора фон Менде. Немец по одному внешнему виду эмигранта определил, что визит последнего связан с каким-то важным делом.

— Что все это означает, господин Менде? — не скрывая своего возбужденного состояния, спросил Насур.

— Ровным счетом ничего, мой друг, — ответил вполне серьезно профессор. — Все идет так, как положено.

— Не противоречит ли это идеям «Майн кампф»?

— Абсолютно нет.

— А как нам теперь действовать?

— По-прежнему, мой друг.

— Неужели мой фюрер думает, что ему удастся провести Сталина?

— В этом ты разве сомневаешься?

— Все же пакт между Берлином и Москвой заключен на высоком уровне и трактуется как важнейший акт международной политики.

— Насур, ты еще очень мало знаешь нашего фюрера. История еще не видела более колоритной личности. Адольф только начинает разворачивать свой «дранг нах Остен». Только тебе я говорю об этом и больше никому. Не дай бог, красные разузнают о намерениях фюрера.

— Вы успокоили меня, уважаемый профессор, а то я не мог придти в себя, услышав о случившемся.

— Ты еще не раз услышишь, мой друг, о гениальной тактике нашего рейхсканцлера.

Полковник Штольце позвонил Канарису и попросил у него приема. С собой он взял и обер-лейтенанта Петцета. Они доложили начальнику абвера о тревогах, возникших среди вожаков эмигрантских организаций после заключения пакта между СССР и Германией.

— Эрвин, — сказал Канарис, — пакт ни в коей мере не должен повлиять на работу твоей группы. Подготовку агентов, предназначенных для засылки в Россию, следует продолжать в таком же духе, в каком она шла до заключения пакта.

— Герр адмирал, на занятиях агентов, обучающихся под прикрытием фирмы «Телефункен», это не отразится. Там занимаются преданные нам до мозга костей люди. А что делать с основной частью эмиграции, мечтающей о быстрейшем осуществлении натиска на Восток? — сказал задумчиво Штольце.

— Трудности, конечно, будут. Москва может предъявить нам претензии, если узнает о наших действиях против русских, — осторожно заметил Петцет, как бы дополняя своего начальника.

— Нам придется принять кое-какие меры, — ответил Канарис. — Прежде всего нужно прекратить открытое распространение журналов и газет, издаваемых эмигрантами. Передайте Насуру, чтобы он только неофициально распространял «Кавказ» среди горцев. Пусть кремлевские деятели думают, что Германия честно выполняет свои союзнические обязательства.

— Герр адмирал, разрешите командировать некоторых представителей в другие страны, чтобы предупредить наших людей об осторожности, — обратился к Канарису Штольце.

— Да, это нужно, чтобы не повторить анкарского провала. Русская разведка, видимо, тоже будет проявлять заботу о своих соотечественниках, — закончил беседу с подчиненными начальник «Аусланд-Абвера».

Делибей во время перерыва между занятиями сидел во дворе. Хотя среди своих однокурсников в разведывательной школе он числился успевающим курсантом по основным предметам, занятия по истории СССР для него были тягостными. Преподаватель истории — старый русский эмигрант — основное внимание уделял советскому периоду, поэтому людям, давно бежавшим из России, не так легко было усвоить этот предмет.

...Размышления Делибея были прерваны появлением во дворе личного адъютанта начальника курсов Макса. Через полчаса он был у Петцета.

— Дорогой Делибей, шеф «Аусланд-Абвера» в связи с заключением пакта о ненападении решил изменить тактику нашей работы против главного противника. Вам нужно выехать в восточные страны для инструктажа кавказских братьев.

— А как с занятиями у Макса, герр обер-лейтенант?

— Штольце дал указание о вашем временном освобождении от занятий.

— Что я конкретно должен сделать?

— Завтра же вы должны выехать в Прагу и встретиться с инженером Надырханом. Мы до сих пор через него переправляли журнал «Кавказ» в Турцию, Сирию, Иран и другие восточные страны. Предупредите Надырхана, чтобы теперь он соблюдал при проведении этой работы максимум осторожности.

— Как обосновать мое появление в Праге?

— Вы желудочник. Вам рекомендовано лечение в Карловых Варах. А в отношении безопасности не следует беспокоиться, так как Чехословакия теперь наша, — высокомерно подчеркнул Петцет.

— Герр обер-лейтенант, будут ли другие изменения в связи с пактом? — спросил Делибей.

— Конкретно?

— Изменения в выдаваемых нам денежных суммах.

— Не беспокойтесь, господин Делибей, абвер — богатое учреждение. В скором времени вы услышите о новом шаге вермахта. Поэтому Канарису нужны свежие данные о странах, которые расположены на нашем пути к Востоку.

— Да, фюреру надо отдать должное. Идеи «дранг нах Остен» претворяются в жизнь строго и последовательно. В 1938 году Австрия стала частью «третьей империи», в марте 1939 года «империя» присоединила к себе Чехословакию, а дальше рукой подать до других стран на Востоке, — разглагольствовал Делибей, обрадованный тем, что абвер не намерен прекратить выдачу эмигрантским вожакам субсидий.

— Спасибо за лестный отзыв о нашей восточной политике, — самодовольно ответил офицер «Аусланд-Абвера».

Был конец августа, когда Делибей приехал в Прагу. Немцы здесь чувствовали себя как хозяева. Предательство мюнхенских заговорщиков дорого обошлось чехам. В стране, растоптанной сапогами гитлеровских солдат, все было подчинено «новому порядку» в Европе.

Два дня, никуда не отлучаясь, Делибей и Надырхан обсуждали вопросы, связанные с инструкциями офицера абвера.

...Шел четвертый час ночи, когда Надырхан был разбужен сильным звонком. В парадной стоял мужчина средних лет. Он поинтересовался у хозяина, не остановился ли у них господин Делибей из Берлина. Из спальной комнаты, услышав разговор хозяина с неизвестным лицом, вышел Делибей. Ночной гость передал ему конверт. Тот вскрыл его. Письмо было от Петцета.

Надырхан и Делибей прибыли в штаб одной из немецких войсковых частей, дислоцированных на Вытяжны Наместе. Здесь в подразделении абвера их с нетерпением ждал Петцет, прибывший спецсамолетом из Берлина.

— Господа, час тому назад я прилетел сюда по особому заданию Канариса. В нашем распоряжении очень мало времени, поэтому мы немедленно должны покинуть Прагу, — сказал Петцет, предлагая занять места участникам ночного совещания.

— Неужели нельзя было собрать нас утром? — спросил Делибей в дружеском тоне, пользуясь тем, что он Петцета считал почти своим человеком.

— Нет, — грубо оборвал его Петцет, дав этим понять присутствовавшим, что он прибыл в Прагу с большими полномочиями. Затем Петцет информировал собравшихся о том, что завтра германская армия по приказу фюрера захватит Польшу, и поэтому абвер планирует проведение особо важной операции.

Услышав об этой новости, Надырхан обрадованно взглянул на своего земляка. На лице Делибея тоже появилась улыбка. «Еще один шаг по пути к Востоку», — думали эмигранты.

— Канарис приказал нам взять одного из крупных офицеров польского генерального штаба, — заявил Петцет, немного повысив голос.

— Почему только одного? — спросил Делибей.

— Этот офицер — крупный специалист польского штаба и работает против Советской России. Если мы не захватим его, он очутится на Западе, — продолжал Петцет.

— Нельзя ли, герр обер-лейтенант, говорить более подробно? — спросил Надырхан.

— Господин Надырхан, вы и мой друг Делибей знаете офицера, о котором мы ведем речь.

— Не ведем ли мы речь о нашем дагестанце Рашидове? — оживленно спросил Делибей, полагавший, что он разгадал эту тайну.

— Вы факир, мой друг. Полковник белой армии Рашидов — солидная фигура, мы не должны выпустить ее из рук, — самоуверенно произнес офицер абвера, заканчивая инструктаж.

1 сентября 1939 года, за несколько часов до вторжения гитлеровских войск в Польшу, «туристы» из Болгарии, совершающие турне по маршруту София — Прага — Варшава — Бухарест — София, пересекли на машине чехословацко-польскую границу. Уже после завязавшегося конфликта они часто выходили из гостиницы «Варшава» и совершали прогулки по столице Польши. В один из вечеров полковника Рашидова, возвращавшегося к себе домой, остановили двое.

— Что вам от меня нужно? — резко спросил Рашидов на польском языке, вытащив из кобуры парабеллум.

— Пистолет положите в кобуру, ваше превосходительство полковник Рашидов, — спокойно произнес на русском языке один из незнакомцев, остановивших дагестанца.

— Я вас не пойму, господа. Кто вы такие? — спросил Рашидов, понизив тон голоса.

— Земляки, полковник, земляки, — ответили оба в один голос.

— Тогда не будем играть в кошки-мышки на улице. Время военное, и нас могут накрыть в один миг. Разве вы не слышите гул «мессершмиттов»?

— Нам нечего бояться фюрера, — серьезно заметил один из неизвестных.

— Как вы сказали? — спросил Рашидов, насторожившись снова.

— Очень просто. Мы действуем по заданию абвера, — предупредил второй.

— Назовите себя и скажите, что вам от меня нужно.

— Польская армия будет полностью разгромлена. Мы, ваши земляки, предлагаем вам следовать за нами, если хотите, чтобы ваша голова осталась на вашей шее.

Далее неизвестные представились Рашидову. Настроение последнего изменилось. Дав слово офицера вернуться вместе с семьей к гостинице «Варшава», он быстро откланялся своим землякам.

...В ожидании Рашидова «болгарские туристы» Петцет, Делибей и Надырхан опорожнили последнюю бутылку шампанского. Петцет начал нервничать. «Неужели случилось что-либо с полковником польского генштаба?» — думал он.

— Делибей, ну где же ваш земляк? — раздраженно спросил Петцет.

— Для меня слово офицера и дагестанца — закон, герр обер-лейтенант, — обиженно ответил Делибей.

— Господин Делибей, этот закон уже нарушен! Мы ждем Рашидова больше двух часов после обусловленного срока, — пришел уже в ярость сотрудник абвера.

Спустя полчаса Петцет и сопровождавшие его участники беседовали с соседом Рашидова по квартире. Тот сообщил, что Рашидов попрощался с ним и вместе со своей семьей выехал на Варшавский аэродром... Делибей и Надырхан опустили головы. Несмотря на ругань, исходившую от Петцета в их адрес, они молчали, как будто набрали воды в рот.

...Через два дня участники провалившейся операции, за исключением Надырхана, сидели у Канариса. Адмирал, обычно спокойный, на этот раз вышел из себя.

— Вы знаете, господа, кого вы упустили? Кто из вас за этого польского офицера ответит перед фюрером? У меня только одна голова, и я не намерен распроститься с ней.

— Герр адмирал, мы разыщем Рашидова, — осмелился заговорить Делибей.

— Дорогой Делибей, — с иронией оборвал Канарис, — вряд ли вы сможете перехватить его. Рашидов — птица высокого полета, и он без пересадки перелетел в Лондон, об остальном спросите теперь у джентльменов из СИС...

— Мы можем завлечь его в Париж через Хараева, — вставил Петцет.

— Петцет, не принимайте сотрудников «Интеллидженс Сикрет Сервиса» за дураков, — злобно ответил адмирал. — А вот у нас они, к сожалению, есть. Иначе не стали бы доверять словам офицера штаба воюющей с нами страны. Позор! Позор, господа!

Участники провалившейся операции опустили головы. Особенно переживал Делибей, по вине которого, в основном, произошел провал. «С немцами нельзя шутить, — думал дагестанец, — они еще могут избавиться от меня, передав в руки турок. В лучшем случае прекратят субсидию, тогда думай, как жить в столице «третьей империи».

Мысли Делибея прервал Канарис. Адмирал напомнил собеседникам, что если германская военная разведка «Абвер» в 1919 году, в период ее создания, означала «Отпор», «Защита» и «Оборона», то в новых условиях к этим словам следует прибавить и «Наступление», и он как начальник абвера требует, чтобы его сотрудники оправдывали доверие фюрера, который считает армейскую разведку своей правой рукой. Закончив пространную речь, Канарис встал и вытянул правую руку:

— Хайль Гитлер!

Маншалла приехал в Тебриз. Он остановился в одном из городских ночлежных домов. До этого Маншалла проживал в городе Бендер-Шахпур, а теперь он в центре иранского Азербайджана в поисках работы. Наконец, никуда не устроившись, он решил выехать в северные районы страны. На шестой день прибыл в иранское село, расположенное на берегу реки Аракс. Теперь Маншалла превратился в нищего и целыми днями, не спеша, расхаживал по селу, занимался попрошайничеством.

Еще в пути следования в село он продал одному иранцу свой костюм и надел старую крестьянскую одежду. Последние туманы[5] он давно израсходовал и теперь жил за счет подачек от жителей села. Иногда Маншалла за кусок хлеба работал у какого-либо крестьянина.

Однажды поздно вечером, сидя в чайхане, он прислушивался к беседе двух иранских азербайджанцев, договаривающихся о переходе государственной границы. Хотя они говорили намеками, Маншалла понял, о чем шла речь. Он подошел к их столику и сказал, что у него нет денег расплатиться за чай. Один из азербайджанцев, обратив внимание на оборванную одежду Маншаллы, дал ему туман и поинтересовался его судьбой. Добродушный взгляд нищего и его печальный рассказ о своих скитаниях вызвали сочувствие. Они пригласили Маншаллу к своему столику и заказали ему сладкий чай и чурек с сыром. Тот с жадностью набросился на еду. Насытившись, Маншалла немного повеселел. Беседа между ним и азербайджанцами приняла более доверительный характер.

— Брат, долго ли ты думаешь жить такой жизнью? — спросил один из азербайджанцев.

— А что мне остается делать, кардаш[6], — ответил Маншалла. При этом он так посмотрел на собеседника, как будто ожидал от него какого-либо совета по облегчению своей горькой и безрадостной жизни. Это окончательно подкупило азербайджанца и его товарища.

— Нужно найти выход, кардаш.

— Единственный выход — это быстрая смерть. Только она может положить конец моим мучениям, — произнес Маншалла.

Слезы потекли по его морщинистому лицу. Он стал вытирать их грязной рукой.

— Не плачь, кардаш, слезы еще никого не спасли от голодной смерти, — сказал азербайджанец.

— Горькая наша жизнь, кардаш, — произнес Маншалла.

— Если ты добрый человек, брат, есть один выход, — тихим голосом нерешительно проговорил второй азербайджанец. При этом он боязливо оглянулся по сторонам.

— Вряд ли для меня есть какой-нибудь выход, — ответил на это Маншалла.

Хотя он понял, на что намекает его собеседник, но старался выдать себя за человека, который не догадывается, к чему тот ведет разговор.

— Есть место, где можно устроить жизнь, — с чуть заметной усмешкой сказал первый азербайджанец. А его товарищ дополнил:

— Там, на Севере.

— Это невозможно, кардаш, очень опасно. Если не наши, то русские все равно перебьют, — упавшим голосом сказал Маншалла.

— Это тебя не касается, брат. Если ты согласен, то мы можем взять тебя с собой.

— Чох сагул — большое спасибо, кардашлар.

...Через час в ущелье, что за селом, Маншалла встретился с одним человеком. Между ними происходила последняя беседа на иранской земле.

— Советы судят всех лиц, нелегально переходящих ирано-советскую границу, но вы не должны падать духом, — заявил неизвестный.

— Если они осудят на большой срок, то мне придется сгноить свои старые кости в лагерях НКВД.

— Дорогой Маншалла, не беспокойтесь. Согласно Уголовному кодексу Азербайджанской республики, вас осудят к небольшому сроку лишения свободы.

— Значит, я за это время должен изучить режим в советских тюрьмах и лагерях, — заявил недовольно Маншалла.

— Вы должны действовать на свободе. При освобождении из лагеря выбирайте себе местожительство.

— Теперь мне все понятно.

— Находясь в лагерях, завязывайте связи среди осужденных советских граждан. Они после освобождения из заключения помогут вам устроиться на работу.

— Как вы хорошо знаете условия в Советской России, — заметил Маншалла.

— Это наша профессия, — ответил неизвестный, польщенный похвалой.

Стояла глубокая южная ночь. Маншалла и азербайджанцы, с которыми он познакомился в чайхане, вышли из иранского села и направились к пограничной реке Аракс. Переправщик контрабандистов за небольшую плату согласился перебросить ночных путников на своей лодке.

Азербайджанцы больше всего боялись встречи с иранскими пограничниками. Мысли об осуждении в случае задержания и отправке в лагеря со строгим режимом не покидали их. Советских властей они не боялись. Азербайджанцы знали, что они и не первые, и не последние жители Ирана, переходящие границу в поисках лучших условий жизни в соседней стране. А вот о переживаниях их третьего спутника им ничего не было известно. Маншалла, наоборот, иранских пограничников не боялся, потому что они были предупреждены неизвестным лицом о предстоящем ночном переходе. А вот что будет, если откроют огонь с советской стороны?..

— Почему вы, гражданин, остановили свой выбор на жительстве в Баладжарах? — поинтересовался работник паспортного стола у Маншаллы, прибывшего после отбытия срока наказания.

— Я жил на берегу Персидского залива и очень люблю море. Судьба в поисках куска хлеба забросила сюда. Думаю, что, живя в Баладжарах, я буду иметь возможность любоваться Каспием, — ответил Маншалла.

— В таком случае, не лучше ли вам выбрать для жительства Бузовны, что на самом берегу Каспийского моря?

— Спасибо за совет, гражданин начальник.

Несмотря на строгое предупреждение своего шефа, Маншалла в беседе с работником милиции чуть не выдал себя, уж слишком разоткровенничался. «Зачем я сразу согласился переехать в Бузовны, ведь, может быть, это специальные фокусы советской контрразведки», — думал иранец.

...Солнечный берег Каспия, пляж с мелким и чистым песком, морской воздух, насыщенный кислородом, вполне устраивали Маншаллу. Хотя он под предлогом болезни и старался не работать в лагере, но его нервы нуждались в лечении. Должность разнорабочего в одном из кафе-закусочных в Бузовнах была по душе Маншалле. Он имел возможность поехать в любое время в город. Отношения его с заведующим закусочной были хорошие. Это он, заведующий, помог ему, Маншалле, так быстро устроиться на работу и найти квартиру. Сколько раз за это время вспоминал он о своем шефе, посоветовавшем ему завести дружбу с лицами, осужденными за хищение и другие должностные преступления. Дружба в лагере с таким человеком дала свои плоды на свободе. Теперь Маншалла для заведующего закусочной стал своим человеком.

Устроившись с работой и жильем, Маншалла начал думать над другими проблемами, о которых особо ему говорил во время последней беседы сотрудник абвера. Одной из них было проявлять осторожность в знакомстве с новыми лицами. Среди них НКВД мог подослать к нему своих людей. Другой — терпеливо ждать указаний от шефа, ради чего он, используя канал перебежчиков, прибыл в Советский Союз.

— В первое время, — предупреждал его шеф, — перебежчик из капиталистической страны должен умело уйти от чекистов, а затем наступает полоса «затишья», и НКВД забывает о нем. И когда наступит настоящий «мир» для перебежчика, последний должен начать настоящую войну с теми, кто создал ему эти мирные условия.

...Много воды утекло с момента прибытия Маншаллы как перебежчика из Ирана в Советский Союз. Сотрудникам органов государственной безопасности, интересовавшимся личностью перебежчика, удалось собрать кое-какие данные. Маншалла усердно относился к исполнению своих обязанностей, заведующий закусочной был доволен им. Общался перебежчик только с работниками сферы его деятельности. В свободное от работы время пропадал на море, купальный сезон для него продолжался до глубокой осени.

Да, действительно, он любит море. Неграмотный человек, не интересующийся ничем. Такое мнение создалось о нем у советских контрразведчиков. Одно обстоятельство, правда, вызывало у чекистов подозрение. Это уход Маншаллы с работы из закусочной, заведующий которой отбывал с ним срок наказания в одном лагере.

По состоянию здоровья Маншалле в последнее время трудно было выполнять тяжелую физическую работу. Справка есть документ. Медицине надо верить. Опять-таки по протекции того же самого заведующего закусочной Маншалла устроился гардеробщиком в одном из бакинских ресторанов. Ну что же, работать на такой должности только старику или человеку со слабым здоровьем. Ничего особенного здесь нет. Короче говоря, Маншалла вел себя тише воды, ниже травы. Для чекистов он больше не представлял интереса...

Да и сам Маншалла уже начал забывать о своем шефе. Последний заявил ему, что когда он будет нужен, его найдут. «Уж слишком долго находят», — думал Маншалла.

В конце рабочего дня в приемной заведующего городским финансовым отделом Махачкалы в числе других посетителей сидел Нусрет Девриш-Заде. В отличие от других граждан, желавших попасть к заведующему побыстрее, Нусрет не спешил. Он даже уступил свою очередь женщине с ребенком. Нусрет старался попасть на прием в числе последних посетителей. Он считал, что так лучше. Когда руководитель учреждения, принимающий посетителей, устанет, то он сокращает время приема. Зная об этой «психологии», Нусрет не торопился.

Наконец-то, избавившись от последнего посетителя, зав. горфо поднялся со своего рабочего места и подошел к вешалке. Когда он снял с вешалки пальто и хотел надеть его, в дверях появился мужчина.

— Вам что нужно, гражданин? — спросил зав. горфо, недовольный тем, что его после окончания рабочего времени беспокоит новый посетитель.

— Балам, извини, что так обращаюсь. Но вы же моложе меня, не можете ли уделить старику несколько минут? — начал Нусрет, входя в кабинет.

— Папаша, прием граждан закончился, и я спешу в город, — ответил зав. горфо, стараясь скрыть свое раздражение.

— Ай балам, у меня все подготовлено, только требуется одна ваша подпись, — жалостно попросил Нусрет.

— Я вас приму завтра утром, папаша.

Однако посетитель не тронулся с места и продолжал смотреть на хозяина кабинета. Старческий взгляд, дряхлая одежда все же подействовали на зав. горфо. Он подошел к Нусрету и взял находившиеся у него в руках документы. Быстро перелистав их, спросил:

— В каком районе города вы хотите открыть свой пункт?

— Ай балам, на вокзале, конечно.

— Почему не на базаре, если вы действительно хотите зарабатывать?

— Людей, которые хотят иметь блестящие ботинки, на вокзале бывает больше.

— Да, вы правы, папаша, колхозники-крестьяне, да и другие граждане, торгующие на базаре, меньше думают о чистке обуви, а вот человек, сошедший с поезда, сразу к чистильщику идет.

— Да, да, — обрадовался Нусрет. — Дай бог тебе здоровья, эзиз балам...

Увидев подпись на патенте на открытие пункта по чистке обуви, Нусрет Девриш-Заде, низко поклонившись заведующему, вышел из кабинета чуть ли не спиной к двери. Не было предела радости. Еще бы! За несколько минут получить патент и не радоваться!

С жильем вопрос был решен тоже удачно. Частных домовладельцев не так мало в Махачкале.

Хозяин частного дома по улице Комсомольской, в котором снял комнату чистильщик, сам все устроил с пропиской. Это было главное для Нусрета. Жил он один, зарабатывал хорошо. Возвращаясь с работы, всегда захватывал с собой что-либо для детей хозяина, что лишний раз укрепляло дружбу между ним и владельцем дома. Не было претензий к нему и со стороны финорганов и контролеров. Лишних денег с клиентов не брал. Дощечка-прейскурант в его будке висела на самом видном месте.

Около махачкалинского вокзала, кроме Нусрета, чистильщиками работали и другие люди. Иногда из-за клиентов между ними происходили ссоры. В конечном счете, каждый новый клиент — это дополнительный доход. Кто откажется от него? Чтобы не вступать с другими чистильщиками в споры, Нусрет через железнодорожников добился разрешения выходить на перрон во время прихода поездов. Пассажир, следующий в поезде или сошедший с него совсем, первым попадал к Нусрету, сидящему рядом с лестницей, ведущей с перрона на привокзальную площадь.

И железнодорожники считали Нусрета своим человеком. Одному из них раз-другой бесплатно почистит обувь, второму скажет доброе слово. Сближало их и то, что Нусрет мог рассказывать остроумные анекдоты.

Почти в каждый выходной день Нусрета можно было встретить на берегу моря или в камышах, в низовьях Сулака. В короткое время он успел прослыть хорошим охотником и рыболовом.

— Где вы научились так рыбачить? — спросил у Нусрета однажды его товарищ — начинающий рыболов.

— Дорогой друг, больше половины жизни я провел на берегах матушки-Волги, — смеясь, ответил Нусрет. — В Астрахани я жил.

— Разве азербайджанцы проживают в Астрахани?

— Ай балам! Где они только не проживают!

— А как вы очутились в Астрахани?

— Мой отец еще до революции работал там чистильщиком.

— Значит, у вас эта профессия наследственная? — спросил собеседник.

— Почти да, дорогой, — отшутился Нусрет. — Не ради рыбы или утки я выезжаю из города, а чтобы подышать свежим воздухом. Работа чистильщика грязная и плохо влияет на здоровье...

С момента той памятной беседы они стали друзьями. Откровенность Гофриха подкупила фотографа. Швайберг признался хозяину квартиры, что он тоже поддерживает его взгляды и является истинным другом немцев-антифашистов. Гофрих, заняв обычно удобную позицию у окна своей квартиры, следил за людьми, посещающими приемный пункт фирмы «Телефункен». Через некоторое время он собрал полные данные об этих лицах и передал их фотографу.

Слух о качестве снимков «Моментальной фотографии господина Швайберга» быстро распространился не только в Берлине, но и за его пределами. Заказы к нему стали поступать и из других городов. «Все же в Германии много подобных фотоателье, не следует ли практиковать выезды за границу? — думал Швайберг. — Кроме того, можно заниматься не только фотоснимками, но и изготовлением портретов путем увеличения».

В поисках новых «рынков сбыта» берлинский фотограф оказался в Анкаре. Перед отъездом из Турции, где он принял много заказов, Швайберг решил походить по магазинам. В одном из ювелирных магазинов, покупая сувениры, Швайберг познакомился с его владельцем, который жаловался на то, что мало получает прибыли от реализации твоих товаров.

— Главная причина — это низкая покупательная способность турок, поэтому мы, ювелиры, «горим» и находимся на грани банкротства, — жаловался владелец магазина.

— Вам следует открыть магазины в других странах, — ответил Швайберг.

— Легко вам это сказать. Попробуйте-ка получить разрешение, скажем, у вас в Германии.

— А если я организую вам разрешение на открытие магазина в Берлине?

— В таком случае я к вашим услугам.

— Об этом мы поговорим с вами потом, — ответил Швайберг.

Делибей после занятий в разведшколе возвращался к себе в общежитие на Ранкенштрассе. Навстречу ему шел мужчина средних лет, которого, как ему показалось, он где-то видел. «Может быть, ошибка, — подумал дагестанец, — мало ли кто проживает в Берлине».

Расстояние между ними сокращалось. Он еще раз пристально посмотрел в лицо приближающегося к нему человека. «Это он, он», — произнес про себя Делибей, ускоряя шаг.

— Какая встреча! — обнимая мужчину, сказал Делибей. — Какой ветер тебя занес сюда?

— Сколько лет, сколько зим, дорогой Делибей, — обрадованно ответил тот на приветствие своего старого компаньона по ювелирному магазину.

— Вообще, не стоило с тобой говорить, — заметил мужчина обиженным тоном. — Неужели за это время ты не мог черкнуть пару слов?

— Ты прав, мой друг, но были причины...

— Ты опять, наверное, занимаешься политикой?

— Потом, потом, дорогой. Скажи лучше, как ты сюда попал?

— После смерти «Отца турок» отношения между «третьей империей» и страной Оттоманской империи улучшаются, особенно по экономическим связям.

— Без высокопарных слов, конечно, ты не можешь?

— Приехал в поисках нового рынка для сбыта, — серьезно ответил мужчина.

— Прекрасно, мой друг, здесь наших немало.

— Я думаю, под крылышком вашего нового «пророка Гейдара» кавказским арийцам, видимо, не приходится тужить.

— Ты юморист, а не коммерсант, дорогой Шерикбей.

Вечером в честь приезда Шерикбея в Берлин по инициативе Насура и Делибея был организован ужин. Кавказские эмигранты были рады послушать земляка, прибывшего недавно из Турции. Им было чем интересоваться. После их выселения из Турции они ничего не знали о ней, и вдруг эта встреча с земляком.

— Одним выстрелом, — сказал после ужина Делибей Насуру, — мы можем убить двух зайцев.

— Как?

— Лучшего кандидата на заведующего общежитием мы не найдем.

— Ты что говоришь? Нужны коммерсанту-ювелиру твои марки за заведывание общежитием.

— Иначе он не получит патента на торговую точку в Берлине.

— Мозги твои Максом просвещаются хорошо, дорогой друг, — обрадовался Насур.

— Кроме того, магазин при нашем месте жительства будет хорошей ширмой для окружающих, — довольный своим предложением, дополнил Делибей.

— Времени для решения вопросов, связанных с заведованием общежитием, у него хватит.

Через месяц в Берлине открылся новый ювелирный магазин турецкого гражданина Шерикбея. Для широкой рекламы своих золотых изделий Шерикбей дал большой заказ владельцу «Моментальной фотографии» на изготовление различных этикеток. Швайберг фотоспособом приготовил для своего нового друга не только этикетки, но и прекрасно оформленные цветные открытки. Не каждая женщина проходила мимо нового ювелирного магазина, не взглянув на открытку, на которой была изображена красотка в изящных восточных серьгах и с медальоном в виде сердца. «Только во сне можно мечтать о таких золотых украшениях», — думали берлинки, рассматривая ювелирные изделия коммерсанта Шерикбея.

Не смогла не обратить внимания на ювелирные изделия и фрау Ренета. Однажды, проходя мимо магазина Шерикбея, она вместе с Петцетом вошла туда. В знак глубокого уважения к Петцету, добывшему патент ювелиру, Шерикбей преподнес Ренете (конечно, с разрешения ее мужа) оригинальное кольцо с драгоценным камнем. Петцет хотел расплатиться, но подвижный Шерикбей быстро схватил его руку.

— У нас на Востоке обижаются, когда близкий друг бывает мелочным, герр обер-лейтенант.

— Эфенди Шерикбей, слишком большой ущерб мы нанесем вам, если вы откажетесь от денег, — ответила фрау Ренета за мужа, немного смутившись.

— Вы понимаете, что для коммерсанта это мелочь, — надевая кольцо на палец Ренеты, проговорил Шерикбей.

— Чох мерси, эфенди, — смеясь, произнесла фрау.

— Общение с кавказцами обогатило не только мой лексикон, дорогой Шерикбей, но и лексикон моей Ренеты, — прощаясь, заявил довольный офицер из отдела-II «Аусланд-Абвер».

Шерикбей пришел к Швайбергу за очередной партией этикеток. За рюмкой коньяка он информировал фотографа о внезапном исчезновении Делибея из Берлина. Больше всего коммерсанта удивляло одно: близкий ему друг, помогавший устроиться в столичном городе, даже не намекал о предстоящем своем выезде.

— Не связано ли это все с действиями Петцета? — сказал Шерикбей в беседе со своим шефом.

— Что говорит об этом Насур? — поинтересовался Швайберг.

— Делибей выехал якобы на лечение. Я лично этому не верю, ибо он дал бы мне знать.

— Когда день рождения фрау Ренеты? — вдруг, изменив тему разговора, спросил Швайберг.

— Такими вопросами не интересуюсь.

— Следует, дорогой Шерикбей.

— Неужели и это входит в вашу функцию? — удивился коммерсант.

— Вы одиноки здесь, Шерикбей. В день рождения у Ренеты собираются солидные люди, в числе которых будет и несколько дам.

— Значит, вы хотите сказать, что я получу приглашение от Петцета на семейное торжество, — улыбнулся Шерикбей.

— Да. Только слишком дорогого подарка имениннице не следует преподносить, а то перепугаем гестаповцев.

— Неужели гестаповцы следят и за абверовцами? — развел руками коммерсант.

— Гиммлер и Канарис враждуют между собой, каждый из них хочет стать первой фигурой перед рейхсканцлером.

...Прогноз Швайберга подтвердился. Шерикбей действительно оказался в числе гостей, удостоившихся присутствия на именинах жены Петцета. Не успел он переступить порог дома, как фрау Ренета, оставив других гостей, подошла к нему. Видимо, золотое кольцо, подаренное в свое время ей коммерсантом, оказало более сильное действие, чем все сегодняшние подарки от именитых гостей.

Конечно, Шерикбей, как богатый джентльмен, не мог придти и сегодня с пустыми руками. Ренета представила его гостям, а затем, взяв под руку, повела в угол гостиной, где на диване сидело несколько разукрашенных соблазнительно одетых дам. Момент для вручения имениннице подарка был самый подходящий, и Шерикбей не растерялся.

— Несколько дней тому назад мне из Парижа прислали вот эти скромные духи, — сказал он, преподнося Ренете подарок — духи в золотой коробке. Затем взял руку именинницы и поцеловал ее. — Ради моего друга и вашего супруга будьте всегда счастливы, дорогая Ренета.

Дамы, окружавшие Ренету, кинулись рассматривать подарок. Именинница была довольна.

— Дорогой друг, я так обязана вам и смогу ли сделать хотя бы половину того, что вы сделали для меня? — благодарила коммерсанта Ренета, отведя его в сторону.

— Мадам Ренета, я буду вечно вам благодарен, если вы познакомите меня с одной из этих прелестных ваших подруг, — ответил Шерикбей.

— Ради вас я сделаю все, господин Шерикбей. — Затем она с ним направилась к двум дамам, издали пристально следившим за беседой именинницы с Шерикбеем.

— Позвольте представить вам сразу двух моих близких подруг, — сказала сияющая Ренета. Подруги Ренеты любезно назвали себя. Одну из них звали Хельгой, другую — Бетой. Ранета, хохоча, воскликнула:

— Господин Шерикбей, единственный недостаток моих подруг заключается в том, что они одиноки и ни при каких обстоятельствах не покидают друг друга.

— Трудности, конечно, мадам, будут, — многозначительно подметил коммерсант.

— А может, у господина Шерикбея есть еще один златокузнец? — с чуть заметной лукавостью сказала Бета.

— Идея! — обрадованно произнес Шерикбей. — Хельгу никому не отдам до возвращения моего друга Делибея. — Этим коммерсант дал подругам понять, что он свой выбор останавливает на Бете.

— А где ваш друг? — полюбопытствовала Бета.

— На лечении, но он скоро поправится.

— Нас это устраивает, господин Шерикбей, — в один голос сказали подружки Ренеты.

Начались танцы. Коммерсант первым из мужчин подошел к имениннице. Он оказался превосходным партнером. Ренета была в восторге. В удобный момент, когда они немного отделились от остальных танцующих пар, она поинтересовалась:

— Ваше мнение?

— Обе чудесны. Боюсь, что у меня отнимут одну из них на сегодняшнем вечере.

— Да, такое опасение имеет основание, — без шутки произнесла Ренета, немного понизив голос.

— Никому не отдам до приезда моего друга.

— Как бы не так.

— Не понимаю.

— Делибей на лечении будет еще долго, — заметила Ренета. При этом слова «на лечении» она произнесла, как показалось ее партнеру, со скрытой иронией.

— Неужели у него что-нибудь серьезное? — создавая видимость озабоченности за судьбу близкого человека, спросил Шерикбей.

— Он лечение проходит там... Только для вас, а для остальных... об этом, смотрите, — Ренета поднесла свои пальцы к губам.

— До гроба, — ответил коммерсант, не отводя глаз от полуоткрытой груди немки.

Остальную половину вечера Шерикбей провел в кругу Хельги и Беты, танцуя то с одной, то с другой. Слишком частые беседы с фрау Петцет могли бы вызвать различные толки среди гостей.

Перед прощанием с Хельгой и Бетой Шерикбей вручил им свои визитные карточки.

— А мы привыкли считать, что на Востоке только одни дикари, — нежно улыбнулась Бета.

— Шерикбей — настоящий джентльмен, — заключила Хельга.

Начальник отдела НКВД Рамазанов, закрыв папку, в которой хранились материалы по розыску немецкого шпиона Делибея, подошел к открытому окну. Ему хотелось подышать свежим воздухом.

Окна кабинета были обращены к Каспию. Катились к берегу седые упругие волны. И почему-то Рамазанов вспомнил в эти минуты своего коллегу, выполняющего специальное задание в одной из европейских стран под чужой фамилией. Рамазанов знал, что в материалах, касающихся Делибея, есть частица труда и Швайберга. Ему вспомнились и те далёкие годы, когда он и другие чекисты боролись за укрепление Советской власти в Дагестане. Будто бы сейчас стоял перед его глазами молодой сотрудник, впервые переступивший порог здания чекистских органов. Подтянутый, с военной выправкой, брюнет, он очень скоро «показал» свой характер: честность, решительность, любознательность. Рамазанов не забыл о том случае, как он однажды застал этого парня за изучением немецкого языка. Это было в 1925 году...

— Делибей — уроженец Дагестана. До эмиграции, хотя он и служил в царской армии, в основном жил у нас, — сообщил на совещании Рамазанов, информируя чекистов о полученных из-за кордона данных.

— Али Касимович, по сообщению начальника РО НКВД, им не зафиксировано появление разыскиваемого у его родственников, — ответил Кудаев.

— В России, конечно, Делибей не сможет жить, — заметил Рамазанов.

— А в национальных республиках, помимо Дагестана?

— Это не исключается, хотя шансов у него везде мало.

— Почему?

— На голом месте шпиону трудно все начать...

— Только неумный агент иностранной разведки может обратиться к своим родственникам или знакомым.

— Не забудьте, что не все родственники эмигрантов патриоты.

— Но и не все они враги Советской власти.

— Семья не без урода. Может быть, из тысячи один найдется, поэтому мы не должны забывать о конкретности.

— С этим, конечно, не могу не согласиться, — произнес Кудаев.

— Нельзя ли, товарищ начальник, заполучить фотокарточку Делибея?

— Москва поддерживает с нашим берлинским источником радиосвязь.

— Что известно о цели переброски разыскиваемого?

— Может быть, вы еще спросите: а где в настоящее время проживает Делибей, улицу, номер дома, серию паспорта, — съязвил сотрудник отдела Осман, присутствующий на совещании.

— Я обращаюсь к начальнику отдела, а не к вам, товарищ Осман, — оборвал его Кудаев.

Рамазанов, усмехнувшись, заметил:

— Был у меня один сотрудник, который иногда действительно задавал вопрос: «А где он — разыскиваемый — работает?». Беда в том, что мы другими данными на Делибея не располагаем. Работа советского разведчика за кордоном резко отличается от той, что мы с вами здесь выполняем.

Дагестанские чекисты упорно занимались розыском Делибея, но их работа закончилась безрезультатно. Они с нетерпением ждали сведений из-за границы.

Начались трудные дни для Швайберга. Хотя центр настойчиво требовал собрать дополнительные сведения о переброшенном в СССР иностранном агенте, он не мог рисковать. Надо было открыть тайны абвера, и удачно подобранным «ключом» не стоило жертвовать. Такой «персоной» для фотографа был Шерикбей, ставший своим человеком в семье Петцета.

Однажды Шерикбей был негласным свидетелем разговоров, касавшихся Делибея. В выходной день Петцет пригласил своего друга-коммерсанта на загородную прогулку. Шерикбей крутился то около Ренеты, то возле ее подруг Беты и Хельги. Чтобы занять Хельгу, коммерсант, «не дождавшись» возвращения своего друга Делибея, решил познакомить с ней Насура.

Любитель спиртного Насур во время прогулки был все время рядом с Петцетом и Эрвином Штольце. До Шерикбея, весело рассказывавшего дамам различные забавные анекдоты, доходили отрывки из беседы между Насуром, Петцетом и Штольце.

— Может быть, шлепнули? — поинтересовался Штольце у Петцета, когда разговор зашел о Делибее.

— Я беседовал с иранским перебежчиком, выдворенным из России после отбытия наказания, — ответил Петцет.

— Дальше что? — спросил Насур.

— Наш друг решил акклиматизироваться на некоторое время в «Стране огней»[7].

Данные, добытые Шерикбеем, попали в центр с большим опозданием. К розыску Делибея теперь активно приступили азербайджанские чекисты. Однако среди сотни перебежчиков из Ирана Делибея они не нашли...

Перед нападением фашистской Германии на СССР из столицы «третьей империи» поступило еще одно сообщение. Шерикбей встретился с вернувшимся с длительного «лечения» Делибеем. Друзья охотно «отметили» встречу после столь долгой разлуки... Данные об этой встрече были переданы в центр, а за день до их получения в Баку местным чекистам были доставлены обнаруженные на морском пляже одежда и документы, принадлежавшие гардеробщику ресторана. Один из чекистов срочно отправился в ресторан. Он был закрыт, но работники его все находились в большом зале.

— Что происходит у вас?

— Мы отдаем должное памяти нашего незабываемого Маншаллы, жизнь которого так трагически оборвалась, — чуть ли не в слезах ответил директор ресторана.

— Откуда вы взяли, что он погиб? — поинтересовался сотрудник госбезопасности.

— Разве не свидетельствует об этом одежда Маншаллы, которую нашли на берегу? Седой Каспий порой поглощает тех, кто любит его воды, — продолжал твердить безобидный директор.

Москва рекомендовала выяснить, нет ли связи между одеждой и документами Маншаллы, обнаруженными на пляже в Баку, и возвращением в Берлин после «лечения» Делибея.

— Есть доводы за и против этой версии, — сказал начальник отдела в беседе с чекистом, докладывавшем о виденном им в ресторане. — С одной стороны, директор ресторана прав. Несчастные случаи во время купания в Каспийском море бывают нередко, и не всегда находят тела утонувших.

— Во-вторых, Маншалла ничем не проявил себя, работая в Баку. Неграмотный разнорабочий, а затем гардеробщик в ресторане — что он мог сделать для иностранной разведки? — заявил чекист, развивая мысль своего начальника.

— Нарушения границы за последнее время у пограничников тоже не зафиксированы, и, стало быть, от нас он не мог уйти. Если бы имел такую возможность, то зачем ему понадобилась церемония с оставлением одежды?

— Чтобы мы не искали его.

— Но перелететь на своих крыльях через границу или добраться вплавь при шторме до нейтральных вод Маншалла не мог.

— Фотокарточка, изъятая из дела перебежчика, нам откроет тайну, связанную с Маншаллой. Может быть, Делибей действовал в другом районе. Баку — еще не весь Азербайджан. Спешить не будем в отношении утверждения этой версии, — сделал свое резюме начальник отдела.

Итак, слово за теми, кто знает личность Делибея. Лучше всех его знал Шерикбей, близкий друг владельца берлинской «Моментальной фотографии». Но как показать ему фотокарточку, когда связь со Швайбергом центр поддерживает только по радио...

Во время одной из заграничных поездок по своим делам Швайберг получил присланную из центра фотокарточку Маншаллы. По возвращении в Берлин он показал ее Шерикбею. Со снимка глядели на него знакомые глаза его старого друга. Хозяин квартиры, где остановился Швайберг, Гофрих тоже заявил, что на фотокарточке изображен знакомый ему человек, посещавший приемный пункт фирмы «Телефункен».

Перед азербайджанскими чекистами возникла новая задача — как гардеробщик бакинского ресторана очутился в Берлине? В день обнаружения одежды Маншаллы на пляже нарушения границы не зафиксировано. Значит, нелегальный уход этого человека за границу исключается. Возможность использования морского транспорта отпадает. Проникнуть на иностранное судно, посещающее Бакинский морской порт, не так легко. Попробуйте пройти через КПП. Может быть, кто-нибудь передал Маншалле документы, чтобы пройти на иностранный пароход? В таком случае человек, передавший ему свои документы, сам должен остаться на берегу. А ему дальше как быть? Еще одна версия — Маншалла на лодке вышел в открытое море, а иностранный пароход затем забрал его на борт. В общем, много «но»...

Чекист при исследовании обстоятельств исчезновения перебежчика и его появления в другой стране должен принимать во внимание все. Недаром учат: в чекистской деятельности иной раз незначительная, на первый взгляд, мелочь, маленький штрих может привести к важнейшему открытию...

Следующим этапом в осуществлении захватнической политики Гитлера был план «Барбаросса» — план нападения на Советский Союз. Чехословакия, Австрия, Польша и ряд других стран уже превращены фашистами в колонии. В 1940 году рейхсканцлер окончательно утверждает план «Барбаросса». Он вызывает к себе начальника управления «Аусланд-Абвер» адмирала Вильгельма Канариса.

— Вильгельм, надеюсь, тебе хорошо знаком план «Барбаросса»? — рейхсканцлер пристально взглянул в лицо руководителя военной разведки.

— Да, мой фюрер, — сухо ответил Канарис.

— Твои соображения?

— Моя служба давно подключена к этой работе, — спокойно, но со скрытой гордостью произнес адмирал. — При составлении плана генштабисты в основном опирались на данные, добытые моими людьми о противнике. Я думал, что наш многоуважаемый руководитель РСХА[8] уже доложил вам об этом.

— Да, Гиммлер кое-что рассказал мне, но я веду речь о дальнейшем участии вашего органа в моем плане, — холодно проговорил канцлер.

— Я изложу вам, мой фюрер, свои взгляды. Только пусть Гиммлер не приписывает их гестапо. Все же имперский руководитель СС большее предпочтение отдает гестапо, чем абверу, — осторожно вставил адмирал.

— Вильгельм, ты умный разведчик и советую меньше заниматься внутренними распрями, — буркнул фюрер. — Ты первый заместитель начальника имперского штаба вооруженных сил по разведке и в отсутствие фельдмаршала Кейтеля замещаешь его. Я хочу, и я требую, чтобы тайная война против большевиков велась не дедовскими методами. Еще до того, как вступит в действие план «Барбаросса», твои люди могут преподнести хорошие «сюрпризы» русским. Я полагаюсь на тебя, Вильгельм.

— Мой фюрер, мною будет создана специальная школа по подготовке разведчиков-диверсантов для использования только против русских, — постарался Канарис подбодрить рейхсканцлера.

— Где? — оживился фюрер.

— В Штеттине, — смело ответил шеф «Аусланд-Абвера», поняв, что он попал в цель.

— Нужно укрепить «Абверштелле Кенигсберг», и он должен стать основным центром подрывной деятельности против России.

— Мною по этому вопросу даны указания начальнику этого органа полковнику Кипу.

— Формирование подразделений «Аусланд-Абвер» на Восточном фронте начать в день начала военных действий, — в приказном тоне закончил фюрер.

— Все будет сделано так, как это предусмотрено в утвержденном вами мобилизационном плане, мой фюрер.

Эрвину Штольце и его сотруднику Петцету понравился отчет Делибея, вернувшегося после длительного пребывания в Советском Союзе. Опытный глаз эмигранта, военные знания и, наконец, навыки, приобретенные в заведении Макса, дали ему возможность составить подробный отчет. Он был насыщен различными сведениями, большинство из которых являлось фикцией. Очень пригодился ему совет, данный в свое время Насуром. Информации во многих случаях сочинял Делибей сам, беря факты с потолка. Если ему не поверят, то пусть Петцет лично проверит на месте. Все же главная задача, ради которой он, дагестанский эмигрант, скитался по чужим странам, им решена блестяще, — рассуждал Делибей...

У Штольце теперь находился документ, которым он мог прихвастнуть перед Канарисом.

Адмирал, ознакомившись с отчетом, сразу написал на нем резолюцию о зачислении Делибея в Штеттинскую разведывательно-диверсионную школу.

Эта школа была открыта в декабре 1940 года и размещалась в здании под № 11 по Зибектштрассе.

Июнь 1941 года...

Гитлер сдержал свое слово: план «Барбаросса» — в действии. Насур торжествует. На рассвете 22 июня он постучался в двери здания на Ранкенштрассе. Первым на стук из общежития вышел Делибей.

— Прав оказался профессор Менде, — вместо приветствия прокричал Насур, обхватывая руками дагестанского эмигранта.

— Иншаллах, дорогой Насур, наступит и тот день, когда мы будем на святой земле наших предков, — еще громче, чем его собеседник, произнес Делибей.

— Час освобождения нашей родины от этих красных гяуров наступил. Об этом мы мечтали два десятка лет.

— Пришел передать приказ Канариса о твоем зачислении в Штеттинскую разведывательную школу.

— Опять я буду рядовым агентом? — недовольно спросил Делибей.

— Штольце и Петцет дали тебе прекрасную характеристику. Сам Канарис читал твой отчет. Тебя готовят для большого дела. В Штеттине ты должен усовершенствовать свои знания...

— А для чего я чуть не сгноил свои кости?

— Опыт работы там тебе теперь пригодится, дорогой друг, — подбадривал Насур.

— Все же ты скажи в удобный момент Штольце, чтобы меня не сравнивали с новичками, — сдавленным голосом попросил Делибей своего друга.

— Не беспокойся, друг мой. Тебя назначат руководителем.

Срок обучения в Штеттинской разведывательной школе в связи с острым недостатком агентуры был сокращен. Немцы готовили шпионов ускоренными темпами. Дагестанский эмигрант в начале июля 1941 года прибыл в Штеттин. С учетом его заслуг перед абвером ему разрешили поселиться в отеле «Метрополь». Первоклассный номер с ванной вполне устраивал Делибея. К нему прикрепляют опытного преподавателя школы. Делибей начинает изучать: разведывательное дело в тылу противника, структуру, построение, вооружение и снаряжение Красной Армии, топографию, географию СССР, радиодело, шифры, тайнопись, фотодело, устройство мин, ядовитые и бактериологические вещества, способы их применения, методы совершения террористических и диверсионных актов, усовершенствует свои знания по связи. Вскоре Делибей свободно передавал по азбуке Морзе и осуществлял прием на слух, чётко разбирался в кодировании и расшифровке принимаемых радиотелеграмм. Ему поручили поддерживать связь с агентом, действующим в одной из республик Северного Кавказа.

Свободное от занятий время Делибей проводил в кругу немок, в их числе иногда появлялась и мадам Хельга, с которой его познакомил Шерикбей. Делибей, конечно, скрыл от друга и немок истинную причину своего нахождения в Штеттине. Встречи их происходили не только в Штеттине, но и в Берлине. В беседах Шерикбей больше молчал. «Так лучше», — думал Шерикбей. За него работал Швайберг, часто появляющийся теперь в Штеттине, где он принимал заказы на фотографии. Хотя в Штеттинской школе даже по сокращенной программе агенты обучались в течение шести месяцев, преуспевающий курсант Делибей там учился лишь до конца сентября 1941 года. На его успехи обратили внимание в Берлине. Делибей досрочно сдал экзамены и возвратился в столицу «третьей империи». Правда, этому послужила и другая причина...

Первоначальные успехи на Восточном фронте вскружили и так горячие головы руководителей «третьей империи». Гитлер создает имперское министерство по делам оккупированных восточных областей, на которое возлагает две задачи: одна из них — это официальная — введение «нового порядка» в Европе, а вторая — неофициальная — превращение захваченных стран в колонии, их ограбление и отправка людей на работу в Германию. Для проведения в жизнь намеченного плана новое министерство совместно с «Райхсзихерхайтсхауптамт» (РСХА) создает школы по подготовке агентов-пропагандистов в Вустрау, Цитенхорсте и Вутзице. В них изучают фашистскую идеологию, историю национал-социализма и немецкой расы и историю СССР. Имперским министром фюрер назначает «главного философа нацистской партии» Альфреда Розенберга. Заместитель Гитлера по вопросам духовной и идеологической подготовки членов своей партии Розенберг считался крупным специалистом по Востоку.

— Альфред, — похлопал его по плечу фюрер в день назначения на пост министра, — ты молодость провел в России, учился в институтах Петрограда и Москвы, сам бог начертал тебе стать министром.

— Не бог, а мой фюрер, — ответил сияющий Розенберг. — Моя жизнь и моя судьба принадлежат только фюреру.

— В этом я никогда не сомневался. Но разговор о другом. Ты, Альфред, прекрасно владеешь русским языком. Надо будет тебе использовать в наших целях это свое качество.

— Постараюсь, мой фюрер. Правда, теперь мне придется изучать и другие языки. В наших восточных колониях живут не только русские, но и другие народы.

— Если я понял тебя, Альфред, ты мыслишь собрать в своем министерстве представителей всех покоренных народов?

— Да, мой фюрер!

— Я дал указание Гиммлеру и Канарису направить в твое распоряжение нужные кадры из их ведомств.

— Кроме этих народов, основную ставку я буду делать на русских военнопленных.

— Основную ставку следует делать на старую эмиграцию из восточных стран, а в лагерях надо подбирать вспомогательную силу.

— Все будет учтено, мой фюрер.

Розенберг разворачивает кипучую деятельность по формированию подразделений Восточного министерства. Он приглашает на работу нужных ему людей. Переходит из абвера в министерство профессор фон Менде. Затем, уже по рекомендации профессора, сюда же устраиваются Насур и другие вожаки эмигрантских организаций. Из Штеттинской разведывательной школы досрочно отзывается Делибей, а из Праги вызывают Надырхана... В столице «третьей империи» появляются полковник Булаев и другие.

В один из декабрьских вечеров 1941 года в кабинете имперского министра Розенберга сидели эмигранты Насур, Делибей, Надырхан и профессор фон Менде. Разговор шел на русском языке. Сам имперский министр, чистокровный ариец, один из главных врагов славян, говорил тоже по-русски.

— Посторонних здесь нет, господа. Все свои, — пронизывающе рассматривал лица сидящих Альфред. — И я хочу вам сказать, что вы, знатоки Востока, должны отвечать за судьбы народов, освобождаемых под руководством нашего фюрера от коммунистического ига.

— Мы, солдаты, верные фюреру, всегда готовы идти на все, — поспешил Надырхан выразить свою мысль на этот счет.

— Наш фюрер, — после большой паузы продолжал Розенберг, — давно мечтал поставить на колени Россию и дать свободу всем народам, насильственно объединенным в так называемый Союз Советских...

— Национальной политике кремлевских мудрецов будет положен конец, — вставил профессор Менде.

— Прошу вас, господин Менде, конкретно доложить о своих соображениях по затронутому вопросу, — сказал Розенберг.

«Президент по делам Кавказа» встряхнул бородкой.

— Господа, Кавказ — большая территория. Там в прошлом до русской экспансии существовало несколько самостоятельных государств. Даже при сталинском режиме главные народы этого края одно время входили в так называемую Закавказскую Советскую Федеративную Социалистическую Республику. А что там сейчас творится — вам и без меня отлично известно. Я остановлюсь на проблемах Северного Кавказа, только Северного, — подчеркнул Менде.

Розенберг, не повышая голоса, перебил:

— Господин профессор, говорите о практических делах, а то пока вы будете преподавать историю, наши войска уже дойдут до этого самого... Северного Кавказа.

— Господин имперский министр, сейчас перехожу, — покраснев, продолжал Менде свою речь, прерванную Розенбергом. — В Берлине мы намечаем создать политическую организацию «Северо-Кавказский национальный комитет» — СКНК.

— Учитывая, что национальный вопрос на Северном Кавказе стоит очень остро, прошу, господин профессор, рассказать о составе представительств, — сказал Насур, оглядываясь на дагестанцев, сидевших с ним рядом.

— Вопрос принципиальный, — заметил Надырхан.

— Господа, название самой организации говорит об этом, — вмешался Розенберг. — Запомните: «Северо-Кавказский национальный...»

— Да, господа, — поддержал Розенберга профессор Менде. — В состав СКНК должны войти представители всех народностей, населяющих этот край.

— Но с соблюдением принципа: количество представителей от каждой национальности определить в зависимости от ее численности, — дополнил Надырхан.

— Более конкретно, уважаемый инженер, — обратился к нему внимательно слушавший весь разговор Насур. «Представитель Осетии» предвидел, что дагестанцы будут «давить» на остальных северокавказцев, пользуясь тем, что их больше. Поэтому, пока это не было поздно, он хотел захватить себе в создаваемом новом комитете место посолиднее.

— Дагестан не только больше по территории, — ответил Надырхан, — но и численность его населения превосходит, скажем, Осетию, Чечено-Ингушетию или Кабардино-Балкарию.

— Можно задать еще один вопрос? — попросил разрешения Насур у имперского министра.

— Пожалуйста, — разрешил Розенберг.

— Меня интересует дальнейшая судьба организации «Кавказ» и ее печатного органа.

— Дорогой Насур, заслуги руководимой вами организации перед третьим рейхом велики, и историки отдадут ее деятельности должное. Организация «Кавказ» реорганизуется, и на ее базе, как уже здесь было сказано, создается «Северо-Кавказский национальный комитет». В интересах остальных кавказцев будут созданы прочие национальные комитеты: грузинский, азербайджанский и другие. Печатный орган впредь будет издаваться отделом пропаганды СКНК. Желаю успехов во славу великой Германии! — прокричал заместитель фюрера по вопросам «духовной и идеологической подготовки».

— Хайль Гитлер! — ответили хором присутствующие, вытянувшись перед Розенбергом.

— Ауфвидерзеен, господа! Ауфвидерзеен!..

Окончательное формирование нового конгломерата закончилось в начале 1942 года. Однако до этого между жаждущими власти вожаками северокавказцев шла острая внутренняя борьба. Занимавшие до Октябрьской революции высокое положение на родине, они действительно мечтали с помощью фашистов вернуть себе старые позиции. Все это мерещилось им и будет зависеть от их преданности «новому порядку» в Европе. «Если не сегодня, то завтра, — думали они, — все равно гитлеровская армия освободит Северный Кавказ, и тогда можно будет вернуть потерянное». Больше всех беспокоились те из них, у которых были «особые» заслуги перед «новой германской империей». Разве мало трудились лидеры организации «Кавказ» для абвера? Да, действительно, у таких, как Насур и Делибей, имелись заслуги. Некоторые из них ради выполнения заданий имперской разведки перепробовали все: начиная от советских лагерей для заключенных, кончая турецкими тюрьмами и позорным изгнанием из Анкары. А если взять период до тридцатых годов? Разве мало сделали, допустим, для немцев, англичан, французов и турок северокавказские эмигранты? Можно ли забыть о работе активно действовавшей в те годы организации «Анатолий Шеркет» и ее представителях, закончивших жизнь на эшафоте... «Нет, — думали они, — более удобный период в истории не наступит, и поэтому нельзя упускать возможность, которую создал для нас «Наполеон XX века» — Гитлер.»

Насур, бывший лидер «Кавказа», после приема Розенбергом еще не пришел в себя. Из тона беседы и обращения имперского министра к нему он понял, что лидерство над северокавказцами у него отнимут. И отнимет его человек, который ходил еще в студентах, когда он — Насур — возглавлял организацию. Выскочка Надырхан окончил Пражский университет за счет немецких марок, которые ему отправляли члены руководимой им — Насуром — эмигрантской организации. Единственную операцию, в которой принимал участие Надырхан, он провалил. Вследствие этого его земляку Рашидову удалось скрыться в 1939 году. Можно было сообщить об этом Штольце, как он в свое время поступил в отношении другого дагестанца — Хараева, но немцам это не понравится, так как, кроме Надырхана, в операции участвовал сотрудник абвера Петцет.

Зато в душе Надырхана творилось другое. Профессор Менде по секрету уже сообщил ему, что он назначен председателем «Северо-Кавказского национального комитета». «Может быть, мне помогла в этом прошлая деятельность на посту начальника одного из округов в Дагестане, а может быть, — образование, полученное в старейшем европейском университете, или моя нынешняя руководящая инженерная должность на заводе фирмы «Сименс», — думал про себя новый лидер северокавказской эмиграции. Главной цели он достиг, теперь задача его состояла в удачном подборе людей для многочисленных подразделений вверенного ему комитета. Надырхан знал, что на пост председателя СКНК претендовали многие, в том числе и дагестанцы: Тарлан, обитающий в одной из стран Ближнего Востока; Хараев, находящийся в Париже; Делибей и Карим, проживающие в Берлине, имеющие много заслуг в борьбе с новым режимом в России. Особенно он опасался Карима, кровно связанного с арийцами. Благодаря жене-немке этот человек располагал связями среди крупных берлинских чиновников. Но теперь Надырхан торжествовал — прошла его кандидатура...

Имперский министр Розенберг создал для СКНК все условия. В самом Берлине по Курфюрштрассе № 99-А было выделено здание для размещения нацкомитета, а его членам предоставили квартиры и общежитие.

Профессор фон Менде приехал в СКНК для проведения организационного совещания. Сначала он долго вел разговор наедине с Надырханом в его кабинете, а затем пригласил туда эмигрантских лидеров, назначаемых на различные должности в нацкомитете.

— Итак, господа, — начал профессор, — мы ознакомим вас со штатной расстановкой нашего мозгового треста, на который великий фюрер возлагает историческую миссию...

— Вы истинный друг кавказцев и наш духовный отец, господин профессор! — раздался голос из рядов сидевших в кабинете эмигрантов.

— Благодарю вас, мои друзья и братья по крови, — откланялся Менде. — При назначении людей на должность в комитете мы учли все особенности северокавказских народов. Прошу принять только одно обстоятельство во внимание. Наш комитет, созданный из лучших умов, — временный орган, и он перестает действовать в час освобождения Северного Кавказа. Тогда вы возвратитесь навсегда в свои владения, чтобы стать во главе своих многострадальных народов. Короче говоря, если кого-нибудь мы сейчас, возможно, и обидим, то это временное явление, господа.

Далее Менде объявил собравшимся, что по личному указанию фюрера, Розенберга и Гиммлера председателем «Северо-Кавказского национального комитета» назначен инженер Надырхан. Присутствующие поднялись со своих мест и подошли к Надырхану. Каждый из них, подавая руку, поздравлял его со столь высоким назначением. Только Насур и Булаев обменялись с ним сухим рукопожатием без каких-либо лестных слов в его адрес.

— Господа, а теперь наш председатель сообщит вам о составе комитета, — предоставил профессор слово Надырхану.

— Спасибо за доверие, уважаемый профессор, — Надырхан поднялся с места и открыл папку, где находился список членов комитета. Называя их имена, он делал соответствующие комментарии.

— Мой друг Насур, один из лучших представителей северокавказцев, назначается моим первым заместителем.

Насур встал со своего места:

— Постараюсь оправдать ваше доверие, господин председатель.

Надырхан продолжал:

— Боевого полковника Булаева, заслуги которого широко известны эмиграции, назначаю начальником военного отдела нашего комитета.

Булаев резко вскочил со стула и, приняв стойку «смирно», прокричал:

— Хайль Гитлер!

— Делибея, моего земляка и брата, назначаю заместителем начальника военного отдела по особым поручениям.

— Буду бороться до полного освобождения моей родины! — гаркнул с места Делибей.

— Карим, друг создателей «нового порядка», будет моим заместителем по печатным органам СКНК.

Печатными органами утверждены: журнал «Северокавказец» и газета «Газават».

Затем Надырхан сообщил, что на прочие вакантные должности в комитете будут назначены представители от чеченцев, ингушей, кабардинцев и балкарцев из числа военнослужащих Красной Армии, добровольно перешедших на сторону немцев.

Для них оставлены следующие отделы: кадров, женский, пропаганды и печати, помощи беженцам, финансовый.

Поздно вечером члены вновь созданного СКНК разошлись. На следующий день Надырхан пригласил к себе Делибея и Насура. Когда те вошли в его кабинет, он сидел за своим столом и внимательно читал какой-то документ, лежавший перед ним. Увидев в дверях своих земляков, Надырхан быстро встал и пошел им навстречу. Затем все трое уселись у приставного столика. Этим председатель новоиспеченного комитета подчеркнуто показал, что, несмотря на свое высокое положение, считает своих посетителей равными с ним людьми.

— Вчера я в присутствии остальных эмигрантов не мог откровенничать с вами, мои друзья, — начал Надырхан беседу, обращаясь к Насуру и Делибею. — Только надеясь на вашу помощь и зная, что вы не оставите меня одного, я согласился занять этот пост. Мне не под силу без вас осуществить ту огромную программу, которая поставлена перед нашим комитетом Восточным министерством и «Райхсзихерхайтсхауптамтом».

— Нельзя сбрасывать со счета задачи, поставленные перед нами и управлением «Аусланд-Абвер», — заметил Насур, чтобы лишний раз дать понять председателю СКНК, что его — Насура — знают и ценят в абвере.

— Я знаю о них, мой друг, но просто упустил при разговоре, — ответил Надырхан, не показывая своего внутреннего раздражения. Он знал, что потерявший лидерство над северокавказцами Насур не раз будет подставлять ему ножку, надеясь на свои связи с германской военной разведкой. Насур связан с офицерами Канариса, отсюда и вывод — нельзя шутить с людьми адмирала, специально введенными в состав СКНК, чтобы использовать их в интересах абвера.

— В конечном счете мы обязаны фактически вермахту, вооруженные силы которого так успешно претворяют в жизнь политику. Гитлера. А Канарис и в вермахте фигура. Все же он первый заместитель фельдмаршала Кейтеля — начальника имперского штаба ОКВ, — добавил к сказанному Насуром Делибей.

— Это мне ясно, друзья. Восточное министерство свою власть распространяет только после занятия той или иной территории доблестными солдатами великой Германии, — в торжественном тоне произнес председатель комитета, чтобы не оттолкнуть от себя людей, на которых он возлагал большие надежды.

Затем Надырхан доверительно заявил:

— Только вам открываю секрет. Розенберг представил на утверждение фюреру список будущих деятелей горского государства. — Выдумка председателя заинтриговала собеседников, особенно Делибея.

— Ты не видел этот список? — спросил Делибей, известный своими карьеристскими устремлениями.

— Как же! Но вы только не подведите, друзья, — предупредил Надырхан, — самые высокие посты будут за нами, то есть за вами.

— Какие именно? — поинтересовался Делибей.

— Твоя фамилия стоит после слов: «начальник политической полиции», — ответил лидер северокавказцев, придавая особое значение своим словам.

На лице Делибея появилась довольная улыбка. Видимо, будущая должность его устраивала. Убедившись, что дело клюнуло, Надырхан продолжал:

— Дорогой Делибей, я назначил тебя заместителем начальника военного отдела по особым поручениям. Под «особыми» я мыслю, что ты должен выполнять роль главного контрразведчика и разведчика СКНК. Открыто говорить об этом неудобно, так как в глазах других лиц наш комитет должен выглядеть как организация, имеющая чисто гуманные цели. Не так ли, дорогой мой коллега Насур?

— Да, — подтвердил Насур.

— Вскоре я с Делибеем отправлюсь в лагеря военнопленных красноармейцев для вербовки северокавказцев, — вновь обратился к Насуру Надырхан, — тебя оставляю за себя. Прошу не ослаблять контроля за работой отделов комитета.

— Не беспокойтесь, — небрежно бросил Насур, которому очень хотелось открыто высказать, что он намного раньше Надырхана руководил подобными организациями.

После ухода Делибея и Насура Надырхан снова стал читать лежавший на его столе документ. Это была программа — положение о «Северо-Кавказском нацкомитете». Документ был составлен Министерством по делам оккупированных восточных областей и согласован с РСХА и «Аусланд-Абвером», а в его левом верхнем углу стояла подпись Гитлера. Других подписей Надырхан не признавал. Впрочем, кроме фюрера, для него существовали еще и такие авторитеты, как Розенберг, Гиммлер и Канарис, подписавшие утвержденную фюрером программу. «Если теперь я как председатель нацкомитета не оправдаю их доверия, то тогда милостей от руководителей третьего рейха не жди», — размышлял Надырхан, изучая документ.

Главными задачами СКНК, говорилось в программе, являются: вербовка из числа северокавказцев кадров для германских разведывательно-диверсионных и пропагандистских школ; создание национальных воинских формирований из горцев для использования на Восточном фронте и в карательных экспедициях против советских партизан...

Холодным январским утром 1942 года Надырхан и Делибей направились к управлению «Аусланд-Абвера». Неподалеку от входа в управление их ожидал Петцет. Вербовщики из конгломерата в сопровождении представителя военной разведки двинулись дальше. Перед ними стояла задача не из легких. Розенберг и Канарис требовали ускорить укомплектование СКНК, подбор людей для разведшкол и национальных батальонов Северо-Кавказского легиона. Легион формально подчинялся «Северо-Кавказскому национальному комитету», но фактически он как боевая единица находился в распоряжении германского командования.

Во время своего турне Надырхан, Делибей и Петцет посетили лагеря военнопленных из Красной Армии, расположенные в городах Сувалки, Просткен и в местечке Шверин. За короткое время им удалось повидать немало горцев из числа уроженцев республик Северного Кавказа. Коменданты лагерей выводили всех пленных из бараков во двор, а затем приказывали выйти из строя северокавказцам. Последних выстраивали отдельно, а затем им объявляли о приезде делегации из Берлина с особыми полномочиями.

Местечко Шверин. Здешний лагерь ничем не отличался от других. Да, гитлеровцы ничего не пожалели для создания лагерей-крепостей. А опыт у немецких строителей был достаточный. Начиная с 1933 года, они часто сталкивались с этим обычным для них делом. Чем дальше расширяла свои границы «новая империя», тем больше фашисты нуждались в лагерях. Много, очень много лагерей понадобилось третьему рейху. И с этой задачей гитлеровцы успешно справились. Да, это не шутка — создать такие механизированные фабрики смерти, как Майданек, Треблинка, Маутхаузен, Освенцим, Дахау и сотни других.

— Смирно! — прокричал во весь голос комендант лагеря.

Пленные горцы, подчиняясь команде, замерли в колонне. Это были исхудалые, с щетиной на лицах люди, одетые в лагерную униформу с пришитыми на груди номерами. Многие из них были босыми, с непокрытыми головами, хотя на дворе стоял январский мороз.

Напротив, в двух метрах, выстроилась рота немецких солдат, вооруженных автоматами. А сзади колонны, в четырех местах, — по два автоматчика с овчарками.

— Дорогие горцы, — обратился своим петушиным голосом немец-комендант к военнопленным, — к нам сегодня пожаловали ваши земляки из Берлина. Слово имеет председатель «Северо-Кавказского национального комитета» господин Надырхан. Прошу вас, господин председатель.

Комендант отошел в сторону, а Надырхан занял его место у борта автомашины и начал свою речь.

— Дорогие мои земляки-братья! Адольф Гитлер поручил мне помочь вам — моим братьям по крови — освободиться от этой тяжелой лагерной жизни. Имеете ли вы на это желание?

Наступила тишина. Кто-то из колонны протяжно закашлял. Оратор переглянулся с немцами и, заметив злой взгляд коменданта лагеря, стал продолжать:

— Братья, поверьте слову мусульманина, я к вам с добрыми намерениями. Неужели вы довольны лагерной жизнью?

— Говори до конца! — крикнул кто-то из военнопленных.

— Хорошо, только слушайте внимательно. Мой фюрер давно признал нас, кавказцев, братьями немцев. Мы отнесены к арийцам. Это большое доверие к горцам, и мы должны оправдать его. Разные пути для этого существуют, братья мои. Если вы согласитесь со мной, то мы поедем на родину с поднятой головой, и там вы будете хозяевами наших земель и других богатств, отнятых у нас властью гяуров.

— Не хотим! — раздался чей-то голос из другого конца колонны.

Немцы насторожились. Они между собой о чем-то переговорили, а затем Петцет отвел Надырхана в сторону.

— С этими скотами нельзя так говорить, господин председатель, — предупредил он Надырхана. Лицо Надрыхана скривилось.

— Герр обер-лейтенант, я выбью из этих собак их большевистский дух.

Подошел Делибей. Увидев на лицах Надырхана и Петцета растерянность и тревогу, он решительно сказал:

— Господа, надо наказать военнопленных, иначе мы всю операцию провалим.

— Я — за! — ответил Петцет.

Комендант по знаку Петцета спустился с кузова автомашины и направился к колонне.

— Кто крикнул: «Не хотим»? Выходи! — приказал немец.

Мертвую тишину нарушало только дыхание пленных, стоящих в первом ряду колонны.

— Считаю до трех! — в ярости повторил комендант. — Если не выйдет тот человек, то первый ряд колонны полностью будет расстрелян сейчас же! Считаю: раз!.. два!..

— Я! — мужчина лет сорока сделал шаг вперед. Он был без головного убора. На одной его ноге была галоша, подвязанная шпагатом, на другой — сапог с изорванным керзовым голенищем.

— Фамилия? — заорал, выкатив глаза, немецкий комендант.

— Лежберов, — подняв выше голову, ответил пленный.

— Откуда родом? — громко спросил Надырхан, не вылезая из кузова.

— Из Дагестана.

— Кто по национальности?

— Я — дагестанец. Чистокровный дагестанец, а не ариец. Я — коммунист, а не фашист. Я — не предатель!!

— Молчать, молчать, сволочь! — еще громче стал орать немецкий комендант, подходя к Лежберову. Когда между ними остался один метр, комендант приказал:

— Кругом!

Лежберов не подчинился команде и продолжал стоять на месте.

— Стреляйте! — крикнул Лежберов. Затем он повернулся к колонне:

— Прощайте, братья!

Взбешенный поступком военнопленного, немецкий комендант вытащил из кобуры пистолет и выстрелил в Лежберова.

— Убийцы! — послышалось из колонны. — Убийцы! Убийцы! — все сильнее стали кричать пленные.

Овчарки начали лаять, вырываясь вперед, автоматчики еле удерживали их. А конвойная рота по приказу коменданта дала несколько автоматных очередей в воздух, чтобы навести страх на пленных. Однако и это не подействовало на мучеников. Гул возмущения и гнева не смолкал.

— В бараки! — приказал комендант.

Члены делегации, прибывшей из Берлина, находились в кабинете коменданта лагеря. Все сидели, а Надырхан медленно расхаживал по кабинету. Ждали коменданта. Наконец дверь распахнулась, он появился. Дверь осталась открытой. В коридоре, напротив дверей, стояли два автоматчика, а перед ними сидела собака.

Комендант, не обратив внимания на Надырхана, направившегося ему навстречу, подошел к Петцету, беседовавшему с каким-то офицером. Немцы теперь продолжали разговор втроем. Надырхан обменялся взглядами с Делибеем. Голову председателя нацкомитета сверлила одна мысль: как оправдать случившееся перед Берлином. Он-то был уверен, что горцы пойдут за ним, а вчера стал свидетелем того, что пленные настроены совсем иначе. Голод, холод и болезни, оказывается, не могут сломить их духа, не могут заставить покориться немцам. Может быть, гордость горцев не позволяет им перейти на сторону Гитлера? Может быть, они не верят в силу оружия освободителей Европы?

— Что мы будем делать, господин, с вашими горными орлами? — подошел к Надырхану Петцет.

Слова «горные орлы» немцем были произнесены с явной иронией.

— Начнем с личных дел, — ответил Петцет на свой же вопрос.

— Что это даст? — спросил Надырхан.

— Сейчас вы поймете, господа. Кстати, об участи пленных не беспокойтесь. Наш комендант знает требования «Приказа — пуля» («Кугельбефель»), — скривил рот офицер «Аусланд-Абвера».

Надырхан начал ознакамливаться с делами на пленных. Немецкая педантичность была налицо. Каких только нет вопросов в анкете-карточке на военнопленного. Наряду с выяснением установочных данных перед пленными ставятся и такие вопросы, как вероисповедание, семейное положение, не подвергался ли преследованиям после 1917 года, отношение к Советской власти и коммунистам. А далее подробные сведения о службе в Красной Армии и об обстоятельствах пленения. В конце — подпись военнопленного.

— Для чего нужна подпись? — спросил Надырхан, рассматривая карточки.

— Это — самая ценная штука для нас, дорогой Надырхан, — ухмыльнулся Петцет.

— В чем же ее ценность? — не догадался эмигрант.

— Сейчас увидите, — бросил Петцет.

Петцет нажал кнопку. В кабинет вошел дежурный по лагерю.

— Слушаюсь, герр обер-лейтенант!

— Приведите военнопленного под № 3371, — приказал Петцет.

— Слушаюсь!

Через несколько минут в кабинет в сопровождении двух автоматчиков привели военнопленного. Петцет, глядя на него в упор, указал на стул, стоявший в углу кабинета. Пленный сел, а затем бросил взор на стол, на котором лежали папиросы.

Петцет, заметив это, вежливо спросил:

— Курите?

— Курил.

— А сейчас?

— Нет.

— Почему?

— Нечего.

— Разве вам табак не дают?

— Нет.

Петцет встал со своего места и подошел к Надырхану и Делибею.

— Слышали, что сказал он?

— Да, — ответил Делибей, разгадавший, к чему клонит Петцет.

— И вы слышали, господин комендант? — грозно обратился к нему представитель абвера.

— Да, герр обер-лейтенант, — ответил комендант. И он понял тактику Петцета.

— Вот, господин комендант, если я еще раз услышу об этом, тогда пеняйте на себя, — крикнул Петцет, стуча кулаком по столу. — Мы не настолько бедны, чтобы не обеспечить пленных несчастным табаком, — успокоившись, он взял со стола пачку папирос и, подойдя к военнопленному, предложил:

— Курите!

— Спасибо, — ответил пленный под № 3371, искренне поверив разыгранной комедии.

— Возьмите, возьмите. Есть международная конвенция о военнопленных. Гуманизм. Понимаете? Разве мало солдат в плену у русских? Если мы плохо будем относиться к вам, то и русские так же станут поступать с нашими.

Пленный удивился. Еще никто с ним за период нахождения в лагере так не разговаривал. Он взял пачку сигарет у Петцета. Немец протянул ему зажигалку. Папироса за столько месяцев...

— У меня дети, оставьте, пожалуйста, меня в покое, — говорил военнопленный Петцету, который предложил ему вступить в национальное формирование германской армии.

— Ради ваших детей и нужно вступить, — настаивал немец.

— Не понимаю.

— Чем быстрее мы победим, тем скорее вы увидите своих детей.

— А если заключат мирный договор?

— Этого никогда не будет! — сдержанно, но уверенно заметил Петцет. — А если даже будет, то опять-таки пострадаете вы, — схитрил немец.

— Почему?

— Военнопленного, сообщившего во время опроса противнику данные, составляющие военную тайну, НКВД расстреливает, — вполне серьезно произнес офицер абвера.

— Я ничего не сообщил вам, — насторожился пленный под № 3371.

Петцет взял со стола анкету-карточку и попросил допрашиваемого подойти ближе к столу.

— Это ваша подпись?

— Да.

— А вот полные данные о вашей войсковой части. Разве эти сведения не составляют военную тайну?

— Составляют, — ответил, опустив голову, допрашиваемый.

— Выбирайте, — порекомендовал Петцет, небрежно бросив анкету на стол.

Надырхан не сводил глаз с Петцета. Усевшись в офицерской столовой, члены миссии из Берлина вели задушевную беседу. Авторитет сотрудника абвера перед эмигрантскими вожаками по мере разговора все более возрастал.

— Это только начало вербовки нужных нам людей, господа, — разглагольствовал Петцет. — Есть еще другие методы. К ним можно отнести: использование ответа на графу анкеты-карточки — «подвергался ли при большевиках аресту по политическим мотивам». Если да, то за шиворот такого, и обиженный человек к вашим услугам.

— Нам в школе говорили, что надо приучать людей и к таким методам, как голод и карцер, дубинка и холодная вода, — хихикнул Делибей, показав свои зубы, похожие на кукурузные зерна.

— Господа, в скором времени будет очередной выпуск в школе в Вустрау, и подготовленные нами пропагандисты расскажут военнопленным о немецком превосходстве, — дополнил размышления своих подвыпивших коллег Петцет.

— В положении о СКНК сказано, что в целях привлечения людей на нашу сторону необходимо практиковать организацию экскурсий для военнопленных по достопримечательным местам великой Германии, эту возможность не следует упускать, — внес предложение Надырхан.

Берлинские вербовщики, удачно использовавшие различные методы и приемы, разработанные в кабинетах гестапо и абвера, СД и СА, завербовали группу горцев. Отправив их по назначению, «миссионеры» покинули лагерь в Шверине.

Лагерь в городе Просткен, куда прибыли теперь Надырхан и его компания, был намного обширнее, чем предыдущий. Здесь Петцет предложил коменданту лагеря вывести из бараков горцев отдельными группами, а не всех сразу.

— Как вас обеспечивают питанием? — обратился Надырхан к выведенной из бараков первой группе пленных. Эмигрант, хотя и не проходил школу агентов-пропагандистов, умел входить в роль.

— Плохо, голодаем, — коротко ответил один из пленных.

— Записывайте, господин Делибей. Их фамилии мы сообщим в Берлин кому следует, — приказал председатель СКНК.

Делибей, держа в руках блокнот, подошел к стоящим в строю военнопленным. Не догадавшись о подвохе, они стали называть свои фамилии. Когда Делибей дошел до середины строя, ему показалось, что перед ним стоит человек, которого он где-то видел. Делибей пристально поглядел в лицо военнопленного.

— Фамилия? — спросил Делибей.

— Азадов, — неохотно ответил пленный.

— Неправда, — с раздражением заметил эмигрант.

— Я говорю правду, — спокойно ответил пленный.

— Неправда! — громко повторил Делибей, приблизившись вплотную к пленному.

— Как хотите, — с видимым безразличием произнес военнопленный.

— Не как хотите, господин чекист! — прокричал Делибей, грозно глядя на военнопленного.

Затем Делибей обратился к сопровождавшему его сзади немцу-автоматчику:

— Посадить в одиночную камеру!

Четвертые сутки, как Сафаров (Азадов) в карцере. В этом каменном мешке было холодно и сыро как в могиле. Время шло мучительно медленно.

Каждый, допрашивавший Сафарова, применял свои методы физического воздействия. Разнообразие в тактике пыток доставляло большое удовольствие немцам и предателям-эмигрантам. Теперь арестованный думал лишь об одном: как бы при потере сознания не выговорить то, что он скрывал от врагов до сих пор. А сознание за последние дни Сафаров терял часто. После каждого допроса немцы волокли его истекающего кровью...

Сафаров вспоминал о своей жизни до пленения. Было у него что вспомнить. Учеба в педагогическом училище в Дагестане, затем работа в далеком горном ауле. Класс, в котором он вел уроки, был самым успевающим в школе — ни одного второгодника. Но недолго он проработал учителем.

Пришло время призыва в армию. Сафаров стал пограничником. На отличника боевой и политической подготовки обратили внимание в части. Вскоре его назначили начальником заставы. Некоторое время он служил на берегах Аракса — пограничной реки между СССР и Ираном. В начале 1941 года Сафарова перевели на западную границу. Война застала его в Бресте. Он только успел посадить беременную жену с трехлетней дочкой в машину, увозившую семьи военнослужащих на восток...

В одном из боев Сафаров был тяжело ранен и попал в плен. На десятый день пришел в себя. Он слышал незнакомую речь человека, делавшего ему перевязку. Бывший начальник заставы Сафаров оказался в лазарете при лагере военнопленных, где он выдавал себя за Азадова.

Петцет был против очной ставки между Азадовым и Делибеем, но карцер и самые «новейшие методы физического воздействия» результатов не дали. Азадов молчал на допросах. Петцет настаивал, чтобы арестованный рассказал о своей службе в советских пограничных войсках. Одних слов, сказанных Делибеем во время обхода строя военнопленных, было недостаточно, чтобы разоблачить Азадова. Пограничник отвечал на все атаки сотрудника «Аусланд-Абвера» молчанием. Азадов не знал, что известно о нем врагу. Со дня своего ареста он ломал голову — почему эмигрант назвал его чекистом? Если у него действительно есть какие-то данные, то почему он до сих пор не сказал о них на очной ставке?

...Штольце, наконец, дал согласие на очную ставку.

— Господин Делибей, — задал вопрос Петцет, — откуда вы знаете этого военнопленного?

— Он служил в советских пограничных войсках, герр обер-лейтенант.

— Вы подтверждаете это? — резко повернулся офицер абвера к Азадову.

— Нет, — ответил тот.

— Конкретно!

— Я этого предателя вижу впервые, — в упор глядя на Делибея, проговорил Азадов.

— Так ли, господин Делибей? — спросил Петцет.

— Нет... Сидящий передо мною человек принимал участие в моем задержании, — ответил Делибей.

— Неправда, — бросил Азадов.

— Правда, земляк, правда, — повторил Делибей как можно мягче, хотя в душе готов был перегрызть ему горло.

— Ты признаешься, сволочь? — стукнул немец кулаком по столу.

— Мне не в чем признаваться, — ответил Азадов.

— Тогда напомните ему, господин Делибей, об обстоятельствах вашей встречи.

— Когда меня с перебежчиками из Ирана доставили на заставу, этот человек был в форме советского пограничного командира.

— Как теперь, господин пограничник? — прошипел Петцет.

— Я пограничником не был, — сказал арестованный.

— Завтра я сам пристрелю тебя, как собаку! — прокричал офицер, теряя самообладание.

— А я пристрелю твоих близких и дальних родственников в Дагестане в первый же день его освобождения от гяуров, — дополнил Делибей своего шефа.

— Ворота моего Дагестана для предателей закрыты на стальной замок, — ответил Азадов, брезгливо посмотрев на эмигранта.

— Убрать негодяя! — приказал Петцет.

Делибей сидел молча. Он думал над последними словами советского пограничника. Сколько оскорблений в его адрес. А самое главное, он не сдержал слова, данного Петцету. Его обещание, что он склонит любого дагестанца к переходу на службу к немцам, пока осталось только обещанием. Делибей, несмотря на то, что провел несколько лет в Советском Союзе, не понял характера советских людей...

Петцет, хотя и возился с бумагами за своим рабочим столом, тоже думал об Азадове. Наконец-то он, прервав работу, обратился к Делибею.

— Этого твоего пограничника мы расстреляем в торжественной обстановке. Так, чтобы все видели, как мы поступаем с теми, кто не разделяет наших убеждений.

— В лагере военнопленных?

— Нет.

— А где?

— В одной из школ по подготовке пропагандистов для национальных батальонов и лагерей.

— Почему в школе?

— Пропагандисты разъедутся по батальонам и лагерям и расскажут об этом торжестве.

— Хорошая идея, господин Петцет.

— Завтра отвезу его в Потсдам и перед пропагандистами приведу приговор в исполнение.

— Да, мой друг, только этим можно успокоить мои нервы, — ответил эмигрант.

Придя в себя, Сафаров стал анализировать показания Делибея. Один вопрос для него оставался загадкой. Проходя службу на южной границе, Сафаров принимал участие в задержании многих перебежчиков из Ирана. Всех, конечно, он не мог запомнить. Однако, он хорошо помнил другое: за период его службы на Араксе не было ни одного случая, чтобы пограничники задержали дагестанца, нарушившего южную границу. Так откуда же взялся этот тип, усердно помогающий фашистам?

В том, что эмигрант рассказывал правду об обстоятельствах задержания иранских перебежчиков, Сафаров убедился. Он помнит случай, когда на участке его заставы задержали трех нарушителей границы, перешедших из Ирана. Все они были иранские азербайджанцы. Так, может, этот дагестанец был среди них, но выдавал себя тогда за азербайджанца? Все эти мысли не давали покоя Сафарову.

Делибей сидел в узком кругу эмигрантов и изменников родины и с глубоким возмущением рассказывал об Азадове. Ему, оказывается, больше всего не понравилось то, что советский пограничник назвал его — Делибея — при немецком офицере предателем.

— Не горюй, дорогой Делибей, мы из всех этих красных сволочей выбьем кремлевский дух, — пытался успокоить его Надырхан.

— Дождемся ли мы этого дня? — ответил ему подавленно Делибей. — Наши братья по крови что-то медленно продвигаются по Северному Кавказу.

— Я недавно был у Розенберга, — сообщил председатель СКНК. — Имперский министр поднял вопрос перед Верховным командованием о направлении на Восточный фронт национальных батальонов. Дело решается в нашу пользу.

— Значит, фюрер согласился на включение в состав действующей армии и нашего 801 батальона Северо-Кавказского национального легиона, чего и следовало ожидать, — дополнил говорившего Бучаев — начальник военного отдела нацкомитета. Полковник из Сербии был очень доволен плодами своей деятельности по формированию национальных частей для вермахта из числа изменников родины.

— Полковник, 801, 836, 843 батальоны нашего легиона включены в состав действующей армии, а теперь Розенберг, Канарис и Кейтель добились участия этих батальонов в боевых операциях, — ответил Надырхан, подчеркивая, что в этом немало и его заслуг.

— Я считаю целесообразным использовать 801 батальон в составе группы армий «А» генерал-полковника фон Клейста, наступающей на Северном Кавказе, — заявил Делибей.

— Почему нужно использовать этот батальон именно на Северном Кавказе? — поинтересовался Булаев.

— 801 батальон состоит из уроженцев Северного Кавказа, перешедших на сторону Германии. Поэтому легионерам, знающим этот край, легче будет и воевать против советских войск, — заметил Делибей, выдававший себя за великого знатока психологии горцев.

— Нельзя упускать и другое обстоятельство, — поддержал дагестанского эмигранта Насур.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Надырхан.

— Повстанцев, которых наш дорогой Делибей подготовит в тылу, нужно поддерживать военной силой извне. — А затем Насур обратился к Делибею. — Не так ли, мой друг — будущий полковник?

— Фельдмаршал Кейтель очень ценит своего первого заместителя адмирала Канариса, — разъяснил высокопарными словами Делибей. — Короче говоря, по идеям фельдмаршала и адмирала, повстанцы-освободители под моим руководством будут действовать в тот момент, когда группа армий «А», в составе которой, наряду с прославленным «Эдельвейсом» — «Горным цветком» будет и наш знаменитый 801 батальон, вплотную подойдет к северо-кавказским республикам.

— Где-то в Чечено-Ингушетии или Дагестане произойдет великая встреча двух полководцев: командира 801 батальона и руководителя повстанческого движения, — привстал из-за стола полковник Булаев.

— Тогда мы и поставим в Грозном памятник нашим освободителям на месте памятника генералу русской армии Ермолову, — возвышенно дополнил Насур.

— Аминь! — прокричали участники сборища в берлинском нацкомитете.

Шсрикбей сегодня раньше обычного закрыл магазин. Он поспешно направился к Гофриху. Всегда веселый Шерикбей на этот раз был мрачен. И это сразу заметил Гофрих.

Коммерсант попросил хозяина срочно организовать ему встречу со Швайбергом. Эльза, жена Гофриха, чтобы не мешать собеседникам, вышла из комнаты. Она направилась на кухню, и тут раздался звонок. Вернулся из города Швайберг. Застав у Гофриха Шерикбея, он удивился. Встречи их всегда происходили в обусловленные дни. Приход коммерсанта к нему раньше установленного времени, видимо, был связан с каким-то особенным делом. Это как бы подтвердил и сосредоточенный вид друзей, сидевших в комнате.

— Нужно спасти советского военнопленного, — проговорил Шерикбей, обращаясь к шефу. — Завтра его хотят расстрелять.

— Как мы вырвем его из когтей абверовцев? — вставил Гофрих.

— Это не шутка, братцы. СС, гестапо, абвер не дремлют, — произнес Швайберг.

— Есть единственная возможность, — сказал Шерикбей.

— Какая? — поинтересовался советский разведчик.

— Завтра арестованный пограничник будет этапирован в Потсдам.

— Почему именно в Потсдам?

— Со слов Делибея, пограничник будет расстрелян перед курсантами в школе фашистских пропагандистов.

— Новая дисциплина, включенная в программу школы. Ах, мерзавцы, к чему только не прибегают, — мрачно сказал Гофрих.

— К чему разговоры? В нашем распоряжении всего одна ночь. Надо готовиться, — решительно заключил беседу Швайберг.

Швайберг, расхаживая по комнате, думал над планом предстоящей операции, а Гофрих вышел в город, чтобы предупредить своих людей из числа немцев-антифашистов.

Знаток Берлина и его окрестностей Швайберг долго рассматривал карту-схему города. Много трудностей впереди. Главная из них — определить машину абвера, на которой из Берлина в Потсдам будет этапирован арестованный. Роли участников операции распределены. Засады будут организованы в двух местах. Разработан текст условных переговоров между ними.

С утра стояла хорошая погода. Гофрих и его друзья Франц и Эрих выехали из города и, прибыв к месту, предназначенному для засады, заняли свои позиции. Подобрали также укрытие и для автомашины. Затем Гофрих настроил рацию. Начиная с десяти часов утра, через каждые пятнадцать минут он должен выходить в эфир, чтобы связываться с Швайбергом, в обязанности которого входило ведение наблюдения за тюрьмой.

Время шло мучительно медленно. Больше всего переживал Швайберг, находившийся в районе тюрьмы. Ему был известен только номер «мерседеса» Петцета. Нужно установить номер машины с арестованным. Была еще одна деталь. Вдруг Петцет вздумает поехать за машиной с заключенным. Тогда возникнут непредвиденные обстоятельства...

Об этих обстоятельствах думал и Гофрих, следивший со своими помощниками за автострадой. Он вспомнил слова, неоднократно слышанные от Швайберга: «Работа людей на незримом фронте всегда связана с большим риском. Однако рисковать надо разумно. Только разумный риск может привести к успеху операции».

У Гофриха был солидный опыт борьбы против гитлеровского режима. Он высоко оценивал деятельность своего шефа. Вот уже несколько лет, как он стал помогать Швайбергу. Идеалы у них одни и те же — это борьба за ликвидацию коричневой чумы в центре Европы.

Швайберг, находясь вдали от Родины, где проживали его жена и дочь, работал в сложных условиях военного времени. Фотодело отнимало у него много времени. Это была «крыша», как говорят разведчики, под которой он выполнял свою основную работу. Гофрих восхищался работой Швайберга...

Размышления Гофриха были прерваны радиосеансом. В наушниках он услышал условные сигналы. Передавал их Швайберг. Гофрих боялся, что в момент, когда мимо места засады будет проезжать ожидаемая машина, по дороге могут следовать и другие автомашины. Нельзя было иметь гарантии, что среди них не окажутся автомашины гестапо или войсковых подразделений. Тогда не миновать провала операции.

...Наконец-то, вблизи от места засады, где находились Гофрих и его друзья, показался черный «мерседес». В машине были шофер и офицер. В том, что Петцет ехал впереди машины, на которой везли арестованного, у Гофриха сомнения не было. Самое главное, дистанция между двумя машинами его устраивала.

— Что вам нужно? — грубо спросил шофер у Эриха, одетого в форму военного регулировщика движения, когда тот остановил машину для заключенных.

— Вы что, ослепли? — бросил Эрих.

— Потише с выражениями! — предупредил солдат из охранной роты, сопровождавший военнопленного.

— Разве вы не видите дорожный знак? — повысил голос Эрих.

— Сказал бы так, а то орете на своих, мы тоже служим фюреру.

...Шофер повернул машину направо и поехал в объезд дороги. Когда машина приблизилась к большому кустарнику, раздалась автоматная очередь. Пули изрешетили скаты. Машина чуть не перевернулась. Пока шофер и конвоир опомнились, на них были направлены автоматы.

— Это измена, вы будете отвечать перед абвером! — закричал конвоир.

— Сдать оружие! — коротко приказал Гофрих.

— Кто вы такие? — спросил конвоир.

— Патриоты своего народа, — ответил подоспевший к машине Эрих.

— Канарис и Гиммлер покажут вам, какие вы патриоты, — не сдавался конвоир.

Франц дал автоматную очередь. Шофер и конвоир были убиты. Он опустил автомат.

— Это я за моего отца-коммуниста, расстрелянного в 1933 году по приказу Гитлера.

Гофрих вывел из машины русского военнопленного.

— Теперь нужно срочно сжечь эту колымагу вместе с трупами, а рамы пусть останутся на память Петцету.

Эрих сел за руль машины, а Франц и Гофрих стали снимать с военнопленного наручники. Сафарову не верилось, что его высвободили из лап абвера...

Швайберг сразу вернулся к себе домой и ждал возвращения группы Гофриха. Ему казалось, что слишком долго тянется время. Прошло уже около девяти часов, а группы, находившейся в засаде на автостраде за городом, все еще нет и нет. Разведчик ожидал возможного дополнительного сообщения от Гофриха. Однако тот никаких сигналов не подавал. «Неужели провал?» — размышлял Швайберг, шагая по комнате.

...День подходил к концу. Над Берлином опустились вечерние сумерки. Вдруг Швайберг услышал шум мотора остановившейся напротив дома машины. Он быстро подошел к окну и увидел Гофриха и еще одного человека, выходивших из машины.

Жена Гофриха не сводила глаз с Сафарова, угощая его всем тем, чем она располагала в военную пору. Эльза впервые видела военнопленного из страны, находившейся «за железным занавесом». Перед ней сидел самый обыкновенный человек. А чего только она не слышала о представителях «низшей расы» после прихода к власти фашистов!

...Живя на чердаке в доме Гофриха, Сафаров не только поправил свое здоровье, но и усовершенствовал свои знания по немецкому языку, изучал специальную терминологию, составленную для него Швайбергом. По вечерам Гофрих и Швайберг устраивали ему «испытания». Во время одного из них был произведен такой «допрос»:

— Как вы оказались в Берлине? — спросил Швайберг, игравший роль эсэсовца.

— Я был в Потсдаме на курсах пропагандистов, — ответил Сафаров, которому предстояло перевоплотиться в образ легионера 835 батальона Северо-Кавказского легиона германской армии.

— Где расположено в Берлине здание СКНК? — вмешался в разговор Гофрих — второй «сотрудник гестапо».

— По Курфюрстенштрассе в доме под № 99-А...

Перекрестный «допрос», устроенный Сафарову, показал, что пограничник хорошо усвоил свою будущую роль. Через два дня Швайберг подготовил командировочное удостоверение и другие документы, подтверждающие службу Сафарова в национальных формированиях германской армии. Достали и военную форму. Специальное предписание за подписью председателя «Северо-Кавказского национального комитета» давало право Сафарову занять средний командный пост в 801 батальоне.

Стояла осень 1942 года. Вновь назначенный вместо фельдмаршала Листа генерал-полковник Клейст принимал все меры к продвижению вперед всех войск, входивших в группу армий «А». Однако, несмотря на требования имперского генштаба и верховной ставки, он не спешил с отправкой на передовую линию 801 батальона. Кому-кому, а ему были известны настроения легионеров. Горцы из числа советских военнопленных представляли разношерстный батальон. За исключением отдельных предателей, добровольно изъявивших желание служить в германской армии, большинство легионеров 801 батальона состояло из лиц, обманутых берлинским комитетом, поэтому Клейст не доверял им. «Чего доброго, — думал генерал-полковник, — эти легионеры, очутившись в родных местах, разбегутся, как тараканы. А затем отвечай за них перед преподобным Вильгельмом Канарисом или перед этой жирной свиньей Генрихом Гиммлером». Побаивался Клейст и еще одного человека — «главного философа» Альфреда Розенберга, в ведении которого находились национальные комитеты. «Ему-то только философствовать, а мне воевать надо», — проклиная в душе всех своих начальников, рассуждал Клейст.

Генерал-полковник, почувствовав неминуемый крах операции по захвату Северного Кавказа, стал готовить свои войска к оборонительным боям. Он приказал строить оборонительные сооружения по всей линии фронта. На этих работах он разрешил использовать несколько войсковых подразделений, в число которых включил и 801 батальон.

Станица Николо-Александровская. Здесь размещались легионеры 801 батальона. В осенние дни 1942 года они стали заниматься строительством оборонительных сооружений.

Командир 801 батальона капитан Шабанов был в кабинете один, когда адъютант доложил ему о прибытии из Берлина какого-то обер-лейтенанта по фамилии Сафаров.

— Пусть войдет, — пробурчал командир.

Через минуту в кабинет вошел Сафаров, одетый в форму немецкого офицера.

— Прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы во имя великого фюрера и освобождения моего родного Кавказа от большевистского ига, — отчеканил Сафаров.

— Очень рад, дорогой земляк! — оживился командир батальона. — Этот будущий наместник Кавказа Клейст никак не хочет пустить нас на передовую линию. Все откладывает. Старый прохвост не может понять, что горцам-легионерам моего подразделения легче продвигаться вперед, чем его паршивым немцам из «Эдельвейса».

— Да, герр капитан, мы, мусульмане, лучше чувствуем величавые кавказские горы, лучше их знаем, куда какая тропинка должна привести.

— Хайль Гитлер и наш пророк Мухаммед! Мы добьемся своего.

— Я к вашим услугам, герр капитан, — вытянулся по стойке «смирно» Сафаров.

— Где вы проходили до этого службу?

— В 835 батальоне.

— Не тот ли батальон, который с прошлого года не может разделаться с партизанами в Пинской области?

— Да, тот самый. Но информация у вас не совсем свежая. Сейчас эти партизаны не успевают убирать трупы.

— Чьи трупы, свои или немецкие?

— Неужели вам не ясно, герр капитан?

— Где вы получили столько замечательных наград? — глянув на грудь Сафарова, спросил командир 801 батальона.

— Конечно, там.

— Что ж, земляк, ты заслужил пост командира роты в моем батальоне.

— Хайль Гитлер! — взмахнул рукой Сафаров.

Рейхсканцлер давно уже забыл о своей обиде на турок, выславших немецких шпионов из Анкары. Турецкие реакционеры благодаря стараниям фон Папена в период второй мировой войны оживились. Один из реакционных журналов страны «Серый волк» вскоре после нападения фашистской Германии на Советский Союз призывает возвратиться к политике 1918 года. Тогда враги мечтали о бакинской нефти. Теперь турецкие реакционеры тоже готовы протянуть свою руку «братьям-мусульманам», проживающим не только на Кавказе, но и в других районах СССР.

«Время подходящее. Фашисты успешно осуществляют политику «дранг нах Остен», зачем же нам отставать от них?» — размышляет турецкий посол Гереде в столице «третьей империи».

Германский посол фон Папен все чаще встречается с министром иностранных дел Турции Менеменджоглу, а Гереде — с имперским министром Риббентропом.

Пущена в ход пресса. Реакционеры, в том числе их главарь премьер-министр Сараджоглу, желают падения Сталинграда и уничтожения России, чтобы создать союз Дагестана, Крыма, Казани и Ирана: «Чем мы хуже немцев!..»

Сотрудники МАХ — службы национальной безопасности — стирают пыль с обложек архивных папок. Турецкие разведчики любезно беседуют с Тарланом, заслуги которого золотыми буквами «вписаны» в захватническую историю империалистов. В Берлине лучше иметь своего человека, а бывшие лидеры белогорской эмиграции после анкарских событий полностью перешли на службу абверу. Надырхан, Насур, Делибей будут защищать интересы «третьей империи» и ее главаря Гейдара — «нового великого имама Кавказа». «Нужно отобрать власть у вожаков берлинского нацкомитета», — рассуждали маховцы.

В период второй мировой войны особенно поднялась роль созданных еще в 1937 году по инициативе Канариса в разных странах «военных организаций», точнее резидентур «Аусланд-Абвера». Руководителем «Кригорганизационен» в Стамбуле был назначен доктор Пауль. Друг Канариса — резидент Пауль получил в абвере известность как знаток Среднего и Ближнего Востока. С разведчиками из МАХ доктор быстро нашел общий язык. Иначе и не могло быть, так как у них имелось много общих интересов, но все же турки решили скрыть от резидента германской военной разведки одну свою игру.

В кабинет доктора Пауля вошел Тарлан. Немец, сухо ответив на приветствие посетителя, предложил ему сесть. Как подобает людям из дипломатических кругов, он не спешил начать беседу первым. Тарлан, заметив это, почувствовал себя неловко.

— Господин доктор, вы, видимо, не знаете меня?

— Не удивляйтесь, эфенди. В этом Стамбуле очень много людей...

— Я Тарлан!

— Да? — изменил тон доктор Пауль. — Что ж, очень рад познакомиться с вами. Много слышал о вас.

— Уважаемый доктор, когда доблестные войска нашего нового имама приближаются к моей родине, я не могу сидеть здесь...

— Ваше место там, эфенди.

— Люблю людей, понимающих человека с полуслова.

— Спасибо за комплимент, — кивнул головой доктор Пауль.

— У меня с гяурами особые счеты... О моих заслугах в двадцатых годах, господин Пауль, вам, конечно, известно.

— Безусловно, эфенди Тарлан.

— Прошу вас помочь мне выехать в Берлин.

— С удовольствием. Розенберг и Канарис будут рады видеть вас.

Через день в кармане Тарлана лежал заграничный паспорт, а через два дня он уже был в Париже. Хараев обрадовался приезду Тарлана. В течение целой ночи они, перебивая друг друга, говорили о прошлом. И тот и другой потеряли немало крови в борьбе с новой властью на их родине. Тарлан вспоминал о своей миссии на Кавказе в 1920 году (при этом он, правда, не остановился на том, как тогда чуть не стал жертвой чека). Вспоминал он также о своей работе в 1925—1926 годах, когда создавал «Партию кавказских братьев», деньги на содержание которой получал от поляков и немцев, за что снабжал их сведениями о республиках Кавказа.

Тарлан не сомневался в том, что вермахт использовал эти сведения при подготовке нападения на СССР, и теперь он высказал свое недовольство тем, что третий рейх забыл о нем.

— Послушай меня, дорогой друг, — заговорил Хараев. — Разве я не принимал участия в создании твоей «Партии кавказских братьев»? А мои труды по созданию в 1935 году в «третьей империи» новой политической организации «Кавказ»? В интересах немцев я расходовал даже средства, которые получал не только от поляков, но и от японцев. Правда, японцам я тоже оказал много услуг за счет средств, полученных от немцев.

— Да, да, мой коллега, — чуть не прослезился Тарлан. — Я помню о твоей помощи Стране Восходящего Солнца с ее паназиатской политикой.

— Япония и сейчас не отказывается от этой политики. Самураи думают установить свою границу на севере от Карского моря дальше по Уралу, Каспийскому морю, Кавказскому и Курдистанскому хребтам и расширить свои владения до берегов Персидского залива, — разглагольствовал бывший лидер организации «Кавказ».

— Почему ты сдал лидерство белогорской эмиграции? — неожиданно спросил Тарлан.

— После анкарского провала Насур и Делибей очень удачно предали меня, — ответил Хараев, вспомнив о том, как два турка осенью 1937 года в анкарском отеле «Стамбул» предложили ему в течение суток покинуть страну...

Берлин 1942 года... Пока Хараев и Тарлан добрались до здания управления «Аусланд-Абвера», их остановили несколько раз эсэсовцы, патрулировавшие по городу. «Ничего не поделаешь, — думали дагестанские эмигранты, — лишь бы нас приняли в абвере, а со всеми унизительными процедурами можно и примириться».

Немецкий резидент в Стамбуле доктор Пауль дал Тарлану адрес Петцета. Последний устроил эмигрантов в отеле «Кайзерхоф». К приходу офицера абвера Тарлан и Хараев накрыли стол, расставили на нем бутылки с французским, турецким и немецким коньяками.

— Молодцы, друзья, — входя в номер отеля, потер руки Петцет. Не ожидая приглашения, он уселся за стол и начал рассматривать бутылки.

— Мда-а, вместо традиционных флажков, используемых дипломатией при встречах представителей различных государств, вы поставили на стол бутылки. Но должен сказать, что французский коньяк потерял свою крепость. Франции больше нет, есть только область, принадлежащая великой Германии.

Затем Петцет откупорил бутылку с французской этикеткой и налил себе рюмку.

— Теперь это немецкий коньяк. Хайль Гитлер! — обер-лейтенант залпом выпил все содержимое рюмки.

— Герр обер-лейтенант, скоро вы сможете насладиться и напитками нашей родины. Они крепче французских, — заметил Хараев.

— Благодарю вас, господа, но сейчас я хотел бы насладиться вашим стремлением поскорее разделаться с большевиками.

— Считайте, что это наслаждение мы уже доставили вам, — сказал Тарлан и громко добавил: — В тройном размере!

Петцет, получивший шифровку от резидента абвера в Стамбуле, знал, с какой целью прибыли к нему дагестанские эмигранты. Поэтому, согласно данному ему Штольце инструктажу, он должен был прощупать настроения гостей и ни в коем случае не вступать с ними в полемику.

— Мы хотели бы, господин Петцет, чтобы нас принял Канарис, — сказал Тарлан.

— Эфенди Тарлан, о возможности этого приема я сообщу вам, но должен сказать, что шеф в эти дни сильно занят, — ответил Петцет.

— Я вас прошу, обер-лейтенант, сообщить Канарису о нашем приезде, — проговорил Хараев.

— Адмирал знает об этом.

— Надеюсь, он не забыл о моих заслугах перед абвером? — раздраженно заметил Хараев.

— Уважаемый Хараев, вы лучше помалкивайте о ваших заслугах.

— Почему?

— У адмирала отличная память, и он хорошо помнит не только о ваших заслугах, но и том, как по вашей милости наши анкарские коллеги оказались за решеткой.

— Я действовал по вашему плану, и пусть адмирал обвиняет тех, кто составлял его, — возмутился Хараев.

— Господа, хватит дебатов. Выпьем еще и — до завтра. Ждите моего звонка.

После ухода немецкого офицера эмигранты еще долго не могли придти в себя. Особенно он задел самолюбие Хараева, столько поработавшего на немцев. «Может быть, в абвере пронюхали о моих связях с СИС?» — обеспокоенно думал бывший главарь белогорских эмигрантов.

...На следующий день Петцет позвонил Хараеву и передал, что Канарис рекомендовал по всем вопросам обращаться к Розенбергу.

Хараев и Тарлан зашли в ресторан, расположенный недалеко от отеля. Пока Тарлан заказывал подошедшему к нему официанту обед, его сподвижник внимательно рассматривал двух мужчин — посетителей ресторана, сидящих в углу зала.

— На кого ты смотришь? — спросил Тарлан, когда отошел официант.

— На тех, что сидят в углу, — ухмыляясь, ответил Хараев. — Не кажется ли тебе, что эти двое похожи на кавказцев?

Тарлан повернул голову.

— Да, есть что-то похожее.

— И, если мне память не изменяет, одного из них я знаю.

— Которого именно?

— Вон того, с длинной шевелюрой.

— Откуда ты его знаешь?

— Я с ним ехал на английском пароходе от Неаполя до Пирея.

— Ну и что?

— Я подозреваю, что турки мне дали 24 часа по его инициативе... Из Парижа до Марселя я ехал поездом, а затем — пароходом. На пути из Марселя до Неаполя в моей каюте находился английский капитан, и все это время я был трезв. Ты понимаешь — трезв... Потом подсел вот этот, — Хараев чуть заметно кивнул в сторону. — Он тогда представился историком из Греции. Сейчас я даже вспомнил, что он назвал себя Сауриди.

— Непонятно, какое отношение все это имеет к нашему общему делу?

— Мне кажется, что когда этот греческий ученый напоил меня коньяком с каким-то лошадиным названием и я заснул, он обшарил мои карманы.

— Любопытно, — заметил Тарлан, — неужели и греки помогают Советам?

— Я думаю, что этот Сауриди — липовый грек, видимо, он из России.

— А как «русский грек» мог теперь очутиться в столице «третьей империи»?

— Я постараюсь это выяснить...

— А кто второй тип, сидящий с ним?

— Вижу впервые. Но нужно запомнить и его физиономию. Это нам пригодится. Теперь Канарис, видимо, найдет время принять нас.

Хараев и Тарлан поспешили встать из-за стола. Теперь у них была одна мысль: как бы побыстрее установить адрес «русского грека». Хараев знал цену такой находке. Два эмигранта заняли удобную позицию в подъезде дома, откуда хорошо просматривался выход из ресторана. Недолго пришлось им выжидать здесь. Спустя двадцать минут из ресторана вышли Сауриди и человек, который сидел с ним за одним столом. Оба огляделись, а затем разошлись в разные стороны. Эмигранты быстро покинули свой «наблюдательный пункт». Хараев пошел вслед за Сауриди, а Тарлан — за вторым человеком.

Бывшему лидеру белогорских эмигрантов пришлось недолго «гулять» по городу. Пройдя несколько кварталов, выслеживаемый им человек подошел к дому, на дверях которого была вывеска: «Моментальная фотография господина Швайберга». Сауриди, осмотревшись, порылся в кармане. Хараев увидел, как он открыл ключом дверь и вошел в дом.

Дагестанец с парижской пропиской в отличном настроении вернулся в отель «Кайзерхоф».

Тарлан шагал за неизвестным человеком, вышедшим вместе с Сауриди из ресторана. Один из вдохновителей дагестанских повстанцев, а затем крупный авторитет в эмигрантских кругах на Ближнем Востоке теперь выполнял роль сыщика.

...Неизвестный свернул в переулок. Тарлан ускорил шаг. И тут он наткнулся на двух мужчин. Один из них был тот, за которым он шел, а лица второго не разглядел, только успел заметить его широкополую шляпу. Как ни в чем не бывало Тарлан зашагал дальше и вдруг услышал окрик:

— Куда спешишь, дорогой земляк?

Тарлан остановился. К нему подошел человек в широкополой шляпе. Это был Надырхан.

— Рад видеть тебя! — Надырхан обнял своего старого друга.

— Я тоже счастлив, — освобождаясь от объятий председателя СКНК, ответил Тарлан.

— Каким ветром занесло к нам? — спросил Надырхан.

— Попутным...

— Поедем ко мне домой, — предложил Надырхан.

— С удовольствием, но сперва зайдем в отель, где я остановился.

Тут подошел человек, с которым беседовал Надырхан.

— Шерикбей, — назвал себя тот.

Тарлан, разумеется, не сказал, что видел этого человека в ресторане. Все трое направились в отель «Кайзерхоф». Когда вошли в номер, Надырхан замер на месте. Лишь после некоторой паузы он пришел в себя.

— Что же, еще одна приятная встреча.

— Кого я вижу! Входи, — приглашал Хараев.

— Познакомься с нашим братом, — Надырхан взял за локоть Шерикбея.

— А я с ним тоже знаком. И не только с ним, но и с его приятелем, — процедил Хараев, пристально всматриваясь в лицо Шерикбея.

— Да? Где же вы познакомились? — спросил Надырхан.

— Пусть Шерикбей сам скажет.

— Я вижу вас в первый раз, — ответил Шерикбей.

Тарлан, внимательно следивший за разговором между его коллегой и Шерикбеем, успел подмигнуть Хараеву. Тот понял что к чему и изменил тон беседы.

— Дорогой Шерикбей, оказывается, вы совсем не умеете шутить.

Шерикбей понял тактику Хараева. Теперь он стал догадываться, что его вместе со Швайбергом засекли в ресторане. Нужно было принять срочные меры...

— Господа! По случаю нашей встречи я приглашаю вас в ресторан, — предложил Шерикбей.

— Что ж, я не против, — без особого энтузиазма промолвил Хараев.

— Банкетный зал будет в нашем распоряжении до утра. Сейчас я позвоню. Меня в этом ресторане знают. Правда, здесь ценят не столько меня, сколько мои финансовые возможности.

— Прошу! — подал Тарлан Шерикбею список телефонов отеля.

Шерикбей набрал номер.

— Алло! Банкетный зал? Это из 208 номера. У меня тут наилучшие друзья. Прошу подготовить стол на четыре персоны. Желательно восточные блюда и как можно скорее... Да, полчаса нас устраивают. Но не более. Жду вашего звонка.

Шерикбей положил трубку.

— Итак, друзья, я сделаю все, чтобы сегодняшний вечер надолго остался в вашей памяти.

— Весьма благодарны вам, господин коммерсант, — откланялся Хараев.

Прошло полчаса. Звонка из ресторана не было. Шерикбей, взяв список телефонов отеля, вновь поднял трубку.

— Из 208 номера. Я заказывал ужин на 4 персоны... Как не знаете?.. С кем же я говорил?.. Ну и порядки у вас! — Шерикбей бросил трубку. — Видимо, это обычное явление во всех больших ресторанах... Господа, на телефон нельзя надеяться. Спустимся вниз.

...Банкетный зал ресторана «Кайзерхоф» был переполнен. Только недалеко от входных дверей никто не сидел за маленьким столиком. Шерикбей и его спутники заняли места. Подошел официант. Шерикбей не стал смотреть в меню.

— Принесите все самое лучшее, что есть у вас. И не забудьте о том, что мы любим не только хорошо покушать, но и выпить.

Хотя после ужина настроение у Хараева и Тарлана немного улучшилось, но тяжелые мысли не покидали их. Они приехали в Берлин, чтобы вести тайные переговоры с ведомствами Канариса и Розенберга, от которых во многом, по мнению эмигрантов, зависело будущее Северного Кавказа. Канарис по неизвестным им причинам не принял их, и плюс к этому руководители СКНК догадались о многом. И все это случилось из-за того, что они вздумали установить адреса Сауриди и Шерикбея. Не шел бы Тарлан за Шерикбеем, возможно, не встретился бы с Надырханом. Как же теперь выйти из создавшейся обстановки? Надырхан и другие члены нацкомитета, конечно, заинтересуются целью секретной миссии двух известных дагестанских эмигрантов и наверняка вмешаются в их дела. Вот о чем думали Тарлан и Хараев, вернувшись в свой номер.

На следующий день Хараев позвонил профессору фон Менде. Тот еще до этого звонка знал о появлении в Берлине дагестанских эмигрантов. Петцет сообщил ему все, что нужно. Профессор уже был готов вести беседу с дагестанцами. Отдавая должное заслугам Хараева и Тарлана в борьбе против СССР в прошлом, Менде, однако, не забывал об одном существенном обстоятельстве. Ярые националисты непременно будут ставить вопрос о создании самостоятельного государства на Северном Кавказе. Как же тогда осуществится план фюрера о превращении этого края в немецкую колонию?

Менде знал, что Гитлер и Розенберг никогда не согласятся с целями националистов. Нынешние руководители СКНК, правда, тоже мечтают о своей самостоятельности, но они в своих стремлениях не так активны, как, скажем, Хараев и Тарлан.

Что касается Надырхана и Насура, то они по рукам и ногам связаны с немцами и ради марок, которые регулярно получают от абвера и Восточного министерства, будут верно служить идеям «дранг нах Остен». Другое дело с Тарланом и Хараевым. Помимо всего прочего, Менде знал об их связях с англичанами...

«Специалист по Кавказу», общаясь с эмигрантами, сам научился устраивать различные «восточные сюрпризы». В день встречи с Тарланом и Хараевым профессор пригласил к себе также руководителей «Северо-Кавказского национального комитета». Он был уверен, что при Надырхане, Насуре и Кариме приезжие не станут предъявлять свои претензии на «верховную власть».

...В одиннадцать часов утра в кабинет Менде вошли Хараев и Тарлан, а спустя тридцать минут секретарша доложила, что его по срочному делу хотят видеть руководители СКНК. На лице Менде появилась недовольная мина.

— Скажите им, что сейчас не смогу их принять.

Секретарша вышла, а через минуту вернулась.

— Господин Надырхан и те, кто с ним, очень просят, чтобы вы их все-таки приняли.

— Ладно, пусть войдут.

Профессор сам отворил дверь.

— Входите, господа.

Секретарша удалилась. В кабинет вошли Надырхан, Насур и Карим.

— Мы пришли, господин Менде, пригласить вас к нам по случаю предстоящей встречи с дорогими гостями, а они, оказывается, здесь, — заговорил Надырхан, бросив взгляд на Хараева и Тарлана.

Опытный глаз старого политикана Хараева сразу определил, что руководители СКНК затеяли игру, хорошо подготовленную не без участия Петцета и Менде.

— Я очень рад, что здесь все свои, — сказал профессор, — можно вести откровенный разговор.

— Мы хотели бы попасть к господину имперскому министру, — обратился Хараев к Менде.

— Вы просите о том, что почти невозможно, уважаемый господин Хараев, — ответил Менде.

— Не скажете ли, почему именно, господин профессор? — задал вопрос Тарлан.

— Альфред Розенберг по поручению рейхсканцлера занимается разработкой программы по освоению наших восточных областей и никого не принимает, — повысил голос профессор.

— Умно́! — с ядовитой усмешкой заметил невыдержанный и самолюбивый Тарлан.

— Господин Тарлан, я уважаю вас, но ваш тон мне не совсем ясен.

— Я кавказец, господин Менде, и приехал сюда в дни, когда решается судьба моей родины.

— Очень приятно, что вы сочувствуете своей родине.

— Я не только сочувствую, но и готов принять участие в решении ее судьбы.

— Говорите конкретнее.

— Что господин имперский министр думает о порядке управления моим краем?

— Пока рано об этом. Но мы, когда придет время, воздадим должное всем тем, кто внес вклад в его освобождение.

— По-моему, здесь нет такого человека, который не имеет заслуг в этом деле, — заметил Хараев.

— Все будет учтено, дорогой земляк, — вмешался в разговор молчавший до сих пор Насур.

Это был явный намек на провал, который произошел в 1937 году в Анкаре по вине Хараева.

Хараев и Тарлан поняли, что руководители СКНК добиваются полной их изоляции. В этом немаловажную роль сыграл, по их мнению, и Карим, имеющий благодаря связям своей жены-немки непосредственный доступ к Розенбергу. Так что теперь оставалось прибегнуть к последней мере...

Петцет, сидя у себя дома, корректировал объяснение, касающееся аварии с автомашиной. К объяснению он приложил и акт экспертов, осмотревших место происшествия. В акте было сказано, что в результате аварии погибли не только советский военнопленный, но и немцы: водитель и солдат из охранной роты, а также то, что от автомашины осталась рама... Прочитав в последний раз свое объяснение, Петцет поднялся со стула. В спальной комнате его ждала Ренета, но не успел он сделать и шага, как раздался телефонный звонок.

— Герр обер-лейтенант, — послышался в трубке хриплый голос, — есть важное сообщение.

— Кто говорит?

— Хараев. Могу ли я сейчас повидаться с вами?

— Нельзя ли отложить наше свидание до завтра?

— Завтра будет поздно.

Петцет, бросив телефонную трубку, зло выругался. «Старая лиса, — подумал он, — наверно, опять будет просить устроить для него прием у Канариса».

Когда Петцет вошел в номер отеля, Хараев и Тарлан играли в преферанс. Эмигранты, завидев офицера абвера, встали.

— В чем дело, господа? — строго спросил Петцет.

— Хотя вы избегаете нас, но мы горим желанием помочь «третьей империи», — ответил Хараев.

— Ближе к делу.

— Под носом «Аусланд-Абвера» работает русский разведчик. Мы знаем его координаты, — с большими паузами между словами проговорил Хараев.

— Вы что, господа, шутить соизволили?

— Это вам и глубокоуважаемому профессору фон Менде дозволено шутить, — вставил Тарлан. — Мы из другой касты.

— Машины и солдаты абвера в нашем распоряжении, — заключил Петцет, подняв трубку телефона.

Дом был окружен солдатами абвера. Петцет и Хараев подошли к парадной двери. От вчерашней вывески не осталось следа, но дом был тот самый, куда вчера вошел человек, выслеживаемый Хараевым.

На стук вышел Гофрих.

— Этот? — спросил Петцет.

— Нет, — ответил Хараев.

Петцет оттолкнул рукой хозяина дома и в тоне приказа сказал Хараеву:

— Пройдемте в эти апартаменты.

— Кто, кроме вас, проживает здесь? — уставился на Гофриха Петцет, войдя в квартиру.

— Моя жена. Она здесь. Эльза, войди сюда.

— Кто еще? — спросил офицер абвера, когда вошла жена Гофриха.

— Больше никого в этом доме нет.

— Ваша фамилия?

— Гофрих.

— А кто такой Швайберг?

— Фотограф. Он снимал у меня комнату.

— Где он?

— Уехал.

— Когда?

— Месяц назад.

— Куда уехал?

— Не знаю. Наверное, туда, где больше платят за фотографии, — пожал плечами Гофрих.

— Какие вы можете представить доказательства, что говорите правду, что Швайберг действительно уехал месяц назад?

— Абсолютно никаких доказательств, — развел руками Гофрих, — кроме того, что дней десять назад я получил от Швайберга письмо из Праги.

— Где это письмо?

Гофрих замялся.

— Да вот... Ах, где же оно? Эльза, ты не помнишь?

— Вечно я должна помнить, куда ты деваешь свои бумаги, — недовольно сказала Эльза.

— Иди, ищи! — прикрикнул Гофрих. — Посмотри во всех столах и во всех карманах моих костюмов.

Эльза вышла в соседнюю комнату. Петцет вплотную приблизился к Гофриху.

— Врешь, собака! Никакого письма у тебя нет.

— Этот большевистский агент вчера вошел в твой дом, — добавил Хараев с надменной улыбкой.

И тут вошла Эльза. В руках у нее был конверт.

— Вот, нашла, — небрежно обратилась она к своему мужу. — Это письмо валялось под сервантом. Скажи спасибо, что я его не выбросила.

Петцет бесцеремонно выхватил конверт из рук Эльзы и извлек из него исписанный лист.

«Дорогой Гофрих! — начал вслух офицер абвера. — Пишу из Праги. Если здесь не устроюсь как следует, наверное, вернусь в Берлин. К тебе большая просьба — сохрани мой цейсовский объектив. Я забыл его взять...»

Петцет не стал читать дальше. Он только взглянул на конверт. На нем стоял штамп десятидневной давности...

Обер-лейтенант повернулся к Хараеву:

— Вы идиот! В буквальном смысле. По поводу своих галлюцинаций вам следует обратиться в психиатрическую больницу.

Во втором часу ночи Петцет вернулся домой. Не успел он раздеться, как раздался телефонный звонок:

— Господин Петцет, вас вводят в заблуждение. Будьте осторожны с гостями, прибывшими в Берлин по заданию «Интеллидженс Сикрет Сервиса». Хараев и Тарлан имеют цель навести тень на вашего друга Шерикбея...

— Кто говорит? — спросил Петцет. Однако ответа не последовало...

Перед отъездом из Берлина в Париж Тарлан позвонил Надырхану.

— Когда ты думаешь возвратить мне деньги?

— Какие?

— За счет которых ты получил высшее образование в Праге.

— Разве они твои?

— А чьи же? — раздраженно спросил Тарлан.

— Ты получил их тогда от немцев, а за это я теперь работаю на них. Мы квиты, — ответил председатель «Северо-Кавказского национального комитета».

...Через несколько дней Тарлан и Хараев навсегда покинули столицу «третьей империи». Теперь они искали пристанища в СИС...

Пороги здания, где размещался СКНК, обивала еще одна небезызвестная личность. Этот человек отличался в прошлом своими стараниями в борьбе с Советской Россией. Он тоже надеялся, что главари национального комитета учтут его заслуги при распределении портфелей в предполагаемом «Северо-Кавказском правительстве».

В ту сентябрьскую ночь 1939 года, когда Рашидов скрылся от Надырхана и Делибея, он был тяжело ранен осколком немецкой бомбы. Ему не удалось перебраться в Лондон. Будучи прикован к постели, он терпеливо ждал наступления лучших времен. Его расчеты не оправдались. Но зато перед ним открылась новая возможность. Крестоносцы успешно претворяли в жизнь идеи «дранг нах Остен». Теперь следовало поделиться своим опытом с «освободителями» Европы. Зачем же замораживать свои богатейшие сведения о Советской России, собранные им за долгие годы? Если польский генштаб не мог воспользоваться этими данными, то пусть ими пользуется вермахт. Так думал Рашидов — бывший полковник второго отдела бывшего польского генерального штаба, прося приема у председателя СКНК. Но у него ничего не вышло. Канарису и Розенбергу требовались здоровые люди для использования в разведке и национальных формированиях, а не калеки. Кроме того, Надырхан напомнил Рашидову о его неблагородном поступке, опозорившем земляков перед абвером. Только переданные Рашидовым немцам сведения о Советском Союзе спасли его от выселения из Берлина. Рашидов стал жить за счет подачек от нацкомитета...

Кадры «Аусланд-Абвера» всегда шли впереди германской армии. Разведчики № 1 и № 2 давно получили указание фюрера о подготовке органов абвера к войне в соответствии с планом «Барбаросса». Канарис и его правая рука начальник отдела «Абвер-1» полковник Ганс Пиккенброк еще в мае 1941 года в местечке Сулеювек под условным наименованием «Полевая почта № 57219» создают специальный разведывательный штаб «Валли-1». Он должен руководить подрывной работой против Советской России. Канарис не полностью удовлетворен деятельностью этого разведцентра и поэтому принимает новые меры. Он представляет проект о создании военно-морской разведки. Рейхсканцлер утверждает этот проект. Так, с начала 1942 года стала действовать новая абверкоманда — «Нахрихтенбеобахтер» (НБО).

Канарис приглашает к себе на Тирпицуферштрассе капитана первого ранга Боде.

— Я люблю своих братьев-моряков.

— Благодарю, герр адмирал, — ответил Боде, которого несколько дней назад повысили в должности.

— «Нахрихтенбеобахтер» должен заниматься не только сбором разведывательной информации о военно-морском флоте противника на Черном и Азовском морях, но и диверсионной работой в тылу русских.

— Основными объектами, против которых я должен действовать, являются Северо-Кавказский и Третий Украинский фронты.

— Поэтому вам нужны кадры, знающие эти районы.

— Если, герр адмирал, вы разрешите, то я хотел бы подобрать таких людей из всех подразделений нашего управления.

— Я согласен, но не забудьте, что есть еще советские военнопленные.

— Яволь, герр адмирал!

— И последнее, капитан. НБО должен дислоцироваться в Крыму.

— Нас это устраивает, герр адмирал. Крым ближе к районам наших действий.

— Вы правы. Мы должны поспевать за группой армий «А» генерал-полковника Клейста, продвигающейся по Северному Кавказу.

— Если сейчас центром НБО будет Симферополь, то в скором времени мы перебросим его в Махачкалу и дальше в Баку, где приземлимся навсегда.

— Приземлимся мы не там, капитан, а в Бомбее, откуда рукой подать до японцев. К этому времени наши друзья дойдут до индийских границ.

— Чуть не забыл о нашем великом маршруте.

— Склероз — болезнь, которой страдают многие люди, решающие судьбы великой Германии. Но вы еще молоды, капитан. Вам следует иметь отличную память...

В феврале 1942 года Боде прибыл в Симферополь. Начальник «Нахрихтенбеобахтера» занял дом № 6 по Севастопольскому шоссе и разместил там свой штаб... В списке командующего военно-морскими силами Юго-Восточного бассейна адмирала Шустера появилась новая полевая почта под номером 47585.

...В кабинет шефа «Нахрихтенбеобахтера» вошел среднего роста человек в военной форме.

— Полковник Делибей, — представился он.

— Делибей? — поднялся из-за стола Боде. — Садитесь, старина. Рад познакомиться с человеком, столь популярным у самого адмирала Канариса.

Задушевная беседа кончилась инструктажем.

— В Тавеле, Симеизе и Бешуе, — говорил Боде, — я открываю школы НБО по подготовке и обучению агентов, предназначаемых для заброски в тыл русских. Вы должны подобрать из числа военнопленных кандидатуры для этих школ. Главную ставку делайте на уроженцев Кавказа.

Зондеркоманда № 47585 развернула свою работу. Вербовщики НБО беспрепятственно разъезжали по лагерям военнопленных, созданным в Симферополе, Джанкое, Мариуполе, Ростове-на-Дону, Георгиевске и в других городах.

Делибей — один из первых кавказцев, принятый на официальную работу в абвер, был на хорошем счету в «Нахрихтенбеобахтере». По своему опыту и знаниям в области разведки он стоял на голову выше, чем другие сотрудники этого органа. Не каждый из них прошел подготовку в двух разведшколах, не каждый побывал на территории противника. В период вербовки людей для абвера и национальных формирований он умел применять новейшие методы физического и психологического воздействия на основе инструкций, разработанных в «научно-исследовательских институтах» «Аусланд-Абвера» и «Рейхсзихерхайтсхауптамта».

Боде ставил Делибея в пример остальным офицерам НБО, ибо он преуспевал и на новой работе. За короткий период полковник-эмигрант завербовал для разведывательных школ десятки агентов, и не только из числа дагестанцев, но и представителей других национальностей.

— Магомед, — заявил однажды Делибей в беседе с военнопленным дагестанцем Чалаевым, содержащимся в лагере в Джанкое, — только слепые не видят, что творится вокруг нас.

— Мы не слепые, герр полковник. Мы всё видим, — с усмешкой ответил военнопленный.

— Ты пойми, мой земляк, нам надо сейчас договориться обо всем, потом будет поздно. Войска генерала Клейста уже в Моздоке, и в скором времени они займут Грозный и Махачкалу. А тебя, если мы не найдем общего языка, могут отправить в Германию, а там строят бункеры, всякие шахты и тому подобное. Стоит ли тебе менять родные горы на всю эту дребедень?

— Я подумаю.

— Ты веришь в аллаха, земляк?

— Да, герр полковник.

— Клянусь именем аллаха, что я хочу моим братьям только добра.

— Я подумаю, — еще раз повторил Чалаев.

— Спасибо, мой брат!

Вот уже несколько месяцев, как Мухребов в Симферополе. Первую задачу, поставленную перед ним, он решил — подобрал себе квартиру по Паркенштрассе. По этой улице в здании под номером 7 разместилась разведшкола, ради которой Мухребов очутился в Симферополе. Путем наблюдения за школой, ему удалось установить, что начальником её является капитан Микель. «Теперь нужно постараться попасть в поле зрения начальника школы или какого-либо другого человека, связанного с ним. Не из легких эта задача. Приказ центра — закон для разведчика», — думал Мухребов.

Разведчику удалось выяснить, что среди друзей Микеля находится офицер полиции.

В один из апрельских дней 1942 года Мухребов видел, как Микель посетил полицию. Он решил воспользоваться этим случаем... Мухребов поспешно направился в пивную, расположенную недалеко от полиции. Здесь он застал пятерых немецких солдат, которые, подвыпив, заговорили о трудностях, испытываемых на фронте. Услышав разговор солдат, Мухребов сказал:

— Что вы жалуетесь на свою судьбу? Надо не разговоры вести, а лучше воевать.

— Ты откуда здесь взялся? — закричал на него один из солдат.

— Я вернулся в свои края.

— Какие тебе здесь свои края? Все края теперь наши. Но, впрочем, скажи нам, откуда ты вернулся?

— Я жил в Турции.

— Как ты попал туда?

— Бежал, когда сюда пришли красные. Я благодарен фюреру, освободившему мою землю. И вы должны тоже благодарить его.

— Мы еще проверим, где ты жил и кто кого должен благодарить. Марш с нами в полицию!..

Немецкие солдаты, сдав в полицию задержанного, ушли. В кабинете дежурного находился Микель, поэтому Мухребову приказали подождать в коридоре.

Разговор между дежурным и Микелем велся в кабинете при закрытой двери, но его обрывки доходили до Мухребова. Из содержания беседы немцев ему не трудно было придти к заключению, что Микель имел дело со своим знакомым из полиции.

Вскоре Микель вышел из кабинета в сопровождении дежурного. При прощании Микель напомнил полицейскому офицеру о какой-то своей просьбе. Речь шла о подборе какого-то человека для работы то ли сторожем, то ли вахтером.

Дежурный долго беседовал с Мухребовым. Гауптман заверил его, что о грубости немецких солдат он сообщит куда следует.

— Вы, господин Мухребов, наша опора. Мы защищаем всех, кто пострадал от коммунистов, — сказал дежурный, возвращая задержанному документы.

Однако Мухребов не спешил уходить из полицейского участка. Заметив это, немец сочувственно спросил:

— Может быть, вам чем-нибудь помочь?

— Герр гауптман, большевики расстреляли моих родителей, а дом конфисковали. Крыша над головой у меня теперь есть, но негде работать. Инвалид я, здоровье плохое, слишком много пережил.

— Не имеете ли вы желания поехать на работу в Германию?

— Это моя мечта, господин гауптман, но с моим здоровьем сразу в такую даль пока не смогу.

— А где я здесь вам найду работу? Поэтому и предлагаю вам поехать в империю. Впрочем, кем вы можете работать здесь?

— Готов хоть дворником, но лишь бы место работы находилось поблизости от моего местожительства. Далеко не смогу ходить.

— Вы свободны. Ищите себе в городе подходящую работу, а если не найдете, то через несколько дней приходите ко мне, может быть, я найду.

— Спасибо, господин офицер.

— Пока рано благодарить, так как ничего я вам не обещаю.

Выпроводив из кабинета Мухребова, гауптман направился к своему рабочему столу. Настроение у него было хорошее. Затем он, решительно сняв телефонную трубку, связался со своим приятелем Микелем.

— Ты везучий человек, — начал гауптман разговор по телефону. — Наконец-то смогу удовлетворить твою просьбу. Хороший кулак попал сегодня ко мне. Без магарыча всё равно тебе его не отдам. Конечно, проверим, но мне кажется, что он говорит правду. Да какой там он «советский» кулак. Я за него ручаюсь. Одного того, что он в пивной вёл себя с нашими горе-вояками, как патриот великой Германии, достаточно, чтобы определить его лицо. Давайте начнем проверку этого типа, а затем решим. Хорошо, хорошо, — закончил переговоры дежурный.

Мухребов, выйдя из полиции, направился в городскую управу. Здесь ему рекомендовали обратиться в воинские части, дислоцирующиеся за городом. Ехать туда он был не намерен, заранее зная, что инвалида в воинские подразделения вряд ли примут. В другие учреждения он решил сходить на следующий день. «Неужели ничего не выйдет», — размышлял Мухребов, возвращаясь к себе домой. Был удобный момент, чтобы попасть в поле зрения Микеля, но этот дежурный с ним даже разговаривать не стал, когда у него находился начальник школы.

Утром следующего дня Мухребов рано встал и вышел на улицу. Поведение двух мужчин, стоявших в подъезде дома, находившегося на противоположной стороне, ему показалось подозрительным. Мухребов подряд посетил несколько организаций, созданных оккупантами на захваченной ими территории. Ничего хорошего он не нашел. Зато он сделал важный вывод: оказывается, за ним установлено наблюдение, но он и не старался обнаружить лиц, следивших за ним.

Около восьми дней Мухребов ходил по городу в «поисках» работы. За всё это время за ним ходили двое в штатской одежде. Однажды даже был и такой случай. Он обнаружил газету «Правда», которая валялась на улице. Он взял газету и, бегло просмотрев, передал ее немецким солдатам, патрулировавшим по городу. Старший патруль даже похвалил его за изъятие большевистской пропагандистской газеты.

Избитый приём проверки лояльности человека к немецким властям. Не передал бы он газету патрулям, лица, следившие за ним, сделали бы свои выводы.

В назначенный день Мухребов пошел на приём к полицейскому гауптману. Последний встретил его даже любезно.

— Ну как, господин Мухребов, нашли вы себе работу? — вежливо обратился к нему дежурный.

— Все напрасно. Я ходил в эти дни по организациям. Ничего подходящего не нашел.

— Вы, кажется, за эти дни даже похудели?

— Мне стыдно признаться. Я в день принимаю пищу только один раз...

— Убирать помещение можете?

— Да, конечно.

Гауптман дал Мухребову записку на имя Микеля — начальника школы при зондеркоманде «Нахрихтенбеобахтер».

Мухребов направился в дом под номером 7. Дверь открылась, и перед ним появился лет сорока пяти мужчина.

— Кого вам, гражданин?

— Капитана Микеля.

— Кто вас направил сюда?

— Полиция.

— Входите.

Когда мужчина захлопнул дверь, Мухребов вытащил из кармана записку и молча передал ему. Тот внимательно ознакомился с содержанием записки, а затем, предложив Мухребову подождать в коридоре, сам удалился куда-то. Минут через пять он вернулся и попросил Мухребова следовать за ним.

— В каком году ты бежал из России? — спросил сидящий за столом в форме офицера.

— В 1920 году.

Офицер встал из-за стола и подошел вплотную к Мухребову.

— Брешешь!

— Не ожидал, герр капитан, такого приема, — обиженно ответил Мухребов.

— Чем ты докажешь то, что говоришь правду?

— Я думаю, что при взятии Крыма вы успели захватить архивы НКВД. В них вы найдете не только мою биографию, но и все данные о моем дедушке.

— Знаем мы ваши штучки. Чекисты учат вас этому. Кто ни приходит — все кулаки, дети расстрелянных родителей и еще черт знает кто такие.

— Я прошу, господин начальник, проверить.

— Легко сказать. Ты же знаешь, что ваши архивы не здесь, а на «большой земле», как вы любите называть остатки не захваченной нами территории.

Мухребов заметил, что немецкий капитан, хотя и задавал ему каверзные вопросы, но понизил тон разговора.

— Для врагов у нас одно угощение: восемь граммов свинца и уютная подземная канцелярия.

— Не знаю насчет этой вашей канцелярии, но свинец вы, по-моему, пожалеете.

— Вижу, что ты и шутки любишь, — скривил рот начальник школы.

— Простите за беспокойство, я пойду.

— Ты, оказывается, обидчивый.

— Господин начальник, надоело все это. Сколько турки издевались надо мной в эмиграции, все считали меня красным шпионом, а теперь вы проверяете...

Капитан направился к своему рабочему столу, сел в кресло. Затем он кивнул головой, приглашая Мухребова тоже сесть. Некоторое время оба молчали. Капитан погрузился в размышления. Он вспомнил о своей жизни. Во время службы в царской армии перед ним до начала первой мировой войны открывалась широкая перспектива. Влиятельный родственник должен был перевести его в императорский штаб России. Но все осталось в мечтах. Фронт, затем эти «перевороты» один за другим. Бегство в Германию. А как немцы относились в те годы к русским эмигрантам? Сколько он скитался по стране в поисках куска хлеба!

К власти пришел Гитлер. Он многое обещал. Кое-что сбылось... Капитан разведки — немаленькое звание...

— Знакомая история, брат, — прервал свои мысли Микель. — Из-за большевиков многие бежали из России, но теперь мы их заставим бежать. Только боюсь, им-то бежать будет некуда...

Мухребов был устроен на должность вахтера. Микель не сожалел, что принял его, только строго запретил ему общаться с курсантами...

Как всегда чистильщик Нусрет открывал свою будку незадолго до прихода пригородного поезда Гудермес — Махачкала. В этот день тоже не было отклонений от графика... Минут через десять после прихода поезда к будке, прихрамывая на левую ногу, подошел красноармеец с вещмешком и в грязных сапогах.

— Папаша, можно ли привести себя в порядок?

— Пожалуйста, дорогой.

Красноармеец положил свой вещевой мешок рядом с табуреткой, на которую он сел, вытянул ногу и вдруг внезапно спросил:

— Куда вы дели одежду?

— Какую? — пожал плечами Нусрет.

— Одежду Маншаллы, гардеробщика из бакинского ресторана.

— Понятно, — ответил чистильщик, с лица которого сразу исчезли следы настороженности.

— Сигнал получили?

— Да.

— От кого?

— От «Татара».

— Что же, будем действовать вместе, — сказал агент абвера Иван Грецкий, одетый в форму красноармейца.

— Все ясно, дорогой. Я поработаю, а ты отдохни с дороги... Тут одна старушка сдает комнату. Живет недалеко отсюда.

...На стук в дверь из комнаты вышла старая женщина. Увидев перед собою красноармейца, она несвязно что-то пробормотала.

— Входи, родимый, входи.

— Спасибо, мамаша. Меня к вам дядя Нусрет послал, что чистильщиком на вокзале работает. Знаете, наверное?

— Да, да, знаю такого. Я просила его направить ко мне квартиранта. Спасибо тебе и ему... Как же ты попал сюда, сынок?

— Война, будь она проклята... Только что из госпиталя.

— Надолго ли?

— На месяц. Родители мои с Украины эвакуировались в Махачкалу. Был в горисполкоме, но никаких следов не нашел. Теперь буду их разыскивать сам, воспользуюсь отпуском по ранению.

— Ищи, сынок. Нынче тут много бежавших с Украины. Я тоже помогу тебе. Буду спрашивать у людей.

— Спасибо, мамаша.

В 1937 году Грецкий окончил педагогический техникум в городе Серго Ворошиловградской области. Работал учителем, а затем служил в армии. Перед самой войной окончил школу среднего комсостава. В июле 1941 года сдался в плен немцам и в скором времени попал в сеть вербовщиков НБО. Учился в Симферополе, а потом в Варшавской разведшколе.

И вот последний инструктаж с участием Делибея... Самолет по координатам, данным Нусретом, доставил его в Дагестан. Все шло хорошо — удачная выброска в районе рыбозавода Сулака, проезд на мотовозе до станции Махачкала-1. Теперь Иван Грецкий должен сыграть роль раненого красноармейца...

На толкучке, что по Дербентской улице в Махачкале, Грецкий купил поношенный костюм и старую кепку. Военную форму сменил на гражданскую. Так, считал он, люди меньше будут останавливать его с разными расспросами о войне. Кто подойдет к хромому человеку в потрепанном костюме? А патрули и энкеведисты тем более не остановят его.

В своем «новом» облачении Грецкий направился к Нусрету.

— С обновкой, дорогой! — воскликнул чистильщик. — Теперь мы можем с тобой и порыбачить.

— Обязательно порыбачим, дядя Нусрет.

— Только Маншалла любит крупную рыбу.

— Я знаю его аппетит...

Нусрету понравилась новенькая немецкая рация. Вдвоём они определили место, откуда следовало установить двустороннюю радиосвязь с шефом.

...Грецкий мало сидел дома. Целыми днями он бродил по городу. Особенно любил те места, где бывало многолюдно. Магазины, рынок, кинотеатры, закусочные — все это привлекало немецкого агента. Только среди разношерстной публики он мог собрать данные о морально-политическом состоянии населения, о мобилизации людей на фронт и строительстве оборонительных сооружений.

Мария Сергеевна, желая искренне помочь своему квартиранту в розыске родителей, сама советовала ему съездить в другие города Дагестана. Эвакуированные, мол, есть не только в Махачкале. Они в Хасавюрте, Буйнакске, Дербенте... Грецкий охотно следовал советам хозяйки. Свои поездки он удачно использовал для сбора нужных Боде и Делибею данных.

Однажды Грецкий не ночевал дома. Вернулся домой к утру, уставший, но в довольно возбужденном состоянии... Грецкий сам видел, как немецкий самолет бомбил махачкалинский порт, в чём была и его личная заслуга. Это он подавал световые сигналы немецким летчикам. Он многим рисковал, но командующий немецкой военно-морской базой на Каспийском море, центром которой будет порт Махачкала, конечно, учтёт всё. И он займёт подобающее место в истории захвата Кавказа...

Начальник отдела НКВД Рамазанов читал последние ориентировки центра о массовой переброске немецкой агентуры в тыл Красной Армии.

Особенно активизировались разведорганы противника в Крыму и на Северном Кавказе. Переброской агентуры занимаются команда морской фронтовой разведки «Марине Абверайнзатцкомандо» НБО, находящаяся на Керченском участке фронта, и зондеркоманда № 203, входящая в состав 3 немецкой танковой дивизии. Чтобы облегчить выброску шпионов, зондеркоманда перебирается в Русский хутор (около Моздока), а затем обосновывается в селении Чиколе.

Чекисты Дагестана переведены на казарменное положение. Рамазанов ночует в кабинете. Не уходят домой и его помощники.

Службой ПВО точно зафиксирован световой сигнал, сориентировавшись на который, фашистский самолет бомбил махачкалинский порт. Через несколько дней после бомбежки радисты запеленговали неизвестную радиостанцию, ведущую передачу из района Махачкалы-Сортировочной. Сеанс длился недолго. Наши радисты успели зафиксировать лишь два слова: «Татар» и «одежда». На следующий день тоже состоялся радиообмен. На этот раз агент противника вел радиосеанс из района рыбозавода Караман.

...Однажды Осман — сотрудник НКВД — подошел к своему знакомому Инабале, работающему в киоске «Газводы», что находился напротив вокзала. Старожил города, Инабала знал в лицо многих махачкалинцев.

— Ты знаешь, Осман, — начал Инабала, — к чистильщику Нусрету часто за последнее время приходит какой-то человек.

— Ну и что? Мало ли к нему ходит людей?

— Дело в том, что когда я в первый раз увидел этого человека, он был в форме красноармейца, а потом на нем появилась гражданская одежда. Очень старые брюки и потрепанная фуражка. Если он настоящий солдат, то зачем ему нужно было менять одежду?

...Прошло несколько дней. Инабала закрыл киоск и хотел спуститься в железнодорожный ресторан. Вдруг он увидел в будке Нусрета странного клиента, о котором рассказывал Осману.

— Асалам-алейкум! — приветствовал Инабала чистильщика.

— Ва алейкум-салам, дорогой сосед, — весело ответил Нусрет. — Садись. Ты очень редкий гость. И туфли у тебя не совсем чистые. Сейчас отпущу этого клиента, а потом займусь тобой. Черные ботинки будут как картинки.

— Чох сагул! Я подожду.

Бывший красноармеец почему-то заторопился.

— Особого блеска наводить не надо. Уже достаточно. Я спешу.

Он небрежно бросил Нусрету трехрублевую бумажку и, не попрощавшись, быстро удалился.

— Невежа, хоть бы спасибо сказал, — заметил Инабала.

— Хам, да, — согласился с ним Нусрет.

— Наверно, какой-то приезжий.

— Конечно, в нашем городе таких ишаков я не видел.

Вечером Грецкий вышел из дома и направился на вокзал. Купив билет, он сел в вагон пассажирского поезда, идущего в сторону Грозного.

...На станции Шамхал Грецкий вышел из вагона и быстро зашагал к кустарникам, находившимся в 200 метрах от железной дороги. Кудаев и Осман следили за ним.

В момент работы на рации Грецкий был задержан.

— Что означает «Татар» и «одежда»? — спросил Рамазанов у арестованного.

— «Татар» — это позывной радиостанции «Нахрихтенбеобахтер», а «одежда» — условное обозначение моей встречи с одним человеком — Нусретом Девриш-Заде. Сохраните, гражданин чекист, мне жизнь, и вы получите много интересующих вас сведений...

На следующую ночь чекисты вместе с Грецким выехали в район селения Агачаул, расположенного за горой Таркитау. Грецкий настроил рацию и ждал вызова своего корреспондента. В установленное время прозвучали позывные. Грецкий стал передавать зашифрованный текст, составленный чекистами.

— Стоп! — остановил его радист.

— В чем дело? — побледнел Грецкий.

— В нашем тексте не было слова «капкан».

— Что ж, сдаюсь, но то, что нужно вам, я передал. Однако, пусть мои шефы знают и другое — что я в капкане.

— Не торопитесь с выводами, — ответил Осман, — с вами радиосеанс вел не Делибей, а наш человек...

...Ночью арестовали Нусрета. Он попросил чекистов выслушать его до конца...

...В один из довоенных дней с иранского парохода, пришвартовавшегося в бакинском порту, сошла большая группа моряков. Иностранцы сперва прогуливались по Набережной улице, а затем, разбившись на маленькие группы, разбрелись по магазинам, закусочным, шашлычным и ресторанам. Среди моряков, сошедших на берег, был и Сефтер. Незаметно отделившись от моряков, Сефтер свернул за угол. Постояв несколько минут и убедившись в том, что за ним нет «хвоста», он направился в сторону Торговой улицы. Здесь в промтоварном магазине Сефтер купил себе недорогой костюм, сорочку, туфли. Затем иранский моряк пошел в баню, откуда через полчаса вышел в новом одеянии.

...Прежде чем войти в ресторан, Сефтер еще раз вытащил из внутреннего кармана пиджака фотокарточку и внимательно рассмотрел ее. Затем он смело открыл входные двери.

— Свободное место есть в зале, эми оглы? — спросил Сефтер у гардеробщика.

— Нет, — оборвал его на полуслове гардеробщик. — И какой я тебе сын дяди? Сына дяди и самого дядю ищи в другом ресторане.

— Не надо обижаться, эми оглы, — спокойно ответил Сефтер. — Давай говорить по-хорошему. Я человек приезжий. Некому ухаживать за мной. На моем пиджаке даже нет средней пуговицы.

— Сразу сказал бы, дорогой Сефтер, а то ты устроил мне целую сцену. Я пришью тебе среднюю пуговицу. Кушать будешь? А то скоро ресторан закроется на перерыв.

— Ты продолжаешь купаться в море?

— Да.

— И во время перерыва?

— Конечно, до городской водной станции рукой подать.

— Тогда возьми этот сверток. Там моя морская одежда и документы.

...Сефтер вошел в зал ресторана, выпил стакан чая. Спустя час недалеко от здания бакинского цирка он снова встретился с гардеробщиком. Тот передал ему сверток со своей одеждой и своими документами.

— Тебе идет морская форма, эми оглы, — сказал на прощание Сефтер гардеробщику.

— Сефтер, я стал юнгой, — ответил гардеробщик.

— Да, но Сефтер теперь не я, а ты, дорогой коллега... Только при подходе к трапу не снимай мои черные очки. Бакинское солнце очень сильно ослепляет глаза...

...Закончив рассказ, Нусрет Девриш-Заде попросил дать ему закурить. Рамазанов предложил папиросу. Арестованный закурил.

— Если вы не устали, — обратился начальник отдела НКВД к Нусрету, — то я хотел бы задать вам еще несколько вопросов.

— Я готов отвечать.

— Что входило в вашу задачу до нападения Германии на СССР?

— Я прибыл на иранском пароходе в Баку, чтобы организовать отправку за границу Маншаллы-Сефтера-Делибея.

— Какие еще вы имели задания?

— Легализоваться и ждать новых указаний.

— Как вы оказались в Махачкале?

— Оставив на бакинском пляже одежду Маншаллы на память вашим коллегам, я направился на морской вокзал. Решил побывать на «родине» моего отца в Астрахани.

— Почему вы избрали морской путь?

— Ваши милицейские наряды любят ходить по вагонам, но не по каютам. Видимо, они боятся морской болезни...

— Продолжайте.

— Некоторое время я был «учеником чистильщика» в Астрахани, нашел «могилу отца», а затем приземлился в Махачкале.

— А дальше?

— Об этом вы спросите у заведующего горфо, который выдал мне патент на открытие будки на привокзальной площади...

Канарис созвал в Берлине совещание начальников разведывательных подразделений управления «Аусланд-Абвера», находящихся на Восточном фронте. После совещания адмирал пригласил к себе Боде для личной беседы, во время которой он сказал, что Гитлер недоволен действиями армий, входящих в группу «А», и что медлительность Клейста раздражает фюрера.

— Нужно подорвать мощь русской армии с тыла, — доверительно сказал Канарис. — Фюрер требует выброски в тыл противника не только агентов, но и официальных сотрудников абвера.

...Боде сразу из здания абвера выехал на военный аэродром. Самолет, на котором он вылетел из Берлина, поздно ночью приземлился в Симферополе. Несмотря на усталость, капитан первого ранга решил посетить Делибея, проживающего в особняке, расположенном по улице Желябова.

— Дорогой друг, — произнес шеф «Нахрихтенбеобахтера», подняв при встрече первый бокал, — мы с тобою поработали неплохо. Наши разговоры и действия не прошли даром. Десятки агентов, заброшенных к русским, сведения, полученные путем опроса русских военнопленных, радиосеансы с нашей агентурой — все это кое-что означает...

— Благодарю, герр капитан, но прошу не преувеличивать мою роль в этих делах.

— Наступают решающие дни. Группа армий Клейста, в составе которой находится и 801 батальон, приближается к заветной цели. Скоро на всех вершинах Кавказского хребта будут установлены бюсты Гитлера. Однако, чтобы активизировать наступление наших войск, нужно подорвать тыл русских. Это — особое поручение фюрера офицерам «Аусланд-Абвера».

Боде налил себе еще бокал крепкого крымского вина.

— Дорогой Делибей! Я хотел бы в честь нашей встречи произнести тост.

— Ваше слово.

— Во время первой мировой войны вы были на стороне России, теперь вместе с нами воюете против русских. Этот бокал я поднимаю за вашу стойкость и вашу твердость.

Делибей наполнил свой бокал.

— Благодарю, герр капитан первого ранга. Надеюсь, этот тост вы повторите в Дагестане, если доблестные солдаты Клейста как следует разберутся в географии, не спутают запад с востоком...

...На следующий день Делибей получил предписание, в котором было написано, что он назначен руководителем антисоветского восстания на Северном Кавказе и что на территории этого края все лица и учреждения должны выполнять его приказания безотлагательно. На документе стояла дата: «12 августа 1942 г.»

...Утром 24 августа автомашина с офицером абвера подъезжает к особняку на улице Желябова. В нее садятся Делибей и его сподручные — диверсанты. Среди них был и Магомед Чалаев.

25 августа во второй половине дня с аэродрома Евпатории поднялся немецкий самолет с советскими опознавательными знаками. Он взял курс на Восток. В 22 часа над полем недалеко от селения Аршты-Берешки Галашкинского района Чечено-Ингушетии один за другим с соблюдением интервала были сброшены пять парашютистов. Вскоре они отправились в сторону гор.

...Группа Делибея сооружает шалаш в горах Ингушетии... Предводитель разворачивает свою топографическую карту.

— Более подходящего места нам не найти, — говорит он своим спутникам. — Будем жить здесь, а затем доберемся и до Дагестана.

Делибей не забыл о последнем инструктаже, данном ему начальником НБО.

— Для подрыва тыла врага, — говорил Боде, — необходимо собирать и передавать в Симферополь данные военного характера, препятствовать созданию в горах партизанских отрядов, вместо них организовывать повстанческие формирования, вести агитацию среди населения, направленную на срыв мероприятий советских органов по снабжению продуктами частей Красной Армии, подрывать мосты и другие железнодорожные сооружения, выводить из строя коммуникации связи...

В шалаше установили рацию. Делибей открыл свою записную книжку с кодом, затем быстро зашифровал радиограмму, включил рацию.

— «Татар», я — «Татар»! — услышал Делибей позывные радиоцентра «Нахрихтенбеобахтера».

— Я — «Гора», я — «Гора». Прием... прием...

— Приступайте...

— Вас понял.

Выключив рацию, Делибей подозвал своих спутников.

— Я буду поддерживать связь и с моими людьми, действующими в Махачкале.

— А нам что делать? — спросил кто-то из диверсантов.

— Все предусмотрено, мой брат. Оставаться в одном шалаше нам нельзя. Будем действовать в различных районах. Всем нам необходимо создавать повстанческие отряды и подготавливать народ к восстанию. Солидных людей из числа противников Советской власти приведите ко мне для инструктажа.

Через несколько дней Делибей зашифровал очередную радиограмму. «...Взорваны два железнодорожных моста на участке Алхасты — Галашки. Повреждены все телефонные провода в Галашкинском районе...»

Делибей вышел из шалаша и спустился в ущелье, находящееся неподалеку от селения Хай. Здесь у него состоялась встреча с человеком, посланным к нему Чалаевым.

— Вас ищут, господин полковник, — начал тот.

— Кто? — сердито спросил Делибей.

— Энкеведисты, — ответил податель записки.

— Доказательства?

— Есть документ.

— Где?

Посланник Чалаева вытащил из кармана сложенную бумагу и передал Делибею. «Мероприятия по розыску полковника германской разведки Делибея и его группы», — начал читать Делибей, не веря своим глазам. Его охватил страх. Затем он взглянул на подпись в конце документа: «Заместитель начальника отдела НКВД ЧИАССР Гудиев».

Делибей вытер со лба холодный пот.

— Как этот документ попал к вам?

— Очень просто. Мы нашли его в кармане у Гудиева, который ехал за вами в горы.

— И что вы сделали с этим Гудиевым?

— Простите, но я был лучшего мнения о немецких офицерах... Неужели вы не понимаете, что делается в таких случаях?

— Похороны были пышные? — понял смысл сказанного Делибей.

— Очень. Пришлось хоронить в двух местах, голову в одном, туловище — в другом...

— Джигиты! Продолжайте в том же духе!

Делибею не сидится на месте. Получая все новые и новые задания от Боде, он действует решительно.

...Однажды Делибей получил приглашение в пещеру, находящуюся недалеко от села Зумсой. Здесь его встречают Саханов — крупный бандит и официальные сотрудники германской разведки Ломм и Песколер. Немцы выброшены в составе другой десантной группы раньше, чем Делибей. Они рассказали ему, что ими создана в Ингушетии «Национал-социалистическая партия кавказских братьев». Лидером ее «избран» Саханов. Делибей инструктирует Саханова о задачах новой партии.

— Ваши люди, дорогой брат, должны уничтожать дух большевизма на Северном Кавказе и способствовать созданию самостоятельного государства под протекторатом великой Германии.

— Мои духовные руководители Ломм и Песколер как раз учат меня этому, — Саханов посмотрел на немцев, довольных его отзывом о них.

— Какие лозунги вы выдвигаете?

— «Кавказ кавказцам!», «Долой большевизм!», «Долой коммунистов и Советы!»

— Ула! Ула! Ула! — закричали немцы на ломаном русском языке.

— Хайль Гитлер! — ответили им в один голос Делибей и Саханов.

В один из дней декабря 1942 года Гитлер вызвал Канариса.

— Что там за пробка на Кавказе? — спросил фюрер. — Наши двигаются или не двигаются? О чем думает старый дурак Клейст? Насколько мне помнится, он давно обещал устроить парад моих войск в Баку.

— Мой фюрер, — ответил Канарис, — я думаю, что этот парад все-таки состоится.

— Мне нужны не ваши думы, а действия.

— В моем распоряжении не войска, а военная разведка, и она действует. Мои люди в любую минуту готовы отдать жизнь за великого фюрера.

Гитлер поднялся из-за стола и подошел к Канарису.

— Послушайте, адмирал! Мне надоела ваша болтовня. Где результаты ваших действий?

— Они уже есть, мой фюрер. Благодаря абверу скоро начнется восстание горцев Северного Кавказа против большевиков. Оно распространится и дальше, охватит Закавказье.

— Когда конкретно начнется это восстание?

— Я не могу сейчас назвать число, но сделаю все возможное, чтобы оно началось поскорее.

— Не ждите милости от меня, если затянете дело. На ваш пост есть много претендентов.

— Все ясно, мой фюрер...

В тот же день Канарис пригласил к себе Петцета и «главного специалиста по Кавказу» профессора фон Менде.

— Господа! Не кажется ли вам, что черепахи решают свои дела гораздо быстрее, чем вы?

— Мне не совсем понятен ваш упрек, — обиженно ответил Петцет.

— Эта ваша затея с 801 батальоном не стоит выеденного яйца.

— Это не наша затея, а ваша, — вежливо сказал профессор фон Менде.

— Не будем уточнять... Вам, господин профессор, предстоит сегодня же дать подробный инструктаж господину Петцету. Расскажите ему все, что вы знаете о Кавказе. — Канарис повернулся к Петцету. — Я очень щедрый человек, учусь у фюрера. Завтра я представлю в ваше распоряжение специальный самолет.

— Благодарю вас, адмирал.

— И этот самолет доставит вас в район... Как называется этот город на Северном Кавказе, господин Менде?

— На Северном Кавказе много городов, — ответил профессор.

— Вы что, не понимаете, о чем я говорю? — возмутился руководитель абвера. — Я имею в виду тот проклятый город, на подступах к которому застряли наши доблестные войска.

— Таких городов три, — решил показать свое знание Кавказа фон Менде.

— Какие именно?

— Грозный, Моздок, Владикавказ.

— М-да, — почесал затылок адмирал, — когда я учился в школе, по географии у меня были не совсем хорошие оценки. Но, господин Петцет, пилот самолета будет знать, где вам следует приземлиться. У него будут точные координаты.

На лице Петцета появилось не совсем радостное выражение.

— Насколько я понял, мне следует приземлиться в районе расположения 801 батальона?

— Да, вы очень догадливы. Но приземлиться может и воробей. Вас, Петцет, я не считаю воробьем. Сам фюрер рассчитывает на ваши способности. 801 батальон будет в вашем распоряжении. Как мне доложил капитан первого ранга Боде, группа полковника Делибея с августа успешно действует в тылу врага, на территории Северного Кавказа. Но надо ускорить ход событий. Ваша задача — связаться с Делибеем, перебросить к нему людей из 801 батальона и начать восстание. Учтите, фюрер, думая о кавказской нефти, больше надеется на силу абвера, чем на провонявший «Горный цветок» генерала Клейста. А вы знаете, какое значение придает великий Адольф этой нефти?

Петцет хотел что-то сказать, но Канарис не дал ему слова. Адмирал достал из ящика стола толстую коричневую папку и, раскрыв ее, стал перелистывать вложенные страницы.

— Вот речь фюрера на совещании генералов группы армий «Юг» 1 июня 1942 года.

В тоне молебна адмирал стал читать: «Моя основная цель — занять область Кавказа, возможно основательнее разбив русские силы. Если я не получу нефть Майкопа и Грозного, я должен ликвидировать войну...»

— Герр адмирал, Майкоп взят! — отрапортовал Петцет.

— Знаю без вас, но никаких ваших заслуг в этом не вижу. Думайте о Грозном и других городах.

801 батальон находился в «полной боевой готовности». Адъютант командира батальона сверхоперативно выносил на свалку бутылки из-под коньяка и русской водки, загромоздившие кабинет начальника. Двое заместителей командира спешно приводили в порядок свою амуницию: чистили пуговицы на мундирах, сбривали заросшие бороды.

Служба Канариса сообщила, что для инспектирования батальона вылетел из Берлина высокопоставленный сотрудник абвера...

...Через день об этом Сафарову доложил его помощник из числа штабных работников.

Петцет остановился в старинном двухэтажном доме на окраине станицы. Когда-то здесь жил помещик немецкого происхождения. В 30-х годах в станице был создан колхоз. Задолго до этого помещик куда-то исчез. Контора правления колхоза разместилась в его доме. После того как гитлеровцы захватили станицу, дом опустел. Только иногда сюда захаживали немецкие солдаты. Захаживали из любопытства — посмотреть, что за «жилище» соорудил когда-то на русской земле их соотечественник.

Легионеров из 801 батальона, прибывших в станицу позднее немцев, особо не интересовал этот дом. И лишь после того, как в нем поселился обер-лейтенант Петцет, прилетевший со специальной миссией из Берлина, они частенько по вечерам поглядывали на освещенные окна, откуда доносились пьяные выкрики мужчин, женские вопли и оркестровая музыка. Петцет встречается только с командиром батальона. Пока о его секретной миссии мало кто знал, но Сафаров был в курсе событий.

...Часа в два ночи дверь комнаты, в которой после вчерашнего кутежа сладко дремал Петцет, резко отворилась. Обер-лейтенант вскочил с постели. На него был направлен яркий луч карманного фонаря.

— В чем дело?

— Спокойно, господин Петцет!

— Я накажу вас!

— Прежде чем наказывать, поправьте свои подштанники и наденьте мундир.

— Еще одно слово...

— Да, еще одно слово — и я буду стрелять, — перебил ночной гость.

Петцет засуетился.

— Скорее! — последовал приказ.

Обер-лейтенант с перепугу никак не мог попасть ногами в штанины. Наконец, это ему удалось. Дальше дела пошли быстрее. Петцет оделся.

— На выход!

Только теперь Петцет разглядел человека, «потревожившего» его ночью.

— Кажется, я вас где-то видел.

— Да, мы с вами встречались, — ответил Сафаров. — Вы допрашивали меня в Берлине. Теперь моя очередь.

— Ах, так.

— Дайте-ка мне все ваши документы.

Петцет послушно вытащил содержимое своих карманов. Здесь, помимо всяких бумажек, было и предписание о том, что офицеру абвера «разрешается передвигаться в любом направлении по месту расположения войсковых соединений». Под ним стояла подпись Канариса...

Шофер командира 801 батальона Бабаханов за время нахождения на Северном Кавказе неплохо изучил дороги. С учётом этого Сафаров подготавливал его к предстоящей важной операции.

В последние дни Бабаханов по заданию Сафарова совершил поездки по всем маршрутам движения транспорта. Ему было известно также, на каких участках дороги стоят немецкие посты и как можно, минуя их, проскочить к линии фронта.

В этот вечер Бабаханов вовсе не отдыхал. До поздней ночи он обслуживал участников оргии, устроенной Шабановым в честь Петцета. Во время подачи ужина шофер в ящик с коньяками положил несколько сафаровских бутылок.

Подобранное Сафаровым специальное средство подействовало своевременно. Шабанов еле добрался до своей комнаты, а Петцет заснул прямо за столом в отведенном ему особняке.

Охрану важной персоны из Берлина Шабанов возложил лично на своего шофера. Последний по своему усмотрению к дежурству привлек также легионера, рекомендованного ему Сафаровым.

«Вандер», в котором находились Сафаров, Петцет, легионер и Бабаханов, благополучно выехал из расположения батальона и направился к одной из дорог, идущих к фронту.

Сафаров торопил шофера. Бабаханов, наоборот, старался ехать осторожно, чтобы не привлечь внимания постов, которые всё чаще и чаще стали появляться по мере приближения к линии фронта.

Сафаров переоделся в форму, снятую с Петцета, поэтому немецкие солдаты, стоявшие на постах, особо не придирались при проверке документов. Сафаров боялся, что абверовец не «выдержит» до линии фронта. Условия, в которых везли Петцета, были не особенно комфортабельны. Его поместили в лежачем положении между передним и задним сиденьями лицом вниз, руки были завязаны, а на голову надет противогаз. Плюс ко всему этому на спине Петцета находились ноги легионера, ехавшего на заднем сиденье.

Через несколько часов машина была приостановлена на последнем посту от передовой линии. Хотя перестрелка между воюющими сторонами не шла и стояла глубокая зимняя ночь, немецкие солдаты, находившиеся на этом участке фронта, службу несли бдительно. При проверке документов к «вандеру» подошли несколько человек. Каждый из них хотел узнать, с чем связано появление в такой поздний час этой машины.

Сафаров, не спеша, вытащил из кармана предписание за подписью Канариса и передал его офицеру, подошедшему к машине.

— Куда? — высокомерно спросил офицер.

— Читайте! — грубо показал Сафаров на предписание.

— «Разрешается передвигаться в любом направлении», — начал вслух читать немецкий офицер.

Однако дальше он не успел прочесть. Сафаров в один миг выхватил из его руки документ и закричал:

— Кто дал вам право разглашать военную тайну среди солдат!

— Командир моей части приказал проверять всех, едущих к линии огня.

— В том числе и офицеров абвера?

— Независимо.

— Прикажите солдатам отойти от моей машины, а мне дайте возможность связаться по телефону с командиром вашей части.

Офицер отогнал всех солдат от машины и попросил Сафарова следовать за ним.

— Я вам покажу, господин офицер, если по вашей вине сорвется моя операция, — предупредил Сафаров офицера, подходя к телефону.

— Я солдат, господин обер-лейтенант, и выполняю приказ моего начальника, — ответил офицер, снимая трубку телефона.

Офицер, доложив командиру части суть дела, передал трубку Сафарову.

— Господин полковник, с каких пор офицеры армии стали контролировать операции, утвержденные лично адмиралом Канарисом... Конечно, есть. Да, да, сам адмирал подписывает... Я на этот раз не доложу из-за вас... Прикажите стоящему рядом со мною господину офицеру, чтобы он немедленно разрешил мне выезд к линии фронта, — сказал Сафаров, передавая трубку растерявшемуся офицеру.

— Есть, господин полковник. Это для меня урок...

Увидев направляющегося к машине Сафарова, Бабаханов и легионер положили свои автоматы, которые они держали наготове всё время, пока их шеф возился с дежурным поста.

Сафаров, не попрощавшись с офицером, сел в машину и приказал шоферу двигаться.

— Теперь можно ехать медленно, — произнес, успокоившись, Сафаров.

Бабаханов, восхищенный хладнокровием своего старшего товарища, поинтересовался:

— Всё же как вам удалось провести этих вояк?

— Дал понять, что я занимаюсь выброской агентуры через линию фронта.

— Разве на машине перебрасывают?

— Машину мы оставим Шабанову, а сами перейдем линию огня пешком по «тропинкам» Канариса.

Сайпуллаев разбудил командира батальона.

— Герр капитан, прошу простить за столь поздний визит.

— В чём дело?

— Не совсем приятные новости. Украли Петцета.

Предводитель легионеров поднялся с постели. Прежде чем что-то сказать Сайпуллаеву, он устремил свой взгляд на столик, стоявший напротив кровати.

— Если мне не изменяет зрение, то я вижу перед собой почти полную бутылку коньяка.

— Вы не ошиблись, герр капитан.

— Налей!

Они выпили по рюмке.

— Так что ты хотел мне сказать? — спросил капитан.

— То, что я уже сказал. Нет Петцета, нет командира роты и двух легионеров, из которых один был водителем вашей личной машины.

— А сама машина?

— Машины тоже нет.

— Ага, — выпив еще рюмку, сказал капитан Шабанов, — погода проясняется. — Он вскочил с кровати. — В погоню! К линии фронта. Доставить всех беглецов сюда. Живыми или мёртвыми. Для меня это не имеет значения. Поднимите на ноги всю вашу роту. Канарис и Клейст снесут мне голову, если узнают, что этот Петцет попал в руки большевиков. Но, прежде чем они это сделают, я снесу вам голову, если вы не выполните моего задания.

Рота была поднята по тревоге. Легионеры быстро уселись в грузовики. Сайпуллаев отдал приказ, и колонна двинулась...

Через полчаса после того, как выехала рота, пропагандист Гереев пошел к командиру батальона. Он был возбужден и, еле отдышавшись от быстрой ходьбы, выпалил:

— Господин капитан, что вы делаете?

— Что за вопрос ты мне задаешь, болван?

— Сайпуллаев тесно связан с Сафаровым. Они оба работают на большевиков, а вы его же отправили на розыск изменника.

— Чем ты докажешь это?

— Я всегда следил, как они часто проводили беседы, уединившись от нас.

— Что же ты стоишь? Объяви тревогу, и весь батальон в погоню за предателями!

Шабанова охватил животный страх. Шутка что ли, вслед за командиром роты, увозившим абверовца Петцета к русским, еще перейдет линию фронта целая рота во главе с вновь назначенным командиром. Пока собрались легионеры батальона, он позвонил командиру одного из немецких подразделений на передовой линии фронта.

Батальон поспешно отправился по следам роты Сайпуллаева. Легионеры двигались беспорядочно, и в панике слышна была ругань Шабанова. Операция по захвату бежавших к линии фронта легионеров началась. К этому времени рота приближалась к передовой части немецкой регулярной армии, находившейся на этом участке фронта. Командир части, предупрежденный Шабановым, успел поднять один из батальонов и был наготове, чтобы огнем встретить легионеров из 801 батальона.

Немецкий офицер потребовал у Сайпуллаева, ехавшего в кабине первого грузовика, документы.

— Документы? — переспросил Сайпуллаев, выйдя из кабины. — Вот тебе документы! — он выхватил из кармана пистолет и выстрелил в грудь офицера.

Немецкие солдаты, находившиеся поблизости, открыли огонь. Сайпуллаев понял, что его рота попала в окружение.

— Все ко мне! — приказал он.

Из кузовов машин посыпались люди.

— Дорогие мои земляки! Мы в окружении. Нас кто-то предал. Прорваться через линию фронта теперь невозможно. Остается одно: вырваться из окружения и с помощью местных жителей попытаться перейти к советским партизанам, действующим на территории Северного Кавказа. Если нам это не удастся, то скрыться у здешних людей и выждать прихода частей Красной Армии...

Между тем огонь со стороны немцев усилился. Часть легионеров была уже убита или ранена...

— Первому взводу занять позиции и огнем задержать наступление немцев, остальным легионерам отступать к станице! — приказал Сайпуллаев.

Сайпуллаев руководил боем первого взвода. Кто-то из легионеров попросил его отойти от линии огня. Сайпуллаев не послушал его. Все его действия были направлены к усилению огня по противнику, чтобы дать возможность отступающим уйти в безопасный район. Однако в помощь немецкому батальону, вступившему в бой с легионерами роты, прибыл и 801 батальон под командованием Шабанова. Шабановцы появились со стороны тыла, куда должны были отступать легионеры из роты. Положение легионеров, попавших в окружение, было критическим. Вести бой одной роте против двух батальонов было почти невозможно. Легионеры Сайпуллаева, хотя и сражались отчаянно, но остановить приближающиеся силы врага, в несколько раз превосходящие их, не смогли.

Ряды легионеров начали редеть. Некоторым из них, правда, удалось выйти из огненного кольца, но многие сложили свои головы в этом неравном бою. Из взвода, которым командовал Сайпуллаев, остались трое: он и два легионера. Сайпуллаев, тяжело раненный в ногу, уже не смог больше двигаться. Он, истекая кровью, приказал:

— Спасайтесь, я всё равно погибну. Если вы живы останетесь, передайте товарищу Сафарову, что его последний приказ я до конца не смог выполнить! Обещаете ли вы это сделать?

— Да, товарищ командир, — ответил один из двух легионеров, оставшихся на огневой позиции недалеко от Сайпуллаева.

Однако эти двое оставлять раненого командира не думали. Бой продолжался...

Вдруг откуда-то из-за кустов, находившихся справа от Сайпуллаева, появилось несколько легионеров из других рот 801 батальона. Впереди всех шел Гереев. Патроны у Сайпуллаева были на исходе. Гереев, заметив Сайпуллаева, заорал:

— Сдавайся, предатель! Теперь все равно ты не догонишь Сафарова.

— Сейчас, мерзавец, сейчас, но только двигаться я не смогу, да и патроны кончились. Тебе повезло, сволочь, — сказав это, Сайпуллаев опустил на землю голову. Сделал это он нарочно, чтобы заманить Гереева. А фашистский пропагандист, поверив сказанному, обрадовался. Он вышел из своего укрытия и в сопровождении группы легионеров подошел к месту, где лежал Сайпуллаев.

— Так тебе и надо, сволочь! — злобно процедил он.

Не успел Гереев договорить следующую фразу, как перед ним взорвалась граната, брошенная Сайпуллаевым, мгновенно поднявшимся с земли.

— Получай, сволочь, последнюю награду! — прокричал Сайпуллаев.

В этот момент по нему открыли огонь немецкие солдаты, появившиеся с другой стороны.

...Так одновременно оборвались две жизни: одна за честь и независимость своей Отчизны, а другая — за предательство...

Войска Клейста изо дня в день теряли свои позиции на Северном Кавказе. Началось позорное бегство фашистских оккупантов. Не сбылись мечты Делибея. Его затея о создании повстанческих сил провалилась: население Чечено-Ингушетии его не поддержало, единственную опору он нашел в лице отдельных бандитов. Да и они, узнав о начавшемся разгроме фашистских полчищ, разбежались, скрывая следы своих преступлений. Дагестанский эмигрант давно потерял и выброшенных вместе с ним диверсантов. Одни из них были арестованы, другие убиты в перестрелке с чекистами. А что случилось с «новой партией»? Всё, что Саханов говорил о ней, было плодом его фантазии... Духовные руководители этой «партии» Ломм и Песколер своевременно успели унести ноги, перешли линию фронта и нашли приют в одном из отступающих подразделений абвера.

...Стояла зима. Делибей покинул свой шалаш в горах... Он долго уговаривал одного из жителей селения Ахкиюрт, чтобы тот помог ему добраться до линии фронта. Наконец, они пришли к соглашению. Подводчик был жаден на деньги, а сосед подводчика очень любил захаживать к нему, чтобы выпить с его гостями...

...11 января 1943 года поздним вечером из Ахкиюрта выехала подвода. Когда она приблизилась к леску, находившемуся в нескольких километрах от селения, из засады вышли трое.

— Документы!

— У меня никаких документов с собой нет, — ответил подводчик.

— А у вас? — луч карманного фонаря осветил лицо Делибея.

— Пожалуйста, — Делибей протянул чекисту красноармейскую книжку.

— Здесь написано, что вы сержант. Зачем же так скромничать? Вы ведь не сержант, а полковник. Правда, не советский, а немецкий.

Делибей не успел выхватить пистолет. Ловким приёмом чекист свернул ему руку.

— Спокойно, господин Делибей-Маншалла-Сефтер! У нас тоже есть оружие.

— Что же, конец так конец, — опустил голову Делибей.

Арестованного ввели в кабинет.

— Садитесь, господин Делибей, — сказал майор госбезопасности.

— Господин Мухребов, вы же, по-моему, Сауриди и Швайберг, никак не ожидал, что увижу вас в форме чекиста.

— В нашей жизни всякое бывает...

— Кто дал радиограмму Джемсу в 1937 году?

— Чекист.

— Как вас отпустил капитан Микель?

— Для работы в тылу красных.

— Как?

— Боде хочет оставить на сдаваемой немцами территории своих агентов. Учитывая, что Красная Армия на освобожденной территории всех пригодных к строевой службе лиц призывает в свои ряды, Боде решил агентуру подобрать из числа инвалидов. Как «инвалид» я по заданию «Нахрихтенбеобахтера» из Симферополя прибыл на Северный Кавказ и ожидал часа его освобождения...

Теперь я, как видите, действую в тылу Красной Армии.

Майор госбезопасности Мустафаев нажал на кнопку.

— А сейчас вы познакомитесь еще с одним человеком...

В кабинет вошел гвардии старший лейтенант Сафаров...

Последний допрос. Делибей сидит в кабинете старшего следователя по особо важным делам...

— Что означает ваше имя?

— Делибей не мое имя и не моя фамилия. Это прозвище. Слово «дели» означает «сумасшедший». Сумасшедшим беем меня называли за мои сумасшедшие дела.

— Как ваше настоящее имя?

— Губе... Губе — это панцирь. Когда-то мне говорили, что панцирь нельзя перебить даже ударом меча.

— Что, теперь вы сомневаетесь в этом?

— Да, я убедился, что ваш меч способен перебить и панцирь.