Мистер Шарп пребывал в скверном настроении. Паршивом настроении. По мнению сержанта Харпера, он искал на свою голову неприятностей, а сержант Харпер редко ошибался, когда дело касалось капитана Шарпа. И еще сержант Харпер хорошо знал, что связываться с капитаном, когда тот не в духе, себе дороже, но, с другой стороны, жизнь без риска казалась сержанту Харперу слишком пресной.

– Вижу, сэр, форму вам подлатали, – бодро заметил он.

Шарп пропустил реплику мимо ушей. Они поднимались по голому склону под знойным португальским солнцем. Был сентябрь 1810 года, почти осень, но лето задержалось, и окрестный пейзаж иссыхал под палящими лучами. На вершине холма, примерно в миле от Шарпа, стояло некое каменное сооружение, напоминающее по виду амбар. Рядом с ним пристроилась заброшенная телеграфная станция – деревянная конструкция, поддерживавшая высокую мачту с неподвижными, обвислыми от зноя сигнальными крыльями.

– И стежок на мундире такой аккуратный, – продолжал Харпер беззаботным тоном человека, которому и сам черт не брат. – Сразу видно, не ваша рука. Похоже, женская работа, а? – Последнее предложение заключало в себе вопрос.

Шарп и на этот раз промолчал. Длинная кавалерийская сабля нещадно била его по левому бедру. На плече висела винтовка. Офицеру такое оружие не полагалось, однако Шарп когда-то был рядовым и привык, будучи на войне, иметь под рукой достойный инструмент.

– Не иначе как познакомились с кем-то в Лиссабоне? – не унимался Харпер.

Шарп уже закипал, но еще притворялся глухим. Мундир на нем – как верно подметил Харпер, аккуратно заштопанный – был зеленый, потому что Шарп был стрелком. Точнее, он считал себя стрелком, представителем армейской элиты, одним из тех, кому оказана честь иметь бейкеровскую винтовку и носить темно-зеленую форму вместо красной, но превратности войны таковы, что Шарпа с десятком подчиненных направили к красномундирникам, и теперь он командовал легкой ротой Южного Эссекского полка, которая и тащилась за ним вверх по склону. Большинство солдат были в красных мундирах британской пехоты и вооружены гладкоствольными мушкетами, однако некоторые, как сержант Харпер, сохранили верность старым зеленым курткам и винтовкам.

– Так кто она все-таки такая? – спросил напрямик Харпер, устав ходить вокруг да около.

Теперь не выдержал и Шарп:

– Сержант Харпер, хотите неприятностей, продолжайте.

– Есть, сэр, – ухмыльнулся Харпер.

Уроженцу Ольстера, католику и сержанту, ему не полагалось водить дружбу с англичанином, безбожником и офицером, но он эту самую дружбу водил. Харперу нравился Шарп, и он знал, что нравится Шарпу, тем не менее в данном случае язык все же следовало придержать. Вот почему Харпер не произнес больше ни слова, зато просвистел вступительные ноты известной песенки «Как я хотел бы, чтобы кончилась война».

Память тут же отозвалась, и в голове у Шарпа зазвучали начальные строки: «На лужайке поутру, по жемчужной по росе собрала краса-девица синих цветиков букет». Ну и хитрец же этот Харпер! Шарп невольно рассмеялся, потом выругался и бросил мрачный взгляд на победно ухмыляющегося сержанта.

– Жозефина, – обронил он.

– Мисс Жозефина? Вот так так! И как она?

– Вроде бы хорошо, – туманно ответил Шарп.

– Рад слышать, – без малейшего притворства сказал Харпер. – Так вы, сэр, небось, чай у нее пили?

– Пил, сержант. Пил этот чертов чай.

– Ну конечно, сэр. А как же иначе. – Пройдя несколько шагов молча, Харпер пришел к выводу, что будет нелишним испытать удачу еще разок. – Вы же, сэр, и с мисс Терезой любезничали…

– С мисс Терезой? – повторил Шарп, как будто слышал это имя в первый раз, хотя, по правде говоря, в последние недели он только и думал об этой женщине с жестким, ястребиным лицом. Женщине, которая ушла через границу в Испанию с партизанским отрядом. Бросив исподлобья взгляд на сержанта, он увидел широкую физиономию с застывшим выражением полнейшей невинности. – Да, мне нравится мисс Тереза. – Шарп поймал себя на том, что повысил тон, словно человек, которому есть в чем оправдываться. – Мы, может, и не увидимся больше!

– Однако вам бы хотелось, – безжалостно указал Харпер. – Ведь хотелось бы, да?

– Конечно хотелось бы! И что с того? Да, есть такие девушки, которых хочется увидеть снова, но это не значит, что мужчина должен вести себя как какой-нибудь святой, пока их носит черт знает где. Что, не так?

– Вы правы, сэр, – согласился Харпер. – И я понимаю, почему вам так не хотелось возвращаться. Вы там распивали чаи с мисс Жозефиной, штопали мундир да веселились. Чего уж тут…

– Я не хотел возвращаться, – оборвал его Шарп, – потому что мне обещали месячный отпуск. А дали, чтоб им провалиться, всего неделю!

Харпер, однако, вовсе не собирался рассыпаться в сочувствиях. Да, начальство объявило капитану месячный отпуск в награду за доставленное из вражеского тыла золото, но в этой веселенькой прогулке участвовала вся рота, и никому больше не дали даже дня отдыха. С другой стороны, он понимал и Шарпа – тот уже размечтался, нацелившись провести целый месяц в постели с Жозефиной, и вдруг такой облом – тут бы и епископ полез в бутылку.

– Одну неделю, – буркнул Шарп. – Чертова армия!

Отступив с тропинки, он оглянулся на подтягивавшуюся роту. Откровенно говоря, скверное настроение имело своей причиной не столько усеченный отпуск, сколько кое-что другое, но признаваться в этом Харперу не хотелось. Пройдя взглядом по колонне, он отыскал лейтенанта Слингсби. Проблема заключалась как раз в нем. В этом чертовом лейтенанте, чтоб его, Корнелиусе Слингсби.

Добравшись до Шарпа, солдаты устало присели у тропинки. Благодаря последнему прибывшему из Англии пополнению под началом у него оказались пятьдесят четыре человека, и все эти новички мозолили глаз свежими красными мундирами. У остальных форма давно выгорела под солнцем и пестрела коричневыми заплатками, так что издалека этих воинов можно было легко принять за бродяг. Слингсби, разумеется, уже указал Шарпу на сей факт.

– Новая форма, Шарп, – протявкал он визгливым голосом, – придаст людям бодрости. Заставит подтянуться. И дисциплина улучшится. Нужно обратиться в интендантскую службу.

Чертов придурок, думал Шарп. Новая форма поступит в должный срок, скорее всего зимой, и просить раньше просто бессмысленно. К тому же люди привыкли к старой, в которой чувствуют себя удобно. Как привыкли и к французским кожаным ранцам. У новичков ранцы были британские, фирмы Троттера, с тугими ремнями, которые после долгого марша сжимали ребра не хуже полос раскаленного железа. Французские таких проблем не доставляли.

Спустившись к роте, Шарп приказал новичкам показать фляжки с водой и обнаружил, как и ожидал, что они у всех пустые.

– Дурачье. Воду надо распределять. Пить по глотку. Сержант Рид!

– Сэр? – Сержант Рид, красномундирник и методист, предстал перед капитаном.

– Проследите, чтобы воды больше никому не давали.

– Слушаюсь, сэр. Будет исполнено.

Шарп уже знал, что будет дальше. Распухшее горло, надсадное дыхание, во рту будто пыли насыпали – все знакомо. Что ж, по крайней мере в следующий раз такой глупости не допустят. Он дошел до арьергарда колонны.

– Как видите, никто не отстал, – радостно, как рассчитывающий на заслуженную косточку терьер, похвастал Слингсби. Невысокого роста, прямой как палка, с квадратными плечами, он прямо-таки излучал бодрость и деловитость. – Мы с мистером Айлиффом спуску никому не давали.

Шарп промолчал. Лейтенанта Корнеулиса Слингсби он знал всего неделю и за это время успел проникнуться к нему граничащей с ненавистью неприязнью. Каких-то особенных причин для такой неприязни не было, если не считать причиной то, что все в лейтенанте раздражало его и даже бесило: начиная от плоского, как лопата, затылка, поросячьих, навыкате глаз, черных усов, сизого, с рваными жилками вен носа, короткого, как чих, смеха и важной походки. Возвратившись в роту из Лиссабона, Шарп обнаружил, что Слингсби заменил опытного и надежного лейтенанта Роберта Ноулза, назначенного на должность адъютанта в штаб полка.

– Корнелиус некоторым образом родственник одного почтенного лица, – уклончиво объяснил полковник Уильям Лоуфорд. – Вы с ним поладите.

– Вы так думаете, сэр?

– Он поступил на службу довольно поздно, поэтому до сих пор остается лейтенантом.

– Я вот на службу поступил рано, – сказал Шарп, – и тоже все еще лейтенант. Произведен, разумеется, в капитаны, но остаюсь лейтенантом.

– Ох, Шарп, – раздраженно проворчал Лоуфорд. – Никто лучше меня не осведомлен о ваших заслугах. Если бы появилась вакансия… – Он не договорил. Впрочем, Шарп и без того знал ответ. Его произвели в лейтенанты, что было равносильно чуду для человека, пришедшего в армию безграмотным рядовым, и даже назначили на капитанскую должность, однако при этом фактически оставили в прежнем звании. Стать настоящим капитаном он мог, либо купив патент, либо по прямому производству Лоуфорда, что представлялось маловероятным. – Я ценю вас, – продолжал полковник, – но возлагаю на Корнелиуса большие надежды. Ему тридцать. Или тридцать один. Староват для лейтенанта, зато предприимчив и уже имеет немалый опыт.

Опыт. Прежде чем вступить в полк Южного Эссекса, Слингсби провел какое-то время в 55-м, квартировавшем в Вест-Индии, где благодаря лихорадке и был произведен досрочно в лейтенанты. Покомандовав ротой легкой пехоты, парень возомнил, что постиг все премудрости службы. Службу он, может быть, и знал, но боевого – в отличие от Шарпа – опыта не имел никакого.

– Я хочу, чтобы вы взяли его под свое крыло, – закончил полковник. – Поможете ему, а, Шарп?

В чем Шарп с удовольствием помог бы наглецу, так это сойти пораньше в могилу. Однако подобного рода мысли приходилось скрывать, равно как и острое отвращение, которое он испытывал к выскочке-коротышке с первого же дня.

– Мы с мистером Айлиффом видели там каких-то людей. – Слингсби протянул руку в направлении телеграфной станции. – Человек десять, я бы сказал. И на одном, если не ошибаюсь, синяя форма. Как думаете, там никого не должно быть?

Шарп сильно сомневался, что новичок, лишь недавно прибывший из Англии, успел разглядеть хоть что-то, хотя сам он заприметил всадников еще добрых пятнадцать минут назад и с тех пор все задавался вопросом, кто бы это мог быть, потому что официально станция считалась заброшенной. Обычно там находилось несколько солдат, охранявших флотского мичмана, который, манипулируя развешенными на мачте черными мешочками, передавал сообщения из одного конца Португалии в другой. Потом французы где-то оборвали эту цепочку, и англичане убрались с холмов, позабыв уничтожить именно эту станцию. Оставлять ее в целости лягушатникам не было никакого смысла, а потому рота Шарпа получила простой и недвусмысленный приказ: сжечь телеграф.

– Может, француз? – спросил Слингсби, имея в виду синюю форму.

Судя по тону, он уже рвался в бой и был готов штурмовать холм. Вся его короткая фигура выражала эту готовность.

– Не важно, даже если и лягушатники, – хмуро отозвался Шарп. – Нас все равно больше, чем их. Пошлю наверх мистера Айлиффа – пусть его пристрелит. – (Айлифф обеспокоенно завертел головой. В свои семнадцать он выглядел на четырнадцать, мальчишка, отправленный в армию папашей, не придумавшим, чем еще занять сына.) – Покажите фляжку.

Айлифф испуганно посмотрел на него.

– Она пустая, – признался он и съежился, словно ожидая наказания.

– Слышали, что я сказал солдатам насчет пустых фляг? – спросил Шарп. – Что они дураки. Они, но не вы. Потому что вы офицер. А офицеры дураками не бывают.

– Совершенно верно, – вставил Слингсби и фыркнул.

Он всегда фыркал, когда смеялся, и Шарп с трудом подавил желание перерезать ублюдку глотку.

– Цените воду. – Шарп бросил фляжку Айлиффу. – Сержант Харпер! Вперед!

Подъем на вершину занял еще полчаса. Похожее на сарай строение служило, по-видимому, церковью, поскольку в нише над входом стояла статуя Девы Марии. Телеграфная башня примыкала к церквушке и даже опиралась на ее восточный щипец тяжелой деревянной фермой, которая и несла на себе платформу, с коей мичман передавал загадочные сигналы. Сейчас там никого не было, и сигнальные веревки трепыхались на ветру, колотясь о просмоленную мачту. Выкрашенные в черное мешки успели снять, но веревки, с помощью которых их поднимали и опускали, остались, и с одной из них свисала белая тряпица. Увидев ее, Шарп подумал, что неизвестные на холме вполне могли подавать кому-то сигнал.

Сами эти неизвестные стояли у двери в церковь, и с ними был португальский офицер в синей форме, выцветшей настолько, что издалека она могла показаться голубой, как у французов. Офицер и выступил навстречу Шарпу.

– Майор Феррейра, – представился он на хорошем английском. – А вы?..

– Капитан Шарп.

– И капитан Слингсби, – вставил лейтенант Слингсби, проявивший в желании сопровождать Шарпа такое же упорство, как и в незаконном присвоении еще не полученного звания.

– Командую здесь я, – коротко объяснил Шарп.

– С какой целью вы здесь? – требовательно спросил Феррейра.

Высокий, сухощавый, смуглолицый, с аккуратно подстриженными усиками, он держался надменно и явно старался продемонстрировать свое превосходство, тем не менее Шарп уже различил некоторую неуверенность, которую португальский майор пытался замаскировать резкими манерами. Такое поведение неизменно вызывало у Шарпа желание осадить наглеца, но он поборол соблазн.

– Нам приказано сжечь телеграф.

Феррейра бросил взгляд на поднимающихся на вершину солдат. Заявление Шарпа, похоже, удивило его, но уже в следующее мгновение он скрыл удивление за неубедительной улыбкой.

– Я сделаю это за вас, капитан. Так что не извольте беспокоиться.

– Я сам выполняю то, что мне приказано.

Почувствовав враждебность, Феррейра как-то странно посмотрел на англичанина. Шарпу даже показалось, что португалец не удержится от выговора, однако майор только пожал плечами и ответил коротко:

– Что ж, если настаиваете… Только делайте это побыстрее.

– За нами дело не станет, сэр! – поспешил вмешаться Слингсби. – Ждать нечего. – Он повернулся к Харперу. – Сержант! Выполняйте! И поживее, поживее!

Харпер взглянул на Шарпа, ожидая подтверждения приказа, но Шарп не проронил ни слова, и ирландец подозвал дюжину солдат, тащивших на себе набитые соломой фуражирские сети. Еще шестеро поднесли емкости со скипидаром. Солому свалили у четырех опор телеграфной станции и смочили скипидаром. Феррейра, понаблюдав за ними с минуту, возвратился к людям в штатском, явно обеспокоенным прибытием британцев.

– Готово, сэр! – крикнул Харпер. – Поджигать?

Ответить Шарп не успел – его опередил Слингсби.

– Не тяните, сержант! – бросил он. – Поджигайте!

– Погоди! – рявкнул Шарп.

Слингсби заморгал, смущенный резкостью его тона. Армейский порядок требует, в частности, чтобы офицеры в общении между собой на глазах у подчиненных поддерживали определенный этикет и уж во всяком случае соблюдали вежливость в отношении друг друга, так что Слингсби, нарвавшись на грубость и откровенно неприязненный взгляд Шарпа, даже попятился в недоумении. Лейтенант нахмурился, но промолчал, а Шарп тем временем вскарабкался по лестнице на платформу, возвышавшуюся над холмом по меньшей мере футов на пятнадцать. Три вмятины в полу указывали, где мичман ставил треногу для наблюдения за соседней станцией и получения сообщений. Располагавшуюся севернее станцию уже уничтожили, но, обратив взгляд на юг, Шарп увидел другую башню, стоявшую где-то между британскими позициями и рекой Криш. Он понимал, что оставаться на нейтральной территории ей придется недолго. Армия маршала Массена уже растекалась по Центральной Португалии, и британцам предстояло отступить к недавно возведенным оборонительным линиям у Торрес-Ведрас. План командования заключался в том, чтобы укрыться за новыми фортификационными укреплениями и отдать инициативу французам – пусть расходуют силы в бесплодных атаках.

А чтобы силы эти истощались еще быстрее, британцы и португальцы, отступая, оставляли после себя голые поля и пустые закрома. Склады, амбары, хранилища – опустошалось все. Урожай сжигали на корню, мельницы разрушали, воду в колодцах травили, бросая в них падаль. Населению предлагалось либо уйти со скотом за оборонительные линии Торрес-Ведрас, либо укрыться в горах, которые французы старались обходить стороной. Цель всех этих мер – оставить врагу выжженную землю, на которой он не найдет даже телеграфных веревок.

Развязав одну из веревок, Шарп стащил белый флаг, оказавшийся на поверку большим носовым платком из тонкого материала, с аккуратно вышитыми синими нитками инициалами ПАФ. Феррейра? Он посмотрел вниз – португальский майор наблюдал за ним.

– Ваш? – крикнул Шарп.

– Нет, – откликнулся Феррейра.

– Тогда мой. – Шарп сунул платок в карман – к явному неудовольствию португальца. Интересно, что бы это значило? – Вы бы убрали их, – он указал на привязанных за церковью лошадей, – пока мы не подожгли башню.

– Спасибо, капитан, – холодно поблагодарил Феррейра.

– Ну что, поджигать? – крикнул снизу нетерпеливый Слингсби.

– Сначала я спущусь! – прорычал Шарп.

Оглядевшись еще раз, он заметил вдалеке, к юго-востоку, облачко серо-белого порохового дыма. Шарп достал подзорную трубу, подарок сэра Артура Уэлсли, ныне лорда Веллингтона, положил ее на балюстраду, опустился на колено и направил трубу в сторону подозрительного дымка. Многое рассмотреть не получилось, но и увиденного вполне хватило, чтобы понять главное: французская кавалерия шла в атаку на британский полк, отступавший под прикрытием арьергарда и орудий королевской конной артиллерии. Он даже расслышал глухую пальбу. Повернув трубу к северу, Шарп прошел взглядом по ближайшим холмам, скалам и голым пастбищам. Ничего… ничего… ничего… и вдруг… Что-то мелькнуло. Он присмотрелся.

Кавалерия. Французская кавалерия. Драгуны. Они были еще далеко, примерно в миле от холма, но направлялись определенно к телеграфной станции. В солнечных лучах блеснули пряжки и стремена. Сколько же их? Сорок? Шестьдесят? Сосчитать было невозможно – эскадрон спустился в долину и исчез в тени за камнями. Они, похоже, не спешили. Уж не послали ли захватить телеграфную станцию, которая вполне могла послужить французам, как уже послужила британцам?

– У нас гости, сержант! – крикнул сверху Шарп. Приличия требовали, чтобы он обратился к Слингсби, однако разговаривать с этим человеком сейчас Шарп просто не мог, а потому предпочел оповестить Харпера. – Эскадрон драгун, не меньше. Примерно в миле от нас, но будут здесь через несколько минут. – Он сложил трубу, спустился по лестнице и кивнул ирландцу. – Поджигай.

Смоченная скипидаром солома вспыхнула ярким пламенем, а вот дерево занялось не сразу. С интересом наблюдавшие за этим зрелищем солдаты радостно зашумели, когда огонь пополз наконец вверх, облизывая платформу длинными языками. Шарп прошел к восточному краю холма и посмотрел вниз, но никого не увидел. Может, французы свернули? Может, они рассчитывали захватить башню целой и, увидев, что опоздали, решили вернуться?

К нему подошел Слингсби.

– Не хочу устраивать сцену, – негромко сказал он, – но вы обошлись со мной неподобающим образом. Так разговаривать нельзя.

Шарп промолчал. Он с удовольствием выпустил бы ублюдку кишки.

– Сам бы я стерпел, – по-прежнему не повышая голоса, продолжал лейтенант, – но для солдат это плохой пример. Очень плохой. Подрывает почтение к офицерскому званию.

Шарп знал, что заслужил упрек, однако выслушивать разглагольствования Слингсби не собирался.

– Думаете, они относятся с уважением к офицерскому званию?

– Разумеется. А как же иначе? – Вопрос, похоже, шокировал лейтенанта.

– А вот я никакого почтения не питал, – сказал Шарп. Что это? Уж не пахнуло ли от Слингсби спиртным? Нет, наверное, показалось. – И когда шагал в строю, думал только о том, что все они мерзавцы, которые только хлеб зря едят.

– Шарп! – попытался протестовать Слингсби, но слова так и не слетели с губ, поскольку в этот момент он увидел поднимающихся по склону драгун.

– Их человек пятьдесят или около того, – бросил Шарп. – Идут сюда.

– Может быть, развернуться? – предложил Слингсби, указывая на восточный склон, густо усеянный крупными булыжниками, которые могли бы стать хорошим укрытием для стрелков. Лейтенант вытянулся в струнку и щелкнул каблуками. – Почту за честь лично…

– Какая, к черту, честь… – Шарп качнул головой. – Чистое самоубийство. Уж если драться, то на вершине, а не рассеявшись по склону. Драгунам помахать саблями – одно удовольствие. – Он оглянулся на церковь. Два маленьких, закрытых ставнями окна вполне могли послужить бойницами. – Сколько еще до заката?

– Без десяти минут три часа, – моментально ответил Слингсби.

Шарп задумчиво хмыкнул. В том, что драгуны рискнут атаковать, он сильно сомневался, но если такое и случится, продержаться до заката не составит труда, а с наступлением темноты противник уйдет сам из страха перед партизанами.

– Оставайтесь здесь, – сказал он Слингсби, – наблюдайте за ними и ничего не предпринимайте без моего разрешения. Вы меня поняли?

Слингсби обиженно нахмурился.

– Конечно понял, – ответил он тоном незаслуженно оскорбленного человека.

– Не уводите людей с вершины, – продолжал Шарп. – Это приказ.

С этими словами он повернулся и зашагал к церкви. Интересно, можно ли пробить в этих древних стенах несколько бойниц? Подходящих инструментов, ломов или кувалд, у них не было, но кирпичи выглядели хрупкими, а раствор уже рассыпался.

Дорогу ему преградили майор Феррейра и несколько человек в штатском.

– Дверь заперта, капитан, – сказал португалец.

– Тогда я ее снесу.

– Но это церковь. – Майор укоризненно покачал головой.

– Значит, я сначала ее снесу, а потом помолюсь о прощении. – Шарп попытался пройти, однако Феррейра выставил перед ним руку. Капитан раздраженно посмотрел на него. – Сюда по склону поднимаются французские драгуны. Церковь нужна мне, чтобы защитить своих людей.

– Вы свое дело здесь сделали, – возразил португалец, – так что уходите. – (Шарп не ответил и снова попытался пройти, но теперь перед ним встали уже двое.) – Это приказ, капитан, – стоял на своем Феррейра. – Уходите!

Человек, стоявший на пути Шарпа, сбросил куртку и закатал рукава рубашки, обнажив огромные руки, татуированные зловещего вида якорями. До сих пор капитан не обращал на него внимания, отметив лишь впечатляющие формы, но теперь поднял голову и увидел в глазах верзилы откровенную ненависть. Сложенный, как борец, татуированный, как моряк, португалец без всяких слов давал понять: британцам здесь делать нечего. Звериная физиономия поражала своей уродливостью: тяжелый лоб, здоровенный подбородок, сплющенный нос и глубоко посаженные глазки, в которых не было ничего, кроме желания подраться. Верзила заметно расстроился, когда противник сделал шаг назад.

– Вижу, вы человек благоразумный, – вкрадчиво произнес Феррейра.

– За это меня и ценят, – ответил Шарп и, не поворачивая головы, крикнул: – Сержант Харпер!

Вынырнув из-за угла церкви, ирландец сразу понял, что происходит. Увидев его, громила сжал кулаки. Теперь он напоминал бульдога, который только и ждет, когда же хозяин спустит его с цепи. Впрочем, Харпер знал, как управиться с бешеным псом. На плече у него висело удивительное оружие, изготовленное для королевского флота. Семь полудюймовых стволов стреляли залпом, зачастую не только нанося урон неприятелю, но и ломая плечо стрелку. Признанное слишком мощным, оно тем не менее выглядело едва ли не игрушкой в руках ирландца и смотрело сейчас в грудь человеку, вставшему на пути Шарпа. Курок не был взведен, однако гражданские этого не заметили.

– Есть проблемы, сэр? – с невинным видом спросил Харпер.

Феррейра забеспокоился. Двое или трое из стоявших рядом с ним штатских при появлении ирландца вытащили пистолеты. Защелкали курки. Запахло бедой. Дело могло обернуться кровопролитием, и майор приказал своим людям убрать оружие. Его никто не послушал, однако, когда те же слова повторил татуированный громила, португальцы мгновенно спрятали пистолеты. Отчаянные мерзавцы, напоминавшие Шарпу головорезов, правивших на улицах Восточного Лондона, где прошло его детство, они откровенно боялись своего предводителя. Судя по сломанному носу и шрамам на щеках и лбу, он был уличным бойцом, но при этом человеком небедным, на что указывали дорогая холщовая рубашка, штаны из тонкого сукна и сапоги с золотыми кисточками, сшитые из мягкой кожи. Лет сорока, в расцвете сил, он держался с уверенностью человека, сознающего свое превосходство. Смерив сержанта оценивающим взглядом как потенциального противника, португалец неожиданно улыбнулся, поднял с земли куртку и, отряхнув от пыли, надел.

– То, что в церкви, – произнес он, делая шаг к Шарпу, – моя собственность.

У него был сильный акцент и грубый, словно говорить мешали камни во рту, голос.

– Ты кто? – спросил Шарп.

– Позвольте… – начал Феррейра, но верзила не дал ему закончить:

– Мое имя – Феррагус.

– Сеньор Феррагус. Капитан Шарп. – Майор посмотрел на соотечественника и пожал плечами, как бы показывая, что события вышли из-под его контроля.

Великан сделал еще шаг к Шарпу:

– Ваши дела здесь закончились, капитан. Башни нет, так что можете идти.

Шарп ступил в сторону и, не оглядываясь, направился к церкви. За спиной у него щелкнуло – Харпер взвел курок.

– Поосторожнее, – произнес ирландец, – штука эта ненадежная, бывает – сама стреляет. А если выстрелит, рубашку вам, сэр, сильно попортит.

Похоже, громила двинулся за Шарпом, но сержант охладил его пыл.

Дверь не была заперта. Шарп распахнул ее и остановился на пороге, чтобы глаза привыкли к полумраку после яркого света дня, но потом огляделся, понял, в чем дело, и выругался.

Он ожидал увидеть то, что видел в десятках других церквушек, – голое помещение, но здесь картина была другая. Все пространство занимали сваленные наспех мешки, и только к алтарю вел узкий проход. Выцветший образ Девы Марии украшали листочки с обращениями к небесным силам, оставленные отчаявшимися крестьянами, приходившими сюда в надежде на чудо. Теперь Богоматерь печально взирала на мешки. Шарп вытащил саблю и проткнул первый мешок. Из дырки потекла мука. Такая же белая струйка побежала из второго. Феррагус, видя, что происходит, по-видимому, обратился с претензиями к майору, который неохотно вошел в церковь.

– Мука находится здесь с ведома моего правительства, – сказал майор Феррейра.

– Можете это доказать? – спросил Шарп. – Бумага есть?

– Вас это не касается. Уходите.

– У меня есть приказ, – возразил Шарп. – Каждый обязан выполнять свой приказ. И приказ этот таков: не оставлять французам продовольствия. Никакого.

Он проткнул еще один мешок и повернулся, когда свет заслонила фигура вошедшего в церковь Феррагуса. Великан двинулся по проходу, и Феррейра, чтобы дать ему пройти, прижался к мешкам. Шарп громко кашлянул и шаркнул ногой.

Феррагус протянул руку. На раскрытой ладони лежали монеты. Золотые монеты. Наверное, с дюжину. Они были больше и толще английских гиней и составляли примерно три годовых оклада Шарпа.

– Можем поговорить, – сказал португалец. – Вдвоем. Ты и я.

– Сержант Харпер! – крикнул Шарп. – Что там лягушатники поделывают?

– Остановились, сэр. Ближе не подходят, но и не уходят.

Шарп посмотрел на Феррагуса:

– Вас не удивляет, что здесь появились французы? Может, вы их ждали?

– Я прошу вас уйти. – Феррагус надвинулся на Шарпа. – Вежливо прошу, капитан.

– А если не уйду? Если останусь и выполню приказ? Уничтожу муку? Что тогда, а, сеньор?

Вероятно, верзила не привык, чтобы ему возражали, потому что остаться спокойным ему удалось лишь крайним напряжением воли: лицо напряглось, по телу прошла судорога.

– Если ты не уйдешь, капитан, – проговорил он глухо, – я найду тебя в твоей армии и сделаю так, что ты пожалеешь о сегодняшнем дне.

– Вы мне угрожаете? – изумился Шарп.

Майор Феррейра, стоявший за спиной Феррагуса, попытался вмешаться, но на него уже никто не обращал внимания.

– Возьми деньги, – проговорил Феррагус.

Кашляя и шаркая ногой, Шарп замаскировал щелчок курка. Винтовка висела у него на правом плече, и дуло почти касалось уха. Опуская руку к курку, он взглянул на монеты, и Феррагус, должно быть решив, что убедил британца, поднес золото поближе. В этот самый момент Шарп посмотрел ему в глаза и спустил курок.

Пуля ударила в крышу, а небольшое помещение наполнилось дымом и эхом выстрела. Шарпа оглушило, а Феррагус на полсекунды отвлекся, и в эти полсекунды Шарп врезал ему коленом в пах, ткнул растопыренными пальцами в глаза и нанес короткий удар правой в кадык. В честной схватке у него не было бы ни малейшего шанса, но Шарп, как и Феррагус, считал честные схватки уделом дураков. Он понимал, что должен свалить противника быстро и вывести его из строя наверняка, чтобы тот пришел в себя не раньше чем через час. И у него все получилось. Верзила согнулся от боли, хватая ртом воздух, и Шарп, оттащив его к алтарю, вернулся к застывшему в ужасе Феррейре.

– Хотите что-то сказать, майор? – спросил он и, когда португалец лишь покачал молча головой, вышел из церкви на солнечный свет. – Лейтенант Слингсби! Что там делают чертовы драгуны?

– Держатся на расстоянии, Шарп, – отозвался лейтенант. – А что там был за выстрел?

– Показал нашему португальскому другу, как работает винтовка. На каком расстоянии они держатся?

– Не меньше полумили. Стоят у подножия холма.

– Не теряйте их из виду, – распорядился Шарп. – И пришлите сюда тридцать человек. Немедленно! Мистер Айлифф! Сержант Макговерн!

Прапорщик Айлифф получил задание вынести из церкви мешки с мукой. Солдаты вытаскивали их, резали и высыпали содержимое на землю. Через несколько минут появился и Феррагус. Он хромал и с трудом держался на ногах. Португальцы заволновались, увидев своего вожака, однако дальше сердитых взглядов дело не пошло: силы были явно не равны и им оставалось только смириться. Отдышавшись, Феррагус обратился к Феррейре, по-видимому, с какими-то претензиями, но тому все же удалось образумить соотечественника, и в конце концов все сели на лошадей и спустились с холма по западному склону.

Удостоверившись, что они уехали, Шарп присоединился к Слингсби. Горевшая у него за спиной телеграфная башня внезапно накренилась и с громким треском рухнула, разбросав во все стороны искры и пыль.

– Где лягушатники?

– В том овраге. – Слингсби указал вниз. – Уже спешились.

Развернув подзорную трубу, Шарп увидел двух прячущихся за камнями солдат в зеленой форме. Один из них, тоже вооруженный подзорной трубой, обернулся и посмотрел вверх. Шарп помахал ему рукой.

– Толку от них здесь никакого, верно?

– Возможно, французы еще собираются атаковать нас, – предположил Слингсби.

– Ну, если только им жить надоело.

Судя по всему, сюда они пожаловали, увидев на башне белый флаг, и теперь, когда флаг исчез, а башня обрушилась, не знали, что делать.

Шарп перевел трубу южнее, туда, где из долины, что лежала у дороги за рекой, все еще поднимался дым. Британский арьергард держался, но без поддержки, и Шарп знал, что они вот-вот отступят, потому что на соседние поля уже легли тяжелые тени наступающих колонн главной французской армии. Перед L’armee de Portugal, как называли ее сами французы, стояла задача: отогнать британцев к Лиссабону, а потом сбросить в море, чтобы еще одна европейская страна встала под трехцветное знамя. Впрочем, в данном случае неприятеля ждал сюрприз: выжженная территория, голод и затем оборонительные линии Торрес-Ведрас.

– Что-нибудь видите? – Слингсби подошел ближе, явно горя желанием посмотреть в подзорную трубу.

– Пили ром? – спросил Шарп, снова ловя в воздухе знакомый запах.

Слингсби сначала задергался, потом решил оскорбиться.

– Протираю лицо, – грубовато ответил он, похлопывая себя по щекам. – От мух…

– От чего?

– Да от мух. На островах все так делают.

– Черт знает что. – Шарп сложил трубу и опустил в карман. – Французы там. – Он вытянул руку в направлении на юго-восток. – Тысячи чертовых лягушатников.

Оставив лейтенанта наблюдать за далекой армией, он вернулся к солдатам, которые, вытянувшись цепью, передавали из церкви мешки с мукой и высыпали содержимое на склоне. Издалека могло показаться, что люди стоят по щиколотку в снегу. Мучная пыль плыла в воздухе, словно пороховой дым, мягко ложилась на землю, собиралась холмиками, а между тем из двери вытаскивали все новые и новые мешки. Шарп уже прикинул, что работа займет около двух часов. Поставив в цепь дополнительно десять стрелков, он отправил еще десяток красномундирников для усиления пикета Слингсби. Не хватало только, чтобы красномундирники начали жаловаться, что вся тяжелая работа падает на них, тогда как стрелкам достаются обязанности полегче. Шарп и сам встал в цепь. Прогоревшие уголья от рухнувшей башни выделялись на белом поле черными пятнами.

Они рассыпали последние мешки, когда подошел Слингсби.

– Драгуны ушли, – доложил он. – Наверное, увидели нас и ретировались.

– Хорошо. – Шарп изо всех сил старался не сорваться на грубость, а потому отошел к сержанту Харперу, который наблюдал за удаляющимися французами. – Ну что, Патрик, не хотят они с нами связываться, а?

– Да, соображают получше, чем тот идиот с переломанным носом. Задали вы ему, а?

– Ублюдок… хотел меня купить.

– Купить? Ох, что за мерзкий мир, – пожаловался Харпер. – А вот я всегда хотел продаться, да никто не предлагает. – Он закинул на плечо семистволку. – Так что они тут делали?

– Ничего хорошего. – Шарп отряхнулся, вытер руки и лишь затем надел мундир, уже перепачканный мукой. – Наш приятель мистер Феррагус намеревался продать муку лягушатникам, а тот чертов майор был с ним заодно.

– Это они вам так сказали?

– Они мне, конечно, ничего не сказали, но подумай сам, что еще они могли здесь делать? Даже повесили белый флаг, подавая знак, что все в порядке. Если бы не мы, эти мерзавцы сбыли бы лягушатникам всю муку и неплохо погрели руки.

– Святые угодники, – проворчал Харпер, качая головой. – Жаль только, что драгуны не пожелали поразвлечься.

– Жаль? Да ради чего ж драться? – удивился Шарп.

– Ну, вы могли бы раздобыть себе лошадь.

– И на кой дьявол мне лошадь?

– Не знаю, а вот только у мистера Слингсби лошадь скоро будет. Сам мне сказал. Говорит, будто коня ему полковник обещал.

– Меня их дела не касаются, – отмахнулся Шарп, но мысль о том, что у Слингсби будет лошадь, уже засела занозой. Лошадь – хотел бы того Шарп или нет – в немалой степени символ положения. Вот же чертов Слингсби, думал он, с тоской всматриваясь в далекие холмы, над которыми повисло опускающееся солнце. – Ладно, пора домой.

– Есть, сэр, – отозвался Харпер.

Сержант прекрасно понимал, отчего мистер Шарп в таком скверном настроении, но сказать этого не мог. Офицеры, они ведь вроде как братья по оружию, а не кровные враги.

В обратный путь выступили уже на закате. За спиной остался белый курящийся холм. Впереди – армия, а за ней французы.

Которые вернулись в Португалию.

Мисс Сара Фрай, которой никогда не нравилась ее фамилия, постучала по столу.

– По-английски. Говорите по-английски, – потребовала она.

Томаш и Мария, соответственно восьми и семи лет, пусть и не выразили радости по этому случаю, все же послушно перешли с родного португальского на английский.

– «У Роберта есть обруч, – прочитал Томаш. – Обруч – красный».

– Когда придут французы? – спросила Мария.

– Французы не придут, – отрезала Сара, – потому что их остановит лорд Веллингтон. Какого цвета обруч, Мария?

– Rouge, – ответила по-французски Мария. – Если французы не придут, то зачем же мы грузим вещи на подводы?

– Мы говорим на французском по вторникам и четвергам, – напомнила Сара, – а сегодня у нас что?

– Среда, – ответил Томаш.

– Продолжай, – сказала Сара, выглядывая из окна во двор, где слуги грузили на подводы мебель.

Французы приближались, и всем было приказано покинуть Коимбру и отправиться на юг, в сторону Лиссабона. Некоторые утверждали, что разговоры о продвижении французов всего лишь слухи, и отказывались уезжать, другие уже уехали. Сара не знала, чему верить, но с удивлением обнаружила, что в глубине души радуется переменам. Третий месяц работала она гувернанткой в доме Феррейры и теперь рассчитывала, что французское вторжение даст предлог отказаться от места, согласие занять которое было ошибкой с ее стороны. Раздумывая о неясном будущем, молодая женщина опомнилась только тогда, когда захихикала Мария. Томаш прочитал, что осел синий, что было уж совершенной чушью, а мисс Сара Фрай не собиралась мириться с такими вольностями. Она призвала озорника к порядку, постучав его по макушке костяшками пальцев:

– Так какого цвета осел?

– Коричневый, – ответил Томаш.

– Коричневый, – согласилась Сара и легонько тюкнула его еще разок. – А ты какой?

– Тупой, – отозвался мальчишка и шепотом добавил: – Cadela.

Слово было ругательное, означало «дрянь», и Томаш произнес его достаточно громко, чтобы заработать наказание построже.

– Не люблю, когда ругаются, – сердито сказала Сара. – И не потерплю грубости. А если не будешь вести себя вежливо, попрошу, чтобы твой отец сам тебя наказал.

Предупреждение подействовало, дети моментально притихли, и в классе воцарилась гнетущая, унылая атмосфера. Томаш кое-как добрался до следующей страницы. Детей в португальских семьях учили английскому и французскому, полагая, что, когда они вырастут, этого будет достаточно, чтобы считаться аристократией. Сару удивляло, что они не занимаются испанским, но, когда она однажды предложила майору включить в программу и этот язык, он едва не взорвался от возмущения. Испанцы, заявил Феррейра, отродье козлов и обезьян, и его дети никогда не осквернят себя мерзкой речью дикарей. Вот почему Томаш и Мария учили только английский и французский, а их гувернанткой была двадцатидвухлетняя англичанка, голубоглазая и светловолосая, которую в настоящее время сильно беспокоило ее будущее.

Отец ее умер, когда дочери исполнилось десять, мать отошла в мир иной год спустя, и Сара росла в доме дяди, который неохотно оплачивал ее учебу, но отказал в каком-либо приданом по достижении племянницей восемнадцати лет. Не имея возможности выйти на брачный рынок, она поступила воспитательницей в семью английского дипломата, отправлявшегося в Лиссабон. Там Сара и познакомилась с женой майора Феррейры, предложившей удвоить плату, если она согласится заняться ее двумя детьми.

– Я хочу, чтобы вы вышколили их, – сказала Беатрис Феррейра.

Так Сара и оказалась в Коимбре.

Томаш и Мария читали по очереди; в гостиной тяжело тикали часы.

– «Конь ворной», – прочитала Мария.

– Вороной, – поправила девочку Сара.

– А что такое «вороной»?

– «Вороной» значит «черный».

– Тогда почему нельзя сказать, что он черный?

– Потому что он вороной. Читай дальше.

– А почему мы не уезжаем? – спросила Мария.

– Об этом вам лучше спросить у отца, – ответила Сара.

Вообще-то, она и сама бы хотела это знать. Судьба Коимбры была предопределена – город достанется французам, – но власти утверждали, что враг не найдет здесь ничего, кроме пустых зданий. Склады, кладовки, лавки – захватчики нигде не найдут ни крошки, их ожидает голод. При всем том, когда Сара выходила с детьми на прогулку, она видела в складах у пристани горы британской провизии. Некоторые богатые семьи покинули город, забрав с собой все, что можно было увезти, но майор Феррейра, похоже, решил подождать до последнего момента. Лучшую мебель, правда, приготовили к отправке, однако сделать последний шаг он не спешил. Перед тем как майор отбыл на север, в войска, Сара сама спросила, почему он не отсылает семью в Лиссабон, но Феррейра лишь посмотрел на нее, явно застигнутый вопросом врасплох, а потом сказал, что ей не о чем беспокоиться.

А она беспокоилась. И одной из причин беспокойства был сам майор Феррейра. Платил он щедро, но к высшему кругу португальского общества не принадлежал. В его роду не было аристократов, предки майора не носили звучных титулов и не владели обширными земельными угодьями. Его отец был простым учителем, получившим нежданное наследство после смерти далекого родственника, и это наследство дало майору возможность жить хорошо, с достатком, но не роскошно. Гувернантку судили не по тому, как она справляется с вверенными ее заботам детьми, а по положению семьи, в которой она работала. Майор Феррейра не имел ни привилегий аристократии, ни дара большого интеллекта, что особенно ценилось в университетском городе. А этот его брат! Матушка Сары – упокой Господь ее душу! – охарактеризовала бы его одним словом: «деревенщина». В семье Феррагус считался черной овцой, блудным сыном, сбежавшим из отчего дома и вернувшимся богатым, но не для того, чтобы успокоиться и осесть, а чтобы терроризировать город, подобно волку, поселившемуся в загоне для коз. Сара боялась Феррагуса, как, впрочем, и все, за исключением майора Феррейры. В городе на Феррагуса посматривали искоса, называли плохим, бесчестным человеком и даже преступником. Разумеется, такое отношение переносилось и на майора, а следовательно, и на гувернантку.

И все-таки уйти из семьи Сара не могла. Как уйти, если нет денег, чтобы оплатить проезд до Англии? И даже если она доберется туда, то как получит новую работу без рекомендаций от прежнего хозяина? Ситуация трудная, но мисс Сара Фрай была не робкого десятка, и ее не пугали ни отсутствие денег и рекомендаций, ни французское вторжение. Она знала, что выберется. Жизнь дана человеку не для страданий. Жизнь – поле для битвы.

– «Лиса – рыжая», – прочитала Мария.

В гостиной тикали часы.

Шарп не понимал эту войну. Отступая на запад, в центральные районы Португалии, полк Южного Эссекса выполнял сейчас роль армейского арьергарда, хотя за ними тащились еще два кавалерийских полка и часть конной артиллерии, в задачу которых входило отражение наскоков передовых подразделений кавалерии противника. Большой активности французы не проявляли, так что полк вполне успевал уничтожать обнаруженные запасы провизии, будь то урожай в поле или скот на лугу. Ничего не оставлять врагу, снова и снова напоминало начальство. И вроде бы все уже должны были быть за оборонительными рубежами Торрес-Ведрас, но при этом в каждой деревне солдаты находили что-то припрятанное: коз в сарае или бочку с оливковым маслом. Животных убивали штыками, трупы сжигали в наскоро выкопанной траншее, масло выливали на землю. Французские армии всегда славились тем, что брали необходимое у местных, не стесняясь прибирать к рукам то, что плохо лежит, вот почему теперь отступающие выметали все до последней крошки.

Пока никаких признаков того, что враг наступает на пятки, заметно не было. Не палили пушки, не звенели, сталкиваясь в короткой схватке, клинки, не скакали раненые кавалеристы. Посматривая то и дело на восток, Шарп замечал иногда проплывающее в небе серое пятно пыли, поднятое солдатскими сапогами, но то могло быть и полуденное марево. Утром он услышал взрыв – звук донесся спереди, из долины, где британские саперы взорвали мост. Солдаты ворчали – им предстояло переходить реку вброд, но точно так же они ворчали бы, если б мост остался, потому что тогда у них не было бы возможности запастись водой.

Командир первого полка полковник Уильям Лоуфорд провел большую часть дня в арьергарде колонны, разъезжая туда-сюда на недавно купленном вороном мерине, которым он очень гордился.

– Отдал Порцию Слингсби, – сообщил полковник Шарпу.

Теперь, глядя на важно гарцующего лейтенанта, посторонний мог подумать, что это он командует ротой. Лоуфорд, должно быть, тоже понимал это, поскольку уже несколько раз высказался в том смысле, что офицеру не подобает ходить пешком.

– Солдаты, Шарп, смотрят на коня и проникаются уважением. Почему бы и вам не купить кобылку? Вы ведь можете себе это позволить?

Что он мог себе позволить, а чего не мог, тем Шарп делиться с полковником не собирался:

– Предпочитаю, сэр, чтобы солдаты смотрели на меня, а не на коня.

– Ну, вы же понимаете, что я имею в виду. – Грубоватый тон капитана нисколько не задел Лоуфорда. – Если хотите, могу порасспрашивать и найти вам что-нибудь подходящее. Майор Пирсон из пушкарей вроде бы собирался продавать одного из своих меринов. Думаю, я смог бы договориться с ним о приемлемой цене.

Шарп промолчал. Он не питал большой симпатии к лошадям, однако его задевало, что какой-то Слингсби, едва появившись в полку, уже раскатывает верхом. Лоуфорд подождал ответа, но, поскольку никакого ответа не последовало, пришпорил коня и проехал на несколько футов вперед.

– Так что думаете, Шарп? – повторил он уже с ноткой нетерпения.

– Думаю? О чем, сэр?

– О Молнии! Это у него кличка такая. Молния. – Полковник потрепал коня по шее. – Хорош, а?

Шарп молча посмотрел на мерина.

– Ну же! – воскликнул Лоуфорд. – Скажите что-нибудь! Разве вы не видите его достоинств?

– У него четыре ноги, – неохотно проворчал Шарп.

– И это все? – Полковник укоризненно покачал головой. – Ох, Шарп. – Он повернулся к Харперу. – А вы что скажете, сержант?

– Он великолепен, сэр, – не кривя душой, ответил ирландец. – Просто великолепен. Случаем, не ирландец?

– Точно! – обрадованно воскликнул Лоуфорд. – Так и есть, ирландец! Из графства Мит. Вижу, сержант, в лошадях вы разбираетесь. – Он ласково погладил коня по ушам. – А как препятствия проходит! Вот бы дома его проверить. – Полковник наклонился к Шарпу и доверительно прошептал: – Должен признаться, обошелся недешево.

– Не сомневаюсь, сэр. Вы передали мое донесение насчет телеграфной станции?

– Да, передал, только в штабе сейчас неразбериха, все заняты, так что, боюсь, из-за нескольких фунтов муки никто беспокоиться не станет. Но вы все правильно сделали.

– Я не о муке думал, сэр, а о майоре Феррейре.

– Не сомневаюсь, что всему есть какое-то объяснение. – Лоуфорд махнул рукой, показывая, что дело не стоит и выеденного яйца, и поскакал вперед.

Шарп проводил его хмурым взглядом. Ему нравился Лоуфорд, которого он знал много лет, еще с Индии, и считал человеком умным, доброжелательным, с единственным, пожалуй, недостатком, заключавшимся в стремлении избегать неприятностей. Не в бою, нет – полковник никогда не уклонялся от стычки с французами, – ему претили разборки среди своих. Будучи по натуре дипломатом, Лоуфорд всегда старался сгладить углы, найти устраивающее всех решение, что проявилось и в данном конкретном случае. Шарпа удивило, что Лоуфорд не выдвинул против португальца никаких обвинений. Полковник жил в мире, где на тявкающего пса не обращали внимания, предпочитая считать, что он спит.

Выкинув из головы недавнюю стычку с Феррейрой, Шарп зашагал дальше, деля мысли между ротой, с одной стороны, и Терезой и Жозефиной – с другой. Он все еще размышлял о них, когда промчавшийся в противоположном направлении всадник развернулся вдруг и подъехал ближе:

– Опять неприятности, Ричард?

Шарп вздрогнул и, подняв голову, увидел беззаботно улыбающегося и явно далекого от тяжких дум майора Хогана.

– Неприятности, сэр? У меня?

– Что-то вы не в духе. Встали не с той ноги?

– Мне обещали месяц отпуска, сэр. Месяц, черт возьми! А дали всего неделю.

– Уверен, вы провели ее с толком.

Хоган был ирландцем и служил в саперах, но, будучи человеком редкой проницательности и наблюдательности, привлек внимание Веллингтона и теперь занимался тем, что собирал всевозможные сведения о противнике. Он отыскивал зерно истины в слухах, которые разносили торговцы, дезертиры и болтуны, проверял сообщения, присланные партизанами, нападавшими на французов по обе стороны от испано-португальской границы, расшифровывал донесения, изъятые у вражеских гонцов и нередко залитые кровью. А еще Хоган был хорошим другом Шарпа.

– Вчера вечером в штаб приходил один джентльмен. – Майор нахмурился, глядя на стрелка сверху вниз. – Подал на вас официальную жалобу. Хотел попасть к самому Веллингтону, но у того и поважнее дел хватает, так что заниматься им пришлось мне. К счастью для вас.

– Джентльмен?

– Называю его так, чтобы не употреблять слово покрепче. Феррагус.

– А, этот ублюдок.

– В чем его, пожалуй, нельзя обвинить, так это в незаконнорожденности.

– И что он сказал?

– Что вы его избили.

– Ну, тогда не соврал.

– Господи, Ричард! – Хоган прищурился. – Вы, кажется, совсем не пострадали. И что, действительно избили?

– Так, приложился, – пожал плечами Шарп. – Он рассказал вам из-за чего?

– Не совсем, но я понял. Этот Феррагус, он и впрямь собирался продать муку французам?

– Около двух тонн. И с ним был португальский офицер.

– Его брат, – уточнил Хоган. – Майор Феррейра.

– Брат?!

– Не похожи, верно? Тем не менее они братья. Педро Феррейра – примерный сын. Ходил в школу. Вступил в армию. Женился на приличной женщине. Уважаемый в городе человек. А братец сбежал из дома и пошел по кривой дорожке. Феррагус – это кличка. Так вроде бы звали легендарного португальского великана, шкуру которого не брал даже меч. Полезное качество. И все же его брат показался куда полезнее. Майор Феррейра делает для португальцев то, что я делаю для Веллингтона, только он, смею полагать, не столь ловок. Но у него есть друзья во французском штабе.

– Друзья? – недоверчиво переспросил Шарп.

– На сторону французов перешло немало португальцев, – объяснил Хоган. – Главным образом идеалисты, считающие, что сражаются за свободу, справедливость, братство и прочую чушь. Феррейра поддерживает с ними связь, что крайне выгодно нам. Что же касается Феррагуса… – Майор поднял голову, наблюдая за кружащим высоко над холмами ястребом. – Этот верзила, Ричард, изрядный мерзавец. Хуже просто не бывает. Знаете, где он выучил английский?

– Откуда мне знать?

– Сбежав из дома, записался матросом на корабль, – пропустив мимо ушей грубоватую реплику Шарпа, продолжал Хоган, – и попал в какую-то передрягу, после чего оказался в королевском флоте. Выучил английский в не самом приличном его варианте, заработал репутацию жестокого кулачного бойца и дезертировал где-то в Вест-Индии. Потом, наверное, попал на невольничий корабль и поднялся из низов. Сейчас называет себя купцом, но я сильно сомневаюсь, что он торгует чем-то разрешенным.

– Рабами?

– Уже нет, но именно на этом и заработал состояние. Перевозил бедолаг с гвинейского побережья в Бразилию. Теперь живет в Коимбре и продолжает как-то делать деньги. Впечатляющий тип, как вам кажется? И не без достоинств.

– Как это?

– Феррейра утверждает, что у его брата связи по всей Португалии и в Западной Испании, что весьма похоже на правду.

– То есть вы его отпустили? Даже не предъявив обвинения в измене.

– В сущности, да, – бесстрастно согласился Хоган. – Две тонны муки – мелочь в общем стратегическом раскладе, а майор Феррейра убедил меня, что его брат на нашей стороне. Короче, я извинился перед нашим великаном, сказал, что вы неотесанный грубиян, заверил, что вам объявят выговор – это, считайте, уже сделано, – и пообещал, что он никогда больше вас не увидит. – Майор сверкнул зубами в улыбке. – Так что дело закрыто.

– Получается, я исполнил долг и оказался в дерьме.

– Что ж, вы, по крайней мере, постигли смысл службы, – беззаботно кивнул Хоган. – Кстати, маршал Массена составил вам компанию.

– Вот как? – удивился Шарп. – А я-то думал, что он наступает, а мы отступаем.

Хоган рассмеялся:

– Перед ним было три дороги, две вполне приличные и одна совершенно разбитая. Так вот Массена умудрился выбрать ту самую, плохую. – (Дорога и впрямь оставляла желать лучшего – две наезженные колеи по обе стороны разделяющей их полоски травы, усеянные камнями, на которых легко ломалось колесо подводы.) – И эта самая дорога ведет прямиком в местечко под названием Буссако.

– Я должен был о нем слышать?

– Весьма неприятное место для того, кто пожелает его атаковать. Наш Пэр собирает там силы в надежде дать мсье Массена по носу. Так что, Ричард, нас ждут большие дела.

Хоган поднял руку, тронул стремена и поскакал вперед, кивнув на ходу ехавшему навстречу майору Форресту.

– В следующей деревне, Ричард, две печи, – сказал Форрест, – и полковник хочет, чтобы ваши парни занялись ими.

Печи представляли собой каменные громадины, в которых местные жители пекли хлеб. Вооружившись топорами, солдаты разнесли их на кусочки и продолжили марш.

Их целью было местечко под названием Буссако.

Роберт Ноулз и Ричард Шарп стояли на вершине хребта Буссако, наблюдая за тем, как французская армия маршала Массена, стекая полк за полком, батарея за батареей и эскадрон за эскадроном по склонам восточных холмов, заполняет собой долину.

Британские и португальские войска уже заняли громадный хребет, протянувшийся с севера на юг и блокировавший дорогу, по которой французы наступали на Лиссабон. Горный массив возвышался примерно на тысячу футов над окружающей местностью, и его восточный склон, перед которым и оказались французы, отличался большей крутизной, чем западный. Вверх по этому склону, прокладывая извилистый путь между камнями и кустарниками, шли две дороги, причем лучшая из них, отклоняясь на север, тянулась к самой вершине, под которой на выступе притулилась крохотная деревушка. Внизу, в долине, за поблескивающей лентой реки рассыпались еще несколько селений, занять которые и спешили сейчас французы.

С высоты птичьего полета британцы и португальцы видели, как противник, появившись из поросшей леском низины между холмами, проходит мимо ветряной мельницы и поворачивает к югу, чтобы выйти на намеченные позиции. Французы, в свою очередь, задрав голову, могли увидеть на вершине кряжа с десяток наблюдающих за ними неприятельских офицеров. Сама армия, с большей частью ее пушек, была укрыта от французского глаза. Хребет, растянувшийся на десять миль, представлял собой естественное препятствие, и генерал Веллингтон приказал, чтобы солдаты держались подальше от края, дабы не выдать врагу, где самая сильная оборона.

– Нам, можно сказать, крупно повезло, – с чувством заметил Ноулз.

– Повезло? – с совсем другим чувством проворчал Шарп.

– Увидеть такое. – Ноулз сделал широкий жест, включавший в себя и величественный пейзаж, и движущиеся внизу тысячи людей.

Посмотреть и впрямь было на что. Маршировали вольным строем пехотинцы, чьи голубые мундиры бледнели на фоне зеленой долины; освобожденные от строгой дисциплины марша, скакали вдоль реки всадники, взбивая облачка пыли. А колонны все выходили и выходили из низины, словно демонстрируя всю мощь Франции. У мельницы заиграл оркестр, и, хотя расстояние было слишком велико, Шарпу показалось, что он слышит глухие удары большого барабана.

– Целая армия! – восторгался Ноулз. – Жаль, не захватил блокнот, отличная могла бы получиться картина.

– Еще лучше картина, – сказал Шарп, – увидеть, как эти паршивцы полезут на холм и получат свое.

– Думаете, не полезут?

– Думаю, надо быть безумцем, чтобы решиться на такое. – Шарп помолчал, нахмурился и посмотрел на Ноулза. – Нравится в адъютантах? – неожиданно спросил он.

Ноулз заколебался, чувствуя, что разговор принимает опасный оборот, но ротный импонировал ему, и Ноулз, прежде чем стать адъютантом, служил у него лейтенантом.

– Не очень.

– Это всегда была капитанская должность, так зачем ее дали тебе?

– Полковник сказал, что такой опыт пойдет мне на пользу, – сдержанно ответил Ноулз.

– На пользу, – с горечью повторил Шарп. – Не о твоей пользе он печется, Роберт, а хочет отдать мою роту под команду этому хрену. Хочет, чтобы чертов Слингсби сделался капитаном. – (Никаких доказательств в пользу такого вывода у него не было, и ничего такого, что подтверждало бы сию версию, полковник не говорил, однако другого разумного объяснения происходящему не находилось.) – Поэтому он и убрал тебя с дороги, – закончил Шарп, чувствуя, что сказал слишком много, но будучи не в силах побороть затаенную ненависть.

К тому же Ноулз был другом и умел держать язык за зубами.

Лейтенант нахмурился, прихлопнул надоедливую муху и после недолгой паузы покачал головой:

– Я все-таки полагаю, что он искренне хочет тебе помочь.

– Помочь? Мне? Тем, что подсовывает Слингсби?

– У Слингсби есть опыт, Ричард. У меня такого опыта нет.

– Но ты хороший офицер, а он размазня. И вообще, кто он такой?

– Зять, – коротко объяснил Ноулз.

– Да знаю, что зять, но кто он такой?

– Человек, взявший в жены сестру мистера Лоуфорда.

Ноулз упорно не желал ступать на опасную территорию.

– Ну да, больше нам знать не положено, – проворчал Шарп. – Да вот только не больно он похож на парня, которого мистер Лоуфорд выбрал бы своим зятем. Лоску не хватает.

– Родственников не выбирают, – пожал плечами лейтенант. – Уверен, он джентльмен.

– Как же, джентльмен, – проворчал Шарп.

– Должно быть, счастлив, что вырвался из пятьдесят пятого, – продолжал Ноулз, не обращая внимания на враждебный тон капитана. – В полку чуть ли не все офицеры умерли от лихорадки. Здесь намного безопаснее, даже несмотря на этих… – Он кивнул в сторону французов.

– Тогда почему бы ему просто не купить звание?

– Не хватает шести месяцев до выслуги. – Согласно недавно принятому положению, лейтенант не мог купить звание капитана, не прослужив в низшем звании три года. Нововведение уже вызвало сильное недовольство среди богатых офицеров, желавших более быстрого продвижения по служебной лестнице.

– Но почему он пошел так поздно? – спросил Шарп.

Если Слингсби тридцать, то лейтенантом он стал не раньше двадцати семи, а к этому возрасту большинство уже ходят в майорах. Многие офицеры, как, например, Айлифф, поступали на службу, еще не достигнув двадцати.

– Полагаю… – начал Ноулз, потом покраснел и сменил тему: – Новые части. – Он кивнул в сторону проходящего у мельницы полка в неестественно ярких голубых мундирах. – Говорят, император прислал подкрепление в Испанию. Французам сейчас не с кем драться. Австрийцы вышли из войны. Пруссаки ничего не предпринимают. Так что у Бони только мы и остались.

Шарпа рассуждения Ноулза по поводу стратегии Бонапарта не интересовали.

– Что ты полагаешь?

– Ничего. Я уж и так сказал лишнее…

– Ничего ты такого не сказал! – Шарп ждал. Ноулз молчал. – Знаешь, Роберт, мне так и хочется перерезать твою тощую глотку тупым ножом.

Лейтенант улыбнулся:

– Не стоит так говорить.

– Ты меня знаешь, Роберт. Я никому ничего не скажу. Чтоб мне провалиться на этом месте. Так что выкладывай, пока я тебе ноги не оторвал.

– Ладно. Полагаю, сестра мистера Лоуфорда попала в неприятное положение. Нагуляла ребенка, а замуж выйти не успела.

– Я тут ни при чем, – быстро вставил Шарп.

– Конечно, речь не о тебе, – успокоил капитана Ноулз.

Иногда Шарп совсем не понимал шуток.

– Так, значит, Слингсби призвали, чтобы замять скандал?

– Вот именно. Он, конечно, как говорится, не из верхнего ящика, но семья вполне приемлемая. Его отец – приходской священник где-то в Эссексе, они небогаты, поэтому Лоуфорды и наградили Слингсби комиссией в пятьдесят пятый с обещанием перевести в Южный Эссекский, как только откроется вакансия. Она и открылась после смерти бедняги Херролда.

– Херролда?

– Из третьей роты. Прибыл в понедельник, подхватил лихорадку во вторник, а к пятнице уже умер.

– То есть, – сказал Шарп, наблюдая за тем, как французы тащат пушку по берегу реки, – план в том, чтобы продвинуть Слингсби побыстрее. Чтобы сделать из него достойного мужа для бабы, которая не научилась держать колени вместе.

– Я бы так не сказал, – возмутился Ноулз, однако, помолчав, кивнул. – А впрочем, так оно и есть. Но Лоуфорда можно понять. В конце концов, Слингсби оказал семье услугу, и они стараются рассчитаться.

– За мой счет, – буркнул Шарп.

– Не говори ерунды, Ричард.

– А зачем еще его сюда притащили? Убирают тебя, дают этому ублюдку коня и надеются, что меня убьют французы. – Он замолчал, но не потому, что сболтнул лишнее, а потому, что увидел приближающегося Патрика Харпера.

Заметив Ноулза, сержант обрадовался:

– А мы без вас скучаем, сэр.

– Могу сказать то же самое, – с улыбкой ответил лейтенант. – Как дела?

– Пока дышу, сэр, а остальное не в счет. – Харпер повернулся и посмотрел вниз. – Вы только посмотрите – жить им, что ли, надоело.

– Сюда не полезут, – сказал Шарп. – Будут другую дорогу искать.

Тем не менее никаких признаков того, что французы готовы воспользоваться этим добрым советом, пока не наблюдалось. Голубые полки маршировали в том же направлении, за ними, поднимая колесами столбы пыли, ползли артиллерийские батареи. Несколько французских офицеров поднялись на вершину отрога к востоку от хребта и через подзорные трубы рассматривали португальцев и британцев, расположившихся в том месте, где горный кряж пересекала вторая дорога. Пролегая севернее первой, она проходила зигзагом вверх, сначала через заросли кустарников, потом по виноградникам, растянувшимся чуть ниже пристроившейся на склоне деревушки. Именно эта дорога и вела к Лиссабону, куда, во исполнение приказов императора, французам и надлежало выйти, чтобы вышвырнуть британцев из Португалии, овладев, таким образом, всей береговой линией континентальной Европы.

Лейтенант Слингсби, в вычищенном мундире и с сияющими бляхами и пуговицами, подъехал к боевым товарищам, дабы предложить им свое мнение о неприятеле, и Шарп, не в силах выносить присутствие конкурента, отошел в сторону. Внизу французы рубили деревья – то ли для костров, то ли для временных убежищ. Сбегавшие с дальних холмов ручьи и речушки соединялись в большую реку, которая несла свои воды дальше на юг, к реке Мондегу, огибавшей южную оконечность хребта. Берега реки уже превратились в месиво – по ним возили пушки, по ним проходила кавалерия, сюда после долгого марша приводили на водопой офицерских коней.

Прибывающие французские силы распределялись по двум пунктам сосредоточения. Одна часть полков располагалась вокруг деревни, от которой лучшая из дорог начинала свой путь к северной оконечности хребта; другая же сосредоточилась в двух милях к югу от первой, возле второй деревни, из которой к вершине хребта уходила тропа, доступная лишь вьючным лошадям и пешим путникам. Подводы по ней не ездили, местами тропа терялась в кустарнике, но она все же показывала французам, что маршрут есть. Установленные по обе стороны от деревни орудия смотрели именно на нее, готовые в любой момент расчистить путь наступающей пехоте.

За спиной у Шарпа застучали топоры, зашумели падающие деревья. По приказу лорда Веллингтона каждый полк выделил по одной роте для прокладки вдоль хребта тыловой дороги, что позволило бы в случае необходимости быстро перебрасывать войска с одного участка на другой. Солдаты валили деревья, вырубали кусты, убирали камни и выравнивали землю, чтобы обеспечить доставку пушек к любой опасной точке. Работа предстояла огромная и, как подозревал Шарп, напрасная, поскольку французы – в этом он не сомневался – еще не настолько спятили, чтобы идти напролом, через хребет.

Хотя некоторые уже демонстрировали безрассудство. С десяток офицеров, желая получше рассмотреть неприятельские позиции, поднимались на отходящий от основного массива отрог. Будучи вполовину ниже хребта, он представлял собой платформу, на которой войска могли бы сосредоточиться перед штурмом, а потому британские и португальские пушкари спешно наводили на него орудия. Как только французы приблизились к перемычке, соединявшей отрог с хребтом, одна из пушек выстрелила. Тысячи птиц с тревожными криками поднялись с деревьев. Ветерок подхватил и понес к востоку грязно-белое облачко. Ядро, оставляя за собой тонкий хвост порохового дыма, описало дугу и взорвалось в нескольких шагах от французских всадников. Одна из лошадей в панике метнулась в сторону, другие остались на месте. Французы, развернув подзорные трубы, уставились на противника вверху.

Еще два орудия ударили залпом, и эхо отскочило от восточных холмов. Одно из орудий было, по-видимому, гаубицей, потому что дымок горящего фитиля поднялся высоко в небо. На сей раз взрыв отбросил в сторону лошадь, а на сухой, бледной траве расцвело пятнышко крови. Глядя в трубу, Шарп видел, как француз вскочил на ноги, отряхнулся, вытащил пистолет и, приставив к голове животного, избавил его от дальнейших мучений. Потом снял седло, уздечку и чепрак и поспешил вернуться в лагерь.

Тем временем все больше и больше французов, как пеших, так и конных, поднимались на отрог. Идти туда, куда бьют пушки, подставлять себя под ядра казалось безумием, и все равно десятки любопытных перебирались через речушку и карабкались по склону только для того, чтобы поглазеть на британцев и португальцев. Пушки продолжали палить. Это не было стаккато битвы, одиночные выстрелы звучали разрозненно, потому что артиллеристы экспериментировали с зарядами и длиной запала. Положишь слишком много пороху, и ядро перелетит отрог и упадет где-нибудь у ручья. Отрежешь слишком длинный запал, и оно, попрыгав, еще долго будет пыхтеть, прежде чем взорвется, не причинив успевшему укрыться неприятелю никакого вреда. Каждый взрыв отмечало грязное облачко дыма, на удивление крохотное, но Шарп видел, как разлетаются во все стороны смертоносные осколки.

Тем не менее ни лошади, ни люди больше не пострадали. Французы рассеялись, а снаряды упрямо падали между группками людей, выглядевших со стороны такими же беззаботными и беспечными, как отдыхающие в каком-нибудь парке. Они стояли и смотрели на хребет, пытаясь, очевидно, определить слабые места в обороне противника, хотя, как представлялось Шарпу, все должны были бы понимать, что сильнее укреплены участки, прилегающие к двум дорогам. Еще с десяток кавалеристов, одни в зеленом, другие в голубом, пересекли речку и поскакали вверх по отлогому склону. В лучах солнца блестели ножны, стремена и уздечки. Французы как будто играли с неприятельскими пушкарями в кошки-мышки. У него на глазах ядро бухнулось рядом с группкой пехотинцев, но, когда дым рассеялся, они все стояли, как и прежде, и даже, как показалось Шарпу, смеялись. Конечно, думал со злостью он, уверены, что они лучшие. Показывают, что им на все наплевать, что они выстоят под любым огнем.

И надо признать, такая уверенность действовала обороняющимся на нервы.

В конце концов нервы у кого-то не выдержали, и на вершине появился полк одетых в коричневые мундиры португальских стрелков. Растянувшись двойной цепью, португальцы двинулись вниз в направлении отрога. Сохраняя дистанцию между шеренгами примерно в пятьдесят шагов, растянувшись широким фронтом, они как будто показывали всем, как именно должен наступать стрелковый полк. Другие шли в бой плотным строем, плечом к плечу, но стрелки, выдвинутые обычно вперед, придерживались иной тактики. Их задача заключалась в том, чтобы уничтожить вражеских вольтижеров и перестрелять как можно больше офицеров, чтобы, когда армии сойдутся, плотная шеренга против массивной колонны, неприятель уже остался без командиров. Стрелки редко смыкали ряды. Они сражались в непосредственной близости от противника, где даже небольшая кучка становится легкой мишенью для артиллеристов, и обычно делились на пары: один стреляет и перезаряжает, а второй прикрывает.

Французы отнеслись к надвигающейся угрозе спокойно, не выказав ни суеты, ни даже волнения. Не стали они выдвигать и своих стрелков. Ядра по-прежнему пролетали над склоном, эхо взрывов гуляло между восточными холмами, а солдаты далеко внизу устраивали бивуаки, не обращая ни малейшего внимания на назревающую драму. И только десяток кавалеристов, увидев в рассеянных стрелках легкую добычу, понеслись к отрогу.

Вообще-то, кавалеристы должны были порубить стрелков как капусту. Пехотинцу-одиночке нечего противопоставить быстрому всаднику, и французы, одну половину которых составляли гусары, а другую драгуны, уже обнажили клинки, предвкушая легкую тренировку на беспомощных людях. Португальцы были вооружены мушкетами и винтовками, но имели право только на один выстрел – времени на перезарядку уже не оставалось, а разряженный мушкет – плохая защита от длинной сабли драгуна. Французы рассчитывали зайти неприятелю во фланг и уже приближались к четверым пешим португальцам, однако склон оказался слишком крутым для лошадей, которые замедлили ход. Преимущество кавалерии – скорость, а хребет лишил французов этого преимущества. Первый выстрел… дымок над травой… и вот уже лошадь спотыкается и падает на землю. Еще два выстрела, и французы, осознав опасность положения, развернулись и помчались вниз. Оставшийся без коня гусар, бросив ценное снаряжение, последовал за ними под восторженные крики победителей.

– Не уверен, что у касадоров был на это приказ, – раздался голос за спиной у Шарпа. Обернувшись, капитан увидел майора Хогана. – Привет, Ричард. Что-то вид у тебя не больно счастливый. – Он протянул руку к подзорной трубе.

– Касадоры?

– Охотники. Так португальцы называют своих стрелков. – Хоган перевел взгляд на склон. – Звучит неплохо, не правда ли? Охотники. Получше, чем «зеленые мундиры».

– Я все-таки останусь зеленым мундиром, – сказал Шарп.

Хоган внимательно наблюдал за касадорами. Те открыли огонь по французам, заставив неприятеля отступить. Португальцы не спешили идти дальше, понимая, что там их смогут атаковать кавалеристы, и довольствуясь достигнутым успехом. Еще две пушки отправили снаряды в сторону врага.

– Пэр будет очень недоволен, – покачал головой Хоган. – Не любит, когда артиллеристы впустую расходуют снаряды. Толку никакого, только показывают, где стоят наши батареи. – Он перевел подзорную трубу на долину и некоторое время рассматривал укрепления за рекой. – По нашим расчетам, у мсье Массена шестьдесят тысяч человек и примерно сотня орудий.

– А у нас, сэр?

– Пятьдесят тысяч и шестьдесят орудий. – Хоган вернул Шарпу трубу. – И половина – португальцы.

Что-то в его тоне зацепило внимание Шарпа.

– Это плохо? – спросил он.

– Посмотрим. – Он постучал ногой по земле. – Зато у нас есть вот это.

Шарп кивнул в сторону касадоров, которые уже развернулись и теперь возвращались на вершину хребта.

– По-моему, бойкие ребята.

– Только вот будут ли они такими же бойкими под огнем, – заметил Хоган.

– Похоже, это мы узнаем нескоро. Здесь лягушатники атаковать не станут. Они ж не сумасшедшие.

– Я бы на их месте наступать по склону определенно не стал, – согласился Хоган. – Думаю, еще на денек задержатся, оглядятся, а потом уйдут.

– Вернутся в Испанию?

– Конечно же нет! Просто пока еще не знают, что здесь есть другая дорога, в обход. – Майор указал на север. – Рано или поздно они о ней проведают и поймут, что драться с нами здесь вовсе не обязательно. Жаль. Мы бы им нос утерли. И сцена подходящая. Впрочем, может, еще и попробуют. Французы считают, что португальцы жидковаты в коленках, а раз так, то и попытаться не грех.

– А португальцы и впрямь жидковаты? – поинтересовался Шарп.

Еще одно ядро, упав на отрог, оставило после себя обожженную траву и пару дымящихся клочков земли. Французы, покрасовавшись перед неприятелем, вернулись на позиции.

– Насчет португальцев узнаем, если французы решатся напасть, – мрачно сказал Хоган и тут же улыбнулся. – Придете сегодня на ужин?

– Сегодня? – удивился Шарп.

– С Лоуфордом я уже поговорил, и он согласен отпустить вас, если французы не полезут. В шесть часов, Ричард. В монастыре. Знаете где?

– Нет, сэр.

– Пойдете на север. Увидите высокую каменную стену. Найдете в ней брешь, пройдете через рощицу до тропинки. Дальше по ней, пока не увидите крыши. Нас будет трое.

– Трое? – Шарп нахмурился, заподозрив неладное.

– Да, трое. Вы, я и майор Феррейра.

– Феррейра! – воскликнул Шарп. – И с какой же стати нам надо ужинать с этим слизняком?

Хоган вздохнул:

– Вам не приходило в голову, Ричард, что те две тонны муки могли быть взяткой? Платой за весьма ценную информацию?

– Вы так считаете?

– Так утверждает Феррейра. Верю ли я ему? Не знаю. Но в любом случае, Ричард, он сожалеет о случившемся и хочет наладить отношения. Идея с ужином его, и должен сказать, я считаю, он поступил как порядочный человек. – Не заметив признаков воодушевления, майор вздохнул. – Ну же, Ричард, подумайте сами, к чему нам ссориться с союзниками?

– Ни к чему, верно?

– Итак, в шесть часов, – твердо сказал Хоган. – И постарайтесь сделать вид, что вам приятно его общество. – Ирландец улыбнулся и зашагал прочь, к группе офицеров, определявших расположение полков.

Оставшись один, Шарп пожалел, что не придумал подходящего предлога, чтобы отвертеться от ужина. Дело было не в Хогане, а в португальце, которого капитан уже зачислил в предатели. На душе стало совсем погано. Он сидел на траве, тупо глядя перед собой, туда, где ветер шуршал в кустах, под которыми шестидесятитысячная армия собиралась с силами, чтобы взять хребет Буссако.

Остаток дня Шарп провел за сверкой ротных документов, в чем ему помогал ротный писарь Клейтон, имевший неприятную привычку читать вслух то, что пишет.

– «Исайя Танг… умер», – пробормотал он себе под нос, после чего подул на чернила. – А у него вдова осталась, сэр?

– Не думаю.

– Я потому спрашиваю, сэр, что мы задолжали ему четыре шиллинга и шесть полупенни.

– Запиши в ротный фонд.

– Если бы мы их еще и получили, – мрачно заметил Клейтон.

В ротный фонд поступали деньги, недополученные убитыми и умершими. Набиралось немного, и тратили их на бренди или отдавали ротным женам в качестве платы за стирку. Некоторые из этих жен уже были здесь и, присоединившись к десяткам других гражданских, с любопытством наблюдали за французами. Вообще-то, всем штатским было приказано отправиться на юг, к Лиссабону, под защиту оборонительной линии Торрес-Ведрас, но многие остались, не вняв распоряжениям властей, о чем свидетельствовало присутствие на хребте десятков португальцев. Некоторые из зрителей принесли хлеб, сыр и вино и теперь сидели группками за нехитрой трапезой, обмениваясь впечатлениями и указывая на французов. Шарп заметил среди них и с десяток монахов, причем босоногих.

– А почему они не носят обуви? – поинтересовался Клейтон.

– Кто их знает.

Клейтон неодобрительно посмотрел на монаха, присоединившегося к одной из небольших компаний.

– Dejeuner a la fourchette, – фыркнул он.

– Де… жу… чего? – не понял Шарп.

– Обед с вилкой, – пояснил писарь, служивший некогда лакеем в большом доме и знавший немало любопытных и чудных фактов из жизни мелкопоместного дворянства. – Это у них так называется, сэр, у господ. Когда не хотят сильно тратиться, то дают гостям еду и вилку – гуляйте, мол, по садику, нюхайте цветочки. То-то смеху… – Он бросил недовольный взгляд на монахов. – Чертовы паписты… Им что, обуть нечего?

Вообще-то, люди в сутанах были братьями ордена Босоногих кармелитов, и двое из них с самым серьезным видом рассматривали девятифунтовую пушку.

– Вы бы посмотрели, сэр, что у них в самом монастыре творится, – продолжал Клейтон. – Алтарь в одной часовне покрыт деревянными сиськами.

Шарп удивленно посмотрел на писаря:

– Чем покрыт?

– Деревянными сиськами, сэр. И так раскрашены, что от настоящих и не отличишь. С сосками и всем прочим. Я там был сегодня, и мне часовой показал. Глазам своим не поверил! Наверное, все дело в том, что до настоящих эту братию не допускают, так они обходятся чем могут. Дальше что будем смотреть, сэр?

– Сделай-ка ты мне лучше чашку чая, – ответил Шарп.

Чай он пил на вершине хребта. Никаких приготовлений к наступлению со стороны французов не наблюдалось. Численность войска заметно увеличилась к концу дня, так что местность буквально кишела солдатами, заполнившими едва ли не все пространство между деревнями. Ближе к хребту артиллеристы складывали ядра у только что установленных батарей. Месторасположение батарей указывало, где именно французы будут атаковать – если вообще будут, – и Шарп уже сделал вывод, что его полк, скорее всего, окажется чуть в стороне от главного удара, целью которого будет южная дорога, уже заваленная деревьями, дабы не дать противнику втащить пушки на вершину. Еще больше орудий группировалось вблизи дороги у северной оконечности хребта. Скорее всего, французы планировали нанести два удара, и Шарп уже знал, как это будет выглядеть: огромные колонны, наступающие под барабанный бой в расчете сокрушить своей мощью англо-португальскую оборону. Зрелище, что и говорить, впечатляющее, и не имеющие опыта войска вполне могли поддаться панике. Шарп посмотрел налево, туда, где расположились офицеры португальских полков. Выдержат ли они? В последние месяцы португальская армия подверглась реорганизации, но страна переживала третье вторжение за три года, и пока никто еще не мог сказать, что за это время она покрыла себя славой.

В конце дня провели строевой смотр, а потом Шарп отправился на ужин. Пройдя сотню шагов, он увидел высокую каменную стену, за которой покачивались высокие деревья. Для облегчения прохода солдаты проделали в ней несколько брешей, и Шарп, протиснувшись в одну из них, оказался в лесу. После недолгих поисков он обнаружил ведущую вниз тропинку, вдоль которой стояли, на равном расстоянии одно от другого, непонятного назначения кирпичные строения, каждое размером с садовый сарайчик. Шарп, остановившись, заглянул через зарешеченную дверь первого. В тесном помещении стояли большие глиняные статуи, изображавшие столпившихся вокруг полуголого мужчины женщин. Присмотревшись, Шарп увидел терновый венок и понял, что мужчина не кто иной, как Иисус, а сами строения, должно быть, есть часть монастыря. Статуй было много, причем самых разных, и кое-где компанию им составляли коленопреклоненные женщины в платках. В одной каморке симпатичная девушка, склонив голову, слушала пылкую речь португальского офицера, который смущенно замолчал, заметив проходящего мимо чужака, но снова обрушил на беднягу ураган красноречия, как только Шарп скрылся из виду.

К самому монастырю вели каменные ступеньки. У входа росла древняя скрюченная олива, к веткам которой были привязаны с полдюжины лошадей. Два красномундирника несли караульную службу. На Шарпа они не обратили внимания, и он, нырнув под арку, оказался в сумрачном коридоре с дверями по обе стороны, покрытыми плотным слоем пробки. Заглянув в первую, капитан увидел полкового костоправа в рубашке с засученными рукавами. Тот точил скальпель.

– Готов обслужить, – бодро приветствовал он Шарпа.

– Не сегодня, сэр. Вы не знаете, где найти майора Хогана?

– В конце коридора, последняя дверь справа.

Ужин никому не доставил удовольствия. Сидели в маленькой келье, обитой пробкой по случаю приближения холодов. Ели рагу из козлятины, бобы, грубый хлеб и сыр. Вина было много. Хоган изо всех сил старался завязать и поддержать разговор, но Шарпу нечего было сказать майору Феррейре, который, в свою очередь, ни словом не упомянул о стычке на холме, где Шарп спалил телеграфную башню. Португалец предпочел завести рассказ о Бразилии, где он одно время командовал фортом в каком-то поселении.

– Прекрасные женщины! – воскликнул Феррейра. – Лучше я не видел. Самые прекрасные в мире!

– Включая рабынь? – спросил Шарп.

Хоган, поняв, что он хочет повернуть разговор на брата майора, закатил глаза.

– Рабыни – самые восхитительные! И такие послушные.

– Ну, выбирать-то особенно не приходится, – хмуро заметил Шарп. – Вряд ли ваш брат давал им много воли, а?

Хоган попытался вмешаться, но Феррейра остановил его движением руки:

– Мой брат? Что вы хотите этим сказать, мистер Шарп?

– Он ведь торговал рабами?

– Мой брат много чем занимался. В детстве его били за то, что он не был набожным, как того хотелось бы учившим нас монахам. Набожным он так и не стал. Отец бил его, потому что он не желал читать его книжки, но битье не помогло – он так и не проникся любовью к чтению. Ему больше нравилось носиться с детьми наших слуг. В конце концов нашей матери это надоело, и она, не в силах больше терпеть его проказы, отправила его в монастырь Санту-Эшпириту. Там из него тоже пытались выбить непослушание и дерзость, но мой брат сбежал. Ему тогда было тринадцать. Он вернулся через шестнадцать лет. Богатый и уверенный в себе. И уже никому, мистер Шарп, не позволено поднимать на него руку.

– Однако ж я его побил.

– Ричард! – Хоган укоризненно покачал головой.

Не обращая внимания на Хогана, Феррейра уставился на Шарпа через стол.

– Мой брат этого не забыл, – негромко произнес он.

– Но ведь все уже улажено, – вмешался Хоган. – Произошло недоразумение. Принесены извинения. Попробуйте-ка вот этот сыр. – Он пододвинул португальцу тарелку и повернулся к Шарпу. – Мы с майором сегодня допрашивали дезертиров.

– Французов?

– Господи, конечно нет. Португальцев. – Хоган объяснил, что после падения Алмейды десятки солдат размещавшегося в крепости гарнизона вступили в созданный французами Португальский легион. – Похоже, они поступили так только для того, чтобы оказаться поближе к нам и дезертировать. Только сегодня вечером пришло более тридцати человек. И все говорят одно и то же: французы атакуют утром.

– Вы им верите?

– Думаю, они говорят то, что знают. Но знают ли они правду? Так или иначе, приказ был готовиться к выступлению утром. Разумеется, никто не в курсе, какое решение примет Массена завтра.

– Мсье Массена, – язвительно усмехнулся Феррейра, – слишком занят любовницей, чтобы думать о сражении.

– Любовницей? – спросил Шарп.

– Его любовнице, мадемуазель Генриетте Лебертон, всего лишь восемнадцать, – объяснил Хоган. – Самому же Массена… сколько? Пятьдесят один? Нет, пятьдесят два. Ничто не отвлекает старика лучше, чем свежая женская плоть. Так что мадемуазель Лебертон – наш ценнейший союзник. Правительству его величества следовало бы платить ей жалованье. Например, гинею за ночь, а?

После обеда Феррейра настоял на том, чтобы показать британцам тот самый алтарь с деревянными грудями, который произвел столь глубокое впечатление на Клейтона. С десяток свечей освещали странные предметы, дюжины других уже сгорели и расплылись восковыми лужами.

– Женщины приносят эти груди, чтобы исцелиться от болезней, – объяснил Феррейра. – Женских болезней. – Он зевнул, достал из кармашка жилета часы и покачал головой. – Мне пора возвращаться. Думаю, стоит лечь пораньше. Противник может атаковать на рассвете.

– Будем надеяться, – сказал Хоган.

Феррейра перекрестился, склонил голову перед алтарем и ушел. Когда звук его шагов стих в конце коридора, Шарп повернулся к майору:

– Ну и на кой черт это все понадобилось?

– Что понадобилось?

– Ужин!

– Он всего лишь демонстрировал дружелюбие. Хотел показать, что не держит зла. Что обид не осталось.

– Он также сказал, что его брат ничего не забыл.

– Не забыл, но ему дали понять, что конфликт следует считать исчерпанным. Это и вас касается.

– Не верю я им. Ни одному, ни другому, – бросил Шарп и отступил в сторону, потому что дверь распахнулась и в маленькое помещение ввалилась веселая толпа британских офицеров.

И только один был не в форме. Лорд Веллингтон скользнул взглядом по капитану, но, кажется, не узнал его и обратился к Хогану:

– Пришли помолиться, майор?

– Нет, милорд, просто показываю капитану Шарпу местные достопримечательности.

– Сомневаюсь, что мистера Шарпа заинтересуют копии, – сказал Веллингтон. – Думаю, он видел настоящих побольше каждого из нас, а? – Генерал произнес это добродушно, но чуткое ухо уловило бы насмешливую нотку. – Слышал, мистер Шарп, вы тут отличились три дня назад. Выполнили свой долг, не так ли?

Шарп растерялся, смущенный сначала внезапной переменой тона, а потом и заявлением, прозвучавшим несколько странно на фоне недавних упреков Хогана.

– Надеюсь, милорд, – осторожно ответил он.

– Нельзя оставлять французам продовольствие. – Генерал повернулся к деревянным грудям на алтаре. – И я хотел бы, чтобы все твердо себе это уяснили. – Последние слова прозвучали достаточно резко, чтобы офицеры подтянулись и посерьезнели. Но уже в следующую секунду Веллингтон улыбнулся и кивнул в сторону алтаря. – Не вполне представляю такую экспозицию в соборе Святого Павла, а вы, Хоган?

– Полагаю, милорд, они бы немного его оживили.

– И то верно. Надо будет попросить декана подумать над этим вопросом. – Он отрывисто, по-лошадиному, хохотнул и снова повернулся к Хогану. – От Транта новости есть?

– Нет, милорд.

– Будем надеяться, что это уже хорошие новости. – Генерал кивнул майору, снова проигнорировав Шарпа, и вышел из комнаты. Гости последовали за ним.

– Что еще за Трант? – спросил Шарп.

– Тут неподалеку есть объездная дорога. Мы выставили там конный часовой пост, усиленный несколькими португальцами. Старший – полковник Трант. У него строгий приказ – немедленно известить нас, если заметит неприятеля, но пока вестей нет. Может быть, Массена просто не знает об этой дороге. Если он думает, что единственная дорога на Лиссабон проходит через этот холм, то ему ничего не остается, как идти на штурм. Похоже, все указывает на то, что он атакует.

– И возможно, на рассвете, – добавил Шарп, – так что надо хоть немного поспать. – Он ухмыльнулся. – Так что, кто из нас был прав насчет Феррагуса?

Хоган усмехнулся в ответ:

– Знаете, Ричард, джентльмену не пристало так злорадствовать.

– Но откуда Веллингтон узнал?

– Думаю, Феррейра нажаловался. Он, правда, сказал, что ни к кому не обращался, но… – Хоган пожал плечами.

– Этому мерзавцу доверять нельзя. У вас есть парни для грязных дел. Пусть бы прирезали его потихоньку.

– Для такого грязного дела у меня только один кандидат, – вздохнул Хоган, – но и ему пора спать. Так что спокойной ночи, Ричард.

Было еще не поздно, наверное около девяти, но небо уже потемнело, и температура резко упала. Западный ветер принес холодок с далекого моря, между деревьями несмело поднимался туман. Шарп возвращался по знакомой тропинке мимо каменных будок с чудными статуями. Большая часть армии стояла на хребте, оставшиеся расположились вокруг монастыря, и свет их костров еще просачивался в лесок, постепенно слабея по мере того, как Шарп поднимался выше. Его громадная тень, прыгавшая поначалу по стволам, растворилась в темноте. На вершине разводить костры не разрешалось – Веллингтон не хотел, чтобы французы определили места концентрации сил противника. Впрочем, на взгляд Шарпа, они и без того уже все выяснили. Туман сгущался. Из-за окружавшей монастырь стены доносилось пение, но самыми громкими звуками оставались его собственные шаги по выстланной иголками тропе. Вот и последняя из кирпичных будок. Неверный огонек свечи призрачно мерцал за серой пеленой тумана. Заметив коленопреклоненного монаха, Шарп хотел было поздороваться, но потом решил не отвлекать человека от молитвы. Он уже прошел мимо, когда монах резко повернулся, прыгнул и схватил Шарпа за ногу, чуть ниже левого колена. В тот же миг из-за будки выскочили еще двое, и один врезал дубинкой ему в живот. Капитан тяжело рухнул на землю, повернулся, пытаясь вытащить саблю, однако двое нападавших схватили его за руки и затащили в святилище. Места из-за статуй было мало, и один из них отбросил несколько свечей. Другой выхватил из ножен саблю Шарпа и отшвырнул на тропинку. Тем временем монах сдвинул закрывавший лицо капюшон.

Это был Феррагус. Высокий, плотный, здоровенный, он казался еще больше из-за распиравшей его злобы. Шарп попытался подняться, но один из подручных Феррагуса пнул стрелка в плечо.

– Ты мне задолжал, – прохрипел Феррагус. – Много-много денег. Хочешь сейчас рассчитаться?

Шарп молчал. Ему было нужно какое-то оружие. В кармане лежал складной нож, но он знал, что не успеет его достать и уж тем более раскрыть.

– Сколько у тебя при себе? – спросил Феррагус. Шарп не ответил. – Или предпочитаешь драться? – продолжал португалец. – На кулаках, а, капитан? Один на один?

Шарп ответил коротким проклятием. Громила улыбнулся, сказал что-то своим подручным по-португальски, и те принялись обрабатывать лежащего капитана. Шарп спрятал лицо и подтянул колени, защищая живот. Он уже догадался, что будет дальше: отделают так, что шевельнуться не сможешь, и оставят на милость Феррагусу. Исполнению плана, однако, мешала теснота заполненного статуями помещения. Шарп попытался схватить одного из португальцев за ногу, но получил пинок в лицо и завалился на коленопреклоненную статую Марии Магдалины. Глиняное колено треснуло и раскололось, а в руке Шарпа оказался осколок в фут длиной и с заостренным концом. Он ткнул самодельным оружием в ближайшего врага, целя в пах, тот увернулся, и острие скользнуло по бедру. Португалец хрюкнул от боли. Шарп поднялся и, наклонив голову, боднул раненого в живот. Второй португалец саданул ему кулаком в нос и влепил коленом по ребрам, однако капитан успел выбросить руку с глиняным кинжалом, и скулу громилы прочертила кровавая полоса. В следующий момент удар в затылок отправил его в нокдаун, и Шарп рухнул на колени Иисусу. Феррагус выгнал помощников из святилища, освобождая пространство для маневра. От хука в висок зазвенело в голове. Шарп обхватил Сына Божьего за шею и резко оттолкнул. Глиняная голова отвалилась. Португалец провел короткий боковой слева, но Шарп уклонился, вскочил и впечатал голову вместе с терновым венцом в мерзкую физиономию. Орудие развалилось на части, острые края оставили на щеках великана глубокие порезы. Феррагус попятился. Шарп прорвался к выходу, рассчитывая найти саблю, и тут за дверью на него набросились сразу двое. Он ухитрился вывернуться, получил пинок в живот, согнулся, хватая ртом воздух, и упал.

Феррагус, вывалившись наружу, приказал поднять англичанина.

– Ты даже не можешь драться. Ты слаб.

Град ударов обрушился на капитана, коротких, резких, плотных. Со стороны могло показаться, что в них нет силы, но Шарпу казалось, его лягает конь. Феррагус начал с живота, потом обработал ребра и раскроил щеку. Во рту появился вкус крови. Он пытался вырваться, но португальцы держали крепко. Сознание то уходило, то возвращалось. Кулак смял горло, и Шарп захрипел. Громила рассмеялся:

– Брат сказал, чтобы я не убивал тебя, но почему бы и не убить? Кто тебя хватится? – Он плюнул капитану в лицо и приказал подручным отойти. – Что ж, посмотрим, как умеет драться англичанин.

Португальцы опустили руки и отступили. Шарп пошатнулся, сплюнул кровь, моргнул. Саблю было не достать, и даже если бы он дотянулся до нее, у него, наверное, не хватило бы сил поднять ее. Феррагус улыбнулся, видя его слабость, и шагнул вперед. Шарпа повело в сторону, он вытянул руку, удерживая равновесие, и наткнулся пальцами на камень. Не сознавая, что делает, он сжал его и, когда Феррагус ударил, инстинктивно вскинул руку. Кулак врезался в камень. Что-то хрустнуло. Португалец сморщился от боли, отступил и удивленно посмотрел на разбитые в кровь костяшки. Шарп попытался перейти в наступление, но его толкнули в грудь.

– Ну, теперь ты покойник! – прошипел Феррагус.

Боль только укрепила его в желании забить англичанина до смерти. Начал он с того, что нацелился Шарпу в пах, но тот ухитрился подставить бедро. Португалец приготовился повторить попытку, и тут за спиной у него появился свет.

– Что здесь происходит? – прогремел чей-то голос. – Всем стоять!

Два или три человека бежали по тропинке. Должно быть, они услышали что-то, но ничего не видели из-за темноты и тумана. Феррагус дожидаться их не стал. Он сделал знак своим людям, и три португальца, бросив жертву, исчезли за деревьями. Шарп свернулся на земле, стараясь выдавить боль из ребер и живота. Кровь шла из носа, пузырилась на губах. Рядом возник фонарь.

– Сэр? – спросил сержант с синими кантами профоса, армейского полицейского.

– Я в порядке, – прохрипел Шарп.

– Что случилось?

– Воры. Кто такие, не знаю. Просто воры. Черт… Помогите мне подняться.

Двое подняли его. Сержант подобрал саблю и кивер:

– Сколько их было?

– Трое. Ублюдки… удрали…

– Вам надо показаться врачу, сэр. – Сержант моргнул, подняв фонарь к лицу Шарпа. – У вас…

– Нет. – Капитан вложил саблю в ножны, натянул кивер на разбитую голову и прислонился к стене. – Все в порядке.

– Если хотите, мы отведем вас к монастырю.

– Нет. Я иду в роту.

Шарп поблагодарил своих спасителей, пожелал им спокойной ночи, постоял еще немного, восстанавливая силы, доковылял до стены и побрел в расположение роты. Полковник Лоуфорд поставил палатку рядом с новой дорогой, проложенной вдоль хребта. Клапан был откинут, в пламени свечи поблескивали серебро и хрусталь. Услышав оклик часового и невнятный ответ капитана, Лоуфорд приподнялся со стула и громко крикнул:

– Шарп, это вы?

Пройти мимо, притворившись глухим, не было никакой возможности, поэтому Шарп после секундного колебания повернул к палатке командира:

– Так точно, сэр.

– Проходите. Выпейте бренди.

Лоуфорд был не один, компанию ему составляли майоры Форрест и Лерой и лейтенант Слингсби. Все сидели в шинелях – вместе с последним светом дня ушла и жара, а наступившая ночь принесла с собой даже не осеннюю прохладу, а настоящий зимний холод.

Форрест подвинулся, освобождая место на служивших скамейкой деревянных ящиках из-под боеприпасов, и удивленно уставился на Шарпа:

– Что это с вами?

– Споткнулся, сэр. Споткнулся и упал. – Голос прозвучал глухо, и Шарп, отвернувшись, сплюнул сгусток крови.

– Споткнулись? – Лоуфорд смотрел на капитана с нескрываемым ужасом. – У вас нос разбит.

– Сейчас уже лучше, сэр.

Шарп шмыгнул носом и, вспомнив про белый платок, снятый с башни телеграфной станции, вытащил его из кармана. Пачкать столь изысканную вещь кровью было жаль, но он все же утерся, моргнув при этом от боли и заметив глубокую царапину на правой руке, оставленную, наверное, глиняным кинжалом.

– Так, значит, споткнулись? – эхом полковнику повторил Лерой.

– Тропинку плохо видно, сэр.

– И под глазом синяк, – заметил Лоуфорд.

– Если будете плохо себя чувствовать, капитан, – встрял Слингсби, – я с удовольствием возьму на себя командование ротой. – Лейтенант раскраснелся и вспотел – похоже, немало залил за воротник. Выжидающе посмотрев на полковника, он нервно хохотнул и добавил: – Почту за честь, сэр.

Шарп пронзил наглеца убийственным взглядом.

– Ничего, бывало и хуже, – холодно заметил он, – например когда мы с сержантом Харпером французского «орла» захватили.

Слингсби фыркнул, явно задетый враждебным тоном капитана, а другие офицеры смущенно опустили глаза.

Лоуфорд попытался смягчить ситуацию.

– Выпейте-ка бренди, Шарп, – предложил он и, наполнив стакан из графина, подтолкнул его через стол. – Как майор Хоган?

Сидеть было тяжело. Болело все тело. Ребра горели, как воткнутые в грудь полоски раскаленного железа. Шарп не сразу понял вопрос и ответил только после паузы:

– Он спокоен, сэр.

– Да, хорошо бы все так и было. А Пэр? Вы его видели?

– Пэр? – спросил, слегка запнувшись, Слингсби и, проглотив остатки бренди, тут же налил себе еще.

– Лорд Веллингтон, – объяснил Лоуфорд. – Вы его видели, Шарп?

– Видел, сэр.

– Надеюсь, заверили в моем почтении?

– Конечно, сэр, – соврал Шарп и поневоле добавил к одной лжи другую: – Он тоже просил передать вам привет.

– Как любезно с его стороны. – Полковник заулыбался. – И что же? Тоже думает, что французы полезут завтра?

– Генерал ничего не сказал, сэр.

– Может, их туман остановит, – заметил майор Лерой, выглядывая из палатки.

– Или, наоборот, ободрит, – возразил Форрест. – В тумане нашим артиллеристам труднее целиться.

Лерой снова посмотрел на Шарпа:

– Не думаете, что надо показаться врачу?

– Нет, сэр, – соврал Шарп. Ребра нестерпимо болели, голова раскалывалась, да вдобавок ко всему еще и верхний зуб зашатался. Боль собралась в животе, ныло бедро, терзала злость. Он заставил себя переменить тему: – Майор Хоган полагает, что французы ударят утром.

– Значит, нам надо быть наготове, – отозвался Лоуфорд, намекая, что пора расходиться. Офицеры, поняв намек, поднялись и, поблагодарив полковника, стали выходить. Лоуфорд взял Шарпа за руку. – Вы не задержитесь на минутку?

Слингсби, явно хвативший лишнего, допил остававшееся в стакане бренди, щелкнул каблуками.

– Спасибо, Уильям, – сказал он, подчеркивая особые отношения с полковником.

– Спокойной ночи, Корнелиус. – Подождав, пока гости выйдут и скроются в тумане, Лоуфорд повернулся к Шарпу. – Слингсби немного перебрал. С другой стороны, накануне первого боя человеку не помешает укрепить дух. Садитесь, капитан, садитесь. Выпейте еще. – Он тоже взял стакан. – Вы действительно упали? Выглядите так, словно побывали на войне.

– Темень, сэр. Просмотрел ступеньку и… вот…

– Надо быть внимательнее, Шарп. – Лоуфорд наклонился к свече, чтобы прикурить сигару. – Похолодало, да? – Он подождал ответа, но Шарп упорно молчал, и полковник вздохнул. – Хотел поговорить с вами… – он затянулся, выпустил струю дыма, – о новых офицерах. Как Айлифф? По-моему, неплох, а?

– Он еще только прапорщик, сэр. Продержится годик, может, и подрастет.

– Мы все когда-то были прапорщиками, а посмотрите, какие могучие дубы вырастают из крохотных желудей.

– Он еще слишком маленький желудь.

– Его отец, Шарп, мой друг. У него ферма и несколько акров возле Бенфлита. Просил присмотреть за сыном.

– Я за ним присмотрю, сэр.

– Не сомневаюсь. – Лоуфорд попыхтел сигарой. – А как насчет Корнелиуса?

– Корнелиуса? – переспросил Шарп, затягивая время, чтобы обдумать ответ.

Он прополоскал рот бренди, сплюнул, потом выпил. Стало вроде бы полегче.

– Да, как дела у Корнелиуса? Надеюсь, пришелся ко двору?

– Ему еще много чему надо научиться, – осторожно сказал Шарп.

– Конечно надо. Конечно. Но я хотел, чтобы он был именно при вас.

– Почему, сэр?

– Почему? – Прямой вопрос застиг Лоуфорда врасплох, но уже в следующий момент полковник помахал сигарой, как бы говоря, что ответ очевиден. – Думаю, он отличный парень. К тому же, буду откровенен с вами, Шарп, я не уверен, что Ноулз обладает необходимыми для стрелкового командира качествами.

– Он хороший офицер, – не согласился Шарп и покачал головой, о чем тут же пожалел – боль от ребер ударила прямо в сердце.

– Несомненно, несомненно! – торопливо уверил его Лоуфорд. – И характер замечательный. Но стрелки ведь ребята ушлые, верно? Вы – выжлятники! Я хочу, чтобы легкая рота была отважной, дерзкой, наглой! Агрессивной! Умной! Чтобы люди на лету все ловили! – Перечисление необходимых стрелку качеств сопровождалось ударами кулаком по столу, отчего стаканы и приборы каждый раз подскакивали и дребезжали. Впрочем, поняв, очевидно, что ум плохо сочетается с наглостью и агрессивностью, Лоуфорд остановился. Секунду-другую он молчал, подыскивая какое-то более подходящее слово, затем продолжил, так его и не найдя: – На мой взгляд, у Корнелиуса все эти качества есть, и я рассчитываю, что вы их в нем проявите. – Полковник снова взял паузу, но реакции Шарпа не последовало, и он заметно растерялся. – Суть дела в том… В общем, ему кажется, что вы его недолюбливаете.

– Так многие считают, – проворчал Шарп.

– Неужели? – Лоуфорд изобразил удивление. – Хотя… наверное, да. Не все ведь знают вас так хорошо, как я. – Он затянулся. – А вы скучаете по Индии?

– Индия… – Вопрос мог содержать в себе подвох, и Шарп осторожничал. Когда-то, когда Лоуфорд был еще лейтенантом, а он сам рядовым, они вместе служили в Индии. – Вообще-то, мне там нравилось.

– В Индии немало полков, где требуются опытные офицеры, – как бы между прочим заметил Лоуфорд, и Шарп понял – его предали. Слова полковника могли означать только одно: от него хотят избавиться. Он промолчал, а Лоуфорд как будто и не заметил, что сказал что-то обидное. – Значит, я могу уверить Корнелиуса, что все в порядке?

– Так точно, сэр, – подтвердил Шарп и поднялся. – Мне надо идти, сэр. Хочу проверить пикеты.

– Конечно, ступайте и проверьте, – не скрывая разочарования исходом разговора, бросил Лоуфорд. – Нам нужно почаще общаться.

Шарп натянул помятый кивер и вышел из палатки в туманную ночь. Перебравшись через вершину, он стал спускаться по восточному склону. Далеко внизу растянулись размазанной цепочкой огни французского лагеря. Пусть приходят, думал он. Пусть лезут. Его распирало от злости, и злость эта требовала выхода. Не убил Феррагуса, так отвести бы душу на лягушатниках. За спиной послышались шаги, но Шарп не обернулся:

– Что нового, Патрик?

– А что с вами, сэр? – Харпер, должно быть, увидел капитана у палатки Лоуфорда и последовал за ним оттуда.

– Чертов Феррагус. С ним были еще двое.

– Хотели вас убить?

Шарп качнул головой:

– И им это почти удалось. Если бы не профосы…

– Профосы! А я-то ломал голову, зачем они нужны! И как мистер Феррагус?

– Я ему врезал, но слабо. Он меня отделал. Сильно отделал.

– А полковнику что сказали?

– Что упал.

– Тогда я так ребятам и объясню, когда они увидят утром, что вы краше, чем всегда. И уж завтра мистера Феррагуса мы не пропустим. Думаете, вернется?

– Нет, удрал.

– Ничего, мы его найдем, сэр. Обязательно разыщем.

– Только не завтра. Завтра будем заняты. Майор Хоган считает, что лягушатники полезут утром.

С этой приятной мыслью они и сели у палатки, слушая доносящееся со стороны невидимого в темноте лагеря пение. Где-то гавкнул пес, его тут же поддержали десятки других, что вызвало сердитые окрики. Постепенно лай утих, собачонки унялись, и только одна продолжала надрываться, пока кто-то не принял решительные меры. Сухой треск мушкета или пистолета – и тишина.

– Давно пора, – пробормотал Харпер.

Шарп молчал, глядя на расплывающиеся в тумане пятнышки далеких костров.

– Так что будем делать с мистером Феррагусом? – спросил сержант. – Не спускать же такое с рук?

– Если проиграем завтра, – ответил Шарп, – то отступать будем через Коимбру. Он там живет.

– Тогда мы его там и найдем, – кивнул Харпер. – И воздадим по заслугам. А если победим? Куда тогда?

– Бог его знает. – Шарп кивнул в сторону скрытой туманом долины с тысячью огоньков. – Наверное, пойдем за этими гадами в Испанию. Будем там драться.

И драться, и драться, и драться. Месяц за месяцем, год за годом, до скончания времен. Но начнется это завтра с того, что шестьдесят тысяч французов попытаются взять хребет.

Завтра.

Маршал Ней, заместитель командующего французской армией, пришел к выводу, что на хребте собрались все неприятельские силы. Костров не было, ничто не выдавало их присутствия, но Нею это и не требовалось. Он знал, что они там. Солдатское чутье. Затаились. Приготовились. Только и ждут, что французы полезут вверх – навстречу смерти. А почему бы и не доставить им такое удовольствие? Бросить вперед «орлов», и пусть порубят этих мерзавцев на рагу. К сожалению, сам Ней такое решение принять не мог, а потому он вызвал адъютанта, капитана Д’Эсменара, и приказал разыскать маршала Массена.

– Скажите его высочеству, что противник к закланию готов. Пусть возвращается побыстрее. Пора воевать.

Капитану Д’Эсменару предстоял путь длиной в двадцать миль. Сопровождаемый двумя сотнями драгун, он достиг городка Тондела уже после наступления темноты. Над входом в дом, где разместился маршал, трепетало трехцветное знамя. Шесть часовых застыли у крыльца с мушкетами, примкнутые штыки которых отражали свет жаровни, силившейся отогнать внезапно нагрянувший холод.

Взбежав по ступенькам, Д’Эсменар постучал в дверь.

Тишина.

Он постучал еще раз. На этот раз за дверью послышался отчетливый женский смех, за которым последовал звонкий хлопок ладонью по тугой плоти. И снова смех.

– Кто там? – отозвался Массена.

– Донесение от маршала Нея, ваше высочество.

Маршал Андре Массена был герцогом Риволи и князем Эслингским.

– От Нея?

– Противник остановился. Они на хребте.

Женщина пискнула.

– Противник что?

– Остановился! – прокричал через дверь капитан. – Маршал полагает, что вам нужно вернуться.

В долине под хребтом Массена провел считаные минуты и, высказавшись в том смысле, что неприятель не остановится и сражаться не будет, спешно ускакал в Тонделу. Женщина сказала что-то… шлепок… хихиканье…

– Маршал Ней считает, ваше высочество, что они предлагают сразиться, – добавил адъютант.

– А вы кто? – спросил Массена.

– Капитан Д’Эсменар, ваше высочество.

– Служите у Нея?

– Так точно.

– Вы поужинали, Д’Эсменар?

– Никак нет, ваше высочество.

– Тогда идите в столовую и скажите моему повару, чтобы накормил вас. Я скоро буду.

– Слушаюсь.

Д’Эсменар затаил дыхание и приник к двери. Он услышал сопение, вздох… пружины кровати ритмично заскрипели.

– Вы еще здесь, капитан?! – прокричал князь Эслингский.

Д’Эсменар крадучись спустился по предательским ступенькам, приспосабливая шаги к ритму скрипящих пружин.

Потом он съел холодного цыпленка.

Потом ждал.

Педро и Луиш Феррейры всегда были близки. Луиш, старший, бунтарь по натуре, здоровяк, отличался большей сообразительностью, и если бы его не изгнали из семьи, если бы не отослали к монахам, которые били его и издевались над ним, если бы он сам не удрал из Коимбры, чтобы посмотреть мир, то вполне мог бы получить образование и стать ученым, хотя, надо признать, такой вариант в случае с Луишем представлялся маловероятным. Громадный, воинственный, задиристый, безразличный к чувствам окружающих, он предпочел другую судьбу и стал в результате Феррагусом. Он бороздил моря, убивал людей в Африке, Европе и Америке, видел, как акулы пожирают умирающих рабов, выброшенных за борт у бразильского берега, а потом вернулся домой, пришел к младшему брату, и они, такие разные, но такие близкие, обнялись. Они были братьями. Феррагус вернулся не с пустыми руками и мог бы без проблем открыть собственное дело и приобрести любую недвижимость в родном городе, однако Педро настоял, чтобы он пользовался его домом как своим собственным.

– Мой дом – твой дом, – заявил майор Феррейра, и хотя его супруга, возможно, имела на сей счет другое мнение, протестовать она не осмелилась.

Феррагус редко останавливался у брата, но в тот день, когда две армии сошлись лицом к лицу у Буссако, и после того, как Педро помог заманить капитана Шарпа в ловушку возле монастыря, он пообещал брату, что вернется в Коимбру и присмотрит за домом до прояснения ситуации. Горожан призывали покинуть город и укрыться в Лиссабоне, однако если французов остановят, то и бежать не придется. К тому же независимо от хода кампании на улицах уже было неспокойно, так что оставлять свои дома никому не хотелось. Богатый и видный особняк Феррейры, купленный еще за деньги от свалившегося на отца наследства, несомненно, привлек бы любителей поживиться чужим, если бы там не появился со своими людьми Феррагус, отправившийся в Коимбру сразу после неудачного нападения на наглеца-англичанина.

Дорога от хребта Буссако до города составляла меньше двадцати миль, но темнота и туман сдерживали путников, так что, когда они проскакали мимо величественных зданий университета, небо на востоке уже посветлело. Скрипнули ворота конюшни. Феррагус спешился, оставил лошадь и торопливо прошел в кухню, где погрузил раненую руку в чан с холодной водой. Нет, проклятый англичанин должен заплатить за это. Жизнью. Да, мерзавец должен сдохнуть. Вытирая кровь на щеках и скуле влажной тряпицей, Феррагус размышлял о несправедливости жизни. Неосторожное движение причинило боль, и он скривился, хотя эта боль не шла в сравнение с той неутихающей, пульсирующей, глубокой болью в пахе, что не позволяла забыть о схватке в святилище. В следующий раз, пообещал себе Феррагус, они будут драться на кулаках, и тогда ничто не помешает ему убить капитана, как он убивал других, изуродовать, превратить в окровавленное, хнычущее, жалкое существо. Шарп должен умереть. Феррагус поклялся в этом, и он знал: если не выполнит клятву, люди начнут считать, что он уже не тот, что он слабеет, теряет хватку.

Да, он уже не тот. Силы не те. Об этом позаботилась война. Многие из его жертв покинули Коимбру и ее окрестности и нашли убежище в Лиссабоне. Феррагус не сомневался, что положение рано или поздно поправится, да и острой нужды в деньгах пока не ощущалось. Он был богат, но ему нравилось, когда деньги работали, проходили через его руки, потому что не доверял банкам. Феррагусу нравилась земля, и большая часть составленного на работорговле состояния была вложена в виноградники, фермы, дома и мастерские. Ему принадлежали все бордели в Коимбре, и редкий студент местного университета жил в доме, принадлежащем кому-то другому. Да, Феррагус был богат, его богатство превосходило все детские мечты, но ведь денег никогда не бывает много. Феррагус любил деньги. Жаждал их. Лелеял их. Мечтал о них.

Он еще раз вытер подбородок и увидел, что с полотенца капает розовая вода. Капитан Шарп! Феррагус произнес имя вслух, ощущая боль во рту. Посмотрел на разбитую руку. Какие-то косточки, наверное, треснули, но он мог шевелить пальцами, так что все было не так уж плохо. Дверь в кухню вдруг отворилась. Феррагус обернулся и увидел гувернантку мисс Фрай, в ночной рубашке и шерстяном халате. В руке у нее была свеча. Увидев его, она вздрогнула, а узнав, повернулась, собираясь уйти:

– Извините, сеньор.

– Входите, – проворчал он.

Сара предпочла бы вернуться, но, услышав во дворе цокот копыт, подумала, что, может быть, майор Феррейра привез какие-то новости о французском наступлении.

– Вы ранены.

– Упал с лошади. А вы почему встали?

– Приготовить чай. Я приготавливаю его каждое утро. – Она взяла с полки чайник. – Позвольте спросить, сеньор, нет ли у вас новостей о французах.

– Французы – свиньи, и это все, что вам надо о них знать, так что готовьте свой чай и не забудьте про меня.

Сара поставила свечу, открыла плиту и бросила на угли щепки для растопки. Когда пламя занялось, она подложила дров. Дом уже просыпался, по коридорам, открывая ставни и шурша метлами, ходили слуги, однако в кухню никто не заглядывал. Сара подошла с чайником к чану с водой, но остановилась в нерешительности, заметив кровь.

– Принесу свежей из колодца, – сказала она.

Феррагус проводил ее взглядом. Мисс Сара Фрай символизировала все устремления его брата. Для майора Феррейры и его супруги английская гувернантка была достоянием столь же ценным, как прекрасный фарфор, хрустальные люстры или золоченая мебель. Сара служила подтверждением их хорошего вкуса, но Феррагус считал, что брат мог бы потратить деньги с куда большей пользой. Кто она такая? Типичная англичанка, заносчивая и холодная. И в кого она превратит Томаша и Марию? В маленькие самодовольные копии себя самой? Томашу вовсе ни к чему ни манеры, ни английский – мальчишка должен уметь постоять за себя. А Мария? Манерам ее могла бы и мать научить. Главное для женщины – красота, а все остальное не важно. Так думал Феррагус, что, впрочем, не помешало ему с самого начала заметить, что мисс Фрай – хорошенькая. И не просто хорошенькая, а красивая. С белой кожей, светлыми волосами, голубоглазая, высокая, элегантная.

– Сколько вам лет? – спросил он, когда она вернулась в кухню.

– А вас это касается, сеньор?

Феррагус улыбнулся:

– Мой брат прислал меня сюда защищать вас всех. Надо же мне знать, кого я защищаю.

– Мне двадцать два, сеньор.

Сара опустила на плиту железный чайник, поставила рядом заварочный, чтобы фарфор нагрелся, и сняла жестянку с чаем. Больше делать было нечего, но она не любила сидеть без дела и, чтобы скоротать время, взялась чистить столовые приборы.

– Как Томаш и Мария, хорошо справляются? – осведомился у нее за спиной Феррагус.

– Когда стараются, – коротко ответила Сара.

– Томаш говорит, что вы его бьете.

– Конечно. Я ведь его гувернантка.

– Но Марию же вы не бьете.

– Мария не сквернословит, а я не люблю, когда при мне сквернословят.

– Томаш станет мужчиной, так что ему придется ругаться.

– В таком случае он научится этому от вас, сеньор, – заявила Сара, поворачиваясь и глядя ему в глаза. – А я учу его не выражаться таким образом в присутствии дам. Если он усвоит хотя бы это, значит от меня уже есть какая-то польза.

Феррагус фыркнул. Удивительно, она смотрела на него, не выказывая ни малейшего страха. Другие слуги в доме брата отводили глаза и прятались по углам, когда он проходил мимо, но эта англичанка вела себя дерзко. И все же она красива… Он поймал себя на том, что любуется четкой линией ее шеи, нарушенной выбившейся прядью золотистых волос. Какая же у нее белая кожа… такая нежная…

– Вы учите их еще и французскому. Зачем?

– Так желает супруга майора, потому что французский – язык дипломатии. Владение этим языком обязательный атрибут дворянина.

Феррагус снова фыркнул, выражая свое отношение к дворянству, потом пожал плечами:

– Язык по крайней мере пригодится, когда придут французы.

– Если французы придут, нас здесь быть уже не должно. Разве правительство не приказало всем уходить?

Феррагус пошевелил правой рукой и моргнул от боли.

– Ну, может быть, они и не придут. Если проиграют сражение.

– Сражение?

– Да. Ваш лорд Веллингтон сейчас в Буссако. Надеется, что французы его атакуют.

– Только бы атаковали. Я молюсь об этом, потому что он разобьет их.

– Возможно. А может, ваш лорд Веллингтон сделает то же самое, что сделал сэр Джон Мур при Ла-Корунье. Сразится, победит и сбежит.

Сара шмыгнула носом:

– Os ingleses por mar.

Англичане – для моря. В Португалии все придерживались этого мнения. Британцы – оппортунисты. Они ищут побед, но избегают возможных поражений. Приходят, воюют, но не остаются до конца. Os ingleses por mar.

Сара и сама боялась, что он прав, но признавать этого не желала.

– Вы сказали, что брат послал вас защищать нас? – спросила она, меняя тему.

– Да. Он сюда приехать не может. Должен оставаться с армией.

– Тогда мне придется полагаться на вас. Если французы придут, я не смогу здесь остаться.

– Не сможете остаться?

– Конечно нет. Я же англичанка.

– Я защищу вас, мисс Фрай.

– Рада слышать. – Она отвернулась, чтобы снять чайник.

Стерва, подумал Феррагус. Самодовольная английская стерва.

– Мне не наливайте, – сказал он и вышел из кухни.

И в этот момент откуда-то издалека донесся едва слышный звук, похожий на раскат грома. Звук этот то нарастал, то уходил, потом возвращался и постепенно усиливался. В рамах начали трястись стекла. Выглянув в окно, Сара увидела туман и поняла, что это не гром.

Это французы.

Пришел рассвет, и в Буссако заговорили пушки.

Шарпу не спалось. Сыро, холодно и больно. Ушибленные ребра превращались в ножи, стоило лишь немного повернуться, а когда он поднялся в предрассветном мраке после недолгого забытья, боль настоятельно потребовала снова лечь. Шарп ощупал ребра – что, если там не просто ушибы, а переломы? Правый глаз заплыл и наполовину закрылся.

– Проснулись, сэр? – раздался голос неподалеку.

– Умер, – ответил Шарп.

– Может, чая, сэр? – предложил Мэтью Додд, стрелок его роты, произведенный в капралы, пока Шарп был в отпуске.

Нашивку Додду дал Ноулз, и Шарп одобрил это решение.

– Спасибо, Мэтью.

Он наклонился, чтобы собрать для костра сырых веток и щепок, и поморщился от боли. Додд уже высек искру и теперь дул на разгоравшееся пламя.

– А что, костер разводить можно? – спросил капрал.

– Вчера вечером было нельзя, но в таком тумане кто его заметит? К тому же мне нужен чай, так что не сомневайся. —

Шарп подбросил в огонь свои ветки и выпрямился, слушая, как шипят и потрескивают новые язычки. Додд налил воды в чайник и бросил щепотку чайных листьев. Шарп добавил немного из своих запасов. Огонь разгорался.

– Сырое утро, – сказал Додд.

– Чертов туман, – пробормотал Шарп.

– Скоро смена.

Додд поставил чайник на огонь.

– Наверное, еще и полтретьего нет, – заметил Шарп.

Кое-где загорались огоньки, солдаты раскладывали костры, проступавшие в тумане желтоватыми пятнами, но большая часть армии еще спала. Шарп выставил пикеты на краю восточного склона, тем не менее проверять их не спешил.

– Сержант Харпер сказал, что вы вроде бы упали, сэр, – сказал Додд, поглядывая на разбитое лицо капитана.

– Да, поскользнулся на ступеньке. Опасная штука эти ступеньки. Особенно в темноте, когда скользко.

– У нас дома так Секстон разбился. – Додд пошевелил дрова, и взметнувшиеся языки выхватили из тьмы его сухощавые черты. – Полез на колокольню привязать новую веревку к большому колоколу и поскользнулся. Разбился насмерть. Поговаривали, будто кто-то его подтолкнул, потому что, мол, его женушка миловалась с другим.

– С тобой, Мэтью?

– Мистер Шарп! – воскликнул обиженно Додд. – Конечно нет!

Вода закипела быстро. Шарп зачерпнул чая жестяной кружкой и, поблагодарив капрала, направился к склону, в сторону французов. Спускаться он не стал, но нашел у дороги кряж, выступавший наподобие бастиона и протянувшийся на сотню шагов. Заканчивался кряж холмиком, где между булыжниками и полагалось находиться караульным. Подходя, капитан нарочно задел камень, чтобы дать о себе знать.

– Кто там? – Ответ последовал мгновенно, но иного Шарп и не ожидал, поскольку службу нес сержант Рид.

– Капитан Шарп.

– Пароль, – строго потребовал Рид.

– Глоток горячего чая, сержант, если не застрелите.

Рид не давал спуску, когда речь шла о соблюдении установленного порядка, однако даже педанта можно убедить сделать послабление, предложив вместо пароля чая.

– Пароль, сэр, Джессика, – укоризненно сказал он.

– Полковничья жена, а? Мистер Слингсби забыл меня предупредить. – Он передал Риду кружку. – Все тихо?

– Тихо, сэр. Ни звука.

Из темноты выступил прапорщик Айлифф. Формально старшим пикета был он, но по действующей процедуре все свои действия ему полагалось согласовывать с сержантом. Подойдя ближе, прапорщик изумленно уставился на Шарпа.

– Доброе утро, мистер Айлифф.

– Сэр!.. – испуганно выдавил мальчишка.

– Спокойно?

– Думаю, что да, сэр.

Айлифф никак не мог оторвать взгляд от капитанского лица. Не вполне понимая, что могло так изменить личность командира, он в то же время не решался спросить напрямую.

Восточный склон уходил вниз и терялся в темноте и тумане. Шарп опустился на корточки, моргнув от боли в ребрах, закрыл глаза и прислушался. Вверху, над ним, переговаривались солдаты, звякал чайник, потрескивал бодро оживающий костер. Лошадь ударила копытом о землю. Заплакал младенец. Все эти звуки его не касались. Он рассчитывал услышать что-то снизу, но там было тихо.

– До рассвета не полезут, – сказал Шарп.

В темноте французы просто не нашли бы дорогу наверх.

– А вы думаете, сэр, что полезут? – осторожно спросил Рид.

– Так говорят перебежчики. Как порох?

– При таком тумане? Нет, сэр, я бы на него не рассчитывал. – Рид нахмурился. – А вы ушиблись, сэр?

– Упал на ступеньках. Проявил неосторожность. Вы прочистите оружие на подъеме, а я предупрежу полк.

Шесть человек пикета несли службу с заряженными мушкетами и винтовками. За несколько часов порох вполне мог отсыреть и не загореться. На рассвете, перед побудкой, караульные засыплют свежего пороху и произведут по выстрелу, чтобы избавиться от старого заряда. Если не предупредить полк, люди могут подумать, что выстрелы оповещают об атаке неприятеля.

– Не усните здесь, – добавил он.

– Сэр, нас сменят после подъема? – поинтересовался Рид.

– Пару часов перехватите. Но прежде чем ложиться, поточите штыки.

– Думаете… – начал прапорщик Айлифф, однако закончить вопрос не успел.

– Чего ждать, того никто не знает, – ответил тем не менее Шарп, – но с тупым штыком в бой не ходят, мистер Айлифф. Покажите вашу саблю.

Айлифф, как и подобает офицеру стрелковой роты, носил легкую кавалерийскую саблю. Она была старая, купленная, наверное, задешево еще дома, с потемневшей гардой и потертой кожей на рукояти. Прапорщик подал оружие Шарпу, и тот провел пальцем сверху вниз по изогнутому клинку – сначала по острию, потом по тыльной стороне.

– В полумиле отсюда стоят португальские драгуны. Как посветлеет, сходите к ним, найдите кузнеца, дайте ему шиллинг и попросите наточить как следует. Этой саблей вы и кошку не освежуете.

Он вернул парнишке его клинок и вытащил свой.

Вместо легкой кавалерийской сабли Шарп носил кавалерийский палаш, длинный, прямой клинок, плохо сбалансированный и слишком тяжелый, зато надежный инструмент в сильной, мужской руке. Лезвие еще не затупилось, а вот острие не мешало бы поправить. На такие вещи, считал Шарп, денег жалеть не стоит.

Вернувшись в лагерь, он зачерпнул еще кружку чая, однако выпить не успел – трубач протрубил «подъем». Сигнал прозвучал глухо, потому что пришел из долины, где стояли французы, но уже через несколько мгновений ему ответили десятки горнов вдоль хребта.

– Подъем! Подъем! – прокричал майор Лерой и, увидев в тумане капитана, помахал рукой. – Доброе утро, Шарп! Чертовски холодно, а? Куда только подевалось лето!

– Я велел караульным разрядить мушкеты, сэр.

– Хорошо, буду иметь в виду. – Он зевнул. – Что это у вас? Чай?

– Я думал, сэр, американцы не пьют чая.

– Лояльные американцы пьют. – (Семья Лероя сбежала из Америки после победы тринадцати мятежных колоний.) – А вот бунтовщики, те поят чаем рыбу. – Он взял у Шарпа кружку, отпил глоток и скривился. – Фу! Вы что, сахаром не пользуетесь?

– Никогда.

Лерой попробовал еще и покачал головой:

– Боже, вкус, как у теплой конской мочи. – Тем не менее он осушил кружку до дна. – Привет, парни! Веселей! Строимся!

Сержант Харпер уже повел своих людей на смену караулу Рида. Из тумана донеслись выстрелы – дозорные пальнули в воздух. Лейтенант Слингсби, хотя и хватил лишнего накануне, выглядел свежо и держался бодрячком, как будто собирался нести службу у Виндзорского замка. Выйдя из палатки, он одернул мундир, поправил ножны и зашагал в сторону пикета.

– Вы почему меня не подождали? – крикнул он вслед Харперу.

– Это я сказал ему идти, – вмешался Шарп.

Слингсби обернулся. В выпученных глазах мелькнуло удивление.

– Доброе утро, Шарп! – Голос лейтенанта звучал до неприличия жизнерадостно. – Ну и ну! Изрядный же у вас фонарь! Надо было вчера приложить сырой бифштекс. Бифштекс! – Наверное, собственный совет показался Слингсби забавным, потому что он коротко хохотнул. – Как себя чувствуете? Надеюсь, лучше?

– Лучше б я сдох, – проворчал Шарп и отвернулся.

Полк уже выстраивался в шеренгу на вершине хребта. Стоять так ему предстояло долго – на случай внезапной атаки французов. Шарп, заняв место во главе роты, бросил взгляд на шеренгу, и на душе вдруг потеплело. Почти шестьсот человек, набранные из деревушек Южного Эссекса, Лондона и даже Ирландии, в большинстве своем воры, пьяницы, убийцы и дураки, но выкованные армией в солдат. Эти люди знали слабости друг друга, смеялись над шутками товарищей и считали свой полк лучшим в мире. Они, может быть, не были такими свирепыми, как коннахтские рейнджеры, расположившиеся левее, или такими модниками, как стоявшие севернее гвардейцы, тем не менее надежности, стойкости, гордости за себя и уверенности в своих силах им было не занимать.

По шеренге четвертой роты прокатились смешки, и Шарп понял – Хорас Пирс отпустил очередную шуточку.

– Разговорчики в строю! – прикрикнул он и тут же пожалел, что открыл рот, – боль напомнила о себе.

Правый фланг полка составляла португальская часть, а уже за ней находилась батарея португальских шестифунтовых орудий. Шарп считал их бесполезными, однако знал, что на позициях немало и девятифунтовиков, которые могли намесить немало каши. Туман таял, и шестифунтовики проступали все отчетливее, а когда капитан повернулся к северу, то увидел, что белая завеса над деревьями за монастырем тончает и расползается.

Они простояли почти час, а французы так и не двинулись с места. Небо расчистилось, но долина все еще лежала под мглистой пеленой, похожая на огромную белую реку. Полковник Лоуфорд проехал на Молнии перед строем, останавливаясь перед каждой ротой.

– Поработаем, как всегда. Репутация у нас есть, добавим блеска! Выполним свой долг и покажем французам, что не они самые лучшие!

Прежде чем отъехать от легкой роты, он улыбнулся ее капитану:

– Позавтракаете со мной, Шарп?

– Есть, сэр.

– Молодец. – В полумиле к северу протрубил горн, и Лоуфорд повернулся к майору Форресту. – Думаю, можно расслабиться. Пусть люди передохнут.

Майор кивнул.

Половина осталась в строю, другой позволили разойтись: приготовить чая, перекусить, облегчиться, но при этом не уходить дальше новой дороги и не терять из виду полк. В случае атаки на возвращение в строй давалось полминуты. Две солдатские жены у костра точили штыки, посмеиваясь над шуточками стрелка Хэгмена. Неподалеку молился сменившийся с караула сержант Рид. Опустившись на одно колено, он держал руку на мушкете. Стрелок Харрис, утверждавший, что не верит ни в какого бога, проверял, на месте ли кроличья лапка. Прапорщик Айлифф пытался укрыться за палаткой полковника – парня выворачивало наизнанку.

– Мистер Айлифф! – окликнул его Шарп.

– Сэр. – Прапорщик опасливо подошел к нему. На небритом подбородке повисли желтоватые ниточки рвоты.

– Возьмите вот это. – Притворившись, что ничего не заметил, Шарп вытащил палаш и два шиллинга. У бедняги, скорее всего, не было ни пенни, так что заплатить за себя он не мог. – Найдите португальского кузнеца и пусть заточит как следует. Чтобы я мог им бриться. Все, ступайте. И возвращайтесь побыстрее.

Возле палатки Лоуфорда, обнажившись до пояса, брился Роберт Ноулз. Белые, как молоко, грудь и спина резко контрастировали с темным, как старое дерево, лицом.

– Вам бы надо отпустить усы, – посоветовал Шарп.

– Что вы такое говорите. – Ноулз заглянул в зеркало, приставленное к чашке с водой. – Мой дядя носил усы, так он обанкротился. Как самочувствие?

– Хуже некуда.

Ноулз отвел руку с бритвой от намыленной щеки и посмотрел на капитана:

– Да вы и выглядите не лучше. Проходите, Ричард, полковник вас ждет.

Шарп подумал, что ему бы тоже не мешало побриться, но представил, как будет водить лезвием по разбитой скуле, и решил, что дело потерпит до конца дня. Хотя к вечеру физиономия будет черной, как порох. Он нырнул в палатку.

Полковник Лоуфорд сидел за накрытым тонкой скатертью складным столиком.

– Вареные яйца, Шарп. Люблю, знаете ли, вареные яйца. Но только когда сварены должным образом. Садитесь. Хлеб еще не зачерствел. Как ваши раны?

– Почти не чувствую, сэр.

– Молодец. – Полковник зачерпнул ложечкой сваренное всмятку яйцо, отправил в рот и удовлетворенно кивнул. – Туман поднимается. Как думаете, французы пойдут?

– Майор Хоган считает, что пойдут.

– Что ж, наше дело – исполнять долг. Да и для полка хорошая практика, верно? Пострелять по настоящим целям! Это кофе, Шарп. Очень хороший кофе. Угощайтесь.

Других приборов на столе не было, и Шарп понял, что приглашен в единственном числе. Он налил кофе, взял яйцо и кусочек хлеба и молча принялся за еду, чувствуя себя крайне неуютно. Он знал Лоуфорда более десяти лет, однако сказать сейчас ничего не мог. Некоторые, вроде Хогана или майора Форреста, могли трепаться часами и никогда не уставали от разговоров. Оставь их в толпе чужаков, и они будут болтать как сороки. Шарп же в компании всегда молчал, как будто язык проглотил. Впрочем, Лоуфорд, похоже, ничего не имел против. За едой он читал четырехнедельной давности «Таймс».

– Боже…

– Что такое, сэр?

– Том Дайтон умер. Бедняга. Здесь сказано, в преклонном возрасте. По-моему, ему было около семидесяти.

– Я его не знал, сэр.

– У него была земля в Суррее. Отличный парень. Женился в свое время на дочери Кэллоуэя. Весьма разумно. – Он сложил газету и бросил ее на стол. – Хотите почитать?

– Хотелось бы, сэр.

– Так берите.

Читать Шарп не собирался, но газета могла пригодиться. Он разбил скорлупу на верхушке яйца и взял ложечку.

– Значит, вы полагаете, что французы полезут? – с натужной сердечностью спросил Лоуфорд, очевидно уже запамятовав, что задавал этот самый вопрос несколькими минутами раньше.

Шарп уловил нервозность в голосе полковника. И что бы это могло значить?

– Думаю, сэр, нам надо исходить из того, что полезут.

– Совершенно верно. Совершенно верно. Готовиться, как говорится, к худшему и надеяться на лучшее, так? Да-да, будем готовиться. – Лоуфорд намазал маслом хлеб. – Исходить из того, что драка неизбежна. Веллингтон и Массена сыграют в Короля Крепости, а? Но вряд ли день будет уж очень трудный, как думаете?

Из-за чего полковник так нервничает? Из-за предстоящего сражения? Вряд ли. Лоуфорд не раз бывал в серьезных заварушках и знал, чего ожидать. Тем не менее Шарп решил ободрить командира:

– Лягушатников недооценивать нельзя, сэр. И лезть они будут, несмотря ни на что. Но больших трудностей не будет. Подъем их задержит, так что мы всех перестреляем.

– Я придерживаюсь того же мнения. – Лоуфорд ослепительно улыбнулся капитану. – Подъем их задержит, и мы всех перестреляем. В общем, лисица пошла, след взят, лошадь под нами отличная и все идет как по маслу.

– Мы должны победить, сэр, если вы это имеете в виду. И если португальцы будут хорошо драться.

– Ах да, португальцы. О них я как-то не подумал. Но вроде бы парни боевые. Берите еще яйцо.

– В меня уже больше не лезет, сэр.

– Уверены? Что ж, а вот я не могу отказаться от хорошо сваренного яйца. Мой отец, да упокоит Господь его душу, верил, что у дверей рая нас всех встречает ангел с двумя вареными яйцами на серебряной тарелочке. Надеюсь, его так и встретили. – Шарп решил, что сказать на это нечего, а потому промолчал. Полковник же, аккуратно срезав верхушку, посыпал ее солью и подцепил ложечкой. – Дело вот в чем, – продолжил он, но уже без прежней уверенности. – Если все пойдет, как мы рассчитываем… если ничего непредвиденного не случится… В общем, я хотел бы устроить полку хорошую проверку. Опыт, как вы знаете, приходит только в бою.

– Проверку нам французы устроят, сэр.

– Да? – удивился Лоуфорд.

– Каждый раз, когда мы деремся с ними, они устраивают нам проверку, сэр. А мы набираемся опыта.

– А, вот оно что! Понимаю. – Полковник доел яйцо, промокнул губы салфеткой. – Я имею в виду настоящий опыт, Шарп. Такой опыт, который пойдет на пользу всему полку. Глядя со стороны, ничему не научишься, так ведь? Надо самому все попробовать. Вы со мной согласны?

– Конечно, сэр.

– Так вот что я решил. – Лоуфорд больше не смотрел на Шарпа – все его внимание заняло выеденное яйцо. – Командование легкой ротой сегодня возьмет на себя Корнелиус. Нет, роту он не принимает, не думайте, но я хочу, чтобы парень расправил крылья. Хочу проверить, чего он стоит, понимаете? И если ничего особенного не произойдет, сегодня много крови не прольется. – Он отложил ложечку и взглянул наконец на Шарпа. Шарп молчал. Он кипел от злости. Его унизили. И он ничего не мог поделать. Протестовать? Что толку? Полковник принял решение, а станешь возражать – только упрется еще сильнее. – А вы, Шарп… – Худшее осталось позади, и Лоуфорд позволил себе улыбнуться. – Думаю, вам нужно отдохнуть. Да еще это вчерашнее происшествие… Выглядите вы не лучшим образом. Так что пусть Корнелиус покажет нам, что умеет, а? А вы возьмете его лошадь и останетесь при мне. Что скажете?

– Я так скажу, – не удержался Шарп, – что ротой должен командовать лучший.

– Если я последую вашему совету, то никогда не узнаю, на что способен Корнелиус. Нет, Шарп, дадим ему шанс. Вы себя уже проявили, вам доказывать нечего. – Полковник с надеждой посмотрел на капитана, ожидая его одобрения, но тот снова ничего не сказал.

Шарп чувствовал себя так, словно земля вдруг ушла из-под ног.

И в этот момент в долине ударило орудие.

Снаряд с визгом промчался сквозь туман, вырвался на солнечный свет уже над хребтом – черный шар на фоне чистого неба, – описал дугу над войском и упал возле новой дороги, соединявшей теперь британские и португальские части. Снаряд взорвался после первого отскока, не причинив никому ни малейшего вреда, и лишь один крохотный осколок уже на излете царапнул палатку Лоуфорда. Туго натянутый серый брезент вздрогнул.

– Пора, Шарп, – сказал Лоуфорд и отшвырнул салфетку.

Французы начали.

Тридцать три французских полка, выстроенные четырьмя колоннами, двинулись через речку вверх по дальнему, все еще укрытому густым туманом склону. Они составили первую атакующую группу. Вторая только формировалась; двадцать два ее полка объединились в две еще более внушительные колонны, которым предстояло наступать по обеим сторонам лучшей из дорог, что вела к северному краю хребта. Перед третьей, меньшей из колонн, ставилась задача развить и закрепить успех первых двух. Вместе обе атакующие группы образовывали нечто вроде молота и наковальни. Первая, пройдя вдоль худшей из дорог до низкого участка хребта, захватит вершину и повернет на север, нанося удар по частям противника, сдерживающим наступление второй группы. Наблюдая за построением этой второй группы, маршал Массена уже представлял, как побегут в панике англичане и португальцы. Побегут, бросая оружие и ранцы, сметая на своем пути все, что мешает бегству. И вот тогда он выпустит кавалерию – через северную оконечность хребта, вслед за отступающими. Маршал поймал себя на том, что постукивает пальцами по луке седла в такт пробивающимся через туман глухим ударам барабанов. Эти барабаны гнали вперед первую штурмовую группу.

– Сколько? – спросил он адъютанта.

– Без четверти шесть, сир.

– Вам не кажется, что туман расходится? – Массена нацелил на склон свой единственный глаз. Второго его лишил император – несчастье случилось на охоте, – и с тех пор он носил повязку.

– Возможно, – с сомнением ответил адъютант.

Сегодня, думал Массена, он будет спать в монастыре по ту сторону хребта. Пошлет драгун, чтобы доставили из Тонделы Генриетту, из постели которой его бесцеремонно вырвали накануне. Маршал улыбнулся, вспомнив, как она тянула к нему белые руки, когда он одевался. Поспать удалось пару часов, не больше, а встать пришлось рано. Утро выдалось холодное, сырое, туманное, но туман на стороне французов. Он скроет наступающие по склону войска, а когда англичане и французы увидят их, будет уже поздно. Стоит только его «орлам» достигнуть вершины, и исход сражения решен. К полудню все закончится, а через пару дней в Париже зазвонят колокола, оповещая всех об очередном триумфе «орлов». Интересно, какие еще почести ожидают его? Он уже стал князем Эслингским, но к вечеру, возможно, заслужит и более почетный титул. Император в таких делах не скупится и от него, Массена, ожидает великих свершений. Остальная Европа притихла, склоненная к повиновению мощью Франции, поэтому император и смог прислать в Испанию подкрепления, составившие новую португальскую армию, вверенную ныне Массена. В Париже ждут, что Лиссабон будет взят к листопаду. Ему нужна скорая и решительная победа. Здесь и сегодня. И тогда остатки неприятельских сил побегут до самого Лиссабона.

– Вы точно знаете, что за хребтом есть монастырь? – обратился маршал к одному из своих португальских адъютантов, воевавшему на стороне Франции, потому что Франция, по его мнению, воплощала собой разум, свободу, рационализм и прогресс.

– Монастырь есть, сир.

– Спать будем там, – объявил Массена и устремил взгляд на другого адъютанта. – Пусть два эскадрона будут готовы доставить мадемуазель Лебертон из Тонделы.

Позаботившись о собственном комфорте, маршал пришпорил коня, подъехал к реке, остановился и прислушался. Южнее ударила пушка, извещая о выступлении первой группы, и, как только эхо выстрела затихло, до него долетел ритмичный бой барабанов – четыре южные колонны начали подъем по склону. Это был голос победы. Голос идущих в сражение «орлов».

На то, чтобы построить четыре колонны, ушло более двух часов. Солдат поднимали в темноте, а сигнал побудки дали часом позже, чтобы обмануть англичан, заставив их поверить, что французы еще спят. Сержанты поджигали факелы, и люди подстраивались к ним, рота за ротой, но все равно дело продвигалось не так быстро, как ожидалось. Из-за тумана многие, проснувшись, не могли сразу сориентироваться. Офицеры раздавали приказания, сержанты орали, заталкивали людей в строй, и кое-кто с перепугу занял не свое место. Таких приходилось вытаскивать и гнать в нужный строй, порой наподдавая прикладом. И все же в конце концов все тридцать три полка были собраны в четыре колонны на лужайках у реки.

В этих четырех колоннах было восемнадцать тысяч человек. Если бы они выстроились в три шеренги – обычное для французов построение, – то растянулись бы на две мили, но сейчас их спрессовали в четыре плотные колонны. Две более крупные возглавляли наступление, две помельче шли за ними, готовые при первой возможности пойти в прорыв. Передние шеренги передовых колонн состояли из восьмидесяти человек, еще восемьдесят шеренг двигались за ними, и эти громадные блоки представляли собой мощные тараны, плотные квадраты пехоты, призванные сокрушить оборону противника, продавить ее силой инерции.

– Теснее! Держать строй! – закричали сержанты, как только колонны достигли склона.

Сила колонны в ее плотности. Чтобы быть подобием боевой машины, каждый должен идти в ногу, плечом к плечу, и задние должны давить на передних, гнать их на вражеские пушки. Идущие в первой шеренге фактически обречены на смерть, так же как и те, что за ними, во второй и третьей, но сила инерции несет эту огромную массу вперед, через своих убитых, к неприятельским линиям, и вот там уже начинается настоящая рубка. Барабанщики в середине колонн отбивают четкий ритм марша, замирая на мгновение, чтобы тысячи людей выдохнули привычным рефреном «Vive l’Empereur!».

Впрочем, рефрен этот звучал все реже – начался подъем. Склон был крутой, подъем отнимал силы, солдаты сбивались с ритма, отставали. Туман еще висел, кусты и поваленные деревья разбивали строй, шеренги соединялись не сразу, и разрозненные группки в одиночку брели сквозь мглистую завесу – вперед, вверх, навстречу неизвестности. Не достигнув еще и середины склона, передовые колонны рассыпались на кучки усталых людей. Офицеры, обнажив сабли, метались между этими кучками, призывая солдат вернуться в строй, прибавить шагу, но крики звучали с разных сторон, внося неразбериху, заставляя одних идти влево, а других вправо, путаясь, мешая друг другу. Барабанщики, следуя за разрозненными группками, тоже устали, и барабаны били все медленнее и невпопад.

Далеко впереди колонн, двигаясь рассеянным строем, карабкались к свету французские стрелки. Чем ближе к вершине, тем реже становился туман. На каждую колонну приходилось примерно по шестьсот вольтижеров, задача которых состояла в том, чтобы отогнать британских и португальских стрелков, выдавить их за вершину хребта и потом вести огонь по позициям обороняющихся, с тем чтобы ослабить их перед главным ударом.

Над расстроенными колоннами, невидимые в тумане, парили «орлы». «Орлы» Наполеона, французские штандарты, сияющие золоченые фигурки на древках. К двум из них были привязаны трехцветные полотнища, но большинство полков сняли флаги и отправили на хранение во Францию, больше полагаясь на новые знаки доблести, императорских «орлов».

– Подтянуться к «орлу»! – прокричал кто-то из офицеров.

Усталые солдаты попытались восстановить строй, и тут вверху застучали первые выстрелы – это стрелки вступили в бой. Внизу, в долине, грохнула пушка, за ней другая, и вот уже две французские батареи стали бить наугад, в туман, надеясь, что их снаряды проредят оборонительные линии на вершине хребта.

– Господи! – воскликнул полковник Лоуфорд, узрев вырвавшуюся из тумана на склоне тучу французских стрелков.

Противник имел явное численное преимущество над несколькими ротами британской и португальской легкой пехоты, однако касадоры и зеленые мундиры опередили вольтижеров, первыми открыв огонь. Белые дымки взметнулись над склоном. Французские шеренги дрогнули, подались назад, потом вольтижеры опустились на одно колено и вскинули мушкеты. Залп расколол утро, добавив к туману порохового дыма, и Шарп увидел, как упали два красномундирника и португалец. Союзники выстрелили еще раз, но вольтижеров было слишком много, их мушкеты били, казалось, беспрерывно, и солдаты в красных, зеленых и коричневых мундирах отступали. Французы наступали короткими перебежками, и на каждого из обороняющихся приходилось по двое атакующих. Было ясно, что они побеждают в этом первом столкновении.

Рота под командованием лейтенанта Слингсби, развернувшись впереди полка, оказалась теперь на фланге французского наступления. Прямо перед ними был голый склон, справа – вольтижеры. Рота могла бы ударить неприятелю во фланг, но приказа не последовало, а потом французский офицер осознал опасность и приказал двум своим ротам отогнать британцев.

– Отходите, – пробормотал Шарп. Сидя верхом на Порции, лошади Слингсби, он имел прекрасную возможность наблюдать за происходящим. – Назад! – сказал капитан уже громче, за что удостоился недовольного взгляда Лоуфорда.

К этому времени Слингсби и сам понял, чем грозит промедление, и восемь раз свистнул в свисток. Сигнал означал, что стрелки должны отойти вверх по склону в сторону полка. Приказ был правильный, Шарп и сам отдал бы такой же, но тут у Слингсби закипела кровь. Не желая отступать так рано и уступать таким образом в первой же схватке, он, вместо того чтобы исполнить свою же команду и подняться вверх, побежал поперек склона.

Рота уже двинулась к вершине, но, увидев, что лейтенант остался внизу, остановилась в нерешительности.

– Стреляйте! – крикнул Шарп. – Не толпитесь! Живей!

Ядро ударилось о камень у его правой ноги и срикошетило в небо. Хэгмен подстрелил французского офицера, а Харрис уложил сержанта, упавшего лицом вниз в кусты, но французы продолжали наступать, и Слингсби понемногу отходил, однако, вместо того чтобы занять позицию между противником и своим полком, оказался у неприятеля на фланге. Первым ситуацию просчитал французский офицер, направивший вольтижеров в образовавшуюся брешь, чтобы ударить обороняющимся во фланг. С вершины хребта пальнула пушка. Ядро улетело в туман за вольтижерами.

– Должно быть, увидели что-то, – сказал Лоуфорд, похлопывая по шее испуганного внезапным треском шестифунтовика коня. – Слышите барабаны?

– Слышу, – отозвался Шарп. Звук был знакомый, pas de charge, поступь идущих в наступление «орлов». – Старые штаны.

– Почему их так называют?

– Есть такая песенка, сэр.

– Стоит послушать?

– Только не в моем исполнении, сэр. Нет способностей.

Лоуфорд улыбнулся, хотя никакого желания слушать солдатские куплеты у него и не было. Сняв треуголку, он провел ладонью по волосам. Хоть бы поскорее все закончилось. Вольтижеры уже не наступали, но стрелять продолжали, рассчитывая по мере возможности ослабить неприятеля до подхода колонны.

– Их главные силы должны быть где-то неподалеку.

Шарп наблюдал за Слингсби, который, после того как французы отвернули, как будто немного растерялся. Действовал он совсем даже неплохо. Как и вся рота, включая прапорщика Айлиффа, который еще недавно, когда возвращал Шарпу заточенный палаш, казался бледным и неуверенным. Сейчас же он сохранил свое место в строю, а большего от него и не требовалось. Рота нанесла врагу некоторый урон, однако противник ушел, и Слингсби следовало бы подняться повыше и развернуть стрелков по всему фронту полка, но тут из тумана выступили первые колонны.

Поначалу это были просто темные тени, и Шарп не сразу понял, что такое перед ним, поскольку колонна уже не была плотной массой, а состояла из разрозненных групп выплывающих из белесой мги людей. Еще две пушки ударили с хребта, снаряды разорвались в передних рядах, и пелену тумана забрызгало кровью, но люди все шли и шли и, выходя на свет, спешили стать в строй, восстановить колонну, и пушки, переключившись на картечь, вырывали из голубых рядов огромные куски.

Слингсби оставался на фланге, но, увидев колонну, дал приказ открыть огонь. Французские офицеры мгновенно оценили ситуацию, и несколько десятков человек бросились вверх, чтобы отрезать легкую роту.

– Ну же! – громко сказал Шарп, и на этот раз на лице Лоуфорда не отразилось ничего, кроме озабоченности, однако Слингсби сам увидел опасность и подал команду отступать.

Это было не то отступление, которым можно гордиться, солдаты и не думали отстреливаться, отходить организованным порядком – каждый просто спасал свою шкуру. Двое или трое из стоявших дальше по склону рванули вниз, рассчитывая укрыться в тумане, но остальные вскарабкались на вершину, и Слингсби приказал растянуться в цепь перед полком.

– Поздно, – негромко проговорил Лоуфорд. – Поздно, черт возьми. Майор Форрест! Отзовите стрелков.

Услышав горн, запыхавшаяся рота заняла свое место на левом фланге. Вольтижеры, ликвидировав угрозу, перенесли огонь на полк, и пули засвистели над головой Шарпа – противник, как всегда, бил по конным офицерам, собравшимся у полкового знамени. В четвертой роте кто-то упал.

– Сомкнуть ряды! – проорал сержант, и назначенный замыкающим капрал вытащил раненого из строя.

– Уберите его в тыл, – бросил Лоуфорд и, понаблюдав за выползающей из тумана громадной людской массой, повернулся к полку. – Приготовиться!

Почти шесть сотен солдат взвели курки. Вольтижеры, зная, что последует за этим, поспешили усилить огонь. Тяжелое желтое полотнище полкового знамени задергалось от пуль. Еще двое получили по пуле, и один закричал от боли.

– Плотнее! – закричал капрал. – Сомкнуть ряды!

– Хватить орать, дружок! – рыкнул на него сержант Уиллетс из пятой роты.

До колонны еще оставалось около двухсот шагов, но теперь она была на виду. Вольтижеры находились ближе, примерно в сотне шагов, и они продолжали наступать – стреляли, перезаряжали, шли вперед, опускались на колено и снова стреляли. Слингсби выставил вперед несколько человек с задачей бить по офицерам и сержантам, но ни остановить, ни даже замедлить такую атаку им было не по силам. Сделать это могли только красномундирники.

– Цельтесь ниже! – крикнул Лоуфорд. – Не растрачивайте попусту казенный свинец! Берите ниже! – Он проехал вдоль строя, повторяя везде одно и то же. – Цельтесь ниже! Помните, чему вас учили!

Колонна между тем составлялась, ряды теснились, уплотнялись, словно каждый искал защиты в близости с соседом. Девятифунтовый снаряд прожег в ней громадную брешь, оставив за собой длинную дорожку крови. Барабанщики добавили. Бросив взгляд влево, Шарп увидел, что коннахтские рейнджеры прижались к полку слева, добавив своего свинца. Пуля ободрала кончик левого уха его коня и задела рукав. Капитан уже видел лица наступающих французов, усы, раскрытые в прославляющем императора крике рты. Еще один заряженный картечью девятифунтовый снаряд прорвал их ряды, забрызгав шеренги красным, но они переступили через убитых и раненых и снова сомкнулись. Блеснули грозно выставленные штыки. Снова ударили пушки, и французы, поняв, что слева от них артиллерии нет, отклонились в эту сторону, туда, где справа от Южного Эссекса стоял португальский полк.

– Подставляются, – сказал Лоуфорд, наблюдая за маневром противника, подставляющего под удар правый фланг. – Думаю, Шарп, от такого приглашения не отказываются, а? Полк! – Он набрал воздуху. – Полк… вперед!

Южный Эссекский продвинулся вперед всего на двадцать шагов, но этот маневр так напугал вольтижеров, что те поспешили присоединиться к колонне, наступающей теперь вверх и поперек склона.

– Приготовиться!

Почти шесть сотен мушкетов уперлись прикладом в плечо.

– Огонь!

Облако вонючего дыма раскатилось перед полком, и шестьсот прикладов ударили в землю. Солдаты вогнали новые пули.

– Повзводно! – крикнул офицерам Лоуфорд и, стащив треуголку, вытер лоб.

Было еще прохладно, ветер дул с Атлантики, но полковник уже вспотел.

Шарп услышал треск португальских мушкетов, а потом Южный Эссекский продемонстрировал свое мастерство. Стреляли полуротами от центра, и казалось, что огонь не стихает, что пулям нет конца, но люди всего лишь выполняли свою работу, делали то, что умели, что усвоили за часы тренировок: стреляли. Заряжали и стреляли снова. Противника скрыл дым. Шарп проехал вправо, чтобы никто не мог обвинить его во вмешательстве в управление легкой ротой.

– Бери ниже! – покрикивал он. – Бери ниже!

Пуль из дыма вылетало немного, но и те шли вверх. Неопытные солдаты почти всегда стреляют слишком высоко, а поднимающихся по склону французов еще подгоняли мушкеты и пушки. В рядах противника началась паника, доказательством которой стали два вылетевших из дыма шомпола – солдаты просто забыли их вытащить. Остановившись возле гренадерской роты, Шарп некоторое время наблюдал за тем, как работают португальцы, и пришел к выводу, что они ничем не уступают любому красномундирному полку.

Огонь защитников хребта стал еще губительнее, когда в дело вступили прославленные коннахтские рейнджеры. И тем не менее французы держались. Внешние ряды и шеренги несли огромные потери, однако внутренняя масса жила, и ее сила несла колонну все выше и выше. Строй уже распадался, но единство сохранялось, а вместе с ним сохранялась и способность двигаться и переносить убийственные удары сверху. И все-таки чем ближе к вершине, тем больше разваливалась колонна, разрываемая снарядами и картечью, и теперь уже отдельные группы перебирались через кучки погибших и раненых. Шарп слышал крики подгонявших солдат офицеров и сержантов, слышал отчаянный треск барабанов, в соперничество с которыми вступили британские музыканты, заигравшие «Парни из Халика».

– Не самая подходящая вещь! – крикнул майор Форрест, подъезжая к Шарпу. – Как-никак мы не в лощине.

– Вы ранены.

– Пустяк, царапина. – Форрест взглянул на пробитый пулей рукав. – Как португальцы?

– Хороши!

– Полковник уже спрашивал, куда вы подевались.

– Уж не подумал ли, что я вернулся в роту? – невесело усмехнулся Шарп.

– Ну, перестаньте, – укорил его Форрест.

Неуклюже развернувшись, Шарп подъехал к Лоуфорду.

– Не поддаются! Вот мерзавцы, а! – возмущенно встретил его полковник. Порыв ветра слегка разогнал дым, и он, наклонившись, попытался разглядеть, что происходит на склоне, но увидел только упрямо шагающих французов. – Может, штыки их убедят, а? Ей-богу, я готов попробовать. А вы как полагаете?

– Еще пару залпов?

На склоне усиливался хаос. Колонна окончательно распалась на дезорганизованные группы, которые брели вверх, стреляли, останавливались. Группы поменьше прибивались к тем, что побольше. Сумятицы добавляла французская артиллерия. Неприятель, должно быть, подтащил к подножию хребта гаубицы и палил наугад в туман; снаряды перелетали вершину и рвались в тылу, пугая женщин и лошадей, разрывая палатки и разбрасывая кострища. Небольшой отряд вольтижеров занял выступ, на котором Шарп накануне выставлял пикет.

– Надо бы их скинуть, – сказал он.

– Потом! Сейчас не до них, – прокричал Лоуфорд, – но и оставлять их там тоже нельзя! – Он вытянул руку в направлении окутанных дымом французов и глубоко вдохнул. – Примкнуть штыки! Примкнуть штыки!

Полковник Уоллес, командир 88-го, подумал, должно быть, о том же, потому что ирландцы перестали вдруг стрелять, а делали они это только тогда, когда пристегивали семнадцатидюймовые штыки. Паузу заполнил лязг железа о железо. Французы воспользовались затишьем, чтобы предпринять еще один натиск. Их погнали вперед офицеры, сержанты и барабаны. Качнулись и пришли в движение «орлы». Передние ряды достигли убитых и раненых вольтижеров, и наступающие уверили себя, что победа близка, что требуется совсем немного, еще одно усилие, и тонкая цепь обороняющихся вот-вот порвется.

– Полк! – прокричал Лоуфорд. – Вперед!

Пушки добавили дыму, заодно забросав склон горящими кусочками пыжей. Французы сомкнули ряды. Шарп услышал вдруг стоны раненых. Враг ударил справа, но Южный Эссекский уже покатил вперед, и капитан пришпорил коня. Португальцы, видя, что красномундирники перешли в атаку, поддержали союзников.

И атака удалась. Французы оказались неподготовленными, они даже не успели перезарядить мушкеты, и противники сошлись в штыки. Металл ударил о металл, скрежет заполнил воздух наравне с проклятиями и воплями, мертвая сталь пронзала живую плоть.

– Держать строй! Держать строй! – проревел какой-то сержант, но кое-где строй уже распался из-за того, что половина роты атаковала одну цель, а другая половина – другую.

Два француза, вырвавшись из схватки, побежали вверх. Шарп развернул коня и выхватил саблю. Французы, услышав грозный звук, обернулись, бросили мушкеты и раскинули руки. Шарп указал им направление на полковые знамена, где собирали пленных. Один покорно побрел вверх по склону, а вот другой вдруг наклонился, схватил брошенный мушкет и рванул вниз. Шарп не стал его преследовать. «Орлы», не выдержав натиска, уже отступали, все больше французов, видя это, следовали их примеру. Союзническая артиллерия прекратила огонь, чтобы не бить по своим, но французская продолжала палить, и Шарп, взглянув направо, увидел появившуюся на склоне вторую колонну.

Между тем первая французская атака окончательно захлебнулась. Передние шеренги не могли отступить, потому что на них давили сзади, и несли тяжелые потери от перешедших в наступление британцев и португальцев, но потом задние устремились за «орлами» вниз, давление ослабло, и остатки колонны покатились по склону. Солдаты перепрыгивали через своих убитых и раненых, а красномундирники и португальцы не давали им остановиться. Какой-то гренадер ударил француза штыком в спину, потом добавил, когда тот упал, и ткнул не пожелавшего сдохнуть врага еще раз. Большой барабан с нарисованным «орлом» катился между телами, а мальчишка-барабанщик с оторванной снарядом рукой сжался под кустом. Преследователи пробежали мимо.

– Назад! – сердито скомандовал Лоуфорд. – Назад! – Его то ли не слышали, то ли не желали слушать – победители просто хотели убивать. Полковник посмотрел на Шарпа. – Остановите их! Верните!

Остановить столь хаотичный порыв было нелегко, но капитан послушно тронул бока чужой лошадки, которая так резво рванула вниз, что всадник едва не вылетел из седла. Он потянул поводья и услышал, как рядом просвистела пуля. Стреляли вольтижеры, занявшие тот самый холмик. Лошадка снова сорвалась в галоп, Шарп едва успел вцепиться в луку седла, и тут глупое животное споткнулось, и он почувствовал, что летит. Ноги, к счастью, выскочили из стремян, и он приземлился ниже по склону, грохнулся на землю, прокатился с десяток ярдов и врезался в камень. Уверенный, что сломал с десяток костей, капитан попробовал подняться и обнаружил, что отделался ушибами. От Феррагуса досталось больше, но падение с коня разбудило уснувшую боль. Шарп решил было, что лошадь нарвалась на пулю, однако, нагнувшись за саблей, увидел, что она преспокойно трусит вверх без сколь-либо заметных повреждений, если не считать ободранного уха. Прокляв чертову тварь, Шарп махнул на нее рукой и, подобрав палаш и винтовку, пошел вниз.

Кроме красномундирников, на склоне было немало ирландцев из 88-го, занятых обычным делом – проверкой карманов убитых. Те, кто не знал Шарпа, недовольно ворчали, ругались и даже бросали недвусмысленные предостерегающие взгляды. Шарп с ними не связывался. Если в армии и был полк, способный позаботиться о себе сам, то это Коннахтский. Спускаясь ниже, он кричал солдатам, чтобы возвращались, но многие уже почти скрылись в тумане, и Шарп, пытаясь докричаться до них, сам приблизился к опасной границе и остановился, лишь когда увидел поднимающиеся из долины две французские колонны. Одна, как он уже знал, находилась где-то у вершины хребта, но эти две представляли собой свежие, а потому куда более грозные силы.

– Южный Эссекский! – Когда-то, в бытность Шарпа сержантом, его голос разносился на полгорода, но сейчас достичь былой мощи мешали разбитые ребра. – Южный Эссекский! Назад! Назад!

Ядро бухнуло о землю в пяти шагах от него, подпрыгнуло и взорвалось шипящим дымом. Два осколка просвистели так близко, что капитан ощутил на лице их жар. Французские пушки стояли у подножия холма и били по преследующему разбитую колонну противнику.

– Южный Эссекский! – взревел Шарп, и на сей раз его услышали.

Красномундирники остановились и потянулись вверх. Слингсби, с обнаженной саблей в руке, тоже наблюдал за новыми колоннами, но, услышав Шарпа, сунул ее в ножны и взялся подгонять роту. Харпер, увидев капитана, повернул к нему. Семистволку сержант забросил за спину, а в руке ирландец держал винтовку с красным от крови двадцатитрехдюймовым штыком. Остальные, осознав новую опасность со стороны наступающих французских колонн, поспешили за Харпером.

Убедившись, что рота подчинилась приказу, Шарп и сам повернул назад. Французские снаряды и ядра продолжали вгрызаться в склон, но расходовать боеприпасы, ведя огонь по рассеянным целям, дело пустое. Одно ядро покатилось вниз, заставив Харпера подпрыгнуть.

– Задали мы им, сэр, – ухмыльнулся сержант.

– Надо было оставаться наверху.

– Да, далековато убежали. – Харпер посмотрел вверх и удивленно покачал головой. – Мистер Слингсби… – нерешительно добавил он после паузы и замолчал.

– Мистер Слингсби что?

– Сказал, что вы нездоровы, сэр, что командовать будет он.

– Лживый ублюдок, – бросил Шарп, не слишком заботясь о том, слышат его другие или нет.

– Так что, командует он? – бесстрастно спросил Харпер.

– Полковник сказал, что мистеру Слингсби надо дать шанс.

– Вот он его и получил.

– С ротой должен быть я.

– Но был он. Парни все живы. Кроме Додда.

– Что с Мэттью? Убит?

– Не знаю. Просто его нигде не видно. Я присматривал за ребятами, но его не заметил. Может, уже вернулся.

– Я его тоже не видел.

Они остановились и пересчитали роту по головам. Все были на месте, кроме капрала Додда.

Слингсби поспешил к Шарпу.

– Принесли приказ, Шарп? – резко спросил он.

– Приказ один – побыстрее вернуться на позиции.

– Поторопитесь! – крикнул Слингсби и снова повернулся к Шарпу. – Хорошо поработали!

– Да?

– Обошли вольтижеров с фланга. Честное слово! Было на что посмотреть!

– Неужели?

– Жаль, вы не видели. – Слингсби прямо-таки захлебывался от гордости. – Проскочили мимо, зашли с фланга и ударили!

Шарп мог бы охладить его пыл несколькими комментариями, однако предпочел промолчать. Харпер, наклонившись, вытер штык об убитого француза и быстро обшарил его карманы. Догнав Шарпа, сержант предложил ему половину круга колбасы:

– Вы же любите французскую, сэр.

Шарп сунул трофей в карман, приберегая к обеду. У ног упала пуля, и капитан посмотрел в сторону занятого неприятелем холмика:

– Жаль, они его захватили.

– Нас не касается, – пожал плечами Слингсби. – Надо же, обойти с фланга! Ну и задали ж мы им!

Харпер скосил глаз на Шарпа и отвернулся, сдерживая усмешку. Британские и португальские орудия уже били по второй колонне, которая выходила к вершине. Две свежие, обе меньше первых двух, поднимались следом. Еще одна пуля, посланная с захваченного вольтижерами холма, вжикнула над головой, и Шарп принял в сторону.

– Моя лошадь еще у вас? – спросил Слингсби.

– Не здесь, – ответил Шарп, и Харпер издал звук, как будто поперхнулся.

– Вы что-то сказали, сержант? – Слингсби строго взглянул на ирландца.

– Дым, сэр, – ответил Харпер. – Попал в горло. Я ведь, сэр, в детстве был хилым. И все из-за дыма в доме. Матушка, упокой ее Господь, даже выгоняла спать во двор. Пока волки не пожаловали.

– Волки? – насторожился Слингсби.

– Да, сэр. Три здоровенные зверюги. И языки у них были такие, как ваш мундир, сэр. Сильно напугали. С тех пор спал только в доме. Бывало, кашлял всю ночь. Так что, сэр, это все из-за дыма.

– У вас что же, и трубы не было? – фыркнул Слингсби.

– Не додумались, сэр, – тоном деревенского дурачка ответил Харпер, и Шарп не удержался и рассмеялся, за что удостоился неприязненного взгляда от новоявленного капитана.

Оглядевшись еще раз, Шарп заметил прапорщика Айлиффа с обнаженной саблей, на острие которой застыла кровь.

– Отличная работа, мистер Айлифф, – одобрительно сказал он.

– Он сам на меня наткнулся, сэр, – неожиданно бодро ответил паренек. – Такой здоровый!

– Сержант, – пояснил Харпер. – Собирался проткнуть мистера Айлиффа.

– Верно!

– Но мистер Айлифф, сэр, так ловко от него ушел! Как белка. А потом и сам угостил лягушатника сталью. Хороший получился удар, мистер Айлифф, – похвалил Харпер, и прапорщик густо покраснел.

Шарп попытался вспомнить, когда сам в первый раз побывал в серьезной драчке, сталь на сталь, но поскольку рос он в Лондоне, то и привык к жестокости с малых лет. Другое дело мистер Айлифф, сын обедневшего эссекского джентльмена. Разумеется, для парня сегодняшний бой стал откровением. И надо признать, юнец не оплошал. Капитан улыбнулся:

– Так скольких уложили, мистер Айлифф? Неужели только одного?

– Только одного, сэр.

– А вы ведь офицер. Вам положено по паре в день!

Все рассмеялись. Айлифф довольно приосанился.

– Хватит трепаться! – Слингсби вспомнил, что ротой командует он. – Шире шаг!

Полковые знамена Южного Эссекского двинулись в южную сторону; полк спешил туда, где шел бой со второй колонной, и стрелки взяли наискосок. Французы прекратили бомбардировать склон и перенесли огонь на вершину хребта. Тлеющие фитили оставляли в небе над ротой дымчатые змейки. Шум сражения усиливался, треск мушкетов сливался с барабанным боем и воинственными криками.

Проводив роту до вершины, Шарп неохотно отправился на поиски Лоуфорда. Туман, упавший было на дно долины, снова сгущался, накрывая плотными хлопьями две небольшие колонны и раскатываясь дальше к югу, туда, где шла еще одна колонна. Она была первой и потому поднималась медленнее. Дорога, вдоль которой двигалась колонна, помогала ориентироваться в тумане, скрывавшем француза от неприятеля, так что к вершине первые шеренги вышли организованно, сохранив строй. Восемь тысяч человек, подгоняемые ста шестьюдесятью тремя барабанщиками, приблизились к цели и остановились, наткнувшись на плотный огонь.

Наверху их ждали 74-й шотландский полк и португальская бригада, на правом фланге которой разместились две батареи девятифунтовых орудий. Пушки ударили первыми, забросав наступающих ядрами и картечью и залив кровью чахлые кусты, а за ними открыли огонь шотландцы. Их поддержали португальцы, и колонна, подобно быку, смущенному напавшими со всех сторон терьерами, застыла на месте. Колонна против шеренги. Численное преимущество было на стороне первой, но вторая всегда имеет преимущество огневое. В колонне стрелять могут только первые ряды, в шеренге применение мушкету находил каждый. Град пуль окрасил французский строй в красное, но этот строй держался. Вольтижеры, отогнав британских и португальских стрелков, рассыпались вдоль фронта, а за их спинами офицеры гнали вперед солдат, барабанщики выбивали pas de charge, однако тем, кто стоял впереди, недоставало сил преодолеть свинцовый заслон. Они, правда, отвечали, но слабо, неуверенно, а между тем ряды их съеживались и рвались. Да тут еще и португальская артиллерия получила подкрепление. Новые орудия вытащили на позиции, развернули, лошадей выпрягли и отвели подальше, а пушкари принялись забрасывать неприятеля картечью. Вскоре левый угол колонны напоминал скотобойню. Развороченные тела, кровь, кричащие от боли раненые… Пушки били и били, безжалостно и неутомимо молотя и обжигая плотную человеческую массу. Каждое ядро опускали в жерло на веревочной петле, чтобы не скатилось вниз, и горящие обрывки веревок вертелись в воздухе, словно исполняли безумный огненный танец. Обороняющиеся получали подкрепление с южного участка по проложенной в тылу дороге, и подходящие части, пристраиваясь к южному флангу, усиливали огневую мощь союзников.

Не в силах продвинуться выше, колонна начала смещаться к северу. Обнаружив за португальской бригадой свободное место, французские офицеры погнали солдат вправо, а рота вольтижеров поспешила вверх, рассчитывая занять плацдарм.

Первым этот маневр колонны заметил полковник Лоуфорд.

– Мистер Слингсби! – крикнул он. – Разверните роту! Отбросьте мерзавцев! Полк – направо!

Лоуфорд рассчитывал прикрыть брешь, и перед Слингсби стояла задача не допустить на свободное место неприятельских стрелков. Шарп, взгромоздившись на чужого коня, пойманного стараниями майора Форреста, держался вблизи полковника и считал «орлов» над громадной колонной. Пока ему удалось насчитать пятнадцать. Шум стоял – трещали, как сухие колючки, мушкеты, громыхали пушки, им вторило эхо. Дым стелился над туманом, успевшим подняться почти до вершины хребта. Время от времени клубящиеся белые громадины вздрагивали, когда их пронзало французское или британское ядро. Склон устилали тела в голубых мундирах. Какой-то бедолага полз вниз, волоча разбитую ногу. Возле одного из убитых, не желая покидать хозяина, вертелась с надсадным лаем собачонка. Французский офицер сидел на земле, закрыв руками окровавленное лицо. Наконец на фоне глухого уханья орудий отчетливо прозвучал треск винтовок, и Шарп понял – его рота вступила в бой. Смотреть туда он не хотел, но и не смотреть не мог. Рота дралась хорошо. Застав вольтижеров врасплох, стрелки уже свалили двух офицеров, и теперь за дело взялись мушкеты.

Слингсби, придерживая ножны, чтобы не бились о камни, расхаживал за строем, бросая команды, и Шарп снова испытал приступ ненависти к этому человеку. Ублюдок нацелился на его место, и все потому, что стал полковничьим шурином. Ненависть поднималась в нем, как желчь, и, слыша ее шепот, Шарп снял с плеча винтовку и взвел курок. Приклад уперся в плечо. Лошадь переступила с ноги на ногу, и Шарп рыкнул на нее.

Он прицелился Слингсби в спину. В низ спины. Туда, где поблескивали две начищенные медные пуговицы. Сейчас он выстрелит. И никто ничего не узнает. Сто шагов – для винтовки убойное расстояние. Шарп представил, как пуля ударит в спину, как дернется Слингсби, как свалится на землю вместе со своей драгоценной саблей, как задрожит тело, пытаясь сохранить ускользающую жизнь. Мерзкий слизняк. Ублюдок. Палец лег на спусковой крючок. На него никто не смотрел, все наблюдали за уходящей в сторону колонной, а если кто и смотрел, то видел лишь офицера, целящегося в вольтижера. Шарпу и раньше доводилось убивать, и Слингсби не будет последним. Его вдруг передернуло от ненависти, и палец сам собой рванул спусковой крючок. Отдача ударила в плечо, лошадь дернулась…

Пролетев над четвертой ротой, пуля на дюйм разминулась с левой рукой Слингсби, срикошетила от камня и угодила под самый подбородок какому-то вольтижеру. Француз каким-то образом оказался рядом с лейтенантом, и пуля Шарпа, выбив из него фонтанчик крови, бросила тело на землю.

– Боже мой, Ричард! Прекрасный выстрел! – Майор Лерой покачал головой. – Лягушатник едва не подстрелил Слингсби. Я за ним наблюдал, но на такое не решился бы.

– Я тоже… наблюдал, сэр, – соврал Шарп.

– Никогда ничего подобного не видел! Да еще с лошади! Вы видели, полковник?

– Что такое, Лерой?

– Шарп только что спас жизнь Слингсби. Снял француза одним выстрелом! Черт!

Шарп повесил винтовку на плечо, даже не потрудившись перезарядить. Ему вдруг стало стыдно. Пусть лейтенант выскочка, пусть наглец, но ведь он не сделал ему ничего плохого. Не Слингсби виноват, что его смех, присутствие и сама наружность раздражают кого-то. Шарп вдруг понял, что подвел самого себя, что поступил недостойно и мерзко, и даже незаслуженная похвала Лоуфорда не добавила ему настроения. Он отвернулся. На деревянном столе у палатки костоправа двое держали раненого гренадера, и кровь брызгала во все стороны из-под снующей туда-сюда пилы. Неподалеку раненый и две женщины, все с мушкетами, охраняли горстку пленных французов. Мальчонка играл со штыком. Монахи вели груженных бочонками с водой мулов. По новой дороге маршировал португальский полк, дополненный пятью ротами красномундирной пехоты. Там же, поднимая клубы пыли, скакал всадник с донесением от одного генерала к другому. Игравший со штыком мальчонка выругался, когда лошадь пронеслась слишком близко. Женщины засмеялись. Монахи оставили пару бочонков в тылу Южного Эссекского и двинулись дальше, к португальской бригаде.

Шарп снова повернулся и увидел, что колонна остановилась. Место, куда они шли, заняли британцы, и французы вроде бы готовились растянуться плотной шеренгой, чтобы вступить с противником в перестрелку. Наступление захлебнулось, и никакие барабанщики уже не могли его оживить.

– Сюда бы пару пушек, – сказал Шарп и, повернувшись влево, увидел, что Южный Эссекский, двинувшись на перехват колонны, оставил огромную брешь между собой и коннахтскими рейнджерами и эта брешь быстро заполняется вольтижерами, которые устремились туда с того самого злосчастного, всеми забытого скалистого холмика, куда они отступили раньше.

Налетевший ветер разогнал туман, и Шарп увидел кое-что еще: брешь спешили заполнить не только вольтижеры, но и две маленькие французские колонны. Скрытые туманом, они остались без внимания со стороны британских и португальских артиллеристов и теперь подбирались к вершине хребта. Их «орлы» блестели на солнце, до победы было рукой подать, и на их пути оставались только трава и пустота.

Шарп понял – это катастрофа.

Странно, но именно в то утро, когда пушки открыли огонь, от которого в Коимбре задрожали стекла в окнах, посуда и люстры, Феррагус сообщил собравшейся по его требованию прислуге, уже приготовившейся отправиться на юг, к Лиссабону, что никто никуда не едет и все остаются в городе.

Беатрис Феррейра, всегда боявшаяся своего деверя, перекрестилась.

– Но почему? – спросила она.

– Вы это слышите? – Феррагус кивнул в ту сторону, откуда доносились звуки канонады, напоминавшие непрерывные раскаты далекого грома. – Наша армия и англичане сейчас сражаются с французами. Мой брат считает, что врага еще можно остановить. Если он прав, если мы одержим верх, то французы не придут.

– Слава Господу и святым Его, – проговорила Беатрис Феррейра, и слуги согласно закивали.

– А если они все-таки придут? – Вопрос исходил от Сары Фрай.

Феррагус нахмурился. Какая наглость! Впрочем, чего еще ждать от кичливой англичанки, которая не знает, когда можно говорить, а когда лучше помолчать.

– Если они придут, – раздраженно ответил он, – то мы узнаем об этом заранее, потому что наша армия будет отступать через Коимбру. И тогда мы уйдем вместе с ней. Но пока, до получения новостей, остаемся. – Он коротко кивнул, давая понять, что закончил, и слуги один за другим потянулись из комнаты.

Феррагусу не нравилось в доме брата. Слишком много помещений, слишком много вещей, оставшихся от родителей, слишком много роскоши. Его собственная комната располагалась в нижней части города, над борделем, и в ней не было ничего, кроме кровати, стола и стула. Но Феррагус пообещал брату, что присмотрит за домом и семьей, и обещание распространялось не только на день сражения. Если лорд Веллингтон не удержит хребет Буссако, то как он будет защищать лежащий на равнине Лиссабон? Разбитая армия вряд ли сумеет противостоять одержавшим победу французам, так что поражение при Буссако будет означать неизбежное падение Лиссабона. Os ingleses por mar. Брат пытался рассеять его опасения, убеждал, что англичане выстоят, однако в глубине души Феррагус знал – союзники ненадежны и рано или поздно сядут на корабли и вернутся домой. И в таком случае какой смысл встречать победителей в Лиссабоне? Не лучше ли остаться здесь, в своем городе. Не полагаясь на удачу, он уже планировал, как будет выживать в новом мире, в котором вся Португалия окажется под властью Франции.

Феррейра предупреждал его о подобном варианте развития событий, и тонны муки, уничтоженной у телеграфной башни Шарпом, должны были стать сигналом французам, знаком того, что с ним, Феррагусом, можно и нужно иметь дело. Мука играла роль страховки. Феррагус не питал теплых чувств к захватчикам и вовсе не хотел их присутствия в Португалии, но исходил из того, что лучше быть партнером победителей, чем жертвой. Богатому человеку есть что терять, и, если французы предложат протекцию, он сможет сохранить богатство. Если же выступить против или даже просто сбежать в Лиссабон, можно лишиться всего. Он понимал, что чем-то придется пожертвовать, однако сотрудничество давало надежду на сохранение состояния. Расчет строился исключительно на здравом смысле, и сейчас, сидя в кабинете брата и прислушиваясь к далекой пальбе, Феррагус думал, что вариант с отъездом в Лиссабон был ошибкой с самого начала. Если союзники победят, французы никак не придут в город, если же они проиграют, в любом случае потеряно будет все. Следовательно, лучше всего остаться рядом с тем, что у тебя есть, и защищать свое.

Ключевую роль в плане Феррагуса играл старший брат. Педро Феррейра, человек уважаемый, штабной офицер, сохранил связи с теми португальскими офицерами, которые перешли на сторону французов. Именно через него Феррагус и предложил противнику то, в чем он нуждался более всего: продовольствие. На его складе хранился немалый запас продуктов: пресных лепешек, соленой говядины и трески и многого другого. А еще масло для ламп, сапожная кожа, ткани, подковы и гвозди. Французы, конечно, предпочли бы забрать все это бесплатно, но Феррагус уже придумал, как заставить их заплатить. Выжить можно только так.

Он открыл дверь, кликнул служанку и послал ее за мисс Фрай.

– Не могу писать, – объяснил он, когда англичанка пришла, и в подтверждение своих слов показал разбитые пальцы. Вообще-то, писать он мог, хотя суставы распухли и пальцы сгибались плохо, но ему нужна была Сара. – Вы будете писать вместо меня, так что садитесь к столу.

Саре не понравился приказной тон, тем не менее она послушно села за стол, положила перед собой лист бумаги, придвинула чернильницу и взяла перо. В комнате стоял запах сигарного дыма. Канонада продолжалась – словно гроза в соседнем графстве.

– Письмо будет моему брату. – Сара вздрогнула от раскатистого голоса. Феррагус встал у нее за спиной, и она ощущала его давящее присутствие. – Напишите, что здесь, в Коимбре, все хорошо.

Сара обмакнула перо в чернила и начала писать. Перо скрипело.

– Напишите, что дело чести осталось неурегулированным. Что человек, о котором идет речь, сбежал.

– Только это, сеньор?

– Да, этого достаточно. – Чертов Шарп, подумал Феррагус. Уничтожил запасы муки. Сорвал сделку. Французы рассчитывали на него. И что они теперь подумают? Что на него нельзя положиться. Из-за проклятого стрелка у них с братом возникла проблема. Положение нужно исправлять. Как? Предложить им что-то еще? Но стоит ли? Может быть, французы и не придут? – Напишите, что мне надо знать его мнение насчет исхода сражения.

Сара писала. Она еще раз обмакнула перо и замерла – пальцы Феррагуса коснулись ее шеи. Секунду Сара сидела совершенно неподвижно, потом бросила перо:

– Сеньор, вы трогаете меня.

– И что?

– Прекратите! Или хотите, чтобы я позвала жену хозяина?

Феррагус усмехнулся, тем не менее руку убрал.

– Возьмите перо, мисс Фрай, и пишите дальше. Сообщите моему брату, что я молюсь за нашу победу.

Сара написала. Лицо ее горело, но не от смущения, а от злости. Как он смеет дотрагиваться до нее! Нажим получился слишком сильный, и на бумаге осталось несколько капелек.

– Напишите, – гремел у нее над головой грубый голос, – что, если враг не будет остановлен, мне придется принять решение, которое мы обсуждали. Напишите, что он должен обеспечить защиту.

– Защиту от чего, сеньор? – сдержанно спросила Сара.

– Он поймет, о чем речь, – нетерпеливо бросил Феррагус. – Ваше дело писать.

Слушая поскрипывание пера, он ощущал ее гнев. Какая гордячка. Бедность и гордость – опасное сочетание. Феррагус видел в Саре вызов. Большинство женщин боялись его, и Феррагусу это нравилось, но эта, похоже, считала, что если она англичанка, то ей ничего не грозит. С каким удовольствием он увидел бы, как уверенность в ее глазах сменяется ужасом, как страх растапливает холодность. Будет сопротивляться, подумал Феррагус, так оно даже и лучше. Может, взять ее прямо сейчас, здесь, на столе? Он представил, как она будет биться и визжать, когда он задерет платье, представил белое тело под ним, но ужасная боль в паху после удара Шарпа напомнила о себе, и Феррагус понял, что может не довести до конца начатое. К тому же лучше выбрать более удобный момент, когда невестки не будет дома. Через пару дней он отнимет у чертовой стервы ее английскую гордость и утрет ею свою задницу.

– Прочитайте, что написали.

Сара едва слышно прочитала письмо. Феррагус одобрительно кивнул и распорядился поставить свое имя и печать.

– Возьмите вот это. – Он протянул ей печать, прижав которую к воску Сара увидела изображение обнаженной женщины. Справедливо решив, что Феррагус хочет смутить ее, она сделала вид, что ничего не заметила. – Можете идти, – холодно добавил португалец, – но пришлите ко мне Мигеля.

Мигель был человеком проверенным, и именно ему Феррагус поручил доставить письмо по назначению.

– Отыщешь моего брата, передашь это и дождешься ответа, – проинструктировал он слугу.

Следующие несколько дней грозили опасностями. Есть вероятность лишиться денег, а то и с жизнью расстаться. Но если сделать все с умом, да если еще и удача подыграет, то можно сорвать неплохой куш.

А заодно заполучить и мисс Фрай. Которая не имела к делу никакого отношения. Феррагус понимал, что она лишь отвлекает его от цели, а отвлекаться в такой момент чревато неприятностями. С другой стороны, жизнь без приключений теряет смысл. И еще Шарп. Феррагус усмехнулся – судьба подкинула ему сразу двух англичан. Что ж, он рассчитается с обоими. Только Саре он сохранит жизнь, а вот капитану Шарпу придется умереть.

Все зависит от удачи и его хитрости.

Стратегия была проста. Колонна должна выйти на хребет, повернуть на север и пробиться к вершине. Британцы и португальцы, развернувшись ей навстречу, попадут под удар второго атакующего кулака в северном конце хребта. Стиснутые с двух сторон, войска Веллингтона дрогнут и побегут, и кавалерия погонит их до самой Коимбры. А после взятия Коимбры Массена откроется прямой путь на Лиссабон.

Потом падет Лиссабон. Британский флот уйдет из Тежу, и уже другие французские части предпримут наступление на север, займут Порту и закроют для англичан еще одну крупную гавань. Португалия склонится перед мощью Франции, остатки неприятельской армии сдадутся в плен, а разгромившие ее войска захватят Кадис и растопчут разрозненные испанские силы на юге. И тогда перед Британией встанет выбор: либо просить мира, либо вести затяжную и бесперспективную войну. Франция же, добившись умиротворения в Португалии и Испании, сможет повернуть свои армии в любую сторону, направить их в любую страну, каковую император пожелает приобщить к благам французской цивилизации. Действительно, все очень просто – надо лишь выйти на хребет Буссако.

И они вышли. Две небольшие колонны, всего лишь семь полков на двоих, меньше четырех тысяч штыков, но они взошли на самый верх, к солнцу, и перед ними лежали дымящиеся пепелища британских лагерей. Снизу подпирали другие, а единственным препятствием оставался португальский полк, маршировавший на север по новой дороге, проложенной по другую сторону хребта. Португальцы об опасности не подозревали, шли маршевым строем, и французы встретили их плотным мушкетным залпом. Прежде чем первые успели опомниться, нападающие, увидев свой шанс, начали разворачиваться в шеренгу. Скрытые в середине колонны стрелки выступили вперед, практически к новой дороге, и открыли огонь по флангу португальцев. Находившиеся неподалеку женщины, подхватив детей, бросились прочь.

Португальцы отступили. Командир попытался развернуть полк в боевой строй, но тут французский генерал на сером жеребце приказал своим солдатам пристегнуть штыки:

– En avant! En avant!

Отчаянно ударили барабаны; французы рванули вперед, а португальцы, еще не закончив маневр, запаниковали – их передовые шеренги уже ломались под огнем противника. Задние роты сумели сохранить строй и попытались, стреляя через своих товарищей, остановить атаку врага.

– О господи… – прошептал Лоуфорд, увидев французов на хребте. Вид у полковника был растерянный, и неудивительно – битва оборачивалась поражением. Неприятельская колонна заняла позиции, на которых только что стоял его полк. Лоуфорд наблюдал разгром, равнозначный позору и бесчестью для него лично. Французский генерал – что это генерал, Шарп заключил из того, что позолоты на голубом мундире было не меньше, чем на платье какой-нибудь популярной шлюхи из Ковент-Гардена, – уже праздновал победу, нацепив треуголку на кончик сабли. – Боже!

– Развернуться, – негромко сказал Шарп, не глядя на полковника и как будто разговаривая с собой, – и развернуть их.

Лоуфорд не подал виду, что услышал совет. Он смотрел на развертывающееся на его глазах ужасное действо, на падающих под пулями португальцев. На сей раз французы били противника его же оружием: обойдя союзную колонну с фланга, они методично расстреливали несчастных португальцев. Голубые мундиры не успели перестроиться в три шеренги, но сейчас с задачей справлялся и более глубокий строй.

– Вызывайте стрелков, – бросил Лоуфорд Форресту, обеспокоенно взглянув на Шарпа.

Лицо капитана сохраняло бесстрастное выражение. Он дал совет, совет не вполне ортодоксальный, а принимать его или нет – дело тех, кто выше чином. Португальцы уже бежали; одни искали спасения на дальнем склоне хребта, но большинство подались назад, к идущему за ними полуполку красномундирников. Французы получили пространство для маневра и возможность атаковать оставшийся без прикрытия левый фланг британского полка.

– Быстрее, – сказал Шарп, может быть, недостаточно громко, чтобы его услышали.

– Полк! – крикнул Лоуфорд, перекрывая треск мушкетов. – Полк! Кругом!

Секунду или две никто не двигался. Приказ был настолько странный, настолько неожиданный, что солдаты просто не поверили ушам. Первыми опомнились офицеры.

– Кругом! Веселей!

Обе шеренги повернулись. Задняя стала передней, и обе оказались спиной к склону и к остановившейся неприятельской колонне, продолжавшей вести огонь по оборонительным позициям союзников.

– Полк! Девятая рота на месте! Остальные – шагом… марш!

Наступил момент истины. Полк поворачивался наподобие огромной двери, узкой, всего лишь в две шеренги, и не на плацу, а на каменистом хребте. Солдаты переступали через своих убитых и раненых товарищей, через потухшие костры и камни, сохраняя строй под огнем противника, и они знали, что когда выполнят маневр – если, конечно, выполнят, – то встанут лицом к лицу с новой французской колонной.

Почувствовав опасность, французы приостановили наступление и перенесли весь огонь на марширующих британцев, дав португальцам столь необходимую передышку.

– Выровняться по девятой роте! – крикнул Лоуфорд. – Командиры! Огонь из позиции!

Девятая рота, бывшая раньше левым флангом полка и ставшая теперь правым, потому что именно она играла роль дверной петли, закончила поворот первой. Весь маневр занял у нее считаные секунды, и вот уже ее капитан Джеймс Хупер отдал приказ заряжать. Легкая рота, стоящая обычно рядом с девятой, оказалась на самом краю разворачивающейся цепи и едва успевала за остальными.

– Вперед, мистер Слингсби, вперед! – кричал полковник. – Не отставайте! Выдвигайтесь, черт возьми, вперед!

– Девятая рота! – проревел Хупер. – Огонь!

– Восьмая рота! – раздалось неподалеку. – Огонь!

Самые дальние роты торопились за соседями; солдаты спотыкались, открывая на ходу патронные коробки. Кто-то пошатнулся, вскинул руки и упал на спину, встретив грудью пулю. Лоуфорд, сорвавшись с места, проскакал за бегущими. Пули свистели рядом – это ближайшие к британцам вольтижеры стреляли по офицерам. Легкая рота, которую при маневре частично вынесло на склон, открыла огонь последней, и французы, осознав вдруг, что британцы обошли их с фланга, засуетились, пытаясь перестроиться в три шеренги. Генерал на белом коне пронесся за фронтом атаки. Между тем на вершину начали подниматься разрозненные остатки первой колонны. Разобравшись, что к чему, они присоединялись к семи полкам, что прорвали британскую линию обороны. Барабанщики снова ударили в барабаны, над строем закачались «орлы».

– Полк! – Лоуфорд привстал на стременах. – Полуротно! От центра! Огонь!

Португальцы, рассыпавшиеся было под огнем вольтижеров, подтягивались к эссексцам. К левому флангу пристраивались красномундирники. Заткнуть брешь спешили полки с тихого южного участка, но Лоуфорд хотел сделать все сам.

– Огонь!

За время довольно неуклюжего маневра на гребне хребта полк Южного Эссекса потерял, должно быть, с десяток человек, но теперь он развернулся в боевой порядок и мог делать то, чему был обучен. Стрелять и заряжать. Это – главный навык.

– Огонь!

Приклад ударял в разбитое плечо, и солдат, не раздумывая, хватал новый патрон, рвал бумагу почерневшими зубами, засыпал порох, забивал пулю, убирал шомпол и вскидывал мушкет. А между тем вокруг свистели пули, и свинец с противным чваканьем входил в плоть, разрывая мышцы и ломая кости, или раскалывал приклад, или пронзал навылет кивер.

– Сомкнуть строй! Теснее! – проносилось над шеренгой, и это означало, что еще кто-то убит или ранен.

Пальба не прекращалась ни на секунду. Мушкеты палили и палили, и каждый выстрел напоминал треск ломающейся сухой палочки, только звучал громче и резче. Стреляли наугад. Англичане не видели французов, и французы не видели англичан, потому что пороховой дым скрыл гребень холма еще надежнее, чем утренний туман. У всех пересохло во рту. Жутко хотелось пить. Люди рвали зубами плотную бумагу, и селитра засыхала на языке и в горле, а сплюнуть ее было нечем.

– Огонь!

И мушкеты выплевывали пламя, и облако порохового дыма вспыхивало, и позади задней шеренги стучали копыта, и где-то далеко музыканты наяривали «Гренадерский марш», но никто его не слышал, потому что каждый спешил выхватить новый патрон, зарядить чертов мушкет и выстрелить.

Люди в строю были разные: воры и убийцы, пьяницы и насильники. Никто из них, поступая на службу, не руководствовался любовью к родине и к королю. Они пришли в армию потому, что были пьяны, когда в деревню занесло сержанта-вербовщика, или потому, что магистрат поставил их перед выбором – стать в строй или отправиться на виселицу, или потому, что соседская девчонка понесла и хотела выскочить замуж, или потому, что они по природной глупости поверили сказкам вербовщика, или просто потому, что армия дала пинту рому и трехразовую кормежку, а большинство из них никогда не ели досыта. Их били плетью по приказу офицеров, которых не били никогда, потому что они были джентльменами. Их обзывали чертовыми недоумками и вешали без суда за украденную курицу. Дома, в Англии, мирные граждане переходили на другую сторону улицы, чтобы не встречаться с выпущенным из барака служивым. Их не обслуживали в тавернах. Им платили жалкие гроши, штрафовали за каждую потерянную мелочь, а те скудные пенни, что оставались все-таки в их карманах, обычно проигрывались в кости. Это были прожженные жулики и мерзавцы, жестокие, как псы, и грубые, как свиньи, но у них было два качества.

Гордость.

И бесценная способность вести залповый огонь. Они стреляли быстрее любой другой армии в мире. На тех, кто стоял перед красномундирниками, обрушивался свинцовый град. Оказаться у них на пути означало смерть, и семь французских полков, стоявшие сейчас перед ними, переступили порог смерти – свинцовый град косил их, рвал в клочья, сметал с лица земли. Один против семерых, но французы так и не успели перестроиться и теперь сбивались в плотную колонну, ища спасения за спиной друг друга, и пули безжалостно терзали эту массу, а боевой порядок эссексцев увеличивался за счет подходивших британских и португальских полков. Когда же с севера подошли коннахтские рейнджеры, французы оказались между двумя противниками, каждый из которых хотел и умел убивать. Этих людей не просто учили обращению с мушкетом – им вдалбливали этот навык ежедневной многочасовой практикой, так что они делали с ним все, что угодно, и в любом состоянии, пьяными или с завязанными глазами. Их называли мясниками в красных мундирах, и они хорошо знали свое ремесло.

– Вы что-нибудь видите, Ричард? – прокричал Лоуфорд, пытаясь рассмотреть хоть что-то за пеленой дыма.

– Они не устоят, сэр.

Порыв ветра на мгновение приоткрыл завесу, и Шарп успел оценить обстановку.

– Ударим в штыки?

– Рано.

Шарп видел, что французы несут тяжелые потери. Только его полк посылал в сторону неприятеля около полутора тысяч пуль в минуту, а ведь теперь с флангов по врагу били еще четыре или пять полков. Дым сгущался, окружая французов, которые упрямо оставались на вершине. Не в первый уже раз Шарп подивился той стойкости, с которой колонна противника переносит смертоносный огонь. Она, казалось, содрогалась от ударов, но не отступала, а лишь съеживалась по мере того, как внешние ряды умирали и падали на землю под хлесткими залпами британцев и португальцев.

Стук копыт за спиной на секунду отвлек Шарпа от сражения. Странный всадник, крупный мужчина в потрепанной черной шинели, с огрызком сигары в пожелтевших зубах и с грязным ночным колпаком с кисточкой на голове, появился в тылу полка. Единственным свидетельством высокого ранга этого чудака была следовавшая за ним свита из полудюжины адъютантов. Бросив взгляд на погибающих французов и понаблюдав за красномундирниками, он вынул окурок, брезгливо посмотрел на него и смачно сплюнул.

– У вас в полку, должно быть, есть валлийцы, Лоуфорд.

Полковник удивленно обернулся и торопливо козырнул:

– Сэр!

– Так что, есть валлийцы?

– Уверен, что есть, сэр.

– Хороши, черт бы их подрал! – Всадник кивнул. Это был сэр Томас Пиктон, генерал, командовавший войсками северной части хребта. – Видел, что вы сделали, Лоуфорд. Надо же додуматься, развернуться кругом! И это под огнем! Я было подумал, ну, рехнулся полковник. Но вышло хорошо. Чертовски хорошо. Горжусь вами. В вас, должно быть, валлийская кровь. Кстати, свежая сигара найдется?

– Нет, сэр.

– Нет? Тогда какой от вас толк…

Коротко кивнув, генерал ускакал, сопровождаемый свитой офицеров, подтянутым видом словно нарочно подчеркивавших затрапезный наряд своего хозяина.

Ободренный похвалой, Лоуфорд подтянулся в седле, повернулся в сторону французов и увидел, что они наконец дрогнули.

Майор Лерой, стоявший неподалеку от полковника и слышавший весь разговор, подъехал к Шарпу.

– Пиктон нами доволен, – сказал он, вытаскивая пистолет. – Доволен настолько, что даже предположил у Лоуфорда валлийскую кровь. – Шарп рассмеялся. Лерой прицелился и выстрелил в сторону колонны. – Знаете, Шарп, я в молодости, бывало, палил по енотам.

Шарп заметил, что у солдата в четвертой роте мушкет дал осечку. Скорее всего, раскололся кремень, решил он и, достав из кармана запасной, окликнул стрелка по имени:

– Лови! – (Камень пролетел над задней шеренгой и упал в протянутую руку.) – А что такое енот?

– Лохматый такой зверь. Пользы от него никакой. Наверное, Господь его для того и создал, чтобы служить мальчишкам мишенью. Меня вот что интересует, почему лягушатники все еще стоят?

– Сейчас побегут.

– Ну, если сейчас, то, пожалуй, могут прихватить с собой и вашу роту. – Лерой вытянул руку, указывая на склон и предлагая Шарпу самому убедиться в справедливости его слов.

Повернув Порцию, Шарп проскакал в конец шеренги и сразу увидел, что Слингсби отвел роту к северу, вниз по склону, откуда стрелки и вели теперь огонь по левому флангу французов. Еще несколько человек били вниз, сдерживая подтягивавшееся к колонне малочисленное подкрепление. Похоже, Слингсби решил показать себя героем. Неужели он всерьез рассчитывает отрезать колонну силами одной роты? И тут Шарп понял, что, как только французы дрогнут и побегут, спасаясь от кровавой мясорубки, людской поток просто сметет его роту со склона, как ветер сметает шелуху. Словно в подтверждение его опасений с противоположной стороны хребта ударила пушка. Снаряд разорвался у головы колонны, ударив по ней градом картечи. Казалось, сам дьявол метнул пригоршню свинцовых шариков. Время истекло, и Шарп, пришпорив лошадь, устремился вниз.

– В строй! – кричал он. – Всем в строй! Быстро!

Услышав голос капитана, Слингсби недовольно оглянулся:

– Отступать нельзя! Мы их держим!

Шарп соскочил с лошади и бросил поводья лейтенанту:

– Возвращайтесь в полк! Это приказ! Живо!

– Но…

– Выполняйте! – взревел сержантским голосом Шарп.

Слингсби неохотно сел в седло, и Шарп повернулся к своим людям:

– Строиться!

И тут французы не выдержали.

Они продержались дольше, чем мог потребовать от них любой генерал. Они захватили высоту, и в какой-то момент показалось, что победа уже на их стороне, но они не получили нужного подкрепления, а британцы и португальцы сумели перестроиться, выйти им во фланг и погасить наступательный порыв залповым огнем. Никакая армия в мире не устояла бы под такими ударами, однако французы держались до тех пор, пока одной доблести оказалось недостаточно и пока верх не взяло желание выжить. На глазах у Шарпа вершину накрыла сокрушительная волна голубых мундиров, и тогда он и его люди побежали. Слингсби успел оторваться; пришпорив коня, он устремился в направлении роты Джеймса Хупера. Тем, кто стоял на левом фланге цепи, опасность не угрожала, но большинство стрелков не успели уклониться от накатившей сверху лавины.

– Ко мне! – проревел Шарп. – В каре!

Маневр был отчаянный, к такому прибегают в критические моменты, например против несущейся на всем скаку кавалерии, но он удался. Человек тридцать или сорок сбежались к капитану, построились в каре и, повернувшись лицом к врагу, выставили штыки.

– Отходим к югу, парни, – спокойно сказал Шарп. – Подальше от них.

Харпер сбросил с плеча семистволку. Поток голубых мундиров разделился, обтекая ощетинившуюся штыками кучку красномундирников и стрелков, но каре, повинуясь капитану, все равно понемногу, ярд за ярдом, сдвигалось в сторону, пытаясь уйти с пути низвергшейся с хребта лавины. Какой-то француз, не заметив англичан, с разбегу налетел на выставленный штык Перкинса и повис на нем, пока парень не спустил курок: бедолагу снесло с лезвия в брызгах крови.

– Спокойно, ребята.

Не успел Шарп сказать это, как на каре налетел генерал на белом коне и с обнаженной саблей. Встреча с неприятелем застала его врасплох, и он инстинктивно выставил саблю, готовясь проткнуть первого же противника, но тут Харпер спустил курок вместе еще с тремя или четырьмя стрелками, и голова лошади и всадник за ней исчезли за фонтаном крови. Оба рухнули, и животное покатилось вниз по склону. Всадник с пулей во лбу распростерся у ног стрелков.

– Да это ж генерал! – удивленно воскликнул Перкинс.

– Спокойно, – повторил Шарп. – Отходим влево.

Река голубых мундиров проносилась мимо. Французы мчались вниз, перепрыгивая через трупы, думая только о том, как спастись от разящего свинца. Союзники прекратили преследование и, остановившись у склона, поторапливали отстающих выстрелами в спину. Несколько пуль просвистели у Шарпа над головой.

– Разойдись! – крикнул он, и строй рассыпался.

Солдаты побежали вверх.

– Да, едва успели, – заметил Харпер.

– И как вас, черт возьми, сюда занесло.

Харпер огляделся, проверяя, не остался ли кто внизу:

– Перкинс! Какого дьявола! Что у тебя там?

– Генерал, сержант, – отозвался Перкинс.

Втащив вверх по склону тело убитого француза, он опустился на колени и принялся шарить по карманам.

– Оставь тело в покое! – прогремел рядом голос Слингсби. Лейтенант оставил лошадь наверху и теперь пешком возвращался к роте. – Пристроиться к девятой роте! Я сказал тебе оставить покойника! – заорал он на Перкинса, который сделал вид, что не слышит лейтенанта. – Сержант Хакфилд, мне нужно имя этого солдата!

– Перкинс! – перебил его Шарп. – Обыщите тело как следует. Лейтенант!

Слингсби уставился на Шарпа широко открытыми глазами:

– Сэр?

– Идемте со мной. – Шарп отошел в сторонку и, убедившись, что их не слышат, повернулся к Слингсби. Копившийся последние дни гнев вырвался наконец наружу. – Слушай меня, чертов придурок. Ты едва не угробил всю роту. Понимаешь? Ты едва не угробил их всех! И они это знают. Так что заткни свой поганый рот и не открывай, пока не научишься воевать.

– Ваш тон оскорбителен, Шарп! – попытался протестовать Слингсби.

– Понимай как знаешь.

– На сей раз я сделаю исключение, – глядя в сторону, процедил Слингсби. – Такому, как вы, меня не оскорбить.

Шарп улыбнулся, и улыбка эта была не очень приятная.

– Такому, как я? А ты знаешь, кто я? Нет? Так я тебе скажу. Я – убийца. Я убиваю людей без малого тридцать лет. Хочешь дуэль? Я не против. Сабля, пистолет, нож? Выбирай любое оружие, Слингсби. Только скажи мне где и когда. Но до тех пор держи свой поганый рот на замке. Все, проваливай. – Он повернулся к лейтенанту спиной и подошел к Перкинсу, который уже почти раздел мертвого генерала догола. – Ну, что нашел?

– Деньги, сэр. – Перкинс бросил взгляд в сторону Слингсби и снова посмотрел на капитана. – И еще ножны.

Он показал обтянутые синим бархатом ножны с маленькой золотой буквой «Н».

– Скорее всего, дешевка, – сказал Шарп, – но в таких делах никогда не угадаешь. Половину оставь себе, другую половину раздели на всех.

Французы убрались со склона, за исключением убитых и раненых. И лишь на скалистом холме осталась рота вольтижеров, к которым подтянулась часть беглецов из остатков разбитой колонны. Большинство же уцелевших, удалившись на безопасное расстояние, остановились и теперь смотрели вверх. В долину не спустился никто. Туман внизу совершенно рассеялся, так что французские пушкари могли без помех бить по склону. Британские и португальские стрелки, не обращая внимания на разрывы, спускались, чтобы выставить кордон пикетов, но Шарп, не получив распоряжений ни от Лоуфорда, ни от кого-либо еще, повел роту к тому самому холму, на котором закрепились вольтижеры.

– А ну-ка парни, сделайте так, чтобы они попрятались.

Вооруженные винтовками, стрелки открыли огонь, ответить на который французы не могли – их мушкеты не обладали такой дальнобойностью. Тем временем Шарп, развернув подзорную трубу, внимательно осмотрел ближайшие склоны, отыскивая среди голубых мундиров зеленый. Однако никаких следов капрала Додда он не обнаружил.

Оставив несколько человек тренироваться в стрельбе по мишеням, Шарп отодвинул красномундирников, чтобы те не привлекли внимания французских пушкарей. Остальные британские части тоже убрались со склона, но растянувшиеся вдоль него пикетчики охлаждали пыл потрепанной вражеской пехоты, служа напоминанием о том, какой прием ждет их, если они решатся повторить попытку. Пытаться никто не стал, и орудия постепенно смолкли. Ветер уносил последние клочья дыма.

Прошло немного времени, и пушки заработали снова, но уже в другом месте, примерно в миле к северу. Сначала било одно орудие, потом огонь открыла целая батарея. Французы готовили новый удар.

Лейтенант Слингсби так и не присоединился к роте, предпочтя уйти в полк. Шарпу было наплевать. Он сидел на холмике, наблюдал за французами и ждал.

– Это письмо, – говорил Феррагус, расхаживая за спиной сидящей у стола Сары, – сеньору Верци. – (Половицы поскрипывали у него под ногами. Стекла в окнах подрагивали от звуков далекой канонады. Поглядывая на улицу, Сара видела в конце ее реку Мондегу.) – Напомните сеньору Верци, что он в долгу передо мной.

Перо царапало бумагу. Когда ее вызвали в кабинет, Сара повязала на шею шарф, скрывший полоску кожи между волосами и высоким расшитым воротом голубого платья.

– Напишите, что он может рассчитаться по долгам, оказав мне услугу. Мне нужны места на одном из его кораблей. Пусть предоставит каюту для жены моего брата, детей и слуг.

– Не так быстро, сеньор. – Сара обмакнула перо в чернила и продолжала писать. – «Для жены моего брата, детей и слуг», – прочитала она, закончив предложение.

– Я намерен отправить семью и слуг в Лиссабон и прошу… нет, требую, чтобы сеньор Верци подыскал для них подходящее судно.

– Подходящее судно, – повторила Сара.

– Если французы придут в Лиссабон, – продолжал Феррагус, – судно должно доставить их на Азоры и дожидаться там, пока они не смогут вернуться. Напишите, что он должен быть готов принять жену моего брата в течение трех дней по получении сего письма. – Он сделал паузу. – И еще. Добавьте вот что. Я уверен, что сеньор Верци отнесется к жене моего брата и всем остальным так, как если бы они были его родственниками. – Да, подумал Феррагус, Верци лучше принять их должным образом, если не хочет собирать свои кишки в каком-нибудь грязном переулке Лиссабона. Он остановился и посмотрел на Сару. Девушка ощущала его взгляд, и он чувствовал ее негодование. Феррагуса это забавляло. – Прочтите все письмо.

Пока Сара читала, Феррагус смотрел в окно. Верци сделает все как надо, не посмеет отказать, а значит, если французы все же придут, невестка и дети брата будут далеко отсюда. И тогда им ничто не грозит. Ни насилия, ни убийства. А что насилия и убийства будут, в этом Феррагус не сомневался. Потом все успокоится, французы утолят аппетит, и семья сможет вернуться.

– Вы думаете, сеньор, что французы придут? – спросила Сара, дочитав письмо.

– Не знаю, придут они или нет, но я знаю, что готовым нужно быть ко всему. Если французы придут, семья брата будет в безопасности. Если они не придут, то необходимость в услугах сеньора Верци отпадет.

Сара посыпала песок на бумагу.

– И долго мы пробудем на Азорах?

Феррагус улыбнулся про себя. Он вовсе не планировал отправлять англичанку на Азоры, однако и сообщать ей об этом не спешил.

– Столько, сколько понадобится.

– Может, французы и не придут, – с надеждой сказала Сара, и, словно в ответ, стихшая ненадолго канонада возобновилась с новой силой.

Феррагус подал ей печать.

– Французы завоевали всю Европу. Сейчас только мы еще воюем с ними. Их армии в Испании получили стотысячное подкрепление. Сколько у них солдат к югу от Пиренеев? Тысяч триста? Неужели вы всерьез полагаете, что мы в состоянии одолеть такую силу? Если они победят сегодня, их будет еще больше.

Он отправил трех гонцов. Дорога до Лиссабона опасности не представляла, а вот в самом городе, если верить слухам, уже начались беспорядки. Многие жители столицы поверили широко распространяемым утверждениям, что англичане собираются эвакуироваться из Португалии и оставить страну французам, и это вызвало волнения. В таких условиях принятые меры предосторожности вовсе не казались чрезмерными. И едва посланцы отправились в путь, как ему сообщили о новой беде: прибывший к складу с продовольствием фейтор требует, чтобы все запасы были уничтожены.

Феррагус надел широкий пояс с ножом, сунул в карман пистолет и вышел из дому. Высыпавшие на улицы горожане с тревогой вслушивались в доносящиеся издалека выстрелы, словно могли по ним определить, как складывается сражение у Буссако. Перед Феррагусом расступались; мужчины почтительно снимали шляпы. Два священника, погружавшие на тележку церковные ценности, увидев его, перекрестились. Феррагус в ответ показал пальцами дьявольские рожки и сплюнул на мостовую.

– В прошлом году я дал этой церкви тысячу винтенсов, – сказал он своим людям. Деньги были немалые, около сотни английских фунтов. – Священники похожи на баб. Чем больше им даешь, тем сильнее они тебя ненавидят.

– Так не давайте, – сказал кто-то.

– Мы даем церкви, чтобы попасть в рай. Женщине даем, чтобы взять. И тоже попасть в рай. Правда, ненадолго.

Феррагус свернул в узкий переулок и, толкнув тяжелую дверь, оказался в полутемном помещении склада. Свет едва просачивался через крохотные, запылившиеся оконца под крышей. Его встретило злобное кошачье шипение. Этих тварей было здесь столько, что и не сосчитать, и держали их специально против крыс. По ночам в темном складе разворачивались кровавые сражения, голодные крысы дрались с котами, но последние всегда побеждали и таким образом защищали бочонки с сухарями, мешки с мукой, ячменем и кукурузой, жестянки с рисом, фляги с оливковым маслом, ящики с соленой треской и говядиной. Продовольствия, находящегося здесь, армии Массена хватило бы до Лиссабона, а табака было столько, что войско перхало бы до самого Парижа. Феррагус наклонился и протянул руку к громадному одноглазому коту, несшему на себе следы сотен сражений. Кот зашипел и оскалил зубы, но притих, когда человек погладил его по спине. Феррагус повернулся к двум своим людям, стоявшим рядом с фейтором, нацепившим зеленую перевязь в знак того, что он исполняет здесь свои обязанности.

– В чем дело?

Фейтор был главным в городе кладовщиком, назначенным правительством для обеспечения продовольствием португальской армии. В каждом более или менее значительном городе имелся свой фейтор, подчинявшийся непосредственно продовольственному ведомству в Лиссабоне. В Коимбре этот пост занимал средних лет полный мужчина по имени Рафаэль Пиреш. Увидев Феррагуса, он стащил с головы шляпу и, похоже, приготовился опуститься на колено.

– Сеньор Пиреш, – дружески приветствовал его Феррагус. – Как жена? Дети? Надеюсь, здоровы?

– Хвала Господу, сеньор, все здоровы.

– Они еще здесь? Вы не отослали их на юг?

– Уехали вчера. У меня сестра в Бемпосте. – Бемпоста, небольшое местечко возле Лиссабона, вряд ли могла привлечь внимание французов.

– Вам повезло. Значит, им не придется голодать на улицах Лиссабона, а? Так что же привело вас сюда?

Пиреш замялся, теребя в руках шляпу:

– У меня приказ, сеньор.

– Приказ?

Фейтор сделал жест в сторону сваленных у стены мешков:

– Это все подлежит уничтожению, сеньор. Все.

– Вот как? И чей же это приказ?

– Капитан-майора.

– А вы подчиняетесь ему?

– Он лично распорядился.

Капитан-майор был военным губернатором Коимбры и прилегающих к городу районов. Он отвечал за набор и подготовку новобранцев, ordenanca, «вооруженных жителей», которые могли пополнить армию в случае приближения неприятеля. На него же возлагалась обязанность обеспечивать исполнение правительственных декретов.

– И что вы будете со всем этим делать? – спросил Феррагус. – Съедите?

– Капитан-майор пришлет сюда своих людей.

– Сюда? – В голосе Феррагуса отчетливо зазвучали угрожающие нотки.

Фейтор сокрушенно вздохнул.

– У них все мои документы, – объяснил он. – Им известно, что вы закупали продовольствие. Этого не скроешь. Вы потратили много денег, сеньор. Мне приказано найти все.

– И?..

– И уничтожить. – Пиреш развел руками и, словно желая показать, что он бессилен против высших сил, добавил: – Таково требование англичан.

– Англичан. – Феррагус усмехнулся. – Os ingleses por mar! – Пиреш вздрогнул от крика, но Феррагус уже успокоился. Англичане – не проблема. Проблема – Пиреш. – Так вы говорите, что капитан-майор забрал ваши бумаги?

– Да.

– Но ему неизвестно, где хранится продовольствие?

– В документах лишь указано, сколько продовольствия имеется в городе и в чьем владении.

– То есть у него есть мое имя и список складов?

– Неполный список, сеньор. – Пиреш обвел взглядом собранные припасы, удивляясь, как одному человеку удалось собрать так много. – Он знает лишь, что у вас есть запасы продовольствия. От меня требуется гарантия их уничтожения.

– Ну так дайте ему такую гарантию.

– Он не удовлетворится одним лишь моим словом, сеньор, и пришлет своих людей для проверки. И мне придется привести их сюда.

– Значит, вы не знаете, на каких складах хранится продовольствие?

– Я обязан лично проверить все склады в городе. Сегодня, сеньор. До вечера. – Пиреш пожал плечами. – Я пришел предупредить вас.

– Я же плачу вам, Пиреш. Плачу за то, чтобы вы сохранили мои запасы и не позволили забрать их по грабительской цене для нужд армии. И теперь вы собираетесь привести сюда людей, чтобы все уничтожить?

– Может быть, вы перевезете продовольствие в другое место? – с надеждой в голосе предложил Пиреш.

– Перевезти? – сорвался Феррагус. – Как? Как мне все это перевезти? Посоветуйте. Потребуется сотня человек и двадцать подвод.

Фейтор снова лишь развел руками.

Феррагус посмотрел на него сверху вниз:

– Вы пришли предупредить меня, что собираетесь привести сюда солдат, так? И вы хотите, чтобы я не держал на вас зла, так?

– Я же не по своей воле, сеньор! – взмолился Пиреш. – От меня требуют. И если сюда не придут наши, то явятся англичане.

– Os ingleses por mar, – фыркнул презрительно Феррагус и левой рукой ударил чиновника в лицо.

Удар был быстрый и сильный, прямой джеб, сломавший фейтору нос и заставивший его покачнуться. За первым тут же последовал второй – правой, раненой рукой в живот. Бить правой было больно, но Феррагус лишь стиснул зубы, потому что именно так должен поступать мужчина. Боль нужно терпеть. Не можешь выносить боль – не дерись. Прижав Пиреша к стене склада, Феррагус принялся методично его обрабатывать, нанося удары обеими руками, с короткого расстояния, но с огромной силой. Кулаки словно превратились в молоты, они ломали ребра и челюсти. Кровь запачкала рукава, однако Феррагус не обращал на это внимания, как не обращал внимания на боль в руке и паху. Он делал то, что любил и умел делать, и оттого вкладывал в каждый удар все больше и больше силы. Жалобные крики и вопли жертвы стихли, на губах вспухли розовые пузыри – это сломанные ребра пробили легкое. Такое по силам не каждому – убить человека голыми руками. Не задушить, а забить насмерть.

Пиреш вжался в стену. Его было не узнать – лицо превратилось в кровавое месиво, глаза закрылись, сломанный нос распух, несколько зубов выбито, губы рассечены, грудь раздавлена. И все же он ухитрялся стоять. Голова еще поворачивалась из стороны в сторону, словно несчастный пытался рассмотреть что-то заплывшими глазами, а потом сокрушительный удар пришелся в подбородок, кость сухо треснула, и фейтор со стоном повалился на пол.

– Поднимите его, – распорядился Феррагус, сбрасывая куртку и рубашку.

Двое подручных подхватили Пиреша под руки и поставили на ноги. Феррагус подошел вплотную и снова принялся за дело. Он бил без замаха, коротко, но сильно, точно. Сначала живот. Потом грудь. Голова болталась, словно у марионетки с оборванными струнами, с губ стекала смешанная с кровью слюна. Наконец из перебитого горла вырвалось хриплое бульканье, и тело обмякло. Феррагус ударил еще раз и отступил.

– Бросьте его в подвал. И разрежьте брюхо.

– Разрезать?.. – переспросил один из подручных, думая, что ослышался.

– Надо же и крысам чем-то питаться.

Он подошел к Мигелю, который подал тряпку. Феррагус вытер кровь с разукрашенных татуировками рук и груди. На обоих предплечьях были изображены якоря, на груди – три русалки, плечи обвивали змеи. Рисунок на спине изображал идущий под всеми парусами военный корабль с британским флагом на корме. Феррагус натянул рубашку и проводил взглядом тело, которое сбросили в подвал. Один труп там уже был. И тоже со вспоротым животом. Тот человек хотел выдать Феррагуса властям. Теперь путь предателя выбрал еще один, но и у него ничего не получилось.

Он вышел из склада и запер дверь. Если французы не придут, запасы легко будет продать на законных основаниях и с неплохой прибылью. Если же они придут, то прибыль может быть огромной. Все решится в ближайшие часы. Феррагус перекрестился и отправился в таверну – как-никак он убил человека, и его мучила жажда.

Никаких призывов из полка не поступало, что устраивало Шарпа как нельзя лучше. Он остался с ротой у холма, на котором укрылось около сотни французских пехотинцев. Лягушатники сидели тихо и не высовывались, опасаясь винтовочного огня. Будь у Шарпа побольше людей, он выбил бы противника с холма, поскольку их присутствие там могло подтолкнуть французов еще к одной попытке захватить плацдарм на вершине хребта, тем более что примерно в миле к северу как раз разворачивалось новое наступление. Шарп сам пробрался наверх – пара пролетевших над головой пуль его не напугали, поскольку расстояние не позволяло вольтижерам рассчитывать на меткий выстрел из мушкета, – и, развернув подзорную трубу, некоторое время наблюдал за огромными колоннами, ползущими по дороге, которая вела к приютившейся у северной оконечности хребта деревушке. Увидел он и ветряную мельницу со снятыми крыльями и разобранной механикой, и башню, возле которой стояли несколько всадников. Других войск не было. Издалека французские колонны казались темными пятнами на фоне светлого склона. Рассмотреть картину более детально мешали клубы серо-белого дыма – это британские и португальские батареи били по неприятелю с хребта.

– Сэр! Мистер Шарп! – окликнул его сержант Харпер.

Шарп сложил трубу и оглянулся. К ним приближались две роты касадоров, которым, очевидно, и приказали очистить от неприятеля холм. В качестве поддержки им придали два девятифунтовых орудия, однако шансов это не прибавляло. Португальцев было примерно столько же, сколько и французов, но последние укрывались за валунами, так что на легкий штурм рассчитывать не приходилось.

– Не хотелось бы, чтобы вы попали под огонь, когда они начнут палить, – объяснил Харпер, кивая в сторону пушек.

– Спасибо за заботу, Патрик.

– Если с вами что-то случится, сэр, роту возьмет Слингсби.

Сержант, похоже, даже не заметил, что отозвался о лейтенанте без должного почтения.

– А тебе бы этого не хотелось?

– Я из Донегола, сэр, и готов смириться со всем, что посылает нам Всевышний.

– Он прислал тебе меня.

– Неисповедимы пути Господни, – вставил сидевший неподалеку Харрис.

Касадоры остановились шагах в пятидесяти от британцев. Шарп как будто и не замечал их. Вместо этого он еще раз спросил, видел ли кто Додда. Мистер Айлифф нервно закивал:

– Я видел, как он убегал, сэр.

– Когда?

– Ну, когда нас едва не отрезали. Мчался вниз по склону. Как заяц.

Это совпадало с тем, что говорил Картер, напарник Додда. Когда ситуация осложнилась и вольтижеры были уже близко, Додд выбрал самый быстрый выход, рванув вниз. Картеру же удалось подняться наверх, причем он, можно сказать, легко отделался – пуля попала в ранец, что только придало ему резвости. Скорее всего, думал Шарп, Додд появится позднее. Он был сельский парень, хорошо ориентировался на местности и мог легко обойти французов и подняться на хребет где-нибудь в южной его части. Помочь ему Шарп не мог, оставалось только ждать.

– Мы что, будем помогать этим португальцам? – спросил Харпер.

– Ну уж нет, – ответил Шарп. – Разве что они пришлют сюда целый полк.

– Кто-то уже идет, – предупредил Харпер, кивая в сторону подтянутого португальского офицера, который направлялся к роте.

Форма на нем была коричневая с черным кантом, кивер украшал черный плюмаж. На боку у офицера висела тяжелая кавалерийская сабля, на плече – что удивительно – винтовка. Шарп знал только одного офицера, вооруженного подобным образом, – себя самого, а потому испытал к незнакомцу неприязненное чувство, но от ревности не осталось и следа, когда португалец сорвал с головы свою высокую barretina и широко улыбнулся.

– Боже! – пробормотал капитан.

– Нет, нет, это всего лишь я. – Хорхе Виченте, с которым Шарп виделся в последний раз где-то под Порту, протянул руку. – Мистер Шарп.

– Хорхе!

– Теперь уже капитан Виченте. – Хорхе обнял Шарпа и, к великому смущению последнего, расцеловал друга в обе щеки. – А вы, Ричард, никак уже майор, а?

– Черта с два. Таким, как я, повышения не дают. Боятся испортить репутацию армии. Как вы?

– Я – как это у вас говорят? – преуспеваю. Но… – Виченте нахмурился. – Что у вас с лицом? Ранены?

– Упал со ступеньки.

– Надо быть осторожнее, – с самым серьезным видом посоветовал португальский капитан и тут же снова улыбнулся. – Сержант Харпер! Рад вас видеть!

– Только без поцелуев, сэр. Я – ирландец.

Виченте поздоровался с другими – еще совсем недавно они вместе преследовали армию Сульта вдоль северной границы – и снова повернулся к Шарпу:

– У меня приказ – выбить лягушатников из-за тех камней. – Он указал в сторону холма, на котором укрылись французы.

– Мысль хорошая, да вот только сил у тебя маловато.

– Два португальца равны одному французу, – беззаботно ответил Виченте. – Может быть, окажете нам честь?

– Да уж, черт возьми, – уклонился от прямого ответа Шарп и указал на бейкеровскую винтовку за плечом друга. – Зачем только вы ее таскаете?

– Подражаю вам, – откровенно ответил португалец. – К тому же я сейчас капитан роты atirador… как это… снайперов. У нас винтовки, у других рот – мушкеты. Когда стали формировать стрелковые полки, меня перевели из восемнадцатого. Так что, атакуем?

– А вы как думаете?

Виченте неуверенно улыбнулся. В армии он был меньше двух лет, до этого работал стряпчим и, когда они с Шарпом познакомились, о войне не знал практически ничего. Возможно, он так и остался бы наивным простаком, но Шарп угадал в новом знакомом прирожденного солдата, смелого и решительного, не дурака. Тем не менее Виченте и сейчас нервничал, боясь оплошать перед тем, кто научил его всему. Взглянув на Шарпа, он повернулся в сторону французов:

– Долго они не продержатся.

– Могут и продержаться, – не согласился Шарп. – К тому же их там по крайней мере человек сто. А нас сколько? Сто тридцать? Будь моя воля, я послал бы целый полк.

– Полковник приказал мне выбить их оттуда.

– А он знает, что делает?

– Он англичанин, – сухо ответил Виченте.

Португальская армия недавно была реорганизована, и за последние восемнадцать месяцев в ней появилось немало британских офицеров, привлеченных перспективой хорошей оплаты и быстрого продвижения по службе.

– И все-таки я бы прислал побольше людей.

Ответить португалец не успел – помешал внезапный топот копыт и зычный голос:

– Не тяните, Виченте! Что вы медлите? Вперед, на лягушатников. Исполняйте, капитан! А вы, черт возьми, кто такой?

Последний вопрос был обращен к Шарпу и исходил от всадника, с трудом удерживавшего на месте нетерпеливого жеребца. Голос выдавал в нем англичанина, хотя форма была коричневая, португальская, за исключением треуголки с двумя золотыми кисточками.

– Шарп, сэр.

– Из девяносто пятого?

– Южный Эссекс, сэр.

– А, толпа мужиков. Это вы потеряли знамя пару лет назад?

– Мы вернули его под Талаверой, – резко ответил Шарп. Бесцеремонные манеры соотечественника выводили его из себя.

– Вот как? – Большего интереса всадник не проявил.

Вытащив маленькую трубу, он направил ее в сторону холма, не обращая внимания на мушкетные выстрелы. Выпущенные с большого расстояния пули долетали, растеряв убойную силу.

– Позвольте представить, – сказал Виченте, – полковник Роджерс-Джонс. Мой командир.

– Приказавший вам, капитан, согнать лягушатников с той кочки. А вот приказа стоять и трепаться я вам не давал, не так ли?

– Я лишь спросил совета у капитана Шарпа, сэр.

– А он в состоянии что-то предложить? – удивился полковник.

– Он захватил французского «орла», – сказал Виченте.

– Но наверное, не стоял при этом, чеша в затылке. – Роджерс-Джонс сложил трубу. – Скажу артиллеристам, чтобы открыли огонь, а вы наступайте. Шарп, помогите ему, – беззаботно добавил он. – Выбейте их оттуда, Виченте, и останьтесь там – чтобы лягушатники не вздумали вернуться.

Он развернул коня и ускакал.

– Черт, – пробормотал Шарп. – Он хоть знает, сколько их там?

– Тем не менее приказ есть приказ, – уныло сказал Виченте.

Шарп снял с плеча винтовку и зарядил ее.

– Хотите совет?

– Конечно.

– Выдвинем наших стрелков. Они развернутся и откроют огонь. Не дадут лягушатникам высунуться. Остальные наши парни станут за ними шеренгой. С пристегнутыми штыками. Атакуем тремя ротами. Будем надеяться, что ваш чертов полковник останется доволен.

– Наши парни? – Из ответа Шарпа португалец уловил только два эти слова.

– Ну не в одиночку же вам умирать. А то еще заблудитесь, пытаясь найти жемчужные врата рая. – Шарп посмотрел на север. Орудийный дым сгущался. Французы приближались к деревне. В следующий момент первый из девятифунтовиков ударил по холму. – Ну что ж, приступим.

Не слишком умно, подумал Шарп, но война есть война. Он взвел курок. Пора воевать.

Деревенька Сула, приютившаяся на восточном склоне холма, неподалеку от того места, где его пересекала северная дорога, в полной мере подходила под определение «захолустье». Скученные домишки, кучи навоза… Долгое время здесь даже не было церкви, так что для соборования умирающего приходилось привозить священника из Моуры, деревни у подножия хребта, либо приглашать монаха из монастыря. Но зачастую призванный служитель опаздывал, и несчастные уходили в мир иной без отпущения грехов, из-за чего местные жители не без гордости сетовали на частые нашествия духов и привидений.

В четверг, двадцать седьмого сентября тысяча восемьсот десятого года, деревня подверглась нашествию ратного воинства. Именно сюда нагрянул весь первый полк 95-го стрелкового полка, а вместе с ним появился и третий полк касадоров, многие из которых имели на вооружении бейкеровские винтовки. В результате две наступающие колонны французов были встречены огнем более тысячи стрелков в зеленых и коричневых мундирах. Французы не уступали союзникам в численности, но вооружены были мушкетами, так что именно они первыми умирали в маленьких, огражденных невысокими изгородями загончиках для скота и в террасами спускающихся от деревни виноградниках. В неумолчный треск винтовок и мушкетов вплетались басовые ноты артиллерии, швыряющей через головы португальских и британских стрелков ядра и начиненные картечью снаряды.

Идущим в колонне французским офицерам казалось, что противостоят им только стрелки и артиллерия. Орудия стояли на уступе над деревней, чуть ниже линии горизонта, и возле пушек расположилась группа всадников, наблюдавших за происходящим из-за мельничной башни. Пушки били по наступающим, разрывая плотные ряды, однако две батареи не могли помешать огромным колоннам. Всадники никакой опасности не представляли, их было всего четверо или пятеро, и все в треуголках, а потому французам и казалось, что на их пути только артиллерия и стрелки. И это означало, что победа близка, потому что красномундирников поблизости не наблюдалось, а следовательно, никто не мог встретить их адским залповым огнем. Барабанщики отбивали pas de charge, солдаты устрашающе кричали: «Vive l’Empereur!» Одна колонна разделилась, обходя скалистый выступ, а когда соединилась на дороге, в первых рядах взорвались сразу два снаряда. С десяток человек разбросало по сторонам, дорога ненадолго окрасилась красным, и сержанты оттащили убитых и раненых, чтобы те не мешали идущим за ними. Звуки перестрелки усилились – это вольтижеры сблизились с противником и открыли огонь из мушкетов. Над склоном поплыл дым. «Vive l’Empereur!» – закричали французы в ответ на первые потери. Пуля ударила в «орла», отколов край крыла, офицер со стоном опустился на землю. Вольтижеры прижались к колонне, и маршал Ней, возглавлявший это наступление, распорядился развернуть впереди еще две роты, чтобы загнать британских стрелков и португальских касадоров на хребет.

Барабанщики отбивали монотонный ритм. Начиненный шрапнелью снаряд разорвался в воздухе над правой колонной, и барабаны на мгновение умолкли – сразу дюжина мальчишек повалились с ног, а идущих за ними забрызгало кровью.

– Сомкнуть ряды! – прокричал сержант, и снаряд грохнул у него за спиной.

Кивер взмыл в воздух и тяжело грохнулся на землю, потому что в нем осталась половина головы. Парнишка-барабанщик с перебитыми ногами и вспоротым осколком животом сидел, из последних сил колотя палочками, и проходящие мимо трепали его по голове, желая удачи и оставляя умирать в винограднике.

Впереди колонны разворачивались новые французские стрелки, и офицеры торопили солдат – быстрее, вверх, туда, где укрылись ненавистные зеленые куртки. Бейкеровская винтовка – страшная штука, только вот стреляет медленно. Чтобы достичь точности, пулю нужно обернуть кусочком промасленной кожи, потом загнать в ствол, а это требует времени. Мушкет стреляет втрое быстрее. Время можно сократить, отказавшись от кожи, но тогда пуля теряет сцепление с нарезанными внутри ствола спиральными бороздками, и точность теряется. Получив подкрепление, вольтижеры усилили натиск, затем в сражение вступил весь 1-й полк португальских касадоров, потом французы бросили еще три пехотные роты. Дыму стало больше, пуль тоже, и союзники отошли. Стрелок с пробитыми легкими повис на колышках, поддерживающих виноградную лозу, и вольтижер, заколов его штыком, принялся выворачивать у убитого карманы. Сержант оттащил солдата от тела:

– Сначала сделай дело! Вперед!

Французы теснили противника, поливая его свинцом, и касадоры со стрелками отступили в деревню, где укрылись за низенькими каменными стенами, ведя огонь из окон жалких домишек, с крыш которых осыпалась разбитая черепица. Вольтижеры наступали, ободряя друг друга криками, указывая на цели.

– Sauterelle! Sauterelle! – завопил сержант, тыча мушкетом в сторону стрелка из 95-го.

«Саранчой» они называли британских солдат в зеленых куртках, этих неуловимых, подвижных и ловких стрелков, возникающих из ниоткуда, жалящих и тут же исчезающих, чтобы ужалить снова. Десяток мушкетов пальнули в мишень, которая пропала в переулке, скрывшись за градом битой черепицы.

Французы уже вышли к восточной окраине деревушки и, перебегая небольшими группами от дома к дому, нещадно палили по возникающим в дыму теням. Путь им преградила баррикада из тележек, вспыхнувшая вдруг клубами порохового дыма. Трое упали, но остальные добежали до препятствия, стреляя на ходу. Разорвавшийся в воздухе снаряд уложил еще двоих, обрушив заодно крышу ближайшего дома. Одну подводу оттащили, и вольтижеры устремились в брешь. Из окон и дверей по ним ударили винтовки и мушкеты. Солдаты разбежались, перескакивая через ограды и навозные кучи. Снаряды британские, португальские и французские рвались между домами, снося стены, забивая узкие улочки дымом и разлетающимися со свистом осколками металла и черепицы. И все же численное преимущество было за вольтижерами, а винтовки в близком бою уступали мушкетам. Голубые мундиры давили, жали, теснили, а зеленые и коричневые отходили или погибали. Баррикаду разобрали. Колонна уже приближалась к деревне, и вольтижеры зачищали последние дома. Какой-то касадор, оказавшись в тупике, бросился на французов с мушкетом и, орудуя им как дубинкой, успел свалить двоих, прежде чем третий проткнул его штыком. Жители ушли из села, и французы спешили забрать то немногое, что хозяева позабыли в спешке. Двое схватились из-за деревянного ведерка, не стоившего и су, и погибли от пуль расстрелявших их через окно каcадоров.

Над хребтом уже повисли облака тошнотворного пушечного дыма, когда колонна вступила в село. Снаряды еще рвали передние шеренги, но строй смыкался, и французы маршировали дальше под барабанный бой, прерываемый лишь раскатистым «Vive l’Empereur!». Крик этот долетал и до маршала Массена, оставшегося в долине с артиллеристами, забрасывавшими снарядами вершину хребта.

Менее чем в полумиле от деревни, на уступе, находилась ветряная мельница. Вытеснив остатки стрелков из Сулы, вольтижеры заставили их отступать по открытой местности. Одна колонна обошла село стороной, преодолев две каменные стены и разбросав несколько загородок, но другая промаршировала через деревню. Здесь уже горело с десяток крыш, деревянные перекрытия которых занялись от упавших на них снарядов. Еще один снаряд разорвался на главной улице, разметав по сторонам дюжину солдат и забрызгав белые стены домов кровью.

– Сомкнуться! – кричали сержанты. – Сомкнуться!

Эхо барабанов отскакивало от замызганных стен, а до британцев на хребте уже отчетливо доносилось восторженное «Vive l’Empereur!». Вольтижеры приближались, и было их так много, что мушкетный огонь не уступал по плотности залповому. Британские и португальские стрелки рассеялись, ушли к северу, растворились в леске, венчавшем крутой подъем, и перед французами не осталось никого и ничего, кроме выступа с мельницей и горстки всадников. Пули плющились уже о стены башни. Наплывающий от расположенной поблизости артиллерийской батареи дым затягивал всадников, среди которых был и маленький, черноволосый, смуглолицый человек с насупленными бровями. Седло, в котором он сидел, казалось слишком большим для щуплой фигуры. На французов мужчина взирал с негодованием, словно одно только присутствие их здесь считал оскорбительным для себя. Пули проносились возле него, а он как будто не замечал их. Адъютант, встревоженный плотностью неприятельского огня, хотел было предложить ему отступить на несколько шагов, но благоразумно воздержался от совета, который Боб Кроуфорд счел бы намеком на слабость.

Колонны ступили на открытую местность под выступом, а на вольтижеров обрушился град картечи, буквально вбивший в землю сухую траву. Один за другим снаряды вгрызались в землю, каждый выкашивал с десяток французов, и офицеры приказали своим людям прижаться к колоннам. Они свое дело сделали, отогнали британских и португальских стрелков, и победа была уже близка, она ждала на вершине хребта, и путь к ней преграждали две батареи и кучка всадников.

Так думали французы. Но за выступом, где параллельно хребту проходила тропинка, лежало невидимое снизу мертвое пространство, где затаились два полка, 43-й и 52-й. Это были полки легкой пехоты, 43-й – из Монмаунтшира и 52-й – из Оксфордшира, и они считали себя лучшими из лучших. Иметь такое мнение у них было полное право, заслуженное жестокой муштрой под руководством маленького черноволосого человека, с недовольным видом взирающего на идущих к мельнице французов. Пушкарь, получивший по ребрам французским ядром, отлетел от девятифунтовика, харкая кровью, и подоспевший сержант оттащил его от колеса и сам загнал снаряд в жерло:

– Огонь!

Махина подпрыгнула, отскочила, ковырнув лафетом землю, и выплюнула с облаком дыма снаряд, набитый мушкетными пулями, обрушившимися на головы французов.

– Сомкнуть ряды! – прокричали французские сержанты, и раненые, оставляя на прибитой траве кровавый след, поползли к деревне, чтобы спрятаться от осколков за каменными стенами.

Но никакой картечи не хватило бы, чтобы остановить колонны: уж слишком они были велики. Оставляя раненых и убитых, они упрямо двигались к цели, и затаившиеся красномундирники слышали уже и барабанный бой, и крики воодушевленной пехоты, и визг проносящихся над головами пуль. Они ждали, понимая по нарастающему шуму, что Черный Боб подпускает врага поближе. Они ждали не боя на расстоянии мушкетного выстрела, а бойни, внезапной и ошеломляющей, и этот миг настал, когда пушкари одной из британских батарей, получив порцию свинца от передней шеренги левой колонны, побросали орудия и пустились наутек. Наступила тишина. Странная тишина. Ненастоящая, конечно, потому что барабаны продолжали бить и голубые мундиры изрыгали свои победные крики, но все же тишина, потому что пушки вдруг умолкли, одни – потому, что их бросили, другие – потому, что их не успели зарядить.

И тогда французы, которых терзали, валили, крушили проклятые ядра и рвала на части ненавистная картечь, поняли – батарея брошена. С радостными воплями полезли они через камни, чтобы дотронуться до горячих пушек, а офицеры орали, требуя идти дальше. Пушками можно будет заняться потом, а сейчас самое важное достичь вершины и завоевать Португалию. Далеко внизу маршал Массена думал о том, найдет ли Генриетта в монастыре приличную кровать, и каким титулом одарит его император, и отыщется ли что-нибудь съедобное в захваченных британских пайках. А о чем еще думать, когда армия в шаге от победы?

И тогда Черный Боб набрал в грудь воздуху…

– Вперед! – крикнул Шарп. Собрав стрелков, как британских, так и португальских, он отвел их на отрог, откуда они могли вести прицельный огонь по притаившимся за камнями вольтижерам. – Веселей! – Опустившись на колено, капитан выстрелил, но результат скрыл от него клуб дыма. – Вперед! Вперед!

Если атака и удастся, то только за счет быстроты, вот почему Шарп подгонял стрелков, за которыми цепью в две шеренги шла красномундирная пехота. Помогали и пушкари. Одно орудие било картечью, другое запускало снаряды так, что они взрывались над головами французов, загоняя их под камни. Там, наверное, ад, подумал Шарп. И тем не менее осыпаемые картечью, ядрами и пулями вольтижеры упрямо держались за свой холм.

Он забросил винтовку за спину – времени перезаряжать все равно не будет, потому что все решится быстро, – и вытащил саблю. И почему только эти черти никак не бегут?

– Вперед!

Пуля прошла рядом со щекой, приласкав коротким дуновением теплого воздуха. Над камнями заклубился дым – французы ударили из мушкетов, но расстояние было слишком велико. Им ответили винтовки, жестче, быстрее, суше.

– Вперед!

Только теперь Шарп заметил бегущую за стрелками роту Виченте. Стрелки бежали, останавливались, падали на колено, целились, стреляли и снова бежали. Слева пуля подсекла куст. Француз стрелял низко, сразу видно – опытная рука, а до холма оставалось шагов сто, и от страха пересохло во рту. Противник в укрытии, его люди как на ладони. Еще одна пуля просвистела рядом, и касадор упал, схватившись за бедро. Мушкет отлетел в кусты. Двое бросились ему на помощь.

– Отставить! – крикнул Шарп. – Стрелять! Стрелять! Вперед!

К северу вовсю громыхал бой. Две поддерживающие его пушки бухнули разом, и картечь застучала по камням. Какой-то француз медленно приподнялся и рухнул, обливаясь кровью.

– Целься вернее! – кричал Шарп.

В горячке боя всегда есть соблазн палить наугад, не жалея патронов. Он уже видел лица французов. Хэгмен выстрелил, принял заряженную винтовку от юного Перкинса и выстрелил еще раз. Но и из-за камней били и били. Ну какие же упертые! Десять шагов… на колено… прицелиться… огонь! Еще один касадор свалился в кусты, получив пулю в плечо. Другая ударила в кивер, и он свалился с головы, повиснув на шнурке. Харпер разрядил штуцер и сбросил с плеча семистволку. Повернув голову, Шарп увидел бегущего рядом Виченте.

– Дай мне! – крикнул португалец.

– Стрелки! – проревел Шарп. – Ложись!

Стрелки распластались. Виченте остановил своих:

– Приготовиться!

– Из-за того что в португальской армии было много офицеров-британцев, приказы отдавались на английском. Шарп шагнул в их шеренгу:

– Огонь!

Касадоры ударили залпом и будто загородились валом дыма. Пушки тоже ухнули разом, и холм стегнуло свинцовым дождем. Металл, камни, кровь – в этом аду смешалось все.

– В атаку! – Шарп побежал.

Слева от него не отставал прапорщик Айлифф с обнаженной саблей. Португальцы закричали. Слов было не понять, но в них звенела ненависть. Бежали все. Все вокруг было ненависть и ярость, страх и злость, дым и ужас. Французы встретили их огнем. Кто-то вскрикнул. Рядом тяжело топал Харпер. До ближайших камней оставалось шагов десять, когда французы вдруг поднялись, человек десять, офицер в центре, и вскинули мушкеты.

Харпер держал семистволку низко, у бедра, но инстинктивно спустил курок, и семь пуль шмякнули разом в голубую шеренгу, вырвав из нее всю середину. Офицер свалился на спину. Остальные, шокированные не столько даже пулями, сколько оглушающим грохотом, внезапно повернулись и побежали. Один или двое успели второпях выстрелить – пули ушли в никуда. Шарп запрыгнул на камень и увидел, что все кончено. Солдаты рассыпались по крутому склону и катились вниз, не обращая внимания на раненого офицера, кричавшего, чтобы они остановились и дрались. Шарп заставил его замолчать ударом по голове. Касадоры, стрелки и красномундирники карабкались на холм. Те из французов, кто промедлил, погибали от штыков. Один сержант, решив, что бежать уже поздно, повернулся и кинулся со штыком на Харпера. Ирландец отбил выпад семистволкой и так врезал французу кулаком, что тот отлетел на пару ярдов, словно сшибленный ядром. Сержант для верности добил его прикладом.

С десяток французов, напуганных крутизной склона, остались на холме, сбившись к восточному краю и дрожа от страха.

– Оружие на землю! – крикнул Шарп, но его никто не понял, и все вдруг повернулись, выставив штыки.

Шарп отбил ближайший штык саблей и тут же воткнул клинок в живот кому-то. Воткнул, повернул, чтобы лезвие не застряло, и выдернул. На камни хлынула кровь. Он поскользнулся на крови, услышал выстрел, ткнул палашом в другого француза, а подоспевший Виченте рубанул капрала. Шарп поднялся и увидел стоящего на самом краю француза. Он ткнул ему в спину палашом, и тот словно нырнул с обрыва. Секундная тишина, потом внизу что-то шмякнуло, словно с крыши сбросили мешок с потрохами.

И снова тишина. Благословенная тишина. Только далеко на севере били барабаны. Французов на холме не осталось. Они неслись вниз, провожаемые пулями и восторженными криками португальцев.

– Сержант Харпер!

– Сэр? – Сержант шарил по карманам убитого.

– Наши потери.

Шарп вытер палаш о голубой мундир и сунул клинок в ножны. Внизу хлопнуло ядро. Он устало опустился на камень, вспомнил про кусок колбасы в кармане, достал и съел. Потом привел в относительный порядок кивер, нахлобучил его на голову. Странно, в последние минуты он совсем не чувствовал боли в ребрах, но теперь она, словно опомнившись, накатила со всей силой. У ног Шарпа лежал француз со старомодной коротенькой саблей, какие носили раньше французские стрелки, но потом отказались, поскольку оружие было пригодно разве что для домашнего хозяйства. Убитый выглядел странно спокойным, даже безмятежным, и никаких видимых ран на нем видно не было. Уж не притворяется ли? Шарп тронул его ногой. Ничего. Муха села на глазное яблоко. Ничего. Нет, наверное, и вправду мертв.

Между камнями пробирался Харпер.

– Мистер Айлифф, сэр.

– Что такое?

– Мертв. У остальных ни царапинки.

– Айлифф? Мертв?

По какой-то неведомой причине эти вещи никогда не укладывались у Шарпа в голове.

– Ничего не почувствовал. – Харпер постучал себя по лбу. – Прямое попадание.

Шарп выругался. Айлифф не нравился ему до самого последнего дня, но сегодня показал храбрость в бою. Ему было страшно. Беднягу даже вырвало от страху, тем не менее, как только засвистели пули, парнишка победил в себе страх, и это было достойно восхищения. Шарп подошел к телу, снял кивер и посмотрел на юношу, лежавшего с выражением легкого удивления на лице.

– Мог бы стать хорошим солдатом, – сказал Шарп, и стоявшие рядом согласно закивали.

Сержант Рид назначил четверых, чтобы тело отнесли в полк. Лоуфорду это не понравится, подумал Шарп. Ну почему, черт возьми, проклятая пуля не попала в лоб чертову Слингсби. Вот тогда вольтижеры оказали бы ему настоящую услугу. И почему он сам промахнулся? Солнце показывало середину утра. Шарп чувствовал себя так, словно дрался целый день, а в Англии люди еще не закончили завтракать.

Жаль Айлиффа. Он выпил воды, сел на камень и стал ждать.

– Пошли! – крикнул генерал Кроуфорд, и два полка поднялись и предстали перед французами, словно выросли из-под земли. – Десять шагов вперед! – (Они прошли их будто на параде и замерли как вкопанные.) – Отомстим за Мура! – Голос Кроуфорда звенел от гнева и решимости.

Пятьдесят второй дрался в Испании, где они, разбив французов, потеряли своего любимого генерала сэра Томаса Мура.

– Готовсь! – проревел полковник, командир 52-го.

Враг был близко, менее чем в двадцати пяти ярдах. Увидев перед собой взявшуюся невесть откуда длинную шеренгу, французы опешили. Даже новобранцы поняли, что их ждет. Британская шеренга перекрывала колонны, и ее мушкеты смотрели в глаза передовым рядам. Красная шеренга как будто развернулась на четверть оборота вправо, и французский офицер перекрестился.

– Огонь!

Уступ заволокло дымом. Тысяча с лишним мушкетов дала залп по колоннам, и казалось, гигантская метла одним махом смела десятки человек, а те, кто шел сзади, подчиняясь заданному барабанами ритму, наткнулись на корчащуюся, окровавленную, стонущую кучу тел. Лязгнули шомпола, загоняя новые пули. Британские пушкари второй батареи ударили картечью по выжившим, и голова колонны окрасилась красным.

– Полуротно!

– Огонь!

Залповый огонь. Безжалостный, непрерывный, работающий как часы механизм смерти. Британские и португальские стрелки пристроились справа и добавили своего. Пламя, дым, пули и картечь – все било, хлестало, рвало. От тысяч выброшенных пыжей загорелась трава.

Но огонь велся не только с фронта. Часть стрелков и фланговые роты обоих полков развернулись на склоне и ударили с флангов. Дым разгонял дым, пули впивались в плоть и врезались в мушкеты, и французский авангард остановился. Никакое войско в мире не могло идти навстречу этому валу дыма, разрываемому залповыми вспышками.

– Штыки! Штыки! – крикнул Кроуфорд. Семнадцатидюймовые штыки скользнули на почерневшие стволы. – А теперь – бей их! – проревел Черный Боб, с восторгом наблюдая, как вымуштрованные им парни рвут вчетверо превосходящего противника.

Те, у кого мушкеты были заряжены, еще стреляли, а красномундирники уже шли вниз, поначалу размеренно, но потом, перебравшись через кучи убитых и увидев перед собой живых, уже нестройно, ускоряя шаг. Вопль ярости вырвался из британских глоток.

– Бей их!

Черный Боб шел за ними с обнаженной саблей, обжигая французов взглядом, тогда как его люди протыкали их штыками.

Это была бойня. Большинство французов в передних рядах, если и пережили залпы и картечь, были ранены. И тут на них набросились красномундирники. Семнадцатидюймовый штык – страшное оружие. Вонзить, повернуть, вытащить. Крики боли, вопли, мольбы о пощаде заглушали прочие звуки. Кто-то призывал на помощь Господа, кто-то проклинал врага, а с уступа все били и били мушкеты, не давая французам перестроиться, прийти в себя, опомниться. Их загнали на холм, как баранов на бойню, на самый верх, и теперь спереди – штыки, с флангов – огонь, и единственный путь к спасению – вниз.

И колонны рассыпались. Масса людей, только что дрожавших под ударами стали и свинца, превратилась вдруг в толпу. Те, что впереди, зажатые между своими и чужими, не могли ничего поделать и гибли, становясь легкой добычей ненасытных клинков, но те, что позади, обратились в бегство. Барабаны покатились по склону, брошенные мальчишками, которые думали только о том, как спасти собственную шкуру. Стрелки надавили с флангов, и последние французы покатились вниз, преследуемые красномундирниками. Самых нерасторопных настигли в деревне, и на стены домов снова брызнула кровь, а крики достигли даже долины, где их, раскрыв рот, слушал Массена. Некоторые французы запутались в виноградниках, и касадоры ловили их там и резали глотки. Стрелки поливали свинцом спины убегающих. Какой-то француз, схваченный в доме, воззвал к милости победителей, но крик сменился хрипом, когда в него вонзились сразу два штыка.

Паника захлестнула побежденных. Весь склон был усеян телами и брошенным оружием. Кое-кому повезло. Два стрелка, захватив с десяток пленных, отвели их к мельнице, где британские пушкари уже заняли места у своих пушек. Французский лейтенант, спасшийся только потому, что притворился мертвым, протянул саблю британскому лейтенанту из 52-го. Лейтенант, человек благовоспитанный и любезный, кивнул, но клинок вернул.

– Вы окажете мне услугу, проводив меня на холм, – сказал лейтенант и попытался завязать разговор на школьном французском. – Что-то вдруг похолодало, не так ли?

Француз согласился – да, похолодало. Впрочем, он согласился бы и с противоположным утверждением. Капитан дрожал. Он весь перепачкался в крови, но не своей, а чужой, крови тех, кто погиб рядом с ним. Он шел, а повсюду лежали убитые и умирающие, и кто-то просил о помощи, а он ничего не мог для них сделать. Перед его глазами стояли штыки и лица, жаждущие крови.

– Это была буря, – сам не зная почему, сказал он.

– Нет, думаю, жары уже не будет, – ответил лейтенант, неверно истолковав реплику собеседника.

Музыканты 43-го и 52-го собирали раненых, почти исключительно французов, и относили их к мельнице, откуда выживших должны были отвезти на подводах в монастырь, где ожидали костоправы.

– Если завтра будет хорошая погода, – продолжал лейтенант, – мы надеемся сыграть в крикет. Вы, мсье, когда-нибудь видели, как играют в крикет?

– Крикет? – Француз растерянно посмотрел на красномундирника.

– Да, мы собираемся сыграть, если погода или война не помешает.

– Никогда в жизни не видел крикета.

– Когда попадете на небеса – надеюсь, это время наступит нескоро, – вы будете каждый день играть в крикет.

Южнее вдруг послышалась стрельба. Стреляли, похоже, британцы – быстро и четко, но на самом деле то были португальцы, охранявшие хребет справа от пехотной дивизии. Меньшая из французских колонн, вознамерившись подкрепить успех двух других, прошедших через Сулу, свернула от деревни и попала к глубокому, поросшему лесом оврагу. Строй рассыпался, и каждый выбирался поодиночке, а когда все вышли на склон, то увидели перед собой португальцев. Не красномундирников. Колонна имела численное превосходство, и к тому же французы не боялись португальцев, которых били в прошлом. Решив, что впереди легкая победа, они атаковали презренного врага, а противник вдруг встретил их залповым огнем. Как оказалось, португальский механизм смерти работал не хуже британского. Накрытые с трех сторон французы обнаружили, что презренный враг не оставляет им иного выхода, кроме как спасаться отступлением. И последняя колонна с позором бежала, разбитая людьми, сражавшимися за родину, а на хребте не осталось ни одного француза, за исключением убитых, раненых и пленных. В винограде, плача, умирал барабанщик. Ему было одиннадцать, и он получил пулю в легкие. Его отец, сержант, лежал в двадцати шагах от него, и птица выклевывала ему глаза. Теперь, когда пушки умолкли, черные пернатые слетались на пир.

Над холмом курился дымок. Орудия остыли. Люди передавали бутылки с водой.

Французы вернулись в долину.

– К северу от хребта есть дорога, – напомнил Массена адъютант.

Маршал не ответил. Он смотрел на то, что осталось от его атакующих колонн. Разбиты все. Разгромлены.

И враг, скрывшись за хребтом, ждал от него еще одной попытки.

– Помнишь мисс Сэвидж? – спросил Виченте.

Они с Шарпом сидели на краю холма, глядя сверху на разбитых французов.

– Мисс Сэвидж? Кейт? Конечно, я ее помню. Интересно было бы узнать, что с ней сталось.

– Она вышла замуж… за меня, – сообщил Виченте, расплываясь в глуповатой улыбке.

– Боже! – Подумав, Шарп решил, что ответ прозвучал довольно грубо, и добавил: – Ты молодец.

– Я даже сбрил усы. Как ты и советовал. И она согласилась.

– Не понимаю тех, кто носит усы. Целоваться с сапожной щеткой и то приятнее.

– У нас уже ребенок, – продолжал Виченте. – Девочка.

– Быстро ж ты сработал!

– Мы очень счастливы.

– Рад за вас, – сказал Шарп, ничуть не покривив душой.

Кейт Сэвидж убежала из дома, и Шарп с помощью Виченте спас ее в трудный час. С тех пор прошло восемнадцать месяцев, и он часто спрашивал себя, что произошло потом с девушкой-англичанкой, унаследовавшей от отца виноградники.

– Кейт сейчас в Порту, – пояснил Виченте.

– С матерью?

– Нет, она вернулась в Англию вскоре после того, как я отправился в новый полк в Коимбру.

– А почему туда?

– Я там вырос. Мои родители до сих пор живут там. Я учился в тамошнем университете. В общем, Коимбра для меня – родной дом. Но теперь мы будем жить в Порту. После войны.

– Снова заделаешься стряпчим?

– Надеюсь. – Виченте перекрестился. – Я знаю, каково твое отношение к закону, но это единственный барьер, отделяющий человека от зверя.

– Однако ж французов твои законы не остановили.

– Война, Ричард, выше всех законов, поэтому все порядочные люди должны быть против нее. Война высвобождает все то, что в обычных обстоятельствах удерживает закон.

– То есть дает шанс таким, как я.

– Ты не такой уж плохой, – улыбнулся Виченте.

Шарп посмотрел в долину. Французы отошли наконец на исходные позиции, те, что занимали накануне, и спешно возводили за рекой укрепления.

– Боятся, что мы спустимся, чтобы прикончить их внизу.

– Думаешь, спустимся?

– Конечно нет! У нас позиционное преимущество – мы занимаем высоты. Зачем же его терять?

– И что будем делать?

– Ждать приказов, Хорхе. Ждать приказов. Я свои, похоже, сейчас получу. – Шарп кивком указал на приближающегося к холму майора Форреста.

Подъехав ближе, Форрест посмотрел на склон, усеянный телами убитых французов, потом повернулся к Шарпу и кивнул.

– Полковник распорядился, чтобы рота вернулась в полк, – устало сказал он.

– Майор Форрест, – сказал Шарп, – позвольте представить капитана Виченте. Мы вместе воевали в Порту.

– Для меня это честь, капитан. – Рукав мундира у майора потемнел от крови – пуля зацепила плечо. Форрест помолчал, пытаясь придумать что-нибудь приятное для португальца, но в голову ничего не приходило, и он снова повернулся к Шарпу. – Надо идти, капитан.

– Подъем, парни. – Шарп встал и протянул руку Виченте. – Присматривай тут за ними, Хорхе. Нам еще может потребоваться ваша помощь. И передавай привет Кейт.

Было тихо. Пушки уже не стреляли, и только ветер тихонько шевелил опаленную мушкетным и винтовочным огнем траву. Шарп шел пешком, Форрест молча ехал рядом. Полк отдыхал после боя. Солдаты сидели на земле, но не расходились. Рота заняла свое привычное место на левом фланге, и Форрест откашлялся.

– Командование временно переходит к лейтенанту Слингсби, – сказал он.

– Что? – Шарп даже остановился от неожиданности. – Что переходит?

– Роту возьмет Слингсби, – повторил Форрест. – Временно. Потому что вас, Шарп, ждет к себе полковник. И хочу предупредить, он не слишком вами доволен.

Сказав, что полковник не слишком доволен, майор погрешил против истины. Достопочтенный Уильям Лоуфорд кипел от гнева, хотя проявилось это лишь в том, что при виде Шарпа он поджал губы и одарил капитана неприязненным взглядом. Выглянув из палатки, полковник кивком подозвал Форреста.

– Останьтесь, майор. – Подождав, пока офицер спешится и передаст поводья ординарцу, он окликнул адъютанта: – Ноулз! – Ноулз, прежде чем выйти, ободряюще подмигнул Шарпу, что еще больше разозлило полковника. – Вам тоже лучше остаться, но только позаботьтесь о том, чтобы сюда никто не подходил. Не хочу, чтобы то, что здесь будет сказано, стало достоянием всего полка.

Ноулз, выскользнув из палатки, занял пост у входа. Форрест отошел в сторонку.

– Итак, капитан, – холодно обратился к Шарпу Лоуфорд, – может быть, теперь вы соизволите объясниться?

– Объясниться, сэр?

– Прапорщик Айлифф убит.

– Сожалею, сэр.

– Господи! Мне доверили этого парнишку! И что я должен теперь написать его отцу? Что мальчишка погиб из-за безответственности офицера, который, не получив моего приказа, повел роту в атаку! – Гнев помешал ему продолжить, и Лоуфорд, вздохнув, шлепнул ладонью по ножнам. – Я командую этим полком! Я, Шарп! Или вы еще не поняли? Думаете, вам все позволено? Думаете, можете делать все, что угодно, не испрашивая моего разрешения? Из-за вашего самоуправства гибнут люди!

– У меня был приказ, сэр, – бесстрастно ответил Шарп.

– Приказ? – взорвался Лоуфорд. – Я не отдавал вам никакого приказа!

– Я получил приказ от полковника Роджерса-Джонса, сэр.

– И кто такой, черт возьми, этот полковник Роджерс-Джонс?

– Полагаю, сэр, он командует полком касадоров, – вставил осторожно Форрест.

– Полком касадоров! – воскликнул Лоуфорд. – Но не Южным Эссекским!

– Я получил приказ, сэр, – упрямо повторил Шарп, – и выполнил его. – Он помолчал. – А еще, сэр, я вспомнил ваш совет.

– Какой еще совет?

– Прошлым вечером, сэр, вы говорили, что стрелкам надо быть предприимчивыми.

– Я требую от своих офицеров не только этого, – перебил его Лоуфорд. – Я хочу, чтобы они были джентльменами и выказывали уважение друг к другу.

Так вот оно что, подумал Шарп. Дело не в том, что он якобы нарушил субординацию. И даже не в бедняге Айлиффе. Да, он повел роту в атаку, не получив разрешения командира, но ни один офицер не станет упрекать подчиненного за инициативу, если она пошла на пользу делу. Все сказанное Лоуфордом было поводом перейти к наступлению по главному вопросу. Шарп промолчал, упершись взглядом в переносицу полковника.

– Лейтенант Слингсби рассказал мне, что вы оскорбили его, капитан. Что вы вызвали его на дуэль. Назвали незаконнорожденным. Обругали…

Шарп вспомнил стычку с лейтенантом на склоне, случившуюся после того, как он увел роту с пути бегущих французов.

– Сомневаюсь, что я назвал его незаконнорожденным, сэр. Я таких слов не употребляю. Может, назвал его ублюдком.

Ноулз застыл, разглядывая что-то на горизонте. Форрест опустил голову, заинтересовавшись травой под ногами и с трудом пряча улыбку. Лоуфорд на мгновение опешил:

– Что? Как вы его назвали?

– Ублюдком, сэр.

Полковник вздохнул:

– Это неприемлемо, Шарп. Абсолютно неприемлемо. Такие выражения в адрес своего товарища непозволительны.

Шарп промолчал. В большинстве случаев молчание – лучшая тактика.

– Вам что, нечего сказать?

– Я никогда не делал ничего такого, что шло бы во вред полку, – твердо ответил Шарп.

Возразить на это произнесенное уверенным тоном заявление было нечем, и Лоуфорд явно замешкался и даже мигнул.

– Ваши заслуги, Шарп, всем известны, и никто не ставит их под сомнение. Я лишь пытаюсь привить вам достойные манеры. И я не потерплю грубости в отношениях между товарищами-офицерами.

– А потерять полроты, сэр? Это не важно?

– О чем вы говорите?

– Мой товарищ-офицер, сэр, – Шарп даже не попытался скрыть сарказм, – развернул роту на склоне. Прямо под французами. И когда они побежали, то запросто прихватили бы ваших стрелков с собой. К счастью для полка, сэр, я оказался на месте и сделал то, что и следовало сделать.

– Я ничего такого не видел, – слабо возразил Лоуфорд.

– Тем не менее это случилось, – стоял на своем Шарп.

Майор Форрест, сосредоточенно ковыряя землю носком сапога, негромко откашлялся. Лоуфорд взглянул на него:

– Хотите что-то сказать?

– Полагаю, сэр, лейтенант Слингсби действительно поступил не вполне обдуманно и завел роту слишком далеко.

– Дерзость и агрессивность – похвальные качества для офицера. Мне следует похвалить лейтенанта Слингсби за проявленный энтузиазм. Так что, Шарп, это еще не основание для того, чтобы оскорблять человека, исполняющего свой долг.

Пора прикусить язык, решил Шарп и благоразумно промолчал.

– И я не допущу дуэлей между офицерами, – продолжал Лоуфорд, вдохновленный молчанием капитана. – Ни дуэлей, ни ничем не спровоцированных оскорблений. Лейтенант Слингсби – опытный боевой офицер. Он ценное приобретение для полка. Ценное приобретение, Шарп. Вам понятно?

– Так точно, сэр.

– В таком случае пойдите и извинитесь перед ним.

Вот уж черта с два, подумал Шарп, продолжая буравить взглядом переносицу полковника.

– Вы меня слышите?

– Так точно, сэр.

– Вы извинитесь?

– Никак нет, сэр.

Лицо Лоуфорда вспыхнуло от гнева, на несколько секунд лишившего полковника способности к членораздельной речи.

– Последствия, капитан, если вы откажетесь подчиниться, – произнес он, овладев наконец собой, – могут быть самыми нежелательными.

Шарп слегка сместил направление взгляда и теперь смотрел прямо в правый глаз полковнику. Он видел, что Лоуфорду не по себе от этого взгляда. Ему даже показалось, что он увидел слабость, однако стрелок решил, что ошибся. Лоуфорд не был слабаком – ему просто недоставало жестокости. Как и многим. Большинство людей руководствуются здравым смыслом, стремятся искать примирения и обычно достигают согласия. Они не против расстреливать неприятеля залповым огнем или косить картечью, но уклоняются от рукопашной, когда нужно втыкать во врага штык. Сейчас Лоуфорд попал в трудную ситуацию, когда отступить уже невозможно, когда карающая длань занесена для удара. Полковник ждал от Шарпа извинений, мелкого, ничего не значащего жеста, уступки, которая помогла бы решить проблему, но Шарп отказался сделать шаг навстречу, и Лоуфорд не знал, что делать.

– Я не извинюсь, – резко сказал Шарп, – сэр.

Последнее слово вобрало в себя всю дерзость, на которую он только оказался способен.

Лоуфорд снова вспыхнул и опять-таки удержался от немедленной реакции.

– Что ж, – сказал он сухо после короткой паузы, – если не ошибаюсь, вы уже были когда-то квартирмейстером?

– Так точно, сэр.

– Мистеру Кайли занедужилось. Я приму решение, что делать с вами дальше, а пока примите на себя его обязанности.

– Есть, сэр, – без всякого выражения ответил Шарп.

Лоуфорд еще секунду постоял в нерешительности, словно обдумывая, что бы еще добавить, но потом нахлобучил треуголку и отвернулся.

– Сэр, позвольте обратиться, – подал голос Шарп.

Полковник молча обернулся.

– Это касается мистера Айлиффа, сэр. Он славно дрался сегодня. Если будете писать семье, можете так и сказать.

– Жаль только, что его уже нет, – с горечью заметил Лоуфорд и вышел из палатки, сделав Ноулзу знак следовать за ним.

Форрест вздохнул:

– Почему не извиниться, Ричард?

– Потому что он, черт его дери, чуть не положил половину моей роты.

– Я это знаю. И полковник тоже знает. И мистер Слингсби знает. И ваша рота знает. Проглотите обиду и возвращайтесь к своим ребятам.

Шарп качнул головой и ткнул пальцем вслед ушедшему Лоуфорду:

– Он хочет от меня избавиться. Хочет запихнуть на мое место этого своего родственничка.

– Лоуфорд вовсе не хочет от вас избавляться. – Форрест вздохнул. – Думаете, он вас не ценит? Ценит. И прекрасно понимает, что лучшего командира для стрелков не найти. Но ему надо продвинуть Слингсби. Семейное дело, вы же понимаете. Жена хочет, чтобы он позаботился о Слингсби, а жены, как вам хорошо известно, если чего-то хотят, то всегда это получают.

– Он хочет от меня избавиться, – уперся Шарп, не желая прислушиваться к доводам рассудка. – И даже если я сейчас извинюсь, он рано или поздно найдет к чему придраться, так что уж лучше уйти сейчас.

– Только далеко не уходите, – улыбнулся майор.

– Это еще почему?

– Мистер Слингсби выпивает, – негромко сказал Форрест.

– Вот как?

– Да. И выпивает крепко. Пока держится, надеется, что в новом полку сможет начать с чистого листа, но я за него боюсь. У меня самого была такая же проблема, Ричард, хотя, надеюсь, вы не станете об этом распространяться. Подозреваю, старые привычки в конце концов возьмут верх и мистер Слингсби сорвется. Такое с большинством случается.

– С вами же не случилось.

– Пока нет. – Форрест улыбнулся. – Вы все-таки подумайте. Пары слов в качестве извинения вполне достаточно. Не так уж и трудно, а? И все забыто.

Ну уж нет, скорее в аду выпадет снег, подумал Шарп. Нет, он извиняться не станет.

Вот так Слингсби получил роту.

Майор Феррейра прочитал полученное от брата письмо уже после того, как французское наступление окончательно захлебнулось.

– Ему нужен ответ, сеньор, – сказал доставивший послание Мигель. – Одно только слово.

Над склоном, где остались лежать десятки французов, еще кружился, свиваясь в тонкие нити, пороховой дым. Победа осталась за союзниками, но Феррейра знал: пройдет совсем немного времени и противник обнаружит дорогу, идущую в обход северного края хребта. Или, может быть, победители, желая закрепить успех, устремятся вниз, чтобы атаковать неприятеля в долине? Впрочем, пока никаких намеков на это он не заметил. Адъютанты не разносили генералам новые приказания. Солдаты отдыхали. И чем дольше выжидал Веллингтон, тем больше времени было у французов, чтобы поднять брустверы и приготовиться к обороне. Нет, решил майор, сражение окончено, и лорд Веллингтон, скорее всего, уже принял решение: отойти к Лиссабону и предложить неприятелю еще одну битву на подступах к столице.

– Одно слово, – напомнил Мигель.

Феррейра кивнул.

– Sim, – сказал он, сделав непростой и нелегкий выбор.

Произнеся это слово, означавшее согласие, майор повернул коня и поскакал на север, мимо отдыхающей после победы пехотной дивизии, мимо ветряной мельницы, каменные стены которой испещрили оставленные пулями отметины, и далее, вдоль невысоких деревцев на северной оконечности хребта. Никто не обратил на него внимания. Майора знали как разведчика-одиночку, а кроме того, на холмах Карамулы, к северу от хребта, расположилась португальская милиция и офицер вполне мог отправиться на позиции соотечественников.

И все же, хотя отлучка из армии и выглядела вполне невинной и объяснимой для человека его положения, сердце майора сжималось от страха. Его будущее, будущее всей его семьи зависело от того, как развернутся события в следующие несколько часов. Педро Феррейра унаследовал немалое состояние, но сам не сделал ничего, чтобы его приумножить. Предприятия, в которые он вкладывал деньги, безнадежно провалились, и лишь возвращение брата позволило восстановить растраченное богатство. Приход французов означал новую опасность, и теперь майор рассчитывал, образно выражаясь, сменить лошадей, перескочить из патриотического седла в другое, французское, но сделать это тайно, чтобы никто ничего не узнал. Только так он мог сохранить имя, состояние и обеспечить семье будущее.

Путь занял три часа. Было уже за полдень, когда майор повернул на восток и стал подниматься на высокий холм. Португальская милиция, охраняющая дорогу у северного края хребта, осталась далеко позади, никаких кавалерийских патрулей, ни британских, ни португальских, здесь не предполагалось, но Феррейра все же перекрестился и прочитал про себя короткую молитву. Только бы не заметили свои. Да, он по-прежнему думал о португальско-британской армии как о своей, потому что был патриотом, только вот какой толк от нищего патриота?

На вершине холма Феррейра остановился и стоял довольно долго, пока не удостоверился, что его заметил конный французский разъезд. Он медленно двинулся навстречу ему по длинному восточному склону, давая французам возможность убедиться, что за ним никого нет, что их не заманивают в ловушку.

Минут через десять в полумиле от холма появились с десяток драгун. Всадники подъезжали, растянувшись цепочкой и обнажив сабли. Феррейра спешился, показывая, что не собирается убегать. Командовавший патрулем офицер огляделся, отыскивая скрытого врага, и, придя, очевидно, к выводу, что опасности нет, выехал вперед с половиной своих людей. Склон был сухой, и из-под копыт вырывались облачка пыли. Когда драгуны приблизились, майор развел в стороны руки, демонстрируя мирные намерения. Драгуны окружили его. Офицер в выгоревшем на солнце мундире приставил саблю к горлу португальца.

– У меня рекомендательное письмо, – сказал по-французски Феррейра.

– К кому?

– К вам. От полковника Баррето.

– А кто такой, черт возьми, этот полковник Баррето?

– Адъютант маршала Массена.

– Покажите письмо.

Феррейра достал из кармана сложенный лист, развернул его и протянул офицеру. В письме, мятом и грязном, говорилось, что податель сего заслуживает доверия и ему должно оказывать требуемую помощь. Баррето написал письмо, еще когда майор договаривался с ним о продаже муки, но пригодилось оно только сейчас. Драгунский офицер пробежал письмо глазами, еще раз посмотрел на португальца и вернул листок:

– Так чего вы хотите?

– Мне нужно повидаться с полковником Баррето.

Лишь через полтора часа они достигли деревушки Моуры, где отдыхали солдаты Нея, принимавшие участие в штурме ветряной мельницы возле Сулы. В доме на окраине орудовали армейские костоправы, и майору пришлось проехать мимо груды выброшенных в окно отрезанных рук и ног. На каменистом берегу, где деревенские женщины еще недавно стирали белье, лежали убитые. С большинства уже сняли форму, и белые, перепачканные кровью тела жарились на солнце. Феррейра, отвернувшись, проследовал за драгунами к холмику за деревней, где в тени мельницы маршал Массена подкреплял силы хлебом, сыром и холодным цыпленком. Майор спешился и, пока драгунский офицер искал среди адъютантов полковника Баррето, рассматривал поднимающийся вдалеке хребет. И кому только вздумалось бросать людей на такой крутой склон?

– Майор Феррейра? – прозвучал рядом недовольный голос, принадлежавший высокому мужчине в форме французского полковника. – Назовите хотя бы одну причину, почему вас не стоит поставить к стенке и расстрелять. – Полковник указал в сторону мельницы.

Когда-то Баррето служил в португальской армии, но после того, как в хаосе, охватившем страну в первые дни французского вторжения, обратившаяся против привилегированных классов милиция сожгла его дом и убила всю его семью, перешел на сторону французов. Перешел не потому, что возненавидел Португалию, а потому, что не видел для своей родины будущего, если она не избавится от предрассудков и анархии. Баррето верил, что французы принесут с собой блага цивилизации, но только их нужно накормить.

– Вы обещали нам муку! – сердито добавил он. – А вместо этого едва не заманили в ловушку! Возле мельницы нас поджидала британская пехота!

– На войне, полковник, всякое случается и не все идет так, как нам хотелось бы. – Феррейра развел руками. – Мука была на месте, и мой брат тоже был там, а потом появились британцы. Я пытался их отослать – не получилось.

Майор понимал, что оправдание звучит слабо, что держаться следует увереннее, но ему было страшно. Причем боялся он не французов, а того, что его увидит в подзорную трубу кто-то из своих. До хребта было далеко, его синий португальский мундир так полинял, что вполне мог сойти за голубой французский, а страх все равно не проходил. Измена – дело тяжелое.

Баррето, похоже, принял его объяснение:

– Да, остатки муки я нашел. И все-таки какая жалость. Армия голодает. Знаете, что мы нашли в этой деревне? Полбочки лимонов! Ну и на что нам их употребить?

– В Коимбре полно продовольствия.

– Неужели? – скептически усмехнулся Баррето.

– Пшеница, овес, рис, бобы, финики, солонина, – перечислил Феррейра.

– И как нам, черт возьми, попасть в Коимбру? Может, подскажете? – Полковник перешел на французский, потому что к ним подошли несколько французских офицеров. Он кивнул в сторону хребта. – Между нами и Коимброй, если вы не заметили, стоят эти вот негодяи.

– Есть дорога в обход хребта.

– Дорога через Карамулу, где нас наверняка поджидают красномундирники. Сколько их там, майор?

– Англичан в Карамуле нет, только португальская милиция. Не больше полутора тысяч. Вы можете быть в Коимбре уже через три дня.

– За три дня британцы очистят город от продовольствия.

– Мой брат гарантирует вам трехмесячный запас продуктов, но только… – Феррейра запнулся.

– Только что? – спросил один из французов.

– Когда ваша армия входит в город, мсье, – смиренно сказал Феррейра, – солдаты ведут себя не очень хорошо. Грабежи, кражи, убийства… И так каждый раз.

– И что?

– Если ваши люди войдут в склад моего брата, что они сделают?

– Заберут все, что там есть, – ответил француз.

– И уничтожат то, что не смогут взять, – добавил майор и посмотрел на Баррето. – Мой брат, полковник, хочет вот чего. Во-первых, справедливой цены за продовольствие, которое он вам поставит. Во-вторых, чтобы вы обеспечили охрану его собственности после того, как вступите в город.

– Мы возьмем то, что нам нужно, – вставил другой француз, – а за продовольствие врагам не платим.

– Если я не скажу брату, что вы согласны, – уже тверже возразил Феррейра, – никаких припасов для вас в Коимбре не будет. Либо вы не получите ничего, либо заплатите и будете сыты.

Некоторое время все молчали, потом Баррето кивнул:

– Я поговорю с маршалом.

Полковник ушел. Один из адъютантов, высокий, худой майор, предложил португальцу щепотку табаку.

– Слышал, англичане возводят какие-то укрепления перед Лиссабоном. Это правда?

Феррейра пожал плечами, давая понять, что опасения его новых союзников беспочвенны.

– Один-два новых форта. – Только их он и видел, когда отправлялся из Лиссабона на север. – Ничего серьезного. Что они строят, мсье, так это новый порт в Сан-Жулиане.

– Где это?

– Южнее Лиссабона.

– Строят новый порт?

– И новую гавань, – кивнул майор. – Боятся, что, если начнут эвакуировать войска из Лиссабона, могут случиться беспорядки. Сан-Жулиан – местечко тихое, и там они смогут погрузиться на корабли без всяких проблем.

– Вы видели те форты?

– Они обращены в сторону главной дороги, но дорог в столицу ведет много.

– А эти укрепления далеко от Лиссабона?

– Около двадцати миль.

– И там тоже холмы?

– Да, но не такие крутые, как здесь. – Феррейра бросил взгляд в сторону хребта.

– Значит, они надеются задержать нас на тех холмах, чтобы успеть отступить к порту?

– Думаю, план именно таков, мсье.

– Что ж, продовольствие нам пригодится, – заключил француз. – А что еще хочет ваш брат, кроме денег и защиты?

– Он хочет выжить, мсье.

– Этого хотим мы все. – Француз посмотрел на оставшихся на склоне солдат в голубых мундирах. – Даст Бог, скоро вернемся во Францию.

К немалому удивлению Феррейры, Баррето возвратился не один, а с самим маршалом. Одноглазый Массена посмотрел в упор на майора, который выдержал пронзительный взгляд француза. Командующий показался ему старым и усталым.

– Скажите вашему брату, – сказал маршал, – что мы заплатим ему за припасы. Передайте также, что полковник Баррето обеспечит охрану его собственности. Вы ведь знаете, полковник, где находятся склады и дом?

– Узнаю от майора Феррейры.

– Хорошо. Моим людям давно пора поесть по-человечески.

С этими словами Массена вернулся к прерванному обеду – холодному цыпленку, сыру, хлебу и вину, – предоставив двум соотечественникам договариваться о цене за продовольствие и об охране складов. Когда все вопросы были улажены, Феррейра сел на коня и поскакал назад. Вернулся он, когда солнце уже клонилось к горизонту, а ветерок принес осеннюю прохладу истомившимся от дневной жары солдатам. И опять же никто не обратил на него внимания, никто не спросил себя, где это пропадал майор несколько часов после сражения.

Войска ждали – на вершине хребта и в долине.

Весь следующий день обе армии провели на прежних позициях: союзническая – на хребте, французская – в долине. Время от времени солдаты затевали перестрелку на склоне, и тогда треск мушкетов и винтовок поднимал сидевших в кустах птиц, но в общем все было спокойно. Пушки молчали. Около полудня французы, без оружия и мундиров, поднялись на склон, чтобы забрать промучившихся всю ночь раненых. Некоторые из последних сумели за это время доползти до реки, другие успели умереть. Один вольтижер остался лежать среди камней недалеко от вершины, и ворон выклевывал ему глаза. Выставленные союзниками пикеты французам не мешали, отпугивая лишь тех, кто подбирался к вершине уж слишком близко. После раненых наступила очередь убитых – их относили в могилы, вырытые за укреплениями, которые доказали тщетность потраченных на их сооружение усилий, поскольку лорд Веллингтон не собирался спускаться с высот ради сомнительных выгод сражения в долине.

На замену погибшему прапорщику Айлиффу прислали лейтенанта Джека Буллена, девятнадцатилетнего парня, служившего в девятой роте. Что касается Слингсби, то Лоуфорд распорядился обращаться к нему как к капитану.

– В конце концов, его уже представили к этому званию в пятьдесят пятом, – объяснил полковник Форресту, – да и отличать от Буллена будет легче.

– Вы правы, сэр, отличать будет легче.

Тон майора Лоуфорду не понравился.

– Обычная учтивость, не более того. Имеете что-то против?

– Нет, конечно, сэр, хотя Шарпа я ценю больше.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, сэр, что предпочел бы видеть во главе роты Шарпа. Он самый подходящий для этой работы человек.

– Шарп вернется, Форрест. Обязательно вернется… как только научится вести себя подобающим образом. Мы ведь сражаемся за цивилизацию, не так ли, майор?

– Надеюсь, – согласился Форрест.

– И мы никогда не достигнем этой цели, если не победим в себе грубость и неучтивость. А поведение Шарпа – вопиющий пример грубости и неучтивости! Я намерен искоренить эти пороки!

Скорее солнце погаснет, подумал Форрест. Сам он был человеком учтивым, рассудительным и благоразумным, но сильно сомневался, что кампания борьбы по улучшению манер укрепит боеспособность полка.

Настроение в полку преобладало гнетущее. Лоуфорд объяснял это понесенными потерями. Мертвецов уже похоронили на холме, раненых отдали на милость костоправам, и трудно сказать, кому повезло больше. В такой день, размышлял полковник, личный состав до́лжно занимать каким-то делом, однако делать было абсолютно нечего, кроме как сидеть и ждать, не возобновят ли французы наступление. Лоуфорд распорядился почистить все мушкеты кипяченой водой, проверить и при необходимости заменить кремни и пополнить пороховые сумки – на все это ушло не больше часа, а настроение людей нисколько не улучшилось. Полковник не отсиживался в палатке, ходил по лагерю, подбадривал солдат, то и дело ловя на себе укоризненные взгляды и слыша приглушенные и определенно недовольные комментарии. Он не обманывал себя, прекрасно понимая, в чем причина недовольства. Оставалось надеяться, что Шарп все же передумает и принесет соответствующие извинения, но стрелок упрямо скрывался от него и на примирение не шел, и в конце концов Лоуфорд обратился за помощью к американцу Лерою:

– Поговорите с ним.

– Он не станет меня слушать.

– Он вас уважает.

– Мне приятно ваше мнение, полковник, но ведь Шарп упрям как осел.

– Слишком уж много о себе мнит, вот в чем беда, – раздраженно бросил Лоуфорд.

– Он просто знает себе цену, – ответил Лерой, наблюдая за лениво кружащим в вышине канюком.

– Люди недовольны…

– Шарп – странный парень. – Лерой закурил длинную темно-коричневую сигару, которые поставляли португальские коробейники. – Обычно рядовые недолюбливают офицеров, поднявшихся снизу, но к Шарпу относятся с явной симпатией. Он их пугает. Они хотят быть такими же, как он.

– Не вижу ничего хорошего в том, что офицер пугает солдат, – проворчал Лоуфорд.

– На мой взгляд, весьма ценное качество, – не согласился американец. – Конечно, с ним нелегко, но солдат он чертовски хороший. Кстати, Слингсби обязан ему жизнью.

– Чепуха, – отмахнулся Лоуфорд. – Возможно, капитан Слингсби и завел роту слишком далеко, но, уверен, он и сам бы исправил свою ошибку.

– Я о другом. Шарп вчера подстрелил француза, который чуть было не отправил Слингсби в могилу. Должен признаться, лучшего выстрела я не видел.

Лоуфорд тем не менее не собирался обсуждать достоинства капитана:

– Стреляли вчера много, так что пуля могла прилететь откуда угодно.

– Может быть, – с сомнением сказал американец, – но признайте, полковник, Шарп был вчера чертовски полезен.

Лоуфорд насторожился. Уж не догадался ли Лерой, что именно Шарп посоветовал ему развернуть полк и ударить французам во фланг? Совет пришелся как нельзя кстати, позволив с честью выйти из трудной ситуации, но полковник уже убедил себя, что и без Шарпа принял бы точно такое же решение. Убедил он себя и в том, что капитан вознамерился поставить под сомнение его способность руководить полком, что совершенно недопустимо.

– Я лишь хочу, чтобы он извинился! – воскликнул Лоуфорд.

– Хорошо, я с ним поговорю, – пообещал американец, – но если мистер Шарп сказал, что не будет извиняться, то, боюсь, ждать вам придется до Судного дня. Разве что лорд Веллингтон заставит. Если Шарп кого и боится, так только его.

– Ну уж нет, Веллингтона я впутывать не стану! – встревожился Лоуфорд. Ему довелось послужить у генерала адъютантом, и он хорошо знал, что его светлость не любит, когда его донимают мелкими проблемами. К тому же такого рода просьба могла быть воспринята как доказательство слабости самого Лоуфорда. Получилось, конечно, некрасиво. Полковник понимал, что Шарп куда лучший офицер, чем Слингсби, но он обещал своей жене Джессике, что посодействует карьере Слингсби, а обещания надо выполнять. – Поговорите с ним. Предложите извиниться письменно, может, его это устроит? Пусть просто напишет. Я сам отнесу Слингсби, а потом порву.

– Предложу.

С таким обещанием Лерой отправился на тыльный склон, где и обнаружил временного квартирмейстера в компании полковых жен. Все смеялись, однако притихли, когда появился Лерой.

– Извините, что помешал, леди. – Майор снял треуголку в знак почтения и знаком отозвал Шарпа в сторону. – Можно на пару слов? – Они отошли на несколько шагов. – Знаете, с чем я пришел?

– Догадываюсь.

– И?..

– Нет, сэр.

– Я так и думал. Боже, а это еще кто?

В этот момент майор смотрел на женщин, и Шарп сразу понял, что он имеет в виду привлекательную длинноволосую португалку, присоединившуюся к полку неделей раньше.

– Ее нашел сержант Энейблз, – объяснил капитан.

– Господи! Ей ведь не больше двенадцати. – Лерой осмотрел остальных дам. – Черт, эта Салли Клейтон и впрямь хороша.

– Хороша, да замужем.

Лерой усмехнулся:

– Слышали историю об Урии? Хеттеянине?

– Хеттеянин? Кулачный боец? – спросил наугад Шарп.

– Не совсем. О нем упоминает Библия. У этого Урии была жена, и царь Давид возжелал ее, а чтобы муж не мешал, отправил Урию на войну и приказал поставить беднягу в передовую шеренгу. Там его и убили. Сработало.

– Я это запомню.

– Как же ее звали? Вылетело из головы. Только не Салли. Так что передать полковнику?

– Что у него теперь лучший в армии квартирмейстер.

Лерой усмехнулся и уже повернулся, чтобы уйти, но остановился:

– Вспомнил. Вирсавия.

– Вир… Что?

– Так ее звали. Вирсавия.

– Ну и имечко. Подошло бы кулачному бойцу.

– Только била она ниже пояса.

Американец еще раз приподнял треуголку и зашагал к полку.

– Он подумает, – доложил майор Лоуфорду через несколько минут.

– Будем надеяться.

Думал Шарп о чем-то или нет, сказать трудно, но извинения не последовало. Зато вечером армия получила приказ готовиться к отступлению. Французы уходили, очевидно узнав об обходной дороге, союзникам же предстояло выступить в направлении Лиссабона с рассветом. Исключение составил Южный Эссекский.

– Похоже, джентльмены, мы отступаем, – объяснил собравшимся офицерам Лоуфорд. За спиной у него ординарцы снимали палатку. Услышав удивленные голоса, полковник поднял руку. – Оставаться нельзя, иначе противник может нанести удар с фланга. Маневр необходим, чтобы не позволить им выйти нам в тыл. – Многие из офицеров недоумевали: зачем, одержав победу, отказываться от тактического преимущества. Между тем полковник продолжал: – У нас, джентльмены, приказ особый. Полк должен выступить уже вечером и поспешить в Коимбру. Марш предстоит долгий, но такова необходимость. Наша задача – уничтожить продовольственные запасы в складах у реки. Вместе с нами выступает и один португальский полк. Ответственность велика. Генерал хочет, чтобы вся провизия была уничтожена к завтрашнему вечеру.

– И что же, нам надо быть в Коимбре сегодня? – скептически спросил Лерой.

До города было никак не меньше двадцати миль – при всех условиях марш предстоял нелегкий, тем более что уже стемнело.

– Нам дадут повозки для багажа. На них погрузим и ранцы. Охранять их будут ходячие раненые. Женщин и детей также отправим с повозками. Пойдем налегке. И пойдем быстро.

– Как насчет передового отряда? – поинтересовался Лерой.

– Отправим квартирмейстера, он знает, что делать, – ответил Лоуфорд.

– Ночь. В городе, возможно, неспокойно, а тут еще два полка, которые нужно где-то разместить. На тыловиков рассчитывать трудно – они, скорее всего, будут пьяные. В одиночку даже Шарпу не справиться. Отправьте с ним меня.

Лоуфорд нахмурился, справедливо расценив предложение майора как выражение симпатии к опальному капитану, тем не менее, не найдя аргументов против, неохотно кивнул:

– Хорошо, так и сделаем. Что касается остальных, поступим так. Я хочу, джентльмены, чтобы мы вошли в Коимбру первыми. Нельзя допустить, чтобы нас опередили португальцы. Так что всем быть готовыми выступить через час.

– Легкая рота впереди? – спросил Слингсби.

Заняв место во главе роты, он преисполнился важности и показной деловитости.

– Конечно, капитан.

– Отлично, мы зададим хороший темп, – пообещал Слингсби.

– Проводник будет? – осведомился Форрест.

– Думаю, кого-нибудь найдем, но маршрут, в общем-то, нетрудный. Идем на запад до главной дороги, потом поворачиваем на север.

– Я найду, – уверенно заявил Слингсби.

– Что с ранеными? – спросил Форрест.

– Отправим на повозках. Мистер Ноулз, сможете это устроить? Прекрасно! – Лоуфорд улыбнулся, как бы говоря, ну вот видите, наш полк – одна большая и счастливая семья. – Итак, джентльмены, выступаем ровно через час.

После совещания Лерой отправился на поиски Шарпа, которого приглашением не удостоили.

– Мы с вами, капитан, отправляемся в Коимбру. Можете взять мою запасную лошадь, а слуга пойдет пешком.

– Что нам делать в Коимбре?

– Будем искать жилье для постоя. Полк выступает чуть позже.

– Вам вовсе не обязательно ехать со мной. Дело знакомое, я и один справлюсь.

– Хотите идти в город пешком и в одиночку? – Майор усмехнулся. – Нет, Шарп, я поеду с вами, потому что тащиться двадцать миль со всеми по ночной дороге удовольствие небольшое. Представьте, два полка на одной узкой дороге. Нет уж, увольте. Мы с вами поедем вперед, подберем жилье для постоя, найдем какую-нибудь таверну и подождем остальных. Ставлю десять гиней, что они и к рассвету в город не попадут.

– Не бросайтесь деньгами.

– А когда они все же туда доберутся, – весело продолжал Лерой, – то будут в премерзком настроении. Вот почему я назначил себя вашим помощником.

Через десять минут они спустились с холма. Солнце висело над горизонтом, тени вытянулись. Был конец сентября, и дни стали заметно короче. Первые повозки с ранеными британскими и португальскими солдатами уже выезжали на дорогу, и Шарпу с Лероем пришлось объехать их стороной. В ближайшей деревушке португальские офицеры убеждали оставшихся жителей уходить на юг. В вечернем воздухе пронзительные голоса звучали особенно громко. Какая-то женщина, в черном платье и с черным платком на голове, колотила метлой офицерскую лошадь, крича всаднику, чтобы убирался.

– Их можно понять, – заметил Лерой. – Они видели, что мы победили, и им странно слышать, что теперь нужно уходить из своей деревни. Оставлять дом – такое никому не нравится.

В голосе майора прозвучала горечь, и Шарп вопросительно взглянул на него:

– Вам тоже пришлось?

– Да, черт возьми. Нас вышвырнули эти проклятые бунтовщики. Пришлось бросить все и уходить в Канаду. Эти ублюдки обещали реституцию после войны, но мы не получили от них ни пенни. Я был тогда мальчишкой, и мне происходившее казалось восхитительным приключением. Что взять с ребенка?

– Потом вы перебрались в Англию?

– Да. И дела шли отлично, Шарп. Просто отлично. Мой отец заработал неплохие деньги на торговле с бывшими противниками. – Лерой рассмеялся и наклонил голову, чтобы не зацепить низкую ветку. Некоторое время ехали молча. – Вы знаете что-нибудь об укреплениях на подступах к Лиссабону?

– Знаю только то, что рассказал Майкл Хоган.

– И что же он вам рассказал?

– Что это самые большие фортификации в Европе, – ответил Шарп и, заметив скептическую мину Лероя, добавил: – Больше ста пятидесяти фортов, и все соединены траншеями. Склоны срыты, чтобы сделать их круче, в долинах установлены препятствия, на реках возведены плотины, все подходы простреливаются артиллерией. Две оборонительные линии, от Тежу до океана.

– И каков наш план? Укрыться за этими линиями и дразнить оттуда французов?

– Ждать, пока они все подохнут с голоду.

– Ладно, а что вы сами, Ричард? Будете извиняться? – Он рассмеялся, увидев, как скривился Шарп. – Полковник уступать не собирается.

– Я тоже, сэр.

– Останетесь квартирмейстером?

– Португальцы приглашают на службу наших офицеров. Там у меня и звание будет повыше. Конечно, уходить из роты не хочется. – Шарп подумал о Патрике Харпере и других парнях, которых считал друзьями. – Но Лоуфорду нужен Слингсби, а не я.

– Ему нужны вы, – заверил Шарпа американец, – просто полковник дал обещание и вынужден держать слово. Вы знакомы с его женой?

– Нет.

– Хороша, как картинка, и нежна, как дракон. Я сам был свидетелем того, как она едва не растерзала слугу за то, что бедняга позабыл сменить воду в вазе с цветами. Грозная женщина. Хорошо, что не она наш командир. – Майор затянулся сигарой. – И все-таки я бы на вашем месте не спешил переходить к португальцам. Есть у меня сильное подозрение, что мистер Слингсби сам себе яму выроет.

– Пьет?

– Перед сражением был в стельку. Едва на ногах держался. Однако ж к утру проспался.

В Коимбру въехали далеко затемно и только около полуночи нашли контору британского офицера, ответственного за связь с городскими властями. Самого офицера на месте не оказалось, но дверь открыл слуга, угрюмый малый в ночной шапочке с кистями. Проворчав что-то насчет неурочного часа, он все же осведомился, чем может помочь джентльменам.

– Мне нужен мел, – ответил Шарп, – а тебе – приготовиться к размещению двух полков. Они будут на рассвете.

– Ох господи… – простонал слуга. – Два полка? Мел?

– Да, по меньшей мере четыре палочки. Где тыловая служба?

– Дальше по улице, сэр, шестой дом отсюда, но если вам нужны пайки, то возьмите сами что хотите возле причала. Там тонны всякого добра, сэр.

– Нам бы фонарь не помешал, – вставил Лерой.

– Фонарь? Да, где-то должен быть.

– И еще нужна конюшня – поставить двух лошадей.

– Оставьте на заднем дворе, сэр. Там они будут в полной безопасности.

Позаботившись о лошадях и разжившись фонарем, офицеры двинулись вдоль улицы, помечая мелом двери: «ЮЭ» означало Южный Эссекский, а, к примеру, 4–6 – что в доме станут на постой шесть человек из четвертой роты. Пройдя несколько коротких улочек неподалеку от моста через Мондегу, они наткнулись на двух португальских офицеров, отмечавших дома для своего полка. К моменту окончания работы ни один из полков еще не прибыл, и Шарп с Лероем, отыскав на набережной таверну, в окнах которой еще светились огни, заказали вина, бренди и еду. Они едва успели съесть соленую треску, как с улицы долетел тяжелый стук сапог. Лерой не поленился подняться, открыть дверь и выглянуть наружу.

– Португальцы, – коротко сообщил он.

– Так они все-таки обставили наших. – Шарп покачал головой. – Полковнику это не понравится.

– Полковнику это очень не понравится. – Лерой уже собирался закрыть дверь, когда увидел на ней пометку – «ЮЭ, Полк., Адъют., ЛРО», – и ухмыльнулся. – Вы поместили сюда Лоуфорда и офицеров легкой роты, а, Шарп?

– Решил, что полковнику будет приятно разместиться с родственником. Все-таки свои люди.

– А может, подбрасываете мистеру Слингсби еще одно искушение?

Шарп сделал большие глаза:

– Боже, об этом я не подумал!

– Обо всем вы подумали, врун этакий. – Лерой притворил дверь. – Не хотел бы я иметь вас своим врагом.

Спать расположились в пивной. Проснувшись на рассвете, Шарп обнаружил, что Южный Эссекский еще не вошел в город. Направляясь к набережной, капитан видел ползущие по мосту подводы с ранеными. За некоторыми тянулся кровавый след. За ранеными проследовала изящная карета, запряженная четырьмя лошадьми и нагруженная под крышу сундуками, за каретой – фургон с вещами в сопровождении полудюжины утомленных слуг. И то и другое охраняли вооруженные штатские всадники. Переждав конвой, Шарп наконец вышел на набережную, где лежали груды продовольствия: мешки с зерном, бочки с солониной и ромом, ящики с сухарями. Здесь же стояли, привязанные к причалам, суденышки с написанными краской на носу именами владельцев. Португальские власти зарегистрировали все транспортные средства, чтобы уничтожить их в случае приближения к городу неприятеля. На половине судов значилось имя Феррейры, из чего Шарп сделал вывод, что они принадлежат Феррагусу. Охраняли эту флотилию несколько красномундирников. Один из них, увидев Шарпа, повесил на плечо мушкет и подошел поближе:

– Сэр, это правда, что мы отступаем?

– Правда.

Солдат чертыхнулся и кивнул в сторону гор провизии:

– А с этим что будем делать?

– Будем уничтожать.

Солдат снова чертыхнулся. Шарп же, вооружившись мелом, пометил для Южного Эссекского несколько ящиков с сухарями и бочонков с солониной.

Полк прибыл спустя пару часов. Как и предрекал Лерой, все устали, проголодались и были до крайности обозлены. Скорый марш налегке обернулся кошмаром: повозки запрудили дорогу, тучи спрятали луну, и после двух неверных поворотов Лоуфорд распорядился остановиться посреди луга, чтобы продолжить путь с рассветом. Майор Форрест устало сполз с седла и хмуро посмотрел на подошедших Лероя и Шарпа:

– Только не говорите, что приехали прямо в город и ни разу не сбились с пути.

– Так оно и было, сэр. Мы еще и выспаться успели.

– Какой же вы гадкий, Шарп.

– Не представляю, как это вы ухитрились заплутать. Дорога-то прямая. Кто вас вел?

– Вам прекрасно известно, кто нас вел. – Форрест вздохнул и повернулся к грудам продовольствия. – И как мы все это уничтожим? У вас есть предложения?

– Бочки с ромом достаточно расстрелять. Муку и зерно сбросим в реку.

– Вижу, вы все продумали.

– Если хорошо выспаться, то и думается легко, сэр.

– Черт бы вас побрал!

Полковник ничего не хотел так сильно, как дать своим людям несколько часов отдыха, но португальцы уже взялись за работу, и британцы просто не могли позволить себе дрыхнуть, когда другие исполняют приказ. Собрав командиров рот, Лоуфорд распорядился заняться делом.

– Пусть люди приготовят чай, но завтракать придется на ходу. Здравствуйте, Шарп.

– Доброе утро, сэр.

– Надеюсь, у вас достаточно времени, чтобы все как следует обдумать.

Такое заявление потребовало немалой смелости, поскольку Лоуфорд предпочитал избегать неприятных ситуаций. Было бы куда легче, если бы Шарп принес извинения и все проблемы разрешились бы сами собой.

– Так точно, сэр, – с удивительной готовностью отозвался капитан.

– Вот и хорошо, – просиял Лоуфорд. – И?..

– Главная проблема – мясо, сэр.

Лоуфорд непонимающе уставился на капитана:

– Мясо?

– Бочки с ромом можно просто расстрелять, сэр, – бодро объяснил Шарп. – Зерно и муку высыплем в реку, но что делать с мясом? Оно не горит. – Он повернулся и посмотрел на громадные бочонки. – Если дадите мне несколько человек, сэр, я попытаюсь найти терпентина. Обольем им солонину. Думаю, даже лягушатники не станут есть мясо, смоченное терпентином. Или, может, облить его краской?

– Это уж вы сами решайте, – холодно ответил Лоуфорд, – а мне нужно подумать о полке. Вы нашли для меня что-нибудь?

– Таверна на углу, сэр. – Шарп протянул руку. – Там все отмечено.

– Я поработаю с бумагами, – важно сообщил полковник, намереваясь вздремнуть часок-другой, и, коротко кивнув Шарпу, подозвал ординарца и поехал в направлении таверны.

Капитан усмехнулся ему в спину и спустился на набережную, где солдаты распарывали штыками мешки с зерном и сбивали с бочонков крышки. Португальцы работали с большим энтузиазмом – они пришли раньше и успели немного поспать. Часть их ходила по улицам, отыскивая оставшихся жителей и понуждая их покинуть город, и Шарп уже слышал резкие протестующие голоса. Было еще рано. Над рекой висел туман, но западный ветер сменился на южный, обещая еще один жаркий день. Где-то сухо затрещали выстрелы, стайки пугливых птиц взмыли в воздух, и Шарп, обернувшись, увидел, что португальцы расстреливают бочки с ромом. Неподалеку такой же бочонок рубил топором Патрик Харпер.

– Эй, Патрик, а вы почему их не расстреливаете?

– Мистер Слингсби, сэр. Не позволяет.

– Не позволяет?

Харпер обрушил топор на следующую бочку, которая, расколовшись, выплеснула на камни поток рома.

– Говорит, сэр, что надо беречь боеприпасы.

– Для чего? Нам их девать некуда.

– Он так говорит, сэр. Приказывает не стрелять.

– Работайте, сержант! – Слингсби ловко пробрался между рядами бочонков. – Если хотите сохранить нашивки, сержант, показывайте пример остальным! Доброе утро, Шарп!

Шарп медленно повернулся и оглядел своего преемника с ног до головы. Лейтенант пережил ночной марш и, может быть, спал в поле, однако выглядел сейчас подтянутым, бодрым и деятельным, пуговицы сияли, сапоги блестели, на мундире ни пятнышка. Слингсби, чувствуя себя неудобно под презрительным взглядом капитана, фыркнул:

– Я поздоровался, Шарп.

– Слышал, вы заплутали.

– Чепуха! Небольшой обход. Повозки загородили дорогу. – Слингсби прошел мимо, сердито покрикивая на солдат: – Живей! Живей! Шевелитесь! Война еще не закончилась!

– Возвращайтесь, сэр, – негромко сказал Харпер. – Христа ради…

Слингсби резко обернулся:

– Вы что-то сказали, сержант?

– Он со мной разговаривал, – ответил Шарп и, переступив через мешок, шагнул к лейтенанту, заставляя Слингсби пятиться и отступать в узкий проход между двумя штабелями ящиков, где их никто не мог слышать. – Он разговаривал со мной, ясно, кусок дерьма? И если ты еще хоть раз влезешь в мой разговор, я вырву тебе кишки через задницу и обмотаю ими глотку. Хочешь и об этом рассказать полковнику?

Слингсби задрожал, потом сделал над собой усилие, отвернулся и, словно ничего не случилось, исчез в проходе, проскользнул в щель, как преследующий крысу терьер, и хлопнул в ладоши.

– Живей! Покажите, что умеете! – отрывисто затявкал он.

Шарп последовал за ним, нарываясь на неприятности, но тут увидел группу португальцев во главе с капитаном Виченте, которые расстреливали бочки с ромом, и отвлекся, что спасло его от еще большей глупости в отношении Слингсби. Увидев друга, Виченте приветливо улыбнулся, однако поздороваться они не успели – на набережной появился Лоуфорд.

– Я не любитель жаловаться, Шарп, – жалобным тоном начал он, – и вам это прекрасно известно. Смею надеяться, что переношу неудобства наравне со всеми и многого не требую, но в той таверне совершенно невозможно… работать. Блохи в постели! Думаю, в этом городе можно найти что-то получше!

– Так вы хотите чего-нибудь получше, сэр?

– Да, Шарп, хочу. И побыстрее!

Шарп обернулся:

– Сержант Харпер! Пойдете со мной – вы мне понадобитесь. С вашего разрешения, сэр? – (Лоуфорду просьба показалась странной – на его взгляд, Шарп вполне мог справиться сам, – тем не менее он не стал спорить и только кивнул.) – Дайте мне полчаса, сэр. Через полчаса у вас будет самое лучшее жилье.

– Мне не нужно что-то особенное. Я не прошу дворец. Просто найдите что-нибудь достойное.

Подозвав к себе Харпера, Шарп подошел к Виченте:

– Вы ведь здесь выросли?

– Верно, я вам рассказывал.

– Знаете, где живет человек по имени Феррагус?

– Луиш Феррейра? – Лицо и голос португальского капитана отразили гамму чувств, от удивления до тревоги. – Я знаю, где живет его брат, но Луиш… Не знаю…

– Можете показать дом его брата?

– Ричард, – предупредил Виченте, – Феррагус не тот человек, с которым…

– Я знаю, кто он такой, – перебил друга Шарп. – Вот это его работа. – Он указал на исчезающий под глазом синяк. – Далеко отсюда?

– Минут десять.

– Покажешь?

– Только отпрошусь у полковника.

Виченте поспешил к полковнику Роджерсу-Джонсу, который сидел на лошади с открытым зонтиком в руке.

Разговор продолжался недолго. Полковник кивнул Виченте, и капитан зашагал по набережной.

– Через двадцать минут, сэр, все будет готово, – заверил Лоуфорда Шарп и, дернув Харпера за локоть, последовал за португальцем. – Ублюдок Слингсби, – бормотал он себе под нос. – Дрянь, паршивец, скотина…

– Я ничего не слышу, сэр, – сказал Харпер.

– Да я с него живого шкуру сдеру.

– С кого? – поинтересовался Виченте, сворачивая в переулок, где они натолкнулись на группу несчастных, готовившихся наконец покинуть город.

Мужчины и женщины связывали в узлы одежды, усаживали на спину детей и при этом жаловались каждому проходящему служивому на несправедливости судьбы.

– С одного ублюдка по имени Слингсби, – ответил Шарп, – но им мы займемся попозже. Что вам известно о Феррагусе?

– Только то, что его боится едва ли не весь город.

Виченте повел их через небольшую площадь, на которой стояла церковь с распахнутой дверью. Столпившиеся у входа женщины в черных платках испуганно поглядывали в сторону узкой улочки, из которой доносились устрашающие звуки: лязг железа, тяжелое уханье и скрип. Армия, выступившая из лагеря задолго до рассвета, лишь теперь вступила в город, и встревожившие женщин звуки производила спускавшаяся к мосту артиллерийская батарея.

– Вообще-то, он настоящий бандит, – продолжал Виченте, – хотя и рос в далеко не бедной семье. Его отец работал вместе с моим, и даже он называл сына чудовищем. В каждом стаде найдется паршивая овца. Наставить Феррагуса на истинный путь пытались многие, да ни у кого ничего не вышло. Его колотил отец, били Святые Отцы, но Луиш – не иначе как сатанинское отродье. – Капитан перекрестился. – Противиться ему осмеливаются немногие, ведь Коимбра – университетский город!

– Так твой отец преподает здесь?

– Да, он преподает право, но сейчас его здесь нет. Они с матерью уехали на север, в Порту, и живут с Кейт. Но люди вроде моего отца бессильны против таких, как Феррагус.

– Это потому, что твой отец законник. Ублюдки типа Феррагуса понимают только силу. Я знаю, как его окоротить.

– Он уже поставил тебе синяк.

– Ему досталось больше, – усмехнулся Шарп, с удовольствием вспомнив, как застонал Феррагус после удара в пах. – Полковнику нужно где-то остановиться, так что мы найдем дом Феррейры и отдадим его Лоуфорду.

– Не думаю, что из этого получится что-то хорошее. Война одно, а месть – совсем другое, и мешать их не стоит.

– Что ничего хорошего не получится, с этим я согласен, но в том-то и интерес – а что получится? Вам, сержант, такой расклад нравится?

– Да уж скучать, похоже, не придется, – хмуро ответил Харпер.

Поднявшись по вымощенной булыжником улице, они вышли на залитую солнцем площадь и направились к трехэтажному особняку из светлого камня с величественным крыльцом, боковым входом, который вел, очевидно, в конюшню, и тремя рядами закрытых ставнями окон. Дом был старой постройки, на что указывали и вырезанные в камне геральдические птицы.

– Здесь живет Педро Феррейра, – сказал Виченте и, увидев, что Шарп намерен войти, бросил на весы последний аргумент: – Феррагуса подозревают в убийстве нескольких человек.

– Меня тоже, – ответил Шарп и, поднявшись по ступенькам, забарабанил в дверь.

Прошло немало времени, прежде чем на стук отозвалась пожилая женщина, судя по переднику – служанка, которая разразилась протестующими криками. За спиной ее показался мужчина помоложе – увидев Шарпа, он незаметно растворился в тени. Поняв, что словами гостя не остановишь, служанка, особа весьма дородная, попыталась оттолкнуть его от двери. Шарп тем не менее остался на месте.

– Спросите у нее, живет ли здесь Луиш Феррейра, – обратился он к Виченте.

После короткого разговора с женщиной португальский капитан утвердительно кивнул:

– Она говорит, что сеньор Луиш временно остановился здесь, но в данный момент его в доме нет.

– Так он здесь живет? – переспросил Шарп и, получив подтверждение, достал из кармана кусочек мела и начертил на полированной голубой двери четыре буквы – «ЮЭ ПК». – Скажите ей, что сегодня здесь остановится на постой важный британский офицер и ему нужны постель и стол. – Он внимательно выслушал последовавший разговор между Виченте и седовласой служанкой. – И узнайте, есть ли здесь конюшня. – Конюшня была. – Сержант Харпер!

– Сэр?

– Найдете дорогу к пристани?

– Вниз и вниз, сэр.

– Приведите сюда полковника. Скажите, что лучшего места для постоя не найти и что здесь имеется конюшня.

Отодвинув плечом женщину, Шарп прошел в холл и отыскал взглядом притаившегося в тени мужчину. За поясом у того был пистолет, но воспользоваться оружием незнакомец явно не торопился. Капитан толкнул первую дверь и оказался в полутемной комнате с письменным столом, большим портретом над каминной полкой и стеллажом с книгами. Другая дверь привела его в уютную гостиную с резными креслами, позолоченными столиками и шикарной софой, обитой бледно-розовым шелком. Служанка все еще спорила с Виченте, который, похоже, пытался ее успокоить.

– Она работает у майора Феррейры кухаркой, – объяснил капитан, – и говорит, что хозяину и его брату это не понравится.

– Поэтому-то мы и здесь.

– Жена и дети майора уехали, – продолжал Виченте.

– Тем лучше. Не люблю убивать людей на глазах у родственников.

– Ричард! – воскликнул португалец, шокированный столь кровожадным заявлением.

Шарп усмехнулся и направился к ведущей на второй этаж лестнице. Виченте и кухарка последовали за ним. Войдя в большую спальню, он распахнул ставни и повернулся к широкой кровати под устроенным в форме трапеции балдахином.

– Отлично. Полковнику понравится. И поработать есть где. Молодец, Хорхе! Скажи ей, что полковник любит блюда простые, но хорошо приготовленные. Если понадобятся продукты, можно взять из его пайка. И никаких заморских специй! Что за парень там, внизу?

– Слуга, – перевел ответ Виченте.

– Кто еще есть в доме?

– Только прислуга и мисс Фрай.

Шарпу показалось, что он ослышался:

– Мисс кто?

Кухарка забеспокоилась и заговорила быстрее, то и дело поглядывая вверх.

– Говорит, – перевел Виченте, – что это гувернантка. Что она учила детей хозяина. А сейчас заперта в комнате наверху.

– Что за черт? Кто ее там запер? И как ее зовут?

– Фрай. Она – англичанка.

Капитан торопливо поднялся по ступенькам. Каменные ступеньки здесь были голые, стены – обшарпанные.

– Мисс Фрай! – крикнул он. – Мисс Фрай! – Ответом был нечленораздельный вскрик и удар кулаком в дверь. Шарп попытался ее открыть и обнаружил, что дверь и впрямь заперта. – Отойдите!

От удара ногой содрогнулся, казалось, весь этаж, но дверь тем не менее выдержала. Шарп пнул ее еще раз, целясь поближе к замку, и дерево треснуло. После третьей попытки дверь распахнулась, и Шарп переступил порог. Под окном, обхватив руками колени, сидела женщина с волосами цвета золота. Она подняла глаза на Шарпа, который, открыв рот, таращился на нее. Потом, словно вспомнив о приличии, капитан поспешно отвернулся, потому что женщина, поразившая его невероятной красотой, была абсолютно голая.

– К вашим услугам, мэм, – пробормотал он, глядя в стену.

– Вы англичанин? – спросила она.

– Да, мэм.

– Так принесите же мне какую-нибудь одежду!

И Шарп повиновался.

Невестку, племянников и шестерых слуг Феррагус отослал еще на рассвете, а вот гувернантке приказал подняться наверх, в ее комнату. Мисс Фрай попыталась протестовать, требуя, чтобы ее отправили с детьми, тем более что сундук с ее вещами уже погрузили на багажную повозку, но Феррагус ответил на все эти требования одной фразой:

– Уедете со своими.

Жене майора Феррейры самоуправство деверя не понравилось.

– Мисс Фрай нужна моим детям!

– Она уедет из города с англичанами, – оборвал ее Феррагус, – так что ступайте в карету.

– Вы отправите меня в Англию? – спросила Сара.

– Os ingleses por mar, – ухмыльнулся он, – и вы можете убежать с ними. Здесь вам больше делать нечего. У вас есть бумага и перо?

– Конечно.

– Тогда садитесь и пишите себе рекомендательное письмо. Я подпишу от имени брата. Потом сможете пойти к своим. А пока отправляйтесь в комнату.

– Но моя одежда… книги… – Сара указала на багажную тележку. Кроме одежды и книг, там были и все ее сбережения.

– Я распоряжусь, чтобы их оставили. Ступайте.

Сара поднялась наверх и написала рекомендательное письмо, в котором отозвалась о себе как о девушке деловитой, прилежной, трудолюбивой и требовательной. Она не стала писать, что нравится детям, поскольку не была уверена в этом и не считала это обстоятельство достойным упоминания в столь важном документе. Она уже заканчивала, когда ее внимание привлек шум за окном. Сара поднялась из-за стола и, выглянув в окно, увидела выезжающие со двора карету и багажный фургон, которые сопровождали четверо всадников с пистолетами и саблями. Вернувшись за стол, она написала еще одно предложение, добавив к перечню своих достоинств честность, порядочность и здравомыслие. Так оно и было. С лестницы, ведущей в комнаты прислуги, долетели тяжелые шаги. Сара инстинктивно поняла, что это Феррагус, и вскочила, чтобы запереть дверь, но Феррагус опередил ее. Его плотная фигура закрыла собой проход.

– Я остаюсь, – объявил он.

– Если считаете, что так будет лучше… – Она пожала плечами, давая понимать, что ей нет никакого дела до его решений.

– И вы останетесь со мной, – добавил Феррагус.

Сначала Сара даже подумала, что ослышалась, потом решительно покачала головой:

– Не выдумывайте. Я уеду отсюда с британскими войсками. И…

Закончить не дали мушкетные выстрелы, прозвучавшие в нижней части города. Сара еще не знала, что это португальцы расстреливают бочонки с ромом, и подумала, что стрельба возвещает вступление в город французов. Все спуталось. Никто ничего не знал наверняка. Сначала говорили только о сражении, потом последовали известия о поражении французов, и вот теперь всех высылали из Коимбры из-за того, что неприятель приближается к городу.

– Вы останетесь со мной, – бесстрастно повторил Феррагус.

– Вот уж нет! Можете и не рассчитывать.

– Закрой свой поганый рот, – перебил португалец и с удовлетворением заметил, как перекосилось от шока лицо англичанки.

– Вам лучше уйти, – сказала Сара.

Голос ее еще не дрожал, но страх был очевиден, и это возбуждало Феррагуса, который, подойдя ближе, прислонился к столу. Тонкие резные ножки скрипнули.

– Это письмо?

– Вы обещали его подписать.

Феррагус взял лист и медленно порвал на клочки.

– Пошла к дьяволу, сучка! – процедил он и добавил несколько словечек из арсенала флота его величества. Эффект был такой, словно ее ударили по лицу. Может, еще и придется, подумал он. А почему и не преподать этой гордячке, этой заносчивой английской шлюшке урок хороших манер? – Отныне твои обязанности – ублажать меня.

– Да вы рехнулись.

Феррагус улыбнулся:

– Знаешь, что я могу с тобой сделать? Могу отправить с Мигелем в Лиссабон, и он отвезет тебя в Марокко или в Алжир и там продаст. В Африке за белую женщину дают хорошие деньги. – Он выдержал паузу, наблюдая за тем, как меняется выражение лица девушки. – Имей в виду, ты будешь не первая.

– Уходите! – потребовала Сара, собирая в кулак остатки смелости и выдержки, и попыталась найти взглядом какое-нибудь оружие.

Ничего, что могло бы сойти за таковое, поблизости не было, кроме чернильницы, и девушка уже вознамерилась схватить ее, когда Феррагус одним движением опрокинул стол, заставив ее отступить к окну. В голове твердо засело представление, что приличная женщина предпочтет смерть бесчестью, и Сара подумала, что, может быть, придется выброситься в окно и умереть на камнях конюшенного двора, но между реальностью настоящей и реальностью придуманной лежит, как известно, пропасть.

– Сними платье.

– Уходите! – выкрикнула Сара и не смогла больше ничего добавить, потому что Феррагус ударил ее в живот.

Короткий, без замаха, быстрый удар вышиб из легких воздух, и, когда девушка согнулась, Феррагус просто схватил платье и рванул его вниз, оголяя ей спину. Сара попыталась удержать остатки, но португалец был неизмеримо сильнее, а когда она вцепилась в белье, он дал ей подзатыльник, от которого в голове загудело, а перед глазами запрыгали круги. Она привалилась к стене, успев заметить, как разорванное платье летит во двор. И тут Мигель крикнул снизу, что майор Феррейра возвращается домой.

Сара открыла рот, чтобы позвать на помощь, но Феррагус еще раз двинул ей в живот, после чего она не смогла выдавить из себя ни звука. Он же выбросил в окно и постельное белье.

– Я вернусь, мисс Фрай, – сказал злодей и, раздвинув тонкие руки девушки, посмотрел на нее в упор.

Сара заплакала от злости, но снизу долетел голос майора, и Феррагус оттолкнул ее, вышел из комнаты и запер дверь на ключ.

Ее колотило от страха. Сара слышала, как братья вышли из дому. Попытаться выбраться через окно? Но как, если лестницы нет, а стена совершенно голая? К тому же снизу ей улыбался, похлопывая по пистолету за поясом, Мигель. Голая, сломленная отчаянием, девушка села на кровать.

А потом с лестницы донеслись уверенные шаги, и Сара сжалась в комок под окном, обхватив руками колени. В коридоре послышалась английская речь. Дверь распахнулась от сокрушительного удара, и на пороге возник высокий мужчина с изуродованным шрамом лицом, подбитым глазом, в зеленом мундире и с длинным палашом в руке. Он стоял и пялился на нее, словно не веря глазам.

– К вашим услугам, мэм, – сказал наконец этот страшноватый человек, и Сара поняла, что спасена.

Майор Феррейра, договорившись о продаже продовольствия французам, хотел самолично убедиться в том, что обещанные врагу припасы действительно существуют. Опасения не оправдались – провизии на складе Феррагуса оказалось столько, что ее вполне хватило бы армии Массена на несколько недель. Проходя за братом между штабелями ящиков, горками мешков и стенами бочонков, он не переставал удивляться, как Феррагусу удалось скупить и собрать столько продовольствия.

– Они согласились заплатить, – сказал он.

– Хорошо.

– Маршал сам дал мне обещание.

– Хорошо.

– У складов они выставят охрану.

– Хорошо.

– Мы должны встретиться с полковником Баррето, – продолжал Феррейра, переступая через кота, – у церкви Святого Винсента, к югу от Меалхады. – Местечко находилось менее чем в часе езды от Коимбры. – Проведем драгун прямо к складу.

– Когда?

Майор ненадолго задумался.

– Сегодня суббота. Британцы уйдут завтра, а французы придут в понедельник. Может быть, во вторник. Нет, должны в понедельник, а значит, нам нужно быть в Меалхаде к завтрашнему вечеру.

Феррагус кивнул. Брат сделал все, как надо, и, если встреча с французами пройдет удачно, о будущем можно не беспокоиться. Англичане сбегут домой, французы захватят Лиссабон, а Феррагус покажет оккупантам, что с ним можно иметь дело.

– Итак, завтра едем в Меалхаду. А что сегодня?

– Я должен быть на службе, но завтра найду какой-нибудь предлог.

– Хорошо, тогда я останусь в доме. – Феррагус улыбнулся, представив ожидающие его там удовольствия.

Феррейра осмотрел стоящие у склада повозки с ценным грузом: тканями, подковами, лампадным маслом и гвоздями. Все, чего так не хватает французам. Вернувшись в полутемное помещение, майор скривил нос.

– Откуда такая вонь? – спросил он, вспомнив смерть, свидетелем которой стал не так давно. – Тело?

– Теперь уже два, – с гордостью ответил Феррагус и повернулся к открывающейся двери. Появившийся в проеме человек позвал его по имени, и он узнал голос Мигеля. – Я здесь! Проходи!

Подбежав к братьям, Мигель почтительно склонился перед ними:

– Англичанин.

– Какой еще англичанин?

– Тот, сеньор, что был возле мельницы. Который напал на вас в монастыре.

Хорошее настроение испарилось моментально, как туман над рекой.

– И что же?

– Он в доме.

– Боже! – Феррагус инстинктивно схватился за рукоятку пистолета.

– Нет! – остановил его брат, за что удостоился недовольного взгляда. Майор посмотрел на Мигеля. – Он один?

– Нет, сеньор.

– Сколько их?

– Трое, сеньор. Один из них португальский офицер. Говорят, придут и другие, потому что дом выбрал для постоя полковник.

Феррейра повернулся к брату:

– К тому времени, как ты вернешься, их будет там целая дюжина, так что поберегись и не лезь на рожон. Сейчас не время.

Совет был хороший, но тут Феррагус вспомнил о Саре.

– Девчонку нашли? – спросил он у Мигеля.

– Да, сеньор.

– Какую еще девчонку? – удивился Феррейра.

– Не важно, – отмахнулся Феррагус.

Сара Фрай и впрямь не играла такой уж важной роли. Да, он с удовольствием позабавился бы с ней, но куда важнее было посчитаться с Шарпом. Что же делать?

– Англичане… – Феррагус посмотрел на брата. – Почему они остаются в городе? Почему не садятся сразу на корабли?

– Думаю, они хотят предложить французам еще одно сражение. На подступах к Лиссабону.

– Но зачем ждать здесь? Зачем оставаться на ночь? Думаешь, они будут драться за Коимбру?

Перспектива представлялась маловероятной, потому что стены вокруг города были практически все снесены. Коимбра – город знания, город учеников и ученых, а не солдат.

– Они задержатся здесь ровно настолько, чтобы уничтожить собранные у реки припасы, – объяснил Феррейра.

План, возникший вдруг в голове Феррагуса, попахивал сильным риском, но позволял утолить жажду мести.

– А если они узнают об этих вот запасах? – Он сделал широкий жест. – Что они сделают?

– Придут и уничтожат, – пожал плечами Феррейра.

Феррагус ненадолго задумался, пытаясь представить себя на месте англичанина. Как поведет себя капитан Шарп? Что будет делать? Риск был, настоящий риск, но Феррагус ясно понимал и то, что капитан объявил ему войну. Иначе зачем ему приходить в дом брата? Что ж, вызов брошен, а Феррагус не из тех, кто уклоняется от драки. И раз так, придется рискнуть.

– Ты сказал, с ними был португальский офицер?

– Да, сеньор. Я вроде бы узнал его. Сын профессора Виченте.

– А, этот кусок дерьма, – фыркнул Феррагус и снова задумался. А почему бы и нет? Судьба давала ему шанс покончить с Шарпом. Он повернулся к Мигелю. – Вот что мы сделаем.

Ловушка должна сработать.

– Замечательно, Шарп. Просто замечательно. – Полковник Лоуфорд расхаживал по дому, открывая двери и осматривая свои временные владения. – Вкуса, пожалуй, недостает, вам не кажется? Немного вульгарно, верно? Но в целом замечательно. Спасибо, Шарп. – Он наклонился, заглянул в зеркало в золоченой раме, пригладил волосы. – А кухарка здесь есть?

– Так точно, сэр.

– И конюшня? Вы, кажется, упоминали…

– На заднем дворе, сэр.

– Мне нужно ее проверить, – важно изрек Лоуфорд. – Показывайте. – Судя по всему, Слингсби еще не успел нажаловаться родственнику на очередную грубость соперника. – Должен сказать, Шарп, вы можете быть отличным квартирмейстером. Когда постараетесь. Может быть, вас следует оставить на этой должности. Мистер Кайли, говорят, на поправку пойдет не скоро.

– Я бы не стал этого делать, сэр, – сказал Шарп, спускаясь вместе с полковником в кухню, – по причине того, что у меня другие планы. Думаю податься в португальскую армию. Если получится, вам придется снова искать мне замену.

– Вы собираетесь уйти из армии? – Новость явно застала Лоуфорда врасплох.

– Перейти на службу к португальцам, сэр. Им требуются опытные офицеры, и они, насколько я понимаю, не слишком разборчивы. Может, их не смутят мои манеры.

– Шарп! – отрывисто бросил Лоуфорд, но продолжить не успел, потому что, войдя в конюшенный двор, увидел капитана Виченте, пытавшегося успокоить Сару Фрай.

Гувернантка успела надеть черное шелковое платье Беатрис Феррейры, одно из тех, которые супруга хозяина особняка носила в знак траура после смерти своей матери. Платье произвело на нее жуткое впечатление, однако выбирать не приходилось – никакой другой женской одежды в доме не осталось. Впрочем, Лоуфорд, оставивший без внимания платье, отметил лишь, что женщина чертовски привлекательна, и, сняв треуголку, поклонился ей.

Сара же, не ответив на приветствие полковника, обратилась к Шарпу:

– Они все забрали!

– Кто? – спросил Шарп. – Что?

– Мой сундук! Мою одежду! Мои книги! – Деньги тоже исчезли, но о них Сара не упомянула, зато, перейдя на португальский, спросила у конюшего, действительно ли ее сундук уехал с прочим багажом. – В нем было все!

– Позвольте, сэр, представить вам мисс Фрай, – сказал Шарп. – Мисс, это полковник Лоуфорд, мой командир.

– Вы – англичанка! – обрадовался Лоуфорд.

– Они забрали у меня все!

Свои претензии Сара предъявляла в первую очередь присматривавшему за лошадьми пареньку, хотя никакой вины бедняги в ее несчастьях не было.

– Мисс Фрай, сэр, служила в доме гувернанткой, – объяснил Шарп. – Семья уехала, а ее почему-то оставили.

– Гувернанткой? – Вспыхнувший было интерес мгновенно погас, как только Лоуфорд уяснил статус женщины. – Будьте готовы, мисс, оставить город в ближайшее время. Французы будут здесь через день-два.

– Но у меня ничего нет! – не унималась Сара.

Харпер ввел во двор четырех лошадей полковника.

– Мне привести в порядок Молнию, сэр? – спросил он у Лоуфорда.

– Не беспокойтесь, о ней позаботятся мои ребята. Возвращайтесь к капитану Слингсби.

– Есть, сэр, – ответил Харпер, однако уходить не спешил.

– Всё! – причитала Сара.

Вышедшая во двор кухарка прикрикнула на гувернантку, и Сара в ярости набросилась на нее.

– С вашего разрешения, сэр. – Шарпу пришлось повысить голос, чтобы перекрыть крики двух женщин. – Майор Форрест попросил найти терпентин. Хочет полить им солонину, сэр, чтобы мясом не воспользовались французы. Сержант Харпер помогает мне, сэр.

– Помогает? – переспросил Лоуфорд, не зная, кого слушать.

– У него, сэр, более острый нюх.

– Более острый… что… – Сара закричала что-то на португальском, и полковник нахмурился. – Делайте что хотите, Шарп. Что хотите. Только, ради всего святого, заберите куда-нибудь эту мисс… как ее там. Я вас прошу!

– Он обещал снять мой сундук с подводы! – воззвала к Лоуфорду несчастная гувернантка.

В конце концов, он был полковником и, по ее представлению, должен был что-то сделать.

– Уверен, мисс, все уладится. Обычно так и бывает. Шарп, пожалуйста, проводите мисс… э, проводите ее, хорошо? Может быть, полковые жены смогут ей помочь. Вам нужно уйти, леди.

Полковник прекрасно понимал, что, если эта женщина останется здесь, уснуть ему не удастся. При других обстоятельствах он с удовольствием утешил бы ее и развлек, но сейчас хотелось только поскорее лечь и закрыть глаза. Он распорядился отнести наверх свой ранец, приказал лейтенанту Ноулзу выставить часовых у входа и в заднем дворе и уже собрался уходить, как вдруг обернулся и посмотрел на Шарпа.

– А что касается того вашего предложения, капитан… Я вам так скажу: не принимайте поспешных решений.

– Насчет терпентина, сэр?

– Вы отлично знаете, что я имею в виду, – рассердился Лоуфорд. – Португальцы, Шарп, это… О господи!

Причиной, исторгшей из него последнее восклицание, был горестный плач Сары.

Шарп попытался успокоить ее, но утрата сундука и сбережений оказались для Сары слишком тяжелым ударом.

– Мисс Фрай… – (Она даже не услышала его.) – Сара! – Он положил руку ей на плечо. – Вы все вернете!

Она посмотрела на него, но ничего не сказала.

– Я разберусь с Феррагусом. Если он здесь…

– Здесь! Он здесь!

– Так успокойся, милая, и предоставь все мне.

Оскорбленная таким обращением, Сара выпрямилась:

– Меня зовут мисс Фрай.

– Ладно. Успокойтесь, мисс Фрай. Мы вернем ваши вещи.

Услышав это обещание, Харпер в отчаянии закатил глаза.

– Терпентин, сэр, – напомнил он.

Шарп повернулся к Виченте:

– Где нам найти терпентин?

– Понятия не имею. Может, на лесоскладе? По-моему, с ним там что-то делают.

– Что вы собираетесь делать?

– Полковник отпустил меня к родителям. Посмотреть, все ли у них в порядке.

– Тогда мы пойдем с вами.

– Там терпентина нет.

– К черту терпентин, – сказал Шарп и только потом вспомнил про Сару. – Извините, мисс. Мы только составим вам компанию. На всякий случай. – Он снова повернулся к Саре. – Потом я отведу вас к полковым женам. Там о вас позаботятся.

– Полковые женщины? – с сомнением спросила Сара.

– Солдатские жены, – объяснил Шарп.

– А офицерских жен нет? – Предложение капитана показалось ей унизительным. Пусть она и гувернантка, но все же… – Я требую, мистер Шарп, должного уважения.

– Мисс Фрай, можете спуститься и поискать там жену какого-нибудь офицера. Думаю, кого-нибудь найдете. Они там есть. Правда, не в нашем полку. Поступайте как сочтете нужным, вам никто не запрещает. Но с нами вам будет безопаснее. – Он надел кивер и отвернулся.

– Я пойду с вами, – сказала Сара, вспомнив, что где-то в городе разгуливает Феррагус.

Вчетвером они отправились в центр города и вскоре оказались в районе, застроенном большими, красивыми зданиями, принадлежавшими, как объяснил Виченте, университету.

– Наш университет один из старейших, – с гордостью добавил он, – и существует почти столько же, сколько и Оксфорд.

– Встретил я однажды одного парня из Оксфорда, – сказал Шарп. – Пришлось его убить. – Он рассмеялся, увидев, как изменилась в лице Сара.

Странное настроение овладело им: хотелось вытворить что-нибудь эдакое – и плевать на последствия. К черту Лоуфорда! И к черту Слингсби! Он и без них прекрасно устроится. К дьяволу армию. Он служил ей много лет, а она повернулась к нему задом – ну и пусть катится куда подальше. Без него.

Дом Виченте находился на склоне холма. Дверь была заперта, но капитан отыскал ключ, спрятанный в щели между ступенями каменной лестницы.

– Там бы его любой вор нашел, – заметил Шарп.

Воров в доме не обнаружилось. Хозяева покинули его несколько недель назад, и в комнатах стоял затхлый запах плесени, но все было в порядке. Книжные полки в просторной гостиной пустовали – книги, а также вазы, картины и бюсты греческих философов сложили в деревянные ящики, каждый ящик пометили ярлычком и убрали в подвал. Проверив подвал, Виченте тщательно закрыл его и, не слушая предостережений Шарпа, положил ключ под половицу. Потом поднялся наверх, где стояли голые кровати. Подушки и одеяла лежали в шкафах.

– Если французы ими и попользуются, ничего страшного. – Виченте сходил в свою комнату и вернулся с выцветшей черной мантией. – Моя студенческая, – сообщил он со счастливой улыбкой. – Мы, бывало, прикалывали цветные ленточки в знак того, какую науку изучаем. А в конце каждого года срывали их и сжигали.

– Похоже, веселились вовсю, – заметил Шарп.

– Да, хорошие были времена. Мне нравилось.

– Теперь ты солдат, Хорхе.

– Временно. Пока не уйдут французы.

Капитан свернул мантию и убрал в шкаф, к одеялам.

Заперев дом, Виченте повел своих спутников через университет. Студенты и преподаватели уехали – кто-то в Лиссабон, кто-то на север, – но здания охранялись служащими, и один из них с удовольствием открыл двери и проводил их по учебным корпусам. Они заглянули в библиотеку – просторное помещение, украшенное позолотой, искусной резьбой и заполненное фолиантами в кожаных переплетах, при виде которых Сара не удержалась от восторженного восклицания. Неохотно расставшись с древними манускриптами, девушка последовала за Виченте сначала в аудитории, где он слушал лекции, а потом в лаборатории, на полках которых красовались часы, весы и телескопы.

– Французам будет чем поживиться, – фыркнул Шарп.

– Во французской армии много грамотных людей, – возразил Виченте. – Они не воюют с учеными. – Он с нежностью погладил планетарий, удивительную модель Солнечной системы, состоящую из загнутых медных полосок и хрустальных сфер, имитирующих движение планет по орбитам вокруг Солнца. – Наука – выше войны.

– Что? – не понял Шарп.

– Знание священно, – объявил португалец. – Оно не знает границ.

– Вы правы, – подхватила Сара. После того как они ушли из дома Феррейры, она не проронила ни слова, но посещение университета укрепило ее в уверенности, что, кроме ужасов африканского рабства, есть еще и цивилизованный мир, где правит закон. – Университет – это святилище разума.

– Святилище! – усмехнулся Шарп. – И вы воображаете, что крапо придут сюда, посмотрят на все это и опустятся на колени?

– Мистер Шарп! – одернула его Сара. – Я не переношу бранный язык.

– А что я такого сказал? Крапо – по-нашему лягушатник.

– Я знаю, – сказала Сара, заливаясь краской, потому что ей послышалось немного другое слово.

– Думаю, французов сейчас интересуют только вино и еда, – заметил Виченте.

– Я бы добавил кое-что еще, – с невинным видом изрек Шарп, удостоившись еще одного сурового взгляда Сары.

– Здесь нет того, что им надо, – продолжал Виченте. – Здесь только духовные ценности.

– Вот и я про то, – кивнул Шарп. – Лягушатники придут сюда, увидят все эти ценности. Увидят то, что нельзя забрать с собой. И что они сделают, Пэт?

– Разгромят тут все к чертям собачьим, – хмуро ответил Харпер. – Прошу прощения, мисс.

– Французы ничего не тронут, – заупрямился Виченте. – В их армии много достойных людей, людей чести, которые знают цену знаний.

– Люди чести! – Шарп покачал головой. – Знаю я таких. В Индии есть дыра, называется Серингапатам. И в этом Серингапатаме был дворец, набитый золотом. Вы бы посмотрели! Рубины, изумруды, алмазы, жемчуг – вам такие богатства и не снились! И охраняли это все такие вот честные да достойные. Офицеры. Охраняли от нас, треклятых варваров. И знаете, что случилось?

– Надеюсь, сокровища были спасены.

– Как же! Все растащили сами офицеры. Вымели дворец подчистую. И Веллингтон к этому тоже руку приложил. Наверняка поимел пару пенни с добычи. От золотого тигра и волоска не осталось.

– Уверен, здесь ничего подобного не случится, – возразил португалец, но без прежней уверенности.

Оставив университет, они спустились в нижнюю часть города. Большинство зажиточных жителей, представители власти, ученые мужи, похоже, покинули город, но тысячи простых людей, как мужчин, так и женщин, остались. Некоторые паковали жалкие пожитки, собираясь уйти сейчас, с приближением неприятеля, а многие смирились с судьбой, рассчитывая как-нибудь пережить оккупацию. Где-то часы пробили одиннадцать. Виченте забеспокоился:

– Мне пора возвращаться.

– Сначала перекусим, – сказал Шарп, сворачивая к ближайшей таверне. Посетителей было много, и появлению военных никто не обрадовался – люди не понимали, почему армия не защищает город, – но им все же уступили место за столом. Виченте заказал вина, хлеба, сыра и оливок и снова попытался уйти, однако Шарп остановил приятеля. – Не волнуйся. Я попрошу нашего полковника все объяснить вашему. Скажем, что ты выполнял ответственное поручение. Знаешь, как обходиться со старшими офицерами?

– Почтительно.

– Главное – их надо запутать. Правда, есть такие, кого с толку не собьешь. Вроде Веллингтона.

– А разве он не уезжает? – спросила Сара. – Не возвращается в Англию?

– С чего вы это взяли, мисс? Конечно нет. Он уже приготовил лягушатникам сюрприз. Новую оборонительную линию. К северу от Лиссабона. Они будут биться об нее башкой, а мы – сидеть и смотреть. Нет, мы не уйдем.

– А я думала, вы вернетесь домой, – опечалилась Сара, рассчитывавшая отплыть с армией, найти по дороге какую-нибудь почтенную семью и начать жизнь заново.

Как именно все это сделать, не имея ни одежды, ни денег, ни даже рекомендательного письма, она еще не знала, но и поддаваться отчаянию, как случилось утром, не собиралась.

– Мы домой не вернемся, пока войну не выиграем, – сказал Шарп, – но что делать с вами? Отправить в Англию?

Сара пожала плечами:

– У меня нет денег, мистер Шарп. Ни денег, ни одежды.

– А семья?

– Родители умерли. Есть дядя, но он вряд ли пожелает мне помочь.

– Чем больше вижу семей, тем больше радуюсь тому, что я сирота.

– Что вы такое говорите! – упрекнул Шарпа португалец.

– Все будет хорошо, мисс, – успокоил девушку Харпер.

– Как это?

– Теперь вы с мистером Шарпом, мисс. Он вас в обиду не даст.

– Так почему все-таки Феррагус вас запер? – спросил Шарп.

Сара покраснела и опустила глаза.

– Он… он попытался… – начала она и не смогла закончить.

– Попытался? – Шарп прекрасно понимал, что она скрывает. – Попытался или сделал?

– Попытался, – тихонько пробормотала Сара и, собравшись с силами, подняла голову и посмотрела ему в глаза. – Сказал, что продаст меня в Марокко. Что получит за меня кучу денег.

– Этот ублюдок заслужил, чтобы его наказали. Извините, мисс. Сорвалось. Вот что мы сделаем. Найдем его, заберем деньги и отдадим вам. Просто, а? – Он усмехнулся.

– Я же сказал, что все будет хорошо. – Харпер пожал плечами, как будто вопрос уже был решен.

Виченте в разговоре не участвовал, потому что к нему подсел какой-то здоровяк. Обменявшись с ним несколькими репликами, капитан повернулся к Шарпу:

– Этого человека зовут Франсишку. Он говорит, что здесь неподалеку есть тайный склад с продовольствием. Его хозяин собирается продать провизию французам.

Шарп взглянул на незнакомца – отъявленный бандит, крыса.

– И чего он хочет?

– Чего хочет? – не понял Виченте.

– Да, Хорхе, что ему нужно? Почему он нам об этом рассказывает?

Португальцы обменялись короткими фразами.

– Говорит, что не хочет, чтобы припасы достались французам.

– Патриот, да? – усмехнулся Шарп. – Откуда ему известно о складе?

– Помогал перевозить туда продукты. У него есть… как это, подвода.

– Так он извозчик. Извозчик и патриот. Редкое сочетание.

Виченте спросил о чем-то соседа и, выслушав ответ, перевел:

– Хозяин склада не рассчитался с ним.

Вот это другое дело, подумал Шарп. Бывают, конечно, и патриоты, но месть все же мотив более убедительный.

– Почему он выбрал нас?

– Почему выбрал нас? – недоуменно переспросил Виченте.

– На набережной тысяча солдат, – пояснил Шарп, – но он почему-то обратился именно к нам.

– Он узнал меня, – ответил Виченте. – Местный. Вырос здесь. Как и я.

Не сводя глаз с Франсишку, Шарп допил вино. Извозчик нервничал, прятал глаза и вообще не внушал доверия, но ничего особенно странного в этом не было… если дело обстояло так, как он и говорил.

– Кто хозяин склада?

Виченте снова выступил в роли переводчика:

– Его зовут Мануэль Лопеш. Мне это имя незнакомо.

– Жаль, что не этот дьявол Феррагус. Извините, мисс. Спросите его, далеко ли склад.

– В двух минутах отсюда.

– Если там и впрямь много продовольствия, – сказал Шарп, – придется вызвать туда полк. Но сначала стоит все-таки проверить. – Он повернулся к Харперу. – Твоя игрушка заряжена?

– Так точно, сэр.

– Будь наготове, Патрик. Если мистеру Лопешу не понравятся наши физиономии, придется его успокоить.

Он дал Виченте несколько монет, чтобы тот расплатился за вино и еду. Оставшийся за столом Франсишку с опаской рассматривал семистволку, которая производила сильное впечатление на всех, кто видел ее впервые.

– Пуль у меня маловато, – пожаловался сержант.

– Сколько?

Харпер осторожно, чтобы не выстрелить ненароком, опустил курок:

– Осталось двадцать три.

– Попробую стянуть у Лоуфорда. У него есть пистолет, к которому подходят полудюймовые пули, но он ни черта из него не стреляет. Извините, мисс. Говорит, слишком мощная штука. Зачем тогда таскать с собой? Может, он им жену пугает? – Шарп посмотрел на Виченте. – Вы готовы? Ладно, идем. Проверим этот чертов склад. Если там что-то есть – будет хорошая отмазка за опоздание.

Франсишку нервничал. Прежде чем прийти в таверну, он долго бродил по городу, спрашивая у прохожих, не видел ли кто двух англичан в зеленых мундирах и сыночка профессора Виченте. В конце концов ему указали на «Три вороны». Что ж, Феррагус будет доволен.

– Сюда, сеньор. – Он указал на громадное строение в конце переулка, массивные двойные двери которого украшал тяжелый замок.

– Может, все-таки лучше доложить полковнику? – сказал Виченте.

– А если там ничего нет? Если этот ублюдок… извините, мисс, врет, то как вы будете выглядеть в его глазах? Нет, сначала мы проверим, а уж потом вы пойдете к полковнику, а мы отведем мисс Фрай в полк.

– Что делать с замком? – спросил португальский капитан. – Расстреляем?

– Есть способ понадежнее.

Шарп сбросил ранец и, порывшись в нем, извлек отмычку, с которой не расставался с самого детства.

На лице Виченте отразился смешанный с удивлением ужас.

– И вы умеете этим пользоваться?

– Когда-то я был вором. Зарабатывал этим на жизнь. – Заметив, как напряглась Сара, он пожал плечами. – Я не всегда был офицером и джентльменом, мисс.

– Но сейчас вы офицер и джентльмен? – обеспокоенно спросила она.

– Офицер, мисс, – успокоил девушку Харпер. – Это я вам точно говорю.

Он снял с плеча семистволку, взвел курок и посмотрел сначала налево, потом направо. Никто не обращал на них ни малейшего внимания. Лавочник укладывал на повозку узлы, женщина кричала на двоих детей, какие-то люди гнали к реке коз и коров, а заодно тащили груженные ящиками и коробками подводы.

Замок щелкнул. Шарп снял его, снял с плеча винтовку и взвел курок.

– Держи нашего приятеля, – предупредил он Харпера. – Если там пусто, я его самого пристрелю, ко всем чертям. Извините, мисс.

Франсишку попытался отстать, но сержант крепко схватил его за локоть. Шарп не без труда открыл одну половину ворот и сделал несколько шагов вперед, всматриваясь в темноту, готовый выстрелить при малейшей опасности. Никого. Тишина. Глаза постепенно привыкли к полумраку, и он увидел горы ящиков, мешков и бочонков, поднимающиеся вверх до самых стропил под высокой крышей.

– Господи Исусе! – пробормотал капитан, пораженный увиденным. – Извините, мисс.

– Богохульство, – изрекла Сара, оглядывая бесконечные штабеля коробок, – много хуже простого сквернословия.

– Постараюсь запомнить, мисс, – смиренно ответил Шарп. – Обязательно постараюсь. Мать честная! Вы только посмотрите на это!

– Провиант? – спросил Виченте.

– Судя по запаху, да. – Шарп забросил винтовку на плечо, вытащил палаш и ткнул в ближайший мешок. Из дыры вытек ручеек зерна. – Чтоб его… извините, мисс. – Он вложил палаш в ножны и огляделся. – Да здесь тонны провианта!

– Это важно? – поинтересовалась Сара.

– Еще как важно. Без провианта армия воевать не может. Смысл нашей кампании, мисс, в том, чтобы заманить лягушатников на юг, остановить перед Лиссабоном, и пусть себе подыхают с голоду. А этих запасов им на несколько недель хватит!

Харпер, засмотревшись на горы провизии, позабыл про Франсишку, и тот, отступив на шаг, бросился наутек. Сержант последовал за Виченте и Сарой по центральному проходу. Во всем чувствовался порядок. Мешки, бочки, ящики были сложены и составлены аккуратными квадратами примерно двадцать на двадцать футов и разделены проходами. Шарп насчитал двенадцать пирамид. Некоторые бочонки были помечены широкой стрелой, означавшей, что они являются собственностью британского правительства и, следовательно, украдены. Сделав несколько шагов, Харпер вспомнил о Франсишку и, оглянувшись, увидел идущих к складу через улицу людей. Их было около полудюжины, и все держали в руках пистолеты.

– Мистер Шарп! Беда!

Шарп повернулся, увидел темные силуэты у входа и мгновенно понял, что Франсишку заманил их в ловушку.

– Сюда, Пэт! – крикнул он и толкнул Сару в проход между мешками.

Двери склада закрылись, сгустив полумрак до полной темноты. Шарп сорвал с плеча винтовку, и в тот же миг засвистели первые пули. Одна ударила в мешок у него над головой, другая срикошетила от железного обода бочки и отлетела к стене, третья попала в Виченте, который пошатнулся и выронил штуцер. Шарп ногой отбросил винтовку в сторону Сары, затащил португальского капитана за пирамиду ящиков и, вернувшись на центральный проход, вскинул винтовку. Ничего не увидев, он поспешил укрыться. Кое-какой свет просачивался через грязные оконца в крыше, однако его было недостаточно. В дальнем конце прохода что-то шевельнулось, и Шарп моментально повернулся, но это был Харпер, благоразумно убравшийся под прикрытие мешков.

– Их шестеро, сэр. Может, больше.

– Здесь оставаться нельзя. Мистер Виченте ранен.

– Черт…

– Извините, мисс.

Шарп взглянул на португальского капитана, который хоть и не потерял сознания, но выглядел неважно. Тем не менее он держался на ногах, прислонясь к пирамиде ящиков.

– Задело.

– Где?

– Левое плечо.

– Жить будете. – Шарп подал сержанту винтовку Виченте. – Дай мне семистволку, Пэт, и отведи мистера Виченте и мисс Фрай к дальней стене. Посмотри, нет ли там выхода. Подожди-ка… – Капитан прислушался, но не услышал ничего, кроме шороха и писка – то ли крысы, то ли коты. – Иди вдоль боковой стены, – прошептал он и, сделав шаг, выглянул из-за укрытия. Тень в тени. Шарп ступил на проход, и в тени блеснул огонь. Пуля с противным визгом царапнула стену позади него. Он поднял штуцер, и силуэт пропал. – Давай, Пэт.

Харпер потащил Виченте и Сару вглубь склада. Только бы там нашлась дверь. Шарп повесил винтовку на левое плечо, семистволку на правое и полез на ближайшую горку мешков. Стена была почти отвесная, ухватиться не за что, подошвы сапог скользили, и однажды он едва не свалился, но злость подгоняла и придавала сил, и в конце концов он забрался на самый верх и сбросил с плеча семистволку. Осторожно, надеясь, что щелчка никто не услышит, взвел курок. Невесть откуда взявшийся котяра зашипел сердито, выгнул спину и поднял хвост, потом решил, наверное, что бугристое плато на вершине кучи мешков не стоит пролитой крови, и убрался восвояси.

Шарп подполз к краю, прислушался к приглушенным голосам и определил примерное положение противника. Судя по всему, речь шла о том, как побыстрее расправиться с непрошеными гостями. Он понимал, что стрелять они будут только в крайнем случае, чтобы не привлекать ненужного внимания, но и от своей цели не отступятся.

Первое предположение оправдалось уже в следующую секунду. Тишину нарушил зычный голос Феррагуса:

– Капитан Шарп!

Ответа не было. В дальнем углу склада зашуршали крысы, когти царапнули по камню. С улицы долетел стук колес по мостовой.

– Капитан Шарп!

Тишина.

– Выходите! – крикнул Феррагус. – Извинитесь передо мной и можете идти. Ничего больше мне не надо. Извинения достаточно!

Черта с два, подумал Шарп. Самое главное для Феррагуса – сберечь продовольствие до прихода французов, а потому сохранять жизнь свидетелям ему совсем ни к чему. Едва они выйдут на открытое пространство, как их тут же расстреляют. Значит, нужно нанести удар первым, пока враг не определил, что делать.

Шарп медленно поднял голову. Они так и стояли кучкой, человек пять или шесть. Вверх никто не смотрел. Никто не удосужился проверить господствующие высоты. А ведь следовало бы помнить, что против них солдаты, первое правило которых – занять позицию повыше.

Шарп подтащил семистволку. Пули загонялись на пыж и порох, но могли выкатиться, как только он направит оружие вниз. Времени на то, чтобы загнать дополнительные пыжи, у него не было, а значит, стрелять придется сразу, быстро, не целясь. Он поднялся на колено, выпрямился и… застыл от звука еще одного голоса.

– Капитан Шарп!

Говоривший стоял где-то у двери.

– Капитан Шарп! Это майор Феррейра.

И этот подонок здесь. Шарп прижал к себе семистволку, готовый шагнуть вперед и выстрелить, но Феррейра заговорил снова:

– Даю слово офицера! Вам нечего опасаться! Мой брат хочет только извинения!

Феррейра подождал немного и продолжил уже по-португальски. Скорее всего, он, зная о присутствии Хорхе Виченте, рассчитывал убедить соотечественника выйти из укрытия. И Шарп, понимая, что его приятель, склонный, как и все законники, к поиску соглашения, может поверить врагу, поспешил дать собственный ответ. Одним быстрым движением он вскинул семистволку, шагнул к краю и спустил курок.

Три пули из семи сдвинулись и покатились вниз, и это уменьшило убойную силу, но и того, что осталось, хватило, чтобы эхо выстрела встряхнуло каменные стены подобно удару грома, а отдача едва не вырвала оружие из рук Шарпа. Выброшенные клубы дыма заполнили проход одновременно с криками боли и шарканьем ног. Охваченные ужасом, люди устремились к выходу. Грохнул пистолетный выстрел, звякнуло вверху разлетевшееся стекло, а Шарп уже бежал к задней стене склада. Перемахнув проход, он приземлился на опасно покачнувшейся горке бочонков, но сила инерции увлекла его дальше. Еще прыжок… злобное мяуканье разбежавшихся хвостатых…

– Нашел что-нибудь, Пэт?

– Ни черта. Только люк.

– Лови! – Шарп бросил сержанту семистволку, спустился до середины пирамиды, спрыгнул и, оглядевшись, не обнаружил никаких следов Феррагуса и его людей. – Где они?

– Попали в кого-нибудь? – с надеждой спросил Харпер.

– Вроде бы в двоих. Где люк?

– Здесь.

– Фу, ну и вонь!

– Там что-то есть, сэр. Уж больно много мух.

Шарп опустился на корточки. Подумать было над чем. Чтобы добраться до двери, им нужно выйти на проход, а Феррагус наверняка распорядился перекрыть все коридоры между штабелями. Можно, конечно, попробовать прорваться, но какой будет цена? С ним раненый и женщина. Подставлять ее под огонь он не вправе. Шарп приоткрыл крышку люка, и в лицо ударил омерзительный запах разлагающейся плоти. Крыса сдохла? Или что похуже? Капитан наклонился, стараясь рассмотреть что-нибудь в дышащей гнилью тьме, но разобрал лишь уходящие вниз ступеньки. Раз есть ступеньки, значит там подвал. Спрятавшись в подвале, нетрудно держать под обстрелом лестницу, а под пули Феррагус и его подручные вряд ли полезут. К тому же в подвале может быть и еще один выход.

С противоположной стороны склада долетел звук шагов. Кто-то полез наверх. Противник быстро учился, и теперь люди Феррагуса занимали высоты. Шарп понимал, что еще немного, и их положение станет безнадежным. Выход оставался только один.

– Вниз! – скомандовал он. – Всем вниз. Быстрее.

Сам он соскользнул последним, неуклюже, стараясь не шуметь, и опустил за собой крышку. Может, Феррагус и не догадается, куда они подевались. У подножия каменных ступенек было темно, а вонь стояла такая, что Сару едва не вырвало. Над головой жужжали мухи.

– Заряди семистволку, Пэт, – сказал Шарп, – и дай мне штуцера. – Он опустился на ступеньки, взяв в руки одну винтовку и положив еще две рядом. Любой, кто поднял бы крышку люка, был бы ясно виден на фоне светлого прямоугольника и получил бы заслуженную пулю. – Если выстрелю, – шепнул он, – ты сначала перезаряжай винтовку, а потом семистволку.

– Ясно, сэр.

Перезарядить винтовку сержант мог с завязанными глазами и в полнейшем мраке.

– Хорхе? – (Ответ прозвучал приглушенным шипящим шепотом.) – Ощупайте стены, может, найдете выход.

– Там майор Феррейра, – с ноткой упрека сказал португалец.

– Майор ничем не лучше своего братца. Это он договаривался с чертовыми лягушатниками о продаже той муки, да только тогда я ему помешал. И это он устроил для меня ловушку возле монастыря. – Доказательств у него, конечно, не было, но они Шарпу и не требовались. Именно Феррейра убедил Хогана пригласить Шарпа на ужин в монастырь, а потом, должно быть, и известил брата, что их враг будет возвращаться один по темной тропинке. – Ощупайте стены, Хорхе. Проверьте, нет ли двери.

– Тут крысы…

Шарп достал из кармана складной нож, открыл лезвие и шепотом позвал Сару:

– Возьмите. – Она протянула руку, и он подал ей нож рукояткой вперед. – Осторожнее, это нож. Отрежьте полоску снизу платья и попробуйте перевязать Хорхе плечо.

Он думал, что девушка будет протестовать – в конце концов, другого платья у нее не было, – однако Сара ничего не сказала, а из темноты донесся треск рвущегося шелка. Шарп поднялся по ступенькам и прислушался. Сначала ничего, потом над головой у него вдруг грохнул пистолет, и пуля ударила о крышку, но не пробила ее, а застряла в дереве. Феррагус крикнул, что нашел англичанина, тем не менее лезть в подвал не спешил. Снова наступила долгая тишина.

– Хотят, чтобы мы подумали, будто они ушли, – сказал Шарп.

– Выхода нет, – уныло доложил Виченте.

– Выход есть всегда, – не согласился Шарп. – Крысы ведь как-то сюда попадают, верно?

– Но там два покойника и жуткая вонь.

– Покойники нам не опасны. Снимите мундир, Хорхе, Сара перевяжет вам плечо.

Оставалось только ждать. И они ждали. Хорхе шипел от боли, Сара успокаивала его, приговаривая что-то ласковое. Шарп снова подкрался к люку. Феррагус, разумеется, не ушел, но что он будет делать дальше? Откроет крышку и начнет стрелять из пистолетов, не заботясь о потерях? Вряд ли. Скорее всего, постарается внушить, что все ушли, что на складе никого не осталось, и выманить их наверх. На эту уловку Шарп попадаться не собирался. Сидя на ступеньке, он ждал и слушал – в тишине было лишь слышно, как Харпер загоняет пули в семистволку.

– Готово, сэр, – сказал сержант.

– Ладно, будем надеяться, что эти ублюдки все-таки попытаются сюда сунуться, – сказал Шарп.

Сара вздохнула, а в следующее мгновение что-то грохнулось вдруг на крышку, и Шарп отпрянул, ожидая взрыва, но взрыва не последовало. Через некоторое время грохот повторился, потом что-то заскрипело, заскребло…

– Заваливают люк, – догадался Шарп.

– Зачем? – спросила Сара.

– Чтобы мы не вылезли, мисс. Сейчас они, наверное, уйдут, а вернутся с подкреплением, когда армия уйдет из города. – (Вероятно, Феррагус поостерегся идти на штурм и открывать стрельбу, опасаясь привлечь внимание британских или португальских солдат. Зато когда придут французы, ему уже ничто не помешает собрать более внушительную силу.) – Значит, время у нас есть.

– Для чего? – поинтересовался Виченте.

– Чтобы выбраться отсюда, для чего же еще. Ну-ка все, пальцы в уши. – Шарп выждал несколько секунд, после чего выстрелил из винтовки в люк. Пуля застряла в дереве. В ушах зазвенело. – Помоги-ка, Пэт.

– Что вы собираетесь делать? – спросил португальский капитан.

– Попробую стать Богом и дать свет.

Он вытащил из кармана газету, которую дал ему Лоуфорд, разорвал пополам и, убрав одну половину, свернул вторую в трубку, потом насыпал в нее пороху и свернул в жгут.

– Готово, сэр.

Харпер, догадавшись, что затевает капитан, сделал из патронной бумаги трубочку, в которой остался почти весь порох.

– Нащупай замок. – Шарп протянул винтовку.

– Нашел, сэр. – Сержант поднес жгут к замку.

– Рад, что пошел сегодня со мной, а, Пэт?

– Да уж такое счастье привалило.

– Посмотрим, куда мы попали.

Шарп спустил курок. Искры прыгнули на жгут. Харпер облизал обожженные пальцы. Получилось что-то вроде крохотного факела. Шарп знал, что времени у него мало, около минуты, но много и не требовалось. Он увидел два тела в углу – зрелище и впрямь омерзительное – с объеденными до костей лицами, распухшими, кишащими червями животами и роящимися над ними мухами. Сару вырвало, а Шарп тем временем изучил остальное пространство подвала площадью примерно в двадцать квадратных футов, с каменным полом и потолком из камня и кирпича, поддерживаемым арками, сложенными из узких кирпичей.

– Римская кладка, – заметил, рассматривая арку, Хорхе.

Шарп оглядел лестничный колодец. Ступени были вырублены в коренной породе. Газета догорела. Он бросил ее на пол и в последний раз обвел взглядом тесное помещение, ставшее склепом для двоих и тюрьмой для четверых.

– Мы в ловушке, – хмуро вынес приговор Хорхе Виченте. Сара перевязала ему плечо, но на повязке проступало темное пятно сочащейся крови. Бумага, догорая, свернулась, последние язычки пламени погасли, и подвал погрузился во тьму. – Нам не выбраться. Выхода нет.

– Выход есть всегда, – повторил Шарп. – Меня однажды уже запирали в комнате. В Копенгагене. Но я вылез.

– Как?

– Через дымоход.

Шарп вспомнил ту жуткую, тесную, черную щель, по которой полз, как ему тогда показалось, несколько часов, пока не попал в забитую сажей камеру и не выскользнул, подобно ужу, через другую трубу в соседнюю комнату. Вспомнил и содрогнулся.

– Жаль, что римляне не сложили здесь камин, – сказал Харпер.

– Подождем, пока они вернутся, и будем пробиваться наверх, – предложил Виченте.

– Нет, – жестко отрезал Шарп. – Не получится. Когда Феррагус вернется, шансов у нас уже не будет. Поднимет крышку, поставит десяток человек с мушкетами, и те рано или поздно всех нас перестреляют.

– Так что же нам делать? – тихо спросила Сара.

В темноте, не видя полусъеденных тел, она чувствовала себя немного лучше.

– Уничтожим провизию, – сказал Шарп, кивая вверх. – Веллингтон ведь этого хочет, верно? Это наш долг. Не все по университетам прогуливаться, мисс, надо когда-то и работу делать.

Но прежде, хотя он еще не знал как, нужно было вылезти из подвала.

Феррагус, его брат и трое его людей отправились со склада в таверну. Еще двое пойти с ними не смогли. Одному пуля попала в голову, и он, хотя и остался жив, потерял слух, плохо контролировал свои движения, лишился речи и, похоже, чуточку спятил. Феррагус отправил беднягу в Санта-Клару, где вроде бы еще остались монахи, которые могли о нем позаботиться. Второй, получив пулю в предплечье, отправился домой – поправить перебитую кость и перевязать руку. Потеря была существенной, и Феррагус, все еще кипя от злости, мрачно смотрел в кружку с вином.

– Я тебя предупреждал, – сказал Феррейра, – они солдаты.

– Они покойники, – проворчал Феррагус. Только это и утешало. Четверка укрылась в подвале, который превратился для нее в ловушку, и будет сидеть там, пока он, Феррагус, не придет за ними. А может, пусть себе сидят? Интересно, долго ли они продержатся? Сойдут ли с ума в кромешной темноте? Постреляют друг друга? Станут каннибалами? Может быть, когда через несколько недель поднимут крышку и из подвала, щурясь от света, вылезет единственный выживший, он просто столкнет его вниз. Нет, лучше прикончить тех троих, а Саре Фрай преподать другой урок. – Выкурим их вечером.

– Вечером британцы еще будут в городе, – напомнил Феррейра. – Кто-то может услышать выстрелы и захочет проверить склад. Не все ведь такие легковерные.

Он имел в виду португальский патруль, явившийся к складу после прозвучавшей там стрельбы. Феррейра встретил соотечественников у входа и убедил их, что внутри всего лишь забивают коз.

– Выстрелов из подвала никто не услышит, – усмехнулся Феррагус.

– Зачем рисковать? Вспомни, как громыхнула та штука. Почти как пушка.

– Ладно, займемся ими завтра утром, – рыкнул Феррагус.

– И утром британцы тоже еще не уйдут. – Феррейра с трудом сохранял терпение. – А после полудня нам с тобой нужно отправляться на север, чтобы встретиться с французами.

– На встречу с французами поедешь без меня, – сказал Феррагус. – Возьмешь с собой его. – Он взглянул на Мигеля, и тот равнодушно пожал плечами.

– Но им нужен ты! – не выдержал Феррейра.

– Мигель назовется моим именем. Какая разница? Они все равно не знают, как я выгляжу! А я останусь здесь и, как только англичане уйдут, поиграю с мистером Шарпом в свою игру. Когда французы войдут в город?

– Не знаю, может быть, завтра утром? Скажем, часа через два после рассвета?

– Тогда время еще есть. – Феррагусу очень хотелось услышать, как трое мужчин будут молить о пощаде. – Встретимся на складе. Приведешь французов для охраны, а я буду ждать внутри.

Он понимал, что отвлекается от главного, что его первостепенная задача – сохранить провизию и склад, а четверка пленников – дело второе, но так получилось, что приоритеты поменялись. Мерзавцы поломали его планы, ранили двух его людей, унизили его самого. Человек, чья гордость уязвлена, должен в первую очередь ответить обидчикам, принять вызов. Тот, кто уклоняется от драки, недостоин зваться мужчиной.

Впрочем, беспокоиться не о чем. Шарп и его спутники больше не представляли угрозы, и их судьба решена. На крышку навалили больше полутонны бочонков, ящиков и мешков, а другого выхода подвал не имел. Феррагус победил, и осознание этого служило ему утешением.

Он победил.

Большая часть отступающей армии уходила по дороге к востоку от Коимбры и форсировала реку Мондегу вброд, но некоторые ее части получили приказ воспользоваться главной дорогой. На рассвете поток войск, орудий, повозок и фургонов двинулся к мосту Санта-Клара, соединявшему Коимбру с пригородом на южном берегу, где расположился новый женский монастырь. К солдатам присоединилось огромное число горожан с тележками, козами, собаками, коровами и овцами. За монастырем дорога поворачивала на юг, к Лиссабону. Шли медленно. Какой-то мальчишка едва не попал под колесо орудия – в последний момент трагедии удалось избежать, но пушка врезалась в стену, правое колесо треснуло, и на починку его ушло около часа. На самом мосту сломалась ручная тележка с одеждой и книгами, и португальские солдаты, не обращая внимания на протестующие крики несчастной женщины, сбросили тележку со всем содержимым в реку, несшую разбитые бочки, разрезанные мешки и ящики с сухарями. То, что не приняла река, уничтожали на набережной, где солдаты разложили огромные костры, куда швыряли солонину. Перед уходом португальские солдаты получили приказ разбить все пекарни, а одна из рот Южного Эссекского полка, вооружившись топорами и кувалдами, крушила стоявшие у причала суда.

Полковник Лоуфорд вернулся на набережную после полудня. Он хорошо выспался, съел на удивление приличный завтрак, состоявший из цыпленка, салата и белого вина, а потом облачился в тщательно вычищенную и отутюженную форму. Приехав на набережную на Молнии, он обнаружил своих людей – потных, грязных, разгоряченных, усталых – за работой.

– Ничего не можем поделать с солониной, – пожаловался майор Форрест. – Не горит.

– Не Шарп ли говорил что-то насчет терпентина?

– Я его еще не видел.

– А я думал застать его здесь. – Лоуфорд окинул взглядом набережную – липкую от пролитого рома, пыльную, затянутую стелющимся дымом. – Капитан спас вчера девушку. Весьма симпатичную особу. Между прочим, англичанку. Боюсь, я был с ней немного резковат.

– Его здесь нет, – повторил Форрест.

– Ничего страшного. Появится. Всегда появляется.

Капитан Слингсби, промаршировав через набережную, замер как вкопанный перед полковником и ловко отдал честь:

– Солдат пропал, сэр.

Лоуфорд небрежно коснулся края треуголки рукоятью плетки:

– Как дела, Корнелиус? Надеюсь, все в порядке?

– Лодки разбиты, сэр. Все до единой.

– Отлично.

– Сержант Харпер отсутствует, сэр. Без разрешения.

– Я ему разрешил, Корнелиус.

Слингсби тут же насупился:

– Мне никто не доложил, сэр.

– Упущение, капитан. Недосмотр. Уверен, сержант Харпер обязательно вернется. Он с мистером Шарпом.

– Есть еще кое-что, – угрюмо проворчал Слингсби.

– Да? – осторожно спросил полковник.

– Мистер Шарп, сэр, допустил оскорбительные выражения в мой адрес.

– Вам с Шарпом необходимо наладить отношения, – торопливо сказал Лоуфорд.

– И он не имел никакого права забирать сержанта Харпера. Отрывать от исполнения прямых обязанностей. Это его только поощряет.

– Поощряет? – Лоуфорд немного смутился.

– Поощряет его грубость, сэр. Ведет себя как ирландец.

Лоуфорд пристально посмотрел на капитана. Уж не попахивает ли от него ромом?

– Что ж тут удивляться, он и есть ирландец. – Полковник наклонился и потрепал лошадь по ушам. – Как и моя Молния. Не все ирландское, Корнелиус, так уж плохо.

– Сержант Харпер, сэр, не выказывает должного уважения к офицерским чинам.

– Сержант Харпер, – вставил Форрест, – помог захватить «орла» под Талаверой. Это было до вас, капитан.

– Не сомневаюсь, драться он умеет. Это у них в крови. Они же, сэр, как звери. Темные и жестокие. Насмотрелся на таких в пятьдесят пятом. Но мне, сэр, – Слингсби посмотрел на полковника, – нужно думать о дисциплине. Никаких послаблений для низших чинов. Дерзость должно пресекать.

– Вы чего хотите? – с оттенком недовольства спросил Лоуфорд.

– Сержанта Харпера следует вернуть в роту, сэр, где его место. Чтобы исполнял предписанные обязанности.

– Вот вернется, и вы за этим проследите, – кивнул полковник.

– Есть, сэр.

Слингсби вытянулся в струнку, козырнул и, ловко развернувшись, зашагал к роте, печатая шаг.

– Какой энергичный, не правда ли? – заметил Лоуфорд.

Форрест пожал плечами:

– Наша рота всегда этим отличалась, сэр. Другого я за ними не замечал.

– Да, отличные ребята! Отличные. Но иногда даже самым лучшим псам требуется новый хозяин. Вы согласны? Кстати, не поужинаете со мной сегодня?

– С удовольствием, сэр.

– Завтра ранний подъем. Прощай, Коимбра, а? Будем надеяться, французы ее пощадят.

В двадцати милях к северу первые французские части вышли к главной дороге. Чуть раньше они смяли посты португальской милиции, прикрывавшие обходной путь возле Буссако, и теперь их кавалерийские патрули, не встречая сопротивления, неслись по пустынным полям и лугам. Армия повернула на юг. Дальше Коимбра, потом – Лиссабон, а с ним и победа.

«Орлы» шли на юг.

Сначала решили взломать крышку люка и попытаться сдвинуть сваленный на нее груз.

– Пробьем крышку с краю, – предложил Виченте, – и посмотрим, можно ли разбить ящик. Может, получится пролезть через него?

Ничего другого Шарп придумать не смог, и они с Харпером взялись за работу. Попытались поднять крышку, но, как ни старались, тяжелая плита не сдвинулась ни на дюйм. Начали долбить дерево. Виченте со своим раненым плечом помочь не мог, так что они с Сарой сели в уголке, подальше от разлагающихся тел. Харпер работал штыком, стоя на ступеньках, Шарп орудовал палашом, обернув клинок собственной рубашкой, чтобы не порезаться.

– Жаль, – вздохнул капитан, – совсем новая рубашка.

– Уж не подарок ли от одной лиссабонской швеи? – поинтересовался сержант.

– Да, был.

Харпер усмехнулся. Некоторое время оба работали молча, атакуя крепкое дерево, откалывая от плиты щепки. Время от времени лезвие натыкалось на гвоздь, и тогда тишину нарушало крепкое словцо.

– От вас многому можно научиться, – заметила наконец Сара.

– Извините, мисс, – сказал Шарп.

– В армии это само собой получается, мисс, – объяснил Харпер. – Даже и не замечаешь.

– Неужели все солдаты ругаются?

– Все, – подтвердил Шарп. – И все время. За исключением Папаши Хилла.

– Генерала Хилла, – добавил Харпер. – Он себе ничего такого не позволяет.

– И еще есть сержант Рид, – вспомнил Шарп. – Тоже никогда не сквернословит. Он методист, мисс.

– А я слышал, как он однажды выругался, – сказал Харпер. – Это когда Баттен вырвал из его Библии восемь страниц, чтобы… – Он остановился, решив, что мисс Фрай вряд ли захочет узнать, на какие нужды собирался употребить украденные страницы Второзакония богохульник Баттен, и тут же довольно крякнул, оторвав от крышки приличную щепку. – Ничего, сейчас мы с ней расправимся.

Крышка мало того что была сбита из досок толщиной не меньше трех дюймов, еще и скреплялась снизу двумя здоровенными брусьями. До поры до времени Харпер и Шарп не трогали брус со своей стороны, решив, что сперва стоит пробить саму крышку, а уж потом думать, как справиться с куском потолще. Дерево оказалось прочным, но и оно уступало настойчивости и силе: сначала его ослабляли прямыми колющими ударами, потом скребли, долбили и царапали. Пыль, крошки, щепки сыпались под ноги. Время от времени Шарп и Харпер устраивали небольшой перерыв, давая отдых натруженным мускулам. Порой дерево, словно заупрямившись, отказывалось поддаваться, а отдирать доску, используя штык или палаш в качестве рычага, они не хотели, поскольку тонкая сталь могла запросто сломаться. Иногда Шарп брался за нож, и тогда стружки и опилки летели в глаза. Он менял нож на палаш и снова долбил, пилил и скреб, понимая, что в лучшем случае им удастся проделать небольшую дырку. А как потом ее расширить? Он не знал ответа и не искал его, потому что в каждой битве путь к победе – это сотни крохотных шагов, и сделать их надо все. Что толку волноваться и беспокоиться о будущем, если будущего, возможно, и не будет. Пот катился по обнаженным груди и спине, над головой жужжали мухи, пыль набивалась в рот и нос, а ребра все еще болели, но Шарп терпел и работал.

Время в темноте ничего не значило. Шарп понятия не имел, сколько они проработали, один час или десять, хотя чувствовал, что тот мир, который казался теперь таким далеким, уже погрузился в сумерки. Он ковырял, бил, рубил, тесал, не думая о времени, пока после очередного удара клинок не уперся во что-то более твердое, чем дерево. Боль иглой прошила руку, и Шарп со злости ударил еще сильнее и выругался.

– Извините, мисс.

– Что такое? – спросил Виченте.

Он успел задремать и спросонья не разобрался, в чем дело.

Шарп не ответил. Просунув в дырку нож, он поскреб лезвием по тому, на что напоролся палаш, и, поняв все по звуку, выругался еще сильнее.

– Чертовы ублюдки! Они положили сверху дорожные плиты! – Столько трудов, и все зря. Они прошли дерево, чтобы наткнуться на камень. – Ублюдки!

– Мистер Шарп, – устало произнесла Сара, словно сознавая, что битва проиграна, но не желая поднимать руки.

– Они и есть ублюдки, – подал голос Харпер и, воткнув штык в щель, получил в ответ тот же звук.

Сержант выразил свое мнение по сему поводу, мало чем отличное от мнения капитана, извинился перед Сарой и тяжело опустился на пол.

– Так что они сделали? – спросил Виченте.

– Набросали сверху камней. А на камни все остальное. Не такие уж и тупые…

Он сел на ступеньку и привалился спиной к стене, чувствуя себя вымотанным, бессильным и больным.

– Значит, здесь не получится?

– Ни черта.

– И что? – осторожно спросил Виченте.

– А то, что надо думать, – ответил Шарп, но в голове было пусто.

Все, что приходило в голову, можно было выразить лишь словами, которые вряд ли пришлись бы по вкусу мисс Фрай. Они попали в ловушку.

– Как сюда пробираются крысы? – спросила через некоторое время Сара.

– Эти твари могут пролезть через щель толщиной с палец, – отозвался Харпер. – Хорошая крыса всегда путь найдет.

– И все-таки? Как-то ведь они сюда проникают!

– Через щели возле крышки, – пожал плечами Шарп. – Но мы-то в них не пролезем.

В подвале повисло тяжелое, гнетущее молчание. Мухи, покружив, вернулись к трупам.

– Может, если начнем стрелять, кто-нибудь услышит? – сказал Виченте.

– Не услышат. Из склада – да, но не из подвала. – Шарп уже решил, что боеприпасы лучше поберечь для встречи с Феррагусом. Прислонившись к стене, он закрыл глаза и попытался думать. Потолок? Кирпич и камень. Он представил, как прорывается через каменную стену, и оказался вдруг на ярком от цветов поле. Мимо просвистела пуля, за ней другая, что-то ударило в ногу, и он открыл глаза – кто-то хлопал его по колену. – Я что, уснул?

– Мы все уснули, – сказал Харпер. – Одному Господу известно, который сейчас час.

– Черт! – Шарп потянулся, и боль тут же ожила – в ногах, в руках, в спине. – Черт! – повторил он зло. – Спать-то нам и нельзя.

Харпер промолчал. Шарп слышал, как ирландец ворочается, может быть устраиваясь поудобнее на каменном полу. Капитану это не нравилось, но предложить что-то другое, более полезное, он не мог, а потому промолчал.

– Я что-то слышу, – сказал через некоторое время Харпер.

Судя по голосу, он был где-то в центре подвала.

– Где?

– Приложите ухо к полу, сэр.

Шарп вытянулся и приложил к камню правое ухо. Слух был уже не тот, что раньше, да и глупо было бы ожидать улучшения после стольких лет в армии, где постоянно стреляют. И все же он затаил дыхание и прислушался. Сначала ничего, потом… что-то вроде слабого журчания.

– Вода?

– Там какой-то ручеек, – сказал Харпер.

– Вроде как Флит.

– Что? – спросил Виченте.

– Река такая в Лондоне, – объяснил Шарп. – Бежит по большей части под землей. О ней мало кто знает, но она есть. Город на ней и построили.

– И здесь то же самое, – сказал Харпер.

Шарп ударил по полу рукоятью палаша, и, хотя глухого звука не услышал, он уже не сомневался, что внизу есть вода. Сара, слух которой еще не успели испортить громы битв, подтвердила их предположение.

– Отлично, Пэт. – Силы вдруг вернулись, упавший было дух воспрянул, и даже боль в ребрах кусала не так сердито. – Давай поднимем этот чертов камень.

Легко сказать. Они снова взялись за штык и палаш, обрабатывая плиту со всех сторон, чтобы отделить ее от соседних. Харпер отыскал скол размером с мизинец и, углубив его, просунул палец к основанию:

– Там какой-то мусор, сэр.

– Только бы раствора не было, – буркнул Шарп.

– Раствора нет, – фыркнул Харпер. – Зачем класть раствор под камень? Их просто укладывают на гравий и трамбуют. Отойдите-ка, сэр.

– Ты что задумал?

– Хочу поднять эту хреновину.

– Может, подцепим?

– Если вы, сэр, сломаете свою саблю, нам всем не поздоровится. Вы лучше подвиньтесь. И будьте готовы подхватить, как только я его оторву.

Шарп посторонился. Харпер встал поудобнее, подсунул под плиту два пальца и поднапрягся. Камень не шевельнулся. Сержант выругался, снова наклонился и натужно засопел. Что-то заскрипело, и Шарп, державший на камне палец, почувствовал, как он сдвинулся. Харпер просунул третий палец, выдохнул шумно, и плита вдруг поднялась. Шарп тут же подсунул под нее дуло штуцера.

– Можешь отпустить.

– Боже, храни Ирландию! – проговорил сержант, выпрямляясь. Плита лежала на винтовке, и Харпер мог передохнуть. – А теперь возьмемся вдвоем, сэр. Вы с той стороны. Перевернем, к чертям… Извините, мисс.

– Я уже привыкла, – вздохнула Сара.

Шарп взялся за камень:

– Готов?

– И… взяли!

Вместе они вывернули булыжник, который, перевернувшись, откатился в сторону ближайшего трупа. Что-то чвакнуло. Воздух наполнился мерзкой вонью. Зажужжали невидимые мухи. Сара фыркнула и закрыла нос. Шарп и Харпер рассмеялись.

Основанием для вывернутой плиты служили битые кирпичи, галька и песок. Спрессованный мусор разбивали и выгребали. К работе подключился Виченте. Сара отгребала вынутый грунт в сторону.

Они углубились фута на два, а конца все не было. Чем больше они выгребали, тем больше осыпалось с краев. Пальцы натыкались на острые грани каких-то выступающих поверхностей, напоминающих плиты. И все же расчищенный участок понемногу расширялся, обнажая заодно выпуклое дно. После того как Шарп в очередной раз ободрал в кровь руку, Виченте ощупал то, что казалось ему плитами.

– Римские кирпичи, – уверенно сказал он. – Римляне делали кирпичи очень тонкими, как плитки. – С минуту португалец молчал, водя ладонью по граням. – Думаю, это верх тоннеля.

– Тоннеля? – удивился Шарп.

– Наверное, римляне построили его для реки, – предположила Сара.

– Тогда будем пробиваться в тоннель, – решил Шарп.

Журчание воды слышалось уже отчетливо. Если есть тоннель и река, то есть и выход. Этот логический вывод оживил умершую было надежду. Капитан опустился на колени у края ямы, с трудом удерживая равновесие на шатком камне, и ударил по римским кирпичам прикладом.

Поняв по глухому звуку, что происходит, Виченте подошел ближе:

– Так не получится. Вы только уплотняете кирпичи.

– Я хочу пробить чертов тоннель, – ответил Шарп. Возможно, Виченте прав, но не возиться же еще и с этой древней кладкой! – Надеюсь, получится.

На помощь ему пришел Харпер. Удары следовали один за другим, и вскоре Шарп услышал, как что-то падает в воду. После очередного сокрушительного удара сержанта огромный кусок рухнул на дно, и снизу ударила густая волна вони. Казалось, перед ними разверзлись черные пучины ада.

– А, черт! – Харпер подался назад.

– Вот оно что, – упавшим голосом произнес Виченте.

Вонь была такая, что даже дышать стало трудно.

– Сточная труба? – спросил Шарп, хотя вопрос и не требовал ответа.

– Святые угодники! – прохрипел Харпер, попробовав сделать вдох.

Сара вздохнула.

– Она идет из верхней части города, – объяснил Виченте. – В нижней части люди пользуются ямами, которые выкапывают в подвалах. Эту трубу построили римляне. Они называли ее «клоака».

– Я называю ее выходом. – Шарп обрушил приклад на трубу, свалив еще несколько кирпичей. Расширить отверстие уже не составляло труда. – Пора заглянуть.

Он подобрал оставшуюся половину «Таймс» и нашел свою винтовку, опознав ее по щербине на левой стороне приклада, где его зацепила выпущенная из французского мушкета пуля. Шарп искал именно свой штуцер, потому что он был не заряжен, и, пока засыпал порох, Харпер успел свить жгут. Бумага занялась со второй попытки, и Харпер поднес ее к дыре в тоннеле. Пламя высветило что-то жутко сине-зеленое.

– О нет… – прошептала Сара.

Журчание и впрямь походило на тихий ручеек, но жидкость, лениво катившаяся по дну глубокого, семь или восемь футов, тоннеля, развеивала эту иллюзию. Напуганные внезапно вспыхнувшим ярким светом, обитавшие в клоаке крысы бросились врассыпную, царапая когтями черные, покрытые мерзкой слизью и противной паутиной стены. Судя по диаметру трубы, глубина потока составляла около фута. Рассмотреть прочие детали не хватило времени: огонь лизнул пальцы и Харпер выпустил самодельный фитиль. Мрак снова обступил их. Хорошо еще, подумал Шарп, что люди побогаче, жившие в верхней части Коимбры, покинули город, иначе река нечистот бурлила бы под крышей.

– Неужели вы и впрямь собираетесь туда спускаться? – спросил Виченте голосом человека, предполагающего нечто невероятное.

– Выбирать не приходится. Останемся здесь – погибнем. – Шарп снял сапоги и протянул их Саре. – Думаю, мисс, вам стоит надеть их. Они достаточно высокие и не дадут вам утонуть сами знаете в чем. Я бы посоветовал также снять платье.

Все замолчали.

– Вы хотите… чтобы я… – Сара не смогла договорить.

– Нет, мисс, я не хочу, чтобы вы это делали, но платье промокнет и испачкается и, когда мы выйдем, будет жутко вонять, а вам, насколько мне известно, надеть больше нечего. Я в таком же положении, поэтому раздеваюсь.

– Вы не можете просить мисс Фрай раздеться! – заявил Виченте.

– Я и не прошу. Решать ей. Но подумайте сами, Хорхе. Подумайте хорошенько, и вы сделаете то же самое. Засуньте белье в рубашку или мундир, свяжите рукава и повесьте узел на шею. Черт возьми, никто ничего не увидит! Там темно, как в преисподней. Вот, мисс, держите сапоги. – Он подтолкнул их в направлении Сары.

– Так вы хотите, чтобы я спустилась в сточную канаву? – едва слышно пролепетала она.

– Нет, мисс, не хочу. Я хочу, чтобы вы гуляли по зеленым лугам и чтобы вам до конца жизни не нужно было думать о деньгах. Но чтобы доставить вас в те самые зеленые луга, мне нужно провести вас по сточной трубе. Если хотите, можете остаться здесь, а мы с Пэтом вернемся за вами, только Феррагус может прийти раньше. Так что, мисс, выбирайте сами.

– Мистер Шарп. – В голосе гувернантки еще звучали возмущенные нотки, но сама она, как ни странно, никакого возмущения не чувствовала. – Вы правы. Извините.

Некоторое время в подвале только шуршали одежды, потом все четверо свернули снятое в узлы. Шарп остался в рейтузах, все прочее он завернул в мундир, который для верности перетянул плечевым ремнем. Узел он положил на краю дыры вместе с портупеей, ножнами и ранцем.

– Я пойду первым. Мисс? Идите за мной и держите руку на моей спине, чтобы не отстать. Хорхе, вы – за мисс Фрай. Пэт – в арьергарде.

Шарп сел на краю дыры, Харпер взял его за запястье и опустил в трубу. В мутную жижу полетели куски кирпичей. Ноги коснулись воды, но дна еще не достали. Харпер сопел от натуги.

– Еще немного, Пэт. На пару дюймов, – сказал Шарп, и тут его запястье выскользнуло из пальцев сержанта, и он пролетел оставшиеся дюймы и едва устоял на ногах, потому что дно оказалось предательски скользким. Его передернуло от отвращения и жуткой вони. – Черт! Кто-нибудь, подайте мою портупею, а потом одежду.

Ремень Шарп повесил на шею, пустые ножны сдвинул за спину.

– Винтовку. – Кто-то подал штуцер. Он повесил его на плечо и взял в правую руку палаш – вместо посоха. Только вот куда идти, вверх, к университету, или вниз, к реке? Пожалуй, к реке надежнее – труба должна ведь где-то заканчиваться. – Вы следующая, мисс. И осторожнее. Тут скользко, как… – Он успел прикусить язык. Вверху нервно вздохнули. – Не бойтесь. Сержант Харпер опустит вас, а здесь я вам помогу. Вы не против?

– Не против, – выдавила девушка, задыхаясь от вони.

Шарп протянул руки, нашел ее голую талию и придержал, пока Сара не коснулась ногами дна. В последний момент она все же поддалась панике или страху, пошатнулась и, чтобы сохранить равновесие, ухватилась за Шарпа, который обнял ее одной рукой.

– Все в порядке. Жить будете.

Виченте подал узелок, и, поскольку Сара еще дрожала, Шарп сам принял его и повесил ей на шею.

– Теперь вы, Хорхе.

Последним спустился Харпер. Мимо пронеслись невидимые в темноте крысы. Пронеслись и пропали где-то во мраке тоннеля. Высота трубы позволяла стоять в полный рост, но Шарп пригнулся, надеясь увидеть хотя бы слабый проблеск света. Ничего – хоть глаз коли.

– Держитесь за меня, мисс. – Теперь, когда оба были одинаково голые и стояли едва ли не по колено в дерьме, необходимость в соблюдении этикета, как ему представлялось, отпала, однако капитан подозревал, что девушка будет возражать, если он станет обращаться к ней по-другому. – Хорхе, держитесь за узелок мисс Фрай. Идти будем медленно.

Поначалу Шарп шел осторожно и неуверенно, ощупывая палашом дно перед тем, как опустить ногу, но постепенно освоился и уже не останавливался после каждого шага, а двигался ровно, хотя и медленно. Сара держалась за него обеими руками и чувствовала себя как-то необычно. В последние минуты с ней случилось что-то странное, словно, раздевшись и спустившись в сточную трубу, она рассталась со всей своей прежней жизнью, отказалась от попыток удержаться в рамках приличий и погрузилась в мир авантюр и безответственности. И, что самое удивительное, ей было хорошо в этом мире. Она была счастлива.

Что-то мерзкое и неведомое свесилось с потолка тоннеля, коснувшись лица, и Шарп пригнул голову, не позволяя себе думать о том, что это могло быть. После он стал не только ощупывать палашом дно, но и проводить им в воздухе перед собой. Какое-то время капитан пытался считать шаги и ярды, но потом перестал, потому что продвигались они мучительно медленно. Пол тоннеля постепенно повышался, а потолок оставался на прежнем уровне, и ему пришлось пригнуться. Невидимые щупальца цеплялись за волосы, что-то сочилось и капало, потом пол резко ушел вниз, и палаш уткнулся в вонючую пустоту.

– Стоп! – велел Шарп и, поводив осторожно палашом, нащупал твердую поверхность впереди, но уже примерно на фут ниже. Ширина невидимого провала составляла около двух футов. – Отпустите меня, – шепнул он Саре и, еще раз потыкав палашом перед собой, сделал длинный шаг через впадину. Он перенес вес тела, в последний момент нога соскользнула, и его бросило на стену. Слетевшее с губ короткое выразительное словцо эхом умчалось в темноту. – Извините, мисс. – Капитан устоял на ногах и даже сумел сохранить в неприкосновенности узел с одеждой, только сердце заколотилось от страха, а ребра обожгло такой болью, что перехватило дыхание. Он выпрямился, обнаружил, что снова может стоять в полный рост, потому что потолок поднялся, и повернулся к Саре. – Перед вами провал в полу. Шириной в добрый шаг. Нащупайте ногой край.

– Нашла.

– Нужно сделать один широкий шаг. На два фута. Пол здесь примерно на шаг ниже. Но прежде возьмите меня за руки. – Он прислонил палаш к стене, протянул обе руки и нашел ее пальцы. – Готовы?

– Да, – не совсем уверенно ответила Сара.

– Ухватитесь покрепче за мои запястья. – Она сделала все, как надо, и Шарп сжал ее руки возле локтей. – Ну вот, теперь я вас держу. Один широкий шаг. Будьте осторожны. Здесь скользко, как…

– Как в заднице? – спросила Сара и рассмеялась оттого, что посмела произнести вслух это слово.

А потом набрала в легкие вонючего воздуха и смело шагнула, но в последний момент опорная нога поскользнулась, и она, вскрикнув от страха, упала. Точнее, упала бы, если бы ее не рванули вперед сильные руки. Шарп был готов к тому, что Сара поскользнется, и подхватил ее сразу же, как только она начала падать. Подхватил легко, словно перышко – удивительно, какими невесомыми бывают некоторые женщины, – рванул к себе, и в следующий момент она уже прижалась обнаженными грудями к его груди.

– Все в порядке, мисс. Вы молодец.

– Как она? – обеспокоенно спросил Виченте.

– Лучше не бывает, – ответил Шарп. – У меня есть солдаты, которых я не взял бы сюда с собой, потому что у них кишка тонка, а вот мисс Фрай – молодец. – (Девушка все еще прижималась к нему, дрожа всем телом, и пальцы у нее были холодные.) – Знаете, что мне в вас нравится, мисс?

– Что?

– Вы ни разу не пожаловались. Ну, только на то, что мы ругаемся, так вы и с этим справились. Немногие женщины, попав в сточную трубу, вели бы себя так же. Большинство шумели бы так, что хоть уши затыкай. – Он отступил на шаг, но Сара не отпускала. – Надо подвинуться, мисс. Чтобы Хорхе было куда ступить. – (Она прошла немного дальше и остановилась, положив руку ему на пояс.) – Глупо, конечно, так думать, – продолжал Шарп, – но мне почему-то кажется, что вам это нравится.

– Да, – сказала Сара и хихикнула.

Она была так близко, что Шарп, сам не зная почему, вдруг наклонился и поцеловал ее в лоб. На мгновение она замерла, потом обняла его второй рукой, приподнялась и прижалась щекой к его щеке. Вот так чертовщина, подумал Шарп. В сточной трубе?

Что-то хлюпнуло, и кто-то врезался в парочку.

– Вы в порядке, Хорхе? – спросил Шарп.

– Да. Извините, мисс, – сказал Виченте, решив, что его рука непреднамеренно ухватилась за что-то неподобающее.

Последним провал преодолел Харпер, и они двинулись дальше. Шарп, как и раньше, шел впереди, чувствуя на поясе горячую руку Сары. В одном месте в их тоннель изливалась другая труба, и Шарп вздрогнул, когда что-то плеснулось у ног, забрызгав его по колено. Тоннель уходил вниз, и наклон становился все ощутимее. Поток стал мельче, но бежал быстрее, и капитан старался не думать о том, что бьется о его ноги. Он по-прежнему продвигался мелкими шажками, опасаясь ступить на скользкий камень. Труба определенно шла под уклон, только где у нее конец? Куда она выходит? В реку? В конце концов он остановился – уклон стал слишком крутым. Невдалеке шумело, но что это было, Шарп не знал. Река? Еще одна труба? Или выгребная яма?

– Что случилось? – спросила Сара.

– Дальше идти опасно.

Шарп прислушался, и ухо уловило новый звук, далекий, слабый, но непрерывный. Река. Тоннель выходил к реке Мондегу. С какой высоты им придется падать? И насколько крут последний участок? Смогут ли они удержаться на ногах? Шарп нащупал ногой шаткий камень, вывернул его из пола и подтолкнул. Поток подхватил его и понес дальше. Через пару секунд Шарп услышал всплеск.

– Труба кончается, – сказал он, – а дальше какой-то водоем… озеро…

– Не какой-то водоем, – услужливо уточнил Харпер, – а здоровенная лужа дерьма.

– Спасибо, сержант.

– Придется вернуться, – вздохнул Виченте.

– В подвал? – встревожилась Сара.

– Нет-нет. – Может, попробовать спуститься, повиснув на винтовочном ремне? Он вспомнил, как полз по дымоходу в Копенгагене, и содрогнулся от ужаса. Нет, только не это. – Пэт, повернись и иди назад. Надо простучать стены. Мы за тобой.

Повернули. Одно перестроение пришлось все же сделать – Сара пожелала идти последней, держась за Шарпа. Харпер стучал по стенам штыком, и глухое эхо разбегалось по вонючему темному тоннелю, тревожа его невидимых, но несомненно омерзительных обитателей. Шарп надеялся, что тоннель проходит мимо какого-нибудь подвала, куда можно будет проникнуть, пробив стену. Если же этот вариант не сработает, им ничего не останется, как только идти по трубе вверх. Долгая будет ночка, подумал он, если сейчас вообще ночь, но не прошли они и десяти шагов, как звук изменился. Харпер остановился и постучал еще раз. Звук повторился – глухой, пустой.

– То, что надо? – спросил он.

– Будем ломать чертову стену, – сказал Шарп. – Хорхе, подержите одежду сержанта Харпера. Мисс Фрай, возьмите мою. Главное – не намочить порох.

Простучав стену, они нашли участок в верхней части тоннеля длиной примерно в десять футов, за которым была пустота.

– Если там кто-то есть, их ждет большой сюрприз, – заметил Харпер.

– А если стена обрушится на нас? – спросила Сара.

– Тогда нам крышка. Так что, мисс, если верите в Бога, самое время помолиться.

– А вы не верите?

– Я верю в бейкеровский штуцер, – ответил Шарп, – и в тяжелую кавалерийскую саблю образца тысяча семьсот девяносто шестого года, наточенную так, чтобы не скользила по ребрам лягушатников. И даже если вы не наточили ее как следует, ею все равно можно забивать ублюдков до смерти.

– Я это запомню, – сказала Сара.

– Готов, Пэт?

– Готов, – отозвался сержант, поднимая винтовку.

– Ну так давай зададим этой чертовке хорошую трепку.

И они задали.

Последние британские и португальские части оставили Коимбру в понедельник на рассвете. Согласно имеющимся сведениям, все запасы провизии в городе были уничтожены, сожжены или сброшены в реку и все пекарни разрушены. Тем не менее более сорока тысяч горожан отказались уходить с отступающей армией, решив, что искать спасения в бегстве бессмысленно, и если французы не настигнут их здесь, то придут за ними в Лиссабон. Некоторые, подобно Феррагусу, остались для того, чтобы охранять по мере возможности имущество и дом, другие были слишком стары, больны или сломлены отчаянием, дабы бежать от судьбы. Пусть приходят французы, думали они, как бы тяжело ни пришлось, снести можно все и жизнь на этом не кончается.

Южный Эссекский последним прошел по мосту через Мондегу. Ехавший в арьергарде Лоуфорд оглянулся, надеясь увидеть Шарпа и Харпера, но поднявшееся солнце осветило пустынную набережную.

– Не похоже на Шарпа, – заметил он удрученно.

– Очень даже похоже, – возразил майор Лерой. – У нашего капитана сильна тяга к независимости. Он мятежник по духу. Жестокий, безжалостный, агрессивный. Прекрасные качества для стрелка, вы не находите?

Если полковник и заподозрил в словах майора насмешку, то оказался достаточно честен перед собой, чтобы признать присутствие в них немалой доли правды.

– Вы ведь не считаете, что он дезертировал?

– Нет, это не в его духе. Полагаю, капитан ввязался в какую-то заварушку. Он вернется.

– Знаете, – продолжал обеспокоенно Лоуфорд, – при последнем разговоре он упомянул что-то насчет перехода на службу к португальцам. По-вашему, такое возможно?

– Я бы его не винил, – пожал плечами майор. – Каждый человек хочет признания своих заслуг. Это ведь справедливо, верно?

От необходимости отвечать на каверзный вопрос полковника спас капитан Слингсби, гордо прогарцевавший по мосту на Порции и вклинившийся между Лоуфордом и Лероем.

– А тот сержант-ирландец так и не вернулся, – первым делом сообщил Слингсби, причем в тоне его явно слышался упрек.

– Мы как раз об этом говорили, – сказал полковник.

– Отмечу в документах как дезертира, – продолжил тем же тоном Слингсби. – Как дезертира.

– И не думайте! – с резкостью, удивившей его самого, бросил Лоуфорд и вдруг поймал себя на том, что новоявленный родственник начинает его раздражать. Как вечно тявкающая собачонка: куда ни поверни – она вертится под ногами и требует к себе внимания. К тому же от него подозрительно часто несло спиртным. – Сержант Харпер, – добавил полковник, беря себя в руки, – откомандирован для выполнения особого задания с офицером нашего полка. Весьма уважаемым офицером, мистер Слингсби, и я попрошу вас не ставить под сомнение правомерность этого задания.

– Конечно нет, сэр, – поспешно согласился Слингсби, шокированный тоном полковника. – Просто я люблю во всем порядок, сэр. Вы же меня знаете. Чтобы все на своем месте.

– Все и так на своем месте, – сказал полковник, сознавая, что выдает желаемое за действительное.

Шарп и Харпер не вернулись в полк, и он боялся, что сам виноват в этом.

Лоуфорд еще раз обернулся – никого, а потом полк миновал мост и скрылся в тени прилегающих к монастырю улочек.

Коимбра затихла, как затаивший дыхание человек. Несколько десятков жителей собрались у старинных городских ворот в средневековой стене; вглядываясь пристально в дорогу, они еще надеялись, что французы, может быть, не придут.

А вот Феррагуса французы не беспокоили. По крайней мере пока. Направляясь к складу во главе отряда из семи человек, он предвкушал сладкую месть. Прежде чем поднимать крышку, разожгли две жаровни. Уголь разгорался неохотно, и Феррагус, чтобы не терять времени, приказал соорудить баррикаду из бочек с солониной. Если трое пленников попытаются броситься в атаку, то наткнутся на препятствие, за которым укроются его люди. Пламя перекинулось наконец с лучин на уголь, по проходам поползли струйки горького дыма, и Феррагус подал знак – открывайте. Подойдя к люку, прислушался, однако ничего не услышал.

– Спят, – предположил Франсишку.

– Скоро уснут навеки, – пообещал Феррагус. Трое стояли наготове с мушкетами, четверо разбирали наваленные на крышку мешки и ящики. Вот уже и плиты сдвинуты. Феррагус усмехнулся, увидев пробитые в дереве дыры. – Хотели выбраться. Сколько ж часов у них на это ушло, а? А теперь осторожнее. – Он почти ожидал, что крышка вот-вот отлетит в сторону и из подвала выскочит враг. – Стреляйте сразу, как только они ее поднимут!

Вылезать никто не спешил.

Португалец ждал, не сводя глаз с люка. Ничего.

– Думают, что мы полезем первыми.

Феррагус подкрался сбоку, взялся за металлическую ручку, кивнул своим людям и потянул.

Крышка поднялась на несколько дюймов, и Франсишку тут же вставил в щель дуло мушкета. Вставил и отскочил, ожидая выстрела. Никто не стрелял. Феррагус снова подошел к люку и поднял крышку полностью, так что она ударилась о стену.

– Давай.

Двое, подбежав с горящими жаровнями, вывернули содержимое в подвал, который тут же заполнился густым удушающим дымом.

– Долго не выдержат. – Феррагус вынул пистолет. – Мужчин – убить, англичанку – приберечь на потом.

Однако время шло, а из подвала не доносилось ни звука. Ни стонов, ни кашля, ни криков. Только дым полз вверх по каменным ступенькам. Феррагус наклонился, прислушался, потом выстрелил в темноту и мгновенно отпрянул. Пуля срикошетила от камня. И снова тишина, только в ушах звенело.

– Попробуй ты, – кивнул он Франсишку.

Верзила подступил к люку, вскинул мушкет, выстрелил и проворно отскочил.

И снова ничего.

– Может, они там подохли? – предположил кто-то.

– От такой вони и бык скопытится, – поддержал другой.

Феррагуса так и подмывало спуститься и посмотреть, что там происходит, но он уже знал, что капитана Шарпа нельзя недооценивать. Скорее всего, англичанин притаился сбоку от ступенек и только ждет, пока кто-нибудь сунется в подвал.

– Еще огня!

Двое его людей собрали обломки старых ящиков, подожгли и бросили вниз. Туда же последовали охапки горючего мусора. Через несколько минут в подвале бушевал настоящий пожар, однако никакого движения внизу не наблюдалось. Никто даже не закашлялся.

– Должно быть, померли, – сказал Франсишку.

Выжить в таком дыму не смог бы ни зверь, ни человек.

Взяв у одного из своих людей мушкет, Феррагус медленно, стараясь не шуметь, спустился по ступенькам. Дым кусал глаза, пламя обжигало, но он смог наконец заглянуть в подвал, а заглянув, не поверил тому, что увидел. В центре подвала, среди пылающих углей и дымящихся головешек, зияла дыра. Феррагус стоял и смотрел, ничего не понимая, а когда понял, ему вдруг стало страшно.

Ушли!

Мимо него, одолеваемый любопытством, протиснулся Франсишку. Отбросив ногой тлеющие деревяшки, он заглянул в дыру и перекрестился.

– Что там? – спросил Феррагус.

– Сточная труба. Может, утонули?

– Нет, – сказал Феррагус и содрогнулся, потому что из зловонной дыры донесся глухой, настойчивый стук.

Звук шел как будто издалека, но Феррагус услышал в нем грозное предупреждение, и ему вспомнилась проповедь одного монаха-доминиканца, грозившего жителям Коимбры адскими муками, если они не отрекутся от греха. Монах говорил об огне, о пыточных инструментах, жажде, боли и бесконечных стенаниях. В раскатывающемся по тоннелю шуме Феррагусу почудилась тяжелая поступь грядущего возмездия. Он попятился и по ступенькам взбежал наверх. Сила той давней проповеди была такова, что еще на протяжении двух последующих дней Феррагус пребывал в страхе и пытался исправиться, позабыв на время даже о борделях, которыми владел в этом городе. И вот теперь ужас грешника вернулся. Его трясло. Шарп стал охотником, а он – добычей.

– Поднимайся! – крикнул он Франсишку.

– Этот шум…

– Это англичанин. Хочешь спуститься и поискать его?

Франсишку еще раз заглянул в дыру, а потом поднялся и опустил крышку. Феррагус распорядился завалить ее понадежнее, как будто мешки и ящики могли помешать ненавистному врагу появиться из смрадного подземелья.

Еще один стук заставил его подпрыгнуть. Теперь колотили в дверь склада. Феррагус повернулся и поднял мушкет. Стук повторился, и он, преодолевая страх, направился к выходу:

– Кто там?

– Сеньор? Сеньор! Это Мигель!

Феррагус открыл одну из двух половинок массивной двери и облегченно вздохнул. Оказывается, что-то в этом мире еще шло так, как и должно идти: за дверью стояли Мигель и майор Феррейра. Феррейра благоразумно переоделся в цивильную одежду, рядом с ним был французский офицер. А за их спинами эскадрон закаленных в боях кавалеристов, вооруженных саблями и карабинами. С улицы доносились топот копыт, крики, шарканье сапог. Там, за порогом, был день и светило солнце, ад остался позади, надежно замурованный, а в город вступили французы.

Бояться было нечего.

Стоило им несколько раз ударить прикладами по стене, как Шарп услышал скрежет сдвигающихся кирпичей.

– Ричард! – вскрикнул предостерегающе Виченте, и капитан, обернувшись, увидел вдалеке крохотные искрящиеся блики.

Призрачные отсветы запрыгали по мрачным стенам тоннеля.

– Феррагус, – сказал Шарп. – Выкуривает нас из подвала. Винтовка заряжена, Хорхе?

– Конечно.

– Посматривайте туда. Хотя я и сомневаюсь, что они рискнут спуститься.

– Почему?

– Потому, что не хотят драться с нами здесь. Потому, что не хотят мараться в дерьме. Потому, что боятся.

Он снова принялся за дело, колотя прикладом, будто сумасшедший в припадке безумия, и Харпер бил вместе с ним, и в какой-то момент древняя кладка не выдержала этого приступа и рухнула. Кирпичи посыпались к ногам Шарпа, забрызгав его мерзкой жижей, но большая их часть все-таки упала в пространство по другую сторону тоннеля. И падали они туда не с плеском и чмоканьем, а с сухим стуком, означавшим, что четверке беглецов повезло и они не попали в выгребную яму, каких было много в нижней части города.

– Сможешь пролезть, Пэт? – спросил Шарп.

Харпер не ответил, он просто подтянулся и исчез в черном проеме. Шарп еще раз посмотрел туда, где по-прежнему прыгали искры догорающего костра. До них было не больше сотни шагов, а ведь путешествие по тоннелю казалось таким долгим. Упавшая в дыру головешка пыхнула и погасла, но и этого мгновения хватило, чтобы понять – тоннель пуст.

– Еще один чертов подвал, – сообщил Харпер.

– Возьми вот это. – Шарп подал сержанту винтовку и палаш и последовал за ними, ободрав живот об острые края кладки и свалившись на каменный пол. Воздух здесь был свежее и чище. Воняло, конечно, изрядно, зато дышалось легче. Поднявшись, капитан помог Харперу принять оружие и узелки с одеждой. – Мисс Фрай? Протяните руки. – Он без особых усилий поднял ее, втащил через пролом и, отступив на шаг, опустил. Она пошатнулась и приникла к нему. – Вы в порядке?

– Все хорошо. – Сара улыбнулась. – Вы правы, мистер Шарп. Не знаю почему, но мне это нравится.

Харпер тем временем помог Виченте.

Шарп бережно перенес девушку на другое место:

– Вам нужно одеться, мисс.

– Знаете, я думала, что моя жизнь должна измениться, но никак не ожидала такого. – Сара все еще держалась за него, и Шарп чувствовал, как она дрожит. Не от холода. Он провел ладонью по ее спине. – Там свет, – удивленно прошептала она, и Шарп, обернувшись, действительно увидел в дальнем конце просторного помещения серую полоску света.

Взяв девушку за руку, он прошел мимо куч чего-то, на ощупь похожего на шкуры. И пахло здесь, скорее всего, кожей. Впрочем, после вони сточной трубы этот запах казался почти приятным. Серая полоска света проходила высоко, почти под потолком, и Шарп, забравшись на горку шкур, обнаружил, что одна из них прикрывает оконце. К несчастью, оно было совсем небольшое, около фута в высоту, и забрано толстыми железными прутьями, зато выходило на мощеную улицу, показавшуюся после всего пережитого кусочком рая. Стекло было грязное, но все же пропускало достаточно света.

– Шарп! – укоризненно произнес Виченте, и Шарп, оглянувшись, увидел, что свет явил всем присутствующим наготу Сары.

Растерявшись в первый момент, она юркнула за кучку шкур.

– Пора одеваться, Хорхе, – сказал капитан и, подняв узелок, подал его девушке. – Мне нужны сапоги.

Сара села, стащила сапоги и, поднявшись, протянула их Шарпу:

– Возьмите.

Он повернулся – она стояла практически обнаженная и смотрела на него с вызовом, словно и сама удивлялась собственной смелости.

Шарп взял сапоги.

– Теперь я точно знаю, что вы не пропадете.

– Это комплимент, мистер Шарп?

– Да. И это тоже. – Он наклонился и поцеловал ее. Она ответила и улыбнулась, когда он отступил. – Сара.

– Думаю, теперь вы можете называть меня так.

– Хорошо.

– Что дальше? – спросил Харпер, когда все оделись.

– Будем убираться отсюда и… – Шарп не договорил – с улицы долетел звук шагов, а в окне промелькнули сапоги. – Армия еще здесь, так что сейчас мы выйдем и позаботимся о том, чтобы Феррагус лишился всех своих запасов. – Он застегнул ремень и повесил на плечо винтовку. – А потом арестуем ублюдка, поставим к стенке и расстреляем, хотя вы, Хорхе, конечно, предпочли бы сначала предать его суду.

– Этого можно просто расстрелять, – сказал Виченте.

– Верно замечено. – Шарп поднялся по деревянным ступенькам к двери, подергал за ручку, но дверь оказалась заперта снаружи. К счастью, петли находились с внутренней стороны, а дерево изрядно подгнило. Шарп подсунул под петлю палаш, осторожно нажал, потом, убедившись, что шурупы едва держатся, нажал посильнее, и косяк треснул. По мостовой проскакали кавалеристы. – Должно быть, уходят, – заметил Шарп, опускаясь на колено и принимаясь за вторую петлю. – Будем надеяться, что французы еще далеко.

Вторая петля выскочила из косяка, и дверь повисла на задвижке. В щель был виден коридор, который вел еще к одной двери, и в тот момент, когда Шарп уже собирался протиснуться в коридор, эта дальняя дверь задрожала от ударов. С притолоки осыпалась пыль. Капитан повернулся к своим товарищам и, жестом призвав их к тишине, отступил.

– Какой сегодня день?

Виченте ненадолго задумался.

– Кажется, понедельник. Первое октября.

– Черт! – пробормотал Шарп. А что, если кони на улице не британские, а французские. – Сара? Подойдите к окну, выгляните и скажите, видите ли вы лошадь.

Девушка залезла на шкуры и прижалась к покрытому толстым слоем грязи стеклу:

– Вижу. Двух лошадей.

– У них хвосты обрублены?

Дверь все еще тряслась от ударов и, похоже, начала подаваться.

– Обрублены?

– Обрезаны? Хвосты подрезаны?

Сара присмотрелась:

– Нет.

– Тогда это французы. Попробуйте прикрыть чем-нибудь окно. Может, куском кожи. И назад! Прячьтесь!

Девушка заложила оконце куском кожи, и в подвале снова стало темно. Виченте и Харпер притаились в дальнем углу, за шкурами. Шарп остался на ступеньках, наблюдая в щель. Как и следовало ожидать, наружная дверь распахнулась после очередного удара и на пороге появился человек в голубом мундире и перекрещенных белых ремнях.

– Лягушатники, – пробормотал капитан и, сбежав со ступенек, спрятался в углу с остальными.

Французы с радостными криками ворвались в дом. Заскрипели половицы над головой. Кто-то пнул сломанную дверь в подвал. Двое остановились перед ступеньками, обменялись несколькими репликами, и один фыркнул, почувствовав, должно быть, идущий снизу смрадный запах.

– Merde, – пробормотал кто-то.

– C’est un puisard, – добавил другой.

– Он говорит, что это помойка, – шепнула Сара на ухо Шарпу.

В сломанную дверь ударила струя, по ступенькам побежал ручеек – кто-то из солдат помочился. Голоса… смех… шаги… Французы ушли. С улицы долетели стук копыт, крики, выстрел, потом другой. Долетавшие до Шарпа звуки не были звуками боя, когда множество выстрелов сливаются в один непрерывный треск, – здесь либо сбивали замки, либо палили просто так, для забавы.

– Французы здесь? – недоверчиво спросил Харпер.

– Вся армия.

Шарп зарядил винтовку, сунул на место шомпол и прислушался. Вверху хлопали двери, стучали сапоги, перекликались голоса, потом все стихло, и он решил, что французы ушли в поисках места побогаче.

– Поднимаемся на чердак.

Шарп и сам не смог бы объяснить, почему принял такое решение. Может быть, потому, что слишком долго оставался под землей. Может быть, потому, что солдат всегда стремится забраться повыше. Так или иначе, он знал, что оставаться здесь опасно, что рано или поздно какой-нибудь француз обязательно обыщет подвал. Шарп осторожно выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет, метнулся к входной двери, которую оставили открытой. В конце коридора он увидел уходящую вверх лестницу и помчался по ней, прыгая через ступеньку.

Дом был пуст. Французы обыскали его, но не обнаружили ничего, кроме нескольких неуклюжих столов, стульев и кроватей, а потому ушли на поиски добычи побогаче. За взломанной дверью в конце второго пролета Шарп увидел узкие ступеньки, которые привели его в чердачные комнаты, растянувшиеся на три или четыре дома. В самой большой из них, длинной и низкой, стояло около дюжины деревянных кроватей.

– Комнаты для студентов, – объяснил Виченте.

Из соседних домов донеслись выстрелы, потом громкие крики и звук десятков бегущих ног.

– Окно.

Открыв ближайшее окно, Шарп пролез через него и оказался на водосточном желобе, за невысоким каменным парапетом. Остальные последовали за ним и через минуту укрылись у торцевой стены, где их не было видно ни из окон, ни снизу. Выглянув из-за парапета, Шарп увидел тенистый переулок и французского кавалериста с лежащей поперек луки женщиной. Женщина вскрикнула. Француз шлепнул ее по ляжке, потом задрал платье и шлепнул еще раз – забавляются.

Французы уже поднялись на самый верх и ходили по чердачным комнатам, однако на крышу никто не вышел. Шарп сидел и смотрел на университет, величественные здания которого доминировали на линии горизонта, и сотни крыш и церковных шпилей под ним. Враг наводнил улицы, тем не менее никто из французов не удосужился поднять голову, хотя многие испуганные горожане, подобно ему, нашли убежище на крыше. Шарп пытался отыскать склад Феррагуса, исходя из того, что здание, во-первых, находится где-то неподалеку, а во-вторых, у него высокая скатная крыша. В конце концов капитану удалось обнаружить нечто похожее примерно в сотне шагов к югу.

Шарп огляделся. Дома на другой стороне улицы имели точно такой же защищающий крышу парапет, и перепрыгнуть с крыши на крышу не составляло, пожалуй, особого труда, но у Виченте трудности могли возникнуть из-за раненой руки, а у Сары – из-за длинного платья.

– Вы, Хорхе, останетесь здесь и присмотрите за мисс Фрай, а мы с Пэтом сходим на разведку.

– На разведку? – удивился Харпер.

– Можешь предложить что-то интереснее?

– Мы могли бы пойти с вами, – сказал Виченте.

– Нет, Хорхе, будет лучше, если вы останетесь. – Шарп достал из кармана нож и повернулся к Саре. – Приходилось заниматься ранами?

Она покачала головой.

– Пора научиться. Снимите повязку с плеча и найдите пулю. Вытащите ее и клочки рубашки и мундира. Если он скажет вам прекратить, потому что больно, режьте глубже. Не жалейте. Вытащите пулю и все прочее, потом прочистите рану. Возьмите вот это. – Он подал ей фляжку, в которой еще осталось немного воды, и положил рядом заряженную винтовку Виченте. – Сделайте новую повязку. Появится лягушатник – застрелите его. Мы с Пэтом услышим и сразу вернемся. – Шарп сильно сомневался, что сумеет отличить нужный выстрел на фоне многих, но Сару нужно было подбодрить. – Как думаете, справитесь?

Не сразу, но она все же кивнула:

– Смогу.

– Больно будет очень, – предупредил Шарп португальца, – но найдем ли мы в этом городе сегодня какого-то врача, еще неизвестно, так что пусть тебе поможет мисс Фрай. – Он поднялся и посмотрел на Харпера. – Ну что, Пэт, перепрыгнешь на ту сторону?

– Чертовски далеко, сэр.

– Значит, постарайся не упасть.

Шарп отошел на несколько шагов, разбежался и прыгнул через разделяющую дома пропасть. Прыгнул, как выяснилось, с запасом и, перелетев через парапет, рухнул на кровельные плитки. Ребра обожгло болью. Он отполз в сторону и махнул рукой Харперу. Сержант был покрупнее, потяжелее и не такой гибкий. Перелетев через улицу, он упал на каменный барьер животом и уже начал сползать вниз, но Шарп схватил его за шиворот и втащил на крышу.

– Я же сказал, далековато, – пожаловался Харпер.

– Ты слишком много ешь.

– Господи, в этой-то армии!

Сержант поднялся, отряхнулся и последовал за капитаном по водостоку. Они шли мимо окон и люков, но в домах никого не было, и их никто не увидел. В некоторых местах парапет обвалился, и Шарп на всякий случай поднялся выше. Миновав с десяток каминных труб, они вышли на другую улицу и остановились на краю.

– Этот не такой широкий, – заметил Шарп, чтобы подбодрить сержанта.

Харпер опасливо посмотрел вниз, на мостовую:

– Куда мы идем, сэр?

– К складу. – Шарп указал на большой каменный фронтон.

– Туда легче попасть по трубе, – проворчал ирландец.

– Если хочешь. Не возражаю. Встретимся на месте.

– Да ладно, не возвращаться же.

Шарп снова прыгнул первым, и Харпер моргнул. На сей раз попытка прошла удачнее; они вскарабкались на следующую крышу, пробежали по коньку и оказались у переулка, отделявшего их квартал от здания, в котором, по расчетам Шарпа, находился склад.

Съехав по плиткам к водосточному желобу, капитан перегнулся через парапет и тут же отпрянул:

– Драгуны.

– Много?

– Дюжины полторы, может, две.

Теперь Шарп точно знал, что не ошибся. Та же двойная дверь, те же оконца под крышей. Улица здесь была широкая, поэтому о том, чтобы перепрыгнуть на крышу склада, нечего было и думать. И в окна с крыши не пролезть. Но что здесь делают драгуны? Все остальные французы носились по городу, как спущенные с цепи бешеные псы в поисках косточки, но драгуны сидели на лошадях, с саблями наголо и… Ну конечно! Их поставили охранять склад! Охранять в первую очередь от собственной пехоты.

– Провизия у них, Пэт.

– И черт с ними. Пусть забирают.

– Ну уж нет! – процедил сквозь зубы Шарп.

– И как, по-твоему, мы ее у них отнимем?

– Пока не знаю.

Шарп понимал: чтобы одолеть французов, их нужно оставить на голодном пайке. И все-таки на мгновение его посетили сомнения. А может, плюнуть на все? Послать это дело ко всем чертям? Армия не оценила его заслуг и обошлась с ним по-свински, так с какой стати ему рисковать жизнью ради нее? С другой стороны, будь он проклят, если позволит Феррагусу помочь лягушатникам победить в войне. Шум в городе нарастал, крики звучали все громче и чаще, выстрелы подняли в воздух тысячи голубей, и хаос раскатывался по улицам. Шарп в третий раз посмотрел на драгун, двойной шеренгой перегородивших небольшую улочку, чтобы не подпустить к складу пехоту. Между тем недовольных становилось все больше, – наверное, слух о запасах продуктов уже прошел по городу и солдаты, маршировавшие по опустошенной стране, не желали больше терпеть голод.

– Пока не знаю, – повторил он, – но мысль есть.

– И что это за мысль, сэр?

– Как оставить ублюдков голодными.

В конце концов, именно этого хочет Веллингтон, и Шарп даст их светлости то, чего они желают. Он оставит ублюдков голодными.

Первым на склад прибыл с инспекцией главный интендант Лоран Поклен, невзрачный человечек маленького роста, толстенький, лысый как колено, зато с длинными усами, кончики которых он нервно теребил каждый раз, когда нервничал, а нервничать в последнее время приходилось постоянно. Причина заключалась в том, что французская армия в Португалии оказалась без продовольствия и именно на Поклене лежала ответственность за прокорм шестидесяти пяти тысяч человек, семнадцати тысяч кавалерийских лошадей и трех тысяч разносортных тягловых животных. Но как, скажите на милость, накормить эту орду, если в садах не осталось фруктов, поля сожжены, склады разграблены, кладовые опустошены, колодцы отравлены, скот угнан, мельницы разобраны, а печи разбиты? Сам император не смог бы ничего сделать в таких условиях! Все силы неба ничего не смогли бы сделать, а вот от него, Лорана Поклена, ожидали чудес! Вот почему кончики его усов выглядели изрядно пощипанными.

Армии при вступлении в Португалию полагалось иметь при себе трехнедельный запас продовольствия, и продукты эти существовали в природе и лежали на складах в Испании, вот только доставить их было нечем, хотя маршал Массена, скрепя сердце, и пошел на такую непопулярную меру, как сокращение дивизионной артиллерии с двенадцати орудий до восьми, дабы выделить освободившихся лошадей для нужд тыловой службы. В таких условиях Поклен ухитрился кормить армию на протяжении недели, после чего наступил голод. Каждый день на поиски продовольствия отправлялись десятки драгун и гусар, и каждая такая вылазка приводила лишь к тому, что лошади сбивали подковы, а фуражиры несли потери в стычках с местными крестьянами, нападающими из засад. И сколько ни расстреливали этих партизан, сколько ни вешали, меньше их не становилось, нападения продолжались, и для прикрытия фуражиров приходилось выделять все больше кавалеристов, а значит, и подков стачивалось все больше, и заменить их было нечем, а винили во всем, разумеется, Поклена. Бедняга уже начал жалеть, что в свое время не внял совету матери и не подался в священники – все лучше, чем служить в армии, которая, образно выражаясь, присосалась к иссохшей груди и клянет его, Поклена, за то, в чем он не виноват.

Однако ж чудеса все-таки случаются. Словно по мановению волшебной палочки, все беды Поклена вдруг растаяли.

Феррагус, португальский купец, один вид которого внушал Поклену страх, преподнес целый склад припасов, не уступающий ни объемами, ни ассортиментом складам Франции. Чего здесь только не было – овес, пшеница, рис, сухари, ром, сыр, кукуруза, сушеная рыба, лимоны, бобы, солонина! Только на одном этом армия продержалась бы целый месяц! И продуктами запасы не исчерпывались. Здесь были бочонки с лампадным маслом и порохом, ящики с подковами и гвоздями, свечи, рулоны ткани, мотки веревок и еще многое другое, пусть и не столь нужное, как продовольствие, но необходимое и ценное, и Поклен решил, что, даже если не трогать продукты, за счет всего остального можно очень неплохо заработать.

Он обошел склад в сопровождении трех fourriers, квартирмейстеров-капралов, составлявших перечень предложенного Феррагусом для продажи. Переписать все было, конечно, невозможно, поскольку для пересчета потребовались бы десятки людей и много часов, но Поклен, человек дотошный и недоверчивый, приказал своим капралам снять по мешку с верха каждой пирамиды и проверить, не заполнены ли они песком вместо зерна. Сходным образом проверили две бочки с солониной. Не обнаружив подвоха, Поклен воспрянул духом. Обнаружились на складе и две подводы, что для армии, испытывающей недостаток во всех видах колесного транспорта, было не менее ценно, чем продовольствие.

И вот тут-то усы Поклена подверглись очередному испытанию. Да, продукты есть, и проблемы вроде бы решены, но, как всегда, без таракана в супе не обошлось. Что делать с припасами? Раздать войскам? Так им сколько ни дай, к вечеру ничего не останется, а утром все будут снова голодные. Для перевозки же запасов в распоряжении Поклена были только несколько лошадей и мулов.

– Обыщите город, – сказал он одному из квартирмейстеров. – Нам нужны повозки. Любые повозки. Ручные тележки, тачки, подводы. И нам нужны люди, которые эти повозки будут тянуть. Организуйте облаву на горожан.

– И все это я один? – изумился капрал. Голос его прозвучал глухо, поскольку он пережевывал кусок сыра.

– Хорошо, я поговорю с маршалом, – уступил Поклен и нахмурился. – Вы что, едите?

– Никак нет, зуб разболелся. Вся щека распухла. Наверное, придется рвать. С вашего разрешения…

– Не разрешаю! – рявкнул Поклен, испытывая сильное желание вынуть из ножен саблю и наказать мерзавца за наглость, но он никогда не делал этого, боясь, что если вытащит клинок, то обнаружит, что тот заржавел до самой рукояти. Пришлось удовлетвориться пощечиной. – Мы должны подавать пример! Если армия голодает, мы тоже должны голодать! Армейский провиант не для нас. Вы просто дурак. Кто вы?

– Дурак, сир, – послушно повторил капрал, радуясь тому, что если он и дурак, то по крайней мере не голодный дурак.

– Возьмите десяток солдат и отправляйтесь. Реквизировать все, у чего есть колеса, – распорядился Поклен, уверенный, что маршалу понравится его идея использовать местных жителей в качестве тяглового скота.

Марш на юг мог занять день, самое большее два, и, как поговаривали, именно на подступах к Лиссабону союзники собирались дать последний бой, а раз так, то от него требовалось переместить провиант всего лишь на сорок-пятьдесят миль. Имеющихся лошадей и мулов хватит, чтобы доставить к новому лагерю примерно четверть продовольствия, после чего они вернутся в Коимбру за новой порцией. Следовательно, ему потребуется надежная охрана. Вернувшись к двери, Поклен поискал глазами драгунского полковника:

– Дюменель!

Полковник Дюменель, как и все солдаты, относился к тыловикам с плохо скрываемым презрением. Развернув лошадь, он с оскорбительной неспешностью подъехал к комиссару, смерил его равнодушным взглядом с высоты своего положения и жестом, который можно было бы счесть угрожающим, опустил саблю.

– Я вам нужен?

– Вы проверили, здесь только одни двери?

– Конечно нет, – усмехнулся полковник.

– Никого сюда не впускать. Вам понятно? Никого. Армия спасена, полковник! Спасена!

– Аллилуйя, – сухо добавил Дюменель.

– Я сообщу маршалу Массена, что вы отвечаете за сохранность припасов, – с важным видом сообщил Поклен.

Дюменель наклонился к нему:

– Маршал Массена сам отдает мне приказы, и я исполняю их. Так что в ваших распоряжениях нужды нет.

– Вам требуется подкрепление. – Поклена беспокоило, что склад охраняют всего лишь полтора десятка драгун, которые уже сейчас не без труда сдерживали толпу голодных солдат. – Что делают здесь эти люди? Почему они здесь собрались?

– Наверное, прослышали, что тут пахнет съестным, а у них во рту пару дней как маковой росинки не бывало. И вот что, ради бога, перестаньте ныть! Людей у меня вполне достаточно. Делайте свою работу, Поклен, а я свою выполню и без ваших напоминаний.

Решив, что исполнил свой долг и привлек внимание полковника к важности порученного ему задания, Поклен отправился на поиски полковника Баррето, который дожидался его у дверей склада с майором Феррейрой и встревоженным Феррагусом.

– Все в порядке, – с удовлетворением сказал он Баррето. – Здесь даже больше, чем я предполагал.

Полковник перевел его слова купцу, который, в свою очередь, задал какой-то вопрос.

– Этот господин желает знать, – не скрывая сарказма, перевел Баррето, – когда ему заплатят.

– Сейчас, – ответил Поклен, хотя производить такие платежи было не в его власти.

Однако ему хотелось порадовать маршала хорошими новостями, и Поклен не сомневался, что Массена, узнав о решении самой важной проблемы, распорядится заплатить португальцу. А самая важная проблема – обеспечить армию провиантом до Лиссабона. Больше и не требуется. Даже британцы, как бы они того ни хотели, не в состоянии уничтожить все запасы огромного города. В Лиссабоне их ждет сундучок с сокровищами, и вот теперь армия получила все возможности добраться до этого сундучка.

Драгуны расступились, пропуская Поклена и его помощников, и снова сомкнули цепь. Десятки пехотинцев, прознав о еде на складе, требовали раздать ее немедленно, но полковник Дюменель дал понять, что готов применить оружие, если кто-то попытается прорваться внутрь. Он сидел, мрачный и решительный, с обнаженной саблей, солдат, готовый любой ценой выполнить полученный приказ, и это означало, что провианту ничто не угрожает и армии Массена не о чем беспокоиться.

Вернувшись на крышу, где их ждали Виченте и Сара, Шарп застал португальского капитана корчащимся от боли. Мисс Фрай сидела рядом, бледная, со свежими пятнами крови на черном шелковом платье.

– Что случилось?

Девушка показала ему перепачканный кровью нож.

– Я вытащила пулю, – тихонько сказала она, стараясь не смотреть на раненого.

– Вот и хорошо.

– И много клочков от одежды, – уже более уверенно добавила Сара.

– Еще лучше.

Шарп повернулся к португальцу. Виченте сидел, привалившись к кровле. Был он без мундира, а на левом плече у него красовалась неумело наложенная повязка из разорванной рубашки. Через ткань сочилась кровь.

– Больно, а?

– Больно, – хмуро ответил Виченте.

– Было очень трудно, – сказала Сара, – но он не проронил ни звука.

– Потому что он солдат. Можешь пошевелить рукой?

– Думаю, что да.

– Попробуй.

Виченте посмотрел на Шарпа так, словно тот потребовал от него чего-то невыполнимого, однако потом кивнул и, моргнув от боли, поднял руку.

– Сустав не задет, Хорхе. Скоро будешь как новенький. Главное, чтобы рана оставалась чистой. – Капитан посмотрел на Харпера. – Может, червяков пустим?

– Сейчас не надо, сэр. Червяков пускают, когда рана гноится.

– Червяки? – прохрипел Виченте. – Что еще за червяки?

– Лучше червяков средства нет, сэр, – ответил ему Харпер, заядлый сторонник необычного способа лечения. – Когда рана гноится, сэр, приложите червяков, и они ее враз очистят. Порченую плоть сожрут, здоровую оставят. – Он похлопал по ранцу. – Всегда ношу с собой полдюжины. Куда лучше, чем к костоправу идти, те одно только и знают – резать.

– Ненавижу врачей.

– Ну вот, – повернувшись к Саре, заметил Виченте, – то он ненавидит стряпчих, теперь врачей. Интересно, ему хоть кто-то нравится?

– Женщины, – ответил Шарп. – Мне нравятся женщины.

Оглядывая сверху город, слыша крики и разрозненные выстрелы, он понимал, что они означают: дисциплина у французов падает. Отданная во власть похоти, ненависти и огня, Коимбра погрузилась в хаос. Три столба клубящегося дыма уже поднимались с ближайших улиц, заволакивая чистое утреннее небо, и Шарп не сомневался, что за ними последуют другие.

– Жгут дома. Пора и нам за работу. – Он наклонился, подобрал немного голубиного помета и запихнул по комочку в каждое дуло семистволки. – Забей получше, Пэт. – Помет должен был заменить пыжи и не дать пулям выкатиться при стрельбе вниз, а его план предусматривал именно такой вариант. – Здесь во многих домах есть комнаты для студентов?

– Во многих, – кивнул Виченте.

– Например, в том? – Шарп указал на соседнюю крышу. – И комнаты тянутся на весь чердак?

– Конечно. У нас это обычное дело. Такое жилье называется republicas; иногда оно занимает целые дома, иногда только часть. В каждом свое управление. Каждый проживающий имеет право голоса, и в мое время…

– Ладно, Хорхе, расскажешь об этом как-нибудь потом, – перебил его Шарп. – Надеюсь, дома напротив склада тоже republica. – Надо было проверить раньше, но тогда он об этом не подумал. – Нам сейчас нужно раздобыть форму.

– Форму?

– Да, форму лягушатников. А уж потом и сами присоединимся к карнавалу. Как ты себя чувствуешь?

– Не очень. Слабость…

– Отдохни немного, пока мы с Пэтом сходим за одеждой.

Пройдя по водостоку, они пролезли через открытое окно на пустой чердак.

– Ребра болят, черт бы их побрал, – пожаловался Шарп, с трудом выпрямляясь.

– А вы их перевязали, сэр? Пока не перевяжете, легче не станет.

– Не хотел навещать ангела смерти, – проворчал Шарп.

Ангелом смерти в полку называли врача-шотландца, чья помощь приравнивалась к отпущению грехов.

– Я вас сам перевяжу, когда будет свободная минутка, – сказал Харпер.

Подойдя к двери, он прислушался к доносящимся из-за нее голосам. Вместе, стараясь не шуметь, они спустились по ступенькам. На следующем этаже закричала девушка. И тут же смолкла, как будто ее ударили. Потом вскрикнула снова. Харпер ступил на площадку и двинулся к двери, за которой шумели.

– Без крови, – шепотом предупредил его Шарп. Мундир со свежей кровью мог привлечь к ним ненужное внимание. – Сделаем все быстро и без соплей, как тебе нравится.

Проскользнув мимо ирландца, Шарп толкнул дверь плечом, но не остановился, а сразу прошел вглубь комнаты. Французов было трое; двое держали девушку на полу, а третий, без мундира и со спущенными подштанниками, опускался на колени, когда Шарп ударил его прикладом в затылок. Удар был сильный и жестокий, и француз, не издав ни звука, завалился вперед, лицом на голый живот девушки. Решив, что этот на время выбыл из схватки, Шарп тем же прикладом врезал второму в скулу. Что-то хрустнуло, а челюсть заметно сдвинулась в сторону. Видя, что третьим занялся Харпер, он прикончил второго еще одним ударом по основанию черепа. Первый, успевший каким-то чудом прийти в себя раньше времени, схватил его за ноги. Французу мешали спущенные штаны, тем не менее он попытался свалить противника и успокоился, лишь когда Харпер огрел его прикладом семистволки.

Девушка, наблюдавшая за всем происходящим широко открытыми от ужаса глазами, вскрикнула, когда Харпер поднял ее одежду, но сержант поднес к губам палец, и она умолкла. Ирландец протянул ей одежду и улыбнулся:

– Одевайся, милая.

– Ingles? – спросила она, натягивая через голову разорванное платье.

Харпер скорчил гримасу:

– Я ирландец, дорогуша.

– Ради бога, хватит амуры разводить, – нахмурился Шарп. – Бегом наверх и приведи тех двоих.

– Слушаюсь, сэр.

Харпер двинулся к двери, и девушка, видя, что он уходит, испуганно вскрикнула. Сержант обернулся, улыбнулся ей, и девушка, захватив остальную одежду, последовала за ним. Шарп остался наедине с французами. Один, самый здоровый из троицы, уже подавал признаки жизни, тряся головой и шаря заскорузлыми пальцами по полу, и Шарп прикончил беднягу, вогнав штык ему между ребрами. Крови почти не было. Француз дернулся, открыл глаза, посмотрел на Шарпа, потом в горле у него забулькало, и он уронил голову и затих.

Двое других, совсем еще мальчишки, оставались без сознания. Тот, которому Шарп сломал челюсть, похоже, умирал. Лицо у него было бледное, почти белое, из уха вытекала тонкая струйка крови, и, когда капитан стал стаскивать с него одежду, никаких признаков жизни он не подал. Второй, тот, что пострадал от Харпера, замычал, и его пришлось успокоить добрым тумаком. Потом Шарп сбросил свой мундир и натянул голубой. Мундир пришелся впору. Застегивался он на одну сторону и заканчивался спереди непривычно высоко, у пояса, хотя сзади болтались еще две фалды. Белые отвороты на фалдах украшали красные пылающие гранаты, указывавшие на то, что хозяин мундира служил в гренадерской роте. Высокий воротник и эполеты были красные. Натянул Шарп и белый солдатский ремень, с которого свисал штык. От белых лосин он отказался. Шарп уже носил рейтузы французского офицера-кавалериста, и, хотя смешанная форма выглядела необычно, мало кто из солдат после нескольких недель боевой кампании мог похвастать полным соблюдением армейского регламента. Свой ремень он спрятал под фалды, зная, что рискует, поскольку рядовому сабля не полагалась, но надеясь, что ее примут за трофей. Винтовка за плечом могла сойти за мушкет. Вывернув содержимое кожаного ранца, Шарп запихнул в него свои мундир и кивер и натянул кивер француза – красно-черный, украшенный спереди металлической табличкой с орлом и цифрой 19, указывавшей на принадлежность солдата к 19-му пехотному полку. Крышку висевшей на ремне под штыком патронной сумки украшал значок с изображением гранаты.

Вернувшийся Харпер на секунду остолбенел, увидев капитана в неприятельской форме, а потом ухмыльнулся:

– Вам идет, сэр.

Вслед за Харпером в комнату вошли Виченте и обе девушки. Португалке было не больше пятнадцати, и у нее были длинные черные волосы и блестящие карие глаза. Увидев капли крови на рубашке одного из французов, она плюнула на него, а потом, прежде чем ее успели остановить, схватила штык и ударила обидчика в горло. Фонтан крови ударил в стену. Виченте открыл было рот, чтобы выразить неодобрение, но так ничего и не сказал. Восемнадцать месяцев назад, когда они с Шарпом только познакомились, такой акт самосуда возмутил бы молодого юриста, теперь же он промолчал. Девушка подошла ко второму французу, лежавшему на спине со сломанной челюстью, и занесла над ним штык.

– Никогда не любил насильников, – сказал Шарп.

– Подонки, – согласился Харпер. – Чистые подонки.

Сара замерла в ужасе, не спуская глаз с окровавленного штыка, который юная португалка держала обеими руками. Явно наслаждаясь моментом, девушка посмотрела жертве в глаза и ударила.

– Переодевайтесь, – сказал Шарп Харперу и Виченте. Умирающий захрипел у него за спиной, засучил ногами и затих. – Как ее зовут?

Сара переадресовала вопрос самой португалке и обменялась с ней несколькими фразами.

– Ее зовут Жоана Жасинто. Живет здесь. Ее отец работал на реке, но где он сейчас, она не знает. Говорит, что благодарна вам.

– Хорошее имя, Жоана, – сказал Харпер, переодевшийся в форму сержанта. – Да и девчонка сообразительная, а? Знает, что делать со штыком.

Шарп помог Виченте натянуть голубой мундир, оставив свободной раненую руку.

– Говорит, – продолжала Сара, – что хочет остаться с нами.

– Пусть остается, куда ж ей еще, – сказал Харпер, прежде чем Сара успела выразить собственное мнение.

Темно-коричневое платье Жоаны было разорвано на груди и забрызгано кровью, поэтому она накинула поверх него рубашку одного из французов, а потом подобрала мушкет. Сара, не желая отставать от воинственной португалки, тоже вооружилась.

Не самый внушительный отряд – два стрелка, две женщины и раненый португальский касадор, – но и его сил должно было хватить, чтобы лишить французов их главного трофея.

Шарп повесил на плечо штуцер, подтянул ремень и вышел на лестницу.

Большую часть вошедшей в Коимбру французской пехоты составляли солдаты собранного совсем недавно 8-го корпуса. Плохо обученные, недисциплинированные, недолюбливающие императора, отправившего их на войну, которую они в массе своей не понимали, новобранцы ко всему прочему еще и хотели есть. Сотни их разбрелись по городу, причем большинство отправились в университет, где, не найдя ничего представляющего для них интерес, выместили разочарование и злобу на учебных корпусах, лабораториях и классах. Коимбра славилась своими исследованиями в области оптики, но для солдат микроскопы, как, впрочем, и секстанты, никакой ценности не представляли. Все было разбито прикладами. Уцелело лишь несколько подзорных труб – их значимость французы осознали, – а вот инструменты покрупнее, которые было неудобно переносить, погибли вместе с наборами ценнейших линз, хранившихся завернутыми в бархат в специальных ящиках. Прекрасные, идеально настроенные хронометры превратились в пружинки, колесики и гнутые корпуса. Собрание окаменелостей разнесли в пыль. Коллекцию минералов, на собрание и каталогизацию которой ушли годы трудов не одного поколения, выбросили в окно. Тончайшей работы вещицы из фарфора безжалостно расколотили, картины вырывали из рам, а что касается библиотеки, то она пострадала меньше других только из-за того, что книг было слишком много, и варвары, изуродовав несколько десятков старинных фолиантов, переключились на более веселое занятие и принялись колотить стоявшие на позолоченных постаментах римские вазы.

Никакого смысла во всем этом не было – французы просто давали выход злости. Ненавидя врага, они мстили ему тем, что уничтожали то, чем враг дорожил.

Старинный собор Коимбры, построенный в двенадцатом веке двумя французами, подвергся штурму со стороны других французов, поскольку стал местом прибежища десятков женщин. Горстка мужчин попыталась защитить своих жен и дочерей, но быстро пала под пулями. Другие солдаты принялись палить по золоченому алтарю, целясь в резные фигурки святых, окружавших печальноликую Деву Марию. Шестилетний мальчик попытался оттащить солдата от своей матери и получил кинжалом в горло, а когда женщина закричала, француз полоснул по горлу и ее. В новом соборе Коимбры, на холме, вольтижеры по очереди мочились в крестильную купель, а когда она заполнилась, принялись окунать в нее захваченных девочек и девушек, нарекая каждую Путаной. Организовавший это сержант продавал потом несчастных всех желающим, устроив что-то вроде аукциона.

В церкви Санта-Круш, старейшей в городе, французы нашли склепы двух первых королей Португалии. Украшенные чудесными скульптурами надгробия вывернули из земли, гробы разбили, а останки Альфонсо Завоевателя, освободившего Лиссабон от мусульман в двенадцатом веке, вытряхнули из погребального савана и разбросали по полу. Сын Альфонсо, Санчо Первый, был похоронен тут же в отделанной золотом белой холщовой рубахе, и какой-то артиллерист, сорвав одеяние, накинул его себе на плечи. После чего исполнил танец прямо на костях. Три солдата подрались из-за найденного в могиле Санчо Первого золотого креста с алмазами. Один погиб, а оставшиеся двое поделили крест, разрубив его пополам. С женщинами, захваченными в Санта-Круше, поступили так, как поступают со всеми женщинами в таких случаях, а мужчин отвели в часовню и расстреляли.

Больше всего солдаты хотели есть. Они вламывались в дома, открывали погреба и подвалы и искали что-нибудь съестное. Продуктов хватало, потому что как следует город не зачищали, но солдат было слишком много, и еды на всех не хватало. Одни набивали брюхо, другие оставались голодными, и недовольство нарастало, чему немало способствовали обнаруженные в тавернах щедрые запасы вина. Услышав, что в нижней части города есть склад с громадными запасами съестного, сотни солдат двинулись туда и натолкнулись на драгун полковника Дюменеля. Некоторые остались в надежде, что драгуны рано или поздно уйдут, другие же, потерпев неудачу, отправились на поиски женщин и добычи.

В рядах французской армии нашлось немного таких, кто попытался остановить разбой. Одного офицера, вставшего на защиту местной женщины, повалили на землю и закололи штыком. Набожного сержанта, оскорбленного происходящим в старом соборе, застрелили. Большинство офицеров, понимая бессмысленность и опасность попыток остановить оргию безобразий, забаррикадировались в домах и просто ждали, пока волна безумия пойдет на убыль; другие же присоединились к бесчинствующим толпам.

Маршал Массена под охраной гусар и в сопровождении адъютантов разместился с любовницей, одетой по случаю в небесно-голубую гусарскую форму, в доме архиепископа. Два явившихся с жалобами на поведение армии пехотных полковника не встретили того приема, на который рассчитывали.

– Они заслужили небольшой отдых, – отмахнулся маршал. – У людей за спиной тяжелый переход. Солдаты что лошади – время от времени вожжи надо отпускать. Так что пусть забавляются, джентльмены, пусть забавляются.

Тем временем Генриетта с комфортом устроилась в спальне архиепископа. Вызвавшие ее недовольство распятия на стенах Массена сорвал и выбросил в окно, после чего спросил, что она хотела бы съесть.

– Вина и винограда, – ответила женщина, и маршал приказал одному из слуг обыскать дворцовые кухни и найти требуемое.

– А если этого нет? – спросил слуга.

– Должны быть! – бросил Массена. – Господи, ну почему в этой армии все задают вопросы? Найдите, черт возьми, вино и виноград и отнесите мадемуазель!

С этими словами маршал отправился в столовую, где на столе архиепископа уже развернули карты. Карты были неточные, составленные скорее под диктовку воображения, чем с опорой на топографию, и один из адъютантов отправился в университет, где имелись более точные карты, но к тому времени, как он прибыл на место, их уже сожгли.

Во второй половине дня собравшиеся в столовой архиепископа генералы приступили к планированию следующей стадии кампании. Неудача при Буссако огорчила Массена, тем не менее поражение не помешало ему обойти противника с левого фланга и продолжить изгнание неприятеля из Центральной Португалии. Французы стояли теперь на реке Мондегу, союзники отступали по направлению к Лиссабону, но у Массена были и другие враги: голод и португальские партизаны, нападавшие с тыла, точно волки на стадо овец. Генерал Жюно предложил взять паузу:

– Англичане собираются погрузиться на корабли, так давайте не будем им мешать. А когда они уйдут, пошлем корпус взять под контроль дороги в Алмейду.

Алмейда была пограничной крепостью, откуда и началось вторжение, и лежала в сотне миль к востоку от Коимбры.

– Зачем? – спросил Массена.

– Чтобы обеспечить доставку припасов и подкреплений, – ответил Жюно.

– Каких подкреплений? – усмехнулся саркастически маршал.

– Корпуса Друэ.

– Друэ не придет, – развеял его надежды Массена.

Перед вторжением в Португалию император обещал выделить Массена сто тридцать тысяч человек, но на границе собралось около половины от этого числа, а когда маршал попросил прислать еще людей, Бонапарт ответил, что имеющихся сил вполне достаточно, что противник слаб, а покорение Португалии – легчайшая из стоящих перед Францией задач. Разумеется, императору из Парижа было виднее, и ему не нужно было командовать ордой голодных, в стоптанных до дыр сапогах и изношенных мундирах солдат при полном отсутствии тылового обеспечения, потому что все дороги до Алмейды контролировались португальскими партизанами. Возвращаться туда Массена не торопился, предпочитая двигаться на Лиссабон.

– Дороги отсюда до Лиссабона в лучшем состоянии, чем те, по которым мы шли?

– В сто раз лучше, – ответил один из его португальских адъютантов.

Маршал подошел к окну. Над городом поднимался дым.

– Вы уверены, что англичане собираются уходить в море?

– А куда еще им идти? – фыркнул Жюно.

– В Лиссабон?

– Его невозможно оборонять, – указал другой адъютант.

– На север? – Массена вернулся к столу и ткнул пальцем в карту. – Вот в эти холмы?

Район, который имел в виду маршал, представлял собой холмистую местность между Атлантическим океаном и широкой рекой Тежу.

– Холмы там низкие, – ответил адъютант. – И через них проходят три большие дороги, не считая дюжины помельче.

– Но Веллингтон может предложить нам сражение в этих холмах.

– В таком случае он рискует потерять всю армию, – вмешался маршал Ней.

Массена вспомнил, как его люди штурмовали хребет Буссако под грохот артиллерийских залпов, и поежился.

– Мы выманим его из холмов, – сказал он, логично полагая, что неприятельская армия не в состоянии прикрыть фронт шириной в двадцать миль. Можно создать иллюзию удара в одном месте и провести войска в другом. – Там ведь есть форты?

– До нас дошли сообщения, что Веллингтон строит форты для защиты дорог, – ответил португальский адъютант.

– Значит, пройдем через холмы. – Новые форты останутся в стороне, а армия Веллингтона, попав в окружение, потерпит унизительное поражение. Глядя на карту, Массена уже представлял парад победоносных войск в Париже, брошенные к ногам императора знамена разгромленных полков… – Мы можем снова обойти его с фланга. Главное, не дать им уйти.

– Так что, идем на юг? – спросил Ней.

– Через два дня. – Этого должно хватить, чтобы армия пришла в себя после взятия Коимбры. – Сегодня пусть отведут душу, а завтра мы загоним их в строй и посмотрим, готовы ли они выходить в среду.

– А что они будут есть? – поинтересовался Жюно.

– Что найдут, черт бы их побрал! – рявкнул Массена. – Должно в городе остаться какое-то продовольствие! Не могли же англичане выгрести все до последней крошки!

– Провиант есть.

Голос этот слышали редко, и потому генералы как по команде обратились к тому, кого редко замечали, – главному интенданту Поклену, выглядевшему необычайно довольным собой.

– И сколько его у вас? – не без ехидства спросил Массена.

– Достаточно, чтобы дойти до Лиссабона, – ответил интендант. – Даже более чем достаточно. – На протяжении последних дней он делал все, чтобы не попадаться на глаза генералам и не становиться объектом их презрения, шуточек и оскорблений, и вот теперь пришло его время. Настал час триумфа. Интендант сделал свое дело. – Мне понадобятся транспорт и надежный полк для помощи в перевозке провианта, но все необходимое у нас есть. И даже больше необходимого! Если помните, сир, вы обещали заплатить за провизию. Тот человек сдержал слово. Он ждет за дверью.

Массена помнил данное обещание, но теперь, когда продовольствие перешло в его руки, соблазн нарушить слово был велик. Армейская казна изрядно оскудела, да и не в обычае французов покупать то, что можно украсть.

Полковник Баррето, приехавший во дворец архиепископа вместе с Покленом, заметил тень сомнения на лице маршала.

– Если мы не сдержим обещания, сир, – почтительно сказал он, – никто в Португалии не будет нам больше верить. А ведь через одну-две недели страна попадет под наше управление. Нам нужно будет с кем-то сотрудничать.

– Сотрудничать, – презрительно фыркнул Ней. – Гильотина в Лиссабоне быстро склонит кого надо к сотрудничеству.

Массена покачал головой. Баррето прав. Глупо заводить новых врагов накануне победы.

– Заплатите ему, – кивнул он адъютанту, хранившему ключ от денежного ящика, и, повернувшись к Поклену, продолжал: – Через два дня начните переброску припасов на юг. Склад устройте в Лейрии.

– В Лейрии?

– Вот здесь, здесь! – Маршал раздраженно постучал пальцем по карте, и Поклен, подойдя ближе, обнаружил городок примерно в сорока милях к югу от Коимбры на лиссабонской дороге.

– Мне нужны повозки.

– Все повозки и мулы, что у нас есть, поступят в ваше распоряжение, – благодушно пообещал Массена.

– У нас мало лошадей, – хмуро заметил Жюно.

– Лошадей всегда мало! – взорвался маршал. – Замените их людьми. Привлеките чертовых крестьян. – Он махнул в сторону окна. – Впрягите их, угостите хлыстом, заставьте работать!

– А раненые? – забеспокоился Жюно. – Чтобы спасти раненых от португальских партизан, их придется взять с собой и, следовательно, занять еще часть подвод.

– Раненых можно оставить здесь, – решил Массена.

– Но кто их будет охранять?

– Людей я найду, – отмахнулся Массена, недовольный тем, что его вынуждают решать все до последних мелочей.

Сейчас значение имело то, что у него есть провиант, что враг отступает, а до Лиссабона всего сотня миль пути. Половина кампании за спиной, и отныне его войско будет идти по хорошим дорогам, так что тут не до осторожности – пора атаковать.

А через две недели, подумал он, Лиссабон будет в его руках, а война благополучно завершится.

Едва компания вышла на улицу, как какой-то француз попытался увести у них Сару. Привлекательной ее можно было назвать с большой натяжкой – в мятом, рваном платье, с растрепанными волосами и грязным лицом, – однако проходивший мимо солдат схватил девушку за руку, а потом бурно запротестовал, когда Шарп прижал его к стене. Сара плюнула обидчику в лицо, а потом еще добавила пару слов, которые должны были окончательно охладить его пыл.

– Вы говорите на французском? – удивился Шарп, не обращая внимания на присутствующего при этом француза.

– На французском, португальском и испанском.

Наградив незадачливого искателя приключений ударом в пах, Шарп повел свою команду дальше, мимо двух распростертых на мостовой тел. Оба были португальцами. Первому распороли живот, и кровавый ручеек бежал от трупа, расползшиеся кишки которого обнюхивал трехногий пес, к сточной канаве. Куски стекла из разбитого окна засыпали оба тела. Где-то вскрикнула женщина, и тут в одной из церквей отчаянно затрезвонили колокола. Французы не обращали на Шарпа и его спутников никакого внимания и только интересовались, не закончили ли они с девушками. Улицы шли вверх, и народу на них становилось все больше – слух о спрятанном на складе продовольствии привлекал десятки голодных. Пробившись через густую толпу, они оказались у домов напротив склада, и Шарп, открыв первую попавшуюся дверь, направился к лестнице. На площадке им попалась женщина с окровавленным лицом и ребенком на руках. Поднявшись наверх, Шарп с облегчением обнаружил, что чердак здесь именно такой, как надо, – длинное помещение, растянувшееся на несколько соседних домов. Когда-то здесь ютились студенты, теперь же кровати были перевернуты, все, кроме одной, на которой спал французский солдат. Услышав шаги, он проснулся, а увидев двух женщин, скатился с кровати. Шарп открыл окно на крышу и обернулся в тот момент, когда француз протянул к Саре руки, а недавняя гувернантка улыбнулась и с силой врезала дулом мушкета ему в живот. Солдат всхрапнул и сложился вдвое, Жоана огрела его по макушке прикладом, и несчастный беззвучно свалился на пол. Сара усмехнулась, обнаружив в себе способности, о существовании которых не подозревала.

– Останьтесь с женщинами, – сказал Шарп португальцу, – и ждите сигнала. – План его заключался в том, чтобы атаковать драгун сверху, вынудив их подниматься по ближайшим к складу ступенькам, поскольку о существовании чердака, имеющего выход к четырем отдельным лестничным колодцам, французы не догадывались. Уйти он рассчитывал тем же путем. – Пошли, Пэт.

Они выбрались на крышу и прошли по водосточному желобу до торца, откуда Шарп, перегнувшись через парапет, увидел всадников тремя этажами ниже. Он взял у Харпера семистволку:

– Там, внизу, офицер. Слева, на сером коне. Когда я подам знак, стреляй в него.

Харпер засунул в дуло птичьего помета, потом забил его шомполом и, продвинувшись вперед, глянул на улицу. Расположившиеся по обе стороны узкой улочки драгуны сдерживали голодную толпу лишь грозным видом. Офицер отличался от других не только мастью коня, но и свисавшим с левого плеча подбитым мехом ментиком и зеленым чепраком. Вверх драгуны не смотрели, да и зачем? Их дело – охранять улицу, а не следить за крышами. Сержант поднял винтовку, прицелился и взвел курок.

Шарп встал рядом с семистволкой:

– Готов?

– Готов.

– Ты первый, – сказал Шарп.

Харпер должен был стрелять наверняка, капитану же точность не требовалась – пули из семистволки разлетались наподобие картечи.

Сержант навел прицел на коричневый плюмаж, опустил чуть ниже… Конь переступил с ноги на ногу, француз успокоил его, оглянулся, и в этот момент Харпер выстрелил. Пуля пробила шлем, фонтанчик крови ударил вверх, и офицер медленно завалился вбок. Не дожидаясь, пока он упадет, Шарп дал залп, и эхо выстрела, похожего на пушечный, отскочило от фасада склада. Воздух заполнился дымом. Заржала лошадь.

– Бежим! – крикнул Шарп.

Они пробежали по водостоку, пролезли в окно и полетели по ступенькам. Виченте с двумя женщинами мчался следом. В другом конце дома уже слышались крики. Еще секунда, и они выскочили на улицу и врезались в толпу. Сара схватила Шарпа за ремень. Пехотинцы подались вперед, и капитан, привстав на цыпочки, увидел, как спешившиеся драгуны проталкиваются в пустой дом. В седле остался только один солдат. Он держал в руке десяток поводьев, но лошади тянули его в разные стороны – толпа, поняв, что склад остался без охраны, заволновалась.

Драгуны повели себя именно так, как и предвидел Шарп. Оставшись без офицера и понеся потери ранеными, они думали только о том, как отомстить нападавшим, а потому устремились в дом, бросив склад практически без охраны. Кучка всадников перед входом оказалась бессильной остановить натиск устремившихся к складу людей. Драгунский сержант попытался помахать саблей, но его стащили с седла, лошадь оттолкнули, и тяжелые половинки дверей распахнулись. Восторженный крик вырвался из сотен глоток. Караульные расступились, думая только о том, как бы спасти свою шкуру и не потерять лошадей.

– Сейчас там сам черт ногу сломит, – сказал, наблюдая за происходящим, Шарп. – Я пойду один.

– Зачем?

– Сделать то, что должен. Присмотри за девчонками. – Он подтолкнул их к двери. – Встретимся здесь же. – Капитан предпочел бы взять с собой Харпера, чтобы проложить путь через забитый до отказа склад, но в чужой толпе легко потерять друг друга, а потому он решил действовать в одиночку. – Ждите.

Он отдал ирландцу ранец и винтовку и, вооруженный только саблей и незаряженной семистволкой, перебежал на другую сторону улицы, прошел мимо испуганной лошади убитого офицера и наконец протиснулся в склад. Основная масса солдат сбилась у входа, где люди, наткнувшись на мешки, ящики и бочонки, тут же принялись их растаскивать. Пустив в ход приклад семистволки и не обращая внимания на вопли пострадавших, Шарп расчищал путь по центральному проходу. Какой-то артиллерист попытался остановить наглеца ударом в грудь, но Шарп заехал ему по зубам обитым латунью прикладом, перелез через завал из мешков, образовавшийся на месте рассыпавшейся пирамиды, и оказался в относительно тихом месте. Впрочем, останавливаться он не стал, а пошел дальше, к задней стене склада, где видел две груженные припасами тележки, стоявшие возле высокой деревянной перегородки, отделявшей этот склад от следующего. Там почти никого не было, потому что пехотинцев интересовали в первую очередь продукты и только в десятую пуговицы, гвозди и подковы.

Тем не менее один француз копался в содержимом тележки, отбирая нужное, а рядом лежал мешок, набитый, предположительно, продуктами. Недолго думая, Шарп врезал ему прикладом по затылку, а когда ловкач свалился, поддал сапогом в живот и для верности оставил на физиономии отпечаток каблука. Потом заглянул в мешок. Сухари, солонина, сыр… Пригодится, решил капитан, вспомнив, что его возвращения ждут четыре голодных рта. Отложив мешок, он вынул саблю, вскрыл две бочки с лампадным маслом и наклонил одну из них. Масло было китовое и имело неприятный запах. В углу тележки нашлось несколько рулонов холщовой ткани. Шарп размотал два из них, спрыгнул с тележки и приготовил бумажный жгут. Оглянувшись, убедился, что на него никто не обращает внимания. Французы растаскивали припасы. Рухнувшая горка бочонков погребла под собой какого-то незадачливого солдата, и несчастный орал от боли, лежа в луже растекшегося рома. Другой француз, сорвав с бочонка крышку, зачерпнул полную кружку и ополовинил ее одним жадным глотком. К нему присоединились другие. На Шарпа никто не смотрел. Он взвел и сразу же спустил курок.

Порох на полке вспыхнул, жгут занялся. Шарп дал ему разгореться, а потом бросил в разлитое на дне тележки масло. Секунду-другую бумага горела сама по себе, потом пламя перекинулось на масло, полыхнуло, вскинулось вверх красным языком… Шарп схватил мешок и побежал.

Никто не попытался его остановить. Солдаты у бочки с ромом продолжали дегустацию. Но тут огонь добрался до успевшего пропитаться маслом холста, и яркая вспышка осветила склад. Кто-то закричал, повалил дым. Паника, вспыхнув подобно пороху, распространялась со скоростью пожара. Десяток драгун, вознамерившихся разогнать расхитителей и спасти драгоценные запасы, оказались на пути хлынувшего к выходу людского потока. Двое из них упали. Хлопнул выстрел. Дым внезапно сгустился, с неимоверной быстротой заполняя проходы. Патроны в сумке пострадавшего от Шарпа француза начали взрываться, горящий пыж отлетел в сторону и упал в лужу рома. Огненно-голубые змейки разбежались по полу.

Шарп пробивался к выходу, расталкивая встречных локтями, раздавая тумаки, пиная неповоротливых, но дело шло плохо. Он вытащил палаш и несколько раз ткнул острием в плотно сбитую массу. Сразу несколько человек повернулись к нему, готовые осадить наглеца, и, увидев искаженное злостью лицо, в страхе попятились. За спиной громыхнуло – взорвался бочонок с порохом. Огонь захватил уже почти все помещение, все спешили выйти, началась давка. Десятки охваченных ужасом людей заполнили проход, и Шарп, поняв, что не пройдет, сунул саблю в ножны, швырнул мешок на ближайшую пирамиду ящиков и полез наверх. Здесь было свободнее. Он побежал, распугивая котов. Между стропилами клубился дым. Шарп соскочил на кучку мешков, спрыгнул на пол и побежал к двери, нагнув голову, топча упавших, спеша от расползающегося дыма. Пробившись наружу, капитан прижал к груди мешок и зашагал к дому, где оставил Харпера.

– Боже, сохрани Ирландию. – Сержант стоял у двери, с любопытством наблюдая за происходящим.

Клубы дыма выкатывались из дверей, вырывались из разбитых окон. Солдаты, кашляя и вытирая глаза, вываливались на улицу. Из склада доносились крики, потом все они утонули в грохоте еще одного взрыва – это лопнули бочонки с ромом. За распахнутыми дверями полыхнуло, как будто склад превратился в громадную печь. Шум огня напоминал рев прорвавшейся в долину полноводной реки.

– Это вы устроили? – спросил Харпер.

– Я. – Шарп почувствовал вдруг жуткую усталость. В животе заурчало от голода. Он повернулся и вошел в дом. Виченте и девушки ждали его в маленькой комнате, украшенной картиной с изображением некоего святого с пастушьим посохом. Капитан посмотрел на Виченте. – Отведи нас в какое-нибудь безопасное место.

– Даже не знаю, где сегодня может быть безопасно.

– Куда-нибудь подальше отсюда.

Они вышли через заднюю дверь. Оглянувшись напоследок, Шарп увидел, что пожар уже охватил соседний склад. К месту происшествия, судя по стуку копыт, спешили драгуны, но было поздно.

Пройдя до конца улицы, маленький отряд свернул в переулок и миновал дворик, в котором спала дюжина упившихся до бесчувствия французов. Виченте не стал останавливаться.

– Пойдем в верхнюю часть, – сказал он, но не потому, что там было безопаснее, а потому, что там был его дом.

Их никто не останавливал, и только один раз они натолкнулись на группу рыщущих в поисках добычи солдат.

– Что мы скажем, если остановят? – спросила Сара.

– Скажем, что мы голландцы, – ответил Шарп.

– Голландцы?

– Да. У них есть голландские солдаты.

В верхней части города было спокойнее. Здесь квартировали кавалеристы, и первые же встретившиеся посоветовали заплутавшей пехтуре убираться куда подальше, но Виченте свернул в переулок, провел группу через двор и, спустившись по ступенькам, вышел в сад перед большим, красивым домом. В глубине сада стоял небольшой коттедж.

– Дом принадлежит профессору теологии, – объяснил Виченте, – а в коттедже живет прислуга.

По пути Шарп несколько раз замечал висящие на дверях мундиры, обозначавшие, что дом занят и, следовательно, чужих там не ждут, а потому снял свой голубой мундир и повесил на гвоздь у входа. Авось поможет. В первую очередь все набросились на еду. Ели жадно, разрывая солонину и ломая сухари. Шарп с удовольствием растянулся бы где-нибудь в уголке и проспал до вечера, но он знал, что другие хотят того же не меньше.

– Укладывайтесь, – сказал он.

– А ты? – спросил Виченте.

– Кому-то надо покараулить.

В коттедже нашлась крохотная спальня. Ее отдали Виченте, потому что он был офицером. Харпер отправился в кухню, где соорудил постель из штор и одеяла. Жоана последовала за ним, решительно затворив за собой дверь. Сара упала в старое, продавленное кресло, из которого во все стороны лез конский волос.

– Я останусь с тобой, – сообщила она Шарпу и через секунду уснула.

Шарп зарядил винтовку. Садиться он не стал, зная, что сразу уснет, а потому остался у двери. Поставив рядом заряженный штуцер, капитан слушал долетающие издалека крики и смотрел на поднимающийся в безоблачное небо столб серого дыма. Он свое дело сделал.

Пришло время возвращаться в строй.

Вернувшись в дом майора, братья обнаружили, что волна грабежей, прокатившаяся по городу, обошла его стороной. Причиной тому стал выставленный у особняка караул из дюжины драгун, которых сменили затем люди полковника Баррето, решившего по завершении дневных дел разместиться именно здесь. Мигель и еще пятеро подручных Феррагуса тоже были в доме, благоразумно укрывшись в одной из верхних комнат, чтобы не привлекать внимания французов. Именно Мигель и нарушил мирную беседу братьев сообщением о горящем складе.

Феррагус только что открыл третью бутылку вина. Выслушав Мигеля, он подошел к окну и увидел поднимающиеся над одним из нижних кварталов клубы дыма.

– Ну и что? – Феррагус пожал плечами. – Гореть может что угодно.

– Это склад, – стоял на своем Мигель. – Я поднимался на крышу. Говорю вам, горит склад.

– Какая разница, что горит. – Феррагус приложился к горлышку бутылки. – Мы все продали! Убытки теперь несут французы.

Майор Феррейра тоже подошел к окну и, присмотревшись внимательнее, осенил себя крестным знамением.

– Боюсь, французы с тобой не согласятся, – негромко сказал он, забирая у брата бутылку.

– Но они ведь нам заплатили!

Феррагус попытался вернуть бутылку.

Феррейра убрал ее подальше.

– Французы решат, что мы их обманули. Продали продовольствие, а потом его уничтожили. – Он посмотрел на улочку, ведущую к дому снизу, как будто ожидая, что на ней вот-вот появятся солдаты. – Вот увидишь, они потребуют вернуть деньги.

– Проклятие! – Феррагус только теперь понял, что брат прав, и бросил взгляд на деньги – четыре седельные сумки, доверху набитые французским золотом. – Проклятие!

В затуманенную алкоголем голову стучались тревожные мысли. Горящий склад мог стать причиной серьезных неприятностей.

– Надо уходить. – Майор первым оценил ситуацию и принял решение.

– Уходить? – не понял Феррагус.

– Да. Потому что они придут за нами. В лучшем случае потребуют назад деньги. В худшем – поставят к стенке. Господи, Луиш! Неужели не понятно? Сначала мы подвели их с мукой, теперь со складом. Думаешь, кто-то поверит нашим оправданиям? Все, уходим! Прямо сейчас!

– Готовь лошадей! – бросил Феррагус Мигелю.

– Верхом нам не уйти! – покачал головой майор. Французы забирали всех лошадей, и никакие ссылки на полковника Баррето теперь не помогут. – Нам придется спрятаться. Укрыться где-то в городе и отсидеться, пока они не уйдут.

Все вместе они быстро собрали и вынесли из дому все самое ценное: полученное от французов золото, деньги, которые майор держал у себя в кабинете, столовое серебро. Выйдя через конюшенный двор, португальцы пробрались на соседнюю улицу и укрылись в одном из домов, уже разграбленных французами. Дальше идти не решились – на улицах было полно солдат. Спрятались в подвале.

– И сколько нам здесь сидеть? – хмуро спросил Феррагус.

– Пока армия не уйдет из города.

– А потом?

Майор ответил не сразу. Он думал. Думал о том, что англичане вряд ли отступят прямо к кораблям. Скорее всего, попытаются еще раз остановить французов. Возможно, на северных подступах к Лиссабону, где сооружались новые укрепления. Если так, то французам придется либо драться, либо идти в обход. И то и другое требует времени. За это время они с братом могут добраться до Лиссабона. Время нужно, чтобы забрать деньги, спрятанные в багаже жены. Время нужно, чтобы найти супругу и детей. Португалия вот-вот прекратит сопротивление и сдастся на милость победителю. Вот тогда им и понадобятся деньги. Большие деньги. Можно сбежать на Азоры или даже в Бразилию, переждать смутные времена и вернуться домой, когда буря уляжется. А если французы потерпят поражение? Тогда им тоже понадобятся деньги, и единственной помехой и угрозой безопасности станет мистер Шарп, которому известно об измене майора Феррейры. Проклятый англичанин сбежал-таки из подвала, но жив ли он еще? Вероятнее всего, докучливого капитана убили французы – брать пленного в захлестнувшей город оргии никто бы не стал, – и все-таки мысль о том, что стрелок мог остаться в живых, не давала майору покоя.

– Если Шарп уцелел, что он будет делать?

Вместо ответа Феррагус плюнул на землю.

– Вернется в часть, – ответил сам себе Феррейра.

– И сообщит о твоем предательстве?

– Доказательств у него нет, а если я вернусь в полк раньше, то мое слово будет весомее его.

Феррагус задумчиво уставился в потолок:

– Можно сказать, что продовольствие было отравлено. Что мы подготовили французам ловушку. Как думаешь?

Поразмышляв, Феррейра кивнул – неплохое предложение за неимением лучшего.

– Сейчас для нас самое важное – попасть в Лиссабон. Там Беатрис и дети. Там мои деньги. – Конечно, можно было бы уйти на север и отсидеться там, но чем продолжительнее будет его отсутствие, тем труднее его объяснить. Уж лучше вернуться, выкрутиться как-нибудь и найти семью и деньги. А с деньгами пережить можно все. – Но как нам туда добраться?

– Пойти на восток, – предложил Мигель. – Пойти на восток до Тежу, а потом спуститься по реке.

Феррейра задумчиво посмотрел на него, хотя, по правде говоря, думать было не о чем. Отправиться на юг прямиком он не мог – там будут французы, – а значит, оставался только путь на восток, через горы, куда французы сунуться не рискнут, опасаясь партизан. Достигнув реки, можно купить хорошую лодку – благо деньги есть – и за пару дней доплыть до Лиссабона.

– В горах у меня друзья, – сказал майор.

– Друзья? – Феррагус не понял, что имеет в виду брат.

– Люди, которым я поставлял оружие. – Частью обязанностей майора была доставка британского оружия жителям гор с целью вдохновить их на сопротивление французам. – Они дадут нам лошадей, – продолжил он чуть увереннее, – и сообщат, есть ли французы в Абрантише. Если нет, лодку найдем там. И они же помогут нам кое в чем еще. Если Шарп жив…

– Шарп сдох, – заявил Феррагус.

– Если он жив, – терпеливо закончил майор, – то воспользуется тем же маршрутом. И они окажут нам услугу – убьют англичанина. – Он перекрестился – все стало вдруг ясно и просто. – Мы впятером отправимся к Тежу, а потом на юг. Командованию объясним, что сами уничтожили склад, а если придут французы, уплывем на Азоры.

– Впятером? – спросил Мигель.

В подвале было восемь человек.

– Трое из вас останутся здесь. – Феррейра вопросительно посмотрел на брата: Феррагус кивнул в знак согласия. – Трое останутся здесь охранять дом и готовить его к нашему возвращению. Их ждет хорошая награда.

Подозрения майора насчет того, что дом придется готовить к возвращению, оправдались – не успели они отойти и на сто шагов, как туда заявились драгуны. Французы нисколько не сомневались, что братья сыграли с ними злую шутку, и жаждали мести. Они снесли входную дверь, но не обнаружили никого, кроме пьяной кухарки, которая метнула сковородку в голову одного из непрошеных гостей и была тут же застрелена. Тело драгуны выволокли во двор, после чего разбили все, что смогли: мебель, фарфор, посуду, горшки. Картины рвали на части, рамы ломали, балюстраду обрушили, окна выбили, ставни вывернули с петлями. Ничего ценного они так и не нашли, если не считать лошадей, которых увели с собой.

Наступил вечер. Алое солнце повисло ненадолго над океаном и закатилось за горизонт. Город горел, освещая затянутое дымом небо. Первая волна ярости улеглась, но в темноте все еще раздавались крики, и слезы лились всю ночь, потому что город оказался во власти «орлов».

Шарп стоял, прислонившись к дверному косяку, в тени небольшого навеса, покрытого разросшейся листвой. Небольшой огород с аккуратными грядками занимал угол сада, но что там росло, Шарп не знал. Из знакомых овощей он обнаружил только бобы, коими и запасся в предвидении голодных дней. Вернувшись к двери, капитан снова прислонился к косяку. Издалека доносились крики. В кухне храпел Харпер. Незаметно для себя капитан и сам задремал и очнулся, только когда о ноги его потерся взявшийся невесть откуда кот. В городе по-прежнему стреляли, и в небо тянулись дымки.

Шарп погладил кота, размял ноги и потряс головой, чтобы прогнать сонливость, но снова задремал на какое-то время и, проснувшись, увидел у входа в сад француза, сидящего на камне с альбомом в руке. Француз рисовал Шарпа и, заметив, что предмет его интереса открыл глаза, поднял руку, призывая не беспокоиться. Карандаш быстро скользил по бумаге. Художник даже сказал что-то приятным, мягким голосом, и Шарп буркнул в ответ. Стемнело. Офицер закончил работу, убрал карандаш в карман и, подойдя к Шарпу с раскрытым альбомом, спросил о чем-то. Француз улыбался, а Шарп молча смотрел на рисунок, изображавший злодейского вида солдата со шрамом через щеку, стоящего у двери в рубашке, с саблей на поясе и винтовкой под рукой. Неужто этот тупица не узнал английское оружие? Офицер – молодой, симпатичный, светловолосый – снова обратился к Шарпу с вопросом, и капитан пожал плечами, решая, не пора ли вытащить палаш и порубить красавчика на куски.

Положение спасла Сара, появившаяся вдруг из-за спины капитана. Она бегло спросила француза о чем-то, и тот тут же обнажил голову, поклонился и предъявил ей результат своего труда. Должно быть, Сара выразила восхищение, поскольку он расплылся от удовольствия, вырвал лист с рисунком, вручил его Саре и отвесил еще один поклон. Они поговорили еще немного, причем говорил в основном офицер, а девушка, похоже, соглашалась с ним во всем, лишь изредка вставляя несколько слов. Наконец галантный враг еще раз поцеловал ей руку, кивнул дружелюбно Шарпу и исчез за воротами.

– Что он сказал? – спросил Шарп.

– Я объяснила, что мы голландцы. Он принял тебя за кавалериста.

– Увидел палаш, рейтузы и сапоги, – объяснил Шарп. – Ничего не заподозрил?

– Сказал, что ты – воплощение современного солдата, – ответила Сара, рассматривая рисунок.

– Уж да.

– И еще сказал, что ты – символ народного гнева против старого, продажного мира.

– Ни черта себе.

– Сказал, что происходящее в городе – настоящий позор, но это неизбежно.

– А куда ж подевалась дисциплина?

– Неизбежно, – пропустив мимо ушей реплику Шарпа, продолжала Сара, – потому что Коимбра представляет собой отживший мир предрассудков и привилегий.

– Еще один лягушатник, набитый…

– Дерьмом? – договорила за него Сара.

Он посмотрел на нее:

– Ты такая странная.

– Вот и хорошо.

– Поспала?

– Да. А теперь ты поспи.

– Кому-то надо караулить, – сказал Шарп, в глубине души сознавая, что сам нес службу не слишком-то хорошо. Заснул и даже не заметил, как во двор вошел француз. Им всем повезло, что сюда занесло мечтателя с альбомом, а не охотника за чужим добром. – Ты бы посмотрела, можно ли разжечь в кухне огонь и приготовить чая.

– Чая?

– У меня в ранце завалялось немного листьев. Можешь их собрать. Они, правда, с порохом перемешались, но мы привыкли.

– В кухне сержант Харпер, – робко напомнила Сара.

– Боишься, что застанешь его врасплох? – усмехнулся Шарп. – Ничего, он не обидится. В армии о приватности быстро забываешь. Армия, она вроде школы.

– Я, по крайней мере, многому научилась, – заметила девушка и пошла в кухню, но сразу вернулась, сообщив, что печь совсем холодная.

Хотя Сара и старалась не шуметь, Харпер все же проснулся и, выбравшись из самодельной постели, вышел в тесную гостиную:

– Который час?

– Ночь.

– Все тихо?

– Если не считать твоего храпа. А еще к нам заходил лягушатник. Поболтал с Сарой о состоянии мира.

– Мерзкое состояние, так я скажу. Просто срамота. – Сержант удрученно покачал головой и взялся за семистволку. – Вам надо поспать, сэр. А я пока покараулю. – Он улыбнулся, заметив выскользнувшую из кухни Жоану. Девушка сняла рваное платье и осталась в одной рубашке, которая едва доходила ей до бедер. Обняв Харпера за талию, Жоана положила голову ему на плечо и улыбнулась Шарпу. – Мы вместе покараулим, – сказал ирландец.

– Теперь это так называется? – хмыкнул Шарп, забирая штуцер. – Разбуди, когда устанешь. – Он уже решил, что спать хочет больше, чем чая, но Харпер, пожалуй, вылакал бы целый галлон. – Может, чая сперва выпьешь? Мы растопим печь.

– Я и на углях приготовлю, сэр. – Сержант кивком указал на маленький камин с трехногой сковородкой. – Вода есть в саду, так что кухня, сэр, целиком в вашем распоряжении.

Шарп нырнул под низкую притолоку и, закрыв за собой дверь, очутился в кромешной тьме. Пошарив, он нашел заднюю дверь, выходившую на крошечный, обнесенный стеной дворик. В призрачном лунном свете проплывали тонкие, дрожащие струйки дыма. В углу стояла помпа, и ему удалось накачать немного воды в каменное корыто. Вытерев клоком соломы сапоги, Шарп разулся и вымыл руки. Вернувшись в кухню, поставил в угол сапоги, положил ремень с палашом и, опустившись на колени, протянул руку к постели.

– Осторожно, – раздался из-под одеяла голос Сары.

– Что ты здесь… – Он не договорил, справедливо решив, что вопрос прозвучит глупо.

– Такое впечатление, что я там лишняя, – объяснила она. – Не то чтобы меня прогнали – сержант Харпер исключительно любезен, – но, по-моему, они прекрасно обойдутся и вдвоем.

– Наверное.

– А ты спи, я мешать не стану, – пообещала Сара.

И конечно, соврала.

Когда Шарп проснулся, было уже утро. Пробравшийся в кухню неведомым образом кот сидел на полочке над плитой и умывался, время от времени поглядывая на Шарпа желтыми глазами. Левая рука Сары лежала у него на груди, и он подивился тому, какая у нее гладкая и белая кожа. Девушка спала, и упавший на приоткрытые губы золотистый локон шевелился при каждом вздохе. Шарп выбрался из-под одеяла и, не одеваясь, приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы выглянуть в гостиную.

Харпер сидел в кресле, Жоана спала, устроившись у него на коленях. Петли скрипнули, и сержант повернул голову.

– Все спокойно, сэр, – прошептал он.

– Надо было разбудить меня.

– Зачем?

– Как капитан Виченте?

– Вышел, сэр. Отправился на разведку. Обещал далеко не уходить.

– Приготовлю чай, – сказал Шарп и притворил дверь.

Возле плиты нашлась плетеная корзина со щепой и ящик с дровами. Капитан старался не шуметь, но Сара пошевелилась, и он, оглянувшись, увидел, что она смотрит на него из-под вороха одеял.

– Ты прав, армия – хорошая школа.

Шарп прислонился к плите. Девушка села, прижав к груди мундир Харпера, и некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом она опустила руку и почесала бедро. Ее вопрос прозвучал неожиданно:

– Скажи, тебе встречались в Индии люди, которые верят, что после смерти душа переселяется в другого человека?

– Я таких не знал.

– А мне говорили, что они верят в это, – с полной уверенностью заявила Сара.

– Там люди во всякую чепуху верят. Всего не упомнишь.

– Мне думается, – сказала Сара, откинув голову, – что я вернусь в этот мир мужчиной.

– Ну и зря.

– Ты так говоришь, потому что ты свободен. – Она прошлась взглядом по свисающим с балок зеленым побегам.

– Я не свободен. Надо мной целая армия.

Она снова почесалась.

– То, чем мы занимались ночью… – сказала Сара и едва заметно покраснела. Было видно, что ей стоит больших усилий говорить о том, что в темноте представлялось совершенно естественным. – На тебя ведь никак не повлияло. Ты каким был, таким и остался. А я уже другая.

В гостиной прозвучал голос Виченте, а секундой позже в дверь осторожно постучали.

– Подожди минутку, Хорхе, – отозвался Шарп и снова перевел взгляд на Сару. – Я должен чувствовать себя виноватым?

– Нет-нет, – быстро ответила Сара. – Я к тому, что после этого все меняется. Для женщины, – она снова посмотрела вверх, – это не мелочь. А для мужчины, наверное, да.

– Я тебя одну не оставлю.

– Меня это не беспокоит, – заверила его Сара, хотя дело обстояло как раз наоборот. – Просто теперь все новое. Я не та, кем была вчера. И завтра все тоже будет по-другому. – Она слабо улыбнулась. – Понимаешь?

– Наверное, нам стоит поговорить, когда я как следует проснусь. Но сейчас, милая, мне надо поболтать с Хорхе. И я умираю без чая.

Он наклонился, поцеловал ее, потом собрал свои вещи.

Сара нашла в куче свое рваное платье, но вдруг вздрогнула:

– Оно же воняет!

– Надень вот это. – Шарп бросил ей свою рубашку, натянул рейтузы и сунул ноги в сапоги. – Сегодня займемся штопкой и стиркой. Постирать надо все. Сомневаюсь, что чертовы французы уберутся из города раньше чем завтра. Сюда они вряд ли сунутся. – Он подождал, пока она застегнет рубашку, и только тогда открыл дверь. – Извини, Хорхе, разводил огонь.

– Французы уходить не собираются, – доложил португалец. Он был без мундира и уже сделал перевязь для раненой руки. – Далеко я не ходил, понаблюдал сверху – никто никуда не спешит.

– Тоже хотят передохнуть. Думаю, выступят завтра. – Он оглянулся. – Посмотри, остались ли там еще угли, ладно?

Сара проскользнула мимо Виченте, который отступил, чтобы пропустить ее, а потом посмотрел ей вслед и перевел взгляд на Жоану. Обе были босые, в мужских рубашках. Пройдя в кухню вслед за Шарпом, португалец неодобрительно покачал головой:

– Вы тут как в борделе.

– Стрелки – парни везучие. И девочек никто не принуждал. Обе пошли с нами добровольно.

– По-вашему, это оправдание?

Шарп подбросил в плиту щепок.

– А здесь и оправдываться не надо, Хорхе. Это жизнь.

– Вот для чего нам дана религия – чтобы подниматься над жизнью.

– Мне всегда удавалось ускользать как от закона, так и от религии.

Ответ явно пришелся не по вкусу набожному португальцу, тем не менее он промолчал и отвернулся, а отвернувшись, увидел на полке карандашный портрет Шарпа. Лицо его просветлело.

– Отличная работа! И как похоже!

– Здесь, Хорхе, изображен гнев людской против продажного мира.

– Вот как?

– Так сказал тот парень, что это нарисовал.

– Так это не мисс Фрай?

– Здесь был лягушатник, Хорхе. Офицер. Навестил нас, пока вы спали. Отойди-ка, нам огонь несут. – (Мужчины посторонились, пропуская Сару с горящей лучиной. Девушка сунула ее в печь и наклонилась, чтобы раздуть огонь.) – Вот что мы сделаем. Нагреем побольше воды, постираем одежду и выведем блох.

– Блох? – обеспокоенно спросила Сара.

– А почему ты чешешься, милая? Блохи еще не самое страшное. Ну ничего, у нас целый день свободный. Будем ждать, пока крапо уйдут, а уйдут они в лучшем случае завтра.

– Значит, не сегодня?

– Куда им сегодня! Они ж все пьяные. Офицеры их просто в строй не поставят. Завтра, не раньше. Вечером выглянем, посмотрим, что к чему, но рисковать не стоит. Патрули они, наверное, уже выставили. Переждем, потом уйдем из города через мост и на юг.

Сара задумчиво почесала бок.

– Ты хочешь идти за французами? А как мы проскользнем мимо них?

– Самый надежный вариант, – сказал Виченте, – идти к Тежу. Местность, правда, холмистая, зато у реки можно найти лодку и спуститься до самого Лиссабона.

– Но прежде, – вмешался Шарп, – у нас есть еще одно дело. Найти Феррагуса.

Виченте нахмурился:

– Зачем?

– Потому что за ним должок, Хорхе. По крайней мере Саре он точно задолжал. Украл ее деньги, так что надо вернуть.

Идея явно пришлась португальцу не по вкусу, но свои возражения он оставил при себе и спросил о другом:

– А если сюда заглянет патруль? Они ведь будут собирать солдат, верно?

– Ты говоришь по-французски?

– Не очень хорошо.

– Скажешь, что итальянец. Или голландец. В общем, что-нибудь. Пообещаешь, что в часть вернемся в срок.

Приготовили чай и сели завтракать. Поели сухарей, сыра, солонины. Потом Харпер и Шарп заступили в караул, а женщины занялись стиркой. Одежду и белье прокипятили, чтобы избавиться от вони, потом все высушили, а вечером Шарп прошелся по швам горячей кочергой – в целях борьбы с блохами и вшами. Харпер нашел в доме занавески, порвал их на длинные полосы, выстирал, высушил и предложил Шарпу перевязать ребра. Синяки еще оставались, да и боль не прошла, так что капитан согласился. Сара лишь теперь увидела шрамы у него на спине:

– Откуда это?

– Меня пороли.

– За что?

– За то, чего не делал.

– Больно было, да?

– Жить вообще больно. Заматывай потуже, Пэт.

Хоть ребра и ныли, дышалось уже легче, а это означало, что ничего страшного не случилось и организм понемногу идет на поправку. К лучшему изменилась и ситуация в городе. Стало тише, хотя над складом еще поднимался дымок. Скорее всего, размышлял Шарп, французам удалось спасти часть хранившейся на складе провизии, но этого им вряд ли хватит, чтобы победить голод, ставший союзником Веллингтона в борьбе с нашествием. В полдень капитан рискнул выбраться в переулок и, как и ожидалось, обнаружил французские патрули, высланные для сбора разбредшихся по Коимбре солдат. Призвав на помощь Харпера, он собрал у входа в переулок кучу мусора, и уловка сработала – к ним так никто и не наведался. Ближе к вечеру по мостовым застучали копыта, заскрипели колеса, а когда стемнело, Шарп снова вышел в переулок и увидел разместившиеся неподалеку две артиллерийские батареи. Их охраняли с полдюжины часовых, и один, более бдительный, чем его сонные товарищи, заметил тень Шарпа и окликнул его, а когда ответа не последовало, выстрелил в темноту. Пуля ударилась в стену над головой капитана.

– Un chien! – крикнул другой солдат.

Первый, сделав несколько шагов, попытался рассмотреть что-то в притихшем проулке, но не обнаружил ничего подозрительного и, очевидно, решил, что то был просто пес.

Шарп стоял в карауле вторую половину ночи. Сара осталась с ним в залитом лунным светом саду. Некоторое время она молчала, потом заговорила о своем детстве, о том, как потеряла родителей.

– А дяде я просто мешала, – грустно сказала она.

– Потому он тебя и выставил?

– Да, как только смог себе это позволить. – Она провела пальцем по кожаной подкладке на рейтузах Шарпа. – Думаешь, наши останутся в Лиссабоне?

– Ну, чтобы вышибить их оттуда, у лягушатников силенок маловато, – ответил Шарп. – Конечно останутся.

– Будь у меня сотня фунтов, – печально сказала Сара, – я бы купила домик в Лиссабоне и преподавала английский. Я люблю детей.

– А я нет.

– Ты тоже любишь. – Она шлепнула его по коленке.

– А в Англию возвращаться не хочешь?

– Что мне там делать? Португальскому в Англии никто учиться не хочет, но многие португальцы желают, чтобы их дети знали английский. Кто я такая на родине? Обычная молодая женщина, без перспектив, без состояния, без будущего. Здесь я – другая, не такая, как все, и у людей это вызывает интерес.

– Ты и у меня вызываешь интерес, – опрометчиво заметил Шарп, за что удостоился еще одного шлепка. – Можешь остаться со мной, – добавил он.

– И быть солдатской женой? – Она рассмеялась.

– Ничего плохого не вижу, – обиделся Шарп.

– Плохого ничего нет, – согласилась Сара и, помолчав, продолжила: – Знаешь, еще два дня назад я думала, что моя жизнь зависит от других людей. От тех, на кого я работаю. Теперь же я думаю, что она зависит от меня самой. Этому меня научил ты. Но мне нужны деньги.

– Деньги достать легко, – брякнул, не подумав, Шарп.

– Боюсь, с тобой мало кто согласится, – сухо заметила Сара.

– Их надо украсть.

– Так ты и вправду был вором?

– Им и остаюсь. Вор – это навсегда. Только теперь я краду у врагов. Когда-нибудь у меня будет много денег, и тогда я перестану воровать и сделаю так, чтобы меня тоже не обкрадывали.

– Какой немудреный взгляд на жизнь.

– Человек рождается, живет и умирает. Что ж здесь сложного?

– Это животная жизнь, а мы больше чем просто животные.

– Да, я тоже такое слышал, только вот когда начинается война, им требуются такие, как я. По крайней мере так было.

– Было?

Шарп вздохнул, потом пожал плечами:

– Мой полковник хочет от меня избавиться. Хочет отдать мое место своему зятю. У него манеры, а у меня их нет.

– Манеры вещь полезная.

– От них мало толку, когда на тебя лезут пятьдесят тысяч лягушатников. Вот тогда важно только одно: как ты умеешь драться.

– А ты умеешь?

– Даже слишком хорошо.

Сара улыбнулась:

– И что теперь?

– Не знаю. Вот вернусь и посмотрю. Если не понравится, подамся в другой полк. Или пойду служить к португальцам.

– Но в любом случае останешься солдатом?

Шарп кивнул. Другой жизни он просто не представлял. Когда-то он думал, что было бы неплохо обзавестись несколькими акрами земли и фермой, но сельское хозяйство было для него темным лесом, и он решил, что такие мысли – пустая забава. Нет, ему суждено остаться солдатом, солдатом до самого конца, и конец этот тоже будет солдатский – сдохнуть от лихорадки или сложить голову на поле боя.

Должно быть, Сара догадалась, о чем он думает:

– А мне кажется, что ты выживешь.

– Ты тоже.

Где-то на соседней улице забрехала собака, и лежавший у двери кот поднялся, выгнул спину и зашипел. Немного погодя Сара уснула, а Шарп, опустившись рядом с котом, повернулся к востоку, наблюдая, как медленно светлеет небо. Потом к нему присоединился Виченте.

– Как плечо? – спросил Шарп.

– Болит меньше.

– Значит, заживает.

Виченте помолчал, потом заговорил о том, что больше всего его беспокоило:

– Если французы уйдут сегодня, не лучше ли и нам уйти за ними?

– Хочешь сказать, забыть про Феррагуса?

Виченте кивнул:

– Наш долг – вернуться в часть.

– Верно, – согласился Шарп, – в часть мы вернемся, но за отсутствие получим по черной метке. Твой полковник вряд ли обрадуется. Поэтому нам стоит принести им кое-что.

– Феррагуса?

Шарп покачал головой:

– Феррейру. Они должны знать, кто он такой. Но чтобы найти Феррейру, надо для начала найти его брата.

Виченте кивнул:

– И тогда, вернувшись, мы сможем сказать, что не просто болтались где-то, а занимались полезным делом.

– Точно. И нас не только не обругают, но еще и поблагодарят.

– Значит, когда французы уйдут, мы отправимся на поиски Феррейры? А потом прихватим его с собой на юг?

– Просто, верно? – усмехнулся Шарп.

– Для тебя, но не для меня. Я в этом не так хорош.

– В чем?

– В самоволке. Мне трудно действовать самостоятельно.

– Скучаешь по Кейт, а?

– И по Кейт тоже.

– Так и должно быть. И солдат ты хороший. Таких поискать. А если приведешь Феррейру, то и вообще станешь героем. Через пару лет сделаешься полковником, а я так и останусь капитаном. Вот тогда и пожалеешь, что завел со мной этот разговор. Ладно, Хорхе, пора выпить чая.

Французы ушли. Почти целый день понадобился армии, чтобы переправить на другой берег по мосту Санта-Клара тысячи людей, повозки, фургоны, орудия и лошадей, потом протиснуться по узким улочкам пригорода и выйти наконец к дороге, которая вела на юг, к Лиссабону. Целый день патрули прочесывали переулки, подгоняя солдат горнами и криками, и только к вечеру смолкли трубы, перестали стучать сапоги и копыта, не слышно стало скрипа колес. Но ушли не все. Более тысячи раненых остались в монастыре Санта-Клара к югу от реки, и такое число людей требовало охраны. Оккупанты грабили, насиловали и убивали, и теперь раненые могли стать легкой добычей жаждущих мести жителей Коимбры. Защищать их оставили полторы сотни солдат и около трех сотен больных и легкораненых, которые могли держать мушкет. Командовать небольшим гарнизоном назначили майора, получившего громкий титул губернатора Коимбры. Большая часть солдат расположилась в монастыре, несколько пикетов присматривали за дорогой из города, но на этом власть французов и заканчивалась.

Меж тем жители возвращались в разграбленный город. Церкви, школы, улицы – везде они видели тела погибших и груды мусора. Счет жертв шел на сотни, и стенания и плач эхом разносились по улицам и переулкам. Сердца требовали мести, и выбеленные стены монастыря вскоре покрылись отметинами от предназначенных французам пуль. Не только мужчины, но и женщины брали оружие и шли туда, где укрылись обидчики, чтобы выстрелить в ненавистного врага. Некоторые отчаянные головы даже предприняли попытку штурма, но были отброшены залповым огнем из окон. Безумие постепенно сходило на нет. Убитые лежали на прилегающих к монастырю улицах, а французы отсиживались за баррикадами. Небольшие пикеты, числом не больше тридцати человек в каждом, укрепились в соседних домах, ожидая, когда маршал Массена сокрушит неприятеля и пришлет в Коимбру подкрепления.

Шарп и его спутники вышли из убежища вскоре после рассвета. Мужчины снова надели форму, но уже в первые пять минут дважды услышали в свой адрес проклятия рассерженных женщин, и Шарп понял, что горожане не разбирают цвета мундиров и готовы выместить злость на любом военном. После того как в них выстрелили из переулка, они сняли мундиры и кивера и пошли дальше в рубашках. В одном месте им встретился священник, стоящий на коленях перед тремя распростертыми телами. Плачущая девочка цеплялась за убитого, и священник, утешая ее, бросил укоризненный взгляд на штуцер за плечом Шарпа.

На углу улицы, выходившей на площадь перед домом Феррейры, Шарп остановился и осторожно выглянул из-за стены. Скорее всего, братьев в городе уже не было, тем не менее капитан решил не рисковать. Входная дверь болталась на одной петле, стекла в окнах были побиты, а ставни сорваны или расколоты топором.

– Его здесь нет.

– Почему ты так думаешь? – спросил Виченте.

– Потому что он по крайней мере закрыл бы дверь.

– Может, его убили? – предложил свою версию Харпер.

– Сейчас узнаем.

Шарп снял винтовку, взвел курок, велел остальным подождать, потом перебежал через площадь, взлетел по ступенькам и только в холле остановился и прислушался.

Тишина. Он махнул рукой. Девушки вошли первыми, и Сара, едва сделав пару шагов, всплеснула руками – в доме как будто не осталось ни одной целой вещи. Харпер посмотрел вверх, на лестницу:

– Вот ублюдки… извините, мисс.

– Ничего, сержант, – усмехнулась Сара, – я уже не обращаю внимания.

– Это как в помойке, мисс. Проведи в дерьме пару часов – и привык. Да, вот уж позабавились!

И действительно, разбито было все, что только можно разбить. Под ногами у Шарпа, когда он прошел в гостиную, захрустели осколки хрустальной люстры. Пол в кухне покрывали останки посуды, погнутые плошки и сковородки. Не поленились раздолбать даже плиту. В комнате для занятий, где стояли стулья и столы для детей и стол для Сары, остались только щепки. Та же картина разрушений ожидала их и на втором этаже. Шарп и Харпер проверили все комнаты и не нашли никаких следов Феррейры и его брата.

– Смылись, – сказал Шарп, заглянув в шкаф в спальне и обнаружив там лишь колоду игральных карт.

– Майор ведь был на стороне лягушатников, так? – спросил Харпер, озадаченный тем, что французы так обошлись с домом союзника.

– Феррейра и сам не знает, на чьей он стороне. Главное – оказаться на стороне победителей.

– Но он же продал им провизию?

– Мы думаем, что да.

– А потом вы ее сожгли, – вставил Виченте, – и что решили французы? Что братья снова их обманули.

– Тогда, скорее всего, французы расстреляли обоих. Хоть что-то хорошее сделали.

Шарп повесил на плечо винтовку и стал подниматься на последний этаж. Не то чтобы он рассчитывал найти что-то, но сверху можно было детально изучить всю нижнюю часть города и оценить французское присутствие в городе. В том, что какие-то силы остались, Шарп не сомневался, и на то же указывали доносящиеся от реки спорадические выстрелы, однако, выглянув в разбитое окно, он не увидел не только неприятеля, но и мушкетных дымков. Сара последовала за ним, остальные задержались этажом ниже. Облокотившись о подоконник, девушка долго смотрела на далекие холмы за рекой.

– Что дальше?

– Вернемся к своим.

– Вот так просто?

– Путь неблизкий, тебе понадобится другая обувь, одежда. Поищем.

– И долго нам идти?

– Четыре-пять дней. Может быть, неделю. Не знаю.

– А где найдем одежду?

– У дороги, милая, у дороги.

– У дороги?

– Когда французы уходили, они уносили с собой все награбленное. Но тащить узлы на марше дело нелегкое, и через милю-другую настроение меняется, и люди начинают избавляться от лишнего. Вот увидишь, у дороги можно будет найти все.

Сара посмотрела на свое платье – рваное, грязное, мятое:

– Я ужасно выгляжу.

– Ты выглядишь чудесно, – сказал Шарп и обернулся, услышав два коротких стука.

Он прижал палец к губам, осторожно подошел к лестнице и посмотрел вниз. Харпер, стоявший у начала пролета, поднял три пальца и показал вниз, давая понять, что в доме три человека. Потом, прислушавшись, выставил четыре пальца и покачал рукой их стороны в сторону – может быть, больше. Скорее всего, мародеры. Французы пришли и ушли, но в городе осталось немало людей, готовых подняться из нижней части города в верхнюю и поживиться за счет более богатых сограждан.

Прижимаясь к стене, Шарп спустился на площадку. Виченте уже стоял рядом с Харпером, держа наготове штуцер. Жоана замерла у двери спальни. Теперь и капитан слышал голоса. Сердитые голоса. Он взвел курок и сам вздрогнул, когда механизм щелкнул. Потом ткнул себя пальцем в грудь и показал на ступеньки. Харпер кивнул.

Дальше Шарп спускался еще осторожнее. Лестница была усеяна обломками балюстрады и осколками хрусталя, и, перед тем как сделать шаг, приходилось искать место, на которое можно было бы поставить ногу. Он был на полпути, когда внизу послышались шаги. Шарп пригнулся, поднял винтовку, и в этот самый момент вышедший из-за угла человек увидел его и застыл в изумлении. Стрелять капитан не стал, чтобы не спугнуть Феррагуса, если тот вернулся домой, а сделал незнакомцу знак – лечь на пол. Тот, однако, прыгнул вдруг в сторону и громко крикнул. Харпер выстрелил сверху, и пуля, просвистев над ухом у Шарпа, попала незнакомцу в спину. От удара он свалился, и Шарп метнулся вниз. Раненый попытался уползти, и капитан поддал ему ногой. Из кухни выскочил второй. Шарп выстрелил сам. Вслед за яркой вспышкой коридор заполнил дым. Сержант скатился в холл, готовый пальнуть из семистволки. Шарп бросился в кухню, перепрыгнул через тело, распахнул заднюю дверь и тут же отпрыгнул – со двора в него выстрелил третий.

Харпер, подбежав к задней двери, вскинул пустую винтовку, чем обратил врага в бегство. Шарп начал перезаряжать штуцер, но Жоана протянула ему свой, и он, промчавшись по коридору и еще раз наподдав раненому, влетел в гостиную, окна которой выходили во двор. Рама с блестевшими в ней осколками стекла была поднята. Шарп посмотрел вниз.

– Двор чист! – крикнул он сержанту.

Ирландец вышел из кухни, прошел по двору и закрыл ворота.

– Ну что, мародеры?

– Возможно. – Шарп уже жалел, что слишком поспешно открыл огонь. Грабители убрались бы и сами, едва увидев оружие, а он занервничал, выстрелил и, похоже, убил человека, который не заслужил смерти. – Черт! – пробормотал капитан в свой адрес и направился в гостиную, чтобы забрать у Жоаны свой штуцер, но наткнулся в коридоре на Сару, склонившуюся над раненым.

– Это Мигель, – сказала она.

– Кто?

– Мигель. Подручный Феррагуса.

– Уверена?

– Конечно.

– Поговори с ним, – обратился Шарп к Виченте. – Узнай, где эти чертовы братья.

Он перешагнул через раненого, забрал штуцер и, перезарядив его, вернулся в коридор, где Виченте допрашивал Мигеля.

– Не желает отвечать, – развел руками португалец. – Только просит послать за врачом.

– Куда ранен?

– В бок.

И верно, одежда на боку лежащего уже потемнела от крови.

– Спроси, где Феррагус.

– Он не скажет.

Шарп поставил ногу на спину раненого, и тот вскрикнул от боли.

– Спроси еще раз.

– Шарп, так нельзя… – начал Виченте.

– Спрашивай! – рявкнул Шарп и, глядя в глаза Мигелю, улыбнулся так, что несчастный счел за лучшее ответить.

Слушая перевод, Шарп держал ногу на ране.

Хотя братья и полагали, что англичанин мертв, они все же допускали возможность и другого варианта. В таком случае для них было жизненно важно первыми добраться до британской армии и представить командованию свою версию событий. Они рассчитывали пересечь горы, затем повернуть к Каштелу-Бранку, поскольку дорога в этот городок свободна от французов, и выйти к реке. Их конечной целью был Лиссабон, потому что именно там нашла временное убежище семья майора. Что касается самого Мигеля и еще двоих, то им поручалось оберегать собственность братьев в Коимбре.

– И это все, что он знает? – спросил Шарп.

– Это все, что он знает, – сухо ответил Виченте и убрал ногу Шарпа со спины соотечественника.

– Спроси, что еще ему известно.

– Человека нельзя подвергать пыткам, – укоризненно заметил Виченте.

– Я и не собираюсь его пытать, но, если он не расскажет все, ничего другого мне не останется.

Виченте снова обратился к раненому, и Мигель поклялся именем Богоматери, что сказал все. Он солгал. Понимая, что умирает, и желая смерти своим убийцам, португалец умолчал о партизанах в горах. Эти люди перевязали его и пообещали прислать врача, но врач так и не пришел, и Мигель, оставшись один в пустом доме, медленно умер от потери крови.

А Шарп и его спутники покинули город.

Мост никем не охранялся, что удивило Шарпа. Наверное, решил он, противник бросил все силы на Лиссабон, рискуя даже потерять Коимбру. Люди на улицах говорили, что войска остались в Санта-Кларе, но обойти их оказалось совсем не трудно, и к полудню небольшая компания уже вышла на дорогу в Лиссабон.

На обочине, как и обещал Шарп, валялась брошенная добыча, вот только и охотников на нее нашлось немало, а тратить время на поиски одежды и обуви для женщин капитану не хотелось. Оставаться на виду было опасно – их мог заметить французский арьергард, – и потому они поспешили повернуть на восток. Сара и Жоана шли босиком.

Дорога уходила в горы. Немногие встретившиеся по пути деревни выглядели заброшенными. Солнце уже начало клониться к западу, когда путники достигли леса и сели отдохнуть на огромном каменном выступе, нависавшем над долиной подобно носу чудовищного корабля. С вершины уступа Шарп и увидел далеко внизу французские войска. Достав из ранца подзорную трубу – она, как ни странно, нисколько не пострадала после свалившихся на стрелка злоключений, – он разглядел отряд драгун численностью около полусотни человек, который занимался поиском продовольствия в небольшой деревушке.

К нему подошла Сара:

– Можно мне? – Она протянула руку к трубе и, понаблюдав в течение минуты, пожала плечами. – Не пойму. Они просто льют воду на землю.

– Ищут провизию.

– Как это?

– Крестьяне не могут отправить все свое зерно в безопасное место, – объяснил Шарп, – и какую-то часть просто закапывают. Вырывают яму, засыпают ее зерном, забрасывают землей и укладывают сверху дерн. Можно пройти рядом и ничего не заметить, но полей это место водой, и она впитывается быстрее обычного.

– Они ничего здесь не найдут.

– Вот и хорошо.

Какое у нее красивое лицо, думал Шарп, глядя на Сару. И какая она бойкая, энергичная, живая. Как Тереза. Интересно, где сейчас испанка, жива ли еще?

– Уходят, – сказала Сара и, сложив трубу, обратила внимание на привинченную к ней латунную пластинку с надписью «С благодарностью, АУ». Кто такой АУ?

– Веллингтон.

– А за что он тебе благодарен?

– Я помог ему однажды. В Индии.

– Вот как? Взял и помог?

– Ну, он свалился с лошади, и положение было довольно неприятное. Однако ж выпутался.

Сара протянула ему трубу:

– Сержант Харпер говорит, что ты лучший солдат в армии.

– Пэт ирландец, а ирландцу соврать, что плюнуть. Имей в виду, он и сам парень не промах. В драке ему равных нет.

– А капитан Виченте говорит, что ты научил его всему, что он знает.

– Португальцы любят приукрасить.

– Думаешь, можешь потерять свое место?

– Армии наплевать, хорош ты или нет.

– Я тебе не верю.

– Я бы тоже хотел себе не верить. – Шарп скорчил гримасу. – Ничего, пробьемся.

Сара хотела что-то сказать, и в этот момент с другого края долины донеслись звуки выстрелов. Шарп обернулся, однако ничего не увидел. Драгуны в деревне прекратили поиски и тоже смотрели на юг, но, вероятно, тоже ничего не видели, поскольку оставались на месте. Мушкеты еще чуть постреляли и умолкли.

– Вон там. – Шарп вытянул руку в направлении еще одной группы всадников и подал Саре трубу. – Наверное, попали в засаду.

– Но здесь никого не должно быть. Разве все не ушли в Лиссабон?

– У местных оставался выбор, – объяснил Шарп. – Они могли либо уйти на юг, либо забраться в горы. Думаю, здесь много народу. Хорошо бы, если б они еще и настроены были дружелюбно.

– А с чего бы им не быть дружелюбными?

– Поставь себя на их место. Как относиться к армии, которая требует, чтобы ты бросил свой дом? Как относиться к армии, которая ломает мельницы, сжигает урожай, крушит печи? Да, эти люди ненавидят французов, но и к нам теплых чувств не питают.

Спать легли под деревьями. Костер разводить не стали – еще неизвестно, что за люди могут оказаться поблизости и как они отнесутся к солдатам. Проснулись рано. Было холодно и сыро. С рассветом полезли еще выше в горы. Первым шел Виченте. Петляя между камнями, тропинка вела строго на восток, к скалистым вершинам, одна из которых была увенчана старинной башней.

– Atalaia, – сказал Виченте.

– Что?

– Аtalaia. Сторожевая башня. Они очень старые. Их строили, чтобы наблюдать за маврами. – Виченте перекрестился. – Некоторые переделали потом в ветряные мельницы, другие просто разваливаются. Вот доберемся до нее и осмотримся как следует.

Солнце, перечерченное лиловыми и розовыми полосками облаков, поднималось у них за спиной. Понемногу теплело, да и ветер дул с юга. Там же, на юге, из невидимой уже долины поднимались далекие дымки, свидетельство того, что французы продолжают рыскать по деревням, но они Шарпа не беспокоили – всадникам на такую высоту не подняться. Да и что они здесь найдут, кроме камня и чахлого кустарника?

Обеим девушкам подъем давался нелегко. Склон был каменистый, а кожа на ногах у Сары слишком нежная для выпавших ей испытаний. В конце концов Шарп отдал ей свои сапоги, предварительно сделав портянки из остатков подола и без того немало пострадавшего платья.

– Волдыри будут, – предупредил он, – но сейчас станет легче.

Жоана, более привычная к лишениям, держалась лучше, хотя и у нее ноги были сбиты в кровь. Тропинка то взбегала по кручам, то ныряла в овраги, и тогда сторожевая башня исчезала из виду.

– Козья тропа, – сказал Виченте. – Больше здесь никто не живет.

Остановились в распадке, по дну которого бежала мелкая речушка. Шарп пополнил запасы воды и разделил остатки продуктов. Жоана массировала ноги. Сара, стараясь не показывать, как ей больно, рассматривала первые появившиеся волдыри. Шарп кивнул Харперу:

– Поднимемся вдвоем.

Сержант посмотрел на возвышающийся слева крутой холм.

– Зачем? – недоуменно спросил он.

– Пусть отдохнут. – Шарп забрал у Сары сапоги, и девушка с облегчением опустила ноги в воду. – Залезем, осмотримся.

Увидеть многое он не рассчитывал, потому что холм был пониже сторожевой башни, и подъем был нужен ему только как повод сделать перерыв.

Полезли на холм.

– Как ваши ноги, сэр? – осведомился Харпер.

– Живого места нет.

– Я подумал, может, отдать сапоги Жоане?

– Она в них утонет.

– Крепкая девчонка. Идет и не жалуется.

– Я еще удивляюсь, как она тебя терпит.

– Ну что вы, сэр, я с женщинами ласков и нежен.

Поросший колючим кустарником склон был так же крут, как тот, по которому французы штурмовали хребет Буссако, и Шарп с Харпером оставили разговоры задолго до вершины. Легкие горели. Пот катился по лицу. Вершина холма была усеяна крупными камнями, и Шарп, пробираясь между цепляющимися ветками, то и дело поглядывал вверх, убеждая себя, что камни становятся ближе, а не удаляются. На четвертый или пятый раз глаз его зафиксировал какое-то движение, а потом и высунувшийся из-за камней короткий ствол.

– Ложись, Пэт! – крикнул он и бросился в сторону.

Шарп подтягивал к себе винтовку, когда выстрелил мушкет. Облачко дыма поднялось между камнями, а пуля прорвалась через кусты между ним и Харпером. Шарп тут же вскочил, забыв про усталость, и побежал наискосок вверх, как бы приглашая невидимого противника стрелять по нему, но выстрелов не последовало. Зато он услышал характерный звук шомпола, говоривший о том, что враг перезаряжает оружие. Шарп бросился вверх, краем глаза наблюдая, не появится ли другое дуло, а потом увидел перед собой поднимающегося с земли человека и вскинул штуцер. Противник, совсем еще молодой человек, обнаружив солдата в пятидесяти шагах от того места, где ему следовало быть, начал поворачивать мушкет, вовремя понял, что солдат в зеленом мундире уже готов спустить курок, и остановился.

– Опусти оружие, – сказал Шарп.

Юнец опасливо перевел взгляд с Шарпа на вылезшего сбоку от него Харпера.

– Опусти чертово ружье! – заорал Шарп и, держа штуцер у плеча, шагнул вперед. – Вниз!

– Arma! – крикнул сержант. – Por terra!

Молодой человек оглянулся через плечо, вероятно раздумывая, не стоит ли попытаться спастись бегством.

– Давай, сынок, беги, – пробормотал Шарп. – Ты только дай мне повод.

Поняв, что сопротивление бесполезно, а шансов спастись нет, юноша положил мушкет на землю и сам сел за камень, полагая, что его вот-вот расстреляют.

– Господи!

Теперь, когда они вышли на вершину, Шарп наконец огляделся и понял, что парнишка всего лишь разведчик, а по склону поднимаются еще с десяток человек. Увидев на вершине Шарпа и Харпера, эти люди остановились.

– Что, сынок, проспал, а? Пригрелся и уснул, да?

Пленник ничего не понимал и только переводил взгляд с Шарпа на Харпера.

– Ловко у тебя получилось, Пэт, – продолжал Шарп, поднимая с земли мушкет. – Быстро учишься.

– Запомнил пару слов, сэр. Вот, пригодилось.

Шарп рассмеялся:

– Как думаешь, чего им надо?

Шестеро стоящих внизу, примерно в двухстах шагах от вершины, мужчин были гражданскими, беженцами или партизанами. Один держал на поводке громадную, похожую на волка собаку. Пес надсадно лаял и рвался на волю, чтобы атаковать чужаков. У всех были при себе мушкеты. Шарп оглянулся и, увидев глядящего в их сторону Виченте, сделал знак рукой, призывая португальского капитана и двух женщин подняться.

– Сейчас нам лучше быть всем вместе, – сказал он, и в этот момент один из стоящих внизу выстрелил.

Посланного на разведку паренька они не видели и, наверное, предположили, что ему удалось скрыться. Пуля прошла далеко от цели, и Шарп даже не услышал ее, но тут выстрелил второй. Пес словно обезумел и мог в любой момент сорваться с поводка. После третьего выстрела пуля щелкнула о камень рядом с головой Шарпа.

– Им нужен урок.

Шарп шагнул к мальчишке, схватил его за шиворот, заставил подняться и приставил штуцер к голове. Стрельба прекратилась.

– Может, пристрелить этого чертова пса? – предложил Харпер.

– Уверен, что убьешь с такого расстояния? А если только ранишь? Имей в виду, Пэт, если ты просто его зацепишь, эта псина не успокоится, пока не отведает ирландского мясца.

– Вы правы, сэр, эту дрянь надо прикончить.

Между тем шестеро принялись спорить о чем-то, а остальные, ожидавшие прежде ниже по склону, начали подниматься.

– Их человек тридцать, – сказал сержант. – Трудновато будет с тридцатью справиться, а, сэр?

– По пятнадцать на каждого? – усмехнулся Шарп и покачал головой. – Нет, до этого не дойдет.

Он надеялся, что худшего удастся избежать, но для этого ему был нужен Виченте – пора приступать к переговорам.

Тем временем португальцы растянулись цепью на склоне.

Они ждали его, и он пришел. Приказ у них был простой – убить англичанина.

Виченте первым добрался до вершины, опередив обеих женщин, которым мешали рваные юбки и отсутствие обуви. Взглянув на поднимающихся по склону вооруженных соотечественников, он перевел глаза на юношу, который проявил желание отвечать на его вопросы только после того, как капитан повысил голос.

– Им сказали найти нас и убить, – объяснил Виченте после короткого разговора с пленным.

– Убить нас? Зачем?

– Им сказали, что мы предатели. – Виченте от злости даже плюнул на землю. – Здесь побывал майор Феррейра с братом и еще тремя людьми. Они сказали, что мы договорились с французами и теперь идем в расположение армии, чтобы шпионить в пользу лягушатников. – Капитан повернулся к пленнику и о чем-то спросил. Тот кивнул. – И что бы вы думали? Это дурачье поверило им!

– Они же не знают нас, – пожал плечами Шарп, не спуская глаз с идущих по склону партизан, – а майора Феррейру, возможно, знают.

– Знают, – подтвердил Виченте. – Он поставлял им оружие и советовал уходить в партизаны.

Португалец снова спросил о чем-то юношу, получил короткий, в одно слово, ответ и зашагал вниз по склону.

– Куда ты? – крикнул ему вслед Шарп.

– Поговорить, – бросил через плечо Виченте. – Их вожака зовут Сориано.

– Так они партизаны?

– В горах все партизаны.

Португальский капитан снял винтовку, расстегнул ремень и положил оружие на землю, демонстрируя чистоту намерений.

Девушки тоже поднялись на вершину, и Жоана сразу набросилась с вопросами на молодого человека, который, похоже, испугался ее еще больше, чем Виченте, уже завязавшего разговор с людьми на склоне. Сара, подойдя сзади к Шарпу, неуверенно тронула его за плечо:

– Они хотят убить нас?

– Насчет вас с Жоаной у них могут быть другие планы, но нас троих жалеть не станут. Майор Феррейра уже побывал тут и сказал им, что мы предатели и враги.

Сара спросила о чем-то юношу и повернулась к Шарпу:

– По его словам, Феррейра был здесь прошлой ночью.

– Значит, эта тварь опередила нас на полдня.

– Сэр! – окликнул его Харпер.

Взглянув вниз, Шарп увидел, что партизаны взяли Виченте в заложники и один из них приставил ружье к его голове. Смысл послания был ясен – убьете нашего парня, и мы убьем вашего человека.

– Вот дерьмо! – выругался Шарп, пытаясь сообразить, как быть дальше.

Впрочем, долго ломать голову не пришлось – Жоана, ускользнув от попытавшегося остановить ее Харпера, устремилась вниз и с криками налетела на мужчин, окруживших Виченте. От нее они услышали о том, что случилось в Коимбре, о насилиях, грабежах и бесчинствах французов, о том, как трое солдат затащили ее в пустую комнату и как англичане спасли ее от позора и смерти. Расстегнув рубашку, девушка показала партизанам разорванное платье, а потом прокляла их за легковерность.

– Вы что же, поверили Феррагусу? – спросила она. – Разве Феррагус хоть раз был добр к кому-то? И если эти люди шпионы, то почему они здесь? Почему не идут с французами? – Один из партизан, похоже, попытался возразить что-то, но Жоана плюнула ему под ноги. – Ты делаешь за врага его работу. Хочешь, чтобы твою жену и дочерей насиловали? Или, может, у тебя и жены-то нет? Может, ты и не мужчина вовсе и забавляешься не с женщинами, а с козами?

Она еще раз плюнула на землю, застегнула рубашку и, повернувшись спиной к партизанам, зашагала вверх.

Четверо последовали за ней. Шли они осторожно, мушкеты держали наготове и, остановившись на безопасном расстоянии, задали какой-то вопрос. Жоана ответила им.

– Она говорит, – перевела Сара, – что ты сжег в городе склад с продовольствием, которое Феррагус собирался продать французам. – Скорее всего, Жоана говорила не только об этом, потому что одной фразой она не ограничилась и слова вылетали у нее, как пули, а тон резал презрением. Слушая ее, Сара улыбалась. – Если бы она была моей ученицей, я бы заставила ее вымыть рот с мылом.

– Хорошо, что я не твой ученик, – заметил на это Шарп.

Партизаны, похоже, пристыженные словами юной соотечественницы, посмотрели на него, и он прочел на их лицах сомнение. Повинуясь внезапному импульсу, Шарп поднял мальчишку на ноги. Четыре мушкета мгновенно повернулись в его сторону.

– Иди. – Он выпустил его протертый до дыр воротник и подтолкнул к склону. – Иди и скажи, что мы не желаем им зла.

Сара перевела сказанное, и парнишка, благодарно кивнув, понесся к своим товарищам, один из которых, самый высокий, повесил мушкет на плечо и неспешно зашагал вверх. Задав несколько вопросов, на которые ответила Жоана, партизан коротко кивнул Шарпу и пригласил чужаков поговорить.

– Так что, они нам верят? – поинтересовался Шарп.

– Они еще и сами не знают, – ответила Сара.

Потребовалось не меньше часа, чтобы убедить упрямых и недоверчивых партизан, что они стали жертвами обмана со стороны майора Феррейры, и, только когда Виченте, положив правую руку на распятие, поклялся жизнью жены и ребенка, его соотечественники согласились с тем, что Шарп и остальные не предатели, и отвели их в крохотную деревушку высоко в горах, представлявшую собой всего лишь несколько хижин, в которых летом жили пастухи. Сейчас эти лачуги были переполнены беженцами, спасавшимися от ужасов войны. Все мужчины имели при себе британские мушкеты, полученные в свое время от Феррейры. Именно поэтому они и доверяли майору, хотя немало было и таких, кто знал и его брата, причем с нелучшей стороны. Некоторые знали и семью Виченте, и именно они помогли убедить Сориано, что португальский офицер говорит правду.

– Их было пятеро, – сообщил Сориано, – и мы дали им мулов. Последних.

– Они говорили, куда пойдут?

– На восток, сеньор.

– К Каштелу-Бранку?

– А потом к реке, – подтвердил Сориано.

До войны он был мельником, но мельницу пришлось разобрать, ценный деревянный механизм сжечь, и теперь, оказавшись в тылу французов, Сориано не знал, что делать дальше и чем кормить свою семью.

– Отведите людей на юг, – посоветовал ему Виченте. – Там много французских фуражиров. Убивайте их. А нам дайте какую-нибудь обувь и одежду для женщин и проводников. Мы пойдем за майором Феррейрой.

Какая-то женщина осмотрела рану Виченте и, сказав, что плечо заживает хорошо, наложила новую повязку со мхом. Обувь для девушек подыскали, а вот от предложенной одежды – тяжелых черных платьев, совершенно неудобных для путешествия по пересеченной местности, – пришлось отказаться, зато Сара выпросила подростковые штаны, рубашки и куртки. Со съестным в деревне было плохо, но путники все же получили немного хлеба и козьего сыра и около полудня двинулись дальше. До реки Тежу, по расчетам Виченте, оставалось около шестидесяти миль; там он надеялся найти лодку и на ней спуститься вниз по течению к Лиссабону, где стояли португальская и британская армии.

– Дня три пути, – сказал Шарп, – может быть, больше.

– По двадцать миль в день? – усомнилась Сара.

– Мы способны идти и быстрее, – заверил ее Шарп.

Считалось, что для армии норма – пятнадцать миль в день, но ведь армия обременена орудиями, боеприпасами, ранеными. Совсем недавно генерал Кроуфорд, пытаясь успеть к битве при Талавере, прошел с легкой бригадой сорок миль в день, только вот там были более или менее приличные дороги, а Шарпу и его товарищам предстоял марш по холмам и долинам, куда не рисковали заглядывать французские патрули. Будет неплохо, думал он, если они доберутся до реки за четыре дня, и в таком случае преимущество Феррейры вполне может увеличиться до двух дней, потому что братьям удалось разжиться мулами.

Обо всем этом размышлял Шарп, шагая на восток. Их окружал унылый, голый пейзаж, хотя кое-где внизу, в долине, и виднелись деревни. Шарп понимал, что к тому времени, когда они достигнут реки и отыщут лодку, братья успеют уйти далеко вперед, возможно, даже укроются в Лиссабоне, а в городе армия воли ему не даст.

– Кроме как через Каштелу-Бранку, другого пути к реке нет? – спросил он у Виченте.

Виченте покачал головой:

– Это безопасный маршрут. Французы нам не помешают. И дорога ведет туда.

– Дорога? Вот это? – Тропинка, пригодная для мулов и мужчин, вряд ли могла претендовать на звание дороги. Оглянувшись, Шарп увидел, что смотровая башня, вблизи которой они встретили Сориано, еще не исчезла из виду. – Мы не догоним этих ублюдков, – проворчал он.

Виченте остановился и носком сапога нарисовал на земле что-то вроде карты, обозначив на ней текущую на юг, к океану, реку и расположенный на ней Лиссабон.

– Они идут сейчас прямиком на восток. Если хотите рискнуть, мы можем повернуть на юг и пойти через Серра-да-Лоуза. Холмы там не такие высокие, как здесь, зато шансы нарваться на французов выше.

Шарп задумчиво посмотрел на карту:

– Мы выйдем к реке южнее?

– Мы выйдем к Зезири, – Виченте нарисовал еще одну реку, приток Тежу, – и если пойдем по ней, то достигнем Тежу южнее того места, где к нему выйдут они.

– И сбережем день?

– Если не встретим французов. – Виченте не хотел давать пустых обещаний. – Чем дальше к югу, тем больше вероятность встретить братьев.

– Но день мы выиграем?

– Может быть, даже больше.

– Тогда так и сделаем.

Они повернули на юг, однако так и не встретили ни драгун, ни пехоты. И даже местных жителей было немного. На второй день после встречи с Сориано пошел дождь, серая морось, пробирающая до костей и остающаяся в них холодом, но теперь они шли вниз, спускались по голым склонам к лугам и виноградникам. Проводники не согласились идти дальше, потому что в долине могли быть французы, и Шарп, махнув рукой на осторожность, направился к реке по дороге.

К набухшей от дождя Зезири подошли в сумерках, а ночь провели в церквушке под распростертой дланью некоего глиняного святого, чьи плечи и спину покрывал плотный слой птичьего помета. На следующее утро отыскали место для переправы, где речка растекалась по скользким камням. Течение было быстрое, и Харпер соорудил небольшой канат из ремней мушкета и штуцера. Переправа заняла больше времени, чем рассчитывал Шарп, зато на другом берегу все почувствовали себя в большей безопасности. Французы находились теперь милях в двадцати к западу, за рекой, их фуражиры сюда не забирались, и дальше маленький отряд двинулся открыто. Сначала идти было тяжело, поскольку Зезири бежала между высокими холмами, огибая громадные валуны, а чем дальше на юг, тем ровнее становился пейзаж, чаще встречались деревни. Немногочисленные их жители говорили, что французов еще не видели. Жили они бедно, но делились с чужаками хлебом, сыром и рыбой.

Вечером вышли к Тежу. Погода снова испортилась. С запада одна за другой наплывали тяжелые серые тучи, ветер гнул деревья, ручейки превращались в реки. Стоя на берегу широкого водяного потока под хлещущими с неба струями, Шарп огляделся по сторонам – нигде ни одной лодки. Португальское правительство изъяло у населения все плавательные средства, чтобы помешать французам узнать что-то о новых укреплениях в районе Торрес-Ведрас, но Шарпу это служило слабым утешением, потому что без лодки он оказывался в ловушке. Теперь между ним и Лиссабоном снова лежала река, а чтобы выйти на правый берег Тежу, пришлось бы возвращаться и снова переходить Зезири вброд.

– Лодка должна быть, – сказал он. – Помните Порту?

– Там нам просто повезло.

– Нет, Хорхе, дело не в везении. – В Порту англичане и португальцы уничтожили все суда на реке Дору, но Шарпу и Виченте удалось найти несколько, на которых и переправилась армия. – Дело не в везении, а в крестьянах. Позволить новые лодки они себе не могут, вот и отдают на уничтожение старые, ни на что не годные, а другие, получше, припрятывают. Что-нибудь найдем, надо только поискать.

Шарп с горечью подумал, что братьям Феррейра добыть лодку намного легче – у них ведь есть деньги.

На ночь остановились в каком-то сарае с дырявой, как решето, крышей. На следующее утро двинулись в путь с первым светом – усталые, продрогшие. В следующей деревне навстречу им вышла группа мужчин, вооруженных мушкетами и даже древними кремневыми ружьями. Виченте заговорил с ними, но было ясно, что гостям здесь не рады. Уничтожив лодки, чтобы ими не мог воспользоваться противник, правительство фактически лишило этих людей средств к существованию, и слова Виченте разбивались о стену неприязни, а вид ружей, пусть и старинных, убедил Шарпа, что здесь они лишь тратят впустую время.

– Советуют идти в Абрантиш, – сказал Виченте. – Говорят, спрятанные лодки можно найти там.

– Спрятанные лодки… – проворчал Шарп. – Далеко до Абрантиша?

– К полудню, может, и дойдем, – неуверенно предположил Виченте.

А братья, невесело подумал Шарп, уже плывут на юг. Весь маневр с выходом к Зезири был рассчитан на то, чтобы опередить Феррагуса, и вот теперь проблема с лодкой могла превратить плюс в минус. Он даже оглянулся на реку, чтобы убедиться, что братья не проплывают мимо.

– Я все-таки поговорю с ними. – Виченте кивнул в сторону угрюмых сельчан. – Пообещаю, что вернусь и расплачусь за лодку.

– Обещания им не нужны, – покачал головой Шарп. – Нет, надо идти.

Они вышли из деревни в сопровождении семи мужчин, которые радовались так, будто разгромили всю французскую армию. Шарп не обращал на них внимания. Шли на север, в направлении, прямо противоположном нужному, но капитан молчал до тех пор, пока провожатые, уверившись, что отвели беду, не отстали, прокричав вслед чужакам пожелание не возвращаться. Он подождал еще, а когда они скрылись из виду, проворчал:

– Ну все, хватит гладить по шерстке. Лодка у этих жмотов есть, и я ее получу.

Сойдя с дороги, они поднялись повыше, вернулись к деревне и спрятались за деревьями. Дождь не стихал. План был прост: найти что-то ценное для жителей деревни и угрозой уничтожить или забрать это ценное заставить их выдать лодку. Однако ничего такого обнаружить не удалось. У селян не было скота, не считая нескольких куриц, разрывавших голую землю за деревянной изгородью, что, однако, не мешало семерым смельчакам шумно отмечать свой подвиг в местной таверне. Слыша их похвальбы и громкий смех, Шарп с трудом сдерживал злость.

– Давай припугнем их как следует, – сказал он Харперу.

Сержант снял с плеча семистволку:

– Я готов, сэр.

Капитан повернулся к Виченте и женщинам:

– Мы пойдем вдвоем. Вы втроем останетесь у двери. Держите оружие наготове и делайте вид, что готовы стрелять.

Перепрыгнув через забор, они пробежали мимо виноградника и ворвались в таверну через заднюю дверь. В зале собралось человек двенадцать, и все они, многие еще с ружьями за спиной, окружили бочонок с вином, но никто из них не успел и пошевелиться, как Харпер уже орал на них от пустого камина и целился из страшного орудия, а Шарп собирал ружья. Кто-то попытался оказать сопротивление и получил прикладом в челюсть, после чего Шарп врезал ногой по бочонку, и тот опрокинулся на пол. Ошеломленные крестьяне сбились в кучку, а капитан отступил к двери и направил на них штуцер.

– Мне нужна лодка! – прорычал он.

В игру вступил Виченте. Выйдя вперед, он заговорил негромко и спокойно. О войне, об ужасах, обрушившихся на Коимбру, о том, что может случиться с деревней, если французы не будут разбиты.

– Над вашими женами надругаются, ваши дома сожгут, ваших детей убьют. Я уже видел это. Но врага можно остановить, можно одолеть, можно победить. С вашей помощью. – Он вдруг снова стал адвокатом, таверна – залом судебных заседаний, а обезоруженные люди – присяжными. В голосе португальца звучала страсть. Виченте никогда не выступал в суде, вся его практика ограничивалась бумажной работой с судовыми документами, однако он мечтал о другой карьере, и сейчас речь его не только взывала к разуму, но и трогала сердца. Обращаясь к патриотизму крестьян, Виченте не забывал, что за люди перед ним, и обещал крестьянам расплатиться за услуги. – Целиком и полностью, только не сейчас. У нас нет денег. Клянусь честью, я вернусь сюда и заплачу ту сумму, о которой мы договоримся. – Он перевел дыхание. – А когда французы уйдут, вам будет приятно сознавать, что и вы помогали изгнать врага.

С этими словами капитан отвернулся и перекрестился. Шарп, пробежав взглядом по лицам собравшихся, заметил, что на многих выступление соотечественника произвело впечатление. Конечно, обещание денег в будущем чем-то сродни чудесной мечте, которая греет душу, но на горбушку не ложится. Конечно, патриотизм уравновешивался скупостью. И все же в конце концов один человек согласился продать лодку в долг.

Лодка была так себе, всего-навсего старая плоскодонка, на которой старик обычно переправлял людей с одного берега Зезири на другой. Восемнадцать футов в длину, две банки для гребцов, четыре уключины, острый загнутый нос и широкая корма. Перевозчик спрятал лодку, утопив ее в Зезири, но селяне освободили ее от камней, вытащили на берег, принесли весла и потребовали, чтобы Виченте еще раз дал клятву расплатиться. И только после этого Шарпу и его спутникам было позволено подняться на борт.

– Далеко до Лиссабона? – спросил Виченте.

– Вам понадобится день и ночь, – ответил перевозчик, с беспокойством наблюдая за тем, как с его сокровищем управляются неумелые чужие руки.

Шарп и Харпер сели на весла, и, поскольку большого опыта в этом деле ни у одного ни у другого не было, поначалу получалось нескладно, но течение сделало все само: подхватило суденышко, вынесло на середину и увлекло вперед. Впрочем, работать веслами – дело нехитрое, и вскоре они действовали сообща. Виченте расположился на носу в качестве впередсмотрящего, Жоана и Сара устроились на корме. Если бы не дождь и ветер, бросавший волны через низкие борта, путешествие можно было бы даже назвать приятным, но под ногами хлюпала вода, мокрая одежда прилипала к телу, и хмурые берега отнюдь не радовали глаз. Река, несущая воды из далекой Испании, спешила к морю.

А потом их заметили французы.

Форт, известный как Сооружение номер сто девятнадцать, не представлял собой ничего особенного – обычный бастион, построенный на вершине невысокого холма, дополненный затем складом для боеприпасов, упрятанным для надежности под каменную крышу, и укрепленный артиллерией – шестью двенадцатифунтовыми орудиями, снятыми с военных кораблей русской флотилии, укрывшейся от шторма в лиссабонской бухте и захваченной там британцами. Пушкари, среди которых были как англичане, так и португальцы, настоящей силы незнакомых пушек не ведали, но предполагали, что они вполне в состоянии накрыть своим огнем долину, протянувшуюся под Сооружением номер сто девятнадцать с запада на восток. К востоку, до реки Тежу, расположились еще десять фортов, а вот к западу, в направлении Атлантического океана, их было более сотни. Пересекая двойной линией холмистый район севернее Лиссабона, они образуют линию Торрес-Ведрас.

Эту линию пересекают три основные дороги. Главная проходит примерно на равном удалении как от моря, так и от Тежу, но к столице ведет и еще одна, проложенная вдоль реки, в непосредственной близости от Сооружения номер сто девятнадцать. Разумеется, Массена мог избрать и другой вариант, отказавшись как от этих двух дорог, так и от третьей, отделенной от первых двух рекой Сизандра, и попытаться пройти по бездорожью, но в этом случае он натолкнулся бы на недавно возведенные форты и бастионы.

И не только на форты. Тысячи рабочих перекопали обращенные к северу склоны холмов, превратив их в отвесные скосы, а там, где лопата утыкалась в камень, за дело брались саперы, убиравшие лишнее с помощью взрывчатки. Если бы пехота все же преодолела крутые склоны и выдержала орудийный огонь, она столкнулась бы с другим препятствием – барьерами из колючих кустов, перекрывшими долины наподобие громадных дамб. Дополнительную прочность этим баррикадам придавали поваленные деревья, а с флангов их прикрывали небольшие бастионы. Обходя крупные укрепления, противник неизбежно оказывался в узких проходах, где его ожидал плотный орудийный и мушкетный огонь.

Форты защищало примерно сорок тысяч солдат, преимущественно португальских; остальные же части обеих армий расположились за оборонительной линией, готовые в любой момент выдвинуться туда, где возникла бы опасность. Южный Эссекский занимал сектор между Сооружением номер сто четырнадцать и Сооружением номер сто девятнадцать, где полковник Лоуфорд и собрал своих офицеров на оперативное совещание. Последним прибыл капитан Слингсби, и собравшиеся с любопытством наблюдали за тем, как он поднимается по скользким от грязи каменным ступенькам.

– Ставлю гинею, что до конца не дойдет, – пробормотал майор Лерой.

– Только не говорите, что капитан пьян, – без особой уверенности заметил майор Форрест.

Все остальные сомнений Форреста не разделяли. Слингсби поднимался очень медленно, останавливаясь перед каждой ступенькой и словно ведя с ней переговоры, а ногу ставил осторожно, будто не веря до конца в прочность опоры. Глаз он не поднимал, пока не добрался до самого верха, а сделав это, повернулся к боевым товарищам и с видимым удовлетворением объявил, что всего ступенек сорок три.

Новость эта застала полковника Лоуфорда врасплох. Он единственный не был свидетелем рискованного восхождения капитана и теперь отозвался на известие с вежливым удивлением:

– Сорок три? Неужели?

– Сорок три! Факт крайней важности… – Слингсби хотел объяснить, что знать количество ступенек необходимо каждому, кто поднимается по ним в темноте, но объяснение выпало из памяти еще до того, как он успел донести его до слушателей. – Крайней важности, сэр…

– Уверен, мы все это запомним, – с ноткой нетерпения заметил Лоуфорд и указал на мокрый от дождя склон. – Если французы придут, джентльмены, то именно здесь мы их и остановим.

– Верно сказано, – закивал Слингсби.

Его никто не поддержал.

– Мы позволим им приблизиться, – продолжал Лоуфорд, – и не будем возражать, когда они разобьют себе лоб.

– Разобьют лоб, – вполголоса повторил капитан.

– Весьма вероятно, что именно на этом направлении враг и попытается прорваться. – Полковник не стал останавливаться и, опасаясь, что зять изречет что-нибудь еще, указал на небольшую долину, протянувшуюся на юг неподалеку от Сооружения номер сто девятнадцать. – Мы с майором Форрестом проводили вчера рекогносцировку и посмотрели на наши позиции, так сказать, глазами неприятеля.

– Хитро, – обронил Слингсби.

– Если смотреть с тех холмов, долина выглядит весьма соблазнительно, поскольку проникает вглубь наших оборонительных линий.

– Проникает, – повторил, кивая, капитан.

Майор Лерой не удивился бы, если бы он достал бумагу и карандаш и записал это слово.

– На самом же деле долина блокирована полностью. Пройдя по ней, враг упрется в баррикаду из поваленных деревьев и колючего кустарника, о чем он пока не догадывается.

– Вот смеху-то, – пробормотал Слингсби, но относилась ли его реплика к заявлению Лоуфорда, или в ней содержалась оценка неразумного противника, осталось неясным.

Порыв сырого ветра бросил в лицо полковнику пригоршню холодных капель.

– Тем не менее нам следует быть наготове, если такая попытка будет предпринята. С укреплений ближайших фортов ударит артиллерия, а если этого будет мало, неприятель узнает силу нашего залпового огня. Подняться по склону французы не смогут, и им ничего не останется, как умереть в долине.

Такой вывод Лоуфорда, похоже, озадачил Слингсби настолько, что комментариев не последовало.

– Чего мы не можем допустить ни в коем случае, так это выхода французских батарей в большую долину. – Лоуфорд указал на низину перед Сооружением номер сто девятнадцать, холмы на дальней стороне которой представляли идеальную позицию для наступающей с севера армии.

Стараниями саперов низина заполнялась водой из Тежу, уровень которой повышался и понижался в зависимости от приливов и отливов.

Бежавший по дну долины ручеек дважды менял направление, образуя широкую излучину, внутри которой, ближе к британскому склону, находился древний амбар, представлявший собой каменные руины посреди крохотной рощицы. С другой стороны ручья – и, таким образом, ближе к французскому склону – о прошлом напоминали жилые дома и хозяйственные постройки некогда процветавшей фермы. Сейчас там никого не было, и ферма казалась полностью заброшенной. Дом, в котором жили хозяева, стоял на небольшом возвышении, напоминая собой островок в медленно мельчающем озере. Перейти ручеек наступающая армия могла только у полуразрушенного амбара, и именно этот вариант Лоуфорд предложил для обсуждения своим офицерам.

– Если противнику удастся поставить там свои тяжелые орудия, – полковник указал на ферму, лежащую в полумиле от амбара и соединенную с ним насыпью с каменным мостом, – он сможет обстреливать наши позиции. Этого, джентльмены, случиться не должно.

Лерой с сомнением покачал головой. Чтобы добраться до фермы, неприятелю нужно было пройти длинный участок, напоминающий сейчас болото, и доставить туда орудия и боеприпасы. Скорее всего, думал майор, полковник и сам прекрасно понимает, насколько сомнителен такой вариант, но не хочет, чтобы его люди расслаблялись.

– И чтобы этого не случилось, мы вышлем патрули. Патрули численностью в роту каждый! Чтобы было кому дать лягушатникам по носу! – Полковник повернулся и посмотрел на Слингсби. – Ваша задача, Корнелиус…

– Патрулировать, – мгновенно отозвался Слингсби. – Давать по носу.

– Ваша задача – выставить пикет в амбаре, – раздраженно поправил капитана Лоуфорд. – Нести службу денно и нощно, Корнелиус. Ваша рота будет там жить. Вы меня понимаете?

Слингсби приклеился взглядом к развалинам за речушкой. Деревушка возле Сооружения номер сто девятнадцать, где рота успела расквартироваться, казалась в сравнении с этой грудой камней просто очагом уюта. Со стороны могло показаться, что капитан не понял приказ.

– Так мы будем там стоять, сэр? – жалобно спросил он.

– В амбаре, Корнелиус. Укрепитесь и оставайтесь на месте, пока на вас не обрушится вся неприятельская армия, после чего я – так и быть – позволю вам отступить. – (Офицеры засмеялись, уловив шутку. Слингсби серьезно кивнул.) – Прошу выйти на позицию к вечеру. Сменят вас в воскресенье. Провизией вас снабдят наши патрули. – Лоуфорд остановился, и офицеры повернулись к сигнальному посту – сигнальщики начали поднимать на мачту надутые бычьи пузыри. – А теперь, джентльмены, прошу вас пройти вдоль нашей линии на восток, обращая внимание на особенности местности. Мы можем задержаться ненадолго. Корнелиус? На пару слов.

В ожидании, пока другие офицеры удалятся на достаточное расстояние, Лоуфорд неодобрительно смотрел на зятя.

– Неприятно об этом спрашивать, но ответьте: вы пьяны?

Слингсби ответил не сразу. Сначала на лице его отобразилось возмущение, потом обида, и, казалось, резкого ответа не избежать, но слова, если они и были, так и не прорвались наружу, а потом он просто отвернулся в сторону долины. По щекам сбегали капли дождя, и со стороны могло показаться, что капитан плачет.

– Перебрал вчера вечером, – наконец признался он смиренным тоном. – Виноват. Приношу извинения.

– Время от времени такое со всеми случается, но не каждый же вечер.

– Полезно.

– Что полезно? – не сообразил Лоуфорд.

– Ром. Полезен от лихорадки. Это все знают. Жаропожи… – С первой попытки не получилось, но капитан не сдавался. – Жаро… пони…

– Жаропонижающее, – догадался полковник.

– Точно, – закивал Слингсби. – Мне доктор Уэзерспун говорил. Служил у нас в Вест-Индии. Хороший человек. Очень хороший. Всегда говорил, что с лихорадкой только ромом бороться и можно. Что это единственное жаропожи… В общем, только он и помогает. У нас там народ сотнями подыхал. Сотнями! А я жив! И только благодаря рому. Верное средство!

Лоуфорд вздохнул.

– Я дал вам шанс, – негромко сказал он. – Шанс, которым большинство на вашем месте с радостью бы воспользовались. Вы получили роту, Корнелиус, причем очень хорошую роту, но ей, похоже потребуется новый капитан. Шарп? – Полковник пожал плечами, не в первый раз спрашивая себя, куда же мог запропаститься Шарп. – Если он не вернется, мне придется назначить кого-то еще.

Слингсби только кивнул.

– Первый кандидат вы, но только в том случае, если не будете пить.

– Вы правы, сэр. Прошу извинить. Это все из-за лихорадки, сэр. Боюсь ее, вот и принимаю… меры.

– А я боюсь, Корнелиус, что французы атакуют нас на рассвете. Под прикрытием тумана. Мы их не увидим сверху, а вы там, внизу, обнаружите быстро. Вот почему я вас туда и отправляю. Пикет, Корнелиус! Услышав ваши мушкеты, я сразу пойму, что противник пошел в наступление, а вы отступаете. Так что будьте настороже и не подведите меня!

– Не подведу, сэр.

Если Слингсби и прибыл на бастион под мухой, сейчас он абсолютно протрезвел. Вообще-то, он и не собирался пить, однако, проснувшись, решил, что капелька рома именно то, что нужно для борьбы с сыростью и холодом. Слингсби никогда не пил много, но ром придавал уверенности, а уверенность была нужна ему больше всего на свете, потому что управлять ротой становилось все тяжелее и тяжелее. Рота не любила его, и ломать молчаливое сопротивление на трезвую голову не получалось.

– Мы вас не подведем, сэр, – повторил он со значением.

– Хорошо, – от души поблагодарил его Лоуфорд. – Очень хорошо.

Особой нужды в пикете не было, но он обещал жене сделать из Слингсби хорошего офицера и сейчас поручал ему простое дело, требовавшее только внимания и бдительности. Вместо того чтобы болтаться без дела, капитан получит еще одну возможность доказать свою способность управлять ротой и укрепить авторитет.

– И вот еще что, Корнелиус. Имейте в виду, я вынужден настаивать на этом.

– Слушаю, сэр. – Слингсби только что не вытянулся навытяжку.

– Никакого рома, Корнелиус. Отправляясь в пикет, забудьте про лекарство. Понятно? А если почувствуете, что знобит, возвращайтесь, и мы отдадим вас доктору. Фланелевое белье найдется? Говорят, оно хорошо согревает.

– Фланелевое белье… – Слингсби кивнул.

– А сейчас сделайте вот что, – терпеливо продолжал Лоуфорд. – Возьмите дюжину ребят и сходите к ферме. Вон там, – он указал в сторону Сооружения номер сто девятнадцать, – есть тропинка. А рота, пока вас не будет, пусть готовится к пикету: чистит мушкеты, правит штыки, набивает патроны. Скажите мистеру Ноулзу, что берете паек на три дня, и будьте готовы выступить после полудня.

– Хорошо, сэр. И спасибо, сэр.

Проводив капитана, Лоуфорд вздохнул, достал подзорную трубу и положил ее на треногу, которую адъютант поставил еще раньше. Прильнув к окуляру, он внимательным взглядом прошел по северному горизонту. На холмах за долиной виднелись три ветряные мельницы, от которых не осталось ничего, кроме белых каменных кочерыжек. Скорее всего, предположил полковник, они станут для французов сторожевыми башнями. Он повернул трубу вправо, и перед ним мелькнула широкая, полноводная Тежу. У берега стоял на якоре военный корабль.

– Если придут, – раздался голос у него за спиной, – то дорогой воспользоваться не смогут, потому что она окажется под водой. Двинутся в обход и попадут прямиком сюда.

Полковник выпрямился, повернулся и увидел майора Хогана, укрывшегося от дождя толстой непромокаемой накидкой.

– Как самочувствие? – спросил Лоуфорд.

– Похоже, холод идет, – ответил ирландец. – Уж не зима ли дает о себе знать?

– Для зимы рановато.

– Костями ее чувствую. Позвольте? – Хоган показал на трубу.

– Конечно. – Лоуфорд любезно вытер стекло и отступил. – Как Пэр?

– Его светлость в полном здравии. – Хоган наклонился к трубе. – Посылает вам свои наилучшие пожелания. Зол, конечно.

– Зол?

– Из-за всех этих нытиков, у которых одна песня: война проиграна, война проиграна. Пишут домой, там их мнение публикуют в газетах. Думаю, Веллингтон с удовольствием поставил бы их всех к стенке. – Хоган повернул трубу в сторону застывшего на реке британского корабля, несколько секунд молча наблюдал за ним, потом лукаво посмотрел на полковника. – Вы, Лоуфорд, надеюсь, стратегию его светлости в письмах не хулите?

– Упаси господь, конечно нет!

Майор снова приник к трубе:

– И все-таки воды мало. Мы все, и в первую очередь полковник Флетчер, надеялись на большее. Думаю, ее прибавится. В любом случае дорогой они воспользоваться не смогут, и тогда им останется только повернуть сюда. Пройдут у тех вон холмов, перейдут по насыпи у того заброшенного амбара и выйдут точно на вас.

– Именно так я и предположил, – сказал полковник. – После чего продолжат наступление через долину. – Он указал на низину у холма.

– И там полягут, – с нездоровым удовлетворением закончил Хоган и, выпрямившись, крякнул от боли в пояснице. – Сказать по правде, я на это не рассчитываю. Хотя, может быть, и рискнут. От Шарпа новости есть?

Удивленный вопросом, полковник ответил не сразу, а подумав, сообразил, что, вероятно, именно ради этого Хоган и пришел в расположение полка.

– Нет.

– Потерялся, а?

– Боюсь, капитана пора списывать, – ответил Лоуфорд, имея в виду, что Шарпа следует официально признать пропавшим со всеми последствиями и, в частности, с открытием вакансии на должность командира роты.

– Немного преждевременно, вам не кажется? – глядя в серое небо, заметил майор. – Дело, конечно, ваше, Лоуфорд, и решать вам. Списывать или не списывать – это целиком в вашей компетенции. – Он снова наклонился и навел трубу на развалины ветряных мельниц, увенчивавших вершины далеких холмов. – Чем он занимался, когда пропал?

– По-моему, искал терпентин. И еще помогал какой-то англичанке.

– А… – протянул Хоган, вновь отрываясь от трубы. – Значит, в деле замешана женщина? Что ж, вполне в духе мистера Шарпа. Молодец. Так это случилось в Коимбре?

– Да, в Коимбре, – подтвердил Лоуфорд и возмущенно добавил: – Представьте себе, так и не появился!

– Не он один. – Майор подошел к краю бастиона и, щурясь от дождя, устремил взгляд в сторону северных холмов. – Пропал португальский майор. Важная птица, между прочим. Занимался для португальцев тем же, чем я занимаюсь для Пэра. Не хотелось бы, чтобы он попал в руки французов.

Лоуфорд, не будучи дураком, прекрасно понимал, что майор завел этот разговор неспроста.

– Полагаете, есть какая-то связь?

– Не сомневаюсь. Шарп и этот майор некоторое время назад сильно повздорили.

– Мне он ничего не сказал! – разозлился Лоуфорд.

– Насчет муки?

– Ах, вы об этом. Что-то упоминал, но без подробностей.

– Ричард никогда не отвлекает старших офицеров подробностями. – Хоган достал щепотку табаку, шумно вдохнул и бодро чихнул. – Не хочет, чтобы мы забивали голову лишними проблемами. В прошлый раз, однако, дело зашло слишком далеко и его здорово избили.

– Избили?

– Да, вечером накануне сражения.

– Он сказал, что споткнулся…

– Вот как? Впрочем, что еще он мог сказать? – Хоган не выказал удивления. – Так что, да, некая связь существовала, а вот существует ли она сейчас? Сомнительно, но возможно. И все-таки я верю в Шарпа.

– Я тоже.

– Разумеется, – кивнул Хоган, знавший о Южном Эссекском гораздо больше, чем мог предположить его командир. – В общем, Лоуфорд, если Шарп появится, отправьте его в штаб, к Пэру. Скажите, что нам нужны сведения о майоре Феррейре.

Майор сильно сомневался, что Веллингтон пожелает уделить Шарпу хотя бы секунду внимания, но он сам хотел услышать мнение Шарпа, а потому и решил, что будет совсем неплохо, если у Лоуфорда сложится впечатление, будто и генерал разделяет это желание.

– Конечно-конечно. Обязательно отправлю, – пообещал полковник.

– Мы сейчас в Перу-Негру, это в двух часах езды отсюда. И разумеется, сразу же, как только сможем, отправим его обратно. Мы все заинтересованы в том, чтобы такой человек занимал подобающую должность и не растрачивал свои таланты впустую.

Полковнику послышался легкий упрек в словах майора, и он начал было подумывать, что, может быть, Хогану следует узнать о причинах временной опалы Шарпа, но тут майор издал восклицание и торопливо припал к окуляру:

– А вот и наши друзья. Уже здесь.

Лоуфорд решил было, что Хоган имеет в виду Шарпа, но в следующую секунду увидел всадников на самом дальнем холме и мгновенно признал в них французов. Первые патрули здесь, значит и армия Массена недалеко.

Сооружение оборонительной линии Торрес-Ведрас, осуществленное без согласования с британским правительством, обошлось в двести тысяч фунтов. Таких расходов на защитные укрепления Европа еще не знала.

И вот теперь этим укреплениям предстояло пройти суровое испытание.

Разумеется, заметили их драгуны, проезжавшие вдоль западного берега Тежу. Их было не так уж и мало, около тридцати, и они явно возвращались после набега на какую-то деревушку, потому что вели на веревке двух малорослых коров. День выдался ненастный, дождливый, невеселый, а потому появление лодчонки с тремя мужчинами и двумя женщинами предоставляло возможность позабавиться, от которой драгуны просто не могли отказаться. Сначала французы потребовали, чтобы лодка пристала к берегу, но поскольку они и сами не ждали, что их поймут, а уж тем более послушают, то через несколько секунд прозвучал первый выстрел.

Выпущенная из мушкета с укороченным стволом пуля упала в пяти шагах от лодки. Шарп и Харпер налегли на весла, направляя суденышко подальше от драгун, к восточному берегу. С десяток всадников устремились вперед и, достигнув выступающих в реку деревянных мостков, спешились.

– Будут стрелять, – предупредил Виченте.

Впереди река огибала поросшую лесом косу, и там же, примерно в сотне шагов от французов, лежало поваленное дерево. Увидев его, Шарп заработал веслом, направляя лодку к нежданному укрытию. Несколько драгун спешились и, спустившись к реке, открыли огонь с колена. Пули зашлепали по воде, а одна даже угодила в планшир.

– Видишь дерево, Пэт? – спросил Шарп.

Сержант оглянулся и хмыкнул вместо ответа. С дальнего берега последовал еще один нестройный залп, и почти одновременно с ним высокий нос лодки ткнулся в крону упавшего дерева. Две пули врезались в толстый ствол, одна просвистела над головой, но в следующее мгновение дерево заслонило их от французов. Теперь, если не высовываться, им ничто не угрожало, однако драгуны вовсе не спешили уходить, рассчитывая, что рано или поздно терпение у путешественников истощится и они покинут укрытие.

Первым не выдержал Виченте. Поднявшись в полный рост, он положил штуцер на ствол дерева:

– Хочу проверить, могу ли я еще стрелять.

– Левое плечо стрельбе не помеха, – заметил Шарп.

– Я говорю о меткой стрельбе, – уточнил Виченте и прильнул к прицелу.

Драгуны имели на вооружении гладкоствольные мушкеты с укороченными стволами, что не добавляло им точности. Первой целью Виченте выбрал всадника, показавшегося ему офицером. Французы увидели португальца и, возможно, даже оружие в его руках, но все посланные с противоположного берега пули прошли далеко в стороне. Шарп привстал – ему хотелось посмотреть, насколько хорошо стреляет человек, предпочитающий мирные способы урегулирования конфликтов. Виченте спустил курок, и драгунский офицер завалился на круп лошади, обливаясь кровью, и сполз на землю.

– Хороший выстрел, – покачал головой Шарп – мастерство капитана произвело на него сильное впечатление.

– Я практиковался всю прошлую зиму, – объяснил Виченте. Навыков он не растерял, но перезарядка еще давалась плохо. – Я просто не могу плохо стрелять, если стану вдруг командиром роты тирадоров. Нужно ведь быть на высоте, верно?

– Само собой.

Очередной залп потревожил лишь отмершие ветки.

– А еще я участвовал в нескольких соревнованиях и во всех победил, – сказал Виченте, стараясь, чтобы это не выглядело похвальбой. – Ради практики. – Он загнал шомполом пулю и снова поднялся. – Сейчас убью лошадь.

Лошадь свалилась, а вслед за тем Шарп и Харпер тоже послали по пуле в сторону спешившихся драгун, которые ответили яростной пальбой. Пули отскакивали от ствола, падали в воду, ломали ветки, но в большинстве своем проносились высоко над головами путников. Виченте, перезарядив винтовку, спокойно подстрелил француза, зашедшего по колено в реку. Лишь после этого драгуны осознали, что выглядят полными дураками, подставляясь под пули людей, вооруженных винтовками и умеющих ими пользоваться. Отказавшись от этой затеи, они поспешно вернулись к лошадям и вскоре скрылись за деревьями.

Провожая французов взглядом, Шарп неспешно перезарядил штуцер:

– Ускакали на юг. Будут поджидать нас ниже по течению.

– Если только не вернутся в часть, – заметил Харпер.

Виченте выглянул из-за дерева, однако никого не увидел:

– Думаю, они останутся на реке. Провизии здесь не найти, так что им понадобится построить где-то мост.

– Мост? – удивился Харпер.

– Конечно. Продовольствие есть только на этом берегу. А для моста самое лучшее место возле Сантарена.

– Где это?

– Южнее. Там над рекой старая крепость.

– И нам придется пройти мимо нее? – спросил Шарп.

– Предлагаю сделать это в сумерках. Давайте отдохнем здесь, дождемся темноты и поплывем вниз по течению.

Шарп подумал, что, может быть, этим самым занимаются и братья Феррейра. Он постоянно посматривал на север и не удивился бы, если бы из-за поворота реки вынырнула их лодка. Тот факт, что лодка не появлялась, немало его беспокоил. Может, они пошли не на юг, а на север? Может, переправились через Тежу намного выше по течению, купили лошадей и продолжили путь по северному берегу?

Капитан пытался убедить себя, что это не так уж важно, что главное сейчас вернуться в полк, но желание найти братьев не ослабевало. Феррейра должен заплатить за предательство, да и с Феррагуса причитается должок.

Согласившись с предложением Виченте, путники устроили привал, развели на берегу костер и даже заварили чай, пустив в дело остатки чайных листьев из ранцев Шарпа и Харпера. Напиток получился густой, крепкий и с сильным запахом пороха. Драгуны, скорее всего, давно вернулись в лагерь из страха перед партизанами, проявлявшими наибольшую активность с наступлением темноты, и в ранних сумерках Шарп и Харпер столкнули лодку на воду и отдались на волю течения. Дождь не прекращался, одежда промокла до нитки, и холод пробирался все глубже, до самых костей. Путники полностью положились на реку, убрав весла и позволив ей нести их с собой между притихшими берегами. Иногда в тумане проступало тусклое пятнышко далекого костра, а однажды костер оказался близко, почти у реки, но кто его развел, осталось загадкой. Пару раз лодка натыкалась на полузатопленные деревья, а примерно через полтора часа – Шарпу показалось, что прошло куда больше, – они увидели на западном берегу целую россыпь приглушенных туманом огоньков, будто повисших на невидимых ниточках.

– Сантарен, – негромко сказал Виченте.

На высокой стене виднелись фигурки часовых, вероятно французов. Шарп слышал доносящиеся из городских таверн нестройное пение и крики солдат. Началось ли в Сантарене то, что уже случилось в Коимбре? Захлестнет ли город волна грабежей, насилия и убийств, или ужас минет несчастных жителей? Он невольно скорчился на дне лодки, хотя и знал, что солдаты со стены не видят ничего на фоне чернильной черноты реки. Лодка как будто нарочно замедлила ход, проплывая мимо древних укреплений, но в конце концов город остался позади, огоньки померкли и растворились в мокрой темноте.

Шарп уснул. Сара вычерпывала воду оловянной кружкой. Харпер храпел, возле него дрожала Жоана. Река становилась шире и быстрее, и Шарп, проснувшись перед рассветом, увидел окутанные туманом берега и смутные силуэты деревьев. Дождь прекратился. Шарп опустил весла и сделал несколько гребков, чтобы согреться. С кормы ему улыбнулась Сара.

– Мне приснилась чашка чая.

– Чая больше нет.

– Поэтому он мне и приснился.

Вскоре проснулся Харпер. Некоторое время они гребли вдвоем, но при этом как будто стояли на месте. Туман сгустился, и лодка будто висела в сливавшейся с водой жемчужной белизне. Заметив на берегу дерево, Шарп зацепился за него взглядом и налег на весла, однако, как ни старался, оно не приближалось.

– Прилив, – объяснил Виченте.

– Прилив?

– Да, вода идет вверх по реке и уносит нас назад. Или пытается. Но это ненадолго.

Шарп подумал, что, может быть, стоит причалить к восточному берегу, однако мысль о том, что братья Феррейра проскользнут мимо под покровом тумана, заставила его удвоить усилия. Харпер не отставал. С приливом сражались до волдырей на ладонях. Туман светлел, прилив слабел, поднялся ветер. До моря еще оставалось несколько миль, но в воздухе уже ощущался запах соли, а в воде ее привкус. Понемногу теплело, и туман густел и плыл над серой рекой рваными клочьями, похожими на орудийный дым. В одном месте, чтобы избежать встречи с брошенной вершей, пришлось отойти к западному берегу. Никакого движения поблизости не наблюдалось, и путники, казалось, были одни на бледной ленте реки, застывшей под перламутровым небом, а потом где-то впереди громыхнуло орудие, и с деревьев мгновенно поднялись птицы. Эхо выстрела прокатилось над невидимыми холмами, растеклось по речной глади и утонуло.

– Ничего не вижу, – подал голос сидевший на корме Виченте.

Шарп и Харпер подняли весла и повернулись, но все терялось в непроницаемой клубящейся мгле. Орудие выстрелило еще раз, и Шарпу показалось, что туман впереди немного рассеялся. Он сделал пару могучих гребков, и ветер, сдвинув завесу, явил вдруг канонерскую лодку, стреляющую по западному берегу. Попавшие под огонь драгуны разбегались в стороны, исчезая в тумане. Третий выстрел встряхнул воздух; ядро сыпануло крупной картечью, сбив с ног двух лошадей, и на серое полотно тумана словно плеснули красной краской. Следующее ядро запрыгало по воде в десятке ярдов от лодки, и человек, стоявший на форпике, прокричал, чтобы они подплыли ближе.

– Это англичане, – сказал Виченте и, поднявшись, замахал рукой.

Харпер и Шарп снова взялись за весла. Через минуту они подошли к канонерке – одномачтовому судну с низкой посадкой и шестью орудийными портами по правому борту. На стеньге болтался «Юнион Джек».

– Эй, на лодке! – прокричал бледнолицый моряк. – Подойдите ближе, черт бы вас побрал!

Две кормовые пушки пальнули по убегающему неприятелю, но уже в следующее мгновение драгуны скрылись из виду, оставив двух убитых лошадей. Три моряка направили на лодку мушкеты.

– Кто-нибудь говорит по-английски? – прокричал энсин.

– Я – капитан Шарп!

– Кто?

– Капитан Шарп, из Южного Эссекского. И уберите чертовы мушкеты!

– Вы англичанин?

Удивление мужчины, должно быть, вызвала наружность Шарпа – без мундира и с густой щетиной на физиономии.

– Нет, китаец! – рыкнул Шарп. Лодка ударилась о борт, и Шарп посмотрел вверх на молоденького лейтенанта. – Кто вы?

– Лейтенант Дэвис. Я тут старший.

– Я, как вы уже слышали, капитан Шарп, а это капитан Виченте из португальской армии. Тот здоровяк – сержант Харпер. Дам представлю чуть позже. Что нам нужно, лейтенант, так это по чашке доброго чая.

Поднялись на борт. Шарп отдал честь Дэвису, который, хотя выглядел на девятнадцать и носил звание лейтенанта, превосходил его по рангу, поскольку должность командира судна на флоте приравнивалась к майорской в армии. Появление на палубе Сары и Жоаны, в промокших мужских штанах, матросы встретили восхищенным уханьем.

– Тихо на палубе! – прикрикнул лейтенант. – Лодку привязать! Живее, парни, живее! – Повернувшись к гостям, он жестом предложил пройти на корму. – Добро пожаловать на борт «Белки». Чай сейчас подадут. Позвольте спросить, почему вы здесь?

– Мы из Коимбры, – ответил Шарп, – а вы, лейтенант?

– А мы здесь забавляем лягушатников, – сказал Дэвис, высокий, худой, в потрепанном мундире. – Пришли с приливом, постреляли по французам, убили несколько человек, а теперь с отливом вернемся в устье.

– Где мы сейчас?

– В трех милях к северу от Альхандры. Здесь наша оборонительная линия выходит к реке. – Он задержался у сходного трапа. – Внизу у нас каюта, и она, разумеется, в полном распоряжении милых леди, но, должен заметить, там тесновато. И сыро.

Шарп представил Сару и Жоану, которые предпочли остаться на корме, возле румпеля. Штурвала на «Белке» не было, и ее квартердек представлял собой заднюю часть главной палубы. Дэвис объяснил, что его корабль есть по сути двенадцатипушечный тендер, и хотя управлять им вполне способна команда из шести-семи человек, для обслуживания орудий требуется еще сорок.

– Но и их недостаточно, – добавил он, – так что стрелять можем только одним бортом. Впрочем, обычно и этого хватает. Чая, да?

– И если можно, бритву, – попросил Шарп.

– И что-нибудь на зуб, – с невинным видом тихонько добавил Харпер.

– Чай, бритва, завтрак, – кивнул лейтенант. – Прекратите пялиться, мистер Брейтуэйт! – Последние слова были обращены к мичману, приклеившемуся взглядом к Саре и Жоане и, очевидно, решавшему, каких женщин он предпочитает, светленьких или темненьких. – Прекратите пялиться и скажите Пауэллу, чтобы приготовил завтрак на пятерых.

– Завтрак на пятерых, сэр, есть!

– И могу ли я попросить вас последить за рекой? – сказал Шарп. – Должна быть еще одна лодка. Подозреваю, что нас могут преследовать еще пятеро, и я бы хотел, чтобы их остановили.

– Это моя работа, – кивнул Дэвис. – Останавливать все, что пытается проплыть вниз по реке. Мисс Фрай? Принести вам стул? Вам и вашей спутнице?

Завтрак подали на палубе. На толстых белых тарелках лежали горки бекона, хлеба, яичницы. После завтрака Шарп изрядно затупил бритву Дэвиса, соскоблив щетину с подбородка и щек. Слуга лейтенанта тем временем почистил его зеленый мундир, вымыл и отполировал до блеска сапоги и навел глянец на ножны. Прислонившись к планширу, Шарп наблюдал за берегом. Путешествие закончилось, и он чувствовал облегчение. Настроение отравляла лишь мысль о том, что его возвращение в полк вызовет неудовольствие Лоуфорда. Туман рассеивался, начался отлив, и река побежала быстрее. «Белка» по-прежнему стояла на двух якорях, сброшенных с носа и кормы. Ниже по течению, там, где река делала поворот, виднелись мачты других кораблей. Дэвис объяснил, что канонерки охраняют там фланг оборонительной линии. Где-то далеко выстрелила пушка.

– Похоже, денек сегодня будет хороший. – Дэвис прислонился к планширу рядом с Шарпом. – Если только чертов туман рассеется.

– Надоел дождь, – заметил капитан.

– И все-таки лучше дождь, чем туман, – не согласился Дэвис. – Когда цель не видишь, тогда и стрелять невозможно. – Он посмотрел за просвечивающий через дымку диск солнца, пытаясь определить время. – Простоим здесь еще час, потом спустимся к Альхандре. Там вас и высадим на берег. – Лейтенант покосился на безвольно повисший флаг.

– Сэр! – подал голос матрос, стоявший у стеньги. – Лодка, сэр!

– Где?

Матрос вытянул руку, и Шарп, достав подзорную трубу, направил ее на запад. И действительно, небольшая лодка шла вниз по течению, едва не прижимаясь к берегу. Он даже видел головы сидевших в ней людей. Дэвис уже бежал с палубы вниз, отдавая на бегу команду поднять кормовой якорь.

Удерживаемая только носовым якорем, «Белка» развернулась и заняла новую позицию.

– Дайте предупредительный выстрел! – крикнул Дэвис.

Командир орудия дождался, пока канонерка выровняется, и лишь тогда взял прицел. Маленькое орудие выстрелило и отскочило, натянув удерживавшие ее веревки. Планшир затянуло дымом. Второе орудие выстрелило почти сразу же, и его ядро, описав дугу над плоским островком, упало перед лодкой.

– Не останавливаются, сэр!

– Так стреляйте же по ним, мистер Коумз! Не стесняйтесь!

– Есть, сэр!

Следующее ядро упало на островок, не долетев до лодки, которая быстро набирала ход, подхваченная течением. Шарп сильно сомневался, что орудия заставят беглецов остановиться. Поднявшись на пару ступенек по веревочной лестнице, он поднял трубу, однако рассмотреть лица сидевших в лодке не смог. Впрочем, кто еще мог там быть, кроме братьев? К тому же один из пятерых был определенно крупнее остальных. Феррагус?

– Лейтенант!

– Мистер Шарп?

– В той лодке два человека, которых обязательно следует схватить. Это мой долг. – Шарп слегка погрешил против истины, поскольку долг его состоял в том, чтобы вернуться к исполнению обязанностей, а не искать мести, но Дэвису-то это невдомек. – Я могу позаимствовать одну из ваших шлюпок для преследования?

Дэвис замялся, не уверенный, противоречит ли такая просьба полученному им приказу или нет.

– Их остановят другие суда ниже по течению, – сказал он.

– Там никто не знает, что этих людей необходимо задержать, – указал Шарп. Одно из носовых орудий «Белки» выстрелило по цели и тоже промахнулось. – К тому же они могут запросто высадиться на берег раньше. Если это случится, нам придется приставать к берегу.

Дэвис подумал еще недолго и, видя, что беглецы уже почти исчезли в тумане, кивнул и повернулся к мичману:

– Мистер Брейтуэйт, спустите шлюпку. Живее! – Он взглянул на Шарпа. – Дамы останутся здесь. – Это было сказано без вопросительной интонации.

– Мы не останемся, – твердо возразила Сара, поднимая свой французский мушкет. – Сюда добрались вместе и дальше пойдем тоже вместе.

Казалось, лейтенант был готов предъявить свои аргументы, но, очевидно, решил, что чем скорее он избавится от непрошеных гостей, тем лучше для вверенной ему «Белки». Носовое орудие выстрелило в последний раз, и дым заклубился над палубой.

– Желаю повеселиться, – сказал лейтенант.

И погоня началась.

Маршал Андре Массена оцепенел. С губ его не сорвалось ни звука. Он просто смотрел. Смотрел и смотрел. Его первые патрули лишь накануне вышли к новой оборонительной линии союзников, и вот теперь, в свете едва наступившего дня, маршал стоял за невысокой каменной стеной, рассматривая в подзорную трубу вставшие на пути холмы. Взгляд медленно полз слева направо, и везде ему открывалось одно и то же: бастионы, орудия, стены, баррикады, снова орудия, люди, сигнальные посты, флагштоки. Везде.

Отметить победу планировали в Лиссабоне. Недалеко от реки имелась просторная площадь, на которой вполне могла бы поместиться половина армии, а самой большой проблемой представлялось размещение тысяч захваченных в плен португальцев и англичан. И вот теперь маршал вдруг увидел перед собой не дорогу на португальскую столицу, а растянувшуюся на сколько хватало взгляда стену. Он уже обратил внимание на срытые склоны холмов, на каменные брустверы, защищающие орудия, на затопленные подходы. Маршал Массена смотрел на все это и видел поражение.

Он глубоко вздохнул и снова ничего не сказал, а лишь отступил от стены и опустил подзорную трубу. План Массена заключался в том, чтобы продвинуть меньшую часть армии по дороге, тем самым вытянув на нее основные силы неприятеля, а большую пустить на запад с таким расчетом, чтобы она вышла в тыл Веллингтону. И тогда он прижал бы врага к реке и милостиво принял капитуляцию. И вот теперь выяснилось, что пространства для маневра нет и его армии некуда идти, кроме как на отвесные склоны, стены и пушки.

– Линия идет до Атлантики, – сухо заметил стоящий рядом штабной офицер.

Маршал по-прежнему молчал, и один из адъютантов, понимая, о чем думает командующий, сам задал очевидный вопрос:

– Но она же, конечно, не сплошная?

– Сплошная, – не меняя тона, ответил офицер, который уже проехал вдоль всей линии в сопровождении отряда драгун и сам видел вражеские батареи, форты и сторожевые башни. – Более того, – бесстрастным тоном палача продолжил он, – почти на всем протяжении укрепления находятся под прикрытием реки Сизандра, а первую линию обороны дублирует вторая.

Массена обрел наконец голос и, обернувшись, пронзил скептика горящим взглядом единственного глаза:

– Вторая линия? Откуда вы это знаете?

– Ее можно увидеть, сир.

Маршал снова приник к окуляру. А нет ли чего-то странного в тех орудиях на бастионе напротив? Он вспомнил, как сам, находясь в осажденной австрийцами Генуе, смутил неприятеля раскрашенными стволами деревьев, казавшимися с расстояния всего лишь в двести шагов жерлами пушек. Австрийцы тогда всячески старались не приближаться к укрепленным таким образом позициям.

– Далеко отсюда до моря?

– Около пятидесяти километров, сир, – предположил наугад адъютант.

Массена произвел нехитрые подсчеты. На каждый километр приходилось по два бастиона; на каждый бастион – по четыре орудия, то есть восемь орудий на километр… По самой осторожной оценке, получалось, что Веллингтон только для первой линии собрал четыре сотни орудий. Смешно. Столько пушек нет во всей Португалии. Скорее всего, часть этих орудий – не настоящие. Такой вывод добавил маршалу настроения, и тут он вспомнил о кораблях. А что, если англичане сняли и перенесли на берег корабельную артиллерию? Но возможно ли такое?

– Почему мы ничего об этом не знали? – Ответом было молчание, и Массена повернулся и бросил тяжелый взгляд на полковника Баррето. – Почему мы ничего не знали? – Молчание. – Вы докладывали, что они возводят пару фортов для защиты дороги! Это что, похоже на пару ваших паршивых фортов?

– Нам не сообщили, – с горечью признал Баррето.

Маршал снова припал к трубе. Злость распирала его, тем не менее он сдерживал чувства, пытаясь обнаружить слабое место в тщательно выстроенной обороне неприятеля. К бастиону, орудия которого показались ему подозрительно темными, подходила низина. Никаких укреплений он не заметил, однако это еще ничего не значило, потому что низину скрывал туман. Вершины холмов с фортами и ветряными мельницами купались в лучах яркого солнца, а долины прятались под колышущимися мглистыми саванами, но мысленно Массена уже видел низину такой, какой ему хотелось ее видеть. Конечно, любая атака через эту низину наткнется на огонь прикрывающих батарей – если батареи настоящие! – зато в случае успеха «орлы» окажутся в тылу противника, и тогда их ничто не остановит! Может быть, Веллингтон пытается обмануть его? Может быть, все это не более чем декорации, рассчитанные на то, чтобы отбить у него, Массена, желание наступать на данном участке? Между тем ситуация требовала активных действий. Там, за этими укреплениями, реальными или фальшивыми, лежал Лиссабон с его огромными припасами. Позади же, за спиной, осталась пустая, обобранная, опустошенная страна, и армия должна была либо атаковать, либо голодать. Злость снова поднялась мутной волной, но маршал подавил ее. Злость – недопустимая роскошь. Он обязан продемонстрировать полнейшую уверенность, иначе один лишь вид этих укреплений сокрушит его армию.

– C’est une coquille d’oeuf.

– Что? – Адъютант подумал, что ослышался.

– Une coquille d’oeuf, – повторил Массена, не отрываясь от трубы. – Пустая скорлупа. Постучи – и треснет.

Ему никто не ответил. В наступившей тишине были слышны только пушки стоящей на Тежу британской канонерки. Адъютанты и генералы, смотревшие на вытянувшиеся цепью холмы, сходства со скорлупой не находили.

– Они укрепили холмы, – объяснил Массена, – но забыли про долины между ними, и это дает нам шанс. Мы вскроем эту линию обороны бережно и осторожно. Поступим с ней как с девственницей. – Сравнение с девственницей понравилось ему больше, чем со скорлупой, и он с удовольствием повторил: – Как с девственницей. – Маршал опустил трубу и выпрямился. – Генерал Ренье?

– Да?

– Видите эту низину? – Массена указал на заинтересовавшую его долину, ту, что шла вокруг укрепленного холма. – Пошлите туда пехоту. Поторопитесь, пока туман не рассеялся. Проверьте, что там есть.

Пусть даже Ренье потеряет несколько человек, дело того стоит. По крайней мере он будет точно знать, нашел слабое место Веллингтона или нет. И если все обстоит именно так, как он и предполагает, то ему останется лишь вскрыть сладкий плод в любой, им самим определенный момент. Маршал усмехнулся про себя. Настроение явно пошло вверх. Он отдал подзорную трубу адъютанту, и в этот момент одно из странных темных орудий выстрелило, и ядро, пронзив долину, ударилось о склон в двадцати шагах от Массена и перепрыгнуло через него. Должно быть, англичане заметили маршала и решили, что он слишком задержался на одном месте.

Массена снял треуголку, поклонился неприятелю, показывая, что получил послание, и зашагал туда, где ждала лошадь.

Решено, он атакует.

Такого майор Феррейра не предвидел. Предполагалось, что лодка, купленная с огромной переплатой неподалеку от Каштелу-Бранку, донесет их до самого Лиссабона, и появление на реке британского корабля стало полной неожиданностью и последней из многочисленных трудностей, с которыми он встретился в этом путешествии. Сначала захромал один из мулов, потом они долго не могли найти желающего продать спрятанную лодку, затем, уже на реке, налетели на брошенную рыбацкую сеть, из которой выпутывались не меньше часа. На следующее утро драгуны решили попрактиковаться на них в стрельбе, заставив свернуть в один из притоков Тежу и затаиться там до ухода французов. И вот теперь, когда до цели оставалось совсем немного, на пути возникла канонерка.

Сначала Феррейра не придал этому большого значения, понадеявшись на авторитет мундира и свое звание, но потом канонерка вдруг выстрелила. Майор не знал, что выстрел предупредительный, что его лишь призывают остановиться, и, решив, что попал под настоящий обстрел, приказал остальным налечь на весла. Сказать по правде, он запаниковал. Мысль о том, какой прием ждет его в Лиссабоне, не давала покоя с того самого дня, как армия отступила из Коимбры. Узнал ли кто-то об оставшемся в городе складе с продовольствием? Феррейра чувствовал себя виноватым, и обремененная совесть подтолкнула его к тому, чтобы попытаться искать спасения в бегстве. Поначалу ему даже показалось, что опасность осталась позади, но потом ветер сдвинул занавес тумана, и за поворотом показался целый лес мачт, означавший, что река надежно блокирована. Стоя у кормы, майор огляделся и, к величайшему своему облегчению, увидел, что над фортами, защищающими главную дорогу на Лиссабон, колышутся португальские флаги. Уж лучше иметь дело с соотечественниками, чем с английскими моряками, решил Феррейра.

– Поворачиваем к берегу.

– За нами погоня, – предупредил его брат.

Обернувшись, Феррейра увидел скользящую по реке шлюпку:

– Ничего, сойдем на берег, а там они нам не страшны.

– Уверен?

– Конечно, они же моряки, а все моряки терпеть не могут сушу. – Майор улыбнулся. – Пойдем в форт. – Он кивнул в сторону возвышающихся над дорогой новых бастионов. – Возьмем лошадей и к вечеру будем в Лиссабоне.

Лодка ткнулась носом в берег. Феррейра оглянулся – шлюпка тоже повернула к берегу, но ее сносило течением. Скорее всего, матросы хотят забрать чужую лодку, решил он. Что ж, пусть берут – им она больше не нужна. Однако, пробившись через подступавшие к берегу кусты, братья столкнулись с очередной трудностью: дорога к форту оказалась затопленной, и добраться к нему можно было только в обход. Вроде бы мелочь, но Феррейра забеспокоился, когда где-то в тумане прогремел пушечный выстрел. Между холмами раскатилось эхо, однако ядро так и не прилетело, а второго выстрела не последовало. Значит, подумал майор, и беспокоиться не о чем. Наверное, пушкарь просто пристреливает орудие.

Некоторое время они шли на запад по краю затопившего низину озерца, а потом в тумане проступили неясные очертания стоящей на пригорке фермы. Пройти к ней можно было по узкой заболоченной тропинке, и Феррейра решил, что если они доберутся туда, то будут недалеко от фортов южной стороны. Мысль эта убедила его, что тяготы и испытания последних дней увенчались наконец заслуженным успехом. Майор рассмеялся.

– В чем дело? – спросил брат.

– Господь добр к нам, Луиш.

– Неужели?

– Подумай сам. Мы продали провизию французам, получили у них деньги, а склад сгорел! Получается, мы провели французов. Мы герои!

Феррагус усмехнулся и похлопал по висевшей на плече кожаной сумке:

– Богатые герои.

– Меня, может быть, произведут в подполковники. – Феррейра уже придумал, как оправдаться за опоздание. Он скажет, что услышал о тайном складе, и задержался в городе, чтобы уничтожить припасы. Такой подвиг, несомненно, заслуживает повышения. – Тяжелые были дни, но теперь все кончилось. Господи!..

– Что такое?

– Форты! Ты только посмотри на эти бастионы!

Майор был потрясен. Туман разошелся, и оборонительная линия открылась перед ним во всем своем величии. Каждый холм, чуть ли не каждую кочку венчал форт. Только теперь Феррейра смог по-настоящему оценить масштаб работ. Раньше он считал, что под охрану взяты только дороги, но теперь понял – линия протянулась далеко вглубь полуострова. Неужели до самого океана? Если да, то французам ни за что не преодолеть ее. Им не видать Лиссабона. Как же повезло! Ведь если бы им не пришлось удирать из Коимбры, если бы склад не сгорел, рано или поздно он оказался бы в одной упряжке с полковником Баррето.

– Чертов пожар послан нам самими небесами. Теперь бояться нечего. Португалия спасена.

Оставалось только добраться до форта под португальским флагом, и можно подвести черту. Все закончилось. Он победил.

Феррейра повернулся, отыскивая в тумане португальский флаг, и вдруг увидел, что преследователи не отстали, а поднимаются от реки вслед за ними. Мало того, на них были зеленые мундиры.

Значит, закончилось еще не все. Обремененные сумками с монетами и оружием, пятеро беглецов прибавили шагу.

Генерал Саррю собрал под своим началом четыре полка. Здесь были и егеря, и вольтижеры, но отличались они друг от друга разве что цветом мундиров и эполет. И те и другие считали себя элитными войсками, обученными и умеющими драться с неприятельскими стрелками в пространстве между двумя боевыми порядками.

Все четыре полка представляли 2-й полк, вышедший из Франции с восьмьюдесятью девятью офицерами и двумя тысячами шестьюстами солдатами. Теперь в их рядах насчитывалось семьдесят офицеров и чуть больше двух тысяч солдат. Они не несли полкового «орла», потому что не собирались вступать в сражение. Их отправляли на разведку, и приказ генерала был прост и ясен: выдвинуться в низину перед неприятельскими фортами, определить, блокирована долина или нет, и по исполнении задания вернуться на исходные позиции. Туман одновременно помогал и вредил. Помогал, потому что скрывал полки от неприятеля, а вредил, потому что не позволял рассмотреть как следует низину перед холмом. Впрочем, Саррю предполагал, что к тому времени, как первый полк достигнет этой низины, туман рассеется под жаркими лучами наступающего дня. Разумеется, противник сразу обрушит на разведчиков яростный артиллерийский огонь, но потери при рассеянном строе вряд ли будут значительными.

Куда больше генерала беспокоила перспектива попасть под удар вражеской кавалерии, но его тревоги развеял Ренье:

– Вряд ли они успеют отреагировать так быстро, сир. Пока проснутся, пока приготовят лошадей, полдня пройдет. Нет, если они и пошлют кого-то в низину, то лишь пехоту, а на такой случай у меня есть в запасе бригада Сульта.

Бригада Сульта представляла собой смешение разных кавалерийских частей: егерей, драгун и гусар. Правда, на тысячу всадников приходилось лишь шестьсот пятьдесят три лошади, но и этого должно было с лихвой хватить, чтобы дать отпор португальским и английским стрелкам, если те попытаются помешать разведчикам Саррю.

К середине утра, когда полки вышли на позиции и генерал собирался отправить в затянутую белесой дымкой низину первый полк, на склоне холма появился один из адъютантов генерала Ренье. Глядя на него, Саррю поморщился и с кислым видом изрек пророчество:

– Вот увидите, они там уже передумали и сейчас потребуют, чтобы мы наступали на Лиссабон.

Подскакавший офицер осадил разгоряченную лошадь и, наклонившись, потрепал животное по шее.

– Английский пикет, сир. Мы только что видели его с холма. Они в разрушенном амбаре у речушки.

– Не важно, – отмахнулся генерал.

Никакой пикет не остановит четыре полка лучшей в мире легкой пехоты.

– Генерал Ренье предлагает захватить их, сир, – почтительно добавил адъютант.

Саррю рассмеялся:

– Захватить? Да они побегут как зайцы, едва только увидят нас!

– Туман, сир. Генерал Ренье предлагает зайти с запада, и тогда противник, возможно, вас не заметит. Генерал считает, что их офицер может знать что-то об устройстве оборонительных рубежей.

Саррю хмыкнул. Предложение Ренье было равнозначно приказу, да только приказ этот представлялся бессмысленным. Конечно, какой-то офицер во главе пикета имеется, но что может знать такой человек о многокилометровой системе обороны? И все же оставить без внимания указание генерала Саррю не мог.

– Передайте, мы сделаем, – сказал он и отправил в голову колонны другого адъютанта с приказом половине первого полка повернуть на запад, выйти под прикрытием тумана в тыл пикету и отрезать англичанам в амбаре путь к отступлению. – Скажите полковнику Фере, что пойдете с ним. Сдерживайте его порывы. Остальные выступят через десять минут после вас. И пусть поторопится!

Саррю особенно подчеркнул последние слова. Целью всего предприятия была разведка, а не победа над жалким пикетом, которой можно гордиться разве что перед парижской толпой. Здесь им нужны не слава и трофеи, а сведения о местонахождении неприятельских войск, и чем дольше его полки задержатся в низине, тем больше риск попасть под огонь вражеской артиллерии. Разумеется, лучше всего с такой работой справился бы эскадрон кавалерии, который промчался бы по низине в считаные мгновения, но, к сожалению, кавалерия пребывала в жалком состоянии. Лошади ослабли и оголодали… Саррю вдруг подумал, что у англичан в амбаре наверняка есть провизия. Пожалуй, стоило предупредить адъютанта, чтобы не упустил добычу. С другой стороны, адъютант – парень проворный и сообразительный и все понимает без подсказки. Интересно, что у них там может быть? Свежие яйца? Бекон? Теплый, только что из печи хлеб? Масло и густое, с пенкой молоко? Егеря и вольтижеры проходили мимо, а генерал видел накрытый яствами стол. За последние дни его солдатам довелось перенести многое, и они тоже голодали, но выглядели бодрыми и уверенными в себе. У кого-то оторвалась подошва, у кого-то сапог просил каши, и его перевязали веревкой; мундиры обтерлись, порвались, выгорели, тем не менее мушкеты блестели, и генерал не сомневался, что, если дело дойдет до схватки, эти люди его не подведут. Последняя рота прошагала мимо, и Саррю пришпорил лошадь.

Впереди у него была бригада стрелков, затянутая туманом низина, ничего не подозревающий враг и недолгая тишина.

Лейтенант Джек Буллен был приличным молодым человеком из приличной семьи. Его отец сделал карьеру судьи, оба старших брата стали барристерами, а юный Джек так и не продемонстрировал особых талантов в школе. Учителя делали все, чтобы вбить ему в голову латинский и греческий, но голова у Джека оказалась твердая, неуступчивая и не приняла ничего из того, что в нее пытались втиснуть. Особенно не повезло именно иностранным языкам. Не помогало даже физическое воздействие. Джек легко переносил порку и в результате остался тем, кем и был: крепким, жизнерадостным юношей, собиравшим птичьи яйца, дравшимся с парнями постарше, залезавшим на церковную башню и не боявшимся ничего на свете. Попав в полк Лоуфорда, он решил, что это самое лучшее из всего, что только может предложить жизнь. Ему нравилась служба в армии и нравились люди, служившие вместе с ним. Некоторые офицеры боялись своих рядовых больше, чем противника, а вот молодой Джек Буллен чувствовал себя в их компании как рыба в воде. Ему были по вкусу их немудреные шутки, он с удовольствием хлебал с ними кислый чай и искренне считал всех отличными ребятами даже притом, что многих из них его отец наверняка осудил бы на смерть, каторгу или ссылку. Перевод в стрелковую роту дался легко, хотя, откровенно говоря, Джеку больше нравилась прежняя. И дело тут было не в солдатах – с ними Буллен неизменно находил общий язык, – а в командире этой самой роты. Испортить настроение прирожденному оптимисту мог далеко не каждый, но капитану Слингсби это как-то удавалось.

– Он не очень хорошо себя чувствует, сэр, – почтительно сообщил Буллену сержант Рид.

– Не очень хорошо себя чувствует, – повторил без всякого выражения Буллен.

– Да, сэр, не очень.

Говоря, что капитан не очень хорошо себя чувствует, сержант имел в виду, что командир роты пьян. Заявить об этом открыто, будучи сержантом, он не мог.

– И насколько ж не очень? – спросил Буллен.

Он мог бы получить ответ на свой вопрос, пройдя всего лишь двадцать шагов, но, во-первых, отвечал за выставленных у речки дозорных, а во-вторых, ему никак не улыбалось смотреть на пьяную физиономию капитана.

– Очень не очень, сэр, – серьезным тоном отвечал Рид. – Рассказывал о своей жене, сэр. Говорил про нее нехорошее.

Буллен хотел уточнить, как именно отзывался о своей супруге Слингсби, но вспомнил, что Рид – методист и, следовательно, ничего не скажет, а потому только кивнул.

– Люди из-за этого сильно расстраиваются, сэр, – добавил Рид. – Нельзя такое говорить о женщине. Тем более о замужней.

Буллен подозревал, что речи Слингсби не расстроили, а повеселили солдат, и это было плохо. Офицер, даже если старается завоевать симпатии своих людей, не должен опускаться до того, чтобы порочить женщин, теряя тем самым собственное достоинство.

– На ногах держится?

– Едва ли, сэр, – сказал Рид и тут же поправился: – Никак нет, сэр.

– Ох господи… – вздохнул Буллен и заметил, как слегка вздрогнул добропорядочный сержант. – И где только он достает спиртное?

Рид фыркнул:

– У него есть слуга, сэр. А у слуги ранец, набитый фляжками с ромом. Капитан пил всю ночь, сэр.

Что же делать, подумал Буллен. Отнести Слингсби в полк? Нет, он не станет марать репутацию командира. Так поступать нельзя. Придется терпеть.

– Присматривайте за ним, сержант. – Лейтенант вздохнул. – Может, он еще поправится.

– Но я не могу принимать от него приказы, сэр. В таком состоянии…

– Так он еще и приказы отдает?

– Да, сэр. Приказал арестовать Слэттери, сэр.

– За что?

– Тот странно на него посмотрел, сэр.

– Вот еще… Приказы капитана не исполнять, сержант. Это приказ. Скажите ему, что я так распорядился.

Рид кивнул:

– Так вы принимаете командование ротой, сэр?

Вопрос был важный, и Буллен ответил не сразу. Положительный ответ был бы формальным признанием неспособности Слингсби исполнять служебные обязанности, что неминуемо повлекло бы расследование.

– Я принимаю на себя командование до того времени, пока капитан… пока капитану станет легче.

Компромисс был найден, и Джек Буллен облегченно вздохнул.

– Есть, сэр. – Рид козырнул и отвернулся.

– И вот что еще, сержант.

Рид повернулся.

– Не смотрите на него странно.

– Есть, сэр. Будет исполнено, – твердо пообещал Рид. – За меня можете не беспокоиться, сэр. Я такого не позволю, сэр.

Буллен отхлебнул чая и обнаружил, что тот остыл. Он поставил кружку на камень и пошел к речке. Туман снова сгустился, так что видимость ограничивалась шестьюдесятью-семьюдесятью ярдами, но при этом вершины холмов в четверти миле от низины сияли под солнцем. Прояснится, решил лейтенант, невольно вспоминая чудесные зимние вечера в Эссексе и прекрасного гнедого жеребца, постоянно вилявшего влево после прыжка через кусты. «Порядок в зале суда! Порядок в зале суда!» – кричал в таких случаях отец. Все смеялись. В их семье любили охоту, любили шутки и были счастливы.

– Мистер Буллен? Сэр? – подал голос Дэниел Хэгмен, самый опытный солдат в роте, стоявший чуть выше по течению.

Буллен отбросил посторонние мысли, в которых готовил лошадей к лисьей охоте, и шагнул к стрелку:

– Что такое?

– Там вроде бы кто-то есть. – Хэгмен протянул руку в направлении тумана. – Только что видел, а теперь…

Буллен посмотрел в ту же сторону, но ничего не заметил:

– Туман скоро рассеется.

– Да, сэр, через час разойдется. Пора бы уж…

И тут начали стрелять.

Шарп опасался, что братья устроят ловушку в кустах у берега, а потому попросил Брейтуэйта отвести шлюпку ниже по течению и причалить к открытому месту, где совсем не было деревьев. Сара и Жоана остаться в лодке не пожелали и, выбравшись на берег, последовали за мужчинами, что немало обеспокоило Виченте.

– Им нельзя здесь находиться.

– Нам тоже нельзя здесь находиться, – сказал Шарп. Окинув взглядом болото, он увидел братьев и их трех спутников. Пятеро мужчин уходили от берега и даже не оглядывались, как будто им совершенно нечего было опасаться. – Нам тоже нельзя здесь быть, но мы здесь. Как и они. Так что давайте покончим с этим и вернемся туда, где нам всем надлежит быть. – Он снял винтовку и проверил, есть ли порох на полке. – Надо было перезарядить на «Белке».

– Думаете, порох отсырел?

– Может быть.

Шарп опасался, что порох отсырел от тумана, но теперь с этим уже ничего нельзя было поделать. Высадившись ниже по течению, они оказались посреди настоящего болота. Шарп взял к северу, надеясь, что там будет не так мокро и скользко, а пятеро португальцев уходили все дальше.

– Предлагаю разуться, – сказал Харпер. – Я вырос в Донеголе, а у нас там о болотах знают все.

Шарп разуваться не стал, поскольку сапоги у него были высокие, но остальные, сняв обувь, зашагали быстрее.

– Главное, – сказал Шарп, – подобраться к этим ублюдкам поближе, на расстояние выстрела.

– Почему они не оглядываются? – спросила Сара.

– Потому что думают, будто здесь им уже ничто не угрожает.

Они вышли из болота на твердую землю, пригорок между болотом и северными холмами, и начали понемногу сокращать дистанцию. Преследуемые по-прежнему вели себя так, словно вышли на прогулку, шли неспешно, повесив ружья за спину и переговариваясь. Феррагус заметно выделялся среди спутников, и у Шарпа не раз возникало желание опуститься на колено и пальнуть ему в спину, но останавливала мысль об отсыревшем порохе. Слева в тумане проступили очертания каких-то строений: пары коттеджей, амбар, несколько навесов и большой жилой дом. Похоже, когда-то, до того как саперы затопили долину, здесь было процветающее хозяйство. Вероятно, все строения стояли на возвышенности, и братья спешили к ним, чтобы потом продолжить путь на юг. А может, братья заметили погоню и решили укрыться на бывшей ферме. Если так, то выкурить их оттуда будет делом нелегким.

Шарп прибавил шагу, и тут один из португальцев оглянулся и посмотрел на него.

– Черт! – прошептал капитан, падая на колено.

Португальцы побежали, хотя и не очень быстро – мешали оружие и мешки с деньгами. Шарп прицелился и спустил курок; винтовка отозвалась неохотно и вместо того, чтобы громыхнуть, сухо кашлянула – отсыревший порох вспыхнул слабо, и пуля упала с недолетом. Пока он перезаряжал штуцер, Харпер и Виченте тоже выстрелили – один из пятерки взмахнул рукой и упал. Времени, чтобы завернуть пулю в кожу, не было, и Шарп раздраженно подумал, что армия могла бы обеспечивать стрелков уже готовыми патронами. Закончив, он снова опустился на колено и выстрелил. Жоана и Сара тоже разрядили свои мушкеты, хотя на таком расстоянии рассчитывать на попадание не могли. Между тем раненый поднялся и бодро побежал догонять ушедших товарищей. Харпер выстрелил, и один из убегавших испуганно дернулся, – наверное, пуля прошла рядом. В следующее мгновение все пятеро устремились к строениям на пригорке и исчезли за каменными стенами одновременно с выстрелом Виченте.

– Черт! – пробормотал Шарп, загоняя новую пулю.

– Они там не останутся, – сказал негромко Виченте. – Побегут дальше. На юг.

– Ладно, пройдем через болото, – решил Шарп и попытался осуществить свой план, но, сделав несколько шагов, оказался по колено в воде и остановился.

Беглецы выскочили из фермы и тоже взяли курс на юг, наткнулись на то же препятствие и повернули на запад. Шарп взял на мушку Феррагуса и спустил курок. Виченте и Харпер последовали его примеру, но стреляли они по движущимся целям, и все три пули прошли мимо, а пятерка скрылась в тумане.

Виченте помог Шарпу выбраться из болота.

– К вечеру доберутся до Лиссабона, – сказал он. – Я, конечно, доложу о майоре Феррейре.

– К тому времени, Хорхе, его уже не будет. Да и в любом случае ты ничего не докажешь. Как ни крути, он майор, а ты капитан. – Шарп покачал головой. – Жаль, не удалось посчитаться с Феррагусом.

– Ты только поэтому за ним и гонишься? – поинтересовалась Сара. – Чтобы посчитаться?

– Не только, но и поэтому тоже. – Шарп загнал в дуло новую пулю, забил пыж и повесил винтовку на плечо. – Давайте выбираться отсюда и пойдем домой.

– Они не ушли! – сказал вдруг Харпер, и Шарп, обернувшись, увидел, что пятеро португальцев возвращаются на ферму, с опаской поглядывая в туман.

Что именно заставило беглецов отступить, оставалось непонятно, пока из мглистой пелены не выступила стрелковая цепь. В первый момент Шарп подумал, что это союзники, но уже в следующий различил голубые мундиры и белые ремни, эполеты и короткие сабли у некоторых солдат.

Французы!

За первой цепью появилась вторая, за второй третья…

И тут с запада донеслись сухие щелчки мушкетов. Французы остановились. Братья и их спутники уже скрылись на ферме.

– Что происходит? – недоуменно спросил Харпер, взводя курок.

– Это называется сражением, Пэт.

– Да хранит Господь Ирландию.

– Хорошо, если бы для начала помог нам, – сумрачно отозвался Шарп.

Французская ловушка захлопнулась, но попали в нее не только братья Феррейра и их спутники.

Спас Джека Буллена каприз тумана. Услышав выстрелы, донесшиеся откуда-то с востока, от реки, лейтенант насторожился и уже собирался приказать сержанту Хакфилду взять десяток бойцов и выяснить, что случилось, когда налетевший с южных высоток ветерок сдвинул белесую занавесь и Буллен увидел бегущих солдат в голубых мундирах и с мушкетами наперевес. Увиденное настолько поразило лейтенанта, что на пару секунд он просто онемел. Французы – он никак не мог поверить, что это французы, – зашли с юга, явно намереваясь отрезать его роту от форта, и лейтенант мгновенно понял, что не может вернуть своих людей в расположение полка.

– Сэр! – крикнул кто-то из стрелков, и этот окрик вывел Буллена из оцепенения.

– Сержант Рид! – Все нужно было решить в считаные секунды. – Отведите людей к ферме. Туда, где мы были вчера. Ранцы возьмите с собой. – Накануне в сумерках лейтенант побывал на ферме с патрулем. Прошли по насыпи, перебрались через речушку по невысокому каменному мосту, побродили между заброшенными строениями и даже продвинулись к Тежу, но наткнулись на болото. Теперь ферма стала лучшим укрытием для роты: каменные стены, топь со всех сторон и только один подход – тропинка от моста. Нужно лишь добраться до этой тропинки раньше французов. – Стрелки, сюда! Сержант Макговерн! Возьмите двух человек и уведите отсюда капитана Слингсби. Вперед!

Сам Буллен отходил вместе с арьергардом. Туман снова сомкнулся, скрыв противника, но, когда они были шагах в тридцати от амбара, французы появились вновь, и один из них, заметив англичан, что-то прокричал. Вольтижеры мгновенно повернулись и выстрелили. Стройного залпа не получилось, тем не менее пули просвистели в опасной близости от Буллена, и он прибавил шагу. Полдюжины французов бросились к нему, и лейтенант уже готов был показать неприятелю спину, но тут защелкали винтовки, и два вольтижера упали. Белые бриджи окрасились ярко-красной кровью. Обернувшись, он увидел, что стрелки приняли боевой строй и делают то, чему их учили. Еще один француз словно наткнулся на что-то и завалился на спину.

– С этими мы справимся, сэр, – сказал Хэгмен. – Может, просто патруль. Харрис! Смотри влево! Поспешите, сэр. – Он снова повернулся к Буллену. – Мы знаем, что делать, сэр, и от пистолета тут толку мало.

Лейтенант и сам не заметил, как вытащил пистолет, полученный в подарок от отца. Тем не менее он разрядил его в сторону врага и даже занес на свой счет свалившегося француза, хотя того, скорее всего, сразила пуля кого-то из стрелков. Рота отступала четко, сдерживая противника и не позволяя ему приблизиться. Французы тоже стреляли, однако их мушкетам недоставало точности. Пороховой дым смешивался с туманом. Численное преимущество было на стороне вольтижеров, но они рассчитывали запереть англичан в разрушенном сарае, а приказа преследовать их в сторону фермы не получали, и временная неразбериха дала Буллену необходимые для спасения минуты. Видя, что Хэгмен прав и что стрелки прекрасно обходятся без его приказов, лейтенант побежал к мосту, где ждали сержант Рид и красномундирники. Капитан Слингсби прикладывался к фляжке, но по крайней мере не доставлял никому проблем. Увидев появившихся с юга французов, Буллен приказал отступить к мосту и дальше к ферме. Стрелки тоже отступали – из тумана вышла новая цепь вольтижеров. Боже, промелькнуло в голове у лейтенанта, везде лягушатники!

– К ферме! – крикнул он.

Ферма представляла собой крепкое строение на западном склоне невысокого холма. К двери вели каменные ступеньки, окна располагались на высоте восемь футов над землей. Отличное укрытие, подумал Буллен, если только французы не подведут артиллерию. Красномундирники втащили капитана Слингсби вверх по ступенькам, и лейтенант, последовав за ними, оказался в длинном помещении с задней дверью и двумя выходящими на тропинку окнами. Мостик Буллен из-за тумана не видел, зато видел отступающих стрелков, и это означало, что противник близко.

– Сюда!

Отойдя от окна, он быстро обследовал новоявленную крепость.

Вторая дверь и одно окно выходили во двор, лестница в дальнем конце комнаты вела на второй этаж, где помещались три спальни. Лейтенант разделил людей на шесть групп – по одной на каждое окно, дверь и комнаты наверху. У задней двери Буллен поставил только одного караульного, надеясь, что во двор французы не проберутся. Зато на мосту вольтижеры уже появились, и пули застучали по каменным стенам.

– Люди во дворе, сэр! – крикнул от задней двери часовой.

Буллен подумал, что он имеет в виду французов, но, распахнув дверь, увидел пятерых незнакомцев, одного в форме майора португальской армии и четверых гражданских, в том числе здоровяка необъятных размеров. Увидев Буллена, португальский майор уставился на него с таким же изумлением, с каким и Буллен уставился на невесть откуда взявшегося незнакомца.

Первым опомнился португалец:

– Кто вы?

– Лейтенант Буллен, сэр.

– Противник там. – Майор указал на восток, и лейтенант выругался – он рассчитывал, что его люди смогут пройти к реке, под прикрытие пушек британской канонерки. Теперь же выходило, что рота попала в окружение и им ничего не оставалось, как только приготовиться к обороне. – Мы поможем вам, – сказал майор, и пятеро португальцев вошли в дом.

Сверху посыпались куски черепицы – парни на чердаке пробивали выход на крышу. Португальцы, расположившиеся у восточного окна, открыли огонь по промелькнувшим в тумане теням. Буллен повернулся к ним, но тут стекла на противоположной стороне разлетелись на кусочки, и один из красномундирников свалился на пол, получив пулю в легкие. На губах у бедняги пузырилась розовая пена.

– Огонь! – крикнул Буллен.

Еще один красномундирник упал у двери. Лейтенант шагнул к окну и, выглянув из-за плеча солдата, увидел бегущих по тропинке французов. На крыше затрещали мушкеты, но ни одна пуля не нашла цели. Комната наполнилась дымом, эхом выстрелов, а потом к шуму боя добавилась артиллерийская канонада – с холмов ударили английские и португальские пушки. Защитники фермы палили в обе стороны.

– Заходят с флангов, сэр, – сказал сержант Рид, имея в виду, что противник подбирается к дому с тех сторон, где нет окон.

– Смелей, ребята! – подал вдруг голос капитан Слингсби. – И да спасет Господь короля Георга!

– К дьяволу короля Георга, – пробормотал какой-то красномундирник и выругался, потому что в плечо ему ударила щепка, отколотая от оконной рамы мушкетной пулей.

– Слева! Справа! – Два предостерегающих крика прозвучали одновременно, и вслед за ними ударили сразу три мушкета.

Буллен метнулся к задней двери, выглянул, но не увидел ничего, кроме окутавшего дальний конец двора порохового дыма. Что, черт возьми, происходит? Откуда взялись лягушатники? Еще недавно он надеялся, что французы смогут атаковать только с запада, а теперь понял, что надеялся зря. Вольтижеры окружили ферму и методично обстреливали ее со всех сторон. Лейтенант чувствовал, что поддается панике. Ему было девятнадцать лет, и пятьдесят с лишним человек ждали от него твердости и уверенности. До сих Джеку хватало и того и другого, но теперь… Грохот выстрелов, непрекращающийся треск пуль, плющащихся о каменные стены, и вдобавок ко всему крики капитана Слингсби, расхаживающего по комнате и требующего от солдат, чтобы они смотрели противнику в глаза.

Часть его проблем снял португальский майор.

– Я прикрою эту сторону, – сказал он, указывая на восток.

Сторона была не самая тяжелая, но лейтенант искренне поблагодарил португальца – все-таки одной заботой меньше. Основной огонь шел с запада, однако главную опасность представляли север и юг – стоит французам понять, что эти стороны остались без прикрытия, как они мгновенно сосредоточатся именно там.

– Надо пробить бреши в торце, сэр, – сказал Хэгмен, догадавшись, что заботит командира, и незамедлительно взялся за дело.

Не зная, чем еще заняться, Буллен подошел к двери и выстрелил из пистолета. В следующий момент порыв ветра смел туман, и его взгляду предстала заполненная французами долина. Большинство из них наступали в сторону форта, откуда по ним, добавляя дыма к туману, била артиллерия.

Еще один красномундирник свалился у окна с пробитой головой. Другому пуля попала в руку, он выронил мушкет, который выстрелил и ранил бедолагу в колено. Грохот за окном не стихал, стук пуль о каменную стену напоминал барабанную дробь, и на лицах солдат все явственнее проступал страх. Не добавляло мужества и поведение Слингсби, который, потрясая саблей, требовал стрелять быстрее.

– Огонь! – орал капитан, роняя слюну и пошатываясь. – Огонь! Покажите им ад!

В левой руке он держал фляжку, то и дело прикладываясь к ней, и Буллен, поддавшись в какой-то момент злости, толкнул его так, что Слингсби шлепнулся на задницу. Еще одного красномундирника ранило у двери щепкой от расколотого пулей мушкета. К двери никто не подходил, и в глазах людей все чаще мелькал уже не страх, а ужас. Звук стрельбы усиливался эхом, крики французов звучали, казалось, совсем близко, на холмах громыхали орудия, а в комнате клубился дым, лилась кровь и нарастала паника.

Потом протрубила труба. Сигнал был какой-то странный, – по крайней мере, Буллен такого еще не слышал. Мушкетный огонь стал понемногу стихать и прекратился, а после второго сигнала стоявший у западного окна красномундирник крикнул, что видит француза, размахивающего белой тряпкой.

– Прекратить огонь! – скомандовал Буллен. – Прекратить огонь!

Осторожно подступив к двери, он увидел идущего по тропе высокого француза в белых рейтузах и кавалерийских сапогах. Решив, что его людям лучше не слышать, о чем пойдет речь, лейтенант вышел за дверь и снял кивер. Он и сам не знал, зачем это сделал, но, поскольку никакой белой тряпки не нашлось, такой жест показался ему в данной ситуации вполне уместным.

Они сошлись в двадцати шагах от фермы. Француз поклонился и снял с конца сабли носовой платок.

– Позвольте представиться – капитан Жюль Дерэн. – Его английский был безупречен. – Имею честь служить адъютантом генерала Саррю.

Он положил платок в нагрудный карман и убрал саблю в ножны, причем сделал это так резко, что рукоятка звякнула, ударившись о ножны. Звук получился неприятный.

– Лейтенант Джек Буллен.

Дерэн выжидающе посмотрел на него и, когда продолжения не последовало, спросил:

– Вы из какого полка, лейтенант?

– Из Южного Эссекского.

– Ага… – протянул Дерэн, мягко намекая, что никогда не слышал о такой части. – Мой генерал отдает должное вашей доблести, лейтенант, но хочет довести до вашего сведения, что дальнейшее сопротивление равнозначно самоубийству. Вы можете облегчить свою судьбу, если сдадите эту позицию.

– Нет, сэр, – не дослушав француза до конца, сказал Буллен.

Согласиться на капитуляцию вот так, легко, после первого же предложения, он не мог.

– Понимаю ваши чувства, лейтенант. – Дерэн опустил руку в карман, вытащил часы и ловким щелчком открыл крышку. – Через пять минут к мосту подтянут пушку. – Он кивнул за спину, в сторону затянутой туманом тропы. – Думаю, три-четыре выстрела убедят вас лучше моих слов, но если вы сдадитесь раньше, то сохраните себе жизнь. В противном случае у меня больше не будет возможности повторить это предложение, и тогда уж я не смогу нести ответственность за поведение моих людей.

– В моей армии, – сказал Буллен, – офицеры ответственны за все.

– Слава богу, я не в вашей армии. – Дерэн снова снял кивер и поклонился. – У вас пять минут, лейтенант. Доброго дня.

Француз повернулся и ушел. Буллен огляделся. Вольтижеры были кругом, не только на тропе, но и по обе стороны от фермы, которая выглядела островком в болоте, принадлежащем скорее французам, чем союзникам. Чувствуя на себе взгляды вольтижеров, лейтенант вернулся в дом.

– Чего они хотят, лейтенант? – спросил португальский майор.

– Чтобы мы сдались, сэр.

– И что вы ответили?

– Что мы не сдадимся, – ответил Буллен, и его люди заворчали, но было ли то ворчание одобрением или осуждением его решения, сказать трудно.

Португалец, взяв лейтенанта за руку, потянул его к камину.

– Я майор Феррейра, – доверительно сообщил он, – и мне крайне важно достичь наших позиций. То, что я скажу, вам, скорее всего, не понравится. Согласитесь на капитуляцию. – Майор вскинул руки, предвосхищая протесты англичанина. – Но поставьте условие. Скажите, что с вами пятеро гражданских и что эти люди должны беспрепятственно уйти.

– Пятеро гражданских? – недоуменно спросил Буллен.

– Мне придется переодеться, – с беззаботным видом кивнул Феррейра. – Мы пройдем через французские позиции, вы капитулируете, а лорд Веллингтон узнает о принесенной вами жертве. У меня нет ни малейших сомнений, что вас вскоре обменяют.

– Моих людей никто обменивать не станет, – возразил Буллен.

Феррейра улыбнулся:

– Я отдаю вам приказ, лейтенант.

Он торопливо стащил мундир, решив, очевидно, что отсутствие формы поможет ему выдать себя за гражданское лицо. Другие португальцы подошли ближе, окружив лейтенанта плотным кольцом. Маневр их явно был рассчитан на то, чтобы склонить Буллена к нужному для них решению.

– А я тебя узнал! – подал вдруг голос сидевший у камина Слингсби и протянул руку в направлении здоровяка. – Тебя Шарп побил.

– Вы кто такой? – холодно осведомился Феррейра.

– Я здесь командую, – гордо заявил Слингсби и попытался отсалютовать португальцу саблей, но зацепился ею за массивную каминную полку. – Капитан Слингсби.

– Капитан не вполне здоров, – отведя глаза, сказал Буллен. Ему было стыдно признаться перед чужаком, что командир роты пьян. – Временно его обязанности исполняю я.

– Ну так исполняйте, лейтенант. – Феррейра указал на дверь. – Идите.

– Делайте, как он говорит, – вставил Слингсби, не имевший ни малейшего представления, о чем идет речь.

– Да, сэр, лучше уж так, – пробормотал Рид. Трусом сержант не был, но и другого выхода, кроме смерти, из ситуации не видел. – Убивать нас лягушатники не станут.

– Вы не имеете права мне приказывать, – огрызнулся Буллен, воинственно взглянув на португальца.

Здоровяк зарычал и надвинулся было на лейтенанта, но Феррейра удержал его.

– Верно, не имею, – согласился он, – но если вы не капитулируете, а мы попадем в плен и позднее нас обменяют, то мне будет о чем рассказать лорду Веллингтону. И то, что я расскажу ему, не поспособствует вашему повышению в чине. – Португалец помолчал, потом, понизив голос, добавил: – Это очень важно, лейтенант.

– Да, важно, – эхом откликнулся Слингсби.

– Даю вам слово чести, – продолжал Феррейра, – мне необходимо попасть к лорду Веллингтону. Я прошу вас о жертве, лейтенант. Я даже умоляю. Поверьте, это пойдет на пользу вашей стране.

– Да хранит Господь короля Георга! – провозгласил Слингсби.

– Вы даете слово? – спросил Буллен.

– Клянусь честью.

Буллен вздохнул и повернулся к двери. Легкая рота капитулирует – ничего иного ей не остается.

Полковник Лоуфорд все смотрел и смотрел в долину. Туман таял на глазах, и его взгляду представали сотни французских стрелков. Сотни! Причем расположились они настолько удачно, что бьющие с холмов британские и португальские орудия практически не причиняли им вреда. Снаряды взрывались, шрапнель рвала воздух, но полковник не видел ни раненых, ни убитых.

Не видел он и свою легкую роту.

– Дьявол! – негромко выругался Лоуфорд и, положив подзорную трубу на треногу, снова приник к окуляру. Разрушенный амбар наполовину скрывали клочья тумана. Какие-то люди сновали вблизи строения, но, как ни щурился полковник, он не находил среди них ни красных, ни зеленых мундиров. – Дьявол!

– Чем они там, черт возьми, занимаются? Доброе утро, Лоуфорд. Вы можете сказать, что там происходит? – Генерал Пиктон в потрепанной черной шинели поднялся по ступеням и теперь, хмуря лоб, взирал сверху на суетящихся внизу французов. На голове у него был тот же ночной колпак с кисточкой, что и в сражении при Буссако. – Понятия не имею, что эти ублюдки делают, но маневр совершенно дурацкий.

Вслед за генералом на бастион поднялся, отдуваясь, его адъютант, и в этот самый момент неподалеку громыхнул двенадцатифунтовик, оглушив стоящих поблизости и накрыв их облаком вонючего дыма.

– Да прекратите вы палить, черт бы вас подрал! – взревел Пиктон. – Ну что, Лоуфорд, объясните мне, в чем дело?

– Они прислали стрелковую бригаду, сэр.

Ответ вряд ли мог удовлетворить генерала, но лучшего у полковника на данный момент не было.

– Прислали стрелков? И только? И на кой черт? Прогуляться?

В долине треснул мушкет. Звук шел, похоже, от большой фермы, рассмотреть которую не представлялось возможным из-за тумана. О том, что там что-то происходит, свидетельствовал и тот факт, что три или четыре сотни вольтижеров вместо того, чтобы продвигаться вперед через долину, повернули к этой самой ферме.

– Они там, – уверенно сказал майор Лерой, уже с минуту всматривавшийся в окутывающую ферму дрожащую пелену. Пока он видел только крышу фермы и не находил никаких следов пропавшей легкой роты. – Думаю, сэр, они укрылись на той ферме.

– Кто укрылся на ферме? – спросил Пиктон. – И на какой ферме? О чем вы, черт возьми, толкуете?

Это был вопрос, которого Лоуфорд боялся, но сейчас ему ничего не оставалось, как сознаться в содеянном:

– Легкая рота, сэр. Я выдвинул в пикет легкую роту.

– Что вы сделали? – В тоне генерала прозвучали опасные нотки.

– Они были в амбаре. – Полковник указал на разваленное строение. Объяснить, что он выставил пикет только ради того, чтобы дать зятю возможность укрепить авторитет в роте, Лоуфорд не мог. Кто же мог подумать, что Слингсби не догадается увести роту, столкнувшись с превосходящими силами противника.

– В амбаре?

– Да, сэр. Имели приказ вести патрулирование.

– Черт возьми, Лоуфорд! – взорвался Пиктон. – Толку от такого пикета, что от сиськи на швабре! Цепь! Нужно было ставить цепь пикетов! – Он фыркнул. – Один! Понятно, что лягушатники обошли его с флангов. Так? Черт, вы бы лучше построили их в шеренгу и расстреляли сами. По крайней мере, вышло бы быстрее. Ну и где они теперь?

– Там, на ферме. – Лерой вытянул руку, и в этот момент туман рассеялся и они увидели западную стену с курящимся у окон дымком.

– Господи, – проворчал Пиктон. – Вы ведь не хотите их потерять, верно, Лоуфорд? В армии его величества такое не приветствуется. Потерять целую роту, а! Попахивает безответственностью. Мы должны спасти их. – Последние слова, произнесенные с сильным валлийским акцентом, прозвучали почти обвинением.

– Мой полк готов, сэр, – заявил полковник, пытаясь сохранить остатки достоинства.

– То, что от него осталось, – уточнил Пиктон и повернулся к адъютанту. – Что у нас с португальцами?

– Оба полка готовы, сэр.

– Действуйте, Лоуфорд, – приказал генерал. – Вытащите их. – Полковник и другие офицеры Южного Эссекского не заставили его повторять. Пиктон покачал головой. – Поздно, конечно. Слишком поздно. – Он остановил взгляд на окутанном дымом строении. – Бедняги. Боюсь, их песенка спета. Лоуфорду не успеть. А что мы можем сделать? Ничего. А жаль, черт возьми. – Генерал повернулся и, заметив притихших пушкарей, выплеснул зло на них: – Что стоите, как барачные шлюхи? Бросьте огоньку под хвост этим ублюдкам! Или вшей выводить разучились?

Артиллеристы засуетились, выкатили пушки, и скоро первые снаряды с воем полетели в долину, оставляя за собой хвосты дыма. Пиктон нахмурился.

– Надо ж додуматься, – ни к кому не обращаясь, проворчал он, – поставить пикет в амбаре. Нет, ни в одном валлийском полку такого бы не случилось. Вот чего нам недостает, валлийских полков. Будь у меня несколько таких, я бы вычистил чертову Европу. А так приходится выручать чертовых англичан. И зачем только Господь столько их наплодил?

– Чай, сэр, – сказал адъютант, поднося генералу полную оловянную кружку и тем самым на время ставя точку в его ремонстрациях.

Пушки продолжали бухать.

Шарп едва тащил ноги, пробираясь через болото к возвышенности, на которой расположилась ферма. Странно, но по ним не стреляли – похоже, братья Феррейра не ждали их с востока, – и, выйдя к углу коровника, капитан понял почему. Французские вольтижеры сосредоточились на другой стороне, которая, очевидно, и подвергалась обстрелу. Шарпа и его спутников они не замечали.

– Кто с кем дерется? – спросил Харпер, присоединяясь к капитану.

– Бог его знает. – Прислушавшись, Шарп различил в трескотне выстрелов короткие и сухие звуки. – Это не штуцера, Пэт?

– Они, сэр, – подтвердил сержант.

– Тогда там должны быть наши ребята.

Шарп выскользнул из-за угла, и по каменным стенам коровника и деревянным перегородкам тут же захлопали пули. Стреляли из дома. Шарп пригнулся, спрятавшись за перегородкой высотой в четыре фута. Коровник был открыт со стороны дворика, и те, кто находился в доме, били по нему из мушкетов.

– Может, там португальцы! – крикнул он. Если братья Феррейра наткнулись на ферме на португальцев, то они могли убедить их открыть огонь по Шарпу. – Оставайся на месте, Пэт!

– Не могу, сэр. Чертовы лягушатники лезут.

– Подожди. – Шарп поднялся из-за перегородки, навел винтовку на дом, и окно тут же скрылось за дымками выстрелов. – Пошли! – крикнул он, и Харпер, Виченте, Сара и Жоана выскочили из-за угла и рванули к стойлу с толстой коркой засохшего на стенах коровьего дерьма. – Вы кто? – проревел Шарп, но его голос утонул в несмолкаемом шуме мушкетной пальбы, эхо которой заполняло весь дворик, так что если ответ и был, капитан его не услышал.

Зато в другой стороне двора показались два француза. Харпер подстрелил одного, а второй метнулся в сторону за мгновение до того, как пуля Виченте оцарапала камень в стене. Раненый пополз прочь, а Шарп навел винтовку на просвет между двумя постройками, ожидая появления противника.

– Попробую добраться до дома, – сказал он и снова выглянул из-за перегородки – в окне мелькнуло что-то похожее на красный мундир.

Французов в дальней части двора не было, и Шарп подумал, что неплохо бы отсидеться, полагаясь на то, что вольтижеры их не заметят, но он знал – чудес не бывает.

– Приглядывай за лягушатниками, а я рвану к дому. По-моему, там красномундирники – только бы добежать.

Он вздохнул, собираясь с силами, готовясь к броску через открытое пространство, и тут где-то протрубила труба. Сигнал повторился, перестрелка стихла, зато голоса на французском прозвучали совсем близко. Полной тишины тем не менее не наступило: на бастионах ухали орудия и в долине за фермой рвались снаряды.

Шарп ждал. Ничего. Он перебежал за соседнюю перегородку, и в него никто не выстрелил. Он осторожно выпрямился и посмотрел в сторону дома, но тот, кто стоял у окна, отступил, должно быть, вглубь комнаты.

– Сэр! – негромко окликнул Харпер.

Шарп повернулся и увидел возле навеса француза. Лягушатник отнюдь не целился в него из мушкета, а смотрел спокойно и даже, встретившись взглядом, помахал рукой. Только теперь Шарп понял, что звук трубы был сигналом, означавшим перемирие. Подошедший к солдату французский офицер жестом предложил Шарпу и его спутникам вернуться в коровник. Капитан показал два пальца и перебежал к следующему строению, оказавшемуся маслобойней. Распахнув дверь, он увидел двух французов, которые схватились было за мушкеты, но остановились, увидев направленную на них винтовку.

– Даже не думайте, – предупредил Шарп и, пройдя мимо, приоткрыл ближайшую к дому дверь.

Виченте, Харпер и обе женщины вошли вслед за ним в маслобойню, и Сара обратилась к двум замершим от страха французам.

– Им сказали не стрелять, пока не протрубит труба, – сообщила она Шарпу.

– Вот пусть и не стреляют.

Вольтижеров между маслобойней и домом не было, а за углом, всего в десятке шагов, стояли и сидели сразу несколько. Один заметил в щель Шарпа, но, наверное, принял его за своего, потому что просто зевнул. Солдаты ждали, а один растянулся на земле, прикрыв лицо кивером. Офицера Шарп не заметил.

Он отступил от двери. Так кто все-таки в доме? Если англичане, то все в порядке и ему нечего опасаться, но если португальцы – Феррейра без труда убедит соотечественников убить его. Если же остаться здесь, то после окончания перемирия их либо захватят в плен, либо убьют французы.

– Сейчас пойдем в дом, – сказал Шарп. – За углом лягушатники. Не обращайте на них внимания. Оружие не поднимайте, по сторонам не смотрите, делайте вид, что вы здесь свои. – Он еще раз посмотрел на дом, потом на мирно болтающих вольтижеров и решил рискнуть. Всего-то пересечь двор. Пройти какую-то дюжину шагов. – Выходим.

Скорее всего, французы просто не сообразили, что делать. Старшие офицеры, те, кто мог в одно мгновение оценить ситуацию и принять решение, собрались по другую сторону фермы, а те, кто увидел, как из маслобойни вышли трое мужчин и две женщины, растерялись и не отреагировали сразу, а когда опомнились, странная компания уже была в доме. Один солдат открыл было рот, вероятно собираясь протестовать против нарушения условий перемирия, но Шарп остановил его улыбкой:

– Приятный денек, а? Мы тут выходили одежду просушить. – Пропустив в дверь своих спутников, он вошел последним и сразу же увидел красномундирников. – Кто, черт возьми, стрелял в нас?

Появление капитана произвело столь ошеломляющий эффект, что никто не произнес и звука, а рядовой Перкинс молча указал на майора Феррейру. Не останавливаясь, а лишь слегка скорректировав направление движения, Шарп пересек комнату и ударил майора прикладом по голове. Феррейра рухнул как подкошенный. Феррагус попытался было вступиться за брата, но Харпер направил на него винтовку.

– Ну же, – почти нежно произнес ирландец, – сделай еще шаг. Пожалуйста.

Солдаты во все глаза таращились на Шарпа. Стоявший у передней двери лейтенант Буллен повернулся и застыл с отрытым ртом, словно узрел привидение.

– Ну и паршивцы! – сказал Шарп. – Стрелять по мне! Чертово отродье! Чему вас только учили! Ни одна пуля даже близко не прошла! Мистер Буллен, не так ли?

– Так точно, сэр.

– И куда это вы собрались, мистер Буллен? – Не дожидаясь ответа, Шарп обернулся. – Сержант Хакфилд, заберите оружие у этих гражданских. А если тот жирный ублюдок заартачится, пристрелите его.

– Пристрелить? Но, сэр…

– Вы что, сержант, оглохли? Да, пристрелите. Даже если он просто дернется или пальцем шевельнет – стреляйте. – Он снова посмотрел на Буллена. – Ну так что, лейтенант?

Буллен замялся:

– Мы… мы собрались сдаваться, сэр. Майор Феррейра сказал, что нам нужно сдаться. – Он взглянул на раскинувшегося на полу Феррейру. – Знаю, сэр, не он здесь командует, но он сказал… – Лейтенант хотел добавить, что того же мнения придерживается и капитан Слингсби, но воздержался, решив, что его слова могли бы быть восприняты как проявление безответственности. – Виноват, сэр, это было мое решение. Француз сказал, что у них есть пушка.

– Этот мерзавец обманул вас самым подлым образом, – сказал Шарп. – Нет у них никакой пушки. Да и откуда ей здесь взяться? Чтобы притащить сюда орудие, потребовалось бы штук двадцать лошадей. Он просто пугал вас, лейтенант. Пугал, потому что знал, здесь нам смерть грозит разве что от старости. Харви, Кирби, Питерс, Баттен, закройте дверь. Все ранцы сложите за ней. Веселей!

– Заднюю тоже, сэр? – спросил рядовой Слэттери.

– Нет, Слэт, заднюю оставьте, она нам еще понадобится. – Выглянув в окно, Шарп увидел, что оно достаточно высоко над землей. – Мистер Буллен, будете командовать этой стороной. Возьмите четверых, этого хватит. В окна лягушатники не залезут. Наверху красномундирники есть?

– Так точно, сэр.

– Пусть спустятся. Отправим туда стрелков. Картер, Пендлтон, Слэттери, Симз, поднимитесь по той лестнице и постарайтесь сделать вид, что вам тут весело. Мистер Виченте? Сможете подняться?

– Смогу.

– Отлично. Забирайте свою винтовку и присмотрите там за ребятами. – Шарп снова повернулся к Буллену. – Ваше дело – вести огонь. Забудьте про точность, просто палите и палите. Все остальные – на эту сторону. Мисс Фрай?

– Да, мистер Шарп?

– Мушкет заряжен? Хорошо. Возьмите на прицел того жирного борова. Шевельнется – стреляйте. Вздохнет – стреляйте. Перкинс, останешься с дамами. Эти люди – пленные, так что обращаться с ними соответственно. Сара! Скажите им, чтобы сели и держали руки за головой. Если кто ослушается, убейте. – Шарп подошел к четверке и сдвинул ногой стоявшие на полу мешки. В них что-то звякнуло. – Похоже, там ваше приданое, а, мисс Фрай?

– Пять минут истекли, сэр, – сказал Буллен, – по крайней мере, мне так кажется.

Часов у него не было, и лейтенант мог только предполагать.

– Они дали вам пять минут? Ну что ж, мистер Буллен, держите свою сторону. За нее отвечаете вы.

– Командовать буду я. – Слингсби, все это время молча наблюдавший за Шарпом, поднялся вдруг с пола. – Я здесь командую, – поправился он.

– У вас есть пистолет? – (Удивленный вопросом, тот кивнул.) – Дайте его сюда. – Шарп забрал пистолет, выдул порох и вернул оружие Слингсби. Меньше всего ему был нужен пьяный с заряженным пистолетом. – Ваша задача, мистер Слингсби, наблюдать за камином. Чтобы французы не проникли сюда через дымоход.

– Есть, сэр.

Шарп отошел к заднему окну. Оно было небольшое, но достаточно широкое, чтобы в него мог пролезть человек. Шарп поставил к нему пятерых:

– Стреляйте в любого, кто попытается пробраться, а кончатся пули, действуйте штыком.

Скорее всего, решил он, французы воспользовались передышкой, чтобы перегруппироваться, но при отсутствии пушки им все равно не оставалось ничего иного, как идти на штурм. Наиболее уязвимой для атаки представлялась тыльная сторона, окно и дверь, которую Шарп нарочно оставил открытой. Эту сторону прикрывали восемнадцать человек, построенные в три шеренги, причем первая должна была стрелять с колена. Оставалась еще одна забота – Феррагус и его спутники. Шарп шагнул к верзиле и направил на него винтовку:

– Будешь дергаться, мои ребята обработают тебя штыками. Так что сиди смирно. – Капитан повернулся к лестнице. – Мистер Виченте? Можете стрелять по любым целям. А мы, – он обвел взглядом комнату, – подождем.

Лежавший на полу Феррейра пошевелился и попытался подняться на четвереньки, и Шарп врезал ему по ребрам, но тут Харрис крикнул сверху, что французы идут, и в тот же миг снаружи донесся боевой клич, а вслед за этим по стене защелкали пули. Многие влетали в открытые окна и впивались в потолочные балки. Крик донесся и с тыльной стороны, и Шарп, стоявший у восточного окна, увидел выбегающих из-за хозяйственных построек французов.

– Не стрелять!

Ободренные отсутствием сопротивления, французы бросились к ступенькам, и Шарп махнул рукой:

– Первая шеренга – огонь! – Грохот залпа заполнил комнату, и шесть пуль, выпущенные с расстояния в несколько шагов, не могли пройти мимо. Первая шеренга уступила место второй, которая опустилась на колено. – Вторая шеренга – огонь! – Еще шесть пуль. – Третья шеренга…

Харпер поднял семистволку, но Шарп жестом остановил сержанта:

– Побереги, Пэт.

Он шагнул к двери. Тела убитых и раненых загромоздили вход, но какой-то офицер все еще пытался провести своих людей к двери. Шарп выстрелил ему в голову и отступил за мгновение до того, как десятки пуль изрешетили пустой дверной проем.

Втащив в комнату свалившегося на пороге француза, Шарп захлопнул дверь, которая тут же затряслась под шквалом пуль, вытащил палаш и шагнул к окну, где трое французов, ухватившись за штыки красномундирников, пытались вырвать у них оружие. Шарп полоснул клинком, едва не отрубив одну кисть, и французы отступили. На смену им хлынула новая волна, но Харпер встретил ее выстрелом из семистволки. Ошеломленный неприятель отпрянул, окно опустело, и Шарп приказал стрелять по вольтижерам, пытавшимся расчистить подходы к двери.

Мушкетный залп оповестил о втором приступе на противоположную сторону. Передняя дверь содрогнулась под напором вольтижеров, баррикада из ранцев покачнулась, но Шарп перебросил сюда стрелков от задней двери, и те открыли беглый огонь из окон. Столкнувшись с неожиданным сопротивлением, французская атака захлебнулась так же внезапно, как и началась. Территория перед домом опустела, зато противник усилил обстрел с тыла, из-под прикрытия многочисленных хозяйственных построек. Шарп перезарядил винтовку, присел у заднего окна и едва успел взять на мушку вольтижера, как тот дернулся и исчез за углом, сраженный выпущенной с чердака пулей. Шарп выстрелил в другого, и французы поспешили спрятаться.

– Прекратить огонь! – крикнул Шарп. – Молодцы! Отлично поработали. Всем перезарядить. Проверить оружие.

Наступила относительная тишина, хотя артиллерия продолжала бить с холмов, и Шарп, услышав стук картечи по крыше, вдруг понял, что пушки ведут огонь по атакующим ферму французам. С чердака продолжали стрелять, причем стрелять неторопливо, прицельно, и Шарп мысленно похвалил Виченте. Скользнув взглядом по пленникам, он решил, что было бы нелишним пустить в дело винтовку Перкинса и мушкеты Сары и Жоаны.

– Сержант Харпер?

– Сэр?

– Свяжите этих ублюдков. По рукам и ногам.

Пока его связывали, Феррагус исподлобья смотрел на Шарпа, но не сопротивлялся. Связали на всякий случай и Феррейру. Тем временем Слингсби подобрался на четвереньках к куче ранцев, отыскал нужный и, достав фляжку с ромом, торопливо отвинтил крышку и припал к горлышку.

– Бедняга, – пробормотал Шарп и сам подивился своим чувствам к Слингсби. – Давно пьет?

– С тех пор как вышли из Коимбры, – ответил Буллен, – более или менее постоянно.

– Я его таким видел только раз.

– Наверное, он вас боялся, сэр.

– Меня? – удивился Шарп. Подойдя к камину, он опустился на корточки и посмотрел Слингсби в лицо. – Извините, лейтенант, что был с вами груб. – (Слингсби моргнул, нахмурился, пытаясь сосредоточиться, и на его лице проступило удивленное выражение.) – Вы меня слышите?

– Весьма благородно с вашей стороны, Шарп. – Слингсби кивнул и снова присосался к фляжке.

– Ну вот, мистер Буллен, вы слышали. Я извинился.

Буллен усмехнулся, открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут на чердаке защелкали мушкеты, и Шарп повернулся к окнам:

– Приготовиться!

Французы снова пошли в атаку со двора, на сей раз учтя печальный опыт предыдущего приступа: большая группа вольтижеров открыла огонь по единственному окну, тогда как несколько человек убирали со ступенек тела, расчищая путь штурмовой команде, которая совершила ошибку, устремившись вперед с победным воплем. Шарп распахнул дверь, а Харпер махнул рукой. Три шеренги ударили одна за другой, но французы не остановились и лезли через своих убитых и раненых товарищей. Мушкет треснул у Шарпа над ухом, и он, полуобернувшись, увидел Сару. Первая шеренга, перезарядив оружие, дала свой второй залп, когда один смельчак в голубом мундире все же прорвался в дверь и ввалился в комнату, где его встретил Шарп.

– Вторая – огонь! – проревел Харпер.

Шарп вырвал лезвие из живота француза, отбросил тело в сторону и захлопнул дверь. Сара, видя, что стрелки перезаряжают оружие, последовала их примеру. Дверь затряслась, с брусьев полетела пыль, но открыть ее уже никто не пытался. Расстроенные неудачей французы отступили. Стрельба стихла.

– Мы побеждаем, – сказал Шарп, а на измазанных порохом физиономиях появились ухмылки.

И это было почти правдой.

Два адъютанта генерала Саррю вернулись после успешно завершенной рекогносцировки, и на том, если бы здравый смысл возобладал, утренние волнения могли бы и закончиться. Оба офицера, явив достойную похвалы смелость, промчались по долине, огибавшей бастион, известный у англичан под названием Сооружение номер сто девятнадцать, под артиллерийским, винтовочным и мушкетным огнем, развернулись и устремились в обратную сторону. Осколок снаряда расцарапал до крови заднюю ногу одной из лошадей, но опьяненные опасностью доблестные молодые люди пронеслись мимо выдвинувшихся вперед стрелков, перелетели через речушку и замерли только перед генералом.

– Долина перекрыта, сир, – доложил один из них. – Заслоны из поваленных деревьев и кустов. Не пройти.

– И бастион с пушкой, – добавил второй. – Только нас и ждут.

Саррю выругался. Он свое дело сделал и мог со спокойной совестью отчитаться перед генералом Ренье, который, в свою очередь, доложил бы результаты разведки маршалу Массена: мол, так и так, все орудия настоящие, а долина, представлявшаяся удобным проходом вглубь вражеских позиций, на самом деле является частью оборонительной системы. Оставалось лишь подать сигнал, и стрелки возвратились бы, дым рассеялся, а утро погрузилось в тишину, но в тот момент, когда два всадника вернулись из смелого рейда, Саррю увидел идущих из блокированной долины португальских касадоров. Враг, судя по всему, предлагал помериться силами, а как известно, ни один французский генерал еще не стал маршалом, отказываясь от такого рода приглашений.

– Как они там оказались? – спросил он, указывая на солдат в коричневых мундирах.

– На тыльной стороне холма, сир, есть узенькая тропинка, защищенная воротами и фортами, – объяснил более наблюдательный из адъютантов.

Саррю фыркнул. Из объяснения следовало, что штурмовать форты через тропинку, которой воспользовались португальцы, дело безнадежное, тем не менее отступить, когда неприятель напрашивается на трепку, генерал не мог. Самое меньшее, что он мог сделать, – это заставить их умыться кровью.

– Прогоните их отсюда, – приказал Саррю. – И что, черт возьми, с тем пикетом?

– Они укрылись, сир.

– Где?

Адъютант указал на ферму, над которой поднимались клубы дыма. Туман ушел, но дыма было столько, что он вполне мог сойти за туман.

– Так выкурите их оттуда! – распорядился Саррю. Тратить время и силы, связываясь с каким-то пикетом, представлялось ему унизительным, но раздражение заставило генерала переменить мнение. Он привел в долину четыре полка и не мог просто развернуться и увести их обратно, так ничем и не отметившись. Даже дюжину пленных можно подать как трофей и доказательство победы. – В этом чертовом амбаре было что-нибудь съестное?

Адъютант протянул ему галету из британского армейского рациона, сухую, твердую, как шрапнель, и почти такую же на вкус. Саррю с презрением отверг подношение и, пришпорив коня, спустился к речушке, проехал мимо амбара и оказался на лугу, где его поджидала еще одна плохая новость. Португальцы не только не отступили, но и перешли в контрнаступление и теснили его егерей и вольтижеров. Два полка брали верх над четырьмя, и главной причиной такого поворота дел было преимущество винтовок над мушкетами. И почему только император продолжает настаивать, что винтовки хуже? Разворачивавшийся на глазах Саррю бой явно доказывал обратное. Мушкеты хороши против плотного строя, но не против рассыпанной цепи, а винтовкой можно запросто за сто шагов сбить муху с плеча шлюхи.

– Попросите генерала Ренье пустить кавалерию, – бросил он адъютанту. – Пусть почешут спины этим ублюдкам.

То, что начиналось как разведка, превращалось в сражение.

Южный Эссекский полк спустился по восточному склону холма, на котором стояло Сооружение номер сто девятнадцать; португальцы спустились по западному, и оба полка, соединившись, блокировали вход в маленькую долину. Таким образом, британцы оказались справа от португальцев, примерно в полумиле от них, а перед ними растянулся лужок, ограниченный разбухшей речушкой и болотом, окружающим осажденную ферму. Вспыхивавшие в долине разрывы португальских и британских снарядов помечали расположение егерей и вольтижеров.

– Да что за чертовщина! – воскликнул Лоуфорд. Большинство офицеров не успели привести лошадей, но полковник, восседая на Молнии, обнаружил тропинку, которая вела к мостику и далее к ферме. Вот туда мы и пойдем, решил он. – Поротно, в колонну по двое, на четверть дистанции! – распорядился полковник, отметив, что осажденная легкая рота, судя по плотности дыма и частоте выстрелов, оказывает стойкое сопротивление. – Молодец, Корнелиус. – Возможно, Слингсби поступил неблагоразумно, отступив к ферме, вместо того чтобы вернуться на бастион, но по крайней мере дрался он хорошо. – Вперед, майор, – сказал Лоуфорд Форресту.

Каждая рота построилась в четыре шеренги. Две роты шли бок о бок, так что полк представлял собой строй в две роты шириной и четыре глубиной с девятой ротой в арьергарде. На взгляд генерала Пиктона, наблюдавшего за всем этим с бастиона, такое построение напоминало скорее французское, чем британское, но оно позволяло полку сохранять компактность, необходимую для продвижения между болотами справа и холмами слева.

– При необходимости развернемся в шеренгу, – объяснил Лоуфорд Форресту, – сметем противника, захватим мост и вышлем три роты вперед, к ферме. Действуйте, майор. Отгоните чертовых лягушатников, вытащите ребят Корнелиуса, возвращайтесь, и мы еще успеем к обеду. Та перченая ветчина не так уж плоха, как вы считаете?

– Очень хороша.

– И вареные яйца, – добавил Лоуфорд.

– А вы запора не опасаетесь? – спросил Форрест.

– Запор? Из-за яиц? Невозможно! Я стараюсь есть их каждый день, как и мой отец. А, похоже, эти негодники заметили нас.

Лоуфорд направил Молнию в узкий зазор между ротами. Помянутые полковником негодники были егерями и вольтижерами, занимавшими позиции перед его полком. Французы атаковали правый фланг португальцев, но, обнаружив приближающихся красномундирников, повернулись навстречу новой опасности. Сил их было явно недостаточно, чтобы остановить продвижение британцев, и Лоуфорд пожалел об отсутствии легкой роты, которая могла бы рассеять неприятельских стрелков. Он понимал, что понесет некоторые потери, прежде чем выйдет на расстояние залпового огня, а потому выехал вперед, чтобы солдаты видели – командир с ними и от опасности не прячется. Брошенный в сторону фермы взгляд убедил полковника в том, что там все еще идет жестокий бой. Впереди, примерно в сотне ярдов, разорвался снаряд. Случайная пуля, просвистев над головой, поразила полковое знамя, а в следующее мгновение вдалеке протрубили горны, и Лоуфорд, привстав на стременах, увидел на противоположной стороне долины катящиеся вниз по склонам колонны всадников. Впрочем, пока еще они были слишком далеко и реальной опасности не представляли.

– Вперед! Вперед! – крикнул он Форресту, ехавшему во главе гренадерской роты на правом фланге строя. Солдат в передней шеренге пошатнулся и упал, схватившись за ногу. Строй раздался и снова сомкнулся. – Мистер Коллинз, отправьте двоих – пусть помогут, – бросил Лоуфорд ближайшему капитану.

Оставлять раненого, принимая во внимание близость вражеской кавалерии, было бы слишком рискованно. Слава богу, подумал он, что у французов нет артиллерии.

Всадники меж тем переправились через речку, и Лоуфорд смог рассмотреть их получше. Здесь были и драгуны в зеленых мундирах, с длинными, прямыми палашами, и небесно-голубые гусары, и егеря. Судя по всему, их целью являлся дальний фланг португальцев, но, взглянув назад, Лоуфорд убедился, что касадоры распознали угрозу и перестраиваются в два каре. Французы тоже это заметили и уклонились к востоку. Из-под копыт тяжелыми ошметками летели комья мягкой земли. Вольтижеры расступились, и теперь кавалерия неслась в направлении Южного Эссекского. Несколько снарядов разом рванули в их гуще, заставив конную колонну растянуться. Лоуфорд ощутил азарт боя.

– На полдистанции! – крикнул он. – На полдистанции!

Интервалы между ротами увеличились. Как и кавалерия, пехота растягивалась и уже не напоминала плотную колонну. Между ее частями появились просветы, словно предлагавшие противнику вклиниться в них и разорвать полк изнутри.

– Вперед! Вперед! – подбодрил полковник ближайшую роту, занервничавшую было с приближением врага. – Не обращайте на них внимания!

Расстояние сократилось до полумили. Кавалерия растянулась в шеренгу, и казалось, грохочущая волна катит по долине, угрожая накрыть марширующий на ее пути полк с неприкрытым левым флангом. Лоуфорд знал, что теперь все зависит от точности расчета. Он не хотел раньше времени перестраиваться в каре, чтобы не спугнуть французов. Сколько их там? Триста? Нет, скорее больше. Он слышал грозный топот копыт, видел, что конники уже пустили лошадей в галоп – слишком рано, потому что на мягкой земле лошади устают быстрее и к моменту встречи с полком уже выдохнутся. Снаряд рванул у коня под ногами, и драгун вылетел из седла. Брызнула кровь, блеснула уздечка, мелькнули копыта… Вторая линия замешкалась, объезжая бьющуюся лошадь. Пора, решил Лоуфорд.

– Перестроиться в каре!

В отлаженном маневре есть что-то прекрасное, подумал полковник. Видеть, как задние роты останавливаются и отступают, как центральные роты разворачиваются, передние ожидают и как все эти отдельные части образуют новый строй, – чистое удовольствие. В этом новом строю три роты составляли длинные стороны, две формировали северный край и одна южный. И пусть каре получилось далеким от идеального, главное заключалось в том, что полк перестроился, превратившись в неприступную крепость. Внешний ряд опустился на одно колено.

– Примкнуть штыки!

Большинство всадников успели отвернуть, но около сотни сохранили вектор движения и нарвались на встречный залп. Западная сторона каре исчезла в дыму, заржали отчаянно лошади, а когда серая пелена рассеялась, Лоуфорд увидел удирающих кавалеристов и разбросанные по земле тела. Вольтижеры, не преминув воспользоваться представившейся возможностью попрактиковаться в стрельбе по неподвижной цели, открыли огонь, и единственным ответом им был залповый огонь полуротами. Испытанный прием сработал и на сей раз – каждый залп отбрасывал французов, но они, точно стая окруживших отару волков, снова шли вперед, а за ними, ожидая, когда красномундирный полк раскроется, кружили кавалеристы. Лоуфорд не собирался подбрасывать им шанс для атаки, тем не менее, сохраняя плотный строй, британцы оставались мишенью для вольтижеров, и полковник постепенно осознавал, что перед ним стоит нелегкая дилемма. Чтобы атаковать стрелков, он должен был развернуться, однако, развернувшись, становился уязвимым для кавалерии. Поскольку кавалерия представляла большую опасность, предпочтительнее было оставаться в каре, однако огонь вольтижеров не ослабевал, и потери постепенно возрастали. Рассчитывать на помощь артиллерии не приходилось. Орудия били беспрестанно, впрочем выпущенные с высоты снаряды зарывались в мягкую землю, что ослабляло взрывную силу. Больший урон неприятелю наносила шрапнель, но по крайней мере у одного из пушкарей запалы получались слишком длинными. Лоуфорд сдвинул полк к северу. Маневрировать в каре было трудно, приходилось переносить убранных в середину раненых, и движение шло медленно, с остановками для очередного залпа по вольтижерам. То, что представлялось поначалу легкой задачей, превратилось вдруг в тяжелое испытание.

– Жаль, нет стрелков, – пробормотал Форрест.

Лоуфорд промолчал, понимая, что майор прав. Ошибку допустил он сам, отправив стрелков в пикет и понадеявшись, что с ними ничего не случится. И вот теперь из-за его просчета в беду попал весь полк. А ведь как хорошо все начиналось: марш в плотном строю, великолепная перестройка в каре, отражение кавалерийской атаки… А теперь они оказались посреди долины без поддержки, если не считать далеких пушек, и перед лицом почуявших кровь вольтижеров, кольцо которых постепенно сжималось. Пока что потери были невелики, всего пятеро убитыми и десяток ранеными, но это лишь потому, что французы держались на расстоянии, однако каждую минуту вражеская пуля находила цель, и чем ближе к ферме подходил полк, тем больше он отрывался от своих позиций.

И все это на глазах у Пиктона.

Лоуфорд понимал, что попал в тупик.

Спустившийся с чердака Виченте сообщил, что на выручку идет красномундирный полк, который перестроился сейчас в каре и отбивает кавалерийскую атаку в полумиле от фермы. Выглянув в окно, Шарп увидел знамя Южного Эссекского, а заодно убедился, что ждать скорой помощи не приходится.

Французы, после того как их последний приступ был отбит, попрятались за хозяйственными постройками. Дорожка к мосту, еще недавно забитая вольтижерами, оказалась свободной. Чуть раньше Шарп снял с крыши двух стрелков и, расположившись с ними и Перкинсом у передних окон, открыл по французам прицельную стрельбу, вынудив их в конце концов отступить. Часть вольтижеров укрылась возле дома, часть отправилась туда, где их товарищи осаждали британское каре.

– Ну, мистер Буллен, что будем делать? – спросил Шарп.

– Делать, сэр? – удивился Буллен, не ожидавший, что к нему обратятся с таким вопросом.

Шарп усмехнулся:

– Вы правильно поступили, что привели людей сюда. Вот я и подумал, что, может, у вас есть мыслишка насчет того, как их отсюда вывести.

– Будем драться, сэр?

– Да, обычно это самое лучшее. – Шарп выглянул в окно – никто в него не выстрелил. – Лягушатники долго не продержатся. – (Лейтенанту данный прогноз показался чересчур оптимистическим: долина буквально кишела французами, причем не только пехотой, но и кавалерией, а красномундирное каре выглядело одиноким островком.) – Что ж, мистер Буллен, пора отрабатывать королевское жалованье.

– Какое жалованье, сэр?

– Какое? Вы ведь офицер и джентльмен, мистер Буллен. Вы, должно быть, богач. – Кто-то из солдат рассмеялся. Слингсби, сидевший у камина с фляжкой на коленях, похоже, уснул. Шарп повернулся и еще раз выглянул в окно. – У них там беда. – Он кивнул в сторону полка. – Без нас им не выпутаться. Парням нужны стрелки, а значит, мы должны прийти им на помощь. – Он хмуро посмотрел на пленных. – Так это майор Феррейра приказал вам сдаваться?

– Так точно, сэр. Знаю, не его дело тут распоряжаться, но…

– Дело точно не его, – перебил лейтенанта Шарп. Интересно, с чего это майор так возжелал вдруг предаться в руки французам? – Он объяснил, почему вы должны сдаться?

– Я должен был договориться с французами, сэр. Мы сдаемся, а они пропускают гражданских.

– Шустёр мерзавец. – (Феррейра, на виске у которого набух здоровенный синяк, испуганно посмотрел на Шарпа.) – Хотите проскользнуть раньше нас, а? – (Майор не ответил.) – Нет, майор, дело не в вас. Вы – человек военный, вы под арестом. А вот ваш братец и его люди… Их мы, пожалуй, можем и отпустить. Мисс Фрай, скажите им, чтобы встали.

Четверо португальцев неловко поднялись. Перкинс и еще двое взяли их на мушку, а Харпер развязал пленников.

– Переведите им, Сара, что могут убираться. Французов впереди нет. Сержант Рид, разбаррикадируйте переднюю дверь. – Капитан перевел взгляд на Феррагуса и трех его подручных. – Как только дверь откроется, выходите. Бегать не разучились? Если постараетесь, доберетесь до наших парней.

– Французы их перестреляют! – запротестовал Виченте, в душе которого снова проснулся законник.

– Если они останутся здесь, я сам их, к чертям, перестреляю.

Во дворе грохнул выстрел, и оставшиеся на чердаке пальнули в ответ. Шарп прислушался, пытаясь понять, не решились ли французы еще на один штурм, но короткая вспышка активности сменилась тишиной.

Сидевший в углу комнаты майор Феррейра сказал что-то своему брату.

– Он говорит, – перевела Сара, – что вы будете стрелять им в спину.

– Скажите, что не буду. И что у них есть шанс спасти шкуру.

– Дверь открыта, сэр, – доложил сержант Рид.

Шарп повернулся к Виченте:

– Уберите стрелков с крыши. – Он понимал, что лишается огневой поддержки, и надеялся лишь на то, что французы не успеют воспользоваться моментом для атаки. Риск был, но в голове у него уже сформировалось что-то похожее на план, и этот план не сулил врагу ничего хорошего. – Сержант Харпер!

– Сэр?

– Отберите шесть красномундирников и шесть стрелков, и пусть поменяются мундирами.

– Поменяются мундирами?

– Вы что, не слышали? Выполняйте! Когда первая шестерка будет готова, переоденьте еще шестерых. Когда будут готовы, пусть наденут ранцы. – Шарп повернулся к лежащим посреди комнаты раненым. – Мы выходим, а вы останетесь здесь. – Заметив тревогу на лицах солдат, он добавил: – Не беспокойтесь, французы вас не тронут. – (Британцы всегда заботились о раненых французах, и те поступали так же.) – Но и с собой они вас не возьмут, так что когда заварушка закончится, мы за вами вернемся. А вот отобрать ценности лягушатники могут. Поэтому, если у кого что есть, отдайте другу на хранение.

– Что вы собираетесь делать, сэр? – спросил один из раненых.

– Помочь полку. А потом приду за вами. Обещаю. – Шарп посмотрел на стрелков, неохотно натягивающих на себя линялые красные мундиры. – Поживей! – бросил он, и в этот момент охранявший пленных Перкинс вскрикнул от боли.

Шарп обернулся, подумав, что парня зацепила влетевшая через окно случайная пуля, но увидел совсем другую картину: освобожденный от пут Феррагус сбил с ног Перкинса, а остальные солдаты, боясь попасть в своих в тесной комнате, не решаются стрелять.

Феррагус, с перекошенной злобой физиономией, пошел на Шарпа.

Вольтижеры сосредоточились к западу и северу от полка. К югу их осталось немного, к востоку, где долину затопило, французов не было вовсе. Кавалерия держалась поблизости, за спинами вольтижеров, выжидая подходящего для атаки момента. Пока стрелки находились слишком далеко, чтобы причинить британцам серьезный урон, но потери все же росли, и центр каре медленно заполнялся ранеными. От артиллерии помощи было мало: по мере того как вольтижеры сближались с полком, пушкари все больше осторожничали, боясь попасть по своим.

– Не уверен, сэр, что мы сумеем теперь добраться до фермы, – заметил майор Форрест, подъезжая к Лоуфорду.

Полковник не ответил. Замечание Форреста следовало понимать так, что от попытки спасти легкую роту следует отказаться. Путь на юг, к форту, оставался открытым, и полк еще мог отступить на прежние позиции. Французы посчитали бы такой исход боя своей победой, но по крайней мере полк был бы спасен. Конечно, легкая рота будет потеряна, о чем можно только пожалеть, и все же лучше потерять одну роту, чем все десять.

– Огонь определенно слабеет, – добавил Форрест, имея в виду, конечно, не вольтижеров, а защитников фермы.

Лоуфорд обернулся – майор был прав, стрельба у осажденного дома прекратилась, дым почти рассеялся. Судя по тому, что группа французов по-прежнему пряталась за амбаром, его люди еще удерживали сам дом, но в целом ситуация подтверждала слова Форреста. Сопротивление стрелков практически прекратилось.

– Бедняги, – пробормотал полковник.

В какой-то момент Лоуфорд подумал было, что, может быть, им удастся прорваться к ферме через болото, но, понаблюдав за барахтавшейся в топи лошадью, которой никак не удавалось выбраться на сухое место, отказался от этой мысли. Несчастное животное выкарабкалось-таки на твердую почву и теперь стояло там, дрожа от страха. Оказаться на ее месте… Полковник поежился и понял, что должен принять какое-то решение.

– Надо забрать раненых, – сказал он Форресту. – Назначьте людей.

– Уходим?

– Боюсь, что да, Джозеф. Боюсь, что да…

Лоуфорд не успел договорить, потому что пуля ударила Молнию в правый глаз и лошадь с диким ржанием встала на дыбы. Полковник отбросил стремена и выпал из седла, а Молния, ударив копытами воздух, завалилась на спину. Падение получилось тяжелое, но ему удалось отползти на безопасное расстояние. Лошадь попыталась подняться, ноги не слушались ее. Подбежавший с пистолетом денщик остановился в нерешительности.

– Давай же, стреляй! – крикнул полковник.

Глаза у Молнии были белые, окровавленная голова билась о землю, и денщик никак не мог прицелиться. Подоспевший майор Лерой наступил животному на шею, выхватил у денщика пистолет и выстрелил бедняжке в лоб. Лошадь еще раз дернулась, по телу прошла судорога, и Молния затихла. Лоуфорд выругался. Лерой отдал денщику пистолет и вернулся на место. На его сапогах блестела свежая кровь.

– Распоряжайтесь, майор, – бросил Лоуфорд, чувствуя, как подступают к глазам слезы.

Такая великолепная лошадь. Он приказал денщику снять седло и отступил, наблюдая за тем, как солдаты поднимают с земли раненых, как встают те, кто еще мог идти, как разворачивается, готовясь к отступлению, полк. Все происходило до боли медленно. Из-за угрозы кавалерийской атаки маневрировать приходилось в плотном строю, двигаться осторожно, как будто боком. Французы, увидев, что неприятель отступает на юг, зашумели, закричали и придвинулись ближе. Больше всего они хотели сейчас прикончить красномундирников и вернуться на свою сторону долины – с пленными, трофейным оружием, добычей и, самое главное, с двумя полковыми знаменами.

Подняв голову, Лоуфорд посмотрел на побитые пулями стяги. Может, снять полотнища и сжечь? Нет, это уже паника. Он вернется на позиции. Да, Пиктон будет в ярости, другие полки не преминут посмеяться над неудачниками, зато Южный Эссекский сохранится, а это главное.

Путь назад был свободен, потому что полк касадоров подтянулся ближе к союзникам. Французы, получив отпор со стороны португальских стрелков, сосредоточились на красномундирниках, так что теперь касадоры имели возможность прикрывать Южный Эссекский справа и расчищать дорогу на юг. Туда же потянулась и кавалерия, вынудив португальцев перестроиться в каре. Двигаться дальше французы не решались из-за непрекращающегося артиллерийского обстрела, а потому отошли к середине долины. Еще двести-триста ярдов, размышлял Лоуфорд, и французы прекратят преследование и отступят, утешая себя захватом фермы. Он еще раз оглянулся и, не заметив ни единого дымка, понял, что там уже не стреляют.

– Мы пытались, – сказал он Форресту. – По крайней мере, мы пытались.

Да только ничего не получилось, подумал Форрест, но промолчал. Крайние ряды расступились, обходя мертвую лошадь, и снова сомкнулись. Вольтижеры сконцентрировались на северном фланге, подальше от португальцев, и вели залповый огонь. Полк неуверенно отстреливался, стараясь удержать настырного неприятеля на расстоянии. Мушкеты выбрасывали пламя, шеренги окутывал дым, полк отступал на юг.

А легкая рота осталась совсем одна.

Шарп сделал нырок, уклонившись от удара правой, но Феррагус достал его левой в плечо. С такой силой бьет мушкетная пуля. Капитан пошатнулся, с трудом устояв на ногах, а португалец уже снова двинул правой и наверняка проломил бы противнику череп, если бы тот не пригнулся. Кулак прошелся по макушке, сбросив кивер, и Шарп инстинктивно выбросил вперед штуцер, угодив громиле в левое колено. Боль остановила Феррагуса, а приклад врезался в его правый кулак, еще не заживший после стычки в монастыре. Португалец моргнул от боли. Два красномундирника повисли на нем, он стряхнул их, как медведь охотничьих псов, и они отлетели в стороны. Тем не менее короткая пауза позволила Шарпу выпрямиться. Он бросил Харперу винтовку:

– Не трогайте. Пусть его… – Капитан снял ремень и швырнул его Буллену. – Присматривайте за окнами, мистер Буллен!

– Есть, сэр.

– Хорошенько! Пусть ваши люди смотрят туда, а не сюда.

– Позвольте мне, сэр, убить его, – предложил Харпер.

– Это будет несправедливо по отношению к мистеру Феррейре, – покачал головой Шарп. – С тобой ему не совладать. Последний раз, когда он пытался разобраться со мной, ему понадобилась помощь. А теперь… Ну что, один на один, а? – Шарп улыбнулся противнику, разминавшему правую руку. Сара встала за спиной у португальца, подняла мушкет и, скорчив гримаску, оттянула собачку. Феррагус, услышав щелчок, оглянулся, и стрелок, сделав быстрый шаг вперед, впечатал костяшки пальцев в левый глаз великана. Голова дернулась, и Шарп отступил. – Знаю, ты хотела бы убить его, но такие вещи не для дам. Оставь его мне.

Он снова провел быстрый выпад, целя в распухший левый глаз, и отступил влево, уводя противника за собой, однако промедлил, и Феррагус, с неожиданной для него быстротой, нанес прямой левой. Португалец бил без замаха и с близкого расстояния, но Шарпа как будто ухнуло молотом. Не уйди он в сторону, лежать бы ему на полу. Без того перевязанные ребра словно обожгло. Капитан выбросил правую, Феррагус легко парировал выпад, замахнулся левой, и Шарп отскочил.

Левый глаз у португальца закрылся и ничего не видел, в голове пульсировала красными вспышками боль, но он знал, что достал врага, достал крепко, и еще знал, что если сблизится с ним, то достанет еще вернее. Стрелок отступил и стоял между камином и лежащими на полу ранеными. Наклонив голову, Феррагус пошел напролом, твердо вознамерившись прикончить английского ублюдка во что бы то ни стало, и тут сидевший у камина Слингсби вытянул ногу, и великан споткнулся, а Шарп, не растерявшись, врезал ему в глаз левой и в нос правой. Что-то хрустнуло. Португалец отмахнулся одной рукой, попытался достать противника другой, но стрелок опять отступил.

– Пусть его, мистер Слингсби, – сказал он. – Ваши люди смотрят в окна, мистер Буллен?

– Так точно, сэр.

– Проверьте.

Обойдя раненых, Шарп снова оказался на открытом пространстве между передними и задними окнами и, поняв, что может попасть под огонь, шагнул к окну, выходящему во двор. Пуля расщепила оконную раму. Отбив выпад англичанина, оказавшегося слева от него, Феррагус начал поворачиваться, и Шарп, сознавая, что все должно решиться именно сейчас, двинулся навстречу и обрушил на португальца град ударов. С таким же успехом он мог бы колотить дубовую доску. Шарп понимал, что толку от этих ударов мало, но ему нужно было заставить верзилу отступить. Наклонившись, он впечатал лоб в кровавое месиво, которое представляла собой физиономия Феррагуса, и сам покачнулся от бокового в висок. Перед глазами запрыгали красные и черные шарики. Капитан продолжал давить и получил хук справа. Голова пошла кругом. Шарп знал, что не выдержит еще одного удара. Уступая отчаянному напору стрелка, Феррагус подался назад и привалился к подоконнику. Шарп нырнул, и кулак прошел по касательной, и все равно череп будто прочертили шилом. И тут он почувствовал, как Феррагус содрогнулся. И еще раз. Стрелок отступил и увидел, как меркнет правый глаз великана. На лице его отразилось удивление, и Шарп, усилием воли отогнав накатывающую слабость, ввинтил левую в горло врагу. Португалец попытался ответить и даже влепил противнику по ребрам, но его широкая спина заслонила оконный проем, и французы, которым впервые за все время осады открылась такая легкая мишень, поспешили воспользоваться выпавшим шансом. Два выстрела прозвучали почти одновременно, и две пули попали в цель. Из открытого рта хлынула кровь.

– Это так ваши люди смотрят за окнами, мистер Буллен! – бросил Шарп.

Третья пуля угодила в затылок, и Феррагус рухнул плашмя, как подрубленное дерево.

Шарп отступил, поднял с пола кивер, попытался вздохнуть и скривился от боли в ребрах.

– Хотите совет, мистер Буллен?

– Конечно, сэр.

– Никогда не деритесь честно. – Шарп забрал ремень. – Пусть двое возьмут майора Феррейру и еще двое помогут мистеру Слингсби. Вы, четверо, заберите мешки. – Он показал на мешки, принадлежавшие Феррагусу и его людям. – То, что в них, мистер Буллен, принадлежит мисс Фрай, так что позаботьтесь о том, чтобы в них не влезли вороватые руки.

– Есть, сэр.

– И может быть, – Шарп повернулся к Саре, – вы сочтете возможным дать несколько монет Хорхе? Ему ведь еще расплачиваться за лодку.

– Конечно.

– Хорошо. – Капитан посмотрел на Харпера. – Все переоделись?

– Почти, сэр.

– Быстрее!

Все стрелки, даже Харпер, натянули наконец красные мундиры, хотя на ирландце чужая одежка и выглядела смешной. Шарп поменялся с лейтенантом. Оставалось только надеяться, что французы и впрямь примут стрелков за красномундирников с мушкетами. Менять бриджи не стали – слишком долго, а если кто-то из вольтижеров и обратит внимание, что на красномундирниках темно-зеленые штаны… что ж, риск того стоит. Он оглядел роту:

– А теперь будем спасать полк.

– Мы выходим? – забеспокоился Буллен.

– Нет, выходят они. – Шарп ткнул пальцем в сторону трех португальцев и, забрав у Харпера винтовку, взвел курок. – Вон!

Португальцы колебались, но они видели, как обошелся англичанин с их хозяином, и боялись его едва ли не больше, чем французов.

Шарп повернулся к Виченте:

– Скажите им, чтобы бежали к каре. Там они будут в безопасности.

Виченте замялся, поскольку то, что предлагал Шарп, не вполне укладывалось в рамки правил войны, но, взглянув стрелку в лицо, решил не спорить. Его соотечественники тоже не спорили. Их подвели к двери, а когда они остановились в нерешительности у порога, капитан поднял штуцер.

И они побежали.

Шарп не соврал. Опасность и впрямь была невелика, и чем дальше удалялись беглецы от дома, тем вернее становились шансы на спасение. Поначалу французы не отреагировали, поскольку никак не ожидали, что кто-то решится на такой отчаянный шаг, как побег, и прошло четыре или пять секунд, прежде чем прозвучал первый выстрел. Палить из мушкета по бегущим людям дело почти безнадежное, и все пули прошли мимо. Пробежав ярдов пятьдесят, португальцы свернули в болото, и, хотя скорость упала, они были уже достаточно далеко от французов, которые попытались сократить расстояние и бросились вдогонку. Остановившись у края топи, вольтижеры открыли огонь.

– А ну-ка, стрелки, за дело, – сказал Шарп.

Выскочив из укрытий, французы выставили себя легкими мишенями для вставших у окон стрелков. Пометавшись в панике, вольтижеры метнулись обратно. Стрелки перезаряжали винтовки.

– Больше не сунутся, – удовлетворенно кивнул Шарп и рассказал о своем плане.

Первыми из дома выйдут красномундирные стрелки. Как и троица португальцев, они промчатся по тропе, а потом свернут к речке через болото.

– Только сначала остановимся за навозной кучей и прикроем вторую группу, – объяснил капитан. – Дальше пойдут майор Феррейра с двумя сопровождающими, Слингсби, Сара и Жоана. Вы, лейтенант, наш арьергард. Ваша задача – удержать вольтижеров. Ничего лишнего, делайте свое дело. Спокойно и четко. Они увидят зеленые куртки и близко не подойдут, так что все будет в порядке. Просто отступайте следом за нами, через болото и к полку. Всем нам придется перейти речку, и, если там слишком глубоко, есть риск утонуть. К тому времени мы будем в курсе. Если те трое перейдут, то и мы сможем. Для того я их и отпустил – чтобы проложили нам путь.

Португальцы были уже на середине болота, и их пример показывал, что если убежать подальше от дома, то вольтижеров можно не опасаться. Французы, попав под обстрел, попрятались, а некоторые даже потянулись к своему лагерю. Оставалось лишь укрепить их в этом похвальном стремлении.

– Ну, стрелки, готовы?

У двери он еще раз напомнил первой группе порядок действий: отбежать от дома, остановиться у навозной кучи, повернуться и прикрыть вторую группу.

– Выше нос, парни. И… пошли!

Шарп выскочил первым, спрыгнул со ступенек, рванул к тропе, остановился у навозной кучи, повернулся и упал на колено. По обе стороны от него уже растягивались цепью стрелки. Он поднял винтовку, бросил взгляд вправо-влево, высматривая офицера, и, не найдя такового, прицелился в вольтижера с мушкетом и спустил курок.

– Хорхе! Пошел!

Затрещали штуцера. Французы притаились по обе стороны от дома, полагая, что поскольку никто из англичан не удосужился проделать бойницы в торцевых стенах, то здесь им ничто не угрожает. Теперь они оказались перед стрелками как на ладони. Группа Хорхе промчалась мимо.

– Бегите! – крикнул им Шарп. – Не останавливайтесь! – Над головой просвистела пуля. – Мистер Буллен! Вперед!

Группа лейтенанта, самая большая из всех, шла последней. Восемнадцать человек пробежали по тропе и вслед за Виченте повернули к болоту. Трое португальцев уже переходили реку, приближаясь к полку. Значит, речка мелкая! Каре отступало, но теперь вдруг остановилось, – наверное, кто-то заметил вырвавшихся из дома однополчан. Красные шеренги заволокло дымом, медленно проплывающим мимо двух полковых знамен. Шарп оглянулся. Им овладело странное чувство: время как будто замедлило ход и все предстало перед ним с предельной ясностью. Группа Буллена слишком медленно разворачивалась в цепь, а один солдат упал, раненный в колено, и вопил от боли.

– Оставьте его! – крикнул капитан, перезаряжая винтовку. – За дело, мистер Буллен! Задайте им жару!

Французы высыпали из укрытий, и их нужно было остановить, загнать обратно. Офицер, размахивая саблей, кричал что-то – наверное, призывал своих людей к более активным действиям. Шарп прицелился, выстрелил, и офицер исчез за клубом дыма. Пуля ударилась о камень рядом с ним и срикошетила вверх, другая прожужжала над ухом. Буллен навел наконец порядок в своем отряде, солдаты успокоились и делали все, как надо: организованно отступали, стреляли, перезаряжали… Шарп вскочил и помчался за своими. Его ждали у болота.

– Туда! – крикнул он, указывая в сторону вольтижеров, осаждавших каре с северной стороны.

Виченте с группой уже достиг реки.

Шарп ступил в болото. Первые шаги дались легко, он просто перескакивал с кочки на кочку, потом сапоги стали вязнуть в липкой жиже. Рядом шлепнулась пуля. Судя по брызгам, она прилетела с запада, оттуда, где отбивался от противника отступающий полк.

Шарп не собирался отказываться от боя. Буллен, Виченте и остальные пойдут к каре, он же со своими переодетыми стрелками ударит французам во фланг. Его появление их не встревожило; лишь несколько человек пальнули наугад из-за реки. Шарп знал, они видят не стрелков, а красномундирников. Что ж, пусть думают. Его это вполне устраивало. Он повел отряд к краю болота, откуда до вольтижеров было около сотни шагов.

– Нам нужны офицеры и сержанты. Высматривайте их. И убивайте.

Вот для чего Господь создал винтовки. Из мушкетов можно палить друг в друга с расстояния в сто шагов, и если одна пуля попадет в цель, это уже чудо, но винтовки на этой дистанции – убийцы, и вольтижеры, посчитавшие, что им противостоят парни с мушкетами, попали в ловушку. В первые же секунды стрелки Шарпа убили троих французов и ранили еще семерых, потом перезарядили, и Шарп отвел их влево, на несколько шагов ближе к каре. Новый залп, и вольтижеры, не понимая, что происходит, повернули оружие против нового противника. Шарп опустился на колено, высмотрел бегущего с саблей офицера, подождал, пока тот остановится, прицелился и потянул за спусковой крючок. Когда дым рассеялся, офицера не было.

– Не спешить! Спокойно! Пули зря не тратить!

Он повернулся и увидел, что Буллен в безопасности, а преследовавшие его французы остановились у края болота, не желая лезть в грязь.

Шарп посмотрел на запад, зарядил штуцер, держа приклад наполовину в воде, увидел целящегося в него из мушкета француза и выстрелил. Вольтижеры наконец поняли, что ведут неравный бой, но кавалеристы видели только горстку красномундирников, и группа всадников пронеслась мимо отступивших соотечественников.

– Отходим! – крикнул Шарп. – Спокойно. Левее! – Они приближались к каре, бредя по колено в воде. На пути у них еще оставалась речушка, но ее же пришлось бы форсировать и кавалеристам, а французы как будто позабыли об этом. Возможно, они думали, что глубина ручейка везде примерно одинакова, около фута. Так или иначе, но всадники опустили сабли, перешли на галоп и приготовились к легкой забаве. – Ждем, пока войдут в воду, а потом бьем.

Кавалеристы уже достигли реки на противоположном берегу, и вдруг одна лошадь провалилась, уйдя под воду с головой. Другие сбавили шаг, пытаясь найти надежную опору, и Шарп дал знак. Какой-то гусар, со свисающими по обе стороны загорелого лица косичками, подстегнул коня, понуждая животное быть смелее, и капитан пустил пулю в небесно-голубой мундир. Прилетевший издалека снаряд рванул во второй шеренге, приостановившейся перед препятствием. Шарп оглянулся и, убедившись, что никто из вольтижеров не спешит на помощь кавалерии, подстрелил драгуна. Промахнуться было трудно, и французы быстро осознали опасность и отступили, провожаемые выстрелами в спину.

И тут же, как будто этого было мало, град пуль ударил со стороны полка, на выручку которому подоспели португальские касадоры. Они били по вольтижерам, и к ним тут же присоединились эссексцы. Северную сторону каре закрыл дым – две роты дали залп по кавалеристам, заставив их искать спасения в более безопасном месте. Шарп повесил штуцер на плечо.

– Неплохо поработали, Пэт, – сказал он и кивнул в сторону одинокой лошади посреди реки. – По-моему, награду за вражеского коня еще не отменяли, а? Он ваш, сержант.

Теперь, когда кавалерии можно было уже не опасаться, полк перестроился в четыре шеренги – на случай, если гусары или драгуны отважатся на последнюю атаку, что представлялось маловероятным, поскольку его левый фланг составляли португальские касадоры, справа лежала топь, а французы, измотанные артиллерийским огнем, отступали. Но самое главное – легкая рота снова была в общем строю.

– Неплохо получилось, – сказал Лоуфорд, сидя верхом на пойманной Харпером лошади. – Очень даже неплохо.

– Хотя и понервничать пришлось, – заметил майор Форрест.

– Понервничать? – удивился Лоуфорд. – Вовсе нет! Все сложилось так, как я и планировал. Точь-в-точь. Вот только Молнию жаль. – Он неприязненно посмотрел на зятя, откровенно пьяного и сидящего под полковым знаменем, потом, завидев приближающегося Шарпа, почтительно снял треуголку. – Мистер Шарп! Позвольте поздравить. Отличная работа. То, что вы сделали с теми вольтижерами… Спасибо, мой дорогой.

Шарп поменялся мундирами с Булленом и лишь затем посмотрел на сияющего от счастья полковника:

– С вашего разрешения, сэр… Мне нужно вернуться на ферму… забрать раненых. Я имею в виду… до возвращения к обязанностям.

Лоуфорд изобразил удивление:

– Спасение раненых и есть часть ваших обязанностей, не так ли?

– Я… как квартирмейстер, сэр…

Лоуфорд наклонился.

– Мистер Шарп… – негромко сказал он.

– Сэр?

– Не будьте вы таким занудой.

– Есть, сэр.

– И вот еще что. Я должен отправить вас в Перу-Негру, – продолжил полковник и, видя, что Шарп не понял, добавил: – В штаб. Похоже, генерал хочет с вами потолковать.

– Пошлите мистера Виченте, сэр. И пленного. Они расскажут генералу все, что ему захочется узнать.

– А вы расскажете мне, – улыбнулся Лоуфорд, провожая взглядом убирающихся восвояси французов.

– Нечего рассказывать, сэр.

– Нечего рассказывать! Господи, вы отсутствовали две недели, а теперь вам нечего рассказать?

– Заблудился, сэр. Пошел искать терпентин и заплутал. Прошу извинить, сэр.

– Просто заблудился, – повторил Лоуфорд, качая головой, потом взглянул на Сару и Жоану – в измазанных бриджах и с мушкетами, открыл было рот, чтобы сказать что-то насчет женщин, но лишь покачал еще раз головой и повернулся к капитану. – Так, значит, нечего?

– Нам просто повезло, сэр. Вот и все. Можно сказать, вышли сухими из воды.

Вообще-то, так оно и было. Они вышли сухими из воды. Шарп спас свой полк и спасся сам.