Мистер Шарп пребывал в скверном настроении. Паршивом настроении. По мнению сержанта Харпера, он искал на свою голову неприятностей, а сержант Харпер редко ошибался, когда дело касалось капитана Шарпа. И еще сержант Харпер хорошо знал, что связываться с капитаном, когда тот не в духе, себе дороже, но, с другой стороны, жизнь без риска казалась сержанту Харперу слишком пресной.

– Вижу, сэр, форму вам подлатали, – бодро заметил он.

Шарп пропустил реплику мимо ушей. Они поднимались по голому склону под знойным португальским солнцем. Был сентябрь 1810 года, почти осень, но лето задержалось, и окрестный пейзаж иссыхал под палящими лучами. На вершине холма, примерно в миле от Шарпа, стояло некое каменное сооружение, напоминающее по виду амбар. Рядом с ним пристроилась заброшенная телеграфная станция – деревянная конструкция, поддерживавшая высокую мачту с неподвижными, обвислыми от зноя сигнальными крыльями.

– И стежок на мундире такой аккуратный, – продолжал Харпер беззаботным тоном человека, которому и сам черт не брат. – Сразу видно, не ваша рука. Похоже, женская работа, а? – Последнее предложение заключало в себе вопрос.

Шарп и на этот раз промолчал. Длинная кавалерийская сабля нещадно била его по левому бедру. На плече висела винтовка. Офицеру такое оружие не полагалось, однако Шарп когда-то был рядовым и привык, будучи на войне, иметь под рукой достойный инструмент.

– Не иначе как познакомились с кем-то в Лиссабоне? – не унимался Харпер.

Шарп уже закипал, но еще притворялся глухим. Мундир на нем – как верно подметил Харпер, аккуратно заштопанный – был зеленый, потому что Шарп был стрелком. Точнее, он считал себя стрелком, представителем армейской элиты, одним из тех, кому оказана честь иметь бейкеровскую винтовку и носить темно-зеленую форму вместо красной, но превратности войны таковы, что Шарпа с десятком подчиненных направили к красномундирникам, и теперь он командовал легкой ротой Южного Эссекского полка, которая и тащилась за ним вверх по склону. Большинство солдат были в красных мундирах британской пехоты и вооружены гладкоствольными мушкетами, однако некоторые, как сержант Харпер, сохранили верность старым зеленым курткам и винтовкам.

– Так кто она все-таки такая? – спросил напрямик Харпер, устав ходить вокруг да около.

Теперь не выдержал и Шарп:

– Сержант Харпер, хотите неприятностей, продолжайте.

– Есть, сэр, – ухмыльнулся Харпер.

Уроженцу Ольстера, католику и сержанту, ему не полагалось водить дружбу с англичанином, безбожником и офицером, но он эту самую дружбу водил. Харперу нравился Шарп, и он знал, что нравится Шарпу, тем не менее в данном случае язык все же следовало придержать. Вот почему Харпер не произнес больше ни слова, зато просвистел вступительные ноты известной песенки «Как я хотел бы, чтобы кончилась война».

Память тут же отозвалась, и в голове у Шарпа зазвучали начальные строки: «На лужайке поутру, по жемчужной по росе собрала краса-девица синих цветиков букет». Ну и хитрец же этот Харпер! Шарп невольно рассмеялся, потом выругался и бросил мрачный взгляд на победно ухмыляющегося сержанта.

– Жозефина, – обронил он.

– Мисс Жозефина? Вот так так! И как она?

– Вроде бы хорошо, – туманно ответил Шарп.

– Рад слышать, – без малейшего притворства сказал Харпер. – Так вы, сэр, небось, чай у нее пили?

– Пил, сержант. Пил этот чертов чай.

– Ну конечно, сэр. А как же иначе. – Пройдя несколько шагов молча, Харпер пришел к выводу, что будет нелишним испытать удачу еще разок. – Вы же, сэр, и с мисс Терезой любезничали…

– С мисс Терезой? – повторил Шарп, как будто слышал это имя в первый раз, хотя, по правде говоря, в последние недели он только и думал об этой женщине с жестким, ястребиным лицом. Женщине, которая ушла через границу в Испанию с партизанским отрядом. Бросив исподлобья взгляд на сержанта, он увидел широкую физиономию с застывшим выражением полнейшей невинности. – Да, мне нравится мисс Тереза. – Шарп поймал себя на том, что повысил тон, словно человек, которому есть в чем оправдываться. – Мы, может, и не увидимся больше!

– Однако вам бы хотелось, – безжалостно указал Харпер. – Ведь хотелось бы, да?

– Конечно хотелось бы! И что с того? Да, есть такие девушки, которых хочется увидеть снова, но это не значит, что мужчина должен вести себя как какой-нибудь святой, пока их носит черт знает где. Что, не так?

– Вы правы, сэр, – согласился Харпер. – И я понимаю, почему вам так не хотелось возвращаться. Вы там распивали чаи с мисс Жозефиной, штопали мундир да веселились. Чего уж тут…

– Я не хотел возвращаться, – оборвал его Шарп, – потому что мне обещали месячный отпуск. А дали, чтоб им провалиться, всего неделю!

Харпер, однако, вовсе не собирался рассыпаться в сочувствиях. Да, начальство объявило капитану месячный отпуск в награду за доставленное из вражеского тыла золото, но в этой веселенькой прогулке участвовала вся рота, и никому больше не дали даже дня отдыха. С другой стороны, он понимал и Шарпа – тот уже размечтался, нацелившись провести целый месяц в постели с Жозефиной, и вдруг такой облом – тут бы и епископ полез в бутылку.

– Одну неделю, – буркнул Шарп. – Чертова армия!

Отступив с тропинки, он оглянулся на подтягивавшуюся роту. Откровенно говоря, скверное настроение имело своей причиной не столько усеченный отпуск, сколько кое-что другое, но признаваться в этом Харперу не хотелось. Пройдя взглядом по колонне, он отыскал лейтенанта Слингсби. Проблема заключалась как раз в нем. В этом чертовом лейтенанте, чтоб его, Корнелиусе Слингсби.

Добравшись до Шарпа, солдаты устало присели у тропинки. Благодаря последнему прибывшему из Англии пополнению под началом у него оказались пятьдесят четыре человека, и все эти новички мозолили глаз свежими красными мундирами. У остальных форма давно выгорела под солнцем и пестрела коричневыми заплатками, так что издалека этих воинов можно было легко принять за бродяг. Слингсби, разумеется, уже указал Шарпу на сей факт.

– Новая форма, Шарп, – протявкал он визгливым голосом, – придаст людям бодрости. Заставит подтянуться. И дисциплина улучшится. Нужно обратиться в интендантскую службу.

Чертов придурок, думал Шарп. Новая форма поступит в должный срок, скорее всего зимой, и просить раньше просто бессмысленно. К тому же люди привыкли к старой, в которой чувствуют себя удобно. Как привыкли и к французским кожаным ранцам. У новичков ранцы были британские, фирмы Троттера, с тугими ремнями, которые после долгого марша сжимали ребра не хуже полос раскаленного железа. Французские таких проблем не доставляли.

Спустившись к роте, Шарп приказал новичкам показать фляжки с водой и обнаружил, как и ожидал, что они у всех пустые.

– Дурачье. Воду надо распределять. Пить по глотку. Сержант Рид!

– Сэр? – Сержант Рид, красномундирник и методист, предстал перед капитаном.

– Проследите, чтобы воды больше никому не давали.

– Слушаюсь, сэр. Будет исполнено.

Шарп уже знал, что будет дальше. Распухшее горло, надсадное дыхание, во рту будто пыли насыпали – все знакомо. Что ж, по крайней мере в следующий раз такой глупости не допустят. Он дошел до арьергарда колонны.

– Как видите, никто не отстал, – радостно, как рассчитывающий на заслуженную косточку терьер, похвастал Слингсби. Невысокого роста, прямой как палка, с квадратными плечами, он прямо-таки излучал бодрость и деловитость. – Мы с мистером Айлиффом спуску никому не давали.

Шарп промолчал. Лейтенанта Корнеулиса Слингсби он знал всего неделю и за это время успел проникнуться к нему граничащей с ненавистью неприязнью. Каких-то особенных причин для такой неприязни не было, если не считать причиной то, что все в лейтенанте раздражало его и даже бесило: начиная от плоского, как лопата, затылка, поросячьих, навыкате глаз, черных усов, сизого, с рваными жилками вен носа, короткого, как чих, смеха и важной походки. Возвратившись в роту из Лиссабона, Шарп обнаружил, что Слингсби заменил опытного и надежного лейтенанта Роберта Ноулза, назначенного на должность адъютанта в штаб полка.

– Корнелиус некоторым образом родственник одного почтенного лица, – уклончиво объяснил полковник Уильям Лоуфорд. – Вы с ним поладите.

– Вы так думаете, сэр?

– Он поступил на службу довольно поздно, поэтому до сих пор остается лейтенантом.

– Я вот на службу поступил рано, – сказал Шарп, – и тоже все еще лейтенант. Произведен, разумеется, в капитаны, но остаюсь лейтенантом.

– Ох, Шарп, – раздраженно проворчал Лоуфорд. – Никто лучше меня не осведомлен о ваших заслугах. Если бы появилась вакансия… – Он не договорил. Впрочем, Шарп и без того знал ответ. Его произвели в лейтенанты, что было равносильно чуду для человека, пришедшего в армию безграмотным рядовым, и даже назначили на капитанскую должность, однако при этом фактически оставили в прежнем звании. Стать настоящим капитаном он мог, либо купив патент, либо по прямому производству Лоуфорда, что представлялось маловероятным. – Я ценю вас, – продолжал полковник, – но возлагаю на Корнелиуса большие надежды. Ему тридцать. Или тридцать один. Староват для лейтенанта, зато предприимчив и уже имеет немалый опыт.

Опыт. Прежде чем вступить в полк Южного Эссекса, Слингсби провел какое-то время в 55-м, квартировавшем в Вест-Индии, где благодаря лихорадке и был произведен досрочно в лейтенанты. Покомандовав ротой легкой пехоты, парень возомнил, что постиг все премудрости службы. Службу он, может быть, и знал, но боевого – в отличие от Шарпа – опыта не имел никакого.

– Я хочу, чтобы вы взяли его под свое крыло, – закончил полковник. – Поможете ему, а, Шарп?

В чем Шарп с удовольствием помог бы наглецу, так это сойти пораньше в могилу. Однако подобного рода мысли приходилось скрывать, равно как и острое отвращение, которое он испытывал к выскочке-коротышке с первого же дня.

– Мы с мистером Айлиффом видели там каких-то людей. – Слингсби протянул руку в направлении телеграфной станции. – Человек десять, я бы сказал. И на одном, если не ошибаюсь, синяя форма. Как думаете, там никого не должно быть?

Шарп сильно сомневался, что новичок, лишь недавно прибывший из Англии, успел разглядеть хоть что-то, хотя сам он заприметил всадников еще добрых пятнадцать минут назад и с тех пор все задавался вопросом, кто бы это мог быть, потому что официально станция считалась заброшенной. Обычно там находилось несколько солдат, охранявших флотского мичмана, который, манипулируя развешенными на мачте черными мешочками, передавал сообщения из одного конца Португалии в другой. Потом французы где-то оборвали эту цепочку, и англичане убрались с холмов, позабыв уничтожить именно эту станцию. Оставлять ее в целости лягушатникам не было никакого смысла, а потому рота Шарпа получила простой и недвусмысленный приказ: сжечь телеграф.

– Может, француз? – спросил Слингсби, имея в виду синюю форму.

Судя по тону, он уже рвался в бой и был готов штурмовать холм. Вся его короткая фигура выражала эту готовность.

– Не важно, даже если и лягушатники, – хмуро отозвался Шарп. – Нас все равно больше, чем их. Пошлю наверх мистера Айлиффа – пусть его пристрелит. – (Айлифф обеспокоенно завертел головой. В свои семнадцать он выглядел на четырнадцать, мальчишка, отправленный в армию папашей, не придумавшим, чем еще занять сына.) – Покажите фляжку.

Айлифф испуганно посмотрел на него.

– Она пустая, – признался он и съежился, словно ожидая наказания.

– Слышали, что я сказал солдатам насчет пустых фляг? – спросил Шарп. – Что они дураки. Они, но не вы. Потому что вы офицер. А офицеры дураками не бывают.

– Совершенно верно, – вставил Слингсби и фыркнул.

Он всегда фыркал, когда смеялся, и Шарп с трудом подавил желание перерезать ублюдку глотку.

– Цените воду. – Шарп бросил фляжку Айлиффу. – Сержант Харпер! Вперед!

Подъем на вершину занял еще полчаса. Похожее на сарай строение служило, по-видимому, церковью, поскольку в нише над входом стояла статуя Девы Марии. Телеграфная башня примыкала к церквушке и даже опиралась на ее восточный щипец тяжелой деревянной фермой, которая и несла на себе платформу, с коей мичман передавал загадочные сигналы. Сейчас там никого не было, и сигнальные веревки трепыхались на ветру, колотясь о просмоленную мачту. Выкрашенные в черное мешки успели снять, но веревки, с помощью которых их поднимали и опускали, остались, и с одной из них свисала белая тряпица. Увидев ее, Шарп подумал, что неизвестные на холме вполне могли подавать кому-то сигнал.

Сами эти неизвестные стояли у двери в церковь, и с ними был португальский офицер в синей форме, выцветшей настолько, что издалека она могла показаться голубой, как у французов. Офицер и выступил навстречу Шарпу.

– Майор Феррейра, – представился он на хорошем английском. – А вы?..

– Капитан Шарп.

– И капитан Слингсби, – вставил лейтенант Слингсби, проявивший в желании сопровождать Шарпа такое же упорство, как и в незаконном присвоении еще не полученного звания.

– Командую здесь я, – коротко объяснил Шарп.

– С какой целью вы здесь? – требовательно спросил Феррейра.

Высокий, сухощавый, смуглолицый, с аккуратно подстриженными усиками, он держался надменно и явно старался продемонстрировать свое превосходство, тем не менее Шарп уже различил некоторую неуверенность, которую португальский майор пытался замаскировать резкими манерами. Такое поведение неизменно вызывало у Шарпа желание осадить наглеца, но он поборол соблазн.

– Нам приказано сжечь телеграф.

Феррейра бросил взгляд на поднимающихся на вершину солдат. Заявление Шарпа, похоже, удивило его, но уже в следующее мгновение он скрыл удивление за неубедительной улыбкой.

– Я сделаю это за вас, капитан. Так что не извольте беспокоиться.

– Я сам выполняю то, что мне приказано.

Почувствовав враждебность, Феррейра как-то странно посмотрел на англичанина. Шарпу даже показалось, что португалец не удержится от выговора, однако майор только пожал плечами и ответил коротко:

– Что ж, если настаиваете… Только делайте это побыстрее.

– За нами дело не станет, сэр! – поспешил вмешаться Слингсби. – Ждать нечего. – Он повернулся к Харперу. – Сержант! Выполняйте! И поживее, поживее!

Харпер взглянул на Шарпа, ожидая подтверждения приказа, но Шарп не проронил ни слова, и ирландец подозвал дюжину солдат, тащивших на себе набитые соломой фуражирские сети. Еще шестеро поднесли емкости со скипидаром. Солому свалили у четырех опор телеграфной станции и смочили скипидаром. Феррейра, понаблюдав за ними с минуту, возвратился к людям в штатском, явно обеспокоенным прибытием британцев.

– Готово, сэр! – крикнул Харпер. – Поджигать?

Ответить Шарп не успел – его опередил Слингсби.

– Не тяните, сержант! – бросил он. – Поджигайте!

– Погоди! – рявкнул Шарп.

Слингсби заморгал, смущенный резкостью его тона. Армейский порядок требует, в частности, чтобы офицеры в общении между собой на глазах у подчиненных поддерживали определенный этикет и уж во всяком случае соблюдали вежливость в отношении друг друга, так что Слингсби, нарвавшись на грубость и откровенно неприязненный взгляд Шарпа, даже попятился в недоумении. Лейтенант нахмурился, но промолчал, а Шарп тем временем вскарабкался по лестнице на платформу, возвышавшуюся над холмом по меньшей мере футов на пятнадцать. Три вмятины в полу указывали, где мичман ставил треногу для наблюдения за соседней станцией и получения сообщений. Располагавшуюся севернее станцию уже уничтожили, но, обратив взгляд на юг, Шарп увидел другую башню, стоявшую где-то между британскими позициями и рекой Криш. Он понимал, что оставаться на нейтральной территории ей придется недолго. Армия маршала Массена уже растекалась по Центральной Португалии, и британцам предстояло отступить к недавно возведенным оборонительным линиям у Торрес-Ведрас. План командования заключался в том, чтобы укрыться за новыми фортификационными укреплениями и отдать инициативу французам – пусть расходуют силы в бесплодных атаках.

А чтобы силы эти истощались еще быстрее, британцы и португальцы, отступая, оставляли после себя голые поля и пустые закрома. Склады, амбары, хранилища – опустошалось все. Урожай сжигали на корню, мельницы разрушали, воду в колодцах травили, бросая в них падаль. Населению предлагалось либо уйти со скотом за оборонительные линии Торрес-Ведрас, либо укрыться в горах, которые французы старались обходить стороной. Цель всех этих мер – оставить врагу выжженную землю, на которой он не найдет даже телеграфных веревок.

Развязав одну из веревок, Шарп стащил белый флаг, оказавшийся на поверку большим носовым платком из тонкого материала, с аккуратно вышитыми синими нитками инициалами ПАФ. Феррейра? Он посмотрел вниз – португальский майор наблюдал за ним.

– Ваш? – крикнул Шарп.

– Нет, – откликнулся Феррейра.

– Тогда мой. – Шарп сунул платок в карман – к явному неудовольствию португальца. Интересно, что бы это значило? – Вы бы убрали их, – он указал на привязанных за церковью лошадей, – пока мы не подожгли башню.

– Спасибо, капитан, – холодно поблагодарил Феррейра.

– Ну что, поджигать? – крикнул снизу нетерпеливый Слингсби.

– Сначала я спущусь! – прорычал Шарп.

Оглядевшись еще раз, он заметил вдалеке, к юго-востоку, облачко серо-белого порохового дыма. Шарп достал подзорную трубу, подарок сэра Артура Уэлсли, ныне лорда Веллингтона, положил ее на балюстраду, опустился на колено и направил трубу в сторону подозрительного дымка. Многое рассмотреть не получилось, но и увиденного вполне хватило, чтобы понять главное: французская кавалерия шла в атаку на британский полк, отступавший под прикрытием арьергарда и орудий королевской конной артиллерии. Он даже расслышал глухую пальбу. Повернув трубу к северу, Шарп прошел взглядом по ближайшим холмам, скалам и голым пастбищам. Ничего… ничего… ничего… и вдруг… Что-то мелькнуло. Он присмотрелся.

Кавалерия. Французская кавалерия. Драгуны. Они были еще далеко, примерно в миле от холма, но направлялись определенно к телеграфной станции. В солнечных лучах блеснули пряжки и стремена. Сколько же их? Сорок? Шестьдесят? Сосчитать было невозможно – эскадрон спустился в долину и исчез в тени за камнями. Они, похоже, не спешили. Уж не послали ли захватить телеграфную станцию, которая вполне могла послужить французам, как уже послужила британцам?

– У нас гости, сержант! – крикнул сверху Шарп. Приличия требовали, чтобы он обратился к Слингсби, однако разговаривать с этим человеком сейчас Шарп просто не мог, а потому предпочел оповестить Харпера. – Эскадрон драгун, не меньше. Примерно в миле от нас, но будут здесь через несколько минут. – Он сложил трубу, спустился по лестнице и кивнул ирландцу. – Поджигай.

Смоченная скипидаром солома вспыхнула ярким пламенем, а вот дерево занялось не сразу. С интересом наблюдавшие за этим зрелищем солдаты радостно зашумели, когда огонь пополз наконец вверх, облизывая платформу длинными языками. Шарп прошел к восточному краю холма и посмотрел вниз, но никого не увидел. Может, французы свернули? Может, они рассчитывали захватить башню целой и, увидев, что опоздали, решили вернуться?

К нему подошел Слингсби.

– Не хочу устраивать сцену, – негромко сказал он, – но вы обошлись со мной неподобающим образом. Так разговаривать нельзя.

Шарп промолчал. Он с удовольствием выпустил бы ублюдку кишки.

– Сам бы я стерпел, – по-прежнему не повышая голоса, продолжал лейтенант, – но для солдат это плохой пример. Очень плохой. Подрывает почтение к офицерскому званию.

Шарп знал, что заслужил упрек, однако выслушивать разглагольствования Слингсби не собирался.

– Думаете, они относятся с уважением к офицерскому званию?

– Разумеется. А как же иначе? – Вопрос, похоже, шокировал лейтенанта.

– А вот я никакого почтения не питал, – сказал Шарп. Что это? Уж не пахнуло ли от Слингсби спиртным? Нет, наверное, показалось. – И когда шагал в строю, думал только о том, что все они мерзавцы, которые только хлеб зря едят.

– Шарп! – попытался протестовать Слингсби, но слова так и не слетели с губ, поскольку в этот момент он увидел поднимающихся по склону драгун.

– Их человек пятьдесят или около того, – бросил Шарп. – Идут сюда.

– Может быть, развернуться? – предложил Слингсби, указывая на восточный склон, густо усеянный крупными булыжниками, которые могли бы стать хорошим укрытием для стрелков. Лейтенант вытянулся в струнку и щелкнул каблуками. – Почту за честь лично…

– Какая, к черту, честь… – Шарп качнул головой. – Чистое самоубийство. Уж если драться, то на вершине, а не рассеявшись по склону. Драгунам помахать саблями – одно удовольствие. – Он оглянулся на церковь. Два маленьких, закрытых ставнями окна вполне могли послужить бойницами. – Сколько еще до заката?

– Без десяти минут три часа, – моментально ответил Слингсби.

Шарп задумчиво хмыкнул. В том, что драгуны рискнут атаковать, он сильно сомневался, но если такое и случится, продержаться до заката не составит труда, а с наступлением темноты противник уйдет сам из страха перед партизанами.

– Оставайтесь здесь, – сказал он Слингсби, – наблюдайте за ними и ничего не предпринимайте без моего разрешения. Вы меня поняли?

Слингсби обиженно нахмурился.

– Конечно понял, – ответил он тоном незаслуженно оскорбленного человека.

– Не уводите людей с вершины, – продолжал Шарп. – Это приказ.

С этими словами он повернулся и зашагал к церкви. Интересно, можно ли пробить в этих древних стенах несколько бойниц? Подходящих инструментов, ломов или кувалд, у них не было, но кирпичи выглядели хрупкими, а раствор уже рассыпался.

Дорогу ему преградили майор Феррейра и несколько человек в штатском.

– Дверь заперта, капитан, – сказал португалец.

– Тогда я ее снесу.

– Но это церковь. – Майор укоризненно покачал головой.

– Значит, я сначала ее снесу, а потом помолюсь о прощении. – Шарп попытался пройти, однако Феррейра выставил перед ним руку. Капитан раздраженно посмотрел на него. – Сюда по склону поднимаются французские драгуны. Церковь нужна мне, чтобы защитить своих людей.

– Вы свое дело здесь сделали, – возразил португалец, – так что уходите. – (Шарп не ответил и снова попытался пройти, но теперь перед ним встали уже двое.) – Это приказ, капитан, – стоял на своем Феррейра. – Уходите!

Человек, стоявший на пути Шарпа, сбросил куртку и закатал рукава рубашки, обнажив огромные руки, татуированные зловещего вида якорями. До сих пор капитан не обращал на него внимания, отметив лишь впечатляющие формы, но теперь поднял голову и увидел в глазах верзилы откровенную ненависть. Сложенный, как борец, татуированный, как моряк, португалец без всяких слов давал понять: британцам здесь делать нечего. Звериная физиономия поражала своей уродливостью: тяжелый лоб, здоровенный подбородок, сплющенный нос и глубоко посаженные глазки, в которых не было ничего, кроме желания подраться. Верзила заметно расстроился, когда противник сделал шаг назад.

– Вижу, вы человек благоразумный, – вкрадчиво произнес Феррейра.

– За это меня и ценят, – ответил Шарп и, не поворачивая головы, крикнул: – Сержант Харпер!

Вынырнув из-за угла церкви, ирландец сразу понял, что происходит. Увидев его, громила сжал кулаки. Теперь он напоминал бульдога, который только и ждет, когда же хозяин спустит его с цепи. Впрочем, Харпер знал, как управиться с бешеным псом. На плече у него висело удивительное оружие, изготовленное для королевского флота. Семь полудюймовых стволов стреляли залпом, зачастую не только нанося урон неприятелю, но и ломая плечо стрелку. Признанное слишком мощным, оно тем не менее выглядело едва ли не игрушкой в руках ирландца и смотрело сейчас в грудь человеку, вставшему на пути Шарпа. Курок не был взведен, однако гражданские этого не заметили.

– Есть проблемы, сэр? – с невинным видом спросил Харпер.

Феррейра забеспокоился. Двое или трое из стоявших рядом с ним штатских при появлении ирландца вытащили пистолеты. Защелкали курки. Запахло бедой. Дело могло обернуться кровопролитием, и майор приказал своим людям убрать оружие. Его никто не послушал, однако, когда те же слова повторил татуированный громила, португальцы мгновенно спрятали пистолеты. Отчаянные мерзавцы, напоминавшие Шарпу головорезов, правивших на улицах Восточного Лондона, где прошло его детство, они откровенно боялись своего предводителя. Судя по сломанному носу и шрамам на щеках и лбу, он был уличным бойцом, но при этом человеком небедным, на что указывали дорогая холщовая рубашка, штаны из тонкого сукна и сапоги с золотыми кисточками, сшитые из мягкой кожи. Лет сорока, в расцвете сил, он держался с уверенностью человека, сознающего свое превосходство. Смерив сержанта оценивающим взглядом как потенциального противника, португалец неожиданно улыбнулся, поднял с земли куртку и, отряхнув от пыли, надел.

– То, что в церкви, – произнес он, делая шаг к Шарпу, – моя собственность.

У него был сильный акцент и грубый, словно говорить мешали камни во рту, голос.

– Ты кто? – спросил Шарп.

– Позвольте… – начал Феррейра, но верзила не дал ему закончить:

– Мое имя – Феррагус.

– Сеньор Феррагус. Капитан Шарп. – Майор посмотрел на соотечественника и пожал плечами, как бы показывая, что события вышли из-под его контроля.

Великан сделал еще шаг к Шарпу:

– Ваши дела здесь закончились, капитан. Башни нет, так что можете идти.

Шарп ступил в сторону и, не оглядываясь, направился к церкви. За спиной у него щелкнуло – Харпер взвел курок.

– Поосторожнее, – произнес ирландец, – штука эта ненадежная, бывает – сама стреляет. А если выстрелит, рубашку вам, сэр, сильно попортит.

Похоже, громила двинулся за Шарпом, но сержант охладил его пыл.

Дверь не была заперта. Шарп распахнул ее и остановился на пороге, чтобы глаза привыкли к полумраку после яркого света дня, но потом огляделся, понял, в чем дело, и выругался.

Он ожидал увидеть то, что видел в десятках других церквушек, – голое помещение, но здесь картина была другая. Все пространство занимали сваленные наспех мешки, и только к алтарю вел узкий проход. Выцветший образ Девы Марии украшали листочки с обращениями к небесным силам, оставленные отчаявшимися крестьянами, приходившими сюда в надежде на чудо. Теперь Богоматерь печально взирала на мешки. Шарп вытащил саблю и проткнул первый мешок. Из дырки потекла мука. Такая же белая струйка побежала из второго. Феррагус, видя, что происходит, по-видимому, обратился с претензиями к майору, который неохотно вошел в церковь.

– Мука находится здесь с ведома моего правительства, – сказал майор Феррейра.

– Можете это доказать? – спросил Шарп. – Бумага есть?

– Вас это не касается. Уходите.

– У меня есть приказ, – возразил Шарп. – Каждый обязан выполнять свой приказ. И приказ этот таков: не оставлять французам продовольствия. Никакого.

Он проткнул еще один мешок и повернулся, когда свет заслонила фигура вошедшего в церковь Феррагуса. Великан двинулся по проходу, и Феррейра, чтобы дать ему пройти, прижался к мешкам. Шарп громко кашлянул и шаркнул ногой.

Феррагус протянул руку. На раскрытой ладони лежали монеты. Золотые монеты. Наверное, с дюжину. Они были больше и толще английских гиней и составляли примерно три годовых оклада Шарпа.

– Можем поговорить, – сказал португалец. – Вдвоем. Ты и я.

– Сержант Харпер! – крикнул Шарп. – Что там лягушатники поделывают?

– Остановились, сэр. Ближе не подходят, но и не уходят.

Шарп посмотрел на Феррагуса:

– Вас не удивляет, что здесь появились французы? Может, вы их ждали?

– Я прошу вас уйти. – Феррагус надвинулся на Шарпа. – Вежливо прошу, капитан.

– А если не уйду? Если останусь и выполню приказ? Уничтожу муку? Что тогда, а, сеньор?

Вероятно, верзила не привык, чтобы ему возражали, потому что остаться спокойным ему удалось лишь крайним напряжением воли: лицо напряглось, по телу прошла судорога.

– Если ты не уйдешь, капитан, – проговорил он глухо, – я найду тебя в твоей армии и сделаю так, что ты пожалеешь о сегодняшнем дне.

– Вы мне угрожаете? – изумился Шарп.

Майор Феррейра, стоявший за спиной Феррагуса, попытался вмешаться, но на него уже никто не обращал внимания.

– Возьми деньги, – проговорил Феррагус.

Кашляя и шаркая ногой, Шарп замаскировал щелчок курка. Винтовка висела у него на правом плече, и дуло почти касалось уха. Опуская руку к курку, он взглянул на монеты, и Феррагус, должно быть решив, что убедил британца, поднес золото поближе. В этот самый момент Шарп посмотрел ему в глаза и спустил курок.

Пуля ударила в крышу, а небольшое помещение наполнилось дымом и эхом выстрела. Шарпа оглушило, а Феррагус на полсекунды отвлекся, и в эти полсекунды Шарп врезал ему коленом в пах, ткнул растопыренными пальцами в глаза и нанес короткий удар правой в кадык. В честной схватке у него не было бы ни малейшего шанса, но Шарп, как и Феррагус, считал честные схватки уделом дураков. Он понимал, что должен свалить противника быстро и вывести его из строя наверняка, чтобы тот пришел в себя не раньше чем через час. И у него все получилось. Верзила согнулся от боли, хватая ртом воздух, и Шарп, оттащив его к алтарю, вернулся к застывшему в ужасе Феррейре.

– Хотите что-то сказать, майор? – спросил он и, когда португалец лишь покачал молча головой, вышел из церкви на солнечный свет. – Лейтенант Слингсби! Что там делают чертовы драгуны?

– Держатся на расстоянии, Шарп, – отозвался лейтенант. – А что там был за выстрел?

– Показал нашему португальскому другу, как работает винтовка. На каком расстоянии они держатся?

– Не меньше полумили. Стоят у подножия холма.

– Не теряйте их из виду, – распорядился Шарп. – И пришлите сюда тридцать человек. Немедленно! Мистер Айлифф! Сержант Макговерн!

Прапорщик Айлифф получил задание вынести из церкви мешки с мукой. Солдаты вытаскивали их, резали и высыпали содержимое на землю. Через несколько минут появился и Феррагус. Он хромал и с трудом держался на ногах. Португальцы заволновались, увидев своего вожака, однако дальше сердитых взглядов дело не пошло: силы были явно не равны и им оставалось только смириться. Отдышавшись, Феррагус обратился к Феррейре, по-видимому, с какими-то претензиями, но тому все же удалось образумить соотечественника, и в конце концов все сели на лошадей и спустились с холма по западному склону.

Удостоверившись, что они уехали, Шарп присоединился к Слингсби. Горевшая у него за спиной телеграфная башня внезапно накренилась и с громким треском рухнула, разбросав во все стороны искры и пыль.

– Где лягушатники?

– В том овраге. – Слингсби указал вниз. – Уже спешились.

Развернув подзорную трубу, Шарп увидел двух прячущихся за камнями солдат в зеленой форме. Один из них, тоже вооруженный подзорной трубой, обернулся и посмотрел вверх. Шарп помахал ему рукой.

– Толку от них здесь никакого, верно?

– Возможно, французы еще собираются атаковать нас, – предположил Слингсби.

– Ну, если только им жить надоело.

Судя по всему, сюда они пожаловали, увидев на башне белый флаг, и теперь, когда флаг исчез, а башня обрушилась, не знали, что делать.

Шарп перевел трубу южнее, туда, где из долины, что лежала у дороги за рекой, все еще поднимался дым. Британский арьергард держался, но без поддержки, и Шарп знал, что они вот-вот отступят, потому что на соседние поля уже легли тяжелые тени наступающих колонн главной французской армии. Перед L’armee de Portugal, как называли ее сами французы, стояла задача: отогнать британцев к Лиссабону, а потом сбросить в море, чтобы еще одна европейская страна встала под трехцветное знамя. Впрочем, в данном случае неприятеля ждал сюрприз: выжженная территория, голод и затем оборонительные линии Торрес-Ведрас.

– Что-нибудь видите? – Слингсби подошел ближе, явно горя желанием посмотреть в подзорную трубу.

– Пили ром? – спросил Шарп, снова ловя в воздухе знакомый запах.

Слингсби сначала задергался, потом решил оскорбиться.

– Протираю лицо, – грубовато ответил он, похлопывая себя по щекам. – От мух…

– От чего?

– Да от мух. На островах все так делают.

– Черт знает что. – Шарп сложил трубу и опустил в карман. – Французы там. – Он вытянул руку в направлении на юго-восток. – Тысячи чертовых лягушатников.

Оставив лейтенанта наблюдать за далекой армией, он вернулся к солдатам, которые, вытянувшись цепью, передавали из церкви мешки с мукой и высыпали содержимое на склоне. Издалека могло показаться, что люди стоят по щиколотку в снегу. Мучная пыль плыла в воздухе, словно пороховой дым, мягко ложилась на землю, собиралась холмиками, а между тем из двери вытаскивали все новые и новые мешки. Шарп уже прикинул, что работа займет около двух часов. Поставив в цепь дополнительно десять стрелков, он отправил еще десяток красномундирников для усиления пикета Слингсби. Не хватало только, чтобы красномундирники начали жаловаться, что вся тяжелая работа падает на них, тогда как стрелкам достаются обязанности полегче. Шарп и сам встал в цепь. Прогоревшие уголья от рухнувшей башни выделялись на белом поле черными пятнами.

Они рассыпали последние мешки, когда подошел Слингсби.

– Драгуны ушли, – доложил он. – Наверное, увидели нас и ретировались.

– Хорошо. – Шарп изо всех сил старался не сорваться на грубость, а потому отошел к сержанту Харперу, который наблюдал за удаляющимися французами. – Ну что, Патрик, не хотят они с нами связываться, а?

– Да, соображают получше, чем тот идиот с переломанным носом. Задали вы ему, а?

– Ублюдок… хотел меня купить.

– Купить? Ох, что за мерзкий мир, – пожаловался Харпер. – А вот я всегда хотел продаться, да никто не предлагает. – Он закинул на плечо семистволку. – Так что они тут делали?

– Ничего хорошего. – Шарп отряхнулся, вытер руки и лишь затем надел мундир, уже перепачканный мукой. – Наш приятель мистер Феррагус намеревался продать муку лягушатникам, а тот чертов майор был с ним заодно.

– Это они вам так сказали?

– Они мне, конечно, ничего не сказали, но подумай сам, что еще они могли здесь делать? Даже повесили белый флаг, подавая знак, что все в порядке. Если бы не мы, эти мерзавцы сбыли бы лягушатникам всю муку и неплохо погрели руки.

– Святые угодники, – проворчал Харпер, качая головой. – Жаль только, что драгуны не пожелали поразвлечься.

– Жаль? Да ради чего ж драться? – удивился Шарп.

– Ну, вы могли бы раздобыть себе лошадь.

– И на кой дьявол мне лошадь?

– Не знаю, а вот только у мистера Слингсби лошадь скоро будет. Сам мне сказал. Говорит, будто коня ему полковник обещал.

– Меня их дела не касаются, – отмахнулся Шарп, но мысль о том, что у Слингсби будет лошадь, уже засела занозой. Лошадь – хотел бы того Шарп или нет – в немалой степени символ положения. Вот же чертов Слингсби, думал он, с тоской всматриваясь в далекие холмы, над которыми повисло опускающееся солнце. – Ладно, пора домой.

– Есть, сэр, – отозвался Харпер.

Сержант прекрасно понимал, отчего мистер Шарп в таком скверном настроении, но сказать этого не мог. Офицеры, они ведь вроде как братья по оружию, а не кровные враги.

В обратный путь выступили уже на закате. За спиной остался белый курящийся холм. Впереди – армия, а за ней французы.

Которые вернулись в Португалию.

Роберт Ноулз и Ричард Шарп стояли на вершине хребта Буссако, наблюдая за тем, как французская армия маршала Массена, стекая полк за полком, батарея за батареей и эскадрон за эскадроном по склонам восточных холмов, заполняет собой долину.

Британские и португальские войска уже заняли громадный хребет, протянувшийся с севера на юг и блокировавший дорогу, по которой французы наступали на Лиссабон. Горный массив возвышался примерно на тысячу футов над окружающей местностью, и его восточный склон, перед которым и оказались французы, отличался большей крутизной, чем западный. Вверх по этому склону, прокладывая извилистый путь между камнями и кустарниками, шли две дороги, причем лучшая из них, отклоняясь на север, тянулась к самой вершине, под которой на выступе притулилась крохотная деревушка. Внизу, в долине, за поблескивающей лентой реки рассыпались еще несколько селений, занять которые и спешили сейчас французы.

С высоты птичьего полета британцы и португальцы видели, как противник, появившись из поросшей леском низины между холмами, проходит мимо ветряной мельницы и поворачивает к югу, чтобы выйти на намеченные позиции. Французы, в свою очередь, задрав голову, могли увидеть на вершине кряжа с десяток наблюдающих за ними неприятельских офицеров. Сама армия, с большей частью ее пушек, была укрыта от французского глаза. Хребет, растянувшийся на десять миль, представлял собой естественное препятствие, и генерал Веллингтон приказал, чтобы солдаты держались подальше от края, дабы не выдать врагу, где самая сильная оборона.

– Нам, можно сказать, крупно повезло, – с чувством заметил Ноулз.

– Повезло? – с совсем другим чувством проворчал Шарп.

– Увидеть такое. – Ноулз сделал широкий жест, включавший в себя и величественный пейзаж, и движущиеся внизу тысячи людей.

Посмотреть и впрямь было на что. Маршировали вольным строем пехотинцы, чьи голубые мундиры бледнели на фоне зеленой долины; освобожденные от строгой дисциплины марша, скакали вдоль реки всадники, взбивая облачка пыли. А колонны все выходили и выходили из низины, словно демонстрируя всю мощь Франции. У мельницы заиграл оркестр, и, хотя расстояние было слишком велико, Шарпу показалось, что он слышит глухие удары большого барабана.

– Целая армия! – восторгался Ноулз. – Жаль, не захватил блокнот, отличная могла бы получиться картина.

– Еще лучше картина, – сказал Шарп, – увидеть, как эти паршивцы полезут на холм и получат свое.

– Думаете, не полезут?

– Думаю, надо быть безумцем, чтобы решиться на такое. – Шарп помолчал, нахмурился и посмотрел на Ноулза. – Нравится в адъютантах? – неожиданно спросил он.

Ноулз заколебался, чувствуя, что разговор принимает опасный оборот, но ротный импонировал ему, и Ноулз, прежде чем стать адъютантом, служил у него лейтенантом.

– Не очень.

– Это всегда была капитанская должность, так зачем ее дали тебе?

– Полковник сказал, что такой опыт пойдет мне на пользу, – сдержанно ответил Ноулз.

– На пользу, – с горечью повторил Шарп. – Не о твоей пользе он печется, Роберт, а хочет отдать мою роту под команду этому хрену. Хочет, чтобы чертов Слингсби сделался капитаном. – (Никаких доказательств в пользу такого вывода у него не было, и ничего такого, что подтверждало бы сию версию, полковник не говорил, однако другого разумного объяснения происходящему не находилось.) – Поэтому он и убрал тебя с дороги, – закончил Шарп, чувствуя, что сказал слишком много, но будучи не в силах побороть затаенную ненависть.

К тому же Ноулз был другом и умел держать язык за зубами.

Лейтенант нахмурился, прихлопнул надоедливую муху и после недолгой паузы покачал головой:

– Я все-таки полагаю, что он искренне хочет тебе помочь.

– Помочь? Мне? Тем, что подсовывает Слингсби?

– У Слингсби есть опыт, Ричард. У меня такого опыта нет.

– Но ты хороший офицер, а он размазня. И вообще, кто он такой?

– Зять, – коротко объяснил Ноулз.

– Да знаю, что зять, но кто он такой?

– Человек, взявший в жены сестру мистера Лоуфорда.

Ноулз упорно не желал ступать на опасную территорию.

– Ну да, больше нам знать не положено, – проворчал Шарп. – Да вот только не больно он похож на парня, которого мистер Лоуфорд выбрал бы своим зятем. Лоску не хватает.

– Родственников не выбирают, – пожал плечами лейтенант. – Уверен, он джентльмен.

– Как же, джентльмен, – проворчал Шарп.

– Должно быть, счастлив, что вырвался из пятьдесят пятого, – продолжал Ноулз, не обращая внимания на враждебный тон капитана. – В полку чуть ли не все офицеры умерли от лихорадки. Здесь намного безопаснее, даже несмотря на этих… – Он кивнул в сторону французов.

– Тогда почему бы ему просто не купить звание?

– Не хватает шести месяцев до выслуги. – Согласно недавно принятому положению, лейтенант не мог купить звание капитана, не прослужив в низшем звании три года. Нововведение уже вызвало сильное недовольство среди богатых офицеров, желавших более быстрого продвижения по служебной лестнице.

– Но почему он пошел так поздно? – спросил Шарп.

Если Слингсби тридцать, то лейтенантом он стал не раньше двадцати семи, а к этому возрасту большинство уже ходят в майорах. Многие офицеры, как, например, Айлифф, поступали на службу, еще не достигнув двадцати.

– Полагаю… – начал Ноулз, потом покраснел и сменил тему: – Новые части. – Он кивнул в сторону проходящего у мельницы полка в неестественно ярких голубых мундирах. – Говорят, император прислал подкрепление в Испанию. Французам сейчас не с кем драться. Австрийцы вышли из войны. Пруссаки ничего не предпринимают. Так что у Бони только мы и остались.

Шарпа рассуждения Ноулза по поводу стратегии Бонапарта не интересовали.

– Что ты полагаешь?

– Ничего. Я уж и так сказал лишнее…

– Ничего ты такого не сказал! – Шарп ждал. Ноулз молчал. – Знаешь, Роберт, мне так и хочется перерезать твою тощую глотку тупым ножом.

Лейтенант улыбнулся:

– Не стоит так говорить.

– Ты меня знаешь, Роберт. Я никому ничего не скажу. Чтоб мне провалиться на этом месте. Так что выкладывай, пока я тебе ноги не оторвал.

– Ладно. Полагаю, сестра мистера Лоуфорда попала в неприятное положение. Нагуляла ребенка, а замуж выйти не успела.

– Я тут ни при чем, – быстро вставил Шарп.

– Конечно, речь не о тебе, – успокоил капитана Ноулз.

Иногда Шарп совсем не понимал шуток.

– Так, значит, Слингсби призвали, чтобы замять скандал?

– Вот именно. Он, конечно, как говорится, не из верхнего ящика, но семья вполне приемлемая. Его отец – приходской священник где-то в Эссексе, они небогаты, поэтому Лоуфорды и наградили Слингсби комиссией в пятьдесят пятый с обещанием перевести в Южный Эссекский, как только откроется вакансия. Она и открылась после смерти бедняги Херролда.

– Херролда?

– Из третьей роты. Прибыл в понедельник, подхватил лихорадку во вторник, а к пятнице уже умер.

– То есть, – сказал Шарп, наблюдая за тем, как французы тащат пушку по берегу реки, – план в том, чтобы продвинуть Слингсби побыстрее. Чтобы сделать из него достойного мужа для бабы, которая не научилась держать колени вместе.

– Я бы так не сказал, – возмутился Ноулз, однако, помолчав, кивнул. – А впрочем, так оно и есть. Но Лоуфорда можно понять. В конце концов, Слингсби оказал семье услугу, и они стараются рассчитаться.

– За мой счет, – буркнул Шарп.

– Не говори ерунды, Ричард.

– А зачем еще его сюда притащили? Убирают тебя, дают этому ублюдку коня и надеются, что меня убьют французы. – Он замолчал, но не потому, что сболтнул лишнее, а потому, что увидел приближающегося Патрика Харпера.

Заметив Ноулза, сержант обрадовался:

– А мы без вас скучаем, сэр.

– Могу сказать то же самое, – с улыбкой ответил лейтенант. – Как дела?

– Пока дышу, сэр, а остальное не в счет. – Харпер повернулся и посмотрел вниз. – Вы только посмотрите – жить им, что ли, надоело.

– Сюда не полезут, – сказал Шарп. – Будут другую дорогу искать.

Тем не менее никаких признаков того, что французы готовы воспользоваться этим добрым советом, пока не наблюдалось. Голубые полки маршировали в том же направлении, за ними, поднимая колесами столбы пыли, ползли артиллерийские батареи. Несколько французских офицеров поднялись на вершину отрога к востоку от хребта и через подзорные трубы рассматривали португальцев и британцев, расположившихся в том месте, где горный кряж пересекала вторая дорога. Пролегая севернее первой, она проходила зигзагом вверх, сначала через заросли кустарников, потом по виноградникам, растянувшимся чуть ниже пристроившейся на склоне деревушки. Именно эта дорога и вела к Лиссабону, куда, во исполнение приказов императора, французам и надлежало выйти, чтобы вышвырнуть британцев из Португалии, овладев, таким образом, всей береговой линией континентальной Европы.

Лейтенант Слингсби, в вычищенном мундире и с сияющими бляхами и пуговицами, подъехал к боевым товарищам, дабы предложить им свое мнение о неприятеле, и Шарп, не в силах выносить присутствие конкурента, отошел в сторону. Внизу французы рубили деревья – то ли для костров, то ли для временных убежищ. Сбегавшие с дальних холмов ручьи и речушки соединялись в большую реку, которая несла свои воды дальше на юг, к реке Мондегу, огибавшей южную оконечность хребта. Берега реки уже превратились в месиво – по ним возили пушки, по ним проходила кавалерия, сюда после долгого марша приводили на водопой офицерских коней.

Прибывающие французские силы распределялись по двум пунктам сосредоточения. Одна часть полков располагалась вокруг деревни, от которой лучшая из дорог начинала свой путь к северной оконечности хребта; другая же сосредоточилась в двух милях к югу от первой, возле второй деревни, из которой к вершине хребта уходила тропа, доступная лишь вьючным лошадям и пешим путникам. Подводы по ней не ездили, местами тропа терялась в кустарнике, но она все же показывала французам, что маршрут есть. Установленные по обе стороны от деревни орудия смотрели именно на нее, готовые в любой момент расчистить путь наступающей пехоте.

За спиной у Шарпа застучали топоры, зашумели падающие деревья. По приказу лорда Веллингтона каждый полк выделил по одной роте для прокладки вдоль хребта тыловой дороги, что позволило бы в случае необходимости быстро перебрасывать войска с одного участка на другой. Солдаты валили деревья, вырубали кусты, убирали камни и выравнивали землю, чтобы обеспечить доставку пушек к любой опасной точке. Работа предстояла огромная и, как подозревал Шарп, напрасная, поскольку французы – в этом он не сомневался – еще не настолько спятили, чтобы идти напролом, через хребет.

Хотя некоторые уже демонстрировали безрассудство. С десяток офицеров, желая получше рассмотреть неприятельские позиции, поднимались на отходящий от основного массива отрог. Будучи вполовину ниже хребта, он представлял собой платформу, на которой войска могли бы сосредоточиться перед штурмом, а потому британские и португальские пушкари спешно наводили на него орудия. Как только французы приблизились к перемычке, соединявшей отрог с хребтом, одна из пушек выстрелила. Тысячи птиц с тревожными криками поднялись с деревьев. Ветерок подхватил и понес к востоку грязно-белое облачко. Ядро, оставляя за собой тонкий хвост порохового дыма, описало дугу и взорвалось в нескольких шагах от французских всадников. Одна из лошадей в панике метнулась в сторону, другие остались на месте. Французы, развернув подзорные трубы, уставились на противника вверху.

Еще два орудия ударили залпом, и эхо отскочило от восточных холмов. Одно из орудий было, по-видимому, гаубицей, потому что дымок горящего фитиля поднялся высоко в небо. На сей раз взрыв отбросил в сторону лошадь, а на сухой, бледной траве расцвело пятнышко крови. Глядя в трубу, Шарп видел, как француз вскочил на ноги, отряхнулся, вытащил пистолет и, приставив к голове животного, избавил его от дальнейших мучений. Потом снял седло, уздечку и чепрак и поспешил вернуться в лагерь.

Тем временем все больше и больше французов, как пеших, так и конных, поднимались на отрог. Идти туда, куда бьют пушки, подставлять себя под ядра казалось безумием, и все равно десятки любопытных перебирались через речушку и карабкались по склону только для того, чтобы поглазеть на британцев и португальцев. Пушки продолжали палить. Это не было стаккато битвы, одиночные выстрелы звучали разрозненно, потому что артиллеристы экспериментировали с зарядами и длиной запала. Положишь слишком много пороху, и ядро перелетит отрог и упадет где-нибудь у ручья. Отрежешь слишком длинный запал, и оно, попрыгав, еще долго будет пыхтеть, прежде чем взорвется, не причинив успевшему укрыться неприятелю никакого вреда. Каждый взрыв отмечало грязное облачко дыма, на удивление крохотное, но Шарп видел, как разлетаются во все стороны смертоносные осколки.

Тем не менее ни лошади, ни люди больше не пострадали. Французы рассеялись, а снаряды упрямо падали между группками людей, выглядевших со стороны такими же беззаботными и беспечными, как отдыхающие в каком-нибудь парке. Они стояли и смотрели на хребет, пытаясь, очевидно, определить слабые места в обороне противника, хотя, как представлялось Шарпу, все должны были бы понимать, что сильнее укреплены участки, прилегающие к двум дорогам. Еще с десяток кавалеристов, одни в зеленом, другие в голубом, пересекли речку и поскакали вверх по отлогому склону. В лучах солнца блестели ножны, стремена и уздечки. Французы как будто играли с неприятельскими пушкарями в кошки-мышки. У него на глазах ядро бухнулось рядом с группкой пехотинцев, но, когда дым рассеялся, они все стояли, как и прежде, и даже, как показалось Шарпу, смеялись. Конечно, думал со злостью он, уверены, что они лучшие. Показывают, что им на все наплевать, что они выстоят под любым огнем.

И надо признать, такая уверенность действовала обороняющимся на нервы.

В конце концов нервы у кого-то не выдержали, и на вершине появился полк одетых в коричневые мундиры португальских стрелков. Растянувшись двойной цепью, португальцы двинулись вниз в направлении отрога. Сохраняя дистанцию между шеренгами примерно в пятьдесят шагов, растянувшись широким фронтом, они как будто показывали всем, как именно должен наступать стрелковый полк. Другие шли в бой плотным строем, плечом к плечу, но стрелки, выдвинутые обычно вперед, придерживались иной тактики. Их задача заключалась в том, чтобы уничтожить вражеских вольтижеров и перестрелять как можно больше офицеров, чтобы, когда армии сойдутся, плотная шеренга против массивной колонны, неприятель уже остался без командиров. Стрелки редко смыкали ряды. Они сражались в непосредственной близости от противника, где даже небольшая кучка становится легкой мишенью для артиллеристов, и обычно делились на пары: один стреляет и перезаряжает, а второй прикрывает.

Французы отнеслись к надвигающейся угрозе спокойно, не выказав ни суеты, ни даже волнения. Не стали они выдвигать и своих стрелков. Ядра по-прежнему пролетали над склоном, эхо взрывов гуляло между восточными холмами, а солдаты далеко внизу устраивали бивуаки, не обращая ни малейшего внимания на назревающую драму. И только десяток кавалеристов, увидев в рассеянных стрелках легкую добычу, понеслись к отрогу.

Вообще-то, кавалеристы должны были порубить стрелков как капусту. Пехотинцу-одиночке нечего противопоставить быстрому всаднику, и французы, одну половину которых составляли гусары, а другую драгуны, уже обнажили клинки, предвкушая легкую тренировку на беспомощных людях. Португальцы были вооружены мушкетами и винтовками, но имели право только на один выстрел – времени на перезарядку уже не оставалось, а разряженный мушкет – плохая защита от длинной сабли драгуна. Французы рассчитывали зайти неприятелю во фланг и уже приближались к четверым пешим португальцам, однако склон оказался слишком крутым для лошадей, которые замедлили ход. Преимущество кавалерии – скорость, а хребет лишил французов этого преимущества. Первый выстрел… дымок над травой… и вот уже лошадь спотыкается и падает на землю. Еще два выстрела, и французы, осознав опасность положения, развернулись и помчались вниз. Оставшийся без коня гусар, бросив ценное снаряжение, последовал за ними под восторженные крики победителей.

– Не уверен, что у касадоров был на это приказ, – раздался голос за спиной у Шарпа. Обернувшись, капитан увидел майора Хогана. – Привет, Ричард. Что-то вид у тебя не больно счастливый. – Он протянул руку к подзорной трубе.

– Касадоры?

– Охотники. Так португальцы называют своих стрелков. – Хоган перевел взгляд на склон. – Звучит неплохо, не правда ли? Охотники. Получше, чем «зеленые мундиры».

– Я все-таки останусь зеленым мундиром, – сказал Шарп.

Хоган внимательно наблюдал за касадорами. Те открыли огонь по французам, заставив неприятеля отступить. Португальцы не спешили идти дальше, понимая, что там их смогут атаковать кавалеристы, и довольствуясь достигнутым успехом. Еще две пушки отправили снаряды в сторону врага.

– Пэр будет очень недоволен, – покачал головой Хоган. – Не любит, когда артиллеристы впустую расходуют снаряды. Толку никакого, только показывают, где стоят наши батареи. – Он перевел подзорную трубу на долину и некоторое время рассматривал укрепления за рекой. – По нашим расчетам, у мсье Массена шестьдесят тысяч человек и примерно сотня орудий.

– А у нас, сэр?

– Пятьдесят тысяч и шестьдесят орудий. – Хоган вернул Шарпу трубу. – И половина – португальцы.

Что-то в его тоне зацепило внимание Шарпа.

– Это плохо? – спросил он.

– Посмотрим. – Он постучал ногой по земле. – Зато у нас есть вот это.

Шарп кивнул в сторону касадоров, которые уже развернулись и теперь возвращались на вершину хребта.

– По-моему, бойкие ребята.

– Только вот будут ли они такими же бойкими под огнем, – заметил Хоган.

– Похоже, это мы узнаем нескоро. Здесь лягушатники атаковать не станут. Они ж не сумасшедшие.

– Я бы на их месте наступать по склону определенно не стал, – согласился Хоган. – Думаю, еще на денек задержатся, оглядятся, а потом уйдут.

– Вернутся в Испанию?

– Конечно же нет! Просто пока еще не знают, что здесь есть другая дорога, в обход. – Майор указал на север. – Рано или поздно они о ней проведают и поймут, что драться с нами здесь вовсе не обязательно. Жаль. Мы бы им нос утерли. И сцена подходящая. Впрочем, может, еще и попробуют. Французы считают, что португальцы жидковаты в коленках, а раз так, то и попытаться не грех.

– А португальцы и впрямь жидковаты? – поинтересовался Шарп.

Еще одно ядро, упав на отрог, оставило после себя обожженную траву и пару дымящихся клочков земли. Французы, покрасовавшись перед неприятелем, вернулись на позиции.

– Насчет португальцев узнаем, если французы решатся напасть, – мрачно сказал Хоган и тут же улыбнулся. – Придете сегодня на ужин?

– Сегодня? – удивился Шарп.

– С Лоуфордом я уже поговорил, и он согласен отпустить вас, если французы не полезут. В шесть часов, Ричард. В монастыре. Знаете где?

– Нет, сэр.

– Пойдете на север. Увидите высокую каменную стену. Найдете в ней брешь, пройдете через рощицу до тропинки. Дальше по ней, пока не увидите крыши. Нас будет трое.

– Трое? – Шарп нахмурился, заподозрив неладное.

– Да, трое. Вы, я и майор Феррейра.

– Феррейра! – воскликнул Шарп. – И с какой же стати нам надо ужинать с этим слизняком?

Хоган вздохнул:

– Вам не приходило в голову, Ричард, что те две тонны муки могли быть взяткой? Платой за весьма ценную информацию?

– Вы так считаете?

– Так утверждает Феррейра. Верю ли я ему? Не знаю. Но в любом случае, Ричард, он сожалеет о случившемся и хочет наладить отношения. Идея с ужином его, и должен сказать, я считаю, он поступил как порядочный человек. – Не заметив признаков воодушевления, майор вздохнул. – Ну же, Ричард, подумайте сами, к чему нам ссориться с союзниками?

– Ни к чему, верно?

– Итак, в шесть часов, – твердо сказал Хоган. – И постарайтесь сделать вид, что вам приятно его общество. – Ирландец улыбнулся и зашагал прочь, к группе офицеров, определявших расположение полков.

Оставшись один, Шарп пожалел, что не придумал подходящего предлога, чтобы отвертеться от ужина. Дело было не в Хогане, а в португальце, которого капитан уже зачислил в предатели. На душе стало совсем погано. Он сидел на траве, тупо глядя перед собой, туда, где ветер шуршал в кустах, под которыми шестидесятитысячная армия собиралась с силами, чтобы взять хребет Буссако.

Шарпу не спалось. Сыро, холодно и больно. Ушибленные ребра превращались в ножи, стоило лишь немного повернуться, а когда он поднялся в предрассветном мраке после недолгого забытья, боль настоятельно потребовала снова лечь. Шарп ощупал ребра – что, если там не просто ушибы, а переломы? Правый глаз заплыл и наполовину закрылся.

– Проснулись, сэр? – раздался голос неподалеку.

– Умер, – ответил Шарп.

– Может, чая, сэр? – предложил Мэтью Додд, стрелок его роты, произведенный в капралы, пока Шарп был в отпуске.

Нашивку Додду дал Ноулз, и Шарп одобрил это решение.

– Спасибо, Мэтью.

Он наклонился, чтобы собрать для костра сырых веток и щепок, и поморщился от боли. Додд уже высек искру и теперь дул на разгоравшееся пламя.

– А что, костер разводить можно? – спросил капрал.

– Вчера вечером было нельзя, но в таком тумане кто его заметит? К тому же мне нужен чай, так что не сомневайся. —

Шарп подбросил в огонь свои ветки и выпрямился, слушая, как шипят и потрескивают новые язычки. Додд налил воды в чайник и бросил щепотку чайных листьев. Шарп добавил немного из своих запасов. Огонь разгорался.

– Сырое утро, – сказал Додд.

– Чертов туман, – пробормотал Шарп.

– Скоро смена.

Додд поставил чайник на огонь.

– Наверное, еще и полтретьего нет, – заметил Шарп.

Кое-где загорались огоньки, солдаты раскладывали костры, проступавшие в тумане желтоватыми пятнами, но большая часть армии еще спала. Шарп выставил пикеты на краю восточного склона, тем не менее проверять их не спешил.

– Сержант Харпер сказал, что вы вроде бы упали, сэр, – сказал Додд, поглядывая на разбитое лицо капитана.

– Да, поскользнулся на ступеньке. Опасная штука эти ступеньки. Особенно в темноте, когда скользко.

– У нас дома так Секстон разбился. – Додд пошевелил дрова, и взметнувшиеся языки выхватили из тьмы его сухощавые черты. – Полез на колокольню привязать новую веревку к большому колоколу и поскользнулся. Разбился насмерть. Поговаривали, будто кто-то его подтолкнул, потому что, мол, его женушка миловалась с другим.

– С тобой, Мэтью?

– Мистер Шарп! – воскликнул обиженно Додд. – Конечно нет!

Вода закипела быстро. Шарп зачерпнул чая жестяной кружкой и, поблагодарив капрала, направился к склону, в сторону французов. Спускаться он не стал, но нашел у дороги кряж, выступавший наподобие бастиона и протянувшийся на сотню шагов. Заканчивался кряж холмиком, где между булыжниками и полагалось находиться караульным. Подходя, капитан нарочно задел камень, чтобы дать о себе знать.

– Кто там? – Ответ последовал мгновенно, но иного Шарп и не ожидал, поскольку службу нес сержант Рид.

– Капитан Шарп.

– Пароль, – строго потребовал Рид.

– Глоток горячего чая, сержант, если не застрелите.

Рид не давал спуску, когда речь шла о соблюдении установленного порядка, однако даже педанта можно убедить сделать послабление, предложив вместо пароля чая.

– Пароль, сэр, Джессика, – укоризненно сказал он.

– Полковничья жена, а? Мистер Слингсби забыл меня предупредить. – Он передал Риду кружку. – Все тихо?

– Тихо, сэр. Ни звука.

Из темноты выступил прапорщик Айлифф. Формально старшим пикета был он, но по действующей процедуре все свои действия ему полагалось согласовывать с сержантом. Подойдя ближе, прапорщик изумленно уставился на Шарпа.

– Доброе утро, мистер Айлифф.

– Сэр!.. – испуганно выдавил мальчишка.

– Спокойно?

– Думаю, что да, сэр.

Айлифф никак не мог оторвать взгляд от капитанского лица. Не вполне понимая, что могло так изменить личность командира, он в то же время не решался спросить напрямую.

Восточный склон уходил вниз и терялся в темноте и тумане. Шарп опустился на корточки, моргнув от боли в ребрах, закрыл глаза и прислушался. Вверху, над ним, переговаривались солдаты, звякал чайник, потрескивал бодро оживающий костер. Лошадь ударила копытом о землю. Заплакал младенец. Все эти звуки его не касались. Он рассчитывал услышать что-то снизу, но там было тихо.

– До рассвета не полезут, – сказал Шарп.

В темноте французы просто не нашли бы дорогу наверх.

– А вы думаете, сэр, что полезут? – осторожно спросил Рид.

– Так говорят перебежчики. Как порох?

– При таком тумане? Нет, сэр, я бы на него не рассчитывал. – Рид нахмурился. – А вы ушиблись, сэр?

– Упал на ступеньках. Проявил неосторожность. Вы прочистите оружие на подъеме, а я предупрежу полк.

Шесть человек пикета несли службу с заряженными мушкетами и винтовками. За несколько часов порох вполне мог отсыреть и не загореться. На рассвете, перед побудкой, караульные засыплют свежего пороху и произведут по выстрелу, чтобы избавиться от старого заряда. Если не предупредить полк, люди могут подумать, что выстрелы оповещают об атаке неприятеля.

– Не усните здесь, – добавил он.

– Сэр, нас сменят после подъема? – поинтересовался Рид.

– Пару часов перехватите. Но прежде чем ложиться, поточите штыки.

– Думаете… – начал прапорщик Айлифф, однако закончить вопрос не успел.

– Чего ждать, того никто не знает, – ответил тем не менее Шарп, – но с тупым штыком в бой не ходят, мистер Айлифф. Покажите вашу саблю.

Айлифф, как и подобает офицеру стрелковой роты, носил легкую кавалерийскую саблю. Она была старая, купленная, наверное, задешево еще дома, с потемневшей гардой и потертой кожей на рукояти. Прапорщик подал оружие Шарпу, и тот провел пальцем сверху вниз по изогнутому клинку – сначала по острию, потом по тыльной стороне.

– В полумиле отсюда стоят португальские драгуны. Как посветлеет, сходите к ним, найдите кузнеца, дайте ему шиллинг и попросите наточить как следует. Этой саблей вы и кошку не освежуете.

Он вернул парнишке его клинок и вытащил свой.

Вместо легкой кавалерийской сабли Шарп носил кавалерийский палаш, длинный, прямой клинок, плохо сбалансированный и слишком тяжелый, зато надежный инструмент в сильной, мужской руке. Лезвие еще не затупилось, а вот острие не мешало бы поправить. На такие вещи, считал Шарп, денег жалеть не стоит.

Вернувшись в лагерь, он зачерпнул еще кружку чая, однако выпить не успел – трубач протрубил «подъем». Сигнал прозвучал глухо, потому что пришел из долины, где стояли французы, но уже через несколько мгновений ему ответили десятки горнов вдоль хребта.

– Подъем! Подъем! – прокричал майор Лерой и, увидев в тумане капитана, помахал рукой. – Доброе утро, Шарп! Чертовски холодно, а? Куда только подевалось лето!

– Я велел караульным разрядить мушкеты, сэр.

– Хорошо, буду иметь в виду. – Он зевнул. – Что это у вас? Чай?

– Я думал, сэр, американцы не пьют чая.

– Лояльные американцы пьют. – (Семья Лероя сбежала из Америки после победы тринадцати мятежных колоний.) – А вот бунтовщики, те поят чаем рыбу. – Он взял у Шарпа кружку, отпил глоток и скривился. – Фу! Вы что, сахаром не пользуетесь?

– Никогда.

Лерой попробовал еще и покачал головой:

– Боже, вкус, как у теплой конской мочи. – Тем не менее он осушил кружку до дна. – Привет, парни! Веселей! Строимся!

Сержант Харпер уже повел своих людей на смену караулу Рида. Из тумана донеслись выстрелы – дозорные пальнули в воздух. Лейтенант Слингсби, хотя и хватил лишнего накануне, выглядел свежо и держался бодрячком, как будто собирался нести службу у Виндзорского замка. Выйдя из палатки, он одернул мундир, поправил ножны и зашагал в сторону пикета.

– Вы почему меня не подождали? – крикнул он вслед Харперу.

– Это я сказал ему идти, – вмешался Шарп.

Слингсби обернулся. В выпученных глазах мелькнуло удивление.

– Доброе утро, Шарп! – Голос лейтенанта звучал до неприличия жизнерадостно. – Ну и ну! Изрядный же у вас фонарь! Надо было вчера приложить сырой бифштекс. Бифштекс! – Наверное, собственный совет показался Слингсби забавным, потому что он коротко хохотнул. – Как себя чувствуете? Надеюсь, лучше?

– Лучше б я сдох, – проворчал Шарп и отвернулся.

Полк уже выстраивался в шеренгу на вершине хребта. Стоять так ему предстояло долго – на случай внезапной атаки французов. Шарп, заняв место во главе роты, бросил взгляд на шеренгу, и на душе вдруг потеплело. Почти шестьсот человек, набранные из деревушек Южного Эссекса, Лондона и даже Ирландии, в большинстве своем воры, пьяницы, убийцы и дураки, но выкованные армией в солдат. Эти люди знали слабости друг друга, смеялись над шутками товарищей и считали свой полк лучшим в мире. Они, может быть, не были такими свирепыми, как коннахтские рейнджеры, расположившиеся левее, или такими модниками, как стоявшие севернее гвардейцы, тем не менее надежности, стойкости, гордости за себя и уверенности в своих силах им было не занимать.

По шеренге четвертой роты прокатились смешки, и Шарп понял – Хорас Пирс отпустил очередную шуточку.

– Разговорчики в строю! – прикрикнул он и тут же пожалел, что открыл рот, – боль напомнила о себе.

Правый фланг полка составляла португальская часть, а уже за ней находилась батарея португальских шестифунтовых орудий. Шарп считал их бесполезными, однако знал, что на позициях немало и девятифунтовиков, которые могли намесить немало каши. Туман таял, и шестифунтовики проступали все отчетливее, а когда капитан повернулся к северу, то увидел, что белая завеса над деревьями за монастырем тончает и расползается.

Они простояли почти час, а французы так и не двинулись с места. Небо расчистилось, но долина все еще лежала под мглистой пеленой, похожая на огромную белую реку. Полковник Лоуфорд проехал на Молнии перед строем, останавливаясь перед каждой ротой.

– Поработаем, как всегда. Репутация у нас есть, добавим блеска! Выполним свой долг и покажем французам, что не они самые лучшие!

Прежде чем отъехать от легкой роты, он улыбнулся ее капитану:

– Позавтракаете со мной, Шарп?

– Есть, сэр.

– Молодец. – В полумиле к северу протрубил горн, и Лоуфорд повернулся к майору Форресту. – Думаю, можно расслабиться. Пусть люди передохнут.

Майор кивнул.

Половина осталась в строю, другой позволили разойтись: приготовить чая, перекусить, облегчиться, но при этом не уходить дальше новой дороги и не терять из виду полк. В случае атаки на возвращение в строй давалось полминуты. Две солдатские жены у костра точили штыки, посмеиваясь над шуточками стрелка Хэгмена. Неподалеку молился сменившийся с караула сержант Рид. Опустившись на одно колено, он держал руку на мушкете. Стрелок Харрис, утверждавший, что не верит ни в какого бога, проверял, на месте ли кроличья лапка. Прапорщик Айлифф пытался укрыться за палаткой полковника – парня выворачивало наизнанку.

– Мистер Айлифф! – окликнул его Шарп.

– Сэр. – Прапорщик опасливо подошел к нему. На небритом подбородке повисли желтоватые ниточки рвоты.

– Возьмите вот это. – Притворившись, что ничего не заметил, Шарп вытащил палаш и два шиллинга. У бедняги, скорее всего, не было ни пенни, так что заплатить за себя он не мог. – Найдите португальского кузнеца и пусть заточит как следует. Чтобы я мог им бриться. Все, ступайте. И возвращайтесь побыстрее.

Возле палатки Лоуфорда, обнажившись до пояса, брился Роберт Ноулз. Белые, как молоко, грудь и спина резко контрастировали с темным, как старое дерево, лицом.

– Вам бы надо отпустить усы, – посоветовал Шарп.

– Что вы такое говорите. – Ноулз заглянул в зеркало, приставленное к чашке с водой. – Мой дядя носил усы, так он обанкротился. Как самочувствие?

– Хуже некуда.

Ноулз отвел руку с бритвой от намыленной щеки и посмотрел на капитана:

– Да вы и выглядите не лучше. Проходите, Ричард, полковник вас ждет.

Шарп подумал, что ему бы тоже не мешало побриться, но представил, как будет водить лезвием по разбитой скуле, и решил, что дело потерпит до конца дня. Хотя к вечеру физиономия будет черной, как порох. Он нырнул в палатку.

Полковник Лоуфорд сидел за накрытым тонкой скатертью складным столиком.

– Вареные яйца, Шарп. Люблю, знаете ли, вареные яйца. Но только когда сварены должным образом. Садитесь. Хлеб еще не зачерствел. Как ваши раны?

– Почти не чувствую, сэр.

– Молодец. – Полковник зачерпнул ложечкой сваренное всмятку яйцо, отправил в рот и удовлетворенно кивнул. – Туман поднимается. Как думаете, французы пойдут?

– Майор Хоган считает, что пойдут.

– Что ж, наше дело – исполнять долг. Да и для полка хорошая практика, верно? Пострелять по настоящим целям! Это кофе, Шарп. Очень хороший кофе. Угощайтесь.

Других приборов на столе не было, и Шарп понял, что приглашен в единственном числе. Он налил кофе, взял яйцо и кусочек хлеба и молча принялся за еду, чувствуя себя крайне неуютно. Он знал Лоуфорда более десяти лет, однако сказать сейчас ничего не мог. Некоторые, вроде Хогана или майора Форреста, могли трепаться часами и никогда не уставали от разговоров. Оставь их в толпе чужаков, и они будут болтать как сороки. Шарп же в компании всегда молчал, как будто язык проглотил. Впрочем, Лоуфорд, похоже, ничего не имел против. За едой он читал четырехнедельной давности «Таймс».

– Боже…

– Что такое, сэр?

– Том Дайтон умер. Бедняга. Здесь сказано, в преклонном возрасте. По-моему, ему было около семидесяти.

– Я его не знал, сэр.

– У него была земля в Суррее. Отличный парень. Женился в свое время на дочери Кэллоуэя. Весьма разумно. – Он сложил газету и бросил ее на стол. – Хотите почитать?

– Хотелось бы, сэр.

– Так берите.

Читать Шарп не собирался, но газета могла пригодиться. Он разбил скорлупу на верхушке яйца и взял ложечку.

– Значит, вы полагаете, что французы полезут? – с натужной сердечностью спросил Лоуфорд, очевидно уже запамятовав, что задавал этот самый вопрос несколькими минутами раньше.

Шарп уловил нервозность в голосе полковника. И что бы это могло значить?

– Думаю, сэр, нам надо исходить из того, что полезут.

– Совершенно верно. Совершенно верно. Готовиться, как говорится, к худшему и надеяться на лучшее, так? Да-да, будем готовиться. – Лоуфорд намазал маслом хлеб. – Исходить из того, что драка неизбежна. Веллингтон и Массена сыграют в Короля Крепости, а? Но вряд ли день будет уж очень трудный, как думаете?

Из-за чего полковник так нервничает? Из-за предстоящего сражения? Вряд ли. Лоуфорд не раз бывал в серьезных заварушках и знал, чего ожидать. Тем не менее Шарп решил ободрить командира:

– Лягушатников недооценивать нельзя, сэр. И лезть они будут, несмотря ни на что. Но больших трудностей не будет. Подъем их задержит, так что мы всех перестреляем.

– Я придерживаюсь того же мнения. – Лоуфорд ослепительно улыбнулся капитану. – Подъем их задержит, и мы всех перестреляем. В общем, лисица пошла, след взят, лошадь под нами отличная и все идет как по маслу.

– Мы должны победить, сэр, если вы это имеете в виду. И если португальцы будут хорошо драться.

– Ах да, португальцы. О них я как-то не подумал. Но вроде бы парни боевые. Берите еще яйцо.

– В меня уже больше не лезет, сэр.

– Уверены? Что ж, а вот я не могу отказаться от хорошо сваренного яйца. Мой отец, да упокоит Господь его душу, верил, что у дверей рая нас всех встречает ангел с двумя вареными яйцами на серебряной тарелочке. Надеюсь, его так и встретили. – Шарп решил, что сказать на это нечего, а потому промолчал. Полковник же, аккуратно срезав верхушку, посыпал ее солью и подцепил ложечкой. – Дело вот в чем, – продолжил он, но уже без прежней уверенности. – Если все пойдет, как мы рассчитываем… если ничего непредвиденного не случится… В общем, я хотел бы устроить полку хорошую проверку. Опыт, как вы знаете, приходит только в бою.

– Проверку нам французы устроят, сэр.

– Да? – удивился Лоуфорд.

– Каждый раз, когда мы деремся с ними, они устраивают нам проверку, сэр. А мы набираемся опыта.

– А, вот оно что! Понимаю. – Полковник доел яйцо, промокнул губы салфеткой. – Я имею в виду настоящий опыт, Шарп. Такой опыт, который пойдет на пользу всему полку. Глядя со стороны, ничему не научишься, так ведь? Надо самому все попробовать. Вы со мной согласны?

– Конечно, сэр.

– Так вот что я решил. – Лоуфорд больше не смотрел на Шарпа – все его внимание заняло выеденное яйцо. – Командование легкой ротой сегодня возьмет на себя Корнелиус. Нет, роту он не принимает, не думайте, но я хочу, чтобы парень расправил крылья. Хочу проверить, чего он стоит, понимаете? И если ничего особенного не произойдет, сегодня много крови не прольется. – Он отложил ложечку и взглянул наконец на Шарпа. Шарп молчал. Он кипел от злости. Его унизили. И он ничего не мог поделать. Протестовать? Что толку? Полковник принял решение, а станешь возражать – только упрется еще сильнее. – А вы, Шарп… – Худшее осталось позади, и Лоуфорд позволил себе улыбнуться. – Думаю, вам нужно отдохнуть. Да еще это вчерашнее происшествие… Выглядите вы не лучшим образом. Так что пусть Корнелиус покажет нам, что умеет, а? А вы возьмете его лошадь и останетесь при мне. Что скажете?

– Я так скажу, – не удержался Шарп, – что ротой должен командовать лучший.

– Если я последую вашему совету, то никогда не узнаю, на что способен Корнелиус. Нет, Шарп, дадим ему шанс. Вы себя уже проявили, вам доказывать нечего. – Полковник с надеждой посмотрел на капитана, ожидая его одобрения, но тот снова ничего не сказал.

Шарп чувствовал себя так, словно земля вдруг ушла из-под ног.

И в этот момент в долине ударило орудие.

Снаряд с визгом промчался сквозь туман, вырвался на солнечный свет уже над хребтом – черный шар на фоне чистого неба, – описал дугу над войском и упал возле новой дороги, соединявшей теперь британские и португальские части. Снаряд взорвался после первого отскока, не причинив никому ни малейшего вреда, и лишь один крохотный осколок уже на излете царапнул палатку Лоуфорда. Туго натянутый серый брезент вздрогнул.

– Пора, Шарп, – сказал Лоуфорд и отшвырнул салфетку.

Французы начали.

Странно, но именно в то утро, когда пушки открыли огонь, от которого в Коимбре задрожали стекла в окнах, посуда и люстры, Феррагус сообщил собравшейся по его требованию прислуге, уже приготовившейся отправиться на юг, к Лиссабону, что никто никуда не едет и все остаются в городе.

Беатрис Феррейра, всегда боявшаяся своего деверя, перекрестилась.

– Но почему? – спросила она.

– Вы это слышите? – Феррагус кивнул в ту сторону, откуда доносились звуки канонады, напоминавшие непрерывные раскаты далекого грома. – Наша армия и англичане сейчас сражаются с французами. Мой брат считает, что врага еще можно остановить. Если он прав, если мы одержим верх, то французы не придут.

– Слава Господу и святым Его, – проговорила Беатрис Феррейра, и слуги согласно закивали.

– А если они все-таки придут? – Вопрос исходил от Сары Фрай.

Феррагус нахмурился. Какая наглость! Впрочем, чего еще ждать от кичливой англичанки, которая не знает, когда можно говорить, а когда лучше помолчать.

– Если они придут, – раздраженно ответил он, – то мы узнаем об этом заранее, потому что наша армия будет отступать через Коимбру. И тогда мы уйдем вместе с ней. Но пока, до получения новостей, остаемся. – Он коротко кивнул, давая понять, что закончил, и слуги один за другим потянулись из комнаты.

Феррагусу не нравилось в доме брата. Слишком много помещений, слишком много вещей, оставшихся от родителей, слишком много роскоши. Его собственная комната располагалась в нижней части города, над борделем, и в ней не было ничего, кроме кровати, стола и стула. Но Феррагус пообещал брату, что присмотрит за домом и семьей, и обещание распространялось не только на день сражения. Если лорд Веллингтон не удержит хребет Буссако, то как он будет защищать лежащий на равнине Лиссабон? Разбитая армия вряд ли сумеет противостоять одержавшим победу французам, так что поражение при Буссако будет означать неизбежное падение Лиссабона. Os ingleses por mar. Брат пытался рассеять его опасения, убеждал, что англичане выстоят, однако в глубине души Феррагус знал – союзники ненадежны и рано или поздно сядут на корабли и вернутся домой. И в таком случае какой смысл встречать победителей в Лиссабоне? Не лучше ли остаться здесь, в своем городе. Не полагаясь на удачу, он уже планировал, как будет выживать в новом мире, в котором вся Португалия окажется под властью Франции.

Феррейра предупреждал его о подобном варианте развития событий, и тонны муки, уничтоженной у телеграфной башни Шарпом, должны были стать сигналом французам, знаком того, что с ним, Феррагусом, можно и нужно иметь дело. Мука играла роль страховки. Феррагус не питал теплых чувств к захватчикам и вовсе не хотел их присутствия в Португалии, но исходил из того, что лучше быть партнером победителей, чем жертвой. Богатому человеку есть что терять, и, если французы предложат протекцию, он сможет сохранить богатство. Если же выступить против или даже просто сбежать в Лиссабон, можно лишиться всего. Он понимал, что чем-то придется пожертвовать, однако сотрудничество давало надежду на сохранение состояния. Расчет строился исключительно на здравом смысле, и сейчас, сидя в кабинете брата и прислушиваясь к далекой пальбе, Феррагус думал, что вариант с отъездом в Лиссабон был ошибкой с самого начала. Если союзники победят, французы никак не придут в город, если же они проиграют, в любом случае потеряно будет все. Следовательно, лучше всего остаться рядом с тем, что у тебя есть, и защищать свое.

Ключевую роль в плане Феррагуса играл старший брат. Педро Феррейра, человек уважаемый, штабной офицер, сохранил связи с теми португальскими офицерами, которые перешли на сторону французов. Именно через него Феррагус и предложил противнику то, в чем он нуждался более всего: продовольствие. На его складе хранился немалый запас продуктов: пресных лепешек, соленой говядины и трески и многого другого. А еще масло для ламп, сапожная кожа, ткани, подковы и гвозди. Французы, конечно, предпочли бы забрать все это бесплатно, но Феррагус уже придумал, как заставить их заплатить. Выжить можно только так.

Он открыл дверь, кликнул служанку и послал ее за мисс Фрай.

– Не могу писать, – объяснил он, когда англичанка пришла, и в подтверждение своих слов показал разбитые пальцы. Вообще-то, писать он мог, хотя суставы распухли и пальцы сгибались плохо, но ему нужна была Сара. – Вы будете писать вместо меня, так что садитесь к столу.

Саре не понравился приказной тон, тем не менее она послушно села за стол, положила перед собой лист бумаги, придвинула чернильницу и взяла перо. В комнате стоял запах сигарного дыма. Канонада продолжалась – словно гроза в соседнем графстве.

– Письмо будет моему брату. – Сара вздрогнула от раскатистого голоса. Феррагус встал у нее за спиной, и она ощущала его давящее присутствие. – Напишите, что здесь, в Коимбре, все хорошо.

Сара обмакнула перо в чернила и начала писать. Перо скрипело.

– Напишите, что дело чести осталось неурегулированным. Что человек, о котором идет речь, сбежал.

– Только это, сеньор?

– Да, этого достаточно. – Чертов Шарп, подумал Феррагус. Уничтожил запасы муки. Сорвал сделку. Французы рассчитывали на него. И что они теперь подумают? Что на него нельзя положиться. Из-за проклятого стрелка у них с братом возникла проблема. Положение нужно исправлять. Как? Предложить им что-то еще? Но стоит ли? Может быть, французы и не придут? – Напишите, что мне надо знать его мнение насчет исхода сражения.

Сара писала. Она еще раз обмакнула перо и замерла – пальцы Феррагуса коснулись ее шеи. Секунду Сара сидела совершенно неподвижно, потом бросила перо:

– Сеньор, вы трогаете меня.

– И что?

– Прекратите! Или хотите, чтобы я позвала жену хозяина?

Феррагус усмехнулся, тем не менее руку убрал.

– Возьмите перо, мисс Фрай, и пишите дальше. Сообщите моему брату, что я молюсь за нашу победу.

Сара написала. Лицо ее горело, но не от смущения, а от злости. Как он смеет дотрагиваться до нее! Нажим получился слишком сильный, и на бумаге осталось несколько капелек.

– Напишите, – гремел у нее над головой грубый голос, – что, если враг не будет остановлен, мне придется принять решение, которое мы обсуждали. Напишите, что он должен обеспечить защиту.

– Защиту от чего, сеньор? – сдержанно спросила Сара.

– Он поймет, о чем речь, – нетерпеливо бросил Феррагус. – Ваше дело писать.

Слушая поскрипывание пера, он ощущал ее гнев. Какая гордячка. Бедность и гордость – опасное сочетание. Феррагус видел в Саре вызов. Большинство женщин боялись его, и Феррагусу это нравилось, но эта, похоже, считала, что если она англичанка, то ей ничего не грозит. С каким удовольствием он увидел бы, как уверенность в ее глазах сменяется ужасом, как страх растапливает холодность. Будет сопротивляться, подумал Феррагус, так оно даже и лучше. Может, взять ее прямо сейчас, здесь, на столе? Он представил, как она будет биться и визжать, когда он задерет платье, представил белое тело под ним, но ужасная боль в паху после удара Шарпа напомнила о себе, и Феррагус понял, что может не довести до конца начатое. К тому же лучше выбрать более удобный момент, когда невестки не будет дома. Через пару дней он отнимет у чертовой стервы ее английскую гордость и утрет ею свою задницу.

– Прочитайте, что написали.

Сара едва слышно прочитала письмо. Феррагус одобрительно кивнул и распорядился поставить свое имя и печать.

– Возьмите вот это. – Он протянул ей печать, прижав которую к воску Сара увидела изображение обнаженной женщины. Справедливо решив, что Феррагус хочет смутить ее, она сделала вид, что ничего не заметила. – Можете идти, – холодно добавил португалец, – но пришлите ко мне Мигеля.

Мигель был человеком проверенным, и именно ему Феррагус поручил доставить письмо по назначению.

– Отыщешь моего брата, передашь это и дождешься ответа, – проинструктировал он слугу.

Следующие несколько дней грозили опасностями. Есть вероятность лишиться денег, а то и с жизнью расстаться. Но если сделать все с умом, да если еще и удача подыграет, то можно сорвать неплохой куш.

А заодно заполучить и мисс Фрай. Которая не имела к делу никакого отношения. Феррагус понимал, что она лишь отвлекает его от цели, а отвлекаться в такой момент чревато неприятностями. С другой стороны, жизнь без приключений теряет смысл. И еще Шарп. Феррагус усмехнулся – судьба подкинула ему сразу двух англичан. Что ж, он рассчитается с обоими. Только Саре он сохранит жизнь, а вот капитану Шарпу придется умереть.

Все зависит от удачи и его хитрости.

Деревенька Сула, приютившаяся на восточном склоне холма, неподалеку от того места, где его пересекала северная дорога, в полной мере подходила под определение «захолустье». Скученные домишки, кучи навоза… Долгое время здесь даже не было церкви, так что для соборования умирающего приходилось привозить священника из Моуры, деревни у подножия хребта, либо приглашать монаха из монастыря. Но зачастую призванный служитель опаздывал, и несчастные уходили в мир иной без отпущения грехов, из-за чего местные жители не без гордости сетовали на частые нашествия духов и привидений.

В четверг, двадцать седьмого сентября тысяча восемьсот десятого года, деревня подверглась нашествию ратного воинства. Именно сюда нагрянул весь первый полк 95-го стрелкового полка, а вместе с ним появился и третий полк касадоров, многие из которых имели на вооружении бейкеровские винтовки. В результате две наступающие колонны французов были встречены огнем более тысячи стрелков в зеленых и коричневых мундирах. Французы не уступали союзникам в численности, но вооружены были мушкетами, так что именно они первыми умирали в маленьких, огражденных невысокими изгородями загончиках для скота и в террасами спускающихся от деревни виноградниках. В неумолчный треск винтовок и мушкетов вплетались басовые ноты артиллерии, швыряющей через головы португальских и британских стрелков ядра и начиненные картечью снаряды.

Идущим в колонне французским офицерам казалось, что противостоят им только стрелки и артиллерия. Орудия стояли на уступе над деревней, чуть ниже линии горизонта, и возле пушек расположилась группа всадников, наблюдавших за происходящим из-за мельничной башни. Пушки били по наступающим, разрывая плотные ряды, однако две батареи не могли помешать огромным колоннам. Всадники никакой опасности не представляли, их было всего четверо или пятеро, и все в треуголках, а потому французам и казалось, что на их пути только артиллерия и стрелки. И это означало, что победа близка, потому что красномундирников поблизости не наблюдалось, а следовательно, никто не мог встретить их адским залповым огнем. Барабанщики отбивали pas de charge, солдаты устрашающе кричали: «Vive l’Empereur!» Одна колонна разделилась, обходя скалистый выступ, а когда соединилась на дороге, в первых рядах взорвались сразу два снаряда. С десяток человек разбросало по сторонам, дорога ненадолго окрасилась красным, и сержанты оттащили убитых и раненых, чтобы те не мешали идущим за ними. Звуки перестрелки усилились – это вольтижеры сблизились с противником и открыли огонь из мушкетов. Над склоном поплыл дым. «Vive l’Empereur!» – закричали французы в ответ на первые потери. Пуля ударила в «орла», отколов край крыла, офицер со стоном опустился на землю. Вольтижеры прижались к колонне, и маршал Ней, возглавлявший это наступление, распорядился развернуть впереди еще две роты, чтобы загнать британских стрелков и португальских касадоров на хребет.

Барабанщики отбивали монотонный ритм. Начиненный шрапнелью снаряд разорвался в воздухе над правой колонной, и барабаны на мгновение умолкли – сразу дюжина мальчишек повалились с ног, а идущих за ними забрызгало кровью.

– Сомкнуть ряды! – прокричал сержант, и снаряд грохнул у него за спиной.

Кивер взмыл в воздух и тяжело грохнулся на землю, потому что в нем осталась половина головы. Парнишка-барабанщик с перебитыми ногами и вспоротым осколком животом сидел, из последних сил колотя палочками, и проходящие мимо трепали его по голове, желая удачи и оставляя умирать в винограднике.

Впереди колонны разворачивались новые французские стрелки, и офицеры торопили солдат – быстрее, вверх, туда, где укрылись ненавистные зеленые куртки. Бейкеровская винтовка – страшная штука, только вот стреляет медленно. Чтобы достичь точности, пулю нужно обернуть кусочком промасленной кожи, потом загнать в ствол, а это требует времени. Мушкет стреляет втрое быстрее. Время можно сократить, отказавшись от кожи, но тогда пуля теряет сцепление с нарезанными внутри ствола спиральными бороздками, и точность теряется. Получив подкрепление, вольтижеры усилили натиск, затем в сражение вступил весь 1-й полк португальских касадоров, потом французы бросили еще три пехотные роты. Дыму стало больше, пуль тоже, и союзники отошли. Стрелок с пробитыми легкими повис на колышках, поддерживающих виноградную лозу, и вольтижер, заколов его штыком, принялся выворачивать у убитого карманы. Сержант оттащил солдата от тела:

– Сначала сделай дело! Вперед!

Французы теснили противника, поливая его свинцом, и касадоры со стрелками отступили в деревню, где укрылись за низенькими каменными стенами, ведя огонь из окон жалких домишек, с крыш которых осыпалась разбитая черепица. Вольтижеры наступали, ободряя друг друга криками, указывая на цели.

– Sauterelle! Sauterelle! – завопил сержант, тыча мушкетом в сторону стрелка из 95-го.

«Саранчой» они называли британских солдат в зеленых куртках, этих неуловимых, подвижных и ловких стрелков, возникающих из ниоткуда, жалящих и тут же исчезающих, чтобы ужалить снова. Десяток мушкетов пальнули в мишень, которая пропала в переулке, скрывшись за градом битой черепицы.

Французы уже вышли к восточной окраине деревушки и, перебегая небольшими группами от дома к дому, нещадно палили по возникающим в дыму теням. Путь им преградила баррикада из тележек, вспыхнувшая вдруг клубами порохового дыма. Трое упали, но остальные добежали до препятствия, стреляя на ходу. Разорвавшийся в воздухе снаряд уложил еще двоих, обрушив заодно крышу ближайшего дома. Одну подводу оттащили, и вольтижеры устремились в брешь. Из окон и дверей по ним ударили винтовки и мушкеты. Солдаты разбежались, перескакивая через ограды и навозные кучи. Снаряды британские, португальские и французские рвались между домами, снося стены, забивая узкие улочки дымом и разлетающимися со свистом осколками металла и черепицы. И все же численное преимущество было за вольтижерами, а винтовки в близком бою уступали мушкетам. Голубые мундиры давили, жали, теснили, а зеленые и коричневые отходили или погибали. Баррикаду разобрали. Колонна уже приближалась к деревне, и вольтижеры зачищали последние дома. Какой-то касадор, оказавшись в тупике, бросился на французов с мушкетом и, орудуя им как дубинкой, успел свалить двоих, прежде чем третий проткнул его штыком. Жители ушли из села, и французы спешили забрать то немногое, что хозяева позабыли в спешке. Двое схватились из-за деревянного ведерка, не стоившего и су, и погибли от пуль расстрелявших их через окно каcадоров.

Над хребтом уже повисли облака тошнотворного пушечного дыма, когда колонна вступила в село. Снаряды еще рвали передние шеренги, но строй смыкался, и французы маршировали дальше под барабанный бой, прерываемый лишь раскатистым «Vive l’Empereur!». Крик этот долетал и до маршала Массена, оставшегося в долине с артиллеристами, забрасывавшими снарядами вершину хребта.

Менее чем в полумиле от деревни, на уступе, находилась ветряная мельница. Вытеснив остатки стрелков из Сулы, вольтижеры заставили их отступать по открытой местности. Одна колонна обошла село стороной, преодолев две каменные стены и разбросав несколько загородок, но другая промаршировала через деревню. Здесь уже горело с десяток крыш, деревянные перекрытия которых занялись от упавших на них снарядов. Еще один снаряд разорвался на главной улице, разметав по сторонам дюжину солдат и забрызгав белые стены домов кровью.

– Сомкнуться! – кричали сержанты. – Сомкнуться!

Эхо барабанов отскакивало от замызганных стен, а до британцев на хребте уже отчетливо доносилось восторженное «Vive l’Empereur!». Вольтижеры приближались, и было их так много, что мушкетный огонь не уступал по плотности залповому. Британские и португальские стрелки рассеялись, ушли к северу, растворились в леске, венчавшем крутой подъем, и перед французами не осталось никого и ничего, кроме выступа с мельницей и горстки всадников. Пули плющились уже о стены башни. Наплывающий от расположенной поблизости артиллерийской батареи дым затягивал всадников, среди которых был и маленький, черноволосый, смуглолицый человек с насупленными бровями. Седло, в котором он сидел, казалось слишком большим для щуплой фигуры. На французов мужчина взирал с негодованием, словно одно только присутствие их здесь считал оскорбительным для себя. Пули проносились возле него, а он как будто не замечал их. Адъютант, встревоженный плотностью неприятельского огня, хотел было предложить ему отступить на несколько шагов, но благоразумно воздержался от совета, который Боб Кроуфорд счел бы намеком на слабость.

Колонны ступили на открытую местность под выступом, а на вольтижеров обрушился град картечи, буквально вбивший в землю сухую траву. Один за другим снаряды вгрызались в землю, каждый выкашивал с десяток французов, и офицеры приказали своим людям прижаться к колоннам. Они свое дело сделали, отогнали британских и португальских стрелков, и победа была уже близка, она ждала на вершине хребта, и путь к ней преграждали две батареи и кучка всадников.

Так думали французы. Но за выступом, где параллельно хребту проходила тропинка, лежало невидимое снизу мертвое пространство, где затаились два полка, 43-й и 52-й. Это были полки легкой пехоты, 43-й – из Монмаунтшира и 52-й – из Оксфордшира, и они считали себя лучшими из лучших. Иметь такое мнение у них было полное право, заслуженное жестокой муштрой под руководством маленького черноволосого человека, с недовольным видом взирающего на идущих к мельнице французов. Пушкарь, получивший по ребрам французским ядром, отлетел от девятифунтовика, харкая кровью, и подоспевший сержант оттащил его от колеса и сам загнал снаряд в жерло:

– Огонь!

Махина подпрыгнула, отскочила, ковырнув лафетом землю, и выплюнула с облаком дыма снаряд, набитый мушкетными пулями, обрушившимися на головы французов.

– Сомкнуть ряды! – прокричали французские сержанты, и раненые, оставляя на прибитой траве кровавый след, поползли к деревне, чтобы спрятаться от осколков за каменными стенами.

Но никакой картечи не хватило бы, чтобы остановить колонны: уж слишком они были велики. Оставляя раненых и убитых, они упрямо двигались к цели, и затаившиеся красномундирники слышали уже и барабанный бой, и крики воодушевленной пехоты, и визг проносящихся над головами пуль. Они ждали, понимая по нарастающему шуму, что Черный Боб подпускает врага поближе. Они ждали не боя на расстоянии мушкетного выстрела, а бойни, внезапной и ошеломляющей, и этот миг настал, когда пушкари одной из британских батарей, получив порцию свинца от передней шеренги левой колонны, побросали орудия и пустились наутек. Наступила тишина. Странная тишина. Ненастоящая, конечно, потому что барабаны продолжали бить и голубые мундиры изрыгали свои победные крики, но все же тишина, потому что пушки вдруг умолкли, одни – потому, что их бросили, другие – потому, что их не успели зарядить.

И тогда французы, которых терзали, валили, крушили проклятые ядра и рвала на части ненавистная картечь, поняли – батарея брошена. С радостными воплями полезли они через камни, чтобы дотронуться до горячих пушек, а офицеры орали, требуя идти дальше. Пушками можно будет заняться потом, а сейчас самое важное достичь вершины и завоевать Португалию. Далеко внизу маршал Массена думал о том, найдет ли Генриетта в монастыре приличную кровать, и каким титулом одарит его император, и отыщется ли что-нибудь съедобное в захваченных британских пайках. А о чем еще думать, когда армия в шаге от победы?

И тогда Черный Боб набрал в грудь воздуху…

Весь следующий день обе армии провели на прежних позициях: союзническая – на хребте, французская – в долине. Время от времени солдаты затевали перестрелку на склоне, и тогда треск мушкетов и винтовок поднимал сидевших в кустах птиц, но в общем все было спокойно. Пушки молчали. Около полудня французы, без оружия и мундиров, поднялись на склон, чтобы забрать промучившихся всю ночь раненых. Некоторые из последних сумели за это время доползти до реки, другие успели умереть. Один вольтижер остался лежать среди камней недалеко от вершины, и ворон выклевывал ему глаза. Выставленные союзниками пикеты французам не мешали, отпугивая лишь тех, кто подбирался к вершине уж слишком близко. После раненых наступила очередь убитых – их относили в могилы, вырытые за укреплениями, которые доказали тщетность потраченных на их сооружение усилий, поскольку лорд Веллингтон не собирался спускаться с высот ради сомнительных выгод сражения в долине.

На замену погибшему прапорщику Айлиффу прислали лейтенанта Джека Буллена, девятнадцатилетнего парня, служившего в девятой роте. Что касается Слингсби, то Лоуфорд распорядился обращаться к нему как к капитану.

– В конце концов, его уже представили к этому званию в пятьдесят пятом, – объяснил полковник Форресту, – да и отличать от Буллена будет легче.

– Вы правы, сэр, отличать будет легче.

Тон майора Лоуфорду не понравился.

– Обычная учтивость, не более того. Имеете что-то против?

– Нет, конечно, сэр, хотя Шарпа я ценю больше.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, сэр, что предпочел бы видеть во главе роты Шарпа. Он самый подходящий для этой работы человек.

– Шарп вернется, Форрест. Обязательно вернется… как только научится вести себя подобающим образом. Мы ведь сражаемся за цивилизацию, не так ли, майор?

– Надеюсь, – согласился Форрест.

– И мы никогда не достигнем этой цели, если не победим в себе грубость и неучтивость. А поведение Шарпа – вопиющий пример грубости и неучтивости! Я намерен искоренить эти пороки!

Скорее солнце погаснет, подумал Форрест. Сам он был человеком учтивым, рассудительным и благоразумным, но сильно сомневался, что кампания борьбы по улучшению манер укрепит боеспособность полка.

Настроение в полку преобладало гнетущее. Лоуфорд объяснял это понесенными потерями. Мертвецов уже похоронили на холме, раненых отдали на милость костоправам, и трудно сказать, кому повезло больше. В такой день, размышлял полковник, личный состав до́лжно занимать каким-то делом, однако делать было абсолютно нечего, кроме как сидеть и ждать, не возобновят ли французы наступление. Лоуфорд распорядился почистить все мушкеты кипяченой водой, проверить и при необходимости заменить кремни и пополнить пороховые сумки – на все это ушло не больше часа, а настроение людей нисколько не улучшилось. Полковник не отсиживался в палатке, ходил по лагерю, подбадривал солдат, то и дело ловя на себе укоризненные взгляды и слыша приглушенные и определенно недовольные комментарии. Он не обманывал себя, прекрасно понимая, в чем причина недовольства. Оставалось надеяться, что Шарп все же передумает и принесет соответствующие извинения, но стрелок упрямо скрывался от него и на примирение не шел, и в конце концов Лоуфорд обратился за помощью к американцу Лерою:

– Поговорите с ним.

– Он не станет меня слушать.

– Он вас уважает.

– Мне приятно ваше мнение, полковник, но ведь Шарп упрям как осел.

– Слишком уж много о себе мнит, вот в чем беда, – раздраженно бросил Лоуфорд.

– Он просто знает себе цену, – ответил Лерой, наблюдая за лениво кружащим в вышине канюком.

– Люди недовольны…

– Шарп – странный парень. – Лерой закурил длинную темно-коричневую сигару, которые поставляли португальские коробейники. – Обычно рядовые недолюбливают офицеров, поднявшихся снизу, но к Шарпу относятся с явной симпатией. Он их пугает. Они хотят быть такими же, как он.

– Не вижу ничего хорошего в том, что офицер пугает солдат, – проворчал Лоуфорд.

– На мой взгляд, весьма ценное качество, – не согласился американец. – Конечно, с ним нелегко, но солдат он чертовски хороший. Кстати, Слингсби обязан ему жизнью.

– Чепуха, – отмахнулся Лоуфорд. – Возможно, капитан Слингсби и завел роту слишком далеко, но, уверен, он и сам бы исправил свою ошибку.

– Я о другом. Шарп вчера подстрелил француза, который чуть было не отправил Слингсби в могилу. Должен признаться, лучшего выстрела я не видел.

Лоуфорд тем не менее не собирался обсуждать достоинства капитана:

– Стреляли вчера много, так что пуля могла прилететь откуда угодно.

– Может быть, – с сомнением сказал американец, – но признайте, полковник, Шарп был вчера чертовски полезен.

Лоуфорд насторожился. Уж не догадался ли Лерой, что именно Шарп посоветовал ему развернуть полк и ударить французам во фланг? Совет пришелся как нельзя кстати, позволив с честью выйти из трудной ситуации, но полковник уже убедил себя, что и без Шарпа принял бы точно такое же решение. Убедил он себя и в том, что капитан вознамерился поставить под сомнение его способность руководить полком, что совершенно недопустимо.

– Я лишь хочу, чтобы он извинился! – воскликнул Лоуфорд.

– Хорошо, я с ним поговорю, – пообещал американец, – но если мистер Шарп сказал, что не будет извиняться, то, боюсь, ждать вам придется до Судного дня. Разве что лорд Веллингтон заставит. Если Шарп кого и боится, так только его.

– Ну уж нет, Веллингтона я впутывать не стану! – встревожился Лоуфорд. Ему довелось послужить у генерала адъютантом, и он хорошо знал, что его светлость не любит, когда его донимают мелкими проблемами. К тому же такого рода просьба могла быть воспринята как доказательство слабости самого Лоуфорда. Получилось, конечно, некрасиво. Полковник понимал, что Шарп куда лучший офицер, чем Слингсби, но он обещал своей жене Джессике, что посодействует карьере Слингсби, а обещания надо выполнять. – Поговорите с ним. Предложите извиниться письменно, может, его это устроит? Пусть просто напишет. Я сам отнесу Слингсби, а потом порву.

– Предложу.

С таким обещанием Лерой отправился на тыльный склон, где и обнаружил временного квартирмейстера в компании полковых жен. Все смеялись, однако притихли, когда появился Лерой.

– Извините, что помешал, леди. – Майор снял треуголку в знак почтения и знаком отозвал Шарпа в сторону. – Можно на пару слов? – Они отошли на несколько шагов. – Знаете, с чем я пришел?

– Догадываюсь.

– И?..

– Нет, сэр.

– Я так и думал. Боже, а это еще кто?

В этот момент майор смотрел на женщин, и Шарп сразу понял, что он имеет в виду привлекательную длинноволосую португалку, присоединившуюся к полку неделей раньше.

– Ее нашел сержант Энейблз, – объяснил капитан.

– Господи! Ей ведь не больше двенадцати. – Лерой осмотрел остальных дам. – Черт, эта Салли Клейтон и впрямь хороша.

– Хороша, да замужем.

Лерой усмехнулся:

– Слышали историю об Урии? Хеттеянине?

– Хеттеянин? Кулачный боец? – спросил наугад Шарп.

– Не совсем. О нем упоминает Библия. У этого Урии была жена, и царь Давид возжелал ее, а чтобы муж не мешал, отправил Урию на войну и приказал поставить беднягу в передовую шеренгу. Там его и убили. Сработало.

– Я это запомню.

– Как же ее звали? Вылетело из головы. Только не Салли. Так что передать полковнику?

– Что у него теперь лучший в армии квартирмейстер.

Лерой усмехнулся и уже повернулся, чтобы уйти, но остановился:

– Вспомнил. Вирсавия.

– Вир… Что?

– Так ее звали. Вирсавия.

– Ну и имечко. Подошло бы кулачному бойцу.

– Только била она ниже пояса.

Американец еще раз приподнял треуголку и зашагал к полку.

– Он подумает, – доложил майор Лоуфорду через несколько минут.

– Будем надеяться.

Думал Шарп о чем-то или нет, сказать трудно, но извинения не последовало. Зато вечером армия получила приказ готовиться к отступлению. Французы уходили, очевидно узнав об обходной дороге, союзникам же предстояло выступить в направлении Лиссабона с рассветом. Исключение составил Южный Эссекский.

– Похоже, джентльмены, мы отступаем, – объяснил собравшимся офицерам Лоуфорд. За спиной у него ординарцы снимали палатку. Услышав удивленные голоса, полковник поднял руку. – Оставаться нельзя, иначе противник может нанести удар с фланга. Маневр необходим, чтобы не позволить им выйти нам в тыл. – Многие из офицеров недоумевали: зачем, одержав победу, отказываться от тактического преимущества. Между тем полковник продолжал: – У нас, джентльмены, приказ особый. Полк должен выступить уже вечером и поспешить в Коимбру. Марш предстоит долгий, но такова необходимость. Наша задача – уничтожить продовольственные запасы в складах у реки. Вместе с нами выступает и один португальский полк. Ответственность велика. Генерал хочет, чтобы вся провизия была уничтожена к завтрашнему вечеру.

– И что же, нам надо быть в Коимбре сегодня? – скептически спросил Лерой.

До города было никак не меньше двадцати миль – при всех условиях марш предстоял нелегкий, тем более что уже стемнело.

– Нам дадут повозки для багажа. На них погрузим и ранцы. Охранять их будут ходячие раненые. Женщин и детей также отправим с повозками. Пойдем налегке. И пойдем быстро.

– Как насчет передового отряда? – поинтересовался Лерой.

– Отправим квартирмейстера, он знает, что делать, – ответил Лоуфорд.

– Ночь. В городе, возможно, неспокойно, а тут еще два полка, которые нужно где-то разместить. На тыловиков рассчитывать трудно – они, скорее всего, будут пьяные. В одиночку даже Шарпу не справиться. Отправьте с ним меня.

Лоуфорд нахмурился, справедливо расценив предложение майора как выражение симпатии к опальному капитану, тем не менее, не найдя аргументов против, неохотно кивнул:

– Хорошо, так и сделаем. Что касается остальных, поступим так. Я хочу, джентльмены, чтобы мы вошли в Коимбру первыми. Нельзя допустить, чтобы нас опередили португальцы. Так что всем быть готовыми выступить через час.

– Легкая рота впереди? – спросил Слингсби.

Заняв место во главе роты, он преисполнился важности и показной деловитости.

– Конечно, капитан.

– Отлично, мы зададим хороший темп, – пообещал Слингсби.

– Проводник будет? – осведомился Форрест.

– Думаю, кого-нибудь найдем, но маршрут, в общем-то, нетрудный. Идем на запад до главной дороги, потом поворачиваем на север.

– Я найду, – уверенно заявил Слингсби.

– Что с ранеными? – спросил Форрест.

– Отправим на повозках. Мистер Ноулз, сможете это устроить? Прекрасно! – Лоуфорд улыбнулся, как бы говоря, ну вот видите, наш полк – одна большая и счастливая семья. – Итак, джентльмены, выступаем ровно через час.

После совещания Лерой отправился на поиски Шарпа, которого приглашением не удостоили.

– Мы с вами, капитан, отправляемся в Коимбру. Можете взять мою запасную лошадь, а слуга пойдет пешком.

– Что нам делать в Коимбре?

– Будем искать жилье для постоя. Полк выступает чуть позже.

– Вам вовсе не обязательно ехать со мной. Дело знакомое, я и один справлюсь.

– Хотите идти в город пешком и в одиночку? – Майор усмехнулся. – Нет, Шарп, я поеду с вами, потому что тащиться двадцать миль со всеми по ночной дороге удовольствие небольшое. Представьте, два полка на одной узкой дороге. Нет уж, увольте. Мы с вами поедем вперед, подберем жилье для постоя, найдем какую-нибудь таверну и подождем остальных. Ставлю десять гиней, что они и к рассвету в город не попадут.

– Не бросайтесь деньгами.

– А когда они все же туда доберутся, – весело продолжал Лерой, – то будут в премерзком настроении. Вот почему я назначил себя вашим помощником.

Через десять минут они спустились с холма. Солнце висело над горизонтом, тени вытянулись. Был конец сентября, и дни стали заметно короче. Первые повозки с ранеными британскими и португальскими солдатами уже выезжали на дорогу, и Шарпу с Лероем пришлось объехать их стороной. В ближайшей деревушке португальские офицеры убеждали оставшихся жителей уходить на юг. В вечернем воздухе пронзительные голоса звучали особенно громко. Какая-то женщина, в черном платье и с черным платком на голове, колотила метлой офицерскую лошадь, крича всаднику, чтобы убирался.

– Их можно понять, – заметил Лерой. – Они видели, что мы победили, и им странно слышать, что теперь нужно уходить из своей деревни. Оставлять дом – такое никому не нравится.

В голосе майора прозвучала горечь, и Шарп вопросительно взглянул на него:

– Вам тоже пришлось?

– Да, черт возьми. Нас вышвырнули эти проклятые бунтовщики. Пришлось бросить все и уходить в Канаду. Эти ублюдки обещали реституцию после войны, но мы не получили от них ни пенни. Я был тогда мальчишкой, и мне происходившее казалось восхитительным приключением. Что взять с ребенка?

– Потом вы перебрались в Англию?

– Да. И дела шли отлично, Шарп. Просто отлично. Мой отец заработал неплохие деньги на торговле с бывшими противниками. – Лерой рассмеялся и наклонил голову, чтобы не зацепить низкую ветку. Некоторое время ехали молча. – Вы знаете что-нибудь об укреплениях на подступах к Лиссабону?

– Знаю только то, что рассказал Майкл Хоган.

– И что же он вам рассказал?

– Что это самые большие фортификации в Европе, – ответил Шарп и, заметив скептическую мину Лероя, добавил: – Больше ста пятидесяти фортов, и все соединены траншеями. Склоны срыты, чтобы сделать их круче, в долинах установлены препятствия, на реках возведены плотины, все подходы простреливаются артиллерией. Две оборонительные линии, от Тежу до океана.

– И каков наш план? Укрыться за этими линиями и дразнить оттуда французов?

– Ждать, пока они все подохнут с голоду.

– Ладно, а что вы сами, Ричард? Будете извиняться? – Он рассмеялся, увидев, как скривился Шарп. – Полковник уступать не собирается.

– Я тоже, сэр.

– Останетесь квартирмейстером?

– Португальцы приглашают на службу наших офицеров. Там у меня и звание будет повыше. Конечно, уходить из роты не хочется. – Шарп подумал о Патрике Харпере и других парнях, которых считал друзьями. – Но Лоуфорду нужен Слингсби, а не я.

– Ему нужны вы, – заверил Шарпа американец, – просто полковник дал обещание и вынужден держать слово. Вы знакомы с его женой?

– Нет.

– Хороша, как картинка, и нежна, как дракон. Я сам был свидетелем того, как она едва не растерзала слугу за то, что бедняга позабыл сменить воду в вазе с цветами. Грозная женщина. Хорошо, что не она наш командир. – Майор затянулся сигарой. – И все-таки я бы на вашем месте не спешил переходить к португальцам. Есть у меня сильное подозрение, что мистер Слингсби сам себе яму выроет.

– Пьет?

– Перед сражением был в стельку. Едва на ногах держался. Однако ж к утру проспался.

В Коимбру въехали далеко затемно и только около полуночи нашли контору британского офицера, ответственного за связь с городскими властями. Самого офицера на месте не оказалось, но дверь открыл слуга, угрюмый малый в ночной шапочке с кистями. Проворчав что-то насчет неурочного часа, он все же осведомился, чем может помочь джентльменам.

– Мне нужен мел, – ответил Шарп, – а тебе – приготовиться к размещению двух полков. Они будут на рассвете.

– Ох господи… – простонал слуга. – Два полка? Мел?

– Да, по меньшей мере четыре палочки. Где тыловая служба?

– Дальше по улице, сэр, шестой дом отсюда, но если вам нужны пайки, то возьмите сами что хотите возле причала. Там тонны всякого добра, сэр.

– Нам бы фонарь не помешал, – вставил Лерой.

– Фонарь? Да, где-то должен быть.

– И еще нужна конюшня – поставить двух лошадей.

– Оставьте на заднем дворе, сэр. Там они будут в полной безопасности.

Позаботившись о лошадях и разжившись фонарем, офицеры двинулись вдоль улицы, помечая мелом двери: «ЮЭ» означало Южный Эссекский, а, к примеру, 4–6 – что в доме станут на постой шесть человек из четвертой роты. Пройдя несколько коротких улочек неподалеку от моста через Мондегу, они наткнулись на двух португальских офицеров, отмечавших дома для своего полка. К моменту окончания работы ни один из полков еще не прибыл, и Шарп с Лероем, отыскав на набережной таверну, в окнах которой еще светились огни, заказали вина, бренди и еду. Они едва успели съесть соленую треску, как с улицы долетел тяжелый стук сапог. Лерой не поленился подняться, открыть дверь и выглянуть наружу.

– Португальцы, – коротко сообщил он.

– Так они все-таки обставили наших. – Шарп покачал головой. – Полковнику это не понравится.

– Полковнику это очень не понравится. – Лерой уже собирался закрыть дверь, когда увидел на ней пометку – «ЮЭ, Полк., Адъют., ЛРО», – и ухмыльнулся. – Вы поместили сюда Лоуфорда и офицеров легкой роты, а, Шарп?

– Решил, что полковнику будет приятно разместиться с родственником. Все-таки свои люди.

– А может, подбрасываете мистеру Слингсби еще одно искушение?

Шарп сделал большие глаза:

– Боже, об этом я не подумал!

– Обо всем вы подумали, врун этакий. – Лерой притворил дверь. – Не хотел бы я иметь вас своим врагом.

Спать расположились в пивной. Проснувшись на рассвете, Шарп обнаружил, что Южный Эссекский еще не вошел в город. Направляясь к набережной, капитан видел ползущие по мосту подводы с ранеными. За некоторыми тянулся кровавый след. За ранеными проследовала изящная карета, запряженная четырьмя лошадьми и нагруженная под крышу сундуками, за каретой – фургон с вещами в сопровождении полудюжины утомленных слуг. И то и другое охраняли вооруженные штатские всадники. Переждав конвой, Шарп наконец вышел на набережную, где лежали груды продовольствия: мешки с зерном, бочки с солониной и ромом, ящики с сухарями. Здесь же стояли, привязанные к причалам, суденышки с написанными краской на носу именами владельцев. Португальские власти зарегистрировали все транспортные средства, чтобы уничтожить их в случае приближения к городу неприятеля. На половине судов значилось имя Феррейры, из чего Шарп сделал вывод, что они принадлежат Феррагусу. Охраняли эту флотилию несколько красномундирников. Один из них, увидев Шарпа, повесил на плечо мушкет и подошел поближе:

– Сэр, это правда, что мы отступаем?

– Правда.

Солдат чертыхнулся и кивнул в сторону гор провизии:

– А с этим что будем делать?

– Будем уничтожать.

Солдат снова чертыхнулся. Шарп же, вооружившись мелом, пометил для Южного Эссекского несколько ящиков с сухарями и бочонков с солониной.

Полк прибыл спустя пару часов. Как и предрекал Лерой, все устали, проголодались и были до крайности обозлены. Скорый марш налегке обернулся кошмаром: повозки запрудили дорогу, тучи спрятали луну, и после двух неверных поворотов Лоуфорд распорядился остановиться посреди луга, чтобы продолжить путь с рассветом. Майор Форрест устало сполз с седла и хмуро посмотрел на подошедших Лероя и Шарпа:

– Только не говорите, что приехали прямо в город и ни разу не сбились с пути.

– Так оно и было, сэр. Мы еще и выспаться успели.

– Какой же вы гадкий, Шарп.

– Не представляю, как это вы ухитрились заплутать. Дорога-то прямая. Кто вас вел?

– Вам прекрасно известно, кто нас вел. – Форрест вздохнул и повернулся к грудам продовольствия. – И как мы все это уничтожим? У вас есть предложения?

– Бочки с ромом достаточно расстрелять. Муку и зерно сбросим в реку.

– Вижу, вы все продумали.

– Если хорошо выспаться, то и думается легко, сэр.

– Черт бы вас побрал!

Полковник ничего не хотел так сильно, как дать своим людям несколько часов отдыха, но португальцы уже взялись за работу, и британцы просто не могли позволить себе дрыхнуть, когда другие исполняют приказ. Собрав командиров рот, Лоуфорд распорядился заняться делом.

– Пусть люди приготовят чай, но завтракать придется на ходу. Здравствуйте, Шарп.

– Доброе утро, сэр.

– Надеюсь, у вас достаточно времени, чтобы все как следует обдумать.

Такое заявление потребовало немалой смелости, поскольку Лоуфорд предпочитал избегать неприятных ситуаций. Было бы куда легче, если бы Шарп принес извинения и все проблемы разрешились бы сами собой.

– Так точно, сэр, – с удивительной готовностью отозвался капитан.

– Вот и хорошо, – просиял Лоуфорд. – И?..

– Главная проблема – мясо, сэр.

Лоуфорд непонимающе уставился на капитана:

– Мясо?

– Бочки с ромом можно просто расстрелять, сэр, – бодро объяснил Шарп. – Зерно и муку высыплем в реку, но что делать с мясом? Оно не горит. – Он повернулся и посмотрел на громадные бочонки. – Если дадите мне несколько человек, сэр, я попытаюсь найти терпентина. Обольем им солонину. Думаю, даже лягушатники не станут есть мясо, смоченное терпентином. Или, может, облить его краской?

– Это уж вы сами решайте, – холодно ответил Лоуфорд, – а мне нужно подумать о полке. Вы нашли для меня что-нибудь?

– Таверна на углу, сэр. – Шарп протянул руку. – Там все отмечено.

– Я поработаю с бумагами, – важно сообщил полковник, намереваясь вздремнуть часок-другой, и, коротко кивнув Шарпу, подозвал ординарца и поехал в направлении таверны.

Капитан усмехнулся ему в спину и спустился на набережную, где солдаты распарывали штыками мешки с зерном и сбивали с бочонков крышки. Португальцы работали с большим энтузиазмом – они пришли раньше и успели немного поспать. Часть их ходила по улицам, отыскивая оставшихся жителей и понуждая их покинуть город, и Шарп уже слышал резкие протестующие голоса. Было еще рано. Над рекой висел туман, но западный ветер сменился на южный, обещая еще один жаркий день. Где-то сухо затрещали выстрелы, стайки пугливых птиц взмыли в воздух, и Шарп, обернувшись, увидел, что португальцы расстреливают бочки с ромом. Неподалеку такой же бочонок рубил топором Патрик Харпер.

– Эй, Патрик, а вы почему их не расстреливаете?

– Мистер Слингсби, сэр. Не позволяет.

– Не позволяет?

Харпер обрушил топор на следующую бочку, которая, расколовшись, выплеснула на камни поток рома.

– Говорит, сэр, что надо беречь боеприпасы.

– Для чего? Нам их девать некуда.

– Он так говорит, сэр. Приказывает не стрелять.

– Работайте, сержант! – Слингсби ловко пробрался между рядами бочонков. – Если хотите сохранить нашивки, сержант, показывайте пример остальным! Доброе утро, Шарп!

Шарп медленно повернулся и оглядел своего преемника с ног до головы. Лейтенант пережил ночной марш и, может быть, спал в поле, однако выглядел сейчас подтянутым, бодрым и деятельным, пуговицы сияли, сапоги блестели, на мундире ни пятнышка. Слингсби, чувствуя себя неудобно под презрительным взглядом капитана, фыркнул:

– Я поздоровался, Шарп.

– Слышал, вы заплутали.

– Чепуха! Небольшой обход. Повозки загородили дорогу. – Слингсби прошел мимо, сердито покрикивая на солдат: – Живей! Живей! Шевелитесь! Война еще не закончилась!

– Возвращайтесь, сэр, – негромко сказал Харпер. – Христа ради…

Слингсби резко обернулся:

– Вы что-то сказали, сержант?

– Он со мной разговаривал, – ответил Шарп и, переступив через мешок, шагнул к лейтенанту, заставляя Слингсби пятиться и отступать в узкий проход между двумя штабелями ящиков, где их никто не мог слышать. – Он разговаривал со мной, ясно, кусок дерьма? И если ты еще хоть раз влезешь в мой разговор, я вырву тебе кишки через задницу и обмотаю ими глотку. Хочешь и об этом рассказать полковнику?

Слингсби задрожал, потом сделал над собой усилие, отвернулся и, словно ничего не случилось, исчез в проходе, проскользнул в щель, как преследующий крысу терьер, и хлопнул в ладоши.

– Живей! Покажите, что умеете! – отрывисто затявкал он.

Шарп последовал за ним, нарываясь на неприятности, но тут увидел группу португальцев во главе с капитаном Виченте, которые расстреливали бочки с ромом, и отвлекся, что спасло его от еще большей глупости в отношении Слингсби. Увидев друга, Виченте приветливо улыбнулся, однако поздороваться они не успели – на набережной появился Лоуфорд.

– Я не любитель жаловаться, Шарп, – жалобным тоном начал он, – и вам это прекрасно известно. Смею надеяться, что переношу неудобства наравне со всеми и многого не требую, но в той таверне совершенно невозможно… работать. Блохи в постели! Думаю, в этом городе можно найти что-то получше!

– Так вы хотите чего-нибудь получше, сэр?

– Да, Шарп, хочу. И побыстрее!

Шарп обернулся:

– Сержант Харпер! Пойдете со мной – вы мне понадобитесь. С вашего разрешения, сэр? – (Лоуфорду просьба показалась странной – на его взгляд, Шарп вполне мог справиться сам, – тем не менее он не стал спорить и только кивнул.) – Дайте мне полчаса, сэр. Через полчаса у вас будет самое лучшее жилье.

– Мне не нужно что-то особенное. Я не прошу дворец. Просто найдите что-нибудь достойное.

Подозвав к себе Харпера, Шарп подошел к Виченте:

– Вы ведь здесь выросли?

– Верно, я вам рассказывал.

– Знаете, где живет человек по имени Феррагус?

– Луиш Феррейра? – Лицо и голос португальского капитана отразили гамму чувств, от удивления до тревоги. – Я знаю, где живет его брат, но Луиш… Не знаю…

– Можете показать дом его брата?

– Ричард, – предупредил Виченте, – Феррагус не тот человек, с которым…

– Я знаю, кто он такой, – перебил друга Шарп. – Вот это его работа. – Он указал на исчезающий под глазом синяк. – Далеко отсюда?

– Минут десять.

– Покажешь?

– Только отпрошусь у полковника.

Виченте поспешил к полковнику Роджерсу-Джонсу, который сидел на лошади с открытым зонтиком в руке.

Разговор продолжался недолго. Полковник кивнул Виченте, и капитан зашагал по набережной.

– Через двадцать минут, сэр, все будет готово, – заверил Лоуфорда Шарп и, дернув Харпера за локоть, последовал за португальцем. – Ублюдок Слингсби, – бормотал он себе под нос. – Дрянь, паршивец, скотина…

– Я ничего не слышу, сэр, – сказал Харпер.

– Да я с него живого шкуру сдеру.

– С кого? – поинтересовался Виченте, сворачивая в переулок, где они натолкнулись на группу несчастных, готовившихся наконец покинуть город.

Мужчины и женщины связывали в узлы одежды, усаживали на спину детей и при этом жаловались каждому проходящему служивому на несправедливости судьбы.

– С одного ублюдка по имени Слингсби, – ответил Шарп, – но им мы займемся попозже. Что вам известно о Феррагусе?

– Только то, что его боится едва ли не весь город.

Виченте повел их через небольшую площадь, на которой стояла церковь с распахнутой дверью. Столпившиеся у входа женщины в черных платках испуганно поглядывали в сторону узкой улочки, из которой доносились устрашающие звуки: лязг железа, тяжелое уханье и скрип. Армия, выступившая из лагеря задолго до рассвета, лишь теперь вступила в город, и встревожившие женщин звуки производила спускавшаяся к мосту артиллерийская батарея.

– Вообще-то, он настоящий бандит, – продолжал Виченте, – хотя и рос в далеко не бедной семье. Его отец работал вместе с моим, и даже он называл сына чудовищем. В каждом стаде найдется паршивая овца. Наставить Феррагуса на истинный путь пытались многие, да ни у кого ничего не вышло. Его колотил отец, били Святые Отцы, но Луиш – не иначе как сатанинское отродье. – Капитан перекрестился. – Противиться ему осмеливаются немногие, ведь Коимбра – университетский город!

– Так твой отец преподает здесь?

– Да, он преподает право, но сейчас его здесь нет. Они с матерью уехали на север, в Порту, и живут с Кейт. Но люди вроде моего отца бессильны против таких, как Феррагус.

– Это потому, что твой отец законник. Ублюдки типа Феррагуса понимают только силу. Я знаю, как его окоротить.

– Он уже поставил тебе синяк.

– Ему досталось больше, – усмехнулся Шарп, с удовольствием вспомнив, как застонал Феррагус после удара в пах. – Полковнику нужно где-то остановиться, так что мы найдем дом Феррейры и отдадим его Лоуфорду.

– Не думаю, что из этого получится что-то хорошее. Война одно, а месть – совсем другое, и мешать их не стоит.

– Что ничего хорошего не получится, с этим я согласен, но в том-то и интерес – а что получится? Вам, сержант, такой расклад нравится?

– Да уж скучать, похоже, не придется, – хмуро ответил Харпер.

Поднявшись по вымощенной булыжником улице, они вышли на залитую солнцем площадь и направились к трехэтажному особняку из светлого камня с величественным крыльцом, боковым входом, который вел, очевидно, в конюшню, и тремя рядами закрытых ставнями окон. Дом был старой постройки, на что указывали и вырезанные в камне геральдические птицы.

– Здесь живет Педро Феррейра, – сказал Виченте и, увидев, что Шарп намерен войти, бросил на весы последний аргумент: – Феррагуса подозревают в убийстве нескольких человек.

– Меня тоже, – ответил Шарп и, поднявшись по ступенькам, забарабанил в дверь.

Прошло немало времени, прежде чем на стук отозвалась пожилая женщина, судя по переднику – служанка, которая разразилась протестующими криками. За спиной ее показался мужчина помоложе – увидев Шарпа, он незаметно растворился в тени. Поняв, что словами гостя не остановишь, служанка, особа весьма дородная, попыталась оттолкнуть его от двери. Шарп тем не менее остался на месте.

– Спросите у нее, живет ли здесь Луиш Феррейра, – обратился он к Виченте.

После короткого разговора с женщиной португальский капитан утвердительно кивнул:

– Она говорит, что сеньор Луиш временно остановился здесь, но в данный момент его в доме нет.

– Так он здесь живет? – переспросил Шарп и, получив подтверждение, достал из кармана кусочек мела и начертил на полированной голубой двери четыре буквы – «ЮЭ ПК». – Скажите ей, что сегодня здесь остановится на постой важный британский офицер и ему нужны постель и стол. – Он внимательно выслушал последовавший разговор между Виченте и седовласой служанкой. – И узнайте, есть ли здесь конюшня. – Конюшня была. – Сержант Харпер!

– Сэр?

– Найдете дорогу к пристани?

– Вниз и вниз, сэр.

– Приведите сюда полковника. Скажите, что лучшего места для постоя не найти и что здесь имеется конюшня.

Отодвинув плечом женщину, Шарп прошел в холл и отыскал взглядом притаившегося в тени мужчину. За поясом у того был пистолет, но воспользоваться оружием незнакомец явно не торопился. Капитан толкнул первую дверь и оказался в полутемной комнате с письменным столом, большим портретом над каминной полкой и стеллажом с книгами. Другая дверь привела его в уютную гостиную с резными креслами, позолоченными столиками и шикарной софой, обитой бледно-розовым шелком. Служанка все еще спорила с Виченте, который, похоже, пытался ее успокоить.

– Она работает у майора Феррейры кухаркой, – объяснил капитан, – и говорит, что хозяину и его брату это не понравится.

– Поэтому-то мы и здесь.

– Жена и дети майора уехали, – продолжал Виченте.

– Тем лучше. Не люблю убивать людей на глазах у родственников.

– Ричард! – воскликнул португалец, шокированный столь кровожадным заявлением.

Шарп усмехнулся и направился к ведущей на второй этаж лестнице. Виченте и кухарка последовали за ним. Войдя в большую спальню, он распахнул ставни и повернулся к широкой кровати под устроенным в форме трапеции балдахином.

– Отлично. Полковнику понравится. И поработать есть где. Молодец, Хорхе! Скажи ей, что полковник любит блюда простые, но хорошо приготовленные. Если понадобятся продукты, можно взять из его пайка. И никаких заморских специй! Что за парень там, внизу?

– Слуга, – перевел ответ Виченте.

– Кто еще есть в доме?

– Только прислуга и мисс Фрай.

Шарпу показалось, что он ослышался:

– Мисс кто?

Кухарка забеспокоилась и заговорила быстрее, то и дело поглядывая вверх.

– Говорит, – перевел Виченте, – что это гувернантка. Что она учила детей хозяина. А сейчас заперта в комнате наверху.

– Что за черт? Кто ее там запер? И как ее зовут?

– Фрай. Она – англичанка.

Капитан торопливо поднялся по ступенькам. Каменные ступеньки здесь были голые, стены – обшарпанные.

– Мисс Фрай! – крикнул он. – Мисс Фрай! – Ответом был нечленораздельный вскрик и удар кулаком в дверь. Шарп попытался ее открыть и обнаружил, что дверь и впрямь заперта. – Отойдите!

От удара ногой содрогнулся, казалось, весь этаж, но дверь тем не менее выдержала. Шарп пнул ее еще раз, целясь поближе к замку, и дерево треснуло. После третьей попытки дверь распахнулась, и Шарп переступил порог. Под окном, обхватив руками колени, сидела женщина с волосами цвета золота. Она подняла глаза на Шарпа, который, открыв рот, таращился на нее. Потом, словно вспомнив о приличии, капитан поспешно отвернулся, потому что женщина, поразившая его невероятной красотой, была абсолютно голая.

– К вашим услугам, мэм, – пробормотал он, глядя в стену.

– Вы англичанин? – спросила она.

– Да, мэм.

– Так принесите же мне какую-нибудь одежду!

И Шарп повиновался.

– Замечательно, Шарп. Просто замечательно. – Полковник Лоуфорд расхаживал по дому, открывая двери и осматривая свои временные владения. – Вкуса, пожалуй, недостает, вам не кажется? Немного вульгарно, верно? Но в целом замечательно. Спасибо, Шарп. – Он наклонился, заглянул в зеркало в золоченой раме, пригладил волосы. – А кухарка здесь есть?

– Так точно, сэр.

– И конюшня? Вы, кажется, упоминали…

– На заднем дворе, сэр.

– Мне нужно ее проверить, – важно изрек Лоуфорд. – Показывайте. – Судя по всему, Слингсби еще не успел нажаловаться родственнику на очередную грубость соперника. – Должен сказать, Шарп, вы можете быть отличным квартирмейстером. Когда постараетесь. Может быть, вас следует оставить на этой должности. Мистер Кайли, говорят, на поправку пойдет не скоро.

– Я бы не стал этого делать, сэр, – сказал Шарп, спускаясь вместе с полковником в кухню, – по причине того, что у меня другие планы. Думаю податься в португальскую армию. Если получится, вам придется снова искать мне замену.

– Вы собираетесь уйти из армии? – Новость явно застала Лоуфорда врасплох.

– Перейти на службу к португальцам, сэр. Им требуются опытные офицеры, и они, насколько я понимаю, не слишком разборчивы. Может, их не смутят мои манеры.

– Шарп! – отрывисто бросил Лоуфорд, но продолжить не успел, потому что, войдя в конюшенный двор, увидел капитана Виченте, пытавшегося успокоить Сару Фрай.

Гувернантка успела надеть черное шелковое платье Беатрис Феррейры, одно из тех, которые супруга хозяина особняка носила в знак траура после смерти своей матери. Платье произвело на нее жуткое впечатление, однако выбирать не приходилось – никакой другой женской одежды в доме не осталось. Впрочем, Лоуфорд, оставивший без внимания платье, отметил лишь, что женщина чертовски привлекательна, и, сняв треуголку, поклонился ей.

Сара же, не ответив на приветствие полковника, обратилась к Шарпу:

– Они все забрали!

– Кто? – спросил Шарп. – Что?

– Мой сундук! Мою одежду! Мои книги! – Деньги тоже исчезли, но о них Сара не упомянула, зато, перейдя на португальский, спросила у конюшего, действительно ли ее сундук уехал с прочим багажом. – В нем было все!

– Позвольте, сэр, представить вам мисс Фрай, – сказал Шарп. – Мисс, это полковник Лоуфорд, мой командир.

– Вы – англичанка! – обрадовался Лоуфорд.

– Они забрали у меня все!

Свои претензии Сара предъявляла в первую очередь присматривавшему за лошадьми пареньку, хотя никакой вины бедняги в ее несчастьях не было.

– Мисс Фрай, сэр, служила в доме гувернанткой, – объяснил Шарп. – Семья уехала, а ее почему-то оставили.

– Гувернанткой? – Вспыхнувший было интерес мгновенно погас, как только Лоуфорд уяснил статус женщины. – Будьте готовы, мисс, оставить город в ближайшее время. Французы будут здесь через день-два.

– Но у меня ничего нет! – не унималась Сара.

Харпер ввел во двор четырех лошадей полковника.

– Мне привести в порядок Молнию, сэр? – спросил он у Лоуфорда.

– Не беспокойтесь, о ней позаботятся мои ребята. Возвращайтесь к капитану Слингсби.

– Есть, сэр, – ответил Харпер, однако уходить не спешил.

– Всё! – причитала Сара.

Вышедшая во двор кухарка прикрикнула на гувернантку, и Сара в ярости набросилась на нее.

– С вашего разрешения, сэр. – Шарпу пришлось повысить голос, чтобы перекрыть крики двух женщин. – Майор Форрест попросил найти терпентин. Хочет полить им солонину, сэр, чтобы мясом не воспользовались французы. Сержант Харпер помогает мне, сэр.

– Помогает? – переспросил Лоуфорд, не зная, кого слушать.

– У него, сэр, более острый нюх.

– Более острый… что… – Сара закричала что-то на португальском, и полковник нахмурился. – Делайте что хотите, Шарп. Что хотите. Только, ради всего святого, заберите куда-нибудь эту мисс… как ее там. Я вас прошу!

– Он обещал снять мой сундук с подводы! – воззвала к Лоуфорду несчастная гувернантка.

В конце концов, он был полковником и, по ее представлению, должен был что-то сделать.

– Уверен, мисс, все уладится. Обычно так и бывает. Шарп, пожалуйста, проводите мисс… э, проводите ее, хорошо? Может быть, полковые жены смогут ей помочь. Вам нужно уйти, леди.

Полковник прекрасно понимал, что, если эта женщина останется здесь, уснуть ему не удастся. При других обстоятельствах он с удовольствием утешил бы ее и развлек, но сейчас хотелось только поскорее лечь и закрыть глаза. Он распорядился отнести наверх свой ранец, приказал лейтенанту Ноулзу выставить часовых у входа и в заднем дворе и уже собрался уходить, как вдруг обернулся и посмотрел на Шарпа.

– А что касается того вашего предложения, капитан… Я вам так скажу: не принимайте поспешных решений.

– Насчет терпентина, сэр?

– Вы отлично знаете, что я имею в виду, – рассердился Лоуфорд. – Португальцы, Шарп, это… О господи!

Причиной, исторгшей из него последнее восклицание, был горестный плач Сары.

Шарп попытался успокоить ее, но утрата сундука и сбережений оказались для Сары слишком тяжелым ударом.

– Мисс Фрай… – (Она даже не услышала его.) – Сара! – Он положил руку ей на плечо. – Вы все вернете!

Она посмотрела на него, но ничего не сказала.

– Я разберусь с Феррагусом. Если он здесь…

– Здесь! Он здесь!

– Так успокойся, милая, и предоставь все мне.

Оскорбленная таким обращением, Сара выпрямилась:

– Меня зовут мисс Фрай.

– Ладно. Успокойтесь, мисс Фрай. Мы вернем ваши вещи.

Услышав это обещание, Харпер в отчаянии закатил глаза.

– Терпентин, сэр, – напомнил он.

Шарп повернулся к Виченте:

– Где нам найти терпентин?

– Понятия не имею. Может, на лесоскладе? По-моему, с ним там что-то делают.

– Что вы собираетесь делать?

– Полковник отпустил меня к родителям. Посмотреть, все ли у них в порядке.

– Тогда мы пойдем с вами.

– Там терпентина нет.

– К черту терпентин, – сказал Шарп и только потом вспомнил про Сару. – Извините, мисс. Мы только составим вам компанию. На всякий случай. – Он снова повернулся к Саре. – Потом я отведу вас к полковым женам. Там о вас позаботятся.

– Полковые женщины? – с сомнением спросила Сара.

– Солдатские жены, – объяснил Шарп.

– А офицерских жен нет? – Предложение капитана показалось ей унизительным. Пусть она и гувернантка, но все же… – Я требую, мистер Шарп, должного уважения.

– Мисс Фрай, можете спуститься и поискать там жену какого-нибудь офицера. Думаю, кого-нибудь найдете. Они там есть. Правда, не в нашем полку. Поступайте как сочтете нужным, вам никто не запрещает. Но с нами вам будет безопаснее. – Он надел кивер и отвернулся.

– Я пойду с вами, – сказала Сара, вспомнив, что где-то в городе разгуливает Феррагус.

Вчетвером они отправились в центр города и вскоре оказались в районе, застроенном большими, красивыми зданиями, принадлежавшими, как объяснил Виченте, университету.

– Наш университет один из старейших, – с гордостью добавил он, – и существует почти столько же, сколько и Оксфорд.

– Встретил я однажды одного парня из Оксфорда, – сказал Шарп. – Пришлось его убить. – Он рассмеялся, увидев, как изменилась в лице Сара.

Странное настроение овладело им: хотелось вытворить что-нибудь эдакое – и плевать на последствия. К черту Лоуфорда! И к черту Слингсби! Он и без них прекрасно устроится. К дьяволу армию. Он служил ей много лет, а она повернулась к нему задом – ну и пусть катится куда подальше. Без него.

Дом Виченте находился на склоне холма. Дверь была заперта, но капитан отыскал ключ, спрятанный в щели между ступенями каменной лестницы.

– Там бы его любой вор нашел, – заметил Шарп.

Воров в доме не обнаружилось. Хозяева покинули его несколько недель назад, и в комнатах стоял затхлый запах плесени, но все было в порядке. Книжные полки в просторной гостиной пустовали – книги, а также вазы, картины и бюсты греческих философов сложили в деревянные ящики, каждый ящик пометили ярлычком и убрали в подвал. Проверив подвал, Виченте тщательно закрыл его и, не слушая предостережений Шарпа, положил ключ под половицу. Потом поднялся наверх, где стояли голые кровати. Подушки и одеяла лежали в шкафах.

– Если французы ими и попользуются, ничего страшного. – Виченте сходил в свою комнату и вернулся с выцветшей черной мантией. – Моя студенческая, – сообщил он со счастливой улыбкой. – Мы, бывало, прикалывали цветные ленточки в знак того, какую науку изучаем. А в конце каждого года срывали их и сжигали.

– Похоже, веселились вовсю, – заметил Шарп.

– Да, хорошие были времена. Мне нравилось.

– Теперь ты солдат, Хорхе.

– Временно. Пока не уйдут французы.

Капитан свернул мантию и убрал в шкаф, к одеялам.

Заперев дом, Виченте повел своих спутников через университет. Студенты и преподаватели уехали – кто-то в Лиссабон, кто-то на север, – но здания охранялись служащими, и один из них с удовольствием открыл двери и проводил их по учебным корпусам. Они заглянули в библиотеку – просторное помещение, украшенное позолотой, искусной резьбой и заполненное фолиантами в кожаных переплетах, при виде которых Сара не удержалась от восторженного восклицания. Неохотно расставшись с древними манускриптами, девушка последовала за Виченте сначала в аудитории, где он слушал лекции, а потом в лаборатории, на полках которых красовались часы, весы и телескопы.

– Французам будет чем поживиться, – фыркнул Шарп.

– Во французской армии много грамотных людей, – возразил Виченте. – Они не воюют с учеными. – Он с нежностью погладил планетарий, удивительную модель Солнечной системы, состоящую из загнутых медных полосок и хрустальных сфер, имитирующих движение планет по орбитам вокруг Солнца. – Наука – выше войны.

– Что? – не понял Шарп.

– Знание священно, – объявил португалец. – Оно не знает границ.

– Вы правы, – подхватила Сара. После того как они ушли из дома Феррейры, она не проронила ни слова, но посещение университета укрепило ее в уверенности, что, кроме ужасов африканского рабства, есть еще и цивилизованный мир, где правит закон. – Университет – это святилище разума.

– Святилище! – усмехнулся Шарп. – И вы воображаете, что крапо придут сюда, посмотрят на все это и опустятся на колени?

– Мистер Шарп! – одернула его Сара. – Я не переношу бранный язык.

– А что я такого сказал? Крапо – по-нашему лягушатник.

– Я знаю, – сказала Сара, заливаясь краской, потому что ей послышалось немного другое слово.

– Думаю, французов сейчас интересуют только вино и еда, – заметил Виченте.

– Я бы добавил кое-что еще, – с невинным видом изрек Шарп, удостоившись еще одного сурового взгляда Сары.

– Здесь нет того, что им надо, – продолжал Виченте. – Здесь только духовные ценности.

– Вот и я про то, – кивнул Шарп. – Лягушатники придут сюда, увидят все эти ценности. Увидят то, что нельзя забрать с собой. И что они сделают, Пэт?

– Разгромят тут все к чертям собачьим, – хмуро ответил Харпер. – Прошу прощения, мисс.

– Французы ничего не тронут, – заупрямился Виченте. – В их армии много достойных людей, людей чести, которые знают цену знаний.

– Люди чести! – Шарп покачал головой. – Знаю я таких. В Индии есть дыра, называется Серингапатам. И в этом Серингапатаме был дворец, набитый золотом. Вы бы посмотрели! Рубины, изумруды, алмазы, жемчуг – вам такие богатства и не снились! И охраняли это все такие вот честные да достойные. Офицеры. Охраняли от нас, треклятых варваров. И знаете, что случилось?

– Надеюсь, сокровища были спасены.

– Как же! Все растащили сами офицеры. Вымели дворец подчистую. И Веллингтон к этому тоже руку приложил. Наверняка поимел пару пенни с добычи. От золотого тигра и волоска не осталось.

– Уверен, здесь ничего подобного не случится, – возразил португалец, но без прежней уверенности.

Оставив университет, они спустились в нижнюю часть города. Большинство зажиточных жителей, представители власти, ученые мужи, похоже, покинули город, но тысячи простых людей, как мужчин, так и женщин, остались. Некоторые паковали жалкие пожитки, собираясь уйти сейчас, с приближением неприятеля, а многие смирились с судьбой, рассчитывая как-нибудь пережить оккупацию. Где-то часы пробили одиннадцать. Виченте забеспокоился:

– Мне пора возвращаться.

– Сначала перекусим, – сказал Шарп, сворачивая к ближайшей таверне. Посетителей было много, и появлению военных никто не обрадовался – люди не понимали, почему армия не защищает город, – но им все же уступили место за столом. Виченте заказал вина, хлеба, сыра и оливок и снова попытался уйти, однако Шарп остановил приятеля. – Не волнуйся. Я попрошу нашего полковника все объяснить вашему. Скажем, что ты выполнял ответственное поручение. Знаешь, как обходиться со старшими офицерами?

– Почтительно.

– Главное – их надо запутать. Правда, есть такие, кого с толку не собьешь. Вроде Веллингтона.

– А разве он не уезжает? – спросила Сара. – Не возвращается в Англию?

– С чего вы это взяли, мисс? Конечно нет. Он уже приготовил лягушатникам сюрприз. Новую оборонительную линию. К северу от Лиссабона. Они будут биться об нее башкой, а мы – сидеть и смотреть. Нет, мы не уйдем.

– А я думала, вы вернетесь домой, – опечалилась Сара, рассчитывавшая отплыть с армией, найти по дороге какую-нибудь почтенную семью и начать жизнь заново.

Как именно все это сделать, не имея ни одежды, ни денег, ни даже рекомендательного письма, она еще не знала, но и поддаваться отчаянию, как случилось утром, не собиралась.

– Мы домой не вернемся, пока войну не выиграем, – сказал Шарп, – но что делать с вами? Отправить в Англию?

Сара пожала плечами:

– У меня нет денег, мистер Шарп. Ни денег, ни одежды.

– А семья?

– Родители умерли. Есть дядя, но он вряд ли пожелает мне помочь.

– Чем больше вижу семей, тем больше радуюсь тому, что я сирота.

– Что вы такое говорите! – упрекнул Шарпа португалец.

– Все будет хорошо, мисс, – успокоил девушку Харпер.

– Как это?

– Теперь вы с мистером Шарпом, мисс. Он вас в обиду не даст.

– Так почему все-таки Феррагус вас запер? – спросил Шарп.

Сара покраснела и опустила глаза.

– Он… он попытался… – начала она и не смогла закончить.

– Попытался? – Шарп прекрасно понимал, что она скрывает. – Попытался или сделал?

– Попытался, – тихонько пробормотала Сара и, собравшись с силами, подняла голову и посмотрела ему в глаза. – Сказал, что продаст меня в Марокко. Что получит за меня кучу денег.

– Этот ублюдок заслужил, чтобы его наказали. Извините, мисс. Сорвалось. Вот что мы сделаем. Найдем его, заберем деньги и отдадим вам. Просто, а? – Он усмехнулся.

– Я же сказал, что все будет хорошо. – Харпер пожал плечами, как будто вопрос уже был решен.

Виченте в разговоре не участвовал, потому что к нему подсел какой-то здоровяк. Обменявшись с ним несколькими репликами, капитан повернулся к Шарпу:

– Этого человека зовут Франсишку. Он говорит, что здесь неподалеку есть тайный склад с продовольствием. Его хозяин собирается продать провизию французам.

Шарп взглянул на незнакомца – отъявленный бандит, крыса.

– И чего он хочет?

– Чего хочет? – не понял Виченте.

– Да, Хорхе, что ему нужно? Почему он нам об этом рассказывает?

Португальцы обменялись короткими фразами.

– Говорит, что не хочет, чтобы припасы достались французам.

– Патриот, да? – усмехнулся Шарп. – Откуда ему известно о складе?

– Помогал перевозить туда продукты. У него есть… как это, подвода.

– Так он извозчик. Извозчик и патриот. Редкое сочетание.

Виченте спросил о чем-то соседа и, выслушав ответ, перевел:

– Хозяин склада не рассчитался с ним.

Вот это другое дело, подумал Шарп. Бывают, конечно, и патриоты, но месть все же мотив более убедительный.

– Почему он выбрал нас?

– Почему выбрал нас? – недоуменно переспросил Виченте.

– На набережной тысяча солдат, – пояснил Шарп, – но он почему-то обратился именно к нам.

– Он узнал меня, – ответил Виченте. – Местный. Вырос здесь. Как и я.

Не сводя глаз с Франсишку, Шарп допил вино. Извозчик нервничал, прятал глаза и вообще не внушал доверия, но ничего особенно странного в этом не было… если дело обстояло так, как он и говорил.

– Кто хозяин склада?

Виченте снова выступил в роли переводчика:

– Его зовут Мануэль Лопеш. Мне это имя незнакомо.

– Жаль, что не этот дьявол Феррагус. Извините, мисс. Спросите его, далеко ли склад.

– В двух минутах отсюда.

– Если там и впрямь много продовольствия, – сказал Шарп, – придется вызвать туда полк. Но сначала стоит все-таки проверить. – Он повернулся к Харперу. – Твоя игрушка заряжена?

– Так точно, сэр.

– Будь наготове, Патрик. Если мистеру Лопешу не понравятся наши физиономии, придется его успокоить.

Он дал Виченте несколько монет, чтобы тот расплатился за вино и еду. Оставшийся за столом Франсишку с опаской рассматривал семистволку, которая производила сильное впечатление на всех, кто видел ее впервые.

– Пуль у меня маловато, – пожаловался сержант.

– Сколько?

Харпер осторожно, чтобы не выстрелить ненароком, опустил курок:

– Осталось двадцать три.

– Попробую стянуть у Лоуфорда. У него есть пистолет, к которому подходят полудюймовые пули, но он ни черта из него не стреляет. Извините, мисс. Говорит, слишком мощная штука. Зачем тогда таскать с собой? Может, он им жену пугает? – Шарп посмотрел на Виченте. – Вы готовы? Ладно, идем. Проверим этот чертов склад. Если там что-то есть – будет хорошая отмазка за опоздание.

Франсишку нервничал. Прежде чем прийти в таверну, он долго бродил по городу, спрашивая у прохожих, не видел ли кто двух англичан в зеленых мундирах и сыночка профессора Виченте. В конце концов ему указали на «Три вороны». Что ж, Феррагус будет доволен.

– Сюда, сеньор. – Он указал на громадное строение в конце переулка, массивные двойные двери которого украшал тяжелый замок.

– Может, все-таки лучше доложить полковнику? – сказал Виченте.

– А если там ничего нет? Если этот ублюдок… извините, мисс, врет, то как вы будете выглядеть в его глазах? Нет, сначала мы проверим, а уж потом вы пойдете к полковнику, а мы отведем мисс Фрай в полк.

– Что делать с замком? – спросил португальский капитан. – Расстреляем?

– Есть способ понадежнее.

Шарп сбросил ранец и, порывшись в нем, извлек отмычку, с которой не расставался с самого детства.

На лице Виченте отразился смешанный с удивлением ужас.

– И вы умеете этим пользоваться?

– Когда-то я был вором. Зарабатывал этим на жизнь. – Заметив, как напряглась Сара, он пожал плечами. – Я не всегда был офицером и джентльменом, мисс.

– Но сейчас вы офицер и джентльмен? – обеспокоенно спросила она.

– Офицер, мисс, – успокоил девушку Харпер. – Это я вам точно говорю.

Он снял с плеча семистволку, взвел курок и посмотрел сначала налево, потом направо. Никто не обращал на них ни малейшего внимания. Лавочник укладывал на повозку узлы, женщина кричала на двоих детей, какие-то люди гнали к реке коз и коров, а заодно тащили груженные ящиками и коробками подводы.

Замок щелкнул. Шарп снял его, снял с плеча винтовку и взвел курок.

– Держи нашего приятеля, – предупредил он Харпера. – Если там пусто, я его самого пристрелю, ко всем чертям. Извините, мисс.

Франсишку попытался отстать, но сержант крепко схватил его за локоть. Шарп не без труда открыл одну половину ворот и сделал несколько шагов вперед, всматриваясь в темноту, готовый выстрелить при малейшей опасности. Никого. Тишина. Глаза постепенно привыкли к полумраку, и он увидел горы ящиков, мешков и бочонков, поднимающиеся вверх до самых стропил под высокой крышей.

– Господи Исусе! – пробормотал капитан, пораженный увиденным. – Извините, мисс.

– Богохульство, – изрекла Сара, оглядывая бесконечные штабеля коробок, – много хуже простого сквернословия.

– Постараюсь запомнить, мисс, – смиренно ответил Шарп. – Обязательно постараюсь. Мать честная! Вы только посмотрите на это!

– Провиант? – спросил Виченте.

– Судя по запаху, да. – Шарп забросил винтовку на плечо, вытащил палаш и ткнул в ближайший мешок. Из дыры вытек ручеек зерна. – Чтоб его… извините, мисс. – Он вложил палаш в ножны и огляделся. – Да здесь тонны провианта!

– Это важно? – поинтересовалась Сара.

– Еще как важно. Без провианта армия воевать не может. Смысл нашей кампании, мисс, в том, чтобы заманить лягушатников на юг, остановить перед Лиссабоном, и пусть себе подыхают с голоду. А этих запасов им на несколько недель хватит!

Харпер, засмотревшись на горы провизии, позабыл про Франсишку, и тот, отступив на шаг, бросился наутек. Сержант последовал за Виченте и Сарой по центральному проходу. Во всем чувствовался порядок. Мешки, бочки, ящики были сложены и составлены аккуратными квадратами примерно двадцать на двадцать футов и разделены проходами. Шарп насчитал двенадцать пирамид. Некоторые бочонки были помечены широкой стрелой, означавшей, что они являются собственностью британского правительства и, следовательно, украдены. Сделав несколько шагов, Харпер вспомнил о Франсишку и, оглянувшись, увидел идущих к складу через улицу людей. Их было около полудюжины, и все держали в руках пистолеты.

– Мистер Шарп! Беда!

Шарп повернулся, увидел темные силуэты у входа и мгновенно понял, что Франсишку заманил их в ловушку.

– Сюда, Пэт! – крикнул он и толкнул Сару в проход между мешками.

Двери склада закрылись, сгустив полумрак до полной темноты. Шарп сорвал с плеча винтовку, и в тот же миг засвистели первые пули. Одна ударила в мешок у него над головой, другая срикошетила от железного обода бочки и отлетела к стене, третья попала в Виченте, который пошатнулся и выронил штуцер. Шарп ногой отбросил винтовку в сторону Сары, затащил португальского капитана за пирамиду ящиков и, вернувшись на центральный проход, вскинул винтовку. Ничего не увидев, он поспешил укрыться. Кое-какой свет просачивался через грязные оконца в крыше, однако его было недостаточно. В дальнем конце прохода что-то шевельнулось, и Шарп моментально повернулся, но это был Харпер, благоразумно убравшийся под прикрытие мешков.

– Их шестеро, сэр. Может, больше.

– Здесь оставаться нельзя. Мистер Виченте ранен.

– Черт…

– Извините, мисс.

Шарп взглянул на португальского капитана, который хоть и не потерял сознания, но выглядел неважно. Тем не менее он держался на ногах, прислонясь к пирамиде ящиков.

– Задело.

– Где?

– Левое плечо.

– Жить будете. – Шарп подал сержанту винтовку Виченте. – Дай мне семистволку, Пэт, и отведи мистера Виченте и мисс Фрай к дальней стене. Посмотри, нет ли там выхода. Подожди-ка… – Капитан прислушался, но не услышал ничего, кроме шороха и писка – то ли крысы, то ли коты. – Иди вдоль боковой стены, – прошептал он и, сделав шаг, выглянул из-за укрытия. Тень в тени. Шарп ступил на проход, и в тени блеснул огонь. Пуля с противным визгом царапнула стену позади него. Он поднял штуцер, и силуэт пропал. – Давай, Пэт.

Харпер потащил Виченте и Сару вглубь склада. Только бы там нашлась дверь. Шарп повесил винтовку на левое плечо, семистволку на правое и полез на ближайшую горку мешков. Стена была почти отвесная, ухватиться не за что, подошвы сапог скользили, и однажды он едва не свалился, но злость подгоняла и придавала сил, и в конце концов он забрался на самый верх и сбросил с плеча семистволку. Осторожно, надеясь, что щелчка никто не услышит, взвел курок. Невесть откуда взявшийся котяра зашипел сердито, выгнул спину и поднял хвост, потом решил, наверное, что бугристое плато на вершине кучи мешков не стоит пролитой крови, и убрался восвояси.

Шарп подполз к краю, прислушался к приглушенным голосам и определил примерное положение противника. Судя по всему, речь шла о том, как побыстрее расправиться с непрошеными гостями. Он понимал, что стрелять они будут только в крайнем случае, чтобы не привлекать ненужного внимания, но и от своей цели не отступятся.

Первое предположение оправдалось уже в следующую секунду. Тишину нарушил зычный голос Феррагуса:

– Капитан Шарп!

Ответа не было. В дальнем углу склада зашуршали крысы, когти царапнули по камню. С улицы долетел стук колес по мостовой.

– Капитан Шарп!

Тишина.

– Выходите! – крикнул Феррагус. – Извинитесь передо мной и можете идти. Ничего больше мне не надо. Извинения достаточно!

Черта с два, подумал Шарп. Самое главное для Феррагуса – сберечь продовольствие до прихода французов, а потому сохранять жизнь свидетелям ему совсем ни к чему. Едва они выйдут на открытое пространство, как их тут же расстреляют. Значит, нужно нанести удар первым, пока враг не определил, что делать.

Шарп медленно поднял голову. Они так и стояли кучкой, человек пять или шесть. Вверх никто не смотрел. Никто не удосужился проверить господствующие высоты. А ведь следовало бы помнить, что против них солдаты, первое правило которых – занять позицию повыше.

Шарп подтащил семистволку. Пули загонялись на пыж и порох, но могли выкатиться, как только он направит оружие вниз. Времени на то, чтобы загнать дополнительные пыжи, у него не было, а значит, стрелять придется сразу, быстро, не целясь. Он поднялся на колено, выпрямился и… застыл от звука еще одного голоса.

– Капитан Шарп!

Говоривший стоял где-то у двери.

– Капитан Шарп! Это майор Феррейра.

И этот подонок здесь. Шарп прижал к себе семистволку, готовый шагнуть вперед и выстрелить, но Феррейра заговорил снова:

– Даю слово офицера! Вам нечего опасаться! Мой брат хочет только извинения!

Феррейра подождал немного и продолжил уже по-португальски. Скорее всего, он, зная о присутствии Хорхе Виченте, рассчитывал убедить соотечественника выйти из укрытия. И Шарп, понимая, что его приятель, склонный, как и все законники, к поиску соглашения, может поверить врагу, поспешил дать собственный ответ. Одним быстрым движением он вскинул семистволку, шагнул к краю и спустил курок.

Три пули из семи сдвинулись и покатились вниз, и это уменьшило убойную силу, но и того, что осталось, хватило, чтобы эхо выстрела встряхнуло каменные стены подобно удару грома, а отдача едва не вырвала оружие из рук Шарпа. Выброшенные клубы дыма заполнили проход одновременно с криками боли и шарканьем ног. Охваченные ужасом, люди устремились к выходу. Грохнул пистолетный выстрел, звякнуло вверху разлетевшееся стекло, а Шарп уже бежал к задней стене склада. Перемахнув проход, он приземлился на опасно покачнувшейся горке бочонков, но сила инерции увлекла его дальше. Еще прыжок… злобное мяуканье разбежавшихся хвостатых…

– Нашел что-нибудь, Пэт?

– Ни черта. Только люк.

– Лови! – Шарп бросил сержанту семистволку, спустился до середины пирамиды, спрыгнул и, оглядевшись, не обнаружил никаких следов Феррагуса и его людей. – Где они?

– Попали в кого-нибудь? – с надеждой спросил Харпер.

– Вроде бы в двоих. Где люк?

– Здесь.

– Фу, ну и вонь!

– Там что-то есть, сэр. Уж больно много мух.

Шарп опустился на корточки. Подумать было над чем. Чтобы добраться до двери, им нужно выйти на проход, а Феррагус наверняка распорядился перекрыть все коридоры между штабелями. Можно, конечно, попробовать прорваться, но какой будет цена? С ним раненый и женщина. Подставлять ее под огонь он не вправе. Шарп приоткрыл крышку люка, и в лицо ударил омерзительный запах разлагающейся плоти. Крыса сдохла? Или что похуже? Капитан наклонился, стараясь рассмотреть что-нибудь в дышащей гнилью тьме, но разобрал лишь уходящие вниз ступеньки. Раз есть ступеньки, значит там подвал. Спрятавшись в подвале, нетрудно держать под обстрелом лестницу, а под пули Феррагус и его подручные вряд ли полезут. К тому же в подвале может быть и еще один выход.

С противоположной стороны склада долетел звук шагов. Кто-то полез наверх. Противник быстро учился, и теперь люди Феррагуса занимали высоты. Шарп понимал, что еще немного, и их положение станет безнадежным. Выход оставался только один.

– Вниз! – скомандовал он. – Всем вниз. Быстрее.

Сам он соскользнул последним, неуклюже, стараясь не шуметь, и опустил за собой крышку. Может, Феррагус и не догадается, куда они подевались. У подножия каменных ступенек было темно, а вонь стояла такая, что Сару едва не вырвало. Над головой жужжали мухи.

– Заряди семистволку, Пэт, – сказал Шарп, – и дай мне штуцера. – Он опустился на ступеньки, взяв в руки одну винтовку и положив еще две рядом. Любой, кто поднял бы крышку люка, был бы ясно виден на фоне светлого прямоугольника и получил бы заслуженную пулю. – Если выстрелю, – шепнул он, – ты сначала перезаряжай винтовку, а потом семистволку.

– Ясно, сэр.

Перезарядить винтовку сержант мог с завязанными глазами и в полнейшем мраке.

– Хорхе? – (Ответ прозвучал приглушенным шипящим шепотом.) – Ощупайте стены, может, найдете выход.

– Там майор Феррейра, – с ноткой упрека сказал португалец.

– Майор ничем не лучше своего братца. Это он договаривался с чертовыми лягушатниками о продаже той муки, да только тогда я ему помешал. И это он устроил для меня ловушку возле монастыря. – Доказательств у него, конечно, не было, но они Шарпу и не требовались. Именно Феррейра убедил Хогана пригласить Шарпа на ужин в монастырь, а потом, должно быть, и известил брата, что их враг будет возвращаться один по темной тропинке. – Ощупайте стены, Хорхе. Проверьте, нет ли двери.

– Тут крысы…

Шарп достал из кармана складной нож, открыл лезвие и шепотом позвал Сару:

– Возьмите. – Она протянула руку, и он подал ей нож рукояткой вперед. – Осторожнее, это нож. Отрежьте полоску снизу платья и попробуйте перевязать Хорхе плечо.

Он думал, что девушка будет протестовать – в конце концов, другого платья у нее не было, – однако Сара ничего не сказала, а из темноты донесся треск рвущегося шелка. Шарп поднялся по ступенькам и прислушался. Сначала ничего, потом над головой у него вдруг грохнул пистолет, и пуля ударила о крышку, но не пробила ее, а застряла в дереве. Феррагус крикнул, что нашел англичанина, тем не менее лезть в подвал не спешил. Снова наступила долгая тишина.

– Хотят, чтобы мы подумали, будто они ушли, – сказал Шарп.

– Выхода нет, – уныло доложил Виченте.

– Выход есть всегда, – не согласился Шарп. – Крысы ведь как-то сюда попадают, верно?

– Но там два покойника и жуткая вонь.

– Покойники нам не опасны. Снимите мундир, Хорхе, Сара перевяжет вам плечо.

Оставалось только ждать. И они ждали. Хорхе шипел от боли, Сара успокаивала его, приговаривая что-то ласковое. Шарп снова подкрался к люку. Феррагус, разумеется, не ушел, но что он будет делать дальше? Откроет крышку и начнет стрелять из пистолетов, не заботясь о потерях? Вряд ли. Скорее всего, постарается внушить, что все ушли, что на складе никого не осталось, и выманить их наверх. На эту уловку Шарп попадаться не собирался. Сидя на ступеньке, он ждал и слушал – в тишине было лишь слышно, как Харпер загоняет пули в семистволку.

– Готово, сэр, – сказал сержант.

– Ладно, будем надеяться, что эти ублюдки все-таки попытаются сюда сунуться, – сказал Шарп.

Сара вздохнула, а в следующее мгновение что-то грохнулось вдруг на крышку, и Шарп отпрянул, ожидая взрыва, но взрыва не последовало. Через некоторое время грохот повторился, потом что-то заскрипело, заскребло…

– Заваливают люк, – догадался Шарп.

– Зачем? – спросила Сара.

– Чтобы мы не вылезли, мисс. Сейчас они, наверное, уйдут, а вернутся с подкреплением, когда армия уйдет из города. – (Вероятно, Феррагус поостерегся идти на штурм и открывать стрельбу, опасаясь привлечь внимание британских или португальских солдат. Зато когда придут французы, ему уже ничто не помешает собрать более внушительную силу.) – Значит, время у нас есть.

– Для чего? – поинтересовался Виченте.

– Чтобы выбраться отсюда, для чего же еще. Ну-ка все, пальцы в уши. – Шарп выждал несколько секунд, после чего выстрелил из винтовки в люк. Пуля застряла в дереве. В ушах зазвенело. – Помоги-ка, Пэт.

– Что вы собираетесь делать? – спросил португальский капитан.

– Попробую стать Богом и дать свет.

Он вытащил из кармана газету, которую дал ему Лоуфорд, разорвал пополам и, убрав одну половину, свернул вторую в трубку, потом насыпал в нее пороху и свернул в жгут.

– Готово, сэр.

Харпер, догадавшись, что затевает капитан, сделал из патронной бумаги трубочку, в которой остался почти весь порох.

– Нащупай замок. – Шарп протянул винтовку.

– Нашел, сэр. – Сержант поднес жгут к замку.

– Рад, что пошел сегодня со мной, а, Пэт?

– Да уж такое счастье привалило.

– Посмотрим, куда мы попали.

Шарп спустил курок. Искры прыгнули на жгут. Харпер облизал обожженные пальцы. Получилось что-то вроде крохотного факела. Шарп знал, что времени у него мало, около минуты, но много и не требовалось. Он увидел два тела в углу – зрелище и впрямь омерзительное – с объеденными до костей лицами, распухшими, кишащими червями животами и роящимися над ними мухами. Сару вырвало, а Шарп тем временем изучил остальное пространство подвала площадью примерно в двадцать квадратных футов, с каменным полом и потолком из камня и кирпича, поддерживаемым арками, сложенными из узких кирпичей.

– Римская кладка, – заметил, рассматривая арку, Хорхе.

Шарп оглядел лестничный колодец. Ступени были вырублены в коренной породе. Газета догорела. Он бросил ее на пол и в последний раз обвел взглядом тесное помещение, ставшее склепом для двоих и тюрьмой для четверых.

– Мы в ловушке, – хмуро вынес приговор Хорхе Виченте. Сара перевязала ему плечо, но на повязке проступало темное пятно сочащейся крови. Бумага, догорая, свернулась, последние язычки пламени погасли, и подвал погрузился во тьму. – Нам не выбраться. Выхода нет.

– Выход есть всегда, – повторил Шарп. – Меня однажды уже запирали в комнате. В Копенгагене. Но я вылез.

– Как?

– Через дымоход.

Шарп вспомнил ту жуткую, тесную, черную щель, по которой полз, как ему тогда показалось, несколько часов, пока не попал в забитую сажей камеру и не выскользнул, подобно ужу, через другую трубу в соседнюю комнату. Вспомнил и содрогнулся.

– Жаль, что римляне не сложили здесь камин, – сказал Харпер.

– Подождем, пока они вернутся, и будем пробиваться наверх, – предложил Виченте.

– Нет, – жестко отрезал Шарп. – Не получится. Когда Феррагус вернется, шансов у нас уже не будет. Поднимет крышку, поставит десяток человек с мушкетами, и те рано или поздно всех нас перестреляют.

– Так что же нам делать? – тихо спросила Сара.

В темноте, не видя полусъеденных тел, она чувствовала себя немного лучше.

– Уничтожим провизию, – сказал Шарп, кивая вверх. – Веллингтон ведь этого хочет, верно? Это наш долг. Не все по университетам прогуливаться, мисс, надо когда-то и работу делать.

Но прежде, хотя он еще не знал как, нужно было вылезти из подвала.

Сначала решили взломать крышку люка и попытаться сдвинуть сваленный на нее груз.

– Пробьем крышку с краю, – предложил Виченте, – и посмотрим, можно ли разбить ящик. Может, получится пролезть через него?

Ничего другого Шарп придумать не смог, и они с Харпером взялись за работу. Попытались поднять крышку, но, как ни старались, тяжелая плита не сдвинулась ни на дюйм. Начали долбить дерево. Виченте со своим раненым плечом помочь не мог, так что они с Сарой сели в уголке, подальше от разлагающихся тел. Харпер работал штыком, стоя на ступеньках, Шарп орудовал палашом, обернув клинок собственной рубашкой, чтобы не порезаться.

– Жаль, – вздохнул капитан, – совсем новая рубашка.

– Уж не подарок ли от одной лиссабонской швеи? – поинтересовался сержант.

– Да, был.

Харпер усмехнулся. Некоторое время оба работали молча, атакуя крепкое дерево, откалывая от плиты щепки. Время от времени лезвие натыкалось на гвоздь, и тогда тишину нарушало крепкое словцо.

– От вас многому можно научиться, – заметила наконец Сара.

– Извините, мисс, – сказал Шарп.

– В армии это само собой получается, мисс, – объяснил Харпер. – Даже и не замечаешь.

– Неужели все солдаты ругаются?

– Все, – подтвердил Шарп. – И все время. За исключением Папаши Хилла.

– Генерала Хилла, – добавил Харпер. – Он себе ничего такого не позволяет.

– И еще есть сержант Рид, – вспомнил Шарп. – Тоже никогда не сквернословит. Он методист, мисс.

– А я слышал, как он однажды выругался, – сказал Харпер. – Это когда Баттен вырвал из его Библии восемь страниц, чтобы… – Он остановился, решив, что мисс Фрай вряд ли захочет узнать, на какие нужды собирался употребить украденные страницы Второзакония богохульник Баттен, и тут же довольно крякнул, оторвав от крышки приличную щепку. – Ничего, сейчас мы с ней расправимся.

Крышка мало того что была сбита из досок толщиной не меньше трех дюймов, еще и скреплялась снизу двумя здоровенными брусьями. До поры до времени Харпер и Шарп не трогали брус со своей стороны, решив, что сперва стоит пробить саму крышку, а уж потом думать, как справиться с куском потолще. Дерево оказалось прочным, но и оно уступало настойчивости и силе: сначала его ослабляли прямыми колющими ударами, потом скребли, долбили и царапали. Пыль, крошки, щепки сыпались под ноги. Время от времени Шарп и Харпер устраивали небольшой перерыв, давая отдых натруженным мускулам. Порой дерево, словно заупрямившись, отказывалось поддаваться, а отдирать доску, используя штык или палаш в качестве рычага, они не хотели, поскольку тонкая сталь могла запросто сломаться. Иногда Шарп брался за нож, и тогда стружки и опилки летели в глаза. Он менял нож на палаш и снова долбил, пилил и скреб, понимая, что в лучшем случае им удастся проделать небольшую дырку. А как потом ее расширить? Он не знал ответа и не искал его, потому что в каждой битве путь к победе – это сотни крохотных шагов, и сделать их надо все. Что толку волноваться и беспокоиться о будущем, если будущего, возможно, и не будет. Пот катился по обнаженным груди и спине, над головой жужжали мухи, пыль набивалась в рот и нос, а ребра все еще болели, но Шарп терпел и работал.

Время в темноте ничего не значило. Шарп понятия не имел, сколько они проработали, один час или десять, хотя чувствовал, что тот мир, который казался теперь таким далеким, уже погрузился в сумерки. Он ковырял, бил, рубил, тесал, не думая о времени, пока после очередного удара клинок не уперся во что-то более твердое, чем дерево. Боль иглой прошила руку, и Шарп со злости ударил еще сильнее и выругался.

– Извините, мисс.

– Что такое? – спросил Виченте.

Он успел задремать и спросонья не разобрался, в чем дело.

Шарп не ответил. Просунув в дырку нож, он поскреб лезвием по тому, на что напоролся палаш, и, поняв все по звуку, выругался еще сильнее.

– Чертовы ублюдки! Они положили сверху дорожные плиты! – Столько трудов, и все зря. Они прошли дерево, чтобы наткнуться на камень. – Ублюдки!

– Мистер Шарп, – устало произнесла Сара, словно сознавая, что битва проиграна, но не желая поднимать руки.

– Они и есть ублюдки, – подал голос Харпер и, воткнув штык в щель, получил в ответ тот же звук.

Сержант выразил свое мнение по сему поводу, мало чем отличное от мнения капитана, извинился перед Сарой и тяжело опустился на пол.

– Так что они сделали? – спросил Виченте.

– Набросали сверху камней. А на камни все остальное. Не такие уж и тупые…

Он сел на ступеньку и привалился спиной к стене, чувствуя себя вымотанным, бессильным и больным.

– Значит, здесь не получится?

– Ни черта.

– И что? – осторожно спросил Виченте.

– А то, что надо думать, – ответил Шарп, но в голове было пусто.

Все, что приходило в голову, можно было выразить лишь словами, которые вряд ли пришлись бы по вкусу мисс Фрай. Они попали в ловушку.

– Как сюда пробираются крысы? – спросила через некоторое время Сара.

– Эти твари могут пролезть через щель толщиной с палец, – отозвался Харпер. – Хорошая крыса всегда путь найдет.

– И все-таки? Как-то ведь они сюда проникают!

– Через щели возле крышки, – пожал плечами Шарп. – Но мы-то в них не пролезем.

В подвале повисло тяжелое, гнетущее молчание. Мухи, покружив, вернулись к трупам.

– Может, если начнем стрелять, кто-нибудь услышит? – сказал Виченте.

– Не услышат. Из склада – да, но не из подвала. – Шарп уже решил, что боеприпасы лучше поберечь для встречи с Феррагусом. Прислонившись к стене, он закрыл глаза и попытался думать. Потолок? Кирпич и камень. Он представил, как прорывается через каменную стену, и оказался вдруг на ярком от цветов поле. Мимо просвистела пуля, за ней другая, что-то ударило в ногу, и он открыл глаза – кто-то хлопал его по колену. – Я что, уснул?

– Мы все уснули, – сказал Харпер. – Одному Господу известно, который сейчас час.

– Черт! – Шарп потянулся, и боль тут же ожила – в ногах, в руках, в спине. – Черт! – повторил он зло. – Спать-то нам и нельзя.

Харпер промолчал. Шарп слышал, как ирландец ворочается, может быть устраиваясь поудобнее на каменном полу. Капитану это не нравилось, но предложить что-то другое, более полезное, он не мог, а потому промолчал.

– Я что-то слышу, – сказал через некоторое время Харпер.

Судя по голосу, он был где-то в центре подвала.

– Где?

– Приложите ухо к полу, сэр.

Шарп вытянулся и приложил к камню правое ухо. Слух был уже не тот, что раньше, да и глупо было бы ожидать улучшения после стольких лет в армии, где постоянно стреляют. И все же он затаил дыхание и прислушался. Сначала ничего, потом… что-то вроде слабого журчания.

– Вода?

– Там какой-то ручеек, – сказал Харпер.

– Вроде как Флит.

– Что? – спросил Виченте.

– Река такая в Лондоне, – объяснил Шарп. – Бежит по большей части под землей. О ней мало кто знает, но она есть. Город на ней и построили.

– И здесь то же самое, – сказал Харпер.

Шарп ударил по полу рукоятью палаша, и, хотя глухого звука не услышал, он уже не сомневался, что внизу есть вода. Сара, слух которой еще не успели испортить громы битв, подтвердила их предположение.

– Отлично, Пэт. – Силы вдруг вернулись, упавший было дух воспрянул, и даже боль в ребрах кусала не так сердито. – Давай поднимем этот чертов камень.

Легко сказать. Они снова взялись за штык и палаш, обрабатывая плиту со всех сторон, чтобы отделить ее от соседних. Харпер отыскал скол размером с мизинец и, углубив его, просунул палец к основанию:

– Там какой-то мусор, сэр.

– Только бы раствора не было, – буркнул Шарп.

– Раствора нет, – фыркнул Харпер. – Зачем класть раствор под камень? Их просто укладывают на гравий и трамбуют. Отойдите-ка, сэр.

– Ты что задумал?

– Хочу поднять эту хреновину.

– Может, подцепим?

– Если вы, сэр, сломаете свою саблю, нам всем не поздоровится. Вы лучше подвиньтесь. И будьте готовы подхватить, как только я его оторву.

Шарп посторонился. Харпер встал поудобнее, подсунул под плиту два пальца и поднапрягся. Камень не шевельнулся. Сержант выругался, снова наклонился и натужно засопел. Что-то заскрипело, и Шарп, державший на камне палец, почувствовал, как он сдвинулся. Харпер просунул третий палец, выдохнул шумно, и плита вдруг поднялась. Шарп тут же подсунул под нее дуло штуцера.

– Можешь отпустить.

– Боже, храни Ирландию! – проговорил сержант, выпрямляясь. Плита лежала на винтовке, и Харпер мог передохнуть. – А теперь возьмемся вдвоем, сэр. Вы с той стороны. Перевернем, к чертям… Извините, мисс.

– Я уже привыкла, – вздохнула Сара.

Шарп взялся за камень:

– Готов?

– И… взяли!

Вместе они вывернули булыжник, который, перевернувшись, откатился в сторону ближайшего трупа. Что-то чвакнуло. Воздух наполнился мерзкой вонью. Зажужжали невидимые мухи. Сара фыркнула и закрыла нос. Шарп и Харпер рассмеялись.

Основанием для вывернутой плиты служили битые кирпичи, галька и песок. Спрессованный мусор разбивали и выгребали. К работе подключился Виченте. Сара отгребала вынутый грунт в сторону.

Они углубились фута на два, а конца все не было. Чем больше они выгребали, тем больше осыпалось с краев. Пальцы натыкались на острые грани каких-то выступающих поверхностей, напоминающих плиты. И все же расчищенный участок понемногу расширялся, обнажая заодно выпуклое дно. После того как Шарп в очередной раз ободрал в кровь руку, Виченте ощупал то, что казалось ему плитами.

– Римские кирпичи, – уверенно сказал он. – Римляне делали кирпичи очень тонкими, как плитки. – С минуту португалец молчал, водя ладонью по граням. – Думаю, это верх тоннеля.

– Тоннеля? – удивился Шарп.

– Наверное, римляне построили его для реки, – предположила Сара.

– Тогда будем пробиваться в тоннель, – решил Шарп.

Журчание воды слышалось уже отчетливо. Если есть тоннель и река, то есть и выход. Этот логический вывод оживил умершую было надежду. Капитан опустился на колени у края ямы, с трудом удерживая равновесие на шатком камне, и ударил по римским кирпичам прикладом.

Поняв по глухому звуку, что происходит, Виченте подошел ближе:

– Так не получится. Вы только уплотняете кирпичи.

– Я хочу пробить чертов тоннель, – ответил Шарп. Возможно, Виченте прав, но не возиться же еще и с этой древней кладкой! – Надеюсь, получится.

На помощь ему пришел Харпер. Удары следовали один за другим, и вскоре Шарп услышал, как что-то падает в воду. После очередного сокрушительного удара сержанта огромный кусок рухнул на дно, и снизу ударила густая волна вони. Казалось, перед ними разверзлись черные пучины ада.

– А, черт! – Харпер подался назад.

– Вот оно что, – упавшим голосом произнес Виченте.

Вонь была такая, что даже дышать стало трудно.

– Сточная труба? – спросил Шарп, хотя вопрос и не требовал ответа.

– Святые угодники! – прохрипел Харпер, попробовав сделать вдох.

Сара вздохнула.

– Она идет из верхней части города, – объяснил Виченте. – В нижней части люди пользуются ямами, которые выкапывают в подвалах. Эту трубу построили римляне. Они называли ее «клоака».

– Я называю ее выходом. – Шарп обрушил приклад на трубу, свалив еще несколько кирпичей. Расширить отверстие уже не составляло труда. – Пора заглянуть.

Он подобрал оставшуюся половину «Таймс» и нашел свою винтовку, опознав ее по щербине на левой стороне приклада, где его зацепила выпущенная из французского мушкета пуля. Шарп искал именно свой штуцер, потому что он был не заряжен, и, пока засыпал порох, Харпер успел свить жгут. Бумага занялась со второй попытки, и Харпер поднес ее к дыре в тоннеле. Пламя высветило что-то жутко сине-зеленое.

– О нет… – прошептала Сара.

Журчание и впрямь походило на тихий ручеек, но жидкость, лениво катившаяся по дну глубокого, семь или восемь футов, тоннеля, развеивала эту иллюзию. Напуганные внезапно вспыхнувшим ярким светом, обитавшие в клоаке крысы бросились врассыпную, царапая когтями черные, покрытые мерзкой слизью и противной паутиной стены. Судя по диаметру трубы, глубина потока составляла около фута. Рассмотреть прочие детали не хватило времени: огонь лизнул пальцы и Харпер выпустил самодельный фитиль. Мрак снова обступил их. Хорошо еще, подумал Шарп, что люди побогаче, жившие в верхней части Коимбры, покинули город, иначе река нечистот бурлила бы под крышей.

– Неужели вы и впрямь собираетесь туда спускаться? – спросил Виченте голосом человека, предполагающего нечто невероятное.

– Выбирать не приходится. Останемся здесь – погибнем. – Шарп снял сапоги и протянул их Саре. – Думаю, мисс, вам стоит надеть их. Они достаточно высокие и не дадут вам утонуть сами знаете в чем. Я бы посоветовал также снять платье.

Все замолчали.

– Вы хотите… чтобы я… – Сара не смогла договорить.

– Нет, мисс, я не хочу, чтобы вы это делали, но платье промокнет и испачкается и, когда мы выйдем, будет жутко вонять, а вам, насколько мне известно, надеть больше нечего. Я в таком же положении, поэтому раздеваюсь.

– Вы не можете просить мисс Фрай раздеться! – заявил Виченте.

– Я и не прошу. Решать ей. Но подумайте сами, Хорхе. Подумайте хорошенько, и вы сделаете то же самое. Засуньте белье в рубашку или мундир, свяжите рукава и повесьте узел на шею. Черт возьми, никто ничего не увидит! Там темно, как в преисподней. Вот, мисс, держите сапоги. – Он подтолкнул их в направлении Сары.

– Так вы хотите, чтобы я спустилась в сточную канаву? – едва слышно пролепетала она.

– Нет, мисс, не хочу. Я хочу, чтобы вы гуляли по зеленым лугам и чтобы вам до конца жизни не нужно было думать о деньгах. Но чтобы доставить вас в те самые зеленые луга, мне нужно провести вас по сточной трубе. Если хотите, можете остаться здесь, а мы с Пэтом вернемся за вами, только Феррагус может прийти раньше. Так что, мисс, выбирайте сами.

– Мистер Шарп. – В голосе гувернантки еще звучали возмущенные нотки, но сама она, как ни странно, никакого возмущения не чувствовала. – Вы правы. Извините.

Некоторое время в подвале только шуршали одежды, потом все четверо свернули снятое в узлы. Шарп остался в рейтузах, все прочее он завернул в мундир, который для верности перетянул плечевым ремнем. Узел он положил на краю дыры вместе с портупеей, ножнами и ранцем.

– Я пойду первым. Мисс? Идите за мной и держите руку на моей спине, чтобы не отстать. Хорхе, вы – за мисс Фрай. Пэт – в арьергарде.

Шарп сел на краю дыры, Харпер взял его за запястье и опустил в трубу. В мутную жижу полетели куски кирпичей. Ноги коснулись воды, но дна еще не достали. Харпер сопел от натуги.

– Еще немного, Пэт. На пару дюймов, – сказал Шарп, и тут его запястье выскользнуло из пальцев сержанта, и он пролетел оставшиеся дюймы и едва устоял на ногах, потому что дно оказалось предательски скользким. Его передернуло от отвращения и жуткой вони. – Черт! Кто-нибудь, подайте мою портупею, а потом одежду.

Ремень Шарп повесил на шею, пустые ножны сдвинул за спину.

– Винтовку. – Кто-то подал штуцер. Он повесил его на плечо и взял в правую руку палаш – вместо посоха. Только вот куда идти, вверх, к университету, или вниз, к реке? Пожалуй, к реке надежнее – труба должна ведь где-то заканчиваться. – Вы следующая, мисс. И осторожнее. Тут скользко, как… – Он успел прикусить язык. Вверху нервно вздохнули. – Не бойтесь. Сержант Харпер опустит вас, а здесь я вам помогу. Вы не против?

– Не против, – выдавила девушка, задыхаясь от вони.

Шарп протянул руки, нашел ее голую талию и придержал, пока Сара не коснулась ногами дна. В последний момент она все же поддалась панике или страху, пошатнулась и, чтобы сохранить равновесие, ухватилась за Шарпа, который обнял ее одной рукой.

– Все в порядке. Жить будете.

Виченте подал узелок, и, поскольку Сара еще дрожала, Шарп сам принял его и повесил ей на шею.

– Теперь вы, Хорхе.

Последним спустился Харпер. Мимо пронеслись невидимые в темноте крысы. Пронеслись и пропали где-то во мраке тоннеля. Высота трубы позволяла стоять в полный рост, но Шарп пригнулся, надеясь увидеть хотя бы слабый проблеск света. Ничего – хоть глаз коли.

– Держитесь за меня, мисс. – Теперь, когда оба были одинаково голые и стояли едва ли не по колено в дерьме, необходимость в соблюдении этикета, как ему представлялось, отпала, однако капитан подозревал, что девушка будет возражать, если он станет обращаться к ней по-другому. – Хорхе, держитесь за узелок мисс Фрай. Идти будем медленно.

Поначалу Шарп шел осторожно и неуверенно, ощупывая палашом дно перед тем, как опустить ногу, но постепенно освоился и уже не останавливался после каждого шага, а двигался ровно, хотя и медленно. Сара держалась за него обеими руками и чувствовала себя как-то необычно. В последние минуты с ней случилось что-то странное, словно, раздевшись и спустившись в сточную трубу, она рассталась со всей своей прежней жизнью, отказалась от попыток удержаться в рамках приличий и погрузилась в мир авантюр и безответственности. И, что самое удивительное, ей было хорошо в этом мире. Она была счастлива.

Что-то мерзкое и неведомое свесилось с потолка тоннеля, коснувшись лица, и Шарп пригнул голову, не позволяя себе думать о том, что это могло быть. После он стал не только ощупывать палашом дно, но и проводить им в воздухе перед собой. Какое-то время капитан пытался считать шаги и ярды, но потом перестал, потому что продвигались они мучительно медленно. Пол тоннеля постепенно повышался, а потолок оставался на прежнем уровне, и ему пришлось пригнуться. Невидимые щупальца цеплялись за волосы, что-то сочилось и капало, потом пол резко ушел вниз, и палаш уткнулся в вонючую пустоту.

– Стоп! – велел Шарп и, поводив осторожно палашом, нащупал твердую поверхность впереди, но уже примерно на фут ниже. Ширина невидимого провала составляла около двух футов. – Отпустите меня, – шепнул он Саре и, еще раз потыкав палашом перед собой, сделал длинный шаг через впадину. Он перенес вес тела, в последний момент нога соскользнула, и его бросило на стену. Слетевшее с губ короткое выразительное словцо эхом умчалось в темноту. – Извините, мисс. – Капитан устоял на ногах и даже сумел сохранить в неприкосновенности узел с одеждой, только сердце заколотилось от страха, а ребра обожгло такой болью, что перехватило дыхание. Он выпрямился, обнаружил, что снова может стоять в полный рост, потому что потолок поднялся, и повернулся к Саре. – Перед вами провал в полу. Шириной в добрый шаг. Нащупайте ногой край.

– Нашла.

– Нужно сделать один широкий шаг. На два фута. Пол здесь примерно на шаг ниже. Но прежде возьмите меня за руки. – Он прислонил палаш к стене, протянул обе руки и нашел ее пальцы. – Готовы?

– Да, – не совсем уверенно ответила Сара.

– Ухватитесь покрепче за мои запястья. – Она сделала все, как надо, и Шарп сжал ее руки возле локтей. – Ну вот, теперь я вас держу. Один широкий шаг. Будьте осторожны. Здесь скользко, как…

– Как в заднице? – спросила Сара и рассмеялась оттого, что посмела произнести вслух это слово.

А потом набрала в легкие вонючего воздуха и смело шагнула, но в последний момент опорная нога поскользнулась, и она, вскрикнув от страха, упала. Точнее, упала бы, если бы ее не рванули вперед сильные руки. Шарп был готов к тому, что Сара поскользнется, и подхватил ее сразу же, как только она начала падать. Подхватил легко, словно перышко – удивительно, какими невесомыми бывают некоторые женщины, – рванул к себе, и в следующий момент она уже прижалась обнаженными грудями к его груди.

– Все в порядке, мисс. Вы молодец.

– Как она? – обеспокоенно спросил Виченте.

– Лучше не бывает, – ответил Шарп. – У меня есть солдаты, которых я не взял бы сюда с собой, потому что у них кишка тонка, а вот мисс Фрай – молодец. – (Девушка все еще прижималась к нему, дрожа всем телом, и пальцы у нее были холодные.) – Знаете, что мне в вас нравится, мисс?

– Что?

– Вы ни разу не пожаловались. Ну, только на то, что мы ругаемся, так вы и с этим справились. Немногие женщины, попав в сточную трубу, вели бы себя так же. Большинство шумели бы так, что хоть уши затыкай. – Он отступил на шаг, но Сара не отпускала. – Надо подвинуться, мисс. Чтобы Хорхе было куда ступить. – (Она прошла немного дальше и остановилась, положив руку ему на пояс.) – Глупо, конечно, так думать, – продолжал Шарп, – но мне почему-то кажется, что вам это нравится.

– Да, – сказала Сара и хихикнула.

Она была так близко, что Шарп, сам не зная почему, вдруг наклонился и поцеловал ее в лоб. На мгновение она замерла, потом обняла его второй рукой, приподнялась и прижалась щекой к его щеке. Вот так чертовщина, подумал Шарп. В сточной трубе?

Что-то хлюпнуло, и кто-то врезался в парочку.

– Вы в порядке, Хорхе? – спросил Шарп.

– Да. Извините, мисс, – сказал Виченте, решив, что его рука непреднамеренно ухватилась за что-то неподобающее.

Последним провал преодолел Харпер, и они двинулись дальше. Шарп, как и раньше, шел впереди, чувствуя на поясе горячую руку Сары. В одном месте в их тоннель изливалась другая труба, и Шарп вздрогнул, когда что-то плеснулось у ног, забрызгав его по колено. Тоннель уходил вниз, и наклон становился все ощутимее. Поток стал мельче, но бежал быстрее, и капитан старался не думать о том, что бьется о его ноги. Он по-прежнему продвигался мелкими шажками, опасаясь ступить на скользкий камень. Труба определенно шла под уклон, только где у нее конец? Куда она выходит? В реку? В конце концов он остановился – уклон стал слишком крутым. Невдалеке шумело, но что это было, Шарп не знал. Река? Еще одна труба? Или выгребная яма?

– Что случилось? – спросила Сара.

– Дальше идти опасно.

Шарп прислушался, и ухо уловило новый звук, далекий, слабый, но непрерывный. Река. Тоннель выходил к реке Мондегу. С какой высоты им придется падать? И насколько крут последний участок? Смогут ли они удержаться на ногах? Шарп нащупал ногой шаткий камень, вывернул его из пола и подтолкнул. Поток подхватил его и понес дальше. Через пару секунд Шарп услышал всплеск.

– Труба кончается, – сказал он, – а дальше какой-то водоем… озеро…

– Не какой-то водоем, – услужливо уточнил Харпер, – а здоровенная лужа дерьма.

– Спасибо, сержант.

– Придется вернуться, – вздохнул Виченте.

– В подвал? – встревожилась Сара.

– Нет-нет. – Может, попробовать спуститься, повиснув на винтовочном ремне? Он вспомнил, как полз по дымоходу в Копенгагене, и содрогнулся от ужаса. Нет, только не это. – Пэт, повернись и иди назад. Надо простучать стены. Мы за тобой.

Повернули. Одно перестроение пришлось все же сделать – Сара пожелала идти последней, держась за Шарпа. Харпер стучал по стенам штыком, и глухое эхо разбегалось по вонючему темному тоннелю, тревожа его невидимых, но несомненно омерзительных обитателей. Шарп надеялся, что тоннель проходит мимо какого-нибудь подвала, куда можно будет проникнуть, пробив стену. Если же этот вариант не сработает, им ничего не останется, как только идти по трубе вверх. Долгая будет ночка, подумал он, если сейчас вообще ночь, но не прошли они и десяти шагов, как звук изменился. Харпер остановился и постучал еще раз. Звук повторился – глухой, пустой.

– То, что надо? – спросил он.

– Будем ломать чертову стену, – сказал Шарп. – Хорхе, подержите одежду сержанта Харпера. Мисс Фрай, возьмите мою. Главное – не намочить порох.

Простучав стену, они нашли участок в верхней части тоннеля длиной примерно в десять футов, за которым была пустота.

– Если там кто-то есть, их ждет большой сюрприз, – заметил Харпер.

– А если стена обрушится на нас? – спросила Сара.

– Тогда нам крышка. Так что, мисс, если верите в Бога, самое время помолиться.

– А вы не верите?

– Я верю в бейкеровский штуцер, – ответил Шарп, – и в тяжелую кавалерийскую саблю образца тысяча семьсот девяносто шестого года, наточенную так, чтобы не скользила по ребрам лягушатников. И даже если вы не наточили ее как следует, ею все равно можно забивать ублюдков до смерти.

– Я это запомню, – сказала Сара.

– Готов, Пэт?

– Готов, – отозвался сержант, поднимая винтовку.

– Ну так давай зададим этой чертовке хорошую трепку.

И они задали.

Первым на склад прибыл с инспекцией главный интендант Лоран Поклен, невзрачный человечек маленького роста, толстенький, лысый как колено, зато с длинными усами, кончики которых он нервно теребил каждый раз, когда нервничал, а нервничать в последнее время приходилось постоянно. Причина заключалась в том, что французская армия в Португалии оказалась без продовольствия и именно на Поклене лежала ответственность за прокорм шестидесяти пяти тысяч человек, семнадцати тысяч кавалерийских лошадей и трех тысяч разносортных тягловых животных. Но как, скажите на милость, накормить эту орду, если в садах не осталось фруктов, поля сожжены, склады разграблены, кладовые опустошены, колодцы отравлены, скот угнан, мельницы разобраны, а печи разбиты? Сам император не смог бы ничего сделать в таких условиях! Все силы неба ничего не смогли бы сделать, а вот от него, Лорана Поклена, ожидали чудес! Вот почему кончики его усов выглядели изрядно пощипанными.

Армии при вступлении в Португалию полагалось иметь при себе трехнедельный запас продовольствия, и продукты эти существовали в природе и лежали на складах в Испании, вот только доставить их было нечем, хотя маршал Массена, скрепя сердце, и пошел на такую непопулярную меру, как сокращение дивизионной артиллерии с двенадцати орудий до восьми, дабы выделить освободившихся лошадей для нужд тыловой службы. В таких условиях Поклен ухитрился кормить армию на протяжении недели, после чего наступил голод. Каждый день на поиски продовольствия отправлялись десятки драгун и гусар, и каждая такая вылазка приводила лишь к тому, что лошади сбивали подковы, а фуражиры несли потери в стычках с местными крестьянами, нападающими из засад. И сколько ни расстреливали этих партизан, сколько ни вешали, меньше их не становилось, нападения продолжались, и для прикрытия фуражиров приходилось выделять все больше кавалеристов, а значит, и подков стачивалось все больше, и заменить их было нечем, а винили во всем, разумеется, Поклена. Бедняга уже начал жалеть, что в свое время не внял совету матери и не подался в священники – все лучше, чем служить в армии, которая, образно выражаясь, присосалась к иссохшей груди и клянет его, Поклена, за то, в чем он не виноват.

Однако ж чудеса все-таки случаются. Словно по мановению волшебной палочки, все беды Поклена вдруг растаяли.

Феррагус, португальский купец, один вид которого внушал Поклену страх, преподнес целый склад припасов, не уступающий ни объемами, ни ассортиментом складам Франции. Чего здесь только не было – овес, пшеница, рис, сухари, ром, сыр, кукуруза, сушеная рыба, лимоны, бобы, солонина! Только на одном этом армия продержалась бы целый месяц! И продуктами запасы не исчерпывались. Здесь были бочонки с лампадным маслом и порохом, ящики с подковами и гвоздями, свечи, рулоны ткани, мотки веревок и еще многое другое, пусть и не столь нужное, как продовольствие, но необходимое и ценное, и Поклен решил, что, даже если не трогать продукты, за счет всего остального можно очень неплохо заработать.

Он обошел склад в сопровождении трех fourriers, квартирмейстеров-капралов, составлявших перечень предложенного Феррагусом для продажи. Переписать все было, конечно, невозможно, поскольку для пересчета потребовались бы десятки людей и много часов, но Поклен, человек дотошный и недоверчивый, приказал своим капралам снять по мешку с верха каждой пирамиды и проверить, не заполнены ли они песком вместо зерна. Сходным образом проверили две бочки с солониной. Не обнаружив подвоха, Поклен воспрянул духом. Обнаружились на складе и две подводы, что для армии, испытывающей недостаток во всех видах колесного транспорта, было не менее ценно, чем продовольствие.

И вот тут-то усы Поклена подверглись очередному испытанию. Да, продукты есть, и проблемы вроде бы решены, но, как всегда, без таракана в супе не обошлось. Что делать с припасами? Раздать войскам? Так им сколько ни дай, к вечеру ничего не останется, а утром все будут снова голодные. Для перевозки же запасов в распоряжении Поклена были только несколько лошадей и мулов.

– Обыщите город, – сказал он одному из квартирмейстеров. – Нам нужны повозки. Любые повозки. Ручные тележки, тачки, подводы. И нам нужны люди, которые эти повозки будут тянуть. Организуйте облаву на горожан.

– И все это я один? – изумился капрал. Голос его прозвучал глухо, поскольку он пережевывал кусок сыра.

– Хорошо, я поговорю с маршалом, – уступил Поклен и нахмурился. – Вы что, едите?

– Никак нет, зуб разболелся. Вся щека распухла. Наверное, придется рвать. С вашего разрешения…

– Не разрешаю! – рявкнул Поклен, испытывая сильное желание вынуть из ножен саблю и наказать мерзавца за наглость, но он никогда не делал этого, боясь, что если вытащит клинок, то обнаружит, что тот заржавел до самой рукояти. Пришлось удовлетвориться пощечиной. – Мы должны подавать пример! Если армия голодает, мы тоже должны голодать! Армейский провиант не для нас. Вы просто дурак. Кто вы?

– Дурак, сир, – послушно повторил капрал, радуясь тому, что если он и дурак, то по крайней мере не голодный дурак.

– Возьмите десяток солдат и отправляйтесь. Реквизировать все, у чего есть колеса, – распорядился Поклен, уверенный, что маршалу понравится его идея использовать местных жителей в качестве тяглового скота.

Марш на юг мог занять день, самое большее два, и, как поговаривали, именно на подступах к Лиссабону союзники собирались дать последний бой, а раз так, то от него требовалось переместить провиант всего лишь на сорок-пятьдесят миль. Имеющихся лошадей и мулов хватит, чтобы доставить к новому лагерю примерно четверть продовольствия, после чего они вернутся в Коимбру за новой порцией. Следовательно, ему потребуется надежная охрана. Вернувшись к двери, Поклен поискал глазами драгунского полковника:

– Дюменель!

Полковник Дюменель, как и все солдаты, относился к тыловикам с плохо скрываемым презрением. Развернув лошадь, он с оскорбительной неспешностью подъехал к комиссару, смерил его равнодушным взглядом с высоты своего положения и жестом, который можно было бы счесть угрожающим, опустил саблю.

– Я вам нужен?

– Вы проверили, здесь только одни двери?

– Конечно нет, – усмехнулся полковник.

– Никого сюда не впускать. Вам понятно? Никого. Армия спасена, полковник! Спасена!

– Аллилуйя, – сухо добавил Дюменель.

– Я сообщу маршалу Массена, что вы отвечаете за сохранность припасов, – с важным видом сообщил Поклен.

Дюменель наклонился к нему:

– Маршал Массена сам отдает мне приказы, и я исполняю их. Так что в ваших распоряжениях нужды нет.

– Вам требуется подкрепление. – Поклена беспокоило, что склад охраняют всего лишь полтора десятка драгун, которые уже сейчас не без труда сдерживали толпу голодных солдат. – Что делают здесь эти люди? Почему они здесь собрались?

– Наверное, прослышали, что тут пахнет съестным, а у них во рту пару дней как маковой росинки не бывало. И вот что, ради бога, перестаньте ныть! Людей у меня вполне достаточно. Делайте свою работу, Поклен, а я свою выполню и без ваших напоминаний.

Решив, что исполнил свой долг и привлек внимание полковника к важности порученного ему задания, Поклен отправился на поиски полковника Баррето, который дожидался его у дверей склада с майором Феррейрой и встревоженным Феррагусом.

– Все в порядке, – с удовлетворением сказал он Баррето. – Здесь даже больше, чем я предполагал.

Полковник перевел его слова купцу, который, в свою очередь, задал какой-то вопрос.

– Этот господин желает знать, – не скрывая сарказма, перевел Баррето, – когда ему заплатят.

– Сейчас, – ответил Поклен, хотя производить такие платежи было не в его власти.

Однако ему хотелось порадовать маршала хорошими новостями, и Поклен не сомневался, что Массена, узнав о решении самой важной проблемы, распорядится заплатить португальцу. А самая важная проблема – обеспечить армию провиантом до Лиссабона. Больше и не требуется. Даже британцы, как бы они того ни хотели, не в состоянии уничтожить все запасы огромного города. В Лиссабоне их ждет сундучок с сокровищами, и вот теперь армия получила все возможности добраться до этого сундучка.

Драгуны расступились, пропуская Поклена и его помощников, и снова сомкнули цепь. Десятки пехотинцев, прознав о еде на складе, требовали раздать ее немедленно, но полковник Дюменель дал понять, что готов применить оружие, если кто-то попытается прорваться внутрь. Он сидел, мрачный и решительный, с обнаженной саблей, солдат, готовый любой ценой выполнить полученный приказ, и это означало, что провианту ничто не угрожает и армии Массена не о чем беспокоиться.

Вернувшись в дом майора, братья обнаружили, что волна грабежей, прокатившаяся по городу, обошла его стороной. Причиной тому стал выставленный у особняка караул из дюжины драгун, которых сменили затем люди полковника Баррето, решившего по завершении дневных дел разместиться именно здесь. Мигель и еще пятеро подручных Феррагуса тоже были в доме, благоразумно укрывшись в одной из верхних комнат, чтобы не привлекать внимания французов. Именно Мигель и нарушил мирную беседу братьев сообщением о горящем складе.

Феррагус только что открыл третью бутылку вина. Выслушав Мигеля, он подошел к окну и увидел поднимающиеся над одним из нижних кварталов клубы дыма.

– Ну и что? – Феррагус пожал плечами. – Гореть может что угодно.

– Это склад, – стоял на своем Мигель. – Я поднимался на крышу. Говорю вам, горит склад.

– Какая разница, что горит. – Феррагус приложился к горлышку бутылки. – Мы все продали! Убытки теперь несут французы.

Майор Феррейра тоже подошел к окну и, присмотревшись внимательнее, осенил себя крестным знамением.

– Боюсь, французы с тобой не согласятся, – негромко сказал он, забирая у брата бутылку.

– Но они ведь нам заплатили!

Феррагус попытался вернуть бутылку.

Феррейра убрал ее подальше.

– Французы решат, что мы их обманули. Продали продовольствие, а потом его уничтожили. – Он посмотрел на улочку, ведущую к дому снизу, как будто ожидая, что на ней вот-вот появятся солдаты. – Вот увидишь, они потребуют вернуть деньги.

– Проклятие! – Феррагус только теперь понял, что брат прав, и бросил взгляд на деньги – четыре седельные сумки, доверху набитые французским золотом. – Проклятие!

В затуманенную алкоголем голову стучались тревожные мысли. Горящий склад мог стать причиной серьезных неприятностей.

– Надо уходить. – Майор первым оценил ситуацию и принял решение.

– Уходить? – не понял Феррагус.

– Да. Потому что они придут за нами. В лучшем случае потребуют назад деньги. В худшем – поставят к стенке. Господи, Луиш! Неужели не понятно? Сначала мы подвели их с мукой, теперь со складом. Думаешь, кто-то поверит нашим оправданиям? Все, уходим! Прямо сейчас!

– Готовь лошадей! – бросил Феррагус Мигелю.

– Верхом нам не уйти! – покачал головой майор. Французы забирали всех лошадей, и никакие ссылки на полковника Баррето теперь не помогут. – Нам придется спрятаться. Укрыться где-то в городе и отсидеться, пока они не уйдут.

Все вместе они быстро собрали и вынесли из дому все самое ценное: полученное от французов золото, деньги, которые майор держал у себя в кабинете, столовое серебро. Выйдя через конюшенный двор, португальцы пробрались на соседнюю улицу и укрылись в одном из домов, уже разграбленных французами. Дальше идти не решились – на улицах было полно солдат. Спрятались в подвале.

– И сколько нам здесь сидеть? – хмуро спросил Феррагус.

– Пока армия не уйдет из города.

– А потом?

Майор ответил не сразу. Он думал. Думал о том, что англичане вряд ли отступят прямо к кораблям. Скорее всего, попытаются еще раз остановить французов. Возможно, на северных подступах к Лиссабону, где сооружались новые укрепления. Если так, то французам придется либо драться, либо идти в обход. И то и другое требует времени. За это время они с братом могут добраться до Лиссабона. Время нужно, чтобы забрать деньги, спрятанные в багаже жены. Время нужно, чтобы найти супругу и детей. Португалия вот-вот прекратит сопротивление и сдастся на милость победителю. Вот тогда им и понадобятся деньги. Большие деньги. Можно сбежать на Азоры или даже в Бразилию, переждать смутные времена и вернуться домой, когда буря уляжется. А если французы потерпят поражение? Тогда им тоже понадобятся деньги, и единственной помехой и угрозой безопасности станет мистер Шарп, которому известно об измене майора Феррейры. Проклятый англичанин сбежал-таки из подвала, но жив ли он еще? Вероятнее всего, докучливого капитана убили французы – брать пленного в захлестнувшей город оргии никто бы не стал, – и все-таки мысль о том, что стрелок мог остаться в живых, не давала майору покоя.

– Если Шарп уцелел, что он будет делать?

Вместо ответа Феррагус плюнул на землю.

– Вернется в часть, – ответил сам себе Феррейра.

– И сообщит о твоем предательстве?

– Доказательств у него нет, а если я вернусь в полк раньше, то мое слово будет весомее его.

Феррагус задумчиво уставился в потолок:

– Можно сказать, что продовольствие было отравлено. Что мы подготовили французам ловушку. Как думаешь?

Поразмышляв, Феррейра кивнул – неплохое предложение за неимением лучшего.

– Сейчас для нас самое важное – попасть в Лиссабон. Там Беатрис и дети. Там мои деньги. – Конечно, можно было бы уйти на север и отсидеться там, но чем продолжительнее будет его отсутствие, тем труднее его объяснить. Уж лучше вернуться, выкрутиться как-нибудь и найти семью и деньги. А с деньгами пережить можно все. – Но как нам туда добраться?

– Пойти на восток, – предложил Мигель. – Пойти на восток до Тежу, а потом спуститься по реке.

Феррейра задумчиво посмотрел на него, хотя, по правде говоря, думать было не о чем. Отправиться на юг прямиком он не мог – там будут французы, – а значит, оставался только путь на восток, через горы, куда французы сунуться не рискнут, опасаясь партизан. Достигнув реки, можно купить хорошую лодку – благо деньги есть – и за пару дней доплыть до Лиссабона.

– В горах у меня друзья, – сказал майор.

– Друзья? – Феррагус не понял, что имеет в виду брат.

– Люди, которым я поставлял оружие. – Частью обязанностей майора была доставка британского оружия жителям гор с целью вдохновить их на сопротивление французам. – Они дадут нам лошадей, – продолжил он чуть увереннее, – и сообщат, есть ли французы в Абрантише. Если нет, лодку найдем там. И они же помогут нам кое в чем еще. Если Шарп жив…

– Шарп сдох, – заявил Феррагус.

– Если он жив, – терпеливо закончил майор, – то воспользуется тем же маршрутом. И они окажут нам услугу – убьют англичанина. – Он перекрестился – все стало вдруг ясно и просто. – Мы впятером отправимся к Тежу, а потом на юг. Командованию объясним, что сами уничтожили склад, а если придут французы, уплывем на Азоры.

– Впятером? – спросил Мигель.

В подвале было восемь человек.

– Трое из вас останутся здесь. – Феррейра вопросительно посмотрел на брата: Феррагус кивнул в знак согласия. – Трое останутся здесь охранять дом и готовить его к нашему возвращению. Их ждет хорошая награда.

Подозрения майора насчет того, что дом придется готовить к возвращению, оправдались – не успели они отойти и на сто шагов, как туда заявились драгуны. Французы нисколько не сомневались, что братья сыграли с ними злую шутку, и жаждали мести. Они снесли входную дверь, но не обнаружили никого, кроме пьяной кухарки, которая метнула сковородку в голову одного из непрошеных гостей и была тут же застрелена. Тело драгуны выволокли во двор, после чего разбили все, что смогли: мебель, фарфор, посуду, горшки. Картины рвали на части, рамы ломали, балюстраду обрушили, окна выбили, ставни вывернули с петлями. Ничего ценного они так и не нашли, если не считать лошадей, которых увели с собой.

Наступил вечер. Алое солнце повисло ненадолго над океаном и закатилось за горизонт. Город горел, освещая затянутое дымом небо. Первая волна ярости улеглась, но в темноте все еще раздавались крики, и слезы лились всю ночь, потому что город оказался во власти «орлов».

Виченте первым добрался до вершины, опередив обеих женщин, которым мешали рваные юбки и отсутствие обуви. Взглянув на поднимающихся по склону вооруженных соотечественников, он перевел глаза на юношу, который проявил желание отвечать на его вопросы только после того, как капитан повысил голос.

– Им сказали найти нас и убить, – объяснил Виченте после короткого разговора с пленным.

– Убить нас? Зачем?

– Им сказали, что мы предатели. – Виченте от злости даже плюнул на землю. – Здесь побывал майор Феррейра с братом и еще тремя людьми. Они сказали, что мы договорились с французами и теперь идем в расположение армии, чтобы шпионить в пользу лягушатников. – Капитан повернулся к пленнику и о чем-то спросил. Тот кивнул. – И что бы вы думали? Это дурачье поверило им!

– Они же не знают нас, – пожал плечами Шарп, не спуская глаз с идущих по склону партизан, – а майора Феррейру, возможно, знают.

– Знают, – подтвердил Виченте. – Он поставлял им оружие и советовал уходить в партизаны.

Португалец снова спросил о чем-то юношу, получил короткий, в одно слово, ответ и зашагал вниз по склону.

– Куда ты? – крикнул ему вслед Шарп.

– Поговорить, – бросил через плечо Виченте. – Их вожака зовут Сориано.

– Так они партизаны?

– В горах все партизаны.

Португальский капитан снял винтовку, расстегнул ремень и положил оружие на землю, демонстрируя чистоту намерений.

Девушки тоже поднялись на вершину, и Жоана сразу набросилась с вопросами на молодого человека, который, похоже, испугался ее еще больше, чем Виченте, уже завязавшего разговор с людьми на склоне. Сара, подойдя сзади к Шарпу, неуверенно тронула его за плечо:

– Они хотят убить нас?

– Насчет вас с Жоаной у них могут быть другие планы, но нас троих жалеть не станут. Майор Феррейра уже побывал тут и сказал им, что мы предатели и враги.

Сара спросила о чем-то юношу и повернулась к Шарпу:

– По его словам, Феррейра был здесь прошлой ночью.

– Значит, эта тварь опередила нас на полдня.

– Сэр! – окликнул его Харпер.

Взглянув вниз, Шарп увидел, что партизаны взяли Виченте в заложники и один из них приставил ружье к его голове. Смысл послания был ясен – убьете нашего парня, и мы убьем вашего человека.

– Вот дерьмо! – выругался Шарп, пытаясь сообразить, как быть дальше.

Впрочем, долго ломать голову не пришлось – Жоана, ускользнув от попытавшегося остановить ее Харпера, устремилась вниз и с криками налетела на мужчин, окруживших Виченте. От нее они услышали о том, что случилось в Коимбре, о насилиях, грабежах и бесчинствах французов, о том, как трое солдат затащили ее в пустую комнату и как англичане спасли ее от позора и смерти. Расстегнув рубашку, девушка показала партизанам разорванное платье, а потом прокляла их за легковерность.

– Вы что же, поверили Феррагусу? – спросила она. – Разве Феррагус хоть раз был добр к кому-то? И если эти люди шпионы, то почему они здесь? Почему не идут с французами? – Один из партизан, похоже, попытался возразить что-то, но Жоана плюнула ему под ноги. – Ты делаешь за врага его работу. Хочешь, чтобы твою жену и дочерей насиловали? Или, может, у тебя и жены-то нет? Может, ты и не мужчина вовсе и забавляешься не с женщинами, а с козами?

Она еще раз плюнула на землю, застегнула рубашку и, повернувшись спиной к партизанам, зашагала вверх.

Четверо последовали за ней. Шли они осторожно, мушкеты держали наготове и, остановившись на безопасном расстоянии, задали какой-то вопрос. Жоана ответила им.

– Она говорит, – перевела Сара, – что ты сжег в городе склад с продовольствием, которое Феррагус собирался продать французам. – Скорее всего, Жоана говорила не только об этом, потому что одной фразой она не ограничилась и слова вылетали у нее, как пули, а тон резал презрением. Слушая ее, Сара улыбалась. – Если бы она была моей ученицей, я бы заставила ее вымыть рот с мылом.

– Хорошо, что я не твой ученик, – заметил на это Шарп.

Партизаны, похоже, пристыженные словами юной соотечественницы, посмотрели на него, и он прочел на их лицах сомнение. Повинуясь внезапному импульсу, Шарп поднял мальчишку на ноги. Четыре мушкета мгновенно повернулись в его сторону.

– Иди. – Он выпустил его протертый до дыр воротник и подтолкнул к склону. – Иди и скажи, что мы не желаем им зла.

Сара перевела сказанное, и парнишка, благодарно кивнув, понесся к своим товарищам, один из которых, самый высокий, повесил мушкет на плечо и неспешно зашагал вверх. Задав несколько вопросов, на которые ответила Жоана, партизан коротко кивнул Шарпу и пригласил чужаков поговорить.

– Так что, они нам верят? – поинтересовался Шарп.

– Они еще и сами не знают, – ответила Сара.

Потребовалось не меньше часа, чтобы убедить упрямых и недоверчивых партизан, что они стали жертвами обмана со стороны майора Феррейры, и, только когда Виченте, положив правую руку на распятие, поклялся жизнью жены и ребенка, его соотечественники согласились с тем, что Шарп и остальные не предатели, и отвели их в крохотную деревушку высоко в горах, представлявшую собой всего лишь несколько хижин, в которых летом жили пастухи. Сейчас эти лачуги были переполнены беженцами, спасавшимися от ужасов войны. Все мужчины имели при себе британские мушкеты, полученные в свое время от Феррейры. Именно поэтому они и доверяли майору, хотя немало было и таких, кто знал и его брата, причем с нелучшей стороны. Некоторые знали и семью Виченте, и именно они помогли убедить Сориано, что португальский офицер говорит правду.

– Их было пятеро, – сообщил Сориано, – и мы дали им мулов. Последних.

– Они говорили, куда пойдут?

– На восток, сеньор.

– К Каштелу-Бранку?

– А потом к реке, – подтвердил Сориано.

До войны он был мельником, но мельницу пришлось разобрать, ценный деревянный механизм сжечь, и теперь, оказавшись в тылу французов, Сориано не знал, что делать дальше и чем кормить свою семью.

– Отведите людей на юг, – посоветовал ему Виченте. – Там много французских фуражиров. Убивайте их. А нам дайте какую-нибудь обувь и одежду для женщин и проводников. Мы пойдем за майором Феррейрой.

Какая-то женщина осмотрела рану Виченте и, сказав, что плечо заживает хорошо, наложила новую повязку со мхом. Обувь для девушек подыскали, а вот от предложенной одежды – тяжелых черных платьев, совершенно неудобных для путешествия по пересеченной местности, – пришлось отказаться, зато Сара выпросила подростковые штаны, рубашки и куртки. Со съестным в деревне было плохо, но путники все же получили немного хлеба и козьего сыра и около полудня двинулись дальше. До реки Тежу, по расчетам Виченте, оставалось около шестидесяти миль; там он надеялся найти лодку и на ней спуститься вниз по течению к Лиссабону, где стояли португальская и британская армии.

– Дня три пути, – сказал Шарп, – может быть, больше.

– По двадцать миль в день? – усомнилась Сара.

– Мы способны идти и быстрее, – заверил ее Шарп.

Считалось, что для армии норма – пятнадцать миль в день, но ведь армия обременена орудиями, боеприпасами, ранеными. Совсем недавно генерал Кроуфорд, пытаясь успеть к битве при Талавере, прошел с легкой бригадой сорок миль в день, только вот там были более или менее приличные дороги, а Шарпу и его товарищам предстоял марш по холмам и долинам, куда не рисковали заглядывать французские патрули. Будет неплохо, думал он, если они доберутся до реки за четыре дня, и в таком случае преимущество Феррейры вполне может увеличиться до двух дней, потому что братьям удалось разжиться мулами.

Обо всем этом размышлял Шарп, шагая на восток. Их окружал унылый, голый пейзаж, хотя кое-где внизу, в долине, и виднелись деревни. Шарп понимал, что к тому времени, когда они достигнут реки и отыщут лодку, братья успеют уйти далеко вперед, возможно, даже укроются в Лиссабоне, а в городе армия воли ему не даст.

– Кроме как через Каштелу-Бранку, другого пути к реке нет? – спросил он у Виченте.

Виченте покачал головой:

– Это безопасный маршрут. Французы нам не помешают. И дорога ведет туда.

– Дорога? Вот это? – Тропинка, пригодная для мулов и мужчин, вряд ли могла претендовать на звание дороги. Оглянувшись, Шарп увидел, что смотровая башня, вблизи которой они встретили Сориано, еще не исчезла из виду. – Мы не догоним этих ублюдков, – проворчал он.

Виченте остановился и носком сапога нарисовал на земле что-то вроде карты, обозначив на ней текущую на юг, к океану, реку и расположенный на ней Лиссабон.

– Они идут сейчас прямиком на восток. Если хотите рискнуть, мы можем повернуть на юг и пойти через Серра-да-Лоуза. Холмы там не такие высокие, как здесь, зато шансы нарваться на французов выше.

Шарп задумчиво посмотрел на карту:

– Мы выйдем к реке южнее?

– Мы выйдем к Зезири, – Виченте нарисовал еще одну реку, приток Тежу, – и если пойдем по ней, то достигнем Тежу южнее того места, где к нему выйдут они.

– И сбережем день?

– Если не встретим французов. – Виченте не хотел давать пустых обещаний. – Чем дальше к югу, тем больше вероятность встретить братьев.

– Но день мы выиграем?

– Может быть, даже больше.

– Тогда так и сделаем.

Они повернули на юг, однако так и не встретили ни драгун, ни пехоты. И даже местных жителей было немного. На второй день после встречи с Сориано пошел дождь, серая морось, пробирающая до костей и остающаяся в них холодом, но теперь они шли вниз, спускались по голым склонам к лугам и виноградникам. Проводники не согласились идти дальше, потому что в долине могли быть французы, и Шарп, махнув рукой на осторожность, направился к реке по дороге.

К набухшей от дождя Зезири подошли в сумерках, а ночь провели в церквушке под распростертой дланью некоего глиняного святого, чьи плечи и спину покрывал плотный слой птичьего помета. На следующее утро отыскали место для переправы, где речка растекалась по скользким камням. Течение было быстрое, и Харпер соорудил небольшой канат из ремней мушкета и штуцера. Переправа заняла больше времени, чем рассчитывал Шарп, зато на другом берегу все почувствовали себя в большей безопасности. Французы находились теперь милях в двадцати к западу, за рекой, их фуражиры сюда не забирались, и дальше маленький отряд двинулся открыто. Сначала идти было тяжело, поскольку Зезири бежала между высокими холмами, огибая громадные валуны, а чем дальше на юг, тем ровнее становился пейзаж, чаще встречались деревни. Немногочисленные их жители говорили, что французов еще не видели. Жили они бедно, но делились с чужаками хлебом, сыром и рыбой.

Вечером вышли к Тежу. Погода снова испортилась. С запада одна за другой наплывали тяжелые серые тучи, ветер гнул деревья, ручейки превращались в реки. Стоя на берегу широкого водяного потока под хлещущими с неба струями, Шарп огляделся по сторонам – нигде ни одной лодки. Португальское правительство изъяло у населения все плавательные средства, чтобы помешать французам узнать что-то о новых укреплениях в районе Торрес-Ведрас, но Шарпу это служило слабым утешением, потому что без лодки он оказывался в ловушке. Теперь между ним и Лиссабоном снова лежала река, а чтобы выйти на правый берег Тежу, пришлось бы возвращаться и снова переходить Зезири вброд.

– Лодка должна быть, – сказал он. – Помните Порту?

– Там нам просто повезло.

– Нет, Хорхе, дело не в везении. – В Порту англичане и португальцы уничтожили все суда на реке Дору, но Шарпу и Виченте удалось найти несколько, на которых и переправилась армия. – Дело не в везении, а в крестьянах. Позволить новые лодки они себе не могут, вот и отдают на уничтожение старые, ни на что не годные, а другие, получше, припрятывают. Что-нибудь найдем, надо только поискать.

Шарп с горечью подумал, что братьям Феррейра добыть лодку намного легче – у них ведь есть деньги.

На ночь остановились в каком-то сарае с дырявой, как решето, крышей. На следующее утро двинулись в путь с первым светом – усталые, продрогшие. В следующей деревне навстречу им вышла группа мужчин, вооруженных мушкетами и даже древними кремневыми ружьями. Виченте заговорил с ними, но было ясно, что гостям здесь не рады. Уничтожив лодки, чтобы ими не мог воспользоваться противник, правительство фактически лишило этих людей средств к существованию, и слова Виченте разбивались о стену неприязни, а вид ружей, пусть и старинных, убедил Шарпа, что здесь они лишь тратят впустую время.

– Советуют идти в Абрантиш, – сказал Виченте. – Говорят, спрятанные лодки можно найти там.

– Спрятанные лодки… – проворчал Шарп. – Далеко до Абрантиша?

– К полудню, может, и дойдем, – неуверенно предположил Виченте.

А братья, невесело подумал Шарп, уже плывут на юг. Весь маневр с выходом к Зезири был рассчитан на то, чтобы опередить Феррагуса, и вот теперь проблема с лодкой могла превратить плюс в минус. Он даже оглянулся на реку, чтобы убедиться, что братья не проплывают мимо.

– Я все-таки поговорю с ними. – Виченте кивнул в сторону угрюмых сельчан. – Пообещаю, что вернусь и расплачусь за лодку.

– Обещания им не нужны, – покачал головой Шарп. – Нет, надо идти.

Они вышли из деревни в сопровождении семи мужчин, которые радовались так, будто разгромили всю французскую армию. Шарп не обращал на них внимания. Шли на север, в направлении, прямо противоположном нужному, но капитан молчал до тех пор, пока провожатые, уверившись, что отвели беду, не отстали, прокричав вслед чужакам пожелание не возвращаться. Он подождал еще, а когда они скрылись из виду, проворчал:

– Ну все, хватит гладить по шерстке. Лодка у этих жмотов есть, и я ее получу.

Сойдя с дороги, они поднялись повыше, вернулись к деревне и спрятались за деревьями. Дождь не стихал. План был прост: найти что-то ценное для жителей деревни и угрозой уничтожить или забрать это ценное заставить их выдать лодку. Однако ничего такого обнаружить не удалось. У селян не было скота, не считая нескольких куриц, разрывавших голую землю за деревянной изгородью, что, однако, не мешало семерым смельчакам шумно отмечать свой подвиг в местной таверне. Слыша их похвальбы и громкий смех, Шарп с трудом сдерживал злость.

– Давай припугнем их как следует, – сказал он Харперу.

Сержант снял с плеча семистволку:

– Я готов, сэр.

Капитан повернулся к Виченте и женщинам:

– Мы пойдем вдвоем. Вы втроем останетесь у двери. Держите оружие наготове и делайте вид, что готовы стрелять.

Перепрыгнув через забор, они пробежали мимо виноградника и ворвались в таверну через заднюю дверь. В зале собралось человек двенадцать, и все они, многие еще с ружьями за спиной, окружили бочонок с вином, но никто из них не успел и пошевелиться, как Харпер уже орал на них от пустого камина и целился из страшного орудия, а Шарп собирал ружья. Кто-то попытался оказать сопротивление и получил прикладом в челюсть, после чего Шарп врезал ногой по бочонку, и тот опрокинулся на пол. Ошеломленные крестьяне сбились в кучку, а капитан отступил к двери и направил на них штуцер.

– Мне нужна лодка! – прорычал он.

В игру вступил Виченте. Выйдя вперед, он заговорил негромко и спокойно. О войне, об ужасах, обрушившихся на Коимбру, о том, что может случиться с деревней, если французы не будут разбиты.

– Над вашими женами надругаются, ваши дома сожгут, ваших детей убьют. Я уже видел это. Но врага можно остановить, можно одолеть, можно победить. С вашей помощью. – Он вдруг снова стал адвокатом, таверна – залом судебных заседаний, а обезоруженные люди – присяжными. В голосе португальца звучала страсть. Виченте никогда не выступал в суде, вся его практика ограничивалась бумажной работой с судовыми документами, однако он мечтал о другой карьере, и сейчас речь его не только взывала к разуму, но и трогала сердца. Обращаясь к патриотизму крестьян, Виченте не забывал, что за люди перед ним, и обещал крестьянам расплатиться за услуги. – Целиком и полностью, только не сейчас. У нас нет денег. Клянусь честью, я вернусь сюда и заплачу ту сумму, о которой мы договоримся. – Он перевел дыхание. – А когда французы уйдут, вам будет приятно сознавать, что и вы помогали изгнать врага.

С этими словами капитан отвернулся и перекрестился. Шарп, пробежав взглядом по лицам собравшихся, заметил, что на многих выступление соотечественника произвело впечатление. Конечно, обещание денег в будущем чем-то сродни чудесной мечте, которая греет душу, но на горбушку не ложится. Конечно, патриотизм уравновешивался скупостью. И все же в конце концов один человек согласился продать лодку в долг.

Лодка была так себе, всего-навсего старая плоскодонка, на которой старик обычно переправлял людей с одного берега Зезири на другой. Восемнадцать футов в длину, две банки для гребцов, четыре уключины, острый загнутый нос и широкая корма. Перевозчик спрятал лодку, утопив ее в Зезири, но селяне освободили ее от камней, вытащили на берег, принесли весла и потребовали, чтобы Виченте еще раз дал клятву расплатиться. И только после этого Шарпу и его спутникам было позволено подняться на борт.

– Далеко до Лиссабона? – спросил Виченте.

– Вам понадобится день и ночь, – ответил перевозчик, с беспокойством наблюдая за тем, как с его сокровищем управляются неумелые чужие руки.

Шарп и Харпер сели на весла, и, поскольку большого опыта в этом деле ни у одного ни у другого не было, поначалу получалось нескладно, но течение сделало все само: подхватило суденышко, вынесло на середину и увлекло вперед. Впрочем, работать веслами – дело нехитрое, и вскоре они действовали сообща. Виченте расположился на носу в качестве впередсмотрящего, Жоана и Сара устроились на корме. Если бы не дождь и ветер, бросавший волны через низкие борта, путешествие можно было бы даже назвать приятным, но под ногами хлюпала вода, мокрая одежда прилипала к телу, и хмурые берега отнюдь не радовали глаз. Река, несущая воды из далекой Испании, спешила к морю.

А потом их заметили французы.

Маршал Андре Массена оцепенел. С губ его не сорвалось ни звука. Он просто смотрел. Смотрел и смотрел. Его первые патрули лишь накануне вышли к новой оборонительной линии союзников, и вот теперь, в свете едва наступившего дня, маршал стоял за невысокой каменной стеной, рассматривая в подзорную трубу вставшие на пути холмы. Взгляд медленно полз слева направо, и везде ему открывалось одно и то же: бастионы, орудия, стены, баррикады, снова орудия, люди, сигнальные посты, флагштоки. Везде.

Отметить победу планировали в Лиссабоне. Недалеко от реки имелась просторная площадь, на которой вполне могла бы поместиться половина армии, а самой большой проблемой представлялось размещение тысяч захваченных в плен португальцев и англичан. И вот теперь маршал вдруг увидел перед собой не дорогу на португальскую столицу, а растянувшуюся на сколько хватало взгляда стену. Он уже обратил внимание на срытые склоны холмов, на каменные брустверы, защищающие орудия, на затопленные подходы. Маршал Массена смотрел на все это и видел поражение.

Он глубоко вздохнул и снова ничего не сказал, а лишь отступил от стены и опустил подзорную трубу. План Массена заключался в том, чтобы продвинуть меньшую часть армии по дороге, тем самым вытянув на нее основные силы неприятеля, а большую пустить на запад с таким расчетом, чтобы она вышла в тыл Веллингтону. И тогда он прижал бы врага к реке и милостиво принял капитуляцию. И вот теперь выяснилось, что пространства для маневра нет и его армии некуда идти, кроме как на отвесные склоны, стены и пушки.

– Линия идет до Атлантики, – сухо заметил стоящий рядом штабной офицер.

Маршал по-прежнему молчал, и один из адъютантов, понимая, о чем думает командующий, сам задал очевидный вопрос:

– Но она же, конечно, не сплошная?

– Сплошная, – не меняя тона, ответил офицер, который уже проехал вдоль всей линии в сопровождении отряда драгун и сам видел вражеские батареи, форты и сторожевые башни. – Более того, – бесстрастным тоном палача продолжил он, – почти на всем протяжении укрепления находятся под прикрытием реки Сизандра, а первую линию обороны дублирует вторая.

Массена обрел наконец голос и, обернувшись, пронзил скептика горящим взглядом единственного глаза:

– Вторая линия? Откуда вы это знаете?

– Ее можно увидеть, сир.

Маршал снова приник к окуляру. А нет ли чего-то странного в тех орудиях на бастионе напротив? Он вспомнил, как сам, находясь в осажденной австрийцами Генуе, смутил неприятеля раскрашенными стволами деревьев, казавшимися с расстояния всего лишь в двести шагов жерлами пушек. Австрийцы тогда всячески старались не приближаться к укрепленным таким образом позициям.

– Далеко отсюда до моря?

– Около пятидесяти километров, сир, – предположил наугад адъютант.

Массена произвел нехитрые подсчеты. На каждый километр приходилось по два бастиона; на каждый бастион – по четыре орудия, то есть восемь орудий на километр… По самой осторожной оценке, получалось, что Веллингтон только для первой линии собрал четыре сотни орудий. Смешно. Столько пушек нет во всей Португалии. Скорее всего, часть этих орудий – не настоящие. Такой вывод добавил маршалу настроения, и тут он вспомнил о кораблях. А что, если англичане сняли и перенесли на берег корабельную артиллерию? Но возможно ли такое?

– Почему мы ничего об этом не знали? – Ответом было молчание, и Массена повернулся и бросил тяжелый взгляд на полковника Баррето. – Почему мы ничего не знали? – Молчание. – Вы докладывали, что они возводят пару фортов для защиты дороги! Это что, похоже на пару ваших паршивых фортов?

– Нам не сообщили, – с горечью признал Баррето.

Маршал снова припал к трубе. Злость распирала его, тем не менее он сдерживал чувства, пытаясь обнаружить слабое место в тщательно выстроенной обороне неприятеля. К бастиону, орудия которого показались ему подозрительно темными, подходила низина. Никаких укреплений он не заметил, однако это еще ничего не значило, потому что низину скрывал туман. Вершины холмов с фортами и ветряными мельницами купались в лучах яркого солнца, а долины прятались под колышущимися мглистыми саванами, но мысленно Массена уже видел низину такой, какой ему хотелось ее видеть. Конечно, любая атака через эту низину наткнется на огонь прикрывающих батарей – если батареи настоящие! – зато в случае успеха «орлы» окажутся в тылу противника, и тогда их ничто не остановит! Может быть, Веллингтон пытается обмануть его? Может быть, все это не более чем декорации, рассчитанные на то, чтобы отбить у него, Массена, желание наступать на данном участке? Между тем ситуация требовала активных действий. Там, за этими укреплениями, реальными или фальшивыми, лежал Лиссабон с его огромными припасами. Позади же, за спиной, осталась пустая, обобранная, опустошенная страна, и армия должна была либо атаковать, либо голодать. Злость снова поднялась мутной волной, но маршал подавил ее. Злость – недопустимая роскошь. Он обязан продемонстрировать полнейшую уверенность, иначе один лишь вид этих укреплений сокрушит его армию.

– C’est une coquille d’oeuf.

– Что? – Адъютант подумал, что ослышался.

– Une coquille d’oeuf, – повторил Массена, не отрываясь от трубы. – Пустая скорлупа. Постучи – и треснет.

Ему никто не ответил. В наступившей тишине были слышны только пушки стоящей на Тежу британской канонерки. Адъютанты и генералы, смотревшие на вытянувшиеся цепью холмы, сходства со скорлупой не находили.

– Они укрепили холмы, – объяснил Массена, – но забыли про долины между ними, и это дает нам шанс. Мы вскроем эту линию обороны бережно и осторожно. Поступим с ней как с девственницей. – Сравнение с девственницей понравилось ему больше, чем со скорлупой, и он с удовольствием повторил: – Как с девственницей. – Маршал опустил трубу и выпрямился. – Генерал Ренье?

– Да?

– Видите эту низину? – Массена указал на заинтересовавшую его долину, ту, что шла вокруг укрепленного холма. – Пошлите туда пехоту. Поторопитесь, пока туман не рассеялся. Проверьте, что там есть.

Пусть даже Ренье потеряет несколько человек, дело того стоит. По крайней мере он будет точно знать, нашел слабое место Веллингтона или нет. И если все обстоит именно так, как он и предполагает, то ему останется лишь вскрыть сладкий плод в любой, им самим определенный момент. Маршал усмехнулся про себя. Настроение явно пошло вверх. Он отдал подзорную трубу адъютанту, и в этот момент одно из странных темных орудий выстрелило, и ядро, пронзив долину, ударилось о склон в двадцати шагах от Массена и перепрыгнуло через него. Должно быть, англичане заметили маршала и решили, что он слишком задержался на одном месте.

Массена снял треуголку, поклонился неприятелю, показывая, что получил послание, и зашагал туда, где ждала лошадь.

Решено, он атакует.

Шарп едва тащил ноги, пробираясь через болото к возвышенности, на которой расположилась ферма. Странно, но по ним не стреляли – похоже, братья Феррейра не ждали их с востока, – и, выйдя к углу коровника, капитан понял почему. Французские вольтижеры сосредоточились на другой стороне, которая, очевидно, и подвергалась обстрелу. Шарпа и его спутников они не замечали.

– Кто с кем дерется? – спросил Харпер, присоединяясь к капитану.

– Бог его знает. – Прислушавшись, Шарп различил в трескотне выстрелов короткие и сухие звуки. – Это не штуцера, Пэт?

– Они, сэр, – подтвердил сержант.

– Тогда там должны быть наши ребята.

Шарп выскользнул из-за угла, и по каменным стенам коровника и деревянным перегородкам тут же захлопали пули. Стреляли из дома. Шарп пригнулся, спрятавшись за перегородкой высотой в четыре фута. Коровник был открыт со стороны дворика, и те, кто находился в доме, били по нему из мушкетов.

– Может, там португальцы! – крикнул он. Если братья Феррейра наткнулись на ферме на португальцев, то они могли убедить их открыть огонь по Шарпу. – Оставайся на месте, Пэт!

– Не могу, сэр. Чертовы лягушатники лезут.

– Подожди. – Шарп поднялся из-за перегородки, навел винтовку на дом, и окно тут же скрылось за дымками выстрелов. – Пошли! – крикнул он, и Харпер, Виченте, Сара и Жоана выскочили из-за угла и рванули к стойлу с толстой коркой засохшего на стенах коровьего дерьма. – Вы кто? – проревел Шарп, но его голос утонул в несмолкаемом шуме мушкетной пальбы, эхо которой заполняло весь дворик, так что если ответ и был, капитан его не услышал.

Зато в другой стороне двора показались два француза. Харпер подстрелил одного, а второй метнулся в сторону за мгновение до того, как пуля Виченте оцарапала камень в стене. Раненый пополз прочь, а Шарп навел винтовку на просвет между двумя постройками, ожидая появления противника.

– Попробую добраться до дома, – сказал он и снова выглянул из-за перегородки – в окне мелькнуло что-то похожее на красный мундир.

Французов в дальней части двора не было, и Шарп подумал, что неплохо бы отсидеться, полагаясь на то, что вольтижеры их не заметят, но он знал – чудес не бывает.

– Приглядывай за лягушатниками, а я рвану к дому. По-моему, там красномундирники – только бы добежать.

Он вздохнул, собираясь с силами, готовясь к броску через открытое пространство, и тут где-то протрубила труба. Сигнал повторился, перестрелка стихла, зато голоса на французском прозвучали совсем близко. Полной тишины тем не менее не наступило: на бастионах ухали орудия и в долине за фермой рвались снаряды.

Шарп ждал. Ничего. Он перебежал за соседнюю перегородку, и в него никто не выстрелил. Он осторожно выпрямился и посмотрел в сторону дома, но тот, кто стоял у окна, отступил, должно быть, вглубь комнаты.

– Сэр! – негромко окликнул Харпер.

Шарп повернулся и увидел возле навеса француза. Лягушатник отнюдь не целился в него из мушкета, а смотрел спокойно и даже, встретившись взглядом, помахал рукой. Только теперь Шарп понял, что звук трубы был сигналом, означавшим перемирие. Подошедший к солдату французский офицер жестом предложил Шарпу и его спутникам вернуться в коровник. Капитан показал два пальца и перебежал к следующему строению, оказавшемуся маслобойней. Распахнув дверь, он увидел двух французов, которые схватились было за мушкеты, но остановились, увидев направленную на них винтовку.

– Даже не думайте, – предупредил Шарп и, пройдя мимо, приоткрыл ближайшую к дому дверь.

Виченте, Харпер и обе женщины вошли вслед за ним в маслобойню, и Сара обратилась к двум замершим от страха французам.

– Им сказали не стрелять, пока не протрубит труба, – сообщила она Шарпу.

– Вот пусть и не стреляют.

Вольтижеров между маслобойней и домом не было, а за углом, всего в десятке шагов, стояли и сидели сразу несколько. Один заметил в щель Шарпа, но, наверное, принял его за своего, потому что просто зевнул. Солдаты ждали, а один растянулся на земле, прикрыв лицо кивером. Офицера Шарп не заметил.

Он отступил от двери. Так кто все-таки в доме? Если англичане, то все в порядке и ему нечего опасаться, но если португальцы – Феррейра без труда убедит соотечественников убить его. Если же остаться здесь, то после окончания перемирия их либо захватят в плен, либо убьют французы.

– Сейчас пойдем в дом, – сказал Шарп. – За углом лягушатники. Не обращайте на них внимания. Оружие не поднимайте, по сторонам не смотрите, делайте вид, что вы здесь свои. – Он еще раз посмотрел на дом, потом на мирно болтающих вольтижеров и решил рискнуть. Всего-то пересечь двор. Пройти какую-то дюжину шагов. – Выходим.

Скорее всего, французы просто не сообразили, что делать. Старшие офицеры, те, кто мог в одно мгновение оценить ситуацию и принять решение, собрались по другую сторону фермы, а те, кто увидел, как из маслобойни вышли трое мужчин и две женщины, растерялись и не отреагировали сразу, а когда опомнились, странная компания уже была в доме. Один солдат открыл было рот, вероятно собираясь протестовать против нарушения условий перемирия, но Шарп остановил его улыбкой:

– Приятный денек, а? Мы тут выходили одежду просушить. – Пропустив в дверь своих спутников, он вошел последним и сразу же увидел красномундирников. – Кто, черт возьми, стрелял в нас?

Появление капитана произвело столь ошеломляющий эффект, что никто не произнес и звука, а рядовой Перкинс молча указал на майора Феррейру. Не останавливаясь, а лишь слегка скорректировав направление движения, Шарп пересек комнату и ударил майора прикладом по голове. Феррейра рухнул как подкошенный. Феррагус попытался было вступиться за брата, но Харпер направил на него винтовку.

– Ну же, – почти нежно произнес ирландец, – сделай еще шаг. Пожалуйста.

Солдаты во все глаза таращились на Шарпа. Стоявший у передней двери лейтенант Буллен повернулся и застыл с отрытым ртом, словно узрел привидение.

– Ну и паршивцы! – сказал Шарп. – Стрелять по мне! Чертово отродье! Чему вас только учили! Ни одна пуля даже близко не прошла! Мистер Буллен, не так ли?

– Так точно, сэр.

– И куда это вы собрались, мистер Буллен? – Не дожидаясь ответа, Шарп обернулся. – Сержант Хакфилд, заберите оружие у этих гражданских. А если тот жирный ублюдок заартачится, пристрелите его.

– Пристрелить? Но, сэр…

– Вы что, сержант, оглохли? Да, пристрелите. Даже если он просто дернется или пальцем шевельнет – стреляйте. – Он снова посмотрел на Буллена. – Ну так что, лейтенант?

Буллен замялся:

– Мы… мы собрались сдаваться, сэр. Майор Феррейра сказал, что нам нужно сдаться. – Он взглянул на раскинувшегося на полу Феррейру. – Знаю, сэр, не он здесь командует, но он сказал… – Лейтенант хотел добавить, что того же мнения придерживается и капитан Слингсби, но воздержался, решив, что его слова могли бы быть восприняты как проявление безответственности. – Виноват, сэр, это было мое решение. Француз сказал, что у них есть пушка.

– Этот мерзавец обманул вас самым подлым образом, – сказал Шарп. – Нет у них никакой пушки. Да и откуда ей здесь взяться? Чтобы притащить сюда орудие, потребовалось бы штук двадцать лошадей. Он просто пугал вас, лейтенант. Пугал, потому что знал, здесь нам смерть грозит разве что от старости. Харви, Кирби, Питерс, Баттен, закройте дверь. Все ранцы сложите за ней. Веселей!

– Заднюю тоже, сэр? – спросил рядовой Слэттери.

– Нет, Слэт, заднюю оставьте, она нам еще понадобится. – Выглянув в окно, Шарп увидел, что оно достаточно высоко над землей. – Мистер Буллен, будете командовать этой стороной. Возьмите четверых, этого хватит. В окна лягушатники не залезут. Наверху красномундирники есть?

– Так точно, сэр.

– Пусть спустятся. Отправим туда стрелков. Картер, Пендлтон, Слэттери, Симз, поднимитесь по той лестнице и постарайтесь сделать вид, что вам тут весело. Мистер Виченте? Сможете подняться?

– Смогу.

– Отлично. Забирайте свою винтовку и присмотрите там за ребятами. – Шарп снова повернулся к Буллену. – Ваше дело – вести огонь. Забудьте про точность, просто палите и палите. Все остальные – на эту сторону. Мисс Фрай?

– Да, мистер Шарп?

– Мушкет заряжен? Хорошо. Возьмите на прицел того жирного борова. Шевельнется – стреляйте. Вздохнет – стреляйте. Перкинс, останешься с дамами. Эти люди – пленные, так что обращаться с ними соответственно. Сара! Скажите им, чтобы сели и держали руки за головой. Если кто ослушается, убейте. – Шарп подошел к четверке и сдвинул ногой стоявшие на полу мешки. В них что-то звякнуло. – Похоже, там ваше приданое, а, мисс Фрай?

– Пять минут истекли, сэр, – сказал Буллен, – по крайней мере, мне так кажется.

Часов у него не было, и лейтенант мог только предполагать.

– Они дали вам пять минут? Ну что ж, мистер Буллен, держите свою сторону. За нее отвечаете вы.

– Командовать буду я. – Слингсби, все это время молча наблюдавший за Шарпом, поднялся вдруг с пола. – Я здесь командую, – поправился он.

– У вас есть пистолет? – (Удивленный вопросом, тот кивнул.) – Дайте его сюда. – Шарп забрал пистолет, выдул порох и вернул оружие Слингсби. Меньше всего ему был нужен пьяный с заряженным пистолетом. – Ваша задача, мистер Слингсби, наблюдать за камином. Чтобы французы не проникли сюда через дымоход.

– Есть, сэр.

Шарп отошел к заднему окну. Оно было небольшое, но достаточно широкое, чтобы в него мог пролезть человек. Шарп поставил к нему пятерых:

– Стреляйте в любого, кто попытается пробраться, а кончатся пули, действуйте штыком.

Скорее всего, решил он, французы воспользовались передышкой, чтобы перегруппироваться, но при отсутствии пушки им все равно не оставалось ничего иного, как идти на штурм. Наиболее уязвимой для атаки представлялась тыльная сторона, окно и дверь, которую Шарп нарочно оставил открытой. Эту сторону прикрывали восемнадцать человек, построенные в три шеренги, причем первая должна была стрелять с колена. Оставалась еще одна забота – Феррагус и его спутники. Шарп шагнул к верзиле и направил на него винтовку:

– Будешь дергаться, мои ребята обработают тебя штыками. Так что сиди смирно. – Капитан повернулся к лестнице. – Мистер Виченте? Можете стрелять по любым целям. А мы, – он обвел взглядом комнату, – подождем.

Лежавший на полу Феррейра пошевелился и попытался подняться на четвереньки, и Шарп врезал ему по ребрам, но тут Харрис крикнул сверху, что французы идут, и в тот же миг снаружи донесся боевой клич, а вслед за этим по стене защелкали пули. Многие влетали в открытые окна и впивались в потолочные балки. Крик донесся и с тыльной стороны, и Шарп, стоявший у восточного окна, увидел выбегающих из-за хозяйственных построек французов.

– Не стрелять!

Ободренные отсутствием сопротивления, французы бросились к ступенькам, и Шарп махнул рукой:

– Первая шеренга – огонь! – Грохот залпа заполнил комнату, и шесть пуль, выпущенные с расстояния в несколько шагов, не могли пройти мимо. Первая шеренга уступила место второй, которая опустилась на колено. – Вторая шеренга – огонь! – Еще шесть пуль. – Третья шеренга…

Харпер поднял семистволку, но Шарп жестом остановил сержанта:

– Побереги, Пэт.

Он шагнул к двери. Тела убитых и раненых загромоздили вход, но какой-то офицер все еще пытался провести своих людей к двери. Шарп выстрелил ему в голову и отступил за мгновение до того, как десятки пуль изрешетили пустой дверной проем.

Втащив в комнату свалившегося на пороге француза, Шарп захлопнул дверь, которая тут же затряслась под шквалом пуль, вытащил палаш и шагнул к окну, где трое французов, ухватившись за штыки красномундирников, пытались вырвать у них оружие. Шарп полоснул клинком, едва не отрубив одну кисть, и французы отступили. На смену им хлынула новая волна, но Харпер встретил ее выстрелом из семистволки. Ошеломленный неприятель отпрянул, окно опустело, и Шарп приказал стрелять по вольтижерам, пытавшимся расчистить подходы к двери.

Мушкетный залп оповестил о втором приступе на противоположную сторону. Передняя дверь содрогнулась под напором вольтижеров, баррикада из ранцев покачнулась, но Шарп перебросил сюда стрелков от задней двери, и те открыли беглый огонь из окон. Столкнувшись с неожиданным сопротивлением, французская атака захлебнулась так же внезапно, как и началась. Территория перед домом опустела, зато противник усилил обстрел с тыла, из-под прикрытия многочисленных хозяйственных построек. Шарп перезарядил винтовку, присел у заднего окна и едва успел взять на мушку вольтижера, как тот дернулся и исчез за углом, сраженный выпущенной с чердака пулей. Шарп выстрелил в другого, и французы поспешили спрятаться.

– Прекратить огонь! – крикнул Шарп. – Молодцы! Отлично поработали. Всем перезарядить. Проверить оружие.

Наступила относительная тишина, хотя артиллерия продолжала бить с холмов, и Шарп, услышав стук картечи по крыше, вдруг понял, что пушки ведут огонь по атакующим ферму французам. С чердака продолжали стрелять, причем стрелять неторопливо, прицельно, и Шарп мысленно похвалил Виченте. Скользнув взглядом по пленникам, он решил, что было бы нелишним пустить в дело винтовку Перкинса и мушкеты Сары и Жоаны.

– Сержант Харпер?

– Сэр?

– Свяжите этих ублюдков. По рукам и ногам.

Пока его связывали, Феррагус исподлобья смотрел на Шарпа, но не сопротивлялся. Связали на всякий случай и Феррейру. Тем временем Слингсби подобрался на четвереньках к куче ранцев, отыскал нужный и, достав фляжку с ромом, торопливо отвинтил крышку и припал к горлышку.

– Бедняга, – пробормотал Шарп и сам подивился своим чувствам к Слингсби. – Давно пьет?

– С тех пор как вышли из Коимбры, – ответил Буллен, – более или менее постоянно.

– Я его таким видел только раз.

– Наверное, он вас боялся, сэр.

– Меня? – удивился Шарп. Подойдя к камину, он опустился на корточки и посмотрел Слингсби в лицо. – Извините, лейтенант, что был с вами груб. – (Слингсби моргнул, нахмурился, пытаясь сосредоточиться, и на его лице проступило удивленное выражение.) – Вы меня слышите?

– Весьма благородно с вашей стороны, Шарп. – Слингсби кивнул и снова присосался к фляжке.

– Ну вот, мистер Буллен, вы слышали. Я извинился.

Буллен усмехнулся, открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут на чердаке защелкали мушкеты, и Шарп повернулся к окнам:

– Приготовиться!

Французы снова пошли в атаку со двора, на сей раз учтя печальный опыт предыдущего приступа: большая группа вольтижеров открыла огонь по единственному окну, тогда как несколько человек убирали со ступенек тела, расчищая путь штурмовой команде, которая совершила ошибку, устремившись вперед с победным воплем. Шарп распахнул дверь, а Харпер махнул рукой. Три шеренги ударили одна за другой, но французы не остановились и лезли через своих убитых и раненых товарищей. Мушкет треснул у Шарпа над ухом, и он, полуобернувшись, увидел Сару. Первая шеренга, перезарядив оружие, дала свой второй залп, когда один смельчак в голубом мундире все же прорвался в дверь и ввалился в комнату, где его встретил Шарп.

– Вторая – огонь! – проревел Харпер.

Шарп вырвал лезвие из живота француза, отбросил тело в сторону и захлопнул дверь. Сара, видя, что стрелки перезаряжают оружие, последовала их примеру. Дверь затряслась, с брусьев полетела пыль, но открыть ее уже никто не пытался. Расстроенные неудачей французы отступили. Стрельба стихла.

– Мы побеждаем, – сказал Шарп, а на измазанных порохом физиономиях появились ухмылки.

И это было почти правдой.

В Кадисе море всегда было рядом. Запах его ощущался в воздухе постоянно и почти так же сильно, как вонь от помоек. В южной части города, когда с юга дул сильный ветер, о набережную бились волны, и брызги стучали в оконные ставни.

После Трафальгарского сражения шторма целую неделю осаждали город. Ветер доносил хлопья пены до самого собора и срывал леса с недостроенного купола. Накатывавшие волны швыряли на камни куски разбитых кораблей, а потом стали выносить на берег тела. Но то было почти шесть лет назад, и теперь Испания воевала на одной стороне с Англией, да вот остался от Испании всего лишь только Кадис. Остальная территория находилась под управлением Франции или не управлялась никем. В горах хозяйничали партизаны-герильерос, на улицах правила бал нищета; вся страна погрузилась в уныние и мрак.

Февраль 1811 года. Поздний вечер. Еще одна буря обрушилась на город, бросая на мол громадные волны. Притаившемуся в темноте человеку их белые шапки напоминали клубы порохового дыма, что выбрасывают жерла орудий. В разгуле стихии была такая же непредсказуемость. Стоило лишь подумать, что самое худшее уже позади, как две или три волны порывисто бросались на берег, взметнувшаяся вода расцветала над волноломом белым дымом, а подхваченные ветром брызги колотили по городским стенам не хуже картечи.

Человек, наблюдавший за всем этим, был священником. Отец Сальвадор Монсени носил сутану, плащ и черную широкополую шляпу, защищавшую от порывов ветра. Высокий, лет тридцати с лишним, с суровыми чертами истового проповедника, Монсени стоял в темном проходе под аркой, явно кого-то ожидая. Жизнь забросила его далеко от дома, где он рос нелюбимым сыном вдового стряпчего, отправившего отпрыска в церковную школу. Монсени стал священником, потому что не знал, кем еще должен стать, а теперь жалел, что не сделался солдатом. Наверное, из него получился бы хороший солдат, но судьбе было угодно сделать Монсени моряком, точнее, капелланом на испанском корабле, захваченном в Трафальгарской битве.

В темноте над ним затрещали, напомнив звуки сражения, защищавшие недостроенный купол паруса. Когда-то эти паруса реяли над боевым испанским флотом, однако после Трафальгара их сняли с немногих добравшихся до порта кораблей. Потом отец Сальвадор Монсени оказался в Англии. Большинство пленных испанцев в скором времени вернулись домой, но капеллан адмирала вместе со своим хозяином отправился в далекую туманную страну, и их поселили в Гемпшире, где он смотрел, как падает дождь и как устилает луга снег, и где научился ненавидеть.

А еще отец Монсени научился терпению. Сейчас оно ему пригодилось. Шляпа и плащ промокли насквозь, но он не уходил и даже не шевелился. Он ждал. За поясом у Монсени был пистолет, хотя порох, скорее всего, отсырел. Не важно, есть кинжал. Священник коснулся рукоятки, прислонился к стене, увидел еще одну разбившуюся в конце улицы волну и пронесшуюся мимо тускло освещенного окна водяную пыль, а потом услышал шаги.

Кто-то бежал по Калле-Кампанья.

Отец Монсени ждал – тень, слившаяся с другими тенями. Он увидел, как кто-то подходит к двери напротив. Она была открыта. Человек шагнул за порог, и священник быстро последовал за ним, придержав дверь, которую незнакомец уже закрывал.

– Gracias.

Они оказались в коротком тоннеле, ведущем во двор и освещенном фонарем в алькове. Увидев священника, незнакомец облегченно вздохнул:

– Живете здесь, святой отец?

– Позвали для последнего напутствия, – ответил Монсени, отряхиваясь.

– Ах да, та несчастная наверху… – Незнакомец перекрестился. – Ужасная ночь.

– Бывали хуже, сын мой. Пройдет и эта.

– Верно. – (Они вошли во двор и поднялись по ступенькам к балкону.) – Вы каталонец, святой отец?

– Как вы догадались?

– По произношению.

Незнакомец достал ключ и открыл переднюю дверь. Священник прошел мимо него к ступенькам, идущим на второй этаж.

Незнакомец открыл дверь в свое жилище, однако закрыть ее уже не успел, потому что отец Монсени внезапно повернулся и толкнул его в спину. Мужчина упал. У него был с собой нож, и он попытался достать оружие, но священник сильно ударил его в челюсть. Дверь захлопнулась, и они оказались в темноте. Непрошеный гость наступил упавшему коленом на грудь и поднес к его горлу кинжал:

– Ничего не говори, сын мой. – Запустив руку под мокрую одежду лежащего, он вытащил нож и отбросил его в сторону. – Говорить будешь только с моего позволения, когда я попрошу ответить. Твое имя Гонсало Хурадо?

– Да, – выдохнул Хурадо.

– Письма шлюхи у тебя?

– Нет, – прохрипел Хурадо и пискнул, потому что острие кинжала, проколов кожу, наткнулось на челюстную кость.

– Солжешь – будет больно, – предупредил священник. – Итак, письма у тебя?

– У меня, да!

– Покажи их мне.

Отец Монсени позволил Хурадо подняться. Вместе они вошли в комнату, окно которой выходило на улицу, где священник провел в ожидании несколько часов. Сталь ударила о кремень. Загорелась свеча. Теперь Хурадо смог получше рассмотреть своего гостя, который скорее походил на переодетого солдата, чем на служителя церкви. В резких чертах мрачного лица не было и намека на сострадание или милосердие.

– Письма предназначены для продажи, – сказал Хурадо и охнул, потому что отец Монсени ударил его в живот.

– Я же сказал: говорить, только отвечая на вопрос. Показывай.

Комната была маленькая, но очень уютная – Гонсало явно любил комфорт. Два дивана расположились напротив пустого камина, над которым висело зеркало в позолоченной оправе. Пол устилали ковры. На стене, противоположной окну, – три картины с обнаженными женщинами. Под окном – бюро, один из ящиков которого и выдвинул испуганный хозяин. Достав пачку перевязанных черной лентой писем, он положил их на бюро и отступил.

Отец Монсени перерезал ленточку и разложил письма перед собой:

– Здесь все?

– Все пятнадцать.

– А шлюха? Сколько еще у нее?

Хурадо ответил лишь после того, как стальной клинок блеснул в колеблющемся свете.

– У нее шесть.

– Она их сохранила?

– Да, сеньор.

– Почему?

Гонсало пожал плечами:

– Может быть, потому, что и пятнадцати достаточно? Может быть, ей захочется продать остальные позже? Может быть, он все еще дорог ей? Кто знает? Кто поймет женщин? Хотя… – Гонсало хотел задать вопрос, но побоялся наказания.

– Продолжай.

Отец Монсени взял наугад одно из писем.

– Как вы узнали о письмах? Я не говорил никому, кроме англичанина.

– Твоя девка приходила на исповедь.

– Катерина? Приходила исповедоваться?

– Один раз в год она все мне рассказывает, – ответил отец Монсени, пробегая глазами письмо. – В день своей святой. Она пришла в собор, поведала Господу о своих многочисленных грехах, и я от Его имени даровал ей отпущение. Сколько ты хочешь за эти письма?

– По двадцать английских гиней за каждое из пятнадцати. – Хурадо почувствовал себя увереннее и успокоился. В нижнем ящике бюро лежал заряженный пистолет. Пружину он проверял каждый день, а порох менял по меньшей мере раз в месяц. Теперь, когда Хурадо убедился, что гость и впрямь священник, страх понемногу проходил. Конечно, вид у гостя зловещий, но все же Божий человек… – Если предпочитаете испанские деньги, то письма ваши за тринадцать сотен долларов.

– Тринадцать сотен долларов? – рассеянно переспросил священник, просматривая письмо.

Написано оно было по-английски, однако этот факт его не смутил – язык он выучил в Гемпшире. Автор письма не только имел глупость влюбиться, так вдобавок еще и доверил свои чувства бумаге. Он не скупился на обещания, а женщина, которой давались эти обещания, оказалась шлюхой. Хурадо был ее сутенером, и вот теперь сутенер вознамерился шантажировать влюбленного дурачка.

– Я получил ответ, – сообщил, осмелев, сутенер.

– От англичанина?

– Да, святой отец. – Хурадо указал на нижний ящик бюро.

Отец Монсени кивнул. Хурадо открыл ящик и вскрикнул – священник врезал ему так, что незадачливый шантажист отлетел на пару шагов, ударился о дверь и распростерся на полу спальни. Гость взял из ящика пистолет, открыл замок, выдул порох и бросил бесполезное оружие на обитый шелком диван.

– Ты сказал, что получил ответ? – как ни в чем не бывало спросил священник.

– Они обещали заплатить, – ответил, дрожа от страха, Хурадо.

– Вы уже договорились об обмене?

– Еще нет. – Он помолчал, потом осторожно спросил: – Вы с англичанами?

– Слава богу, нет. Я со святейшей Римской церковью. Как ты сообщаешься с англичанами?

– Я должен оставить записку в Чинто-Торресе.

– Адресованную кому?

– Некоему сеньору Пламмеру.

Кофейня Чинто-Торрес находилась на Калле-Анча.

– Итак, в своем следующем сообщении ты должен назвать этому Пламмеру место встречи? Место, где состоится обмен?

– Да, святой отец.

– Ты очень помог мне, сын мой.

Отец Монсени протянул руку, как бы желая помочь Хурадо подняться, и тот лишь в последний миг увидел в другой руке священника направленный ему в горло кинжал. Все получилось не так легко, как ожидал священник, тем не менее отточенная сталь сделала дело, разрезав глотку, артерию и мышцы. Сутенер дернулся и захрипел. Монсени придержал умирающего. Крови было много, но на черной сутане она будет не видна. Часть ее просочилась через пол в расположенную ниже мастерскую шорника. Хурадо наконец затих. Монсени перекрестил мертвеца и произнес короткую молитву по отошедшей душе. Потом убрал кинжал, вытер руки об одежду убитого и шагнул к бюро. В одном из ящиков он нашел пачку денег, которую засунул за голенище левого сапога. Собрал и перевязал письма. Завернул их в снятую с подушки наволочку и, чтобы не промокли, спрятал поближе к телу, под рубашку. Налил из графина хересу. Потягивая вино, он думал о девушке, которой были адресованы письма. Монсени знал, что она живет неподалеку, через две улицы. Знал, что у нее осталось шесть писем. У него было пятнадцать. Более чем достаточно, решил он. К тому же обладательница писем, скорее всего, не дома, а обслуживает какого-нибудь богатого клиента.

Священник задул свечу и вышел в ночь, туда, где волны взбивали пену, обрушиваясь на волнолом, и где в кромешной тьме хлопали огромные паруса. Отец Сальвадор Монсени, убийца, священник и патриот, только что спас Испанию.

– И что теперь? – спросил бригадир Мун.

– Мы застряли, сэр.

– Господи, да вы вообще можете хоть что-то сделать как надо?

Шарп промолчал. Оставив оружие и боеприпасы, они с Харпером спрыгнули в реку и оказались по грудь в воде. Попытка снять понтон с мели успеха не имела – с таким же результатом они могли бы толкать Гибралтарскую скалу. Плот застрял намертво всего в пятидесяти или шестидесяти футах от восточного берега, по которому их преследовали французы, и примерно в ста пятидесяти ярдах от западного, находившегося в руках британцев. Шарп призвал на помощь остальных солдат, но и их усилий было недостаточно. Громадные понтоны уверенно обосновались на галечной отмели и, похоже, не стремились продолжать путешествие.

– А если оторвать хотя бы один, а, сэр? – предложил Харпер.

Шарп кивнул. Оторвав один понтон от остальных, они получили бы в свое распоряжение достаточно легкое и управляемое плавсредство. Проблема заключалась в том, что баржи соединялись не только канатами, но и толстыми брусьями, которые и держали на себе дощатый настил.

– У нас уйдет на это полдня, если не больше, – сказал он. – Да и лягушатникам такое вряд ли понравится.

– Что вы собираетесь делать, Шарп? – подал голос лежащий на плоту бригадир.

– Сойдем на берег, сэр, – решил капитан. – Все.

– Но почему?

– Потому, сэр, что через полчаса здесь будут французы, и, если мы останемся на плоту, они или перестреляют нас как собак, или возьмут в плен.

– У вас есть план?

– Уйдем в горы, сэр, и подождем, пока они уберутся. Потом вернемся и оторвем один понтон.

Шарп еще не представлял, как они сделают это без инструментов, но в любом случае попытаться стоило.

Мун явно не пришел в восторг от такого варианта, однако ничего лучше предложить не смог и после некоторых раздумий позволил Харперу доставить его на берег. Остальные последовали за сержантом, держа над головой оружие и боеприпасы. На берегу из двух мушкетов и пары мундиров наскоро соорудили носилки, и Харрис со Слэттери потащили бригадира на вершину ближайшего холма. Шарп, прежде чем уйти, собрал вынесенные на берег обрывки сетей и прихватил несколько коротких веток. Поднимаясь по склону, он оглянулся и увидел, что французы уже вскарабкались на утес. Расстояние в полмили не помешало одному из них разрядить в британцев мушкет. Пуля упала где-то в долине, и даже звук выстрела долетел, изрядно ослабнув.

– Достаточно, – проворчал Мун, когда они достигли первого уступа.

Путешествие на самодельных носилках причиняло ему немалую боль, и бригадир держался из последних сил.

– На самый верх. – Шарп посмотрел на вершину, туда, где голый склон венчала груда камней.

– Ради бога… – начал Мун, но Шарп покачал головой:

– Французы скоро будут здесь, сэр. Если хотите, я оставлю вас на склоне. В форте, наверное, есть врач.

Предложение выглядело соблазнительным, и бригадир задумался, но потом вспомнил, что пленников высокого ранга обменивают очень редко. Возможно, рано или поздно британцы захватили бы французского бригадира и после долгих переговоров согласились его обменять, однако это заняло бы недели, если не месяцы, и за это время другие заняли бы место Муна и, не исключено, даже обошли бы неудачника в состязании на карьерной лестнице.

– Ладно, раз уж так нужно, – неохотно согласился он. – А что потом?

– Подождем, пока французы уйдут, спустимся, оторвем один понтон, переправимся через реку и доставим вас домой.

– Тогда на кой черт вы притащили эти ветки?

Ответ на свой вопрос бригадир получил уже на вершине. Рядовой Гехеган из 88-го заявил, что его мать занималась вправлением костей и он сам еще ребенком не раз помогал ей в этом деле.

– Все, что требуется, сэр, – объяснил он, – это потянуть кость.

– Потянуть кость? – удивился Шарп.

– Так точно, сэр. Потянуть быстренько, чтоб он и пискнуть не успел. А потом мы ее подвяжем. Вы не знаете, сэр, джентльмен, случаем, не протестант?

– Думаю, что протестант.

– В таком случае святая вода не понадобится, сэр. И без двух молитв тоже обойдемся. Можете не сомневаться, сэр, будет целехонек.

Бригадир протестовал. Почему бы, вопрошал он, не подождать, пока они не переберутся на другой берег. Шарп ответил, что ждать, возможно, придется еще пару дней. Бригадир побледнел.

– Чем скорее вправим, сэр, тем скорее зарастет, – убеждал его рядовой Гехеган. – А если не поторопиться, сэр, то и нога может выйти кривая. Только вот штаны, сэр, извините, придется разрезать.

– Разрезать? Ну уж черта с два! – Мун даже привстал от волнения. – Они у меня от Уиллоуби! Лучшего портного во всем Лондоне!

– Тогда, сэр, придется вам их снять. Уж как хотите, но придется.

Вид у Гехегана был малость диковатый, как и у всех коннахтских парней, однако голос он имел мягкий, располагающий и говорил уверенно, что несколько рассеяло опасения бригадира. Тем не менее потребовалось минут двадцать, дабы убедить Муна предаться в руки костоправа-самоучки. Чашу весов склонил страх перед перспективой провести остаток жизни с кривой ногой. Он представил, как входит, хромая, в какой-нибудь модный салон, как с завистью смотрит на кружащихся в танце соперников, как неуклюже садится в седло, и тщеславие победило все сомнения. Шарп между тем наблюдал за французами. Человек сорок перебрались через утес и направлялись теперь к севшим на мель понтонам.

– Похоже, собираются спасать свое добро, – заметил Харпер.

– Возьми стрелков, спустись до середины склона и постарайся им помешать.

Сержант ушел, взяв с собой Слэттери, Харриса, Хэгмена и Перкинса. Из роты Шарпа на понтонах остались только они. Немного, зато все – отличные стрелки. Лучшего солдата, чем сержант Патрик Харпер, Шарп вообще не встречал. Харпер был ирландцем и ненавидел англичан, захвативших его страну, но все равно дрался как герой. Слэттери, парень из графства Уиклоу, отличался спокойным нравом, добродушием и надежностью. Харрис, в прошлом школьный учитель, был умен, сообразителен и начитан, только вот слишком любил джин, из-за чего и ходил до сих пор в рядовых. Дэну Хэгмену, самому старшему из всех, перевалило за сорок. В своем родном Чешире он занимался браконьерством, пока не попался и не отправился по приговору судьи в армию. В роте он стрелял лучше всех. Самый младший, Перкинс, годился Хэгмену во внуки, но, как и сам Шарп, прошел школу жизни в лондонских закоулках. Теперь паренек учился быть солдатом и уже усвоил, что самое главное в армии – дисциплина. Все они были хорошими, надежными солдатами, и Шарпу повезло, что они оказались рядом. Размышления его нарушил приглушенный вскрик бригадира, не сумевшего сдержать долгий, мучительный стон. Гехеган стащил сапог, должно быть причинявший бригадиру сильную боль, стянул каким-то образом штаны и уже приложил к сломанной голени две палочки. Теперь он крутил ногу, как делает женщина, выкручивая мокрую тряпку, и в какой-то момент бригадир зашипел сквозь стиснутые зубы.

– Не поможете, сэр? Надо взять генерала за лодыжку и держать. А когда я скажу, хорошенько потянуть.

– Господи… – только и пробормотал бригадир.

– А вы молодцом, сэр, – похвалил Муна костоправ. – Ей-богу, сэр, впервые такого вижу. – Он ободряюще кивнул Шарпу. – Готовы, сэр?

– Сильно тянуть?

– Тяните, сэр, примерно так, как тянут ягненка, который не хочет вылезать на свет божий. Готовы? Возьмите покрепче, сэр. Обеими руками. И… раз!

Капитан потянул, бригадир пронзительно вскрикнул, Гехеган повернул злосчастную ногу, и Шарп отчетливо услышал, как скрипнула, становясь на место, кость. В следующее мгновение Гехеган уже поглаживал Муна по ноге:

– Вот и все, сэр. Сделали в лучшем виде. Будете как новенький.

Мун не отвечал, и Шарп решил, что он либо потерял сознание, либо не в состоянии говорить от боли.

Гехеган прижал к голени палочки и закрепил их с помощью куска сети.

– Ходить он пока не сможет, сэр, но мы сделаем ему костыли, так что скоро будет отплясывать, что тот пони.

Внизу ударили винтовки, и Шарп побежал вниз, туда, где его парни стреляли с колена по французам, залезшим в воду и пытавшимся сдвинуть понтоны с мели. До реки было сотни полторы ярдов, и первые же пули заставили противника забыть о понтонах и искать укрытия. Забежавший на мелководье офицер что-то кричал, требуя, наверное, чтобы солдаты поднялись и повторили попытку. Шарп вскинул винтовку, взял его на мушку и спустил курок. Приклад ударил в плечо, а искра от кремня впилась в правый глаз. Когда дым рассеялся, капитан увидел, что офицер бежит к берегу, высоко вскидывая ноги, придерживая одной рукой саблю и сжимая в другой кивер. Пуля Слэттери ударила в понтон, отколов щепку, а вот Харперу повезло больше: после его выстрела француз упал. Тело забилось, вода окрасилась кровью. Еще выстрел, и французы метнулись к берегу в надежде спрятаться за камнями.

– Там их и держите, – сказал Шарп. – Сунутся к понтонам – убивайте.

Он снова поднялся на вершину. Бригадир уже сидел, прислонившись спиной к камню.

– Что там происходит?

– Лягушатники пытаются снять с мели понтоны, сэр. Мы не даем.

Над рекой раскатилось гулкое эхо – в форте Жозефина громыхнули французские пушки.

– Почему они стреляют? – раздраженно спросил бригадир.

– Думаю, сэр, – предположил Шарп, – кто-то из наших хочет захватить понтоны и поискать нас на реке. А лягушатники их отгоняют.

– Будь они прокляты! – Мун закрыл глаза и состроил страдальческую гримасу. – У вас бренди найдется?

– Нет, сэр. Извините. – Шарп поставил бы пенни против всех драгоценностей короны за то, что по крайней мере у одного из его парней плескался во фляжке ром или бренди, но стараться ради бригадира не собирался. – Есть вода, сэр. – Он предложил фляжку.

– К дьяволу вашу воду.

Предстояли часы ожидания, и Шарп рассчитывал, что его ребята не натворят за это время глупостей и будут вести себя разумно, а вот в отношении шести рейнджеров из 88-го такой уверенности не было. Коннахтские рейнджеры считались самым боевым полком во всей армии, но славились необузданностью и пренебрежением к дисциплине. Старшим у них был беззубый сержант, и Шарп, понимая, что если перетянет его на свою сторону, то обезопасит себя от возможных выходок остальных, направился к нему.

– Как вас зовут, сержант?

– Нулан, сэр.

– Я хочу, чтобы вы приглядывали вот за этим направлением. – Шарп указал на север, в сторону утеса. – Полагаю, лягушатников стоит ждать оттуда. Когда они появятся, подайте знак. Пропойте что-нибудь.

– Можете не сомневаться, сэр, – пообещал Нулан, – пропою. Не хуже какого-нибудь хора пропою.

– Если они придут, – продолжал Шарп, – нам придется отойти на юг. Я знаю, вы, парни, хороши, но вас все-таки маловато, чтобы драться с целым французским батальоном.

Сержант Нулан посмотрел на свою пятерку, пожевал губами, обдумывая заявление капитана, и с серьезным видом кивнул:

– Вы правы, сэр. Нас и впрямь маловато. Можно вопрос, сэр? Что вы собираетесь делать?

– Надеюсь, что лягушатникам надоест нас караулить и они уберутся в форт. Тогда мы спустимся к реке и попытаемся оторвать один понтон и перебраться на другой берег. Так и скажите вашим людям. Я хочу, чтобы мы все вернулись домой, а для этого нужно прежде всего набраться терпения.

Внизу снова затрещали выстрелы, и Шарп поспешил спуститься к Харперу. Французы предприняли еще одну попытку освободить плот. На сей раз они сделали канат из мушкетных ремней, и трое смельчаков залезли в реку, чтобы привязать его к брусу, соединявшему соседние понтоны. Одного удалось подстрелить, и он, прихрамывая, ковылял к берегу. Шарп начал перезаряжать винтовку, но тут и двое других рванули к укрытию, волоча за собой самодельный канат. Ремни натянулись и поднялись из воды. За дело, должно быть, взялись все, но при этом французов скрывали камни, и Шарп ничего не мог сделать. Канат задрожал, и один из понтонов вроде бы шевельнулся – возможно, ему только показалось, – но уже в следующий момент ремни лопнули, и стрелки на холме заулюлюкали.

Шарп посмотрел вдаль. Когда мост взорвался, на британской стороне осталось семь или восемь понтонов, и он не сомневался, что кому-нибудь придет в голову идея воспользоваться ими для организации спасательной экспедиции. Тем не менее время шло, а никто не появился. Либо французские пушки продырявили оставшиеся понтоны, либо спасателей просто не подпустили к берегу. В таком случае надежда на помощь со стороны таяла, и рассчитывать приходилось только на себя.

– Вам это ничего не напоминает? – спросил Харпер.

– Напоминает. Только я стараюсь не думать.

– Как те речки назывались?

– Дору и Тежу.

– Там ведь, сэр, лодок тоже не было, – бодро заметил Харпер.

– Потом-то мы их нашли, – сказал Шарп.

Два года назад его рота попала в ловушку на занятом неприятелем берегу Дору, а годом позже им с Харпером пришлось задержаться на Тежу, но в обоих случаях они вернулись к своим, а значит, вернутся и сейчас. И все-таки было бы лучше, если бы лягушатники ушли. Однако уходить французы не собирались и даже отправили посыльного в форт Жозефина. Гонец вскарабкался на холм, и стрелки вскинули винтовки, но парень так прыгал и метался из стороны в сторону, что ни у кого не поднялась рука спустить курок.

– Далековато, – объяснил, пожав плечами, Харпер.

Хэгмен, пожалуй, мог бы свалить посыльного и на таком расстоянии, но, сказать по правде, стрелкам просто не хватило духу стрелять по несчастному французу, проявившему немалую храбрость и рискнувшему собственной жизнью.

– Его отправили за подкреплением, – сказал Шарп.

Долгое время ничего не происходило. Обе стороны выжидали. Шарп лежал на спине, глядя на кружащего в высоком небе ястреба. Время от времени из-за камней высовывался француз, но, увидев стрелков, тут же прятался. Примерно через час какой-то парень помахал рукой, потом осторожно выступил из-за укрытия и жестом показал, что расстегивает штаны.

– Отлить приспичило, – заметил Харпер.

– Пусть его, – сказал Шарп, и стрелки подняли винтовки дулом вверх.

Несколько французов подошли к реке и, сделав дело, вежливо помахали британцам в знак благодарности. Харпер помахал в ответ. У одного из рейнджеров нашлись три засохшие лепешки. Их смочили водой и поделили на всех, но обед, конечно, получился скудный.

– Без продуктов нам не протянуть, – пожаловался Мун, наблюдая за дележкой лепешки. Судя по голодному блеску в глазах, он собирался потребовать для себя увеличенную пайку, поэтому Шарп во всеуслышание объявил, что каждый получит по равной доле. Настроение у Муна заметно испортилось; от обычной бодрости не осталось и следа. – И как вы собираетесь нас кормить? – обратился он к Шарпу.

– До утра придется поголодать, сэр.

– Господи… – простонал Мун.

– Сэр! – подал голос сержант Нулан, и Шарп обернулся.

Возле утеса появились две французские роты. Шли они рассеянным строем, чтобы не стать легкой мишенью для стрелков.

– Пэт! – крикнул Шарп. – Отходим! Поднимайтесь!

Положив бригадира на носилки, они торопливо двинулись на юг, поднимаясь и спускаясь по крутым склонам, но стараясь не упускать из виду реку. Французы следовали за ними на протяжении часа, не пытаясь приблизиться, и, похоже, поставили цель отогнать британцев подальше от понтонов.

– Ну и что дальше? – недовольно осведомился Мун.

– Подождем здесь, сэр.

Они остановились на защищенной камнями верхушке холма с хорошим обзором на все стороны. К западу несла свои воды река, а к востоку, петляя между взгорьями, пролегала дорога.

– И сколько ждать? – ехидно поинтересовался бригадир.

– Дотемна, сэр. Потом я спущусь и посмотрю, на месте ли понтоны.

– Не сомневаюсь, что их там не будет, – фыркнул Мун, подразумевая, наверное, что только дурак может придерживаться другого мнения. – Хотя, конечно, посмотреть стоит.

Далеко идти не пришлось. Ближе к сумеркам они увидели поднимающийся над рекой дым, а когда стемнело, на склон холма упало зарево далекого пожара. Взяв с собой сержанта Нулана и двух парней из 88-го, Шарп двинулся на север. Вскоре они увидели, что французы, не сумев снять понтоны с отмели, сделали так, чтобы и британцы не смогли ими воспользоваться. Баржи горели.

– Жаль, – сказал Шарп.

– Бригадир не обрадуется, сэр, – бодро заметил Нулан.

– Не обрадуется, – согласился Шарп.

Сержант сказал что-то своим людям на гэльском.

– Они что же, по-английски не говорят?

– Фергал не говорит. – Нулан кивком указал на одного. – А Падрейг говорит, только если на него наорать. Если не орать, он и слова не вымолвит.

– Скажите, я рад, что вы с нами.

– А вы и впрямь рады? – удивился сержант.

– Мы стояли рядом с вами при Буссако.

Нулан ухмыльнулся в темноте:

– Неплохая вышла драчка, да, сэр? Те все лезли и лезли, а мы их все били и били.

– А теперь, сержант, – продолжал Шарп, – все указывает на то, что нам придется продержаться вместе не один день.

– Похоже, что так, сэр, – согласился Нулан.

– А поэтому вам следует знать мои правила.

– У вас есть правила, сэр? – осторожно спросил сержант.

– Не красть у гражданских, если только не подыхаешь с голоду. Не пить без моего разрешения. И драться так, как будто у вас за спиной сам дьявол.

Нулан ненадолго задумался.

– Что будет, если мы нарушим эти правила, сэр?

– Вы их не нарушите, сержант, – хмуро ответил Шарп. – Вы их просто не нарушите.

С этим они и вернулись, огорчив бригадира принесенным известием.

Двое высоких мужчин неспешно шагали по крепостному валу. Впечатляющих размеров оборонительное сооружение окружало город со всех сторон, защищая его как от моря, так и от неприятеля. Выходящая к заливу стена была такой ширины, что по ней могли проехать в ряд три кареты. Горожане любили прогуливаться здесь в хорошую погоду, но этим двоим не мешал никто. Трое слуг шли впереди, расчищая им путь, еще по трое охраняли с каждой стороны, и еще несколько следовали сзади, внимательно наблюдая за тем, чтобы никто не потревожил хозяев.

На том, что повыше, была форма испанского адмирала: белый шелковый чулок, красные бриджи, красный же пояс и темно-синий сюртук с красным воротником, отороченным золотыми кружевами. Шел он, прихрамывая, поскольку левую ногу ниже колена заменял изготовленный из эбенового дерева протез. Из того же материала была сделана и палка с золотой рукояткой, помогавшая адмиралу при ходьбе.

Спутником его был отец Сальвадор Монсени – в черной сутане, с серебряным крестом на груди. После Трафальгара они вместе провели месяцы заключения в английской глуши и иногда, при необходимости, переходили на английский. Впрочем, сегодня такой нужды не возникло.

– Так, значит, девчонка рассказала вам все на исповеди? – спросил адмирал.

– Да. Она приходит на исповедь один раз в год, в день своей святой, тринадцатого января.

– И зовут ее Вероника?

– Катерина Вероника Бласкес. Сам Господь привел ее ко мне. В тот день в соборе принимали исповедь еще семь священников, но ее направили ко мне.

– И потом вы убили ее сводника, англичанина и его слуг. Надеюсь, Всевышний простит вас за это, святой отец.

Что касается мнения Господа, тут у отца Монсени никаких сомнений не было.

– Господь хочет видеть Испанию твердой в вере и могучей. Он хочет, чтобы наш флаг развевался над всей Южной Америкой, чтобы в Мадриде восседал католический король и чтобы слава и величие его отражались в нашем народе. Я всего лишь исполняю волю Божью.

– И вам это нравится?

– Да.

– Хорошо. – Адмирал помолчал, остановившись у глядящей в сторону залива пушки. – Мне нужны деньги.

– Вы их получите, господин.

– Деньги, – презрительно процедил маркиз де Карденас. Он родился в семье, где никогда не испытывали недостатка в средствах, и сам приумножил семейное богатство, но денег никогда не бывает много. Адмирал постучал палкой по пушке. – Деньги нужны на подкуп, потому что эти люди лишены как мужества, так и чести. Законники и политиканы. Вот с кем приходится иметь дело. С ничтожествами. Подонками.

Ничтожествами и подонками адмирал называл депутатов кортесов, испанского парламента, заседавшего сейчас в Кадисе и пытавшегося создать для Испании новую конституцию. Некоторые, liberalеs, хотели, чтобы страна управлялась кортесами, чтобы каждый гражданин мог сам решать свою судьбу, и эти люди говорили о свободе и демократии. Адмирал ненавидел их. Он хотел видеть Испанию прежней, ведомой королем и церковью, твердой в вере, в блеске величия и славы. Он хотел видеть Испанию свободной от чужаков, французов и британцев, и ради достижения этой цели был готов подкупить депутатов и сделать предложение французскому императору. Оставьте Испанию, сказал бы он ему, и мы поможем вам победить британцев в Португалии. Адмирал знал, что французы согласятся на эти условия, потому что положение у Наполеона было отчаянное. Император желал как можно скорее закончить войну в Испании. Со стороны могло показаться, что французы уже победили. Их войска заняли Мадрид и захватили Севилью, вынудив испанское правительство, если его можно так назвать, цепляться за жалкий кусочек суши здесь, в Кадисе. Однако Парижу приходилось держать в стране сотни тысяч солдат, разбросанных по десяткам гарнизонов, и когда эти солдаты выходили за стены крепостей, на них постоянно нападали партизаны. Заключив мир с уступчивым испанским правительством, Бонапарт получил бы значительное подкрепление для своих армий, сражающихся в других частях Европы.

– Сколько вам нужно? – спросил Монсени.

– Я мог бы купить кортесы за десять тысяч долларов, – ответил адмирал.

У края длинного мола, защищающего кадисскую бухту от Атлантики, проплыл британский фрегат. Глядя на трепещущий британский флаг, Карденас стиснул зубы. Он уже видел этот флаг раньше, когда корабли Нельсона шли к нему от мыса Трафальгар. Он дышал пороховым дымом и слышал крики умирающих. Картечь раздробила ему левую ногу, но адмирал остался на квартердеке, призывая своих моряков драться, убивать и не сдаваться. Он видел, как орущая орда британцев, страшных, диких, похожих на обезьян дикарей, раскатилась по палубе его корабля. Он видел все это и помнил, как прослезился, когда место сорванного испанского флага занял британский. Только тогда маркиз де Карденас сдал саблю и стал пленником ненавистных англичан. И кто он теперь? Хромой адмирал в побежденной стране, не имеющей собственного военного флота. Вот почему маркиз ненавидел британцев.

– Но англичане, – добавил он, не сводя глаз с фрегата, – никогда не заплатят десять тысяч долларов за письма.

– Думаю, они заплатят даже больше, если их припугнуть, – сказал отец Монсени.

– Чем?

– Я опубликую одно письмо. С изменениями, конечно. И пригрожу, что мы опубликуем другие. – Отец Монсени помолчал, ожидая возможных возражений со стороны адмирала, но их не последовало, и он продолжил: – Мне нужен человек, который мог бы внести такие изменения. Сочинитель.

– Сочинитель? – Адмирал нахмурился. – Разве вы сами не можете это сделать?

– Могу. Однако, как только письма будут изменены, англичане объявят их подделкой. Мы не сможем предъявить оригиналы, потому что оригиналы докажут правоту англичан. Поэтому нам нужно изготовить новые копии, на английском, написанные англичанином, которые мы выдадим за оригиналы. Вот почему мне нужен человек, владеющий их языком в совершенстве. Я знаю английский хорошо, но недостаточно для столь тонкого дела. – Священник задумчиво погладил распятие на груди. – Новые письма необходимы только для того, чтобы убедить кортесы, и большинство депутатов в них поверят, и все равно внесенные изменения должны выглядеть достоверно и не вызывать подозрений. Грамматика, правописание – все должно соответствовать правилам. Для этого мне и нужен сочинитель.

Адмирал небрежно махнул рукой:

– Я знаю одного такого. Отвратительная личность. Пишет, однако, хорошо и питает страсть к английским книжонкам. Он справится. Но как вы собираетесь опубликовать письма? Куда вы их пошлете?

– В «Эль-Коррео де Кадис». – Отец Монсени назвал единственную газету, которая противостояла liberalеs. – Я опубликую одно письмо, и из него будет следовать, что англичане планируют захватить Кадис и превратить его во второй Гибралтар. Британцы будут все отрицать, но мы предъявим новое письмо с поддельной подписью.

– Одним отрицанием англичане не удовлетворятся. – Адмирал покачал головой. – Они убедят регентство закрыть газету!

Регентством назывался совет, управлявший тем, что осталось от Испании, и получавший золото от Британии, а потому заинтересованный в том, чтобы не лишиться расположения и покровительства недавнего врага. Новая конституция означала приход к власти нового регентства, возглавить которое мог бы адмирал Карденас.

– Регентство будет бессильно, если письмо не подписано, – сухо заметил священник. – Англичане не посмеют признать его подлинность. За нас работу сделают слухи. Через день весь Кадис будет знать, что письмо написал их посланник.

Автором злополучных писем и впрямь был британский посланник в Испании, изливший на бумагу страстные признания в любви. Одно из них даже содержало обещание жениться. Обещание, адресованное девушке, известной под именем Катерина Вероника Бласкес. Это была шлюха, пусть и дорогая, но все-таки шлюха.

– Владельца газеты зовут Нуньес, если не ошибаюсь? – поинтересовался адмирал.

– Да.

– И вы полагаете, он согласится опубликовать письма?

– Положение священника имеет свои преимущества. Тайна исповеди, конечно, священна, но есть ведь еще слухи. Священники разговаривают друг с другом, и мне известно о Нуньесе кое-что такое, что он предпочел бы утаить от мира. Он согласится.

– А если англичане попытаются уничтожить печатный станок?

– Пусть попробуют. – Отец Монсени пожал плечами. – Мне достаточно небольшой суммы, чтобы превратить здание в крепость, а ваши люди помогут ее защитить. Англичанам ничего не останется, как только выкупить письма. Уверен, они заплатят уже после появления первого. И заплатят щедро.

– Какие только глупости не совершают мужчины из-за женщин! – вздохнул адмирал.

Он вынул из кармана длинную черную сигару, откусил кончик и повернулся к паре стоявших неподалеку мальчишек, которые, казалось, только и ждали этого момента. Каждый держал в руке толстую пеньковую веревку, один конец которой едва заметно тлел. Адмирал указал пальцем на одного из мальчишек, и тот, дважды хлестнув веревкой по земле, поднес разгоревшийся фитилек к кончику сигары. Прикурив, адмирал сделал жест следовавшим за ним людям, один из которых расплатился за оказанную услугу мелкой монетой.

– Лучше всего было бы и получить золото, и сохранить письма.

Британский фрегат проходил вблизи скал у бастиона Сан-Фелипе, и маркиз, провожая его взглядом, от всей души желал англичанам сесть на мель. С каким удовольствием увидел бы он, как качнутся мачты, когда корпус натолкнется на камни, как накренится и пойдет на дно корабль, как будут прыгать матросы в бушующее море. Но ничего этого не случилось, и фрегат уверенно прошел опасное место.

– Было бы еще лучше, – сказал священник, – получить золото и опубликовать письма. Выполнить волю Господа предательством не считается.

Громкое «бум» разнеслось над гладью залива, и собеседники, обернувшись, увидели вдалеке белое облачко дыма. Выстрелила одна из мортир, установленных французами в фортах на полуострове Трокадеро. В душе адмирала шевельнулась надежда, что стреляет она по фрегату, но нет, снаряд упал на городскую набережную, в полумиле к востоку. Дождавшись взрыва, он затянулся.

– Если мы опубликуем письма, кортесы обратятся против британцев. Золото подкрепит их решимость. И тогда мы сделаем предложение французам. Вы готовы разговаривать с ними?

– Готов, господин.

– Я, разумеется, дам вам рекомендательное письмо.

Свои предложения Парижу маркиз уже отправил. Это оказалось не так уж трудно. О его отношении к англичанам знали многие, и французский агент в Кадисе сам вышел с ним на связь. Ответ императора был прост: проведите через кортесы нужное решение, и испанский король, находящийся во Франции на положении пленника, вернется в страну. Франция заключит мир, и Испания будет свободна. Взамен французы требовали немногого: права провести войска по испанским дорогам, чтобы завершить завоевание Португалии и сбросить в море британскую армию лорда Уэлсли. В подтверждение своих добрых намерений французское командование распорядилось не трогать поместье Карденасов. Теперь Франция ждала, что адмирал сдержит слово и кортесы выскажутся за разрыв союза с Британией.

– К лету, святой отец.

– К лету?

– Да, все закончится к лету. Мы вернем нашего короля. Мы будем свободны.

– Под Богом.

– Под Богом, – согласился адмирал. – Найдите деньги, святой отец, и выставьте англичан дураками.

– Такова воля Всевышнего. И да будет так.

И пусть британцы катятся в ад.

Шарпу предоставили комнатушку на чердаке посольства. Плоская крыша временами сильно протекала из-за того, что не хватало огромного куска штукатурки. Остальную часть потолка покрывали опасные трещины. На столике стоял кувшин с водой, под кроватью – ночной горшок. Лорд Памфри принес извинения за предоставленное жилье.

– Жилье здесь, в Кадисе, арендовал консул. Всего шесть домов. Я занимаю один из них, но, думаю, вы хотели бы остаться в посольстве?

– Да, – ответил поспешно Шарп.

– Я так и думал. Тогда встретимся завтра в пять вечера.

– И мне нужна цивильная одежда, – напомнил Шарп его светлости.

Отправляясь спать, он обнаружил подготовленные для него пару штанов, рубашку и плащ. Похоже, одежда принадлежала несчастному Пламмеру. Была она грязная, слишком большая, неудобная и немного сырая, как будто после стирки ее ни разу не сушили.

Из посольства Шарп вышел в шесть утра – как раз ударили церковные колокола, и поднимающийся ветер разносил суматошный звон. Саблю и винтовку стрелок оставил дома – чтобы не привлекать к себе внимания, но прихватил из посольства пистолет.

– Он вам не понадобится, – заметил накануне лорд Памфри.

– Не люблю ходить без оружия, – возразил Шарп.

– Что ж, вам лучше знать, – сказал Памфри, – но только, ради бога, не пугайте аборигенов. Они и без того нам не доверяют.

– Я только осмотрюсь, – ответил Шарп.

Больше ему делать было нечего. Лорд Памфри ждал сообщения от шантажистов. Кто они, эти шантажисты, – никто не знал, но появление письма в газете указывало на политические интриги некоей партии, решившейся на отчаянные меры, дабы разрушить союз с Британией.

– Если ваши переговоры ни к чему не приведут, – сказал Шарп, – тогда мы начнем с газеты.

– Мои переговоры всегда заканчиваются успешно, – заявил высокомерно лорд Памфри.

– Я все-таки посмотрю на эту газету, – остался при своем Шарп, а потому и выбрался в город рано утром.

И несмотря на то что ему были даны самые подробные инструкции, быстро заблудился. Кадис представлял собой лабиринт узких темных улочек и высоких зданий. Здесь нельзя было взять карету, потому что лишь несколько улиц были достаточно широки, поэтому богатые горожане пользовались паланкином или прогуливались пешком.

Солнце еще не встало, и город спал. Немногие бодрствовавшие, по всей видимости, еще и не ложились, кое-где слуги подметали дворы или носили дрова. У ног потерлась кошка, и Шарп наклонился погладить ее, а затем направился по булыжной аллее, в конце которой возле церкви обнаружил то, что хотел. На ступеньках спал нищий. Он разбудил его и дал гинею вместе с плащом и шляпой Пламмера, взамен которых получил плащ и широкополую шляпу нищего, протертые до дыр, засаленные и грязные.

Держа курс на рассвет, Шарп оказался на крепостном валу. Его внешняя стена уходила круто вниз, к портовым причалам, но стрелковые позиции находились практически на одном уровне с городскими улицами. Он прошел мимо притаившихся у амбразур мрачных орудий. Над водой мелькнула вспышка света – на полуострове Трокадеро французы разместили свои новые чудовищные мортиры. На стене несла караул рота испанских солдат, но по меньшей мере половина из них храпели. По краю вала бегали собаки в поисках еды.

Весь мир, как и город, казалось, спал, но внезапно вспышка расколола восточный горизонт надвое. В распространившемся плоско, как диск, белом свете проступили силуэты пришвартовавшихся кораблей. Затем свет померк, сжавшись напоследок в огромный клуб дыма, который поднялся над одним из французских фортов. А потом пришел звук. Грохот раскатился над бухтой и встряхнул сонных часовых. Снаряд упал за укреплениями, в четверти мили от Шарпа, однако взорвался не сразу. Оставленный запалом тонкий хвостик дыма повис в первых лучах утреннего света. Снаряд разорвался в апельсиновой рощице, и Шарп, дойдя до нее, уловил запах порохового дыма. Он пнул попавшийся под ногу осколок, спрыгнул на обожженную траву и вышел через рощу на темную улицу. На востоке занимался рассвет, и стены домов окрасились в грязно-белый цвет.

Он заблудился, но находился в северной части города, куда и хотел попасть, и после недолгих блужданий нашел-таки церковь с красным распятием на стене. Лорд Памфри рассказал, что распятие привезли из Венесуэлы и что, согласно поверью, в праздник святого Винсента красная краска превращается в кровь. Шарпа рассказ заинтересовал – хотелось бы увидеть, как краска превращается в кровь.

Он присел на нижней ступени церковной лестницы, завернувшись в грязный плащ и спрятав лицо под широкими полами шляпы. Улица была узенькая, всего пять шагов в ширину, и почти напротив него стоял четырехэтажный дом, украшенный каменной раковиной, вцементированной в белый фасад. Дорога шла вдоль той стороны дома, где находилась резная входная дверь с двумя окнами по бокам. Изнутри окна закрывались ставнями, а снаружи стекло защищали толстые, окрашенные в черный цвет решетки. На верхних этажах было по три окна, которые выходили на узкие балконы. Здесь, как уверял Памфри, печаталась «Эль-Коррео де Кадис».

– Дом принадлежит человеку по имени Нуньес, он владелец газеты. Живет над типографией.

Никто не входил в дом Нуньеса. Шарп неподвижно сидел на ступеньках, поставив рядом деревянную чашку, взятую из кухни посольства. В чашку он положил горсть монет, помня о том, что это лучший способ пробудить щедрость, хотя на улице не было никого, у кого сие человеческое чувство можно было бы вызвать. Он вспомнил нищих, которых видел в детстве. Слепого Майкла с острыми, как у коршуна, глазами. Рванину Кейт, одалживавшую у бедных матерей детей за два пенса в час и цеплявшую за подол богатых женщин на Стрэнде. С собой она носила шпильку, покалывая которой детишек заставляла их плакать и в хорошие дни зарабатывала два, а то и три фунта, которые тут же вечером пропивала. И Вонючего Мозеса, клявшегося, что был священником до того, как влез в долги. Тот за шиллинг предсказывал прохожим судьбу. «Всегда говори, что им повезет в любви, мой мальчик, – советовал он Шарпу, – потому что люди предпочитают удачу в постели счастью на небесах».

Было подозрительно тихо. Когда появились первые прохожие, Шарп забормотал слова, подсказанные Памфри:

– Por favor, Madre de Dios.

Он повторял эти слова снова и снова, бубня невнятные благодарности, когда в чашку падала медная монета.

Все это время стрелок наблюдал за домом с раковиной и уже отметил, что большой входной дверью не воспользовались ни разу, а ставни за тяжелыми оконными решетками так и остались закрытыми, тогда как другие дома отворяли ставни навстречу тому скудному солнечному свету, что попадал сюда из-за высоких зданий. Шестеро вошедших в дом мужчин воспользовались боковой дверью. Позже Шарп и сам передвинулся туда, бормоча свое заклинание, и снова присел на корточки в конце улочки. Еще один гость, подойдя к боковой двери, постучал. Задвижка отодвинулась, посетителю задали вопрос и, получив, по всей видимости, удовлетворительный ответ, открыли. В течение следующего часа три грузчика доставили какие-то ящики, женщина принесла связку белья, и та же самая задвижка открывалась каждый раз, когда посетителей приглашали войти. Прачка бросила Шарпу монету.

– Gracias, – ответил он.

Примерно в середине утра из двери, ведущей в переулок, вышел священник – высокого роста, с худым, длинным лицом. Он бросил в чашку монету и что-то резко сказал. Слов Шарп не понял, но по сопровождавшему слова жесту догадался – ему приказано убраться. Он прихватил чашку и поплелся к церкви, где стрелка уже ожидали. И вовсе не для того, чтобы одарить парой звонких монет.

Трое нищих заняли его прежнее место на ступенях. Трое мужчин. По меньшей мере половина всех попрошаек в Кадисе были калеками, теми, кому посчастливилось выжить в сражениях с британцами и французами. Безногие… безрукие… в шрамах и язвах. У некоторых на шее болтались картонки с названиями битв, в которых они получили увечья, другие с гордостью таскали обноски формы, но ни один из поджидающей Шарпа троицы не был калекой, не хвастал драным мундиром, и все они наблюдали за стрелком.

Он вторгся в их владения, перешел границу. Нищие в Лондоне были организованы не хуже любого батальона. Если кто-то занимал чужое место, его сначала предупреждали, а если предупреждение не действовало, вызывали тех, кого называли «хозяевами». Вонючий Мозес всегда работал возле церкви Святого Мартина в Филдсе. Однажды его ограбили два моряка. Они пинками прогнали Мозеса через улицу, к работному дому, где отобрали «заработок», после чего заняли место на паперти. На следующее утро Вонючий Мозес вернулся к церкви, а неподалеку, в Мунс-Ярде, нашли два трупа.

Эта троица пришла сюда с подобной миссией. Они ничего не сказали, когда Шарп появился из переулка, просто окружили его, и один взял его чашку, а двое других подхватили под руки и поволокли к мрачной подворотне.

– Madre de Dios, – бормотал Шарп, кособочась и корчась, как будто у него ранена спина.

Тот, что взял чашку, спросил о чем-то. Шарп не понял беглого испанского, но догадался, что нужно незнакомцу, а также понял, что будет дальше. Испанец уже вытащил из-под лохмотьев острый нож, который молниеносно оказался у горла Шарпа, и в этот момент нищий оборванец превратился в солдата. Стрелок перехватил руку и продолжил движение ножа вверх, но теперь уже по направлению к нападавшему. Он улыбнулся, когда лезвие вошло под подбородок. Дополнительное движение, незначительный нажим, и язык пришпилен к нёбу. Испанец издал хлюпающий звук, с его губ закапала кровь. Легко высвободив правую руку, Шарп вытащил теперь и левую. Второй испанец замахнулся ногой, но капитан схватил сапог и дернул вверх так, что обидчик отлетел и сильно ударился о мостовую. Голова его треснула с сухим звуком, как приклад о камень. Третьему Шарп врезал локтем между глаз. Схватка заняла несколько секунд. Первый уставился на доставшего пистолет Шарпа широко открытыми глазами. Третий, пошатываясь, стоял на коленях. У второго из носа текла кровь, а пистолет смотрел в пах вожаку. Шарп взвел курок, и в темном проходе щелчок прозвучал зловеще.

Испанец, которому его же нож не давал открыть рот, поставил чашку и вытянул перед собой руки, как будто отгоняя беду.

– Проваливайте, – сказал Шарп по-английски, и они повиновались, хотя и не поняли. Отступали медленно, пятясь, пока он не поднял пистолет. И тогда они побежали. – Сволочи.

Голова раскалывалась. Он дотронулся до повязки и вздрогнул от боли. Наклонился и собрал монеты. Выпрямился. Сердце билось так, что он испугался и, чтобы не упасть, прислонился к стене арки и посмотрел вверх. Вроде бы полегчало. На замковом камне арки был выгравирован крест. Шарп смотрел на него, пока боль не утихла. Он убрал пистолет, который по неосторожности все еще держал в руке, хотя под аркой было достаточно темно и редкие прохожие его не видели. Под воротами, створки которых скреплял большой старомодный замок, торчала трава. Точно такой же замок, только не ржавый, висел и на двери лодочного сарая маркизы. Стрелок вернулся на улицу и увидел, что окна здания закрыты ставнями и решетками. Над зданием возвышалась сторожевая башня, и между ее камнями сорняков было еще больше. Здание выглядело заброшенным и находилось не более чем в сорока шагах от дома Нуньеса.

– Прекрасно, – сказал он вслух, и женщина, которая вела на веревке козла, перекрестилась, решив, что перед ней сумасшедший.

Близился полдень. Шарп долго бродил по улицам в поисках нужного торговца и даже связал в узел и засунул под мышку грязный плащ и шляпу, прежде чем войти в магазин и купить новый замок. Замок был сделан в Англии и имел выступы внутри стального корпуса для защиты механизма от отмычек. Владелец лавки запросил слишком много, возможно, потому, что покупатель был англичанином, но Шарп не спорил. В любом случае деньги из кассы посольства дал ему лорд Памфри.

Он вернулся к чудесному распятию и уселся на ступеньках под каменным навесом. Стрелок знал, что те трое или двое из них вернутся, но не раньше, чем соберут подкрепление, а значит, в запасе у него оставалось около пары часов. Какой-то пес с любопытством обнюхал его одежды, потом задрал заднюю лапу и пометил стену. В церковь приходили женщины, и большинство из них бросали в чашку мелочь. С другой стороны ступенек завела жалобные причитания нищенка. Она даже попыталась завязать с Шарпом беседу, но он повторял одну и ту же фразу, и она отказалась от этой затеи. Наблюдая за домом, капитан пришел к выводу, что украсть письма, если они действительно здесь, практически невозможно. Дом явно хорошо охранялся, и капитан подозревал, что входная дверь и окна первого этажа заперты изнутри. От дома к дому, вероятно собирая пожертвования на благотворительность, ходил монах. Минуту или две он безрезультатно стучал в дверь, пока из подворотни не вышел священник с худым лицом, который крикнул монаху, чтобы тот убирался. Входная дверь не открывалась. Скорее всего, она забаррикадирована, как и два зарешеченных окна. Французские мортиры выстрелили еще два раза, но ни один снаряд не упал возле улицы, где сидел Шарп. Когда улицы опустели на время сиесты, он поднялся со ступенек и побрел назад, к брошенному зданию, где его пытались ограбить. Дужка сломалась от удара булыжником, и стрелок размотал цепь и вошел внутрь.

Он оказался в маленьком закрытом дворике с аркадами. Часть аркад обвалилась, другая несла на себе следы огня. В стороне стояла часовенка с пробитой крышей и обожженными внутренними стенами. Французский снаряд? Вряд ли. Насколько успел понять Шарп, мортиры не могли добить до этого места в городе, а кроме того, разрушения были старыми. На обожженных участках обосновалась плесень, а между плитами пола выросла трава.

Он взобрался по ступенькам на сторожевую башню. На линии горизонта четко выделялись другие такие же, всего около двухсот, и Шарп предположил, что их построили торговцы, чтобы наблюдать за своими возвращающимися из Атлантики судами. Или, может быть, первые из них появились, еще когда Кадис был молодым городом, когда римляне поставили на полуострове гарнизон и следили за карфагенскими пиратами. Потом город захватили мавры, и уже они следили за христианскими разбойниками, а когда его отбили для себя испанцы, с башен наблюдали за английскими буканьерами. Они называли сэра Френсиса Дрейка «el Draco», и дракон пришел-таки в Кадис и спалил большую часть старого города, а башни пришлось отстраивать одну за другой, так как врагов у Кадиса хватало всегда.

Башня была в шесть этажей. Верхний представлял собой крытую платформу с каменной балюстрадой, и Шарп осторожно, чтобы никто не заметил резкого движения, выглянул из-за парапета. Оглядевшись, он пришел к выводу, что лучшего места для наблюдения за домом Нуньеса не найти. Башня находилась всего в пятидесяти шагах от типографии и соединялась с ней через плоские крыши нескольких построек. Дома в городе имели в основном плоские крыши, на которых можно было погреться под солнышком. В глубоких и узких, загроможденных балконами ущельях солнечный свет появлялся редко. Дымоходы отбрасывали густые тени, и в одной из них Шарп увидел часового на крыше дома Нуньеса, который, завернувшись в темный плащ, сидел, держа на коленях мушкет. Почти целый час стрелок следил за домом, и за все это время часовой едва шевельнулся. Французские мортиры смолкли, но вдалеке на юго-востоке поднимался дым. Там, за болотами, французская армия осаждала укрепления немногочисленной британской, которая защищала Кадисский перешеек. Приглушенный орудийный грохот походил на далекие раскаты грома. Затем наступила тишина.

Шарп спустился на улицу, закрыл ворота, повесил цепь и новый замок. Положил ключ в карман и пошел на юго-восток, удаляясь от дома Нуньеса. Океан оставался справа, и Шарп знал, что дорога приведет к собору, где у него была назначена встреча с лордом Памфри. Он вспомнил попавшего в плен Джека Буллена – бедняга Джек! – и дымок, вырвавшийся из мушкета Вандала. Ладно, месть подождет. Голова болела. Иногда от приступа боли правый глаз почти ничего не видел, хотя рана была с левой стороны. К собору Шарп пришел рано, поэтому уселся на волнолом и смотрел, как огромные волны накатывают с Атлантического океана, разбиваются о скалы и отступают с шапками белой пены.

Несколько человек перебирались по острым верхушкам рифов, которые простирались к западу от города и заканчивались у маяка. Они несли какой-то груз, возможно горючее для зажигавшегося по ночам маяка. Иногда они останавливались, прыгая с рифа на риф только тогда, когда волны откатывались и с камней стекала пена.

Часы пробили пять, и он направился к собору, который даже в недостроенном виде возвышался громадой над строениями поменьше. Крыша была наполовину прикрыта брезентом, так что определить, как будет выглядеть собор после окончания строительства, не представлялось возможным. Сейчас он выглядел ужасно – нагромождение коричнево-серого камня с несколькими окнами и паутиной лесов. У входа, к которому вела изящная лестница, его ждал лорд Памфри, тростью из слоновой кости отгонявший нищих.

– Боже милосердный, Ричард, – приветствовал Шарпа его светлость, – где вы взяли этот плащ?

– У нищего.

Одет лорд Памфри был скромно, хотя темный сюртук и длинный черный плащ источали аромат лаванды.

– День прошел с пользой? – поинтересовался он, раздвигая тростью попрошаек.

– Может быть. Все зависит от того, находятся ли письма в типографии.

– Уверен, до этого не дойдет, – ответил лорд Памфри. – Надеюсь, шантажисты свяжутся со мной.

– Они еще этого не сделали?

– Пока нет, – сказал Памфри и, опустив указательный палец в чашу со святой водой, провел им по лбу. – Я, конечно, не католик, так ведь не грех им и притвориться, правда? В записке содержится намек на то, что наши противники не против продать нам письма, но за бо́льшие деньги. Не правда ли, отвратительно?

Последнее относилось к внутреннему убранству собора, которое Шарпу не только не показалось отвратительным, но, наоборот, восхитительным, богатым и величественным. Он смотрел на длинный неф с рядами колонн по бокам. За проходами находились ряды часовен с раскрашенными статуями, позолоченными алтарями и свечами, которые зажгли верующие.

– Они строят собор девяносто с лишним лет, – сказал лорд Памфри, – и сейчас работы приостановились из-за войны. Думаю, когда-нибудь закончат. Снимите шляпу.

Шарп сдернул шляпу.

– Вы написали сэру Томасу?

– Да.

Лорд Памфри обещал попросить разрешения оставить людей Шарпа на Исла-де-Леоне и не посылать их на корабле в Лиссабон. Весь день дул южный ветер, и несколько кораблей уже отправились на север.

– Приведу их сегодня, – сказал Шарп.

– Их разместят в конюшнях и выдадут за слуг посольства. Мы пойдем к перекрестью.

– Перекрестью?

– Месту, где трансепт пересекается с нефом. Под ним находится крипта, подземная часовня.

– Где погиб Пламмер?

– Где погиб Пламмер. Вы же именно это хотели увидеть?

Дальний угол собора оставался недостроенным. Там поднималась ровная кирпичная стена, и там еще предстояло возвести святилище и главный алтарь. Место, которое лорд Памфри назвал перекрестьем, представляло собой просторное помещение с уносящимися ввысь колоннами в каждом углу. Вверху был незаконченный купол, под которым на лесах работали несколько человек. Леса поднимались вдоль колонн и разбегались мостками у основания купола. Вверху на лесах крепился самодельный подъемный кран, и двое строителей тянули груженную кирпичами деревянную платформу.

– Вы же вроде бы говорили, что они прекратили строительство, – сказал Шарп.

– Наверное, понадобился какой-то ремонт, – отмахнулся лорд Памфри.

Он провел Шарпа мимо кафедры, за которой в одну из массивных колонн была встроена арка. Ступеньки лестницы исчезали внизу.

– Капитана Пламмера убили там. – Лорд Памфри указал на ступеньки. – Должен сказать, он был отвратительным типом, так что никакого сожаления я не чувствую. Хотите спуститься?

– Конечно.

– Очень сомневаюсь, что они снова выберут то же место, – сказал его светлость.

– Зависит от того, чего они хотят.

– Что вы имеете в виду?

– Если они хотят убить нас, то выберут именно то самое место. Один раз сработало, почему бы не воспользоваться им еще раз?

Шарп спустился по лестнице и оказался в необычном помещении, круглом, с низким сводом. Алтарь находился в другом конце комнаты. Три женщины стояли на коленях перед распятием, перебирали четки и, не отрываясь, смотрели на распятого Христа. Памфри прошел на цыпочках к центру часовни и приложил палец к губам. Шарп удивился – его светлость не отличался набожностью, но тут Памфри постучал тростью о пол, и между стенами зазвучало эхо.

– Не правда ли, удивительно? – спросил лорд Памфри.

– Удивительно, – отозвалось эхо.

Одна из женщин повернулась и бросила на них сердитый взгляд, но его светлость мило улыбнулся ей и ответил элегантным поклоном.

– Здесь можно петь и слышать свой собственный голос, – сказал Памфри. – Хотите попробовать?

Шарпа же больше интересовали арочные проходы. Их было пять. Средний вел в другую часовню, где горел алтарь с зажженными свечами. Остальные четыре были погружены в темноту. Стрелок осмотрел ближайшую и обнаружил, что из нее идет коридор, соединявший все часовни по периметру.

– Хитрые мерзавцы, верно? – сказал он лорду Памфри, который повсюду следовал за ним.

– Хитрые?

– Должно быть, Пламмер умер в центре большой комнаты, да?

– Определенно, да, там мы нашли кровь. Если присмотритесь, увидите сами.

– А те мерзавцы, должно быть, стояли в боковых помещениях. Определить, в какой именно часовне они находятся, невозможно, потому что коридор соединяет все. Для встречи здесь есть только одна причина – убийство. Вы ведете с ними переговоры? Предложите им встретиться в другом месте и при свете дня.

– Думаю, мы не в том положении, чтобы что-то требовать. Сделка в наших интересах.

– Как скажете. О какой сумме идет речь?

– По меньшей мере о тысяче гиней. Возможно, намного большей.

– Черт возьми! – воскликнул Шарп и невесело рассмеялся. – Это научит посла аккуратней выбирать женщин.

– Генри уже заплатил триста гиней, которые потерял Пламмер, но он может себе это позволить. Человек, который похитил его жену, выплатит ему целое состояние. Только теперь это будут уже деньги правительства.

– Почему?

– Потому что, как только наши враги опубликовали письмо, дело стало политическим. Теперь речь идет не об ошибке Генри в выборе любовницы, а о политике Британии в отношении Испании. Может быть, поэтому они опубликовали письмо. Чтобы поднять цену и запустить руку в закрома его величества. Если так, то, должен сказать, ход очень ловкий.

Шарп вернулся в центральную комнату. Представил, как враги прячутся вокруг, как перемещаются по скрытым коридорам, угрожая каждые несколько секунд из нового прохода. Пламмер и его спутники были здесь как крысы в западне, не знающие, из какой дыры выскочат терьеры.

– Предположим, они действительно продадут вам письма, – сказал он. – Что помешает им сделать копии и опубликовать их снова?

– Мы потребуем гарантий. Это одно из наших обязательных условий.

– Чушь! – презрительно бросил Шарп. – Вы ведете переговоры не с дипломатами, а с закоренелыми шантажистами.

– Знаю, Ричард, – кивнул Памфри. – Знаю. Это не совсем то, что хотелось бы, но мы должны сделать все от нас зависящее и надеяться, что сделку будут соблюдать обе стороны.

– Хотите сказать, что просто надеетесь на лучшее?

– Это плохо?

– Милорд, в битве всегда следует ожидать худшего. Тогда вы, может быть, и будете готовы ко всему. Где женщина?

– Женщина?

– Катерина Бласкес. По-моему, ее зовут так? Так где она?

– Понятия не имею, – холодно ответил Памфри.

– Она замешана в этом? – спросил Шарп. – Тоже хочет денег?

– Но ведь письма украли у нее!

– Это она так говорит.

– Вы чересчур недоверчивы, Ричард.

Шарп не ответил. Ему не нравилось, как Памфри произносит его имя. В этом было что-то даже большее, чем простая фамильярность. Оно звучало как кличка некоего домашнего любимца, ценного конечно, но стоящего ступенью ниже. Лорд вел себя, как всегда, снисходительно и неестественно. Его светлость любил производить впечатление легкости, хрупкости и фривольности, однако Шарп знал, что в ухоженной голове скрывается блестящий ум. В мире интриг и тайн лорд Памфри чувствовал себя как дома и хорошо знал, какие скрытые мотивы движут людьми.

– Пампс, – сказал Шарп, с удовольствием отметив, как спутник повел бровью, – вы прекрасно знаете, что они собираются обмануть нас.

– Поэтому я и попросил, чтобы пригласили вас, капитан Шарп.

Уже лучше.

– Мы не знаем наверняка, находятся ли письма в типографии?

– Нет, не знаем.

– Но если они обманут нас, а так оно и будет, тогда заниматься ими придется мне. Какая у нас цель, милорд? Выкрасть письма или просто не дать им хода?

– Правительство его величества устроят оба варианта.

– А правительство его величества заплатит мне, не так ли? Десять шиллингов и шесть пенсов в день и четыре шиллинга и шесть пенсов на непредвиденные расходы.

– Уверен, посол наградит вас, – натянуто ответил лорд Памфри.

Шарп промолчал. Пройдя в центр палаты, он увидел засохшие пятна крови между каменными плитами. Ударил пяткой о пол. Прислушался к эху. Что тут было? Как все произошло? Шум в темноте… выстрелы… страх… Впрочем, возможно, Памфри прав. Может быть, они на самом деле собирались продать письма, но если местом для обмена выбрали эту часовню, то, скорее всего, им нужны и письма, и золото. Он поднялся по ступенькам. Памфри последовал за ним. Шарп попробовал открыть дверь во временной кирпичной стене. Она легко поддалась, и за ней начиналась улица, где громоздилась груда оставленных до возобновления строительства кирпичей.

– Все посмотрели? – спросил лорд Памфри.

– Молитесь, чтобы не предложили крипту, – сказал Шарп.

– А если предложат?

– Молитесь, чтобы они этого не сделали, – повторил Шарп.

Никогда еще он не видел места более подходящего для засады и убийства.

В молчании они шли по маленьким улицам. На другом конце города глухо бухнуло – взорвался снаряд, – и мгновение спустя зазвонили все церковные колокола города. Скорее всего, подумал Шарп, взрыв вызвал пожар и колокола созывали людей тушить огонь, но тут он увидел, что все на улице остановились. Люди снимали шляпы и склоняли головы.

– Oraciones, – сказал лорд Памфри, обнажая голову.

– Что?

– Время вечерней молитвы.

Когда колокола стихли, люди начали креститься. Шарп и Памфри пошли дальше, но отступили и прижались к витрине, чтобы пропустить трех мужчин, которые несли на спине гигантские связки дров.

– Все это привозное, – заметил лорд Памфри.

– Дрова?

– Здесь их достать невозможно. Поэтому привозят с Балеарских или Азорских островов. Зимой в Кадисе, чтобы приготовить пищу или не замерзнуть, требуется очень много денег. К счастью, посольству привозят уголь из Англии.

Уголь и дрова. Шарп смотрел на грузчиков, пока они не пропали из виду. А что, если… Они подали ему идею. Как спасти посла, если шантажисты не продадут письма. Как победить.

Шарп спрыгнул в воду и сразу набрал в сапоги. Он пробирался к берегу за прапорщиком Кеогом, чья треуголка вполне могла принадлежать еще его деду. С загнутых «рогов» свисали кисточки, а на макушке красовался огромный синий плюмаж под цвет кантам 87-го полка.

– Вперед, вперед, вперед, – шептал Кеог, но не Шарпу, а громиле-сержанту и горстке людей, которые этой ночью оказались под его началом.

Сержант угодил в плетеную ловушку для рыбы и страшно ругался, пытаясь от нее освободиться.

– Вам помочь, сержант Мастерсон? – справился Кеог.

– Боже, нет, сэр, – ответил Мастерсон, топча остатки ловушки, – проклятая корзинка, сэр.

– Пристегнуть штыки, парни! – сказал Кеог. – И не шуметь!

Казалось невероятным, что четыреста или пятьсот человек могли подобраться так близко к двум лагерям по обе стороны ручья и остаться незамеченными, но французы все еще не обнаружили противника. В свете костров Шарп видел небольшие палатки и плетеные шалаши из веток, скрепленных камышом. Возле одной провисшей палатки стояла ружейная пирамида. И зачем только им палатки? Их задача – охранять плоты, а не спать, но бодрствовали всего лишь несколько человек. Двое медленно шли по лагерю, повесив мушкеты на плечо. Они ничего не подозревали, а в это время вторая шаланда высадила еще одну группу красномундирников на подмогу парням из 87-го. Еще две группы высадились на северном берегу.

– Фора балла, парни, – негромко сказал майор Гоуг. – Фора балла.

– Что он говорит? – шепотом спросил Шарп.

– Faugh a ballagh, сэр, – также шепотом ответил Харпер. – Расступись. Уйди с дороги – ирландцы идут. – Харпер пристегнул штык. Заряд семистволки он, по всей видимости, собирался приберечь на крайний случай. – Мы тоже идем, черт возьми, – сказал он, защелкивая штык на мушке, так что ствол увеличился на двадцать три дюйма смертоносной стали.

– Ну, вперед! – тихо сказал майор Гоуг, переходя на английский. – Прикончим ублюдков. Но сделаем это тихо, парни. Не будите голубков без надобности.

Восемьдесят седьмой пошел вперед, штыки блестели в тусклом свете костров. Солдаты взводили курки мушкетов, и Шарп был уверен, что французы услышат лязг, однако враг вел себя тихо. Первым осознал опасность часовой на северном берегу. Возможно, он заметил темные очертания шаланд в протоке или отблески штыков на западе, и это заставило часового приглушенно вскрикнуть от удивления. Мушкет выстрелил.

– Faugh a ballagh! – закричал майор Гоуг. – Faugh a ballagh! Дадим им жару, парни!

Эффект неожиданности был потерян, и Гоуг больше не намеревался сдерживать своих парней. Шарп помнил батальон по Талавере, знал, какой дисциплинированностью они отличаются, но сейчас Гоуг требовал быстроты и ярости.

– Вперед, негодники! – заорал он. – Живей! Я вас не слышу! Подать голос!

Солдаты ответили на эту охотничью команду леденящими душу воплями. Казалось, это воют баньши. Они рванули через болото, спотыкаясь на кочках и перепрыгивая небольшие канавы. Молодой, гибкий прапорщик Кеог бежал впереди, размахивая над головой офицерской пехотной сабелькой.

– Faugh a ballagh! – орал он. – Faugh a ballagh!

Он прыгнул через канаву – ноги разъехались, ножны подскочили, левая рука на треуголке – и споткнулся, но сержант Мастерсон, почти такой же здоровый, как и Харпер, рывком поставил хрупкого на вид прапорщика на ноги.

– Убить их! – кричал Кеог. – Смерть! Смерть!

Вспышки выстрелов сверкали там и тут среди огней лагеря, но Шарп не слышал ни выстрелов, ни раненых. Разрозненные и сонные французы выползали из своих палаток и шалашей. Какой-то офицер, размахивая саблей, пытался собрать солдат, но крики ирландцев приводили едва проснувшихся французов в ужас. Ирландские мушкеты стреляли редко, основную работу проделал страх, внушаемый семнадцатидюймовыми штыками. Босоногая женщина сгребла простыни и поспешила за своим избранником. Два пса носились кругами и лаяли на всех подряд. Шарп увидел пару всадников, исчезающих в темноте позади него. Он резко развернулся, поднял винтовку, но всадники уже унеслись к берегу, туда, где пришвартовались шаланды. Кеог со своими людьми устремился вперед, а Шарп остановил Харпера.

– У нас зеленые мундиры, Пэт, – предупредил он. – Нас могут принять за французов, если не будем осторожны.

Он оказался прав. Полдюжины солдат с желтым кантом на красных мундирах внезапно появились среди костров, и Шарп увидел направленный на него мушкет.

– Девяносто пятый! – крикнул он. – Девяносто пятый! Не стрелять! Кто вы?

– Шестьдесят седьмой! – ответил голос.

Шестьдесят седьмой Гемпширский полк продвигался медленнее ирландцев, но держал строгий порядок. Капитан разводил людей охранять захваченный лагерь, в то время как майор Гоуг призывал своих вернуться и выставить охранение. Шарп и Харпер повернули на голос. Проходя мимо палаток, Шарп тыкал в них саблей. Из одной ответили криком. Шарп сдернул навес и увидел двух прячущихся французов.

– Выходи! – проревел он.

Они выползли ему под ноги, дрожа от страха.

– Я и не знаю, берем ли мы пленных, – сказал Шарп.

– Мы не можем просто убить их, сэр, – ответил Харпер.

– Я не собираюсь их убивать, – проворчал Шарп. – Встать!

Подгоняя парочку саблей, он повел французов к другой группе пленников, которых сопровождали гемпширские красномундирники. Один из гемпширцев склонился над французом, мальчишкой лет четырнадцати-пятнадцати на вид. Парень был ранен в грудь и умирал, ноги его выбивали жуткую дробь.

– Спокойно, парень. – Красномундирник потрепал умирающего по щеке. – Ну-ну, спокойно.

Дальний берег озарился внезапной вспышкой мушкетных выстрелов и так же мгновенно затих, – видимо, там красномундирники справились так же быстро, как и их товарищи на южном берегу.

– Это вы, Шарп? – раздался голос майора Гоуга.

– Так точно, сэр.

– Чертовски быстро все получилось, – разочарованно сказал Гоуг. – Они просто сбежали! Даже не пытались драться. Окажите любезность, доложите генералу Грэму, что берег захвачен и контратак не предвидится. Вы найдете генерала у плотов.

– С радостью, сэр.

Они с Харпером двинулись через захваченный лагерь.

– А я думал – повоюем, – вслед за Гоугом разочарованно протянул Харпер.

– Эти дурачки все проспали.

– И ради чего было тащиться в такую даль? Чтобы увидеть, как горстка дублинцев разбудит лягушатников?

– Парни Гоуга из Дублина?

– Полк там набирали, сэр. – Харпер увидел брошенный французами ранец, поднял его и заглянул внутрь. – Сволочи, – сказал он и отбросил пустой ранец в сторону. – Сколько мы здесь пробудем?

– Сколько понадобится. Может, час.

– Так долго!

– У саперов много работы, Пэт, – сказал Шарп и вспомнил вдруг беднягу Старриджа, так надеявшегося, что Шарп вытащит его живым из переделки на понтонном мосту через Гвадиану.

Они нашли генерала Грэма на берегу у стоявших на якоре плотов. Пятая шаланда, на борту которой находились саперы, была привязана к ближайшему плоту с двумя убитыми французами.

Плоты представляли собой огромные деревянные платформы с короткой мачтой, к которой крепился небольшой парус. Французы ждали темной ночи, когда северный ветер и прилив отнесут плоты к флотилии, готовящейся к переброске армии на юг. Команды из добровольцев должны были подвести эти неуклюжие громадины как можно ближе к якорной стоянке, поджечь запальные фитили и, пересев в лодки, убраться подальше от огненного ада. Если бы плоты оказались среди британских и испанских кораблей, возникла бы паника. Чтобы корабли не сгорели, пришлось бы рубить якорные цепи, и ветер сталкивал бы неуправляемые суда друг с другом или относил их к болотистому побережью Исла-де-Леона. Плоты были загружены бочками с зажигательной смесью и сухими ветками, а по периметру стояли старые пушки, соединенные с бочками огнепроводными шнурами. Пушки – некоторые из них, казалось, двухсотлетней давности – были небольшие, но заряжены крупной картечью, круглыми ядрами и всем, чем французы смогли набить стволы. Сгрудившись на якорной стоянке, они могли бы сеять смерть и разрушения.

Саперы устанавливали заряды и протягивали быстрогорящие фитили на южный берег, где находился со своими помощниками генерал Грэм. Шарп передал ему сообщение от Гоуга, и сэр Томас утвердительно кивнул.

– Дьявольские штуки, а? – Он кивнул в сторону ближайшего плота.

– Балгован! – крикнул голос с северного берега.

– Пертшир! – отозвался сэр Томас.

– На этой стороне чисто, сэр!

– Молодец!

– Балгован, сэр? – спросил Шарп.

– Пароль, – ответил сэр Томас. – Забыл вам сказать. Балгован – это место, где я вырос, Шарп. Лучшее место на земле. – Он посмотрел на юг, где находился форт Сан-Луис, и нахмурился. – Слишком уж легко все получилось.

Его, похоже, что-то беспокоило, но Шарп промолчал, потому что генерал-лейтенант сэр Томас Грэм не нуждался в комментариях капитана.

– Плохие солдаты, – сказал сэр Томас, имея в виду французов, которые должны были охранять плоты, – вот в чем дело. Разложение начинается на уровне батальона. Готов поставить ваше годовое жалованье против моего, Шарп, что старшие батальонные офицеры спят сейчас в фортах. У них там теплые постели, огонь в камине и служанки под боком, а их солдаты погибают здесь.

– Не стану спорить, сэр.

– Да уж только дурак бы и спорил, – сказал сэр Томас. В свете затухающих костров французского лагеря генерал видел стоящих на фоне освещенного форта красномундирников – прекрасная мишень для неприятельской артиллерии. – Уилли, передайте Хью и Джонни, чтобы посадили своих парней на землю.

– Есть, сэр, – по-моряцки ответил лорд Уильям.

Он побежал на юг, а сэр Томас спрыгнул в грязь и забрался на ближайший плот:

– Идите сюда, Шарп, посмотрим.

Шарп и Харпер прошли за генералом, который с помощью своего тяжелого клеймора открыл первую бочку. Под крышкой они увидели полдюжины тусклых шаров, по размеру напоминающих девятифунтовые ядра.

– Это еще что, черт возьми? – спросил сэр Томас.

– Дымовые снаряды, сэр, – сообщил лейтенант-сапер, бегло заглянув в бочку, и продолжил вместе с сержантом менять огнепроводные шнуры на быстрогорящие.

Сэр Томас поднял один дымовой снаряд и ковырнул смесь под ним.

– Что там еще в бочке? – спросил он.

– В основном селитра, сэр, – ответил лейтенант. – Возможно, в смеси с серой, сурьмой и смолой. Гореть будет как в аду.

Сэр Томас поднял дымовой снаряд. В оболочке было проделано около дюжины отверстий, а когда он постучал по снаряду, звук получился глуховатый.

– Папье-маше? – догадался генерал.

– Так точно, сэр. Папье-маше, заполненное порохом, сурьмой и угольной пылью. Сейчас нечасто такие встретишь. Применяются на флоте. Их полагается поджигать и бросать во вражеские орудийные порты, сэр, чтобы пушкари задохнулись. Конечно, дело рискованное, могут убить, но в тесных пространствах они чертовски неприятны.

– А зачем здесь? – спросил сэр Томас.

– Думается мне, сэр, лягушатники надеялись пустить дым впереди плотов и спрятаться за ними. А сейчас, если вы позволите, сэр…

– Да, конечно.

Генерал посторонился, пропуская лейтенанта, положил дымовой снаряд в бочку и уже собирался закрыть ее крышкой, когда его остановил Шарп:

– Могу я взять их, сэр?

– Они вам нужны? – удивился сэр Томас.

– С вашего разрешения, сэр.

Сэр Томас непонимающе посмотрел на Шарпа. Затем пожал плечами:

– Как хотите.

Шарп послал Харпера за французским ранцем. Думал он о крипте в соборе и коридоре вокруг темных ниш, о людях с мушкетами и саблями, прячущихся во мраке. Наполнив ранец дымовыми снарядами, капитан отдал его Харперу:

– Присмотри за ним, Пэт. Возможно, он спасет нам жизнь.

Генерал Грэм прыгнул на другой плот, где команда саперов подсоединяла новые фитили к заряженным пушкам и размещала пороховые снаряды в центре плота.

– Здесь еще дымовые снаряды, Шарп! – прокричал он.

– Мне больше не надо, сэр. Спасибо, сэр.

– Зачем вам… – начал было генерал, но остановился на полуслове, потому что в форте Сан-Луис грохнула пушка.

В гарнизоне наконец-то осознали, что происходит на болоте, и, как только звук выстрела утих, Шарп услышал свист мушкетных пуль над головой. Значит, пушка была заряжена картечью. Дым озарился тремя короткими вспышками красного света – за амбразурами громыхнули еще несколько пушек. Ядро прошуршало над головой генерала, град мушкетных пуль ударил по болоту.

– Снарядами бить не станут, – сказал Шарп Харперу. – Не хотят поджечь плоты.

– Не слишком большое утешение, сэр, – ответил сержант, – учитывая, что целят они прямо в нас.

– Просто обстреливают лагерь, – успокоил его Шарп.

– А мы как раз в лагере, сэр.

Затем ожили орудия форта Сан-Хосе. Они располагались намного дальше, и звука картечи слышно не было. Одно ядро попало в протоку, и ближайший плот залило водой. Орудийные вспышки теперь виднелись и на севере, и на юге, освещая ночь огненными языками. Шарп снова подумал, что ему нечего здесь делать. Как, впрочем, и сэру Томасу. Генерал-лейтенанту вовсе не обязательно было отправляться в это рискованное предприятие, мог бы послать майора или полковника. Но опасность как будто притягивала сэра Томаса. Генерал пристально смотрел на юг, пытаясь понять, не отплыла ли французская пехота из форта Сан-Луис под прикрытием артиллерии.

– Шарп! – крикнул он.

– Сэр?

– Капитан Вэч говорит, что саперы почти закончили. Вы не сходите к шаландам? Найдете капитана Коллинза. Передайте ему, что мы сыграем отступление минут через двадцать. Может, через полчаса. Помните пароль и отзыв?

– Балгован и Пертшир, сэр.

– Молодец. Отправляйтесь. И я не забыл о вашей просьбе. Поговорим об этом за завтраком.

Шарп повел Харпера вдоль протоки. Несколько раз у них спрашивали пароль, и Шарп говорил отзыв.

Капитан Коллинз неодобрительно посматривал на вверенных его заботам пленников.

– Ну и что мне с ними делать? – жалобно спросил он. – На шаландах для них места нет.

– Тогда оставим их здесь, – сказал Шарп.

Он передал сообщение генерала и стоял возле Коллинза, наблюдая за вспышками выстрелов. Одно ядро попало в догорающий костер, и пламя с углями взметнулось в воздух футов на тридцать – сорок. Горящие осколки попали на палатки, которые тут же занялись и осветили громоздкие плоты.

– Не люблю ночные сражения, – признался Коллинз.

– Да, нелегкое дело, – согласился Шарп.

Тени зашевелились, задвигались, и болото наполнилось ими, отбрасываемыми светом костров. Он вспомнил, как ночью у Талаверы обнаружил взбирающихся на холм французов. То была ночь сумасшедшей неразберихи, но сегодня враг действовал как-то лениво. Артиллерия форта все еще вела обстрел, но ядра теперь падали далеко слева от Шарпа.

– Тут было два паршивца, – сказал Коллинз. – Оба верхом! Знаю, у нас лошадей нет, но подумал, может, наши захватили парочку. Подъехали ко мне совершенно спокойно, а потом ускакали. Мы даже ни разу не выстрелили. Один из них еще пожелал мне спокойной ночи, наглец этакий.

Значит, французы, подумал Шарп. Знают, что шаланды стоят ниже по течению от лагеря. Больше того, знают, что они плохо охраняются.

– Не возражаете, если я предложу отвести шаланды вверх по течению?

– Зачем?

– Потому что между вами и ирландцами большой разрыв.

– Мы же высаживались здесь, – возразил Коллинз. – Выше к лагерю идти было нельзя, так?

– Но теперь можно. – Шарп кивнул в сторону матросов, ожидавших на банках.

– Я должен охранять лодки, – угрюмо сказал Коллинз. – Я ими не командую.

– А кто командует?

Шаландами командовал флотский лейтенант, но он ушел на пятой лодке вверх по течению вместе с саперами, и Коллинз, не имея прямых приказов, не хотел рисковать и передвигать лодки по собственной инициативе. Предложение Шарпа как будто даже оскорбило его.

– Я буду ждать приказов, – заявил он недовольно.

– В таком случае организуем для вас охрану. Мы будем там. – Шарп указал на юг. – Предупредите своих парней, чтобы не подстрелили нас, когда будем возвращаться.

Коллинз не ответил. Шарп сказал Харперу положить ранец с дымовыми снарядами в шаланду генерала, а затем повел его на юг.

– Будь настороже, Пэт.

– Думаете, французы придут?

– Не могут же они просто сидеть и ждать, когда мы сожжем плоты.

– До сих пор они не очень-то спешили, сэр.

Ветерок с далекого океана принес запах соли. Пригнувшись в камышах, Шарп видел отражения пляшущих на воде городских огней. Пушки из фортов все еще постреливали, хотя об эффективности огня судить было трудно. Парни из Дублина и Гемпшира лежали на земле, пока саперы занимались своим делом в тени на плотах.

– На месте лягушатников, – сказал Шарп, – я бы не беспокоился о плотах, а захватил шаланды. Отрезали бы нас здесь всех, скрутили и взяли в плен пару сотен пленных, включая генерал-лейтенанта. Неплохо для ленивых болванов за одну ночь работы, а?

– Вы ведь не лягушатник? Они, наверное, пьяные все. Свалили работу на пушкарей, а сами дрыхнут.

– Потерять плоты, это они позволить себе могут, – продолжал Шарп, – если захватят пять шаланд. Их можно использовать вместо плотов.

– Мы скоро уходим, сэр, – попытался унять капитана Харпер. – Не стоит волноваться.

– Будем надеяться.

Они замолчали. Болотные птицы отчаянно кричали в темноте, разбуженные стрельбой.

– Так что будем делать в городе? – немного погодя спросил Харпер.

– Надо выкупить письма у одного негодяя, – ответил Шарп, – или, по крайней мере, убедиться, что все будет тихо, пока их выкупают, а если что пойдет не так – кстати, я в этом не сомневаюсь, – то выкрасть чертовы письма.

– Письма? Не золото?

– Нет, Пэт, не золото.

– И вы ожидаете неприятностей?

– Непременно. Мы имеем дело с шантажистами. А те после первого раза никогда не успокаиваются, верно? Они всегда хотят больше, поэтому нам придется, по всей видимости, прикончить мерзавцев до того, как все закончится.

– Чьи письма?

– Одной потаскухи, – туманно ответил Шарп.

Он понимал, что Харпер в скором времени узнает правду – от него ничего не скроешь, – но Шарпу нравился Генри Уэлсли, и он решил не распространяться о случившемся.

– Все должно быть легко, – продолжал он, – только испанцам не понравится то, что мы сделаем. Они арестуют нас, если поймают. Или пристрелят.

– Арестуют?

– Придется малость схитрить, Пэт.

– Тогда все нормально, – ответил Харпер. – С этим проблем не возникнет, верно?

Шарп улыбнулся. Ветер шевелил камыши. Прилив закончился. Стрельба не прекращалась, снаряды падали в болото или вспенивали воду в протоке.

– Жаль, что здесь нет восьмого, – тихо сказал Шарп.

– Кожаных Шляп? – Харпер подумал, что Шарп имел в виду чеширский полк.

– Нет, Пэт. Французского восьмого. Ублюдков, которых мы встретили на реке. Тех, что взяли в плен бедного лейтенанта Буллена. Должны бы они вернуться. Отправиться сейчас в Бадахос они не могут – нет моста. Хочу снова с ними встретиться. С проклятым полковником Вандалом. Я этому гаду череп продырявлю.

– Вы его найдете, сэр.

– Может быть. Но не здесь. Через неделю нас тут уже не будет. Но однажды, Пэт, я найду эту сволочь и убью за то, что он сделал с лейтенантом Булленом.

Харпер ничего не сказал. Вместо этого он положил руку на рукав Шарпа, и в тот же миг капитан услышал шорох камыша. Ветер? Нет, звук был другим. Скорее шаги. Совсем близко.

– Видишь что-нибудь? – прошептал он.

– Нет. Да.

Шарп тоже увидел их. Точнее, увидел тени. Кто-то крался, пригнувшись. Потом он заметил отраженный блеск металла. Мушкетный ствол? Тени остановились и растворились в темноте, но Шарп видел, что это еще не все. Сколько же их? Двадцать? Нет, раза в два больше. Он наклонился к Харперу.

– Приготовь свою пушку, – выдохнул он в ухо сержанту, – зайдем справа. Летим шагов тридцать и падаем.

Харпер медленно поднял семистволку. Прижал приклад к правому плечу. И взвел курок.

Собачка щелкнула, звук долетел до французов, и Шарп увидел бледные лица; только тогда Харпер выстрелил, и болото наполнилось грохотом и светом оружейных вспышек. Шарп побежал, спрятавшись в дыму. На бегу он считал шаги и, досчитав до тридцати, упал. Слышались стоны. Выстрелили два мушкета. Голос прокричал команду, и наступила тишина. Харпер рухнул рядом с ним.

– Теперь винтовки, – сказал Шарп, – и бежим к лодкам.

Он слышал, как переговариваются французы. Семь пуль нанесли им большой урон, и они, несомненно, обсуждали сейчас потери, но вдруг затихли. Теперь Шарп видел их лучше, так как вспышки пушечных выстрелов осветили окрестность. Он встал на одно колено и поднял винтовку:

– Готов?

– Да, сэр.

– Огонь!

Две винтовки выстрелили по теням. Шарп не знал, попала ли в цель хоть одна пуля. Знал только, что французы пытаются захватить лодки и что они в опасной близости от реки. Выстрелы должны поднять тревогу. Он надеялся, что капитан возьмет на себя инициативу и отдаст приказ отплыть вверх по течению.

– Вперед! – велел он.

Они неловко побежали, спотыкаясь на кочках, и французы, отбросив осторожность, рванули вправо.

– Уводите лодки! – кричал Шарп. – Уводите лодки!

Голова раскалывалась от боли, но он не обращал на это внимания. Мушкеты французов грохотали в ночи. Пуля угодила в грязь под ногами Харпера, когда моряки открыли беспорядочный огонь в темноту.

Внезапный мушкетный огонь предупредил их, и они обрезали канаты кошек, которые использовались как якоря, и оттолкнули лодки от берега. Однако тяжелые шаланды двигались ужасно медленно. У дальней от Шарпа лодки дела шли хорошо, но ближняя застряла. Французы тоже открыли огонь, и сквозь дым Шарп увидел блеск штыков. Моряки еще карабкались на борт ближайшей шаланды, когда французы выскочили на берег. Кто-то выстрелил, и один из французов завалился на спину. Двое других подбежали к лодке и направили штыки на моряков, которые пытались оттолкнуться от берега с помощью весел. Нападавшие схватили весла. Французские пленные остались без охраны и пытались забраться в лодку. Сухо хлопнула винтовка, за ней ударило что-то еще – матросы стреляли из флотских пистолетов. У них также были абордажные сабли, и, хотя никто не ожидал, что они могут пригодиться, сейчас моряки рубили солдат, которые лезли через планшир.

Шарп был в двадцати ярдах, у края протоки. Он говорил себе, что это не его драка, что его долг вернуться в город, чьи огни светились за широкой бухтой. Но на борту шаланды лежали шесть дымовых снарядов, и они были нужны ему. Кроме того, если французы захватят пусть даже одну лодку, отступление окажется под угрозой.

– Мы должны выбить этих сволочей с лодки.

– Их там с полсотни, сэр. Больше.

– Наши парни тоже еще сражаются, – сказал Шарп. – Мы просто пуганем их. Может, сбегут.

Он выпрямился, закинул за спину незаряженную винтовку и вынул саблю.

– Боже, спаси Ирландию, – пробормотал Харпер.

Военный устав гласил, что Шарп, как офицер стрелковой части, должен быть вооружен кавалерийской саблей, однако ему никогда не нравилось это оружие. Кривой саблей хорошо резать, но в действительности большинство офицеров носили ее просто как украшение. Он предпочитал тяжелую кавалерийскую саблю старого образца. Клинок прямой, почти ярд бирмингемской стали. Кавалеристы постоянно жаловались на это оружие. Плохо сбалансированное, слишком тяжелое, быстро тупится… Шарп заточил клинок с обеих сторон, а его тяжесть ему даже нравилась. При необходимости саблю можно было использовать как дубинку. Пробежав по мелководью, они с Харпером вышли к французам с левого фланга. Те не ждали нападения и, видимо, приняли двоих в темной форме за своих, так как никто их не остановил. Драться никому не хотелось, а уж тем более лезть в воду и воевать с матросами. Некоторые перезаряжали мушкеты, но большинство просто наблюдали сражение за лодку, когда на них напали Шарп и Харпер. Шарп вонзил саблю в горло солдату, и тот упал. Шомпол провалился в дуло. Шарп ударил еще раз. Харпер бил штыком и страшно орал на гэльском. Французский штык сверкнул справа от Шарпа. Он резко взмахнул саблей, ударив тупой стороной по черепу. Впереди врагов не было, только полоска воды и группа французов, пытающихся забраться в лодку, которую моряки отбивали саблями и штыками. Шарп забежал в реку и ткнул саблей в спину какому-то французу. Он понял, что удар не получился, потому что солдат обернулся и ответил ударом штыка. Штык пробил мундир и застрял. Шарп отмахнулся, и тут как раз подоспел Харпер. Сержант проорал что-то бессвязное и ударил солдата прикладом в лицо, но французов становилось все больше и больше, и Шарп оттащил Харпера от их клинков. Их атаковали четверо, и эти явно не были тюфяками. Они хотели убивать, и Шарп видел оскаленные зубы и длинные клинки. Он рубанул наотмашь, отразив сразу два выпада, и отскочил. Харпер был рядом, и французы яростно наступали, полагая, что их ждет легкая добыча. По крайней мере, у них не нашлось заряженных мушкетов. Не успел Шарп об этом подумать, как грянул выстрел, – вспышка ослепила его, густой дым ударил в нос, но пуля улетела невесть куда. Шарп инстинктивно отпрянул и упал боком в воду. Французы решили, что он убит, и обратились против Харпера, который воткнул штык прямо в глаз одному из нападавших. И в этот момент появились ирландцы.

Майор Гоуг привел роту назад к реке, и для Шарпа их возвращение ознаменовалось грохотом выстрелов, а затем криками идущих в атаку красномундирников. Злые как черти, они устремились врукопашную.

– Faugh a ballagh! – заорали ирландцы, и французы подчинились.

Атака на лодку захлебнулась под натиском 87-го. Какой-то француз склонился над Шарпом, думая, что он мертв, и собираясь забрать саблю. Шарп ударил его в лицо, поднялся из воды и полоснул врага клинком. Тот побежал. Шарп видел, как прапорщик Кеог колет саблей огромного француза, который молотит худенького офицера мушкетом. Сержант Мастерсон вогнал штык французу под ребра. Солдат упал, но Кеог продолжал рубить саблей поверженного врага. Увидев на отмели две темные фигуры, он приготовился для новой атаки.

– Faugh a ballagh! – зарычал Харпер.

– Это вы! – Кеог остановился у края воды и вдруг ухмыльнулся. – Славная рубка, а!

– Да уж, черт возьми, – пробормотал Харпер.

Майор Гоуг крикнул своим людям построиться в шеренгу. Сержанты оттаскивали красномундирников от распростертых тел. Выжившие моряки сбрасывали с лодки оставшихся французов. Капитан Коллинз лежал мертвый с абордажной саблей в руке.

– Ему бы надо было отвести проклятые лодки, сэр, – приветствовал Шарпа сержант морской пехоты и смачно сплюнул на труп француза. – Вы промокли насквозь, сэр, – добавил он. – Упали?

– Да, упал, – ответил Шарп, и первый взрыв разорвал темноту.

Взорвался один из пяти плотов. Ослепительно-белый столб огня взмыл в небо, окрасился в красный цвет и полыхнул во все стороны, обжигая болотную траву. Ночь наполнилась огнем. Позже решили, что случайная искра от одного из костров в лагере вызвала возгорание огнепроводного шнура. Заряды уже были заложены, и саперы протягивали последний фитиль, когда один из них заметил горящий шнур. Успев крикнуть об опасности, он сиганул за борт как раз в тот момент, когда взорвалась первая бочка с порохом. Все запальные шнуры на плотах вспыхнули и задымились, как извивающиеся огненные змеи.

Белый шпиль пламени изогнулся и потускнел. Грохот затих, и над болотом зазвучала труба, призывая британских солдат вернуться к шаландам. Она еще пела, когда один за другим взорвались другие заряды, огонь ударил в небо, а камыши и трава склонились под нежданным теплым ветром. От плотов, на которых возгорелась оставленная французами зажигательная смесь, клубами валил дым. Пламя осветило отступавших от лодок французов.

– Огонь! – рыкнул майор Гоуг, и 87-й дал залп.

Снова рванули заряды, вспыхнули плоты. Пушки на плотах начали стрелять, ядра и крупная картечь свистели над протокой и болотом.

– Назад! Назад! – рычал сэр Томас Грэм.

Снова заиграла труба; красномундирники покидали лагерь – они сделали свою работу. Кому-то помогали товарищи. Пушки форта умолкли – наверное, потому, что пушкари наблюдали за взрывами на протоке. Горящие куски дерева взлетели в воздух, новые столбы огня пробили ночь, и еще одна пушка взорвалась. Шарп споткнулся о качающийся на воде полузатопленный труп француза.

– Проверить состав! – крикнул майор Гоуг. – Пересчитать возвращающихся!

– Один, два, три. – Прапорщик Кеог прошел вдоль борта, считая по головам карабкающихся на борт солдат. Матрос вставил на место вырванное французами весло. Со стороны болот затрещали мушкеты, и красномундирник из 87-го упал лицом в грязь. – Поднимите его! – крикнул Кеог. – Шесть, семь, восемь… где твой мушкет, паршивец?

Гемпширцы забирались в другую шаланду. Генерал Грэм с двумя адъютантами и командой саперов ждал, когда все поднимутся на борт. Плоты напоминали ад. О том, что они покинут протоку, можно было не беспокоиться. Клубы дыма поднимались в ночное небо на сотни футов, но огонь был еще силен и освещал болото. Стрелки форта Сан-Луис, должно быть, увидели, что на берегу протоки собираются красные мундиры, потому что пушки заговорили снова. Били как снарядами, так и ядрами. Один снаряд взорвался на дальнем берегу, другой угодил в воду. Ядро прошило строй гемпширцев.

– Все сюда! – крикнул Кеог.

– Сэр Томас! – завопил майор Гоуг.

Разорвавшийся снаряд раскидал грязь, камыши и брошенные французские мушкеты. С ближайшего плота бахнула старая пушка, и Шарп увидел, как ядро запрыгало по воде.

– Сэр Томас! – снова закричал майор Гоуг, но генерал дождался, пока все солдаты взойдут на борт, и только после этого сам залез в шаланду.

Снаряд взорвался всего в нескольких шагах позади него, но осколки каким-то чудом просвистели мимо генерала. Матросы оттолкнули лодку от берега, и отлив подхватил их и понес к бухте. Плоты теперь напоминали огромное пышущее зарево под клубящимися тучами дыма. Отраженное пламя запрыгало по воде и разлетелось – ядро взметнуло огромный столб брызг, и солдаты в двух лодках с северного берега промокли насквозь. Пятая шаланда была на середине протоки, и матросы налегали на весла, чтобы поскорее покинуть опасный район.

– Гребите! – скомандовал офицер в лодке Шарпа. – Гребите!

Три пушки выстрелили одновременно из форта Сан-Луис, и Шарп услышал шум ядра над головой. С болота снова ударили мушкеты, и кое-кто из красномундирников опустился на колено, чтобы ответить.

– Не стрелять! – закричал Гоуг.

– Гребите!

– Не такого отхода я ожидал, – сказал сэр Томас. Снаряд с отчаянно вертящимся огненным хвостом запала бухнулся в протоку. – Это вы, Шарп?

– Да, сэр.

– Да вы же промокли насквозь!

– Упал в воду, сэр.

– Так и простудиться недолго! Раздевайтесь. Возьмите мой плащ. Как ваша голова? Я и забыл, что вы ранены. Не следовало мне вас приглашать.

Пушки грохнули два раза, потом отметились еще две из форта Сан-Хосе на севере, но каждый взмах огромных весел уносил шаланды прочь от огня в темноту бухты. В трюмах стонали раненые. Другие возбужденно обсуждали перипетии боя. Гоуг не возражал.

– Какой итог, Хью? – спросил сэр Томас ирландца.

– Трое убитых, сэр, – ответил Гоуг, – и восемь раненых.

– Но мы хорошо поработали, – сказал сэр Томас. – Отличная ночная вылазка.

Флот был теперь в безопасности, и сэр Томас мог, как только испанцы будут наконец готовы, вести свою маленькую армию на юг.

Следующие три дня оказались небогатыми на события. Восточный ветер принес непрекращающиеся февральские дожди, которые и потушили горящие плоты, но дым все еще висел над болотами Трокадеро и полз через болото к городу. Лорд Памфри ждал сообщения от владельца писем, кем бы он ни был, а посол с ужасом думал о следующем выпуске «Эль-Коррео де Кадис».

– Теперь газета редко выходит, – сообщил послу Джеймс Дафф, британский консул в Кадисе.

Дафф жил в Испании почти пятьдесят лет и более тридцати из них исполнял обязанности консула. Некоторые считали Даффа бо́льшим испанцем, чем сами испанцы, и даже во время войны Испании с Англией его не притесняли и позволяли продолжать винный бизнес. Теперь, когда посольство переехало в поисках убежища в Кадис, присутствие консула в городе перестало быть необходимостью, но Генри Уэлсли ценил мудрость этого пожилого человека и его советы.

– Думаю, Нуну изо всех сил старается выжить, – сказал Дафф о хозяине газеты. – Сейчас у него нет читателей за пределами города, да и что он может напечатать? Новости о кортесах? О том, что там происходит, все узнают еще до того, как Нуньес пустит это в печать. Ему остались только слухи из Мадрида, вранье из Парижа и списки прибывающих и отплывающих судов.

– И он не возьмет от нас денег? – спросил Уэлсли.

– Ни пенни, – сказал Дафф.

Худощавый, сухонький, элегантный и проницательный человек, консул навещал посла в основном по утрам, неизменно благодаря Генри Уэлсли за качественный херес, который сам же и поставлял в посольство, хотя в последнее время в связи с оккупацией Францией Андалузии поставки заметно сократились.

– Я подозреваю, что он на кого-то работает, – продолжал Дафф.

– Вы сделали ему щедрое предложение? – спросил посол.

– Как вы и просили, ваше превосходительство. – Дафф посетил издателя от имени Уэлсли и предложил ему наличные деньги за отказ от дальнейшей публикации писем. Предложение было отвергнуто, и тогда консул сделал поразительно щедрое и недвусмысленное предложение насчет самой газеты. – Я назвал ему цену, в десятки раз превышающую стоимость здания, типографии и бизнеса, и он отказался. Уверен, Нуньес и хотел бы согласиться, но его сильно напугали. Думаю, он не продаст потому, что боится за свою жизнь.

– И будет печатать письма?

Дафф пожал плечами, как будто не знал, что ответить.

– Простите, Дафф, что поставил вас в неловкое положение. Это все исключительно по моей глупости.

Дафф снова пожал плечами. Он никогда не был женат и не питал сочувствия к мужчинам, совершающим идиотские выходки ради женщины.

– Итак, остается только надеяться, – продолжил посол, – что лорду Памфри повезет больше.

– Его светлость может преуспеть, – согласился Дафф, – но они сделают копии и все равно опубликуют их. На честь этих людей полагаться нельзя, ваше превосходительство. Ставки слишком высоки.

– Боже милостивый… – Генри Уэлсли потер глаза и развернулся в кресле, чтобы посмотреть на непрекращающийся дождь в маленьком саду посольства.

– По крайней мере, – добавил Дафф, – потом у вас будут оригиналы и возможность доказать, что в газете их изменили.

Генри Уэлсли вздрогнул. Да, он смог бы доказать подлог, но избежать позора того, что скрывалось за подлогом, не удастся.

– Кто они? – сердито спросил он.

– Подозреваю, что им платит Карденас, – спокойно сказал консул. – Я чувствую, что за всем стоит адмирал, а он, боюсь, человек безжалостный и целеустремленный. Полагаю, – он помедлил, слегка нахмурившись, – вы подумали о более решительных действиях с целью недопущения публикации?

Уэлсли помолчал несколько секунд, затем кивнул:

– Да, Дафф, думал. Но если я и решусь на это, то с большим нежеланием.

– Ваше нежелание вполне понятно и обоснованно. Я заметил, что вокруг дома Нуньеса появились усиленные испанские патрули. Боюсь, адмиралу Карденасу удалось склонить регентство в свою пользу и за газетой присматривают.

– Вы могли бы поговорить с Карденасом, – предложил Уэлсли.

– Могу, – согласился Дафф. – И он будет вежлив, угостит меня отличным хересом и объявит, что ничего не знает об этом деле.

Уэлсли промолчал. Да и что тут скажешь? Лицо его выражало отчаяние.

– Нам остается лишь надеяться, – продолжал Дафф, – что сэру Томасу Грэму удастся прорвать осаду. Такая победа собьет с толку противников британского альянса. Проблема, разумеется, не в сэре Томасе, а в Лапене.

– Лапена, – угрюмо повторил Уэлсли.

Лапена был испанским генералом, чьи войска отправлялись с британцами на юг.

– У него больше солдат, чем у сэра Томаса, – тем же сухим, бесстрастным и безжалостным голосом продолжал Дафф, – поэтому командовать будет он. Если он не отдаст приказ, испанцы драться не станут. А Лапена, ваше превосходительство, очень робок. Мы не имеем права надеяться, что сэр Томас сможет воодушевить его на подвиг. – Дафф поднял стакан с хересом на свет. – Это урожай третьего года?

– Да.

– Прекрасно, – кивнул консул.

Он поднялся и, опираясь на трость, подошел к столу с инкрустированной шахматной доской. Несколько секунд старик смотрел на фигуры, потом передвинул белого слона и взял ладью:

– Боюсь, вам шах, ваше превосходительство. Не сомневаюсь, что к завтрашнему дню вы придумаете, чем меня озадачить.

Посол любезно проводил Даффа к ожидавшему во дворе паланкину.

– Если они опубликуют письма, – сказал Уэлсли, держа зонт над головой консула, – мне придется уйти в отставку.

– Уверен, до этого не дойдет, – неубедительно ответил Дафф.

– Но если дойдет, Дафф, вам придется разделить со мной эту ношу, пока не назначат преемника.

– Я молюсь, чтобы вы остались на службе, ваше превосходительство.

– Как и я, Дафф, как и я.

Шарп вскарабкался по лестнице. Снизу пальнули из мушкета, и звук выстрела эхом отскочил от стен собора. Пуля щелкнула по камню и с визгом отлетела в трансепт. Что-то с грохотом обвалилось, вызвав тревожные крики преследователей. Харпер сбросил в коридор целый блок отшлифованного известняка, и тот при ударе разлетелся на десятки кусочков.

– Еще лестница, сэр! – крикнул сверху сержант, и Шарп увидел уходящие в темноту ступеньки.

Каждый из четырех массивных столбов по углам центрального перекрестка поддерживал башенку строительных лесов, которые, доходя до соединяющих колонны арок, разбегались хлипкими переходами вдоль стен, подпирающих купол собора. Еще одна пуля ввинтилась в доску, стряхнув на Шарпа пригоршню пыли. Капитан поперхнулся и крепче схватился за опасно раскачивающуюся лестницу.

– Сюда, сэр! – Харпер протянул руку.

Оба они, ирландец и лорд Памфри, добрались до широкого декоративного выступа вокруг колонны. До пола собора было футов сорок, и колонна поднималась еще на столько же до основания купола. Где-то высоко было окно. Шарп не видел его в темноте, но помнил о нем.

– Что вы наделали? – сердито бросил лорд Памфри. – Мы же пришли договариваться! Из-за вас даже писем не увидели!

– Можете посмотреть. – Шарп бросил пакет в руки Памфри.

– Вы хоть представляете, какое оскорбление нанесли испанцам? – Подарок нисколько не смягчил лорда. – Это же собор! С минуты на минуту здесь будут солдаты!

Шарп высказал свое мнение по поводу этого заявления и, глянув вниз, принялся перезаряжать винтовку. Пока им ничто не угрожало, поскольку широкий выступ защищал от пуль снизу, но капитан понимал – это ненадолго. Противник, несомненно, попытается подняться по лесам и атаковать их с флангов. Стрелок слышал доносящиеся глухо голоса, но также и что-то еще, напоминающее звуки далекого сражения. Как будто где-то бухали пушки. Звуки то затихали, то раздавались снова. Прислушавшись, он понял, что это ветер рвет прикрывающий недостроенную крышу брезент. Шорох и треск полотна перекрывали тяжелые раскаты грома. Значит, стрельбу в соборе за его стенами никто не слышал; к тому же Монсени запер двери. Ни за какими солдатами священник не посылал – ему нужно было золото.

Внизу затрещали мушкеты, запрыгало, отскакивая от стен, эхо, пули защелкали по карнизу. Похоже, испанцы прикрывали кого-то, поднимающегося по лестнице. Шарп выглянул, увидел тень на противоположной колонне, прицелился и спустил курок. Испанец дернулся, свалился на пол и отполз куда-то в сторону.

– Нож есть? – спросил Памфри.

Шарп протянул нож. Что-то лопнуло, зашелестела бумага.

– Свет нужен?

– Нет, – грустно ответил Памфри, развернув сверток. В полутьме капитан увидел, что никаких писем под бумагой нет, а есть только газета. Скорее всего, «Эль-Коррео де Кадис». – Вы были правы. Нас обманули.

– Пятнадцать сотен золотых орешков, – сказал Шарп. – Тысяча пятьсот семьдесят пять фунтов. С такими деньгами можно уходить на покой. Мы могли бы взять эти денежки, Пэт. – Он наклонился, чтобы откусить пулю. – Могли бы поехать в Америку, открыть таверну и зажить припеваючи.

– Имея полторы тысячи гиней, сэр, можно и без таверны обойтись.

– Но с ней все-таки лучше, а, Пэт? Таверна в городке у моря. Мы бы назвали ее «Лорд Памфри». – Шарп достал из патронной сумки кусочек кожи, завернул в нее пулю и опустил в ствол. – Только вот лордов в Америке вроде бы нет, так?

– Нет, – подтвердил лорд Памфри.

– Ну, тогда назвали бы «Посол и потаскуха».

Капитан забил пулю шомполом.

Внизу притихли. Наверное, Монсени обсуждал со своими людьми дальнейшую тактику. Испанцы уже поняли, что лезть вверх опасно, но страх вряд ли мог удержать их от новых попыток – как-никак на кону стояло полторы тысячи золотых английских гиней.

– Вы ведь не сделаете этого, Шарп? – занервничал Памфри. – Вы же не собираетесь забрать деньги?

– Уж не знаю почему, сэр, только обманывать не в моих правилах. Я не мошенник. А вот сержант Харпер… Он ведь ирландец. И причин ненавидеть нас, англичан, у него хватает. Пальнет из своей пушки, и мы с вами трупы. Пятнадцать сотен гиней, Пэт. С такими деньгами ты мог бы неплохо устроиться.

– Мог бы, сэр.

– Но сейчас мы сделаем вот что, – продолжал Шарп. – Мы пойдем влево. Переберемся вон на то окно. – Он показал, на какое именно. Глаза привыкли к полумраку и различали прямоугольный силуэт под куполом. – Пролезем через него, а потом спустимся по лесам в город и разбежимся, как крысы.

Прежде нужно было подняться по подмостям над выступом, пройти по узкой доске еще к одной лестнице и добраться до шаткой платформы под тем самым окном. Лестницы, как и столбы лесов, были связаны веревками. Пройти предстояло не так уж и много, всего около тридцати футов вверх, столько же в сторону и еще футов пятнадцать вверх, но при этом они стали бы легкими мишенями для испанцев, которых было человек восемь или девять. Стоит только выйти из укрытия, и кто-то наверняка схлопочет пулю.

– А еще нам нужно их отвлечь. Жаль, нет больше тех дымовых бомб.

– А неплохо получилось, а? – довольно заметил Харпер.

Дым все еще поднимался из крипты и расползался по полу, но скрыть купол не мог.

Опустившись на корточки, Шарп посмотрел вниз. Монсени и его люди укрылись в нефе и ждали, пока британцы попытаются высунуться. Как их отвлечь?

– Пэт, у тебя там камни еще есть? – спросил он.

– С десяток блоков, сэр.

– Сбрось их вниз. Пусть порадуются.

– Стрелять можно, сэр? Может, жахнуть из малышки?

– Только если увидишь двух или трех.

Семистволка, конечно, страшное оружие, но на то, чтобы перезарядить ее, уходило слишком много времени.

– А вы, сэр?

– Есть мыслишка. – План был отчаянный, но Шарп уже видел длинную веревку, уходящую куда-то вверх, под купол, и свисающую оттуда неподалеку от него. На конце ее был железный крюк, привязанный к подмостям справа. Очевидно, им пользовались для подъема каменных блоков к куполу. – Дайте мне нож, – сказал он Памфри и кивнул сержанту. – Начинай, Пэт!

Харпер толкнул вниз каменную глыбу, и, когда она ударилась о пол, Шарп прыгнул на лестницу и полез вверх. Щепка вонзилась в ладонь. Он чертыхнулся и ступил на доску. Второй блок упал в трансепт, и Монсени, должно быть, решил, что у британцев кончились боеприпасы, потому что из тени выступили три или четыре человека с мушкетами.

– Помилуй вас Господь, – сказал Харпер и выстрелил из семистволки.

На мгновение все оглохли, а эхо заполнило весь собор. Кто-то вскрикнул. Шарп добрался до крюка. В него выстрелили из мушкета, но пуля ушла на добрый ярд в сторону. Он схватил крюк, торопливо перепилил удерживающую его веревку, пробежал по доске и прыгнул на выступ в тот самый момент, когда темноту внизу разорвали еще две вспышки. Шарп передал крюк Харперу:

– Тяни. Не дергай, но тяни изо всех сил.

Он не хотел, чтобы испанцы поняли, что происходит, а потому веревку следовало натягивать постепенно. Вверху что-то заскрипело, – наверное, веревка прошла по шкиву. Харпер засопел от напряжения. Внизу появилась тень. Капитан схватил винтовку и выстрелил, почти не целясь. Тень исчезла. Харпер все тянул и тянул. Шарп загнал следующую пулю.

– Дальше не идет, – прохрипел сержант.

Перезарядив винтовку, Шарп отдал ее и пистолет лорду Памфри.

– Займите их, милорд, – сказал он и, шагнув к Харперу, потянул за веревку вместе с ним.

Но даже общими усилиями им не удалось выиграть ни дюйма. Коренной конец был привязан к столбу, а столб стоял как вкопанный. Узел соскользнул к поперечине и дальше не шел. Угол был слишком острый, а сдвинуть столб не получалось.

Лорд Памфри выстрелил из одного, потом из другого дуэльного пистолета, и внизу кто-то вскрикнул.

– Отлично, милорд, – похвалил Шарп. Осторожничать дальше не имело смысла. – Дергай! – крикнул он Харперу.

Последовавшая серия рывков расшатала неуступчивый столб, и тут испанцы, должно быть, поняли, что происходит. Кто-то метнулся к лесам. Лорд Памфри разрядил пистолет, но пуля ударила в пол и срикошетила в неф. Испанец полез к веревке с ножом в руке.

– Тяни! – крикнул Шарп, и они потянули.

Столб накренился. Леса были старые, простояли почти двадцать лет, и крепления ослабли. Сложенные на платформах блоки сдвинулись и остановиться уже не могли.

– Тяни! – снова крикнул Шарп.

Дальний столб отделился от подмостей. Посыпались камни. Человек с ножом спрыгнул, и в следующее мгновение целый пролет лесов обвалился с жутким грохотом, подняв тучу пыли.

– Пора! – сказал Шарп.

Вокруг трещало и грохотало. Столбы, доски и камни падали, сталкивались, ломались. Почти сто футов подмостей каскадом рухнули на перекресток, где выросла груда мусора. Но еще важнее была пыль, взметнувшаяся густым, тяжелым серым облаком, поглотившим мерцание свечей в часовнях. Шарп толкнул лорда Памфри к лестнице. Харпер, уже взлетевший наверх, выбивал прикладом семистволки окно.

– Возьми плащ! – крикнул Шарп.

Снизу доносились крики.

Харпер бросил плащ на битые стекла и, схватив Памфри, бесцеремонно потащил его за собой.

– Идемте, сэр! – Сержант протянул руку Шарпу.

Капитан прыгнул, и в следующий момент доски ушли у него из-под ног. Второй пролет лесов обрушился вслед за первым, добавив пыли и грохота.

Трое британцев стояли в окне. Внизу клубилась пыль. Свечи погасли, и собор погрузился в полную темноту.

– Здесь высоко, сэр, – предупредил Харпер.

Шарп прыгнул и на мгновение как будто застыл над пропастью, а потом вдруг шлепнулся на плоскую крышу. Памфри, упав рядом, зашипел от боли. За ним последовал Харпер.

– Боже, спаси Ирландию, – выдохнул он, качая головой. – Ну и ну!

– Деньги не забыл?

– Они у меня, – подал голос Памфри.

– А мне понравилось, – сказал Шарп.

Голова раскалывалась, по руке текла кровь, но с этим он сейчас ничего не мог поделать.

Ветер бил в лицо. Где-то неподалеку гремели, налетая с разбегу на берег, волны. Подойдя ближе к краю крыши, он увидел за набережной белые венчики бурунов. Снова начался дождь, или, может быть, ветер приносил с моря брызги.

– Кажется, я сломал лодыжку, – сообщил Памфри.

– Конечно нет. – Шарп не знал, сломал он лодыжку или нет, но если им сейчас чего-то и не хватало, так это раскисшего лорда. – Немного пройдетесь, и станет легче.

Брезент, словно громадный парус, бился о незавершенный купол. Единственный горевший во дворе фонарь позволил рассмотреть подмости. На улице появились и другие фонари. Кто-то, наверное, услышал выстрелы в соборе и шел к восточному фасаду, где было три двери. За северной стороной не наблюдал никто, и именно там Шарп нашел лестницы, по которым все трое и спустились. Золото нес Харпер. Вспышки молний помогали ориентироваться.

Лорд Памфри едва не расцеловал булыжники мостовой, когда они наконец оказались внизу.

– Слава богу, – сказал он. – Думаю, это всего лишь растяжение.

– Я же вам говорил, никакого перелома нет, – усмехнулся Шарп. – В конце пришлось немного побегать, но в общем все прошло хорошо.

– Это же собор! – простонал Харпер.

– Господь тебя простит. Тех мерзавцев, может, и не простит, а тебя простит. Он же любит ирландцев? Ты мне об этом все уши прожужжал.

До посольства было рукой подать. На стук вышел сонный привратник.

– Посол ждет? – спросил Шарп у Памфри.

– Конечно.

– Тогда передайте ему деньги его величества за недостачей шести гиней.

Шарп открыл сумку, в которой лежали пухленькие, туго набитые кожаные мешочки. Развязав один, он отсчитал шесть гиней и вернул остальное Памфри.

– На что вам шесть гиней? – поинтересовался лорд.

– Возможно, мне придется кое-кому заплатить, – ответил Шарп.

– Полагаю, его превосходительство захочет повидать вас утром, – уныло сказал Памфри.

– Вы знаете, где меня найти. – Шарп зашагал к конюшне, но под аркой остановился и оглянулся. Как он и ожидал, лорд Памфри направился вовсе не к зданию, где размещалось непосредственно посольство и жил Генри Уэлсли, а к себе домой. Проводив его взглядом, Шарп сплюнул. – Они, наверное, держат меня за дурака.

– Неужели, сэр?

– Точно. Ты устал, Пэт?

– Дали б волю, завалился бы на месяц, сэр.

– Придется потерпеть, Пэт. Сейчас не время.

– Не время, сэр?

– Скажи-ка мне, когда лучше всего ударить врага?

– Когда он лежит?

– Верно, когда лежит, – согласился Шарп.

Его ждала работа.

Вид у Генри Уэлсли был усталый, что и неудивительно. Прием в португальском посольстве затянулся за полночь, а уже на рассвете его разбудили сообщением о прибытии в посольство некоей возмущенной делегации. Судя по тому, что делегация прибыла в час, когда город еще только просыпался, дело было крайне срочное. Регентство, управлявшее остатками некогда великой Испании, прислало двух пожилых, одетых в черное дипломатов, которые и сидели сейчас в напряженных позах в гостиной посольства, где потрескивал и дымил специально для них растопленный камин. По одну сторону от письменного стола посланника сидел бледный, явно одевавшийся впопыхах лорд Памфри, по другую стоял переводчик. Когда в комнату вошел Шарп, Уэлсли встретил его без всяких церемоний.

– Один вопрос, капитан.

– Сэр?

– Где вы были прошлой ночью?

– У себя, сэр. Проспал всю ночь, – бесстрастно, тупо глядя перед собой, ответил Шарп. Этому приему он научился еще в бытность свою сержантом и прибегал к нему, когда врал офицерам. – Лег пораньше, сэр. По причине больной головы. – Он дотронулся до повязки.

Оба испанца взирали на него с откровенной неприязнью и отвращением. Посольский слуга разбудил его последним, и Шарп успел только одеться. Небритый, усталый, грязный, капитан выглядел здесь явно лишним.

– Значит, вы спали? – спросил Уэлсли.

– Всю ночь, сэр, – подтвердил Шарп, уставившись в некую невидимую точку в дюйме от головы посла.

Переводчик перевел ответ на французский, язык дипломатии. Его вызвали исключительно из-за Шарпа, поскольку все остальные легко изъяснялись на французском. Уэлсли повернулся к испанцам и едва заметно поднял бровь, как бы говоря, что большего от этого человека им не добиться.

– Я задаю эти вопросы потому, капитан, – пояснил посол, – что сегодня ночью в городе случилась трагедия. Сгорела дотла типография. Погибло, к сожалению, все. Никто, к счастью, не пострадал, но все это очень печально.

– Так точно, сэр. Очень печально.

– Владелец газеты сеньор… – Уэлсли взглянул на листок, который держал в руке.

– Нуньес, ваше превосходительство, – услужливо подсказал лорд Памфри.

– Нуньес… да, Нуньес. Так вот сей господин утверждает, что сделали это некие британцы и что руководил ими некий джентльмен с перевязанной головой.

– Джентльмен, сэр? – переспросил Шарп, давая понять, что его никогда еще не принимали за такового.

– Я употребляю это слово в его широком значении, – резко бросил посол.

– Не знаю, сэр. Я спал, – повторил Шарп тоном тупого служаки. – Ночью, если помните, была гроза. Может, мне и приснилось, но я вроде бы слышал гром.

– Гроза действительно была.

– По всей видимости, сэр, пожар из-за нее и случился.

Переводчик изложил предложенную Шарпом версию испанцам, и один из дипломатов указал, что на месте пожара, на пепелище, обнаружены осколки снаряда. Оба испанца пристально наблюдали за Шарпом, пока он выслушивал перевод.

– Снаряды? – с невинным видом переспросил капитан и ухмыльнулся. – Так то, должно быть, французские. Они ж обстреливают город.

Замечание Шарпа вызвало шквал возражений, изложенных послом одним предложением:

– Французские мортиры, капитан, не в состоянии обстреливать город.

– В состоянии, сэр, если заложить двойной заряд.

– Двойной заряд? – вежливо осведомился лорд Памфри.

– Да, милорд. Надо положить пороху вдвое больше против обычного. Снаряд тогда летит дальше, но есть риск, что пушку разорвет. Или, может, они нашли наконец приличный порох. Тот, каким они пользуются, – это ж просто пыль, сэр. Мусор. Хороший угольный порох, сэр, увеличивает дальность стрельбы. Наверное, сэр, так и было.

Всю эту чушь Шарп изложил уверенным тоном. В конце концов, он был единственным солдатом среди присутствующих. Оспаривать его мнение никто не решился.

– Что ж, тогда, возможно, так оно и было. Мортира, – заключил Уэлсли, и дипломаты вежливо приняли это объяснение.

Разумеется, они в него не поверили, но ясно было и то, что докапываться до истины у них нет никакого желания. Они всего лишь исполняли свой долг и не собирались спорить с Генри Уэлсли, человеком, финансировавшим испанское правительство. Предложенное объяснение – что в пожаре виноваты французы, сумевшие увеличить дальнобойность своих мортир на добрых пять сотен ярдов, – должно было остудить гнев горожан.

Обменявшись соболезнованиями и заверениями в совершенном почтении, дипломаты удалились. Едва за ними закрылась дверь, как посол откинулся на спинку кресла и вперил взгляд в Шарпа:

– Лорд Памфри рассказал мне о том, что случилось в соборе. Очень жаль, капитан.

– Жаль, сэр?

– Погибли люди! – твердо заявил Генри Уэлсли. – Я не знаю, сколько именно, и у меня не хватило духу спросить, дабы не выдать свой интерес к этому прискорбному инциденту. Пока никто не обвиняет нас напрямую в причинении ущерба городу, но такие обвинения появятся. Можете не сомневаться.

– Мы сберегли деньги, – сказал Шарп, – а письма они все равно не собирались возвращать. Уверен, лорд Памфри уже все вам рассказал.

– Рассказал, – кивнул Памфри.

– Так, значит, священник пытался нас обмануть? – недоверчиво спросил Уэлсли.

– Получается, что так, – вздохнул Памфри. – Отец Сальвадор Монсени.

Посол посмотрел в окно. День выдался хмурый, и над маленьким садом висел жидкий туман.

– Я мог бы в свое время принять некоторые меры в отношении отца Монсени, – сказал он, глядя в сад. – Мог бы оказать давление и сослать его в какую-нибудь богом забытую американскую миссию. Но теперь уже поздно. Я ничего не могу поделать. У меня связаны руки. И все из-за вашего налета на типографию, Шарп. Те двое джентльменов сделали вид, что поверили вашему объяснению, но они, как и мы, прекрасно знают, кто это устроил. – Он резко повернулся, уступив долго сдерживаемому гневу. – Я предупреждал, что действовать нужно осторожно. Я говорил вам о необходимости соблюдать приличия. Мы не можем позволить себе оскорблять испанцев. Они прекрасно понимают, что типографию уничтожили ради того, чтобы помешать публикации писем. Разумеется, им такие действия не нравятся. Они даже могут пойти на такой шаг, как предоставление шантажистам другого печатного станка! Господи, Шарп! Что мы наделали? Сожгли дом. Разорили типографию. Осквернили собор. Есть раненые. И ради чего все это? Ответьте мне! Ради чего?

– Может, ради вот этого? – Шарп положил на стол свежий выпуск «Эль-Коррео де Кадис». – Полагаю, сэр, это последний.

– Господи! – Генри Уэлсли схватил газету и принялся читать, торопливо пробегая глазами по колонкам. И чем дальше он читал, тем явственнее проступал румянец на его лице. – О боже…

– Это единственный экземпляр, сэр. Остальное я сжег.

– Вы сожгли… – начал посол, и тут голос его дрогнул, поскольку Шарп, подойдя ближе, принялся раскладывать на столе письма. Одно за другим, как будто сдавал карты.

– Ваши письма, сэр, – все тем же тоном туповатого сержанта сообщил он. – Мы забрали их, сэр. Уничтожили пресс. Сожгли все газеты. И преподали сволочам хороший урок. Как сказал лорд Памфри, сэр, мы расстроили их дьявольские трюки. Вот, сэр. – Шарп положил на стол последнее письмо.

– Господи… – только и смог вымолвить Генри Уэлсли.

– Боже мой… – слабым эхом отозвался лорд Памфри.

– Возможно, сэр, у них остались копии, но без оригиналов доказать ничего нельзя, так ведь? К тому же им теперь не на чем печатать.

– Господи… – повторил посол, переводя взгляд с писем на стоящего перед ним солдата.

– Вор, убийца и поджигатель, – с гордостью сказал Шарп. Посол промолчал, но и отвести глаз от Шарпа не смог. – Вы слышали о таком испанском офицере, сэр, как капитан Гальяна?

Несколько секунд Генри Уэлсли еще таращился на письма и того, кто вернул их ему, потом вздрогнул, словно его разбудили, и кивнул:

– Фернандо Гальяна? Да, конечно. Служил офицером по связи у предшественника сэра Томаса. Прекрасный молодой человек. Это все письма?

– Все, сэр, что там были.

– Боже мой! – Посол вдруг выпрямился, поднялся из кресла и, собрав письма и газету, направился к камину. Бумага занялась моментально. Некоторое время он смотрел на огонь. – Как вам… – начал посол и остановился, решив, что на некоторые вопросы ответа лучше не знать.

– Это все, сэр? – спросил Шарп.

– Я должен поблагодарить вас, – сказал Уэлсли, все еще стоя лицом к камину.

– И моих людей, сэр, всех пятерых. Я отведу их на Исла-де-Леон. Будем ждать корабль, сэр.

– Конечно, конечно. – Посол торопливо подошел к бюро. – Они вам помогли?

– Очень помогли, сэр.

Посол выдвинул ящик, и Шарп, услышав звон монет, сделал вид, что его это не интересует. Генри Уэлсли, не желая демонстрировать щедрость или ее нехватку открыто, завернул деньги в бумагу и протянул сверток капитану:

– Надеюсь, вы передадите вашим солдатам мою благодарность?

– Конечно, сэр. Спасибо, сэр.

– Похоже, вам не мешает как следует выспаться, – добавил посол.

– Вам тоже, сэр.

– Я уже не усну. У нас дела с лордом Памфри, так что придется пободрствовать! – Кошмар остался позади, и Генри Уэлсли чувствовал себя так, словно с плеч свалилось давившее его последние дни тяжкое бремя. – И разумеется, я напишу обо всем брату. Можете не сомневаться, Шарп. Вы заслуживаете самой высокой похвалы.

– Спасибо, сэр.

– Господи, неужели все кончилось! – Посол еще раз посмотрел на свернувшийся комок почерневших бумаг. – Все позади!

– Только вот леди, сэр… – напомнил Шарп. – Катерина. У нее ведь еще остались письма?

– О нет, нет! – Уэлсли махнул рукой. – Можете не беспокоиться. Это все. Благодарю вас, Шарп.

Шарп вышел. Во дворе он остановился. Принюхался. Серое утро еще напоминало о ночном дожде. Флюгер на сторожевой башне посольства указывал западный ветер. Появившийся невесть откуда кот потерся о ноги, и Шарп, наклонившись, погладил его по спине. Потом развернул бумагу. Пятнадцать гиней. Наверное, посол предполагал, что он даст по гинее солдатам и оставит десяток монет себе. Шарп опустил деньги в карман, так и не решив для себя, можно ли считать такое вознаграждение щедрым. Пожалуй, нет. Тем не менее ребята будут счастливы. Он даст по две гинеи каждому, и они купят себе много-много рому.

– Иди-ка да поищи себе мышку, – сказал капитан коту, – а я займусь тем же.

Нырнув под арку, он прошел в небольшой дворик, где слуги подметали ступеньки и где доили посольскую корову. Задняя дверь дома лорда Памфри открылась. Какая-то женщина вышла за молоком. Выждав, пока она отвернется, Шарп взлетел по ступенькам и быстро миновал кухню с только что растопленной плитой. Взбежав по лестнице, открыл дверь и оказался в выложенном плиткой коридоре. Еще одна лестница, ступеньки которой покрывал мягкий ковер, вела вверх. Шарп поднялся, не обращая внимания на стены, украшенные испанскими пейзажами с белыми домиками, желтыми скалами и голубыми небесами. На площадке его встретила мраморная статуя обнаженного юноши. Статуя была в рост человека, с кивером на голове. За приоткрытой дверью служанка подметала пол. Комната, похоже, была спальней его светлости. Шарп прокрался мимо, и женщина его не заметила. Следующий пролет привел стрелка к площадке, на которую выходили три закрытые двери. Первая открылась еще на одну лестницу, которая вела, должно быть, на половину слуг. За второй обнаружился чулан, забитый мебелью, чемоданами и шляпными коробками. За последней была спальня.

Шарп прокрался в спальню и осторожно притворил дверь. Ставни на обоих высоких окнах были закрыты, и в комнате было сумрачно, но, когда глаза привыкли к темноте, он увидел пустую жестяную ванну, стоявшую перед догорающим камином, бюро, две софы, большой платяной шкаф с зеркальными дверцами и внушительных размеров кровать, скрытую расписанными вышивкой занавесями.

Пройдя по мягким коврам к окну, Шарп раскрыл ставни – перед ним, за крышами городских зданий, раскинулся Кадисский залив, по игрушечным волнам которого скользили, серебря их, косые лучи тусклого солнца, пробившиеся между затянувшими небо облаками.

На кровати кто-то пошевелился и, разбуженный просочившимся через тонкий занавес светом, вздохнул. Шарп шагнул ко второму окну и распахнул ставни. На шести подставках из темного дерева красовались шесть золотистых париков. На софе, рядом с сапфировым ожерельем и парой сапфировых сережек, лежало небрежно брошенное голубое платье. Недовольный стон повторился уже громче, и Шарп вернулся к кровати и откинул занавес.

– Доброе утро, – бодро сказал он.

И Катерина Вероника Бласкес открыла рот, чтобы закричать.

Хаос. Полное безобразие. С ума сойти.

– Чего и следовало ожидать, – преспокойно заметил лорд Уильям Рассел.

– Будь оно все проклято! – взорвался сэр Томас Грэм.

– Именно это мы и предполагали, – глубокомысленно изрек лорд Уильям, возраст которого никак не предполагал наличия мудрости.

– И вы тоже, – добавил сэр Томас. Конь, обеспокоенный гневным тоном хозяина, навострил уши. – Чертов идиот! – Сэр Томас стегнул хлыстом по голенищу сапога. – Да не вы, Уилли. Он! Этот чертов идиот!

– «Кто этот идиот, что весь в крови?» – пробормотал майор Джон Хоуп, племянник и старший адъютант сэра Томаса.

Сэр Томас узнал переиначенную строчку из «Макбета», но вследствие полного расстройства чувств виду не подал и, тронув шпорами бока своего скакуна и кивнув адъютантам, полетел к голове колонны, где генерал Лапена только что объявил очередную остановку.

А ведь поначалу все представлялось таким простым. Проще не бывает. Высадка в Тарифе и соединение с британскими частями, посланными из гибралтарского гарнизона, прошли по плану. После этого вся армия должна была выступить на север. Но не выступила, потому что испанцы не подошли, и сэру Томасу пришлось провести в ожидании два дня, сидя на пайках, припасенных для марша. Когда же испанцы наконец прибыли, их войскам пришлось брести к берегу по воде, потому что спускать лодки показалось кому-то опасным из-за сильного прибоя. Солдаты промокли, замерзли и проголодались, так что марш пришлось отложить еще на один день.

Впрочем, и тогда положение еще можно было спасти. Расстояние в пятьдесят миль нетрудно преодолеть за четыре дня, даже с пушками и обозом. Дорога на север шла вдоль реки под склонами Сьерра-де-Фатес, потом им предстояло пересечь равнину по другой, вполне сносной дороге к Медине-Сидонии, где союзной армии надлежало повернуть на запад и атаковать французские позиции у городка Чиклана. Так должно было бы быть, однако вышло иначе. Испанцы шли первыми, и шли ужасно медленно. Сэр Томас, ехавший во главе составлявших арьергард британских частей, то и дело замечал брошенные у дороги разбитые, стоптанные до дыр сапоги. Некоторые испанцы, не вынеся тягот марша, уподобились этим сапогам и просто сидели, провожая взглядом проходящих мимо красномундирников. Но даже и это не имело бы значения, если бы достаточное число союзников, босоногих или обутых, добралось до Медины-Сидонии, дабы изгнать оставленный в городе французский гарнизон.

Поначалу генерал Лапена был настроен не менее решительно, чем сэр Томас. Он прекрасно понимал, как важно совершить марш с максимальной быстротой и достичь цели раньше маршала Виктора. Союзники рассчитывали обрушиться на противника внезапно и одним ударом в незащищенные тылы овладеть осадными сооружениями. Сэр Томас уже видел, как его люди врываются во французский лагерь, громят артиллерийские парки, взрывают склады с боеприпасами и гонят охваченного паникой врага под пушки британских батарей, защищающих Исла-де-Леон. Единственным условием победы была скорость, скорость и еще раз скорость. И вот тут, на второй день, Лапена вдруг решил дать своему утомленному войску передышку, а упущенное время наверстать ночным маршем. Досадно, но пусть бы так, однако испанские проводники запутались, сбились с дороги, и армия проделала огромный путь по кругу под ясным ночным небом.

– Черт бы их побрал! – бушевал сэр Томас. – Они что, Полярную звезду не видят?

– Здесь кругом болота, – пытался оправдаться испанский офицер по связи.

– Какие, к дьяволу, болота! Надо всего лишь идти по дороге!

По дороге почему-то не пошли, и армия, поплутав, остановилась. Солдаты сели прямо в поле, а некоторые даже попытались уснуть. Британцы закурили свои коротенькие глиняные трубки, ординарцы взялись прогуливать лошадей, а проводники спорили до тех пор, пока какие-то цыгане из разместившегося в ближайшей дубовой роще табора не указали путь на Медину-Сидонию. И снова марш. Через двенадцать часов, уже в полдень, когда армия сделала привал, выяснилось, что за спиной осталось всего лишь шесть миль. Правда, кавалеристы немецкого легиона, служившего под командой сэра Томаса, успели за это время наткнуться на полубатальон французских фуражиров, пользуясь преимуществом внезапности, убили с дюжину врагов и взяли в плен раза в два больше.

Генерал Лапена, у которого период апатии сменился приступом активности, предложил продолжить марш уже после полудня, но люди устали после бессонной ночи и еще не успели подкрепиться, так что он в конце концов согласился с сэром Томасом – подождать, пока солдаты поедят, – потом решил, что выступать уже поздно, что уж лучше пусть все отдохнут до утра, а утром сам же оказался не готов. Один из пленных офицеров сообщил, что маршал Виктор направил подкрепление в Медину-Сидонию, гарнизон которой увеличился теперь до трех с лишним тысяч человек.

– Туда идти нельзя! – объявил генерал Лапена. Это был человек угрюмой наружности, слегка сутулый, с вечно бегающими глазками. – Три тысячи! Да, мы можем победить, но какой ценой? Ценой задержки, сэр Томас, ценой задержки. А тем временем Виктор запросто обойдет нас с фланга. – Руки его описали круг, чтобы, по-видимому, продемонстрировать, как именно произойдет окружение, и встретились. – Мы пойдем к Вехеру. Сегодня же! – Голос источал уверенность и твердость. – Из Вехера мы сможем ударить по Чиклане с юга.

В пользу такого плана говорило то обстоятельство, что в Вехере, оказывается, вовсе не было никакого гарнизона, о чем охотно поведал плененный французский офицер, очкастый капитан Бруар, успевший изрядно накачаться предложенным Лапеной вином. Сэр Томас знал о дороге, ведущей из города на север, и это означало, что союзная армия может выйти к неприятельским позициям не с востока, а с юга. Не будучи в восторге от решения испанского командующего, он тем не менее признал достоинства предложенного решения.

К полудню старые приказы были отменены, новые еще не отданы, а армия, так никуда и не выступившая, пребывала в полной дезорганизации. Хаос и безобразие. Вопиющая некомпетентность. Сэр Томас бушевал.

Городок Вехер уже виднелся горсткой белых домиков на открывшейся у северо-западного края горизонта возвышенности, однако же проводники повели армию на юго-восток. Сэр Томас подъехал к испанцу и, стараясь выражаться как можно дипломатичнее, указал на цель и предложил идти к ней напрямую, с чем Лапена после долгих консультаций с проводниками согласился. Армия развернулась, хотя испанской ее части маневр дался не без труда, и двинулась в указанном направлении, но вот теперь снова остановилась. Просто взяла и остановилась. Объяснить причины внезапной остановки никто не спешил. Строй рассыпался, испанские солдаты задымили самокрутками.

– Чертов идиот! – повторил сэр Томас, направляясь к генералу.

Когда случилась остановка, Лапена находился в арьергарде колонны, потому что на марше всегда разъезжал взад-вперед. Взгляд со стороны мог многое рассказать о состоянии солдат, и ему было чем гордиться. Люди понимали, кто ими командует, видели общую неразбериху, но при этом держались отлично и духом не падали. Замыкала колонну «Цветная капуста», официально именуемая вторым батальоном 47-го линейного полка. Прозвище они получили за белые заплаты на красных мундирах, что и придавало им отдаленное сходство с вышеупомянутым овощем. Офицеры же полка предпочитали называть своих ланкаширцев «Парнями Вульфа», в память о дне, когда их стараниями из Канады были изгнаны французы. Батальону были приданы две стрелковые роты «Ветоши» из третьего батальона 95-го полка из состава кадисского гарнизона. Поприветствовав соотечественников, сэр Томас вернулся к двум португальским батальонам, также приплывшим с британцами из Кадиса. Касадоры тоже не пали духом, о чем свидетельствовали улыбки, которыми они ответили на его кивок. Один из капелланов, мужчина в замасленной рясе, с мушкетом и распятием на груди, поинтересовался, когда же они начнут убивать французов.

– Скоро, – пообещал сэр Томас, надеясь, что это так. – Очень скоро!

Впереди португальцев шел гибралтарский фланговый батальон, сформированный из легких и гренадерских рот трех гибралтарских батальонов. В них сэр Томас не сомневался – две роты из 28-го глостерширского полка, две из 82-го ланкаширского и две из 9-го норфолкского. Последних называли «Святыми», поскольку их кивера украшали кокарды с изображением Британии, которую испанцы принимали за Деву Марию. Когда «Святые» проходили по улице, набожные испанки опускались на колени и осеняли себя крестным знамением. За гибралтарцами шли фланговые 87-го, и сэр Томас задержался, чтобы ответить на приветствие майора Гоуга.

– Это безобразие, Хью, – вздохнул он. – Полное безобразие.

– Как-нибудь разберемся, сэр Томас.

– Обязательно. Обязательно разберемся.

Стоящий перед 87-м второй батальон 67-го составляли новички из Гемпшира, только что прибывшие из Англии и лишь недавно понюхавшие пороху. Хорошие парни, решил сэр Томас. Такую же оценку он мог дать и возглавлявшим британскую колонну восьми ротам 28-го полка, набранным из центральных английских графств. Все они состояли в гибралтарском гарнизоне, и сэр Томас помнил их еще по Ла-Корунье. Дрались они в тот день упорно и умирали так же, что никак не соответствовало прилипшим к ним прозвищам – «Денди» или «Серебряные хвосты». Офицеры полка носили мундиры с удлиненными фалдами, которые богато расшивали серебром. Впрочем, сами офицеры предпочитали называть себя «Рубаками» в память о дне, когда они отрезали уши одному заносчивому французскому правознайке в Канаде. Командир «Рубак» беседовал о чем-то с полковником Уитли, командовавшим всей колонной на марше, и Уитли, увидев сэра Томаса, приказал привести ему коня.

Перед «Серебряными хвостами» томились в ожидании две батареи майора Дункана, имевшие по пять орудий каждая. Сам Дункан отдыхал, прислонившись к лафету. Сэр Томас лишь пожал плечами в ответ на его вопросительный взгляд.

– Сейчас разберемся! – крикнул он, опять-таки надеясь на лучшее.

И вот наконец его первая бригада. Сэр Томас понимал, как ему повезло получить в свое распоряжение такую прекрасную часть. В ней было всего лишь два батальона, но зато каких. Задний составляли две роты Колдстримского полка, две стрелковые роты и три роты гвардейской пехоты. Шотландцы! Единственное шотландское подразделение под его командой. Сэр Томас снял перед ними шляпу. С шотландцами можно открыть ворота самого ада! К горлу подступил комок. Сэр Томас был человеком сентиментальным и любил солдат. Когда-то он считал всех красномундирников ворами и мошенниками, подонками и отребьем и, вступив в армию, удостоверился в своей правоте, но при этом проникся к ним теплыми чувствами. Их терпение, жестокость, воинственность, выносливость и храбрость вызывали уважение. Сэр Томас часто думал, что уж если ему суждено умереть преждевременно и воссоединиться со своей Мэри в ее шотландском раю, то он хотел бы умереть среди них, как другой шотландец, сэр Джон Мур, сложивший голову при Ла-Корунье. В память о том дне сэр Томас сохранил перепачканную кровью героя красную перевязь. Вот она, достойная солдата смерть, думал он. Смерть в компании, лучше которой нет в мире. Он повернулся к племяннику:

– Когда я умру, Джон, позаботься, чтобы меня похоронили с тетей Мэри.

– Вы не умрете, сэр.

– Похоронишь меня в Балговане. – Он прикоснулся к обручальному кольцу. – Деньги на доставку тела домой отложены. Их должно хватить. – Сэр Томас сглотнул комок, проезжая мимо второго батальона 1-го гвардейского полка. 1-й гвардейский! Их называли «Угленосами», потому что когда-то они носили уголь, чтобы согревать своих офицеров холодными лондонскими зимами. Батальон, каких мало. Командовал гвардейцами бригадир Дилкс, который, кивнув сэру Томасу, поскакал вслед за ним и полковником Уитли к расстроенному и беспомощному генералу Лапене.

Увидев гостей, испанец тяжело вздохнул, как будто их прибытие отвлекало его от неких важных дел, и кивнул в сторону белеющего на холме и все еще далекого Вехера.

– Inundaciо́n, – медленно и отчетливо произнес он, повторив красноречивый круговой жест, понимать который, вероятно, следовало так, что положение безнадежно. Ничего не поделаешь. Судьбе не поперечишь. Все кончено.

– Дорога затоплена, – пояснил офицер по связи, хотя никаких объяснений и не требовалось. – Генералу очень жаль, но что есть, то есть. – Сам Лапена никаких сожалений не выказывал, однако офицер счел должным сделать это за него. – Печально, сэр Томас. Печально.

Генерал хмуро посмотрел на шотландца, словно давая понять, что именно он виноват в случившемся.

– Inundaciо́n, – снова изрек он и пожал плечами.

– Дорога и впрямь затоплена, – согласился сэр Томас.

Затопленный участок находился там, где дорога, проложенная через гать, пересекала граничащее с озером болото. После прошедших дождей уровень воды поднялся, в результате чего и гать, и болото, и часть дороги примерно в четверть мили оказались под водой.

– Затоплена, – терпеливо повторил шотландец, – но осмелюсь предположить, сеньор, что пройти все-таки можно.

Ответа испанца он дожидаться не стал и, тронув коня шпорами, поехал к гати. Ступив в воду, животное занервничало, заржало, замотало головой, но сэр Томас, твердо взяв поводья, успокоил его и повел дальше, держась вблизи растущих вдоль дороги ив. На середине затопленного участка, где вода поднялась до шпор, всадник повернулся и громко, как будто находился не на испанской равнине, а на охотничьем поле в родной Шотландии, крикнул:

– Пройти можно! Слышите?

– Пушки не пройдут, – покачал головой Лапена, – а в обход нам их не протащить. – Он печально оглядел протянувшиеся далеко на север болота.

Вернувшись, сэр Томас выслушал то же самое еще раз. Коротко кивнув, он подозвал капитана Ветча, отличившегося при налете на зажигательные плоты.

– Проведите рекогносцировку, капитан, – распорядился сэр Томас, – и доложите, смогут ли пройти по дороге орудия.

Проехав затопленный участок туда и назад, капитан Ветч твердо заявил, что орудия пройти могут, но Лапена продолжал стоять на своем: мол, дорога пострадала от воды, ее необходимо тщательно обследовать и при необходимости восстановить, а уж потом тащить пушки через озеро.

– Тогда, по крайней мере, переведем пехоту, – предложил сэр Томас, и с этим предложением Лапена после некоторого колебания согласился. – Пускайте вперед своих парней, – велел сэр Томас бригадиру Дилксу и полковнику Уитли. – Пусть обе бригады держатся поближе к берегу. Не позволяйте им растягиваться по дороге.

Ничего опасного в этом не было, тем не менее он хотел, чтобы британцы и португальцы, уверенно преодолев преграду, показали пример явно павшим духом испанцам.

Обе бригады, оставив орудия, подошли к воде, но на испанцев их появление не произвело ни малейшего впечатления. Солдаты требовали, чтобы им позволили разуться, и лишь затем осторожно ступали на затопленную дорогу. Большинство испанских офицеров оказались без лошадей, поскольку фелюги могли взять лишь небольшое число животных, и теперь, не желая мочить ноги, требовали, чтобы их переносили на руках. Двигались испанцы чрезвычайно медленно, ноги переставляли с опаской, будто боясь, что земля в любой момент уйдет из-под ног и их поглотят разверзшиеся воды.

– Святые угодники! – прорычал сэр Томас, наблюдая за тем, как несколько конных офицеров, доехав до середины, осторожно прощупывают скрытую водой дорогу длинными палками. Он повернулся к племяннику. – Джон, отправляйся к майору Дункану. Скажи, пусть подвозит пушки. И я хочу, чтобы к полудню они были на другом берегу.

Майор Хоуп поскакал за пушками. Лорд Уильям спешился, достал из седельной сумки подзорную трубу, положил ее на спину лошади и прошелся внимательным взглядом по северному горизонту. Там, на краю равнины, виднелись невысокие холмы с белеющими в свете холодного зимнего солнца домиками. Странные вечнозеленые деревья, словно нарисованные рукой никогда не видевшего дерева ребенка, казались на этой равнине темными точками: темные голые стволы и над ними темные, похожие на облачка кроны.

– А мне они нравятся, – сказал он, не отрываясь от трубы.

– Sciadopitys verticillata, – бросил невзначай сэр Томас и, поймав изумленный и восхищенный взгляд лорда Уильяма, объяснил: – Моя дорогая Мэри увлеклась ими во время наших путешествий, и мы даже пытались перенести их к себе в Балгован, да только они не прижились. Казалось бы, уж сосны-то должны в Пертшире расти, верно? А эти не пережили и первую зиму.

Генерал говорил спокойно, но лорд Уильям видел, как нетерпеливо барабанят по луке седла его пальцы. Подзорная труба поползла дальше, задержалась ненадолго на деревушке, наполовину скрытой паутинкой оливковой рощицы, двинулась дальше и вдруг остановилась.

– За нами наблюдают, сэр Томас.

– Я так и думал. Маршал Виктор ведь не дурак. Драгуны, не так ли?

– Целый отряд. – Лорд Уильям подправил резкость. – Небольшой. Человек двадцать. – Зеленые мундиры всадников четко выделялись на фоне белых стен. – Так и есть, сэр, драгуны. В деревушке между двумя холмами. Думаю, до них мили три. – (На крыше одного из домишек что-то сверкнуло, – наверное, какой-то француз тоже смотрел на них через подзорную трубу.) – Вроде бы только смотрят.

– Наблюдать и докладывать, такой у них приказ, – хмуро заметил сэр Томас. – Беспокоить они не станут. Их дело – не выпускать нас из виду. И готов поставить имение твоего отца против одного из моих охотничьих домиков, что маршал Виктор уже на марше.

Склоны холмов по обе стороны от деревушки никаких признаков неприятеля не обнаружили, о чем лорд Уильям и доложил сэру Томасу.

– Сообщить Донье Манолито?

Впервые сэр Томас не стал возражать против употребления насмешливого прозвища испанского генерала.

– Оставим его в покое, – негромко сказал он. – Если Лапена узнает, что за нами следуют драгуны, то, чего доброго, развернется и побежит. Вам не следует это повторять, Уилли.

– На моих устах печать молчания, – заверил его лорд Уильям и, сложив трубу, убрал ее в сумку. – Но если маршал Виктор уже на марше… – Он не договорил, решив, что и без того достаточно ясно выразил свои опасения.

– Он встанет у нас на пути, – бодро закончил сэр Томас. – Следовательно, нам придется драться. Это нам и нужно. Если же мы сбежим, ублюдки в Кадисе будут кричать, что французы непобедимы. Станут требовать мира, потом вышвырнут нас из Кадиса и пригласят французов. Нам необходимо драться, Уилли. Мы обязаны доказать испанцам, что можем побеждать. Посмотрите на них. – Он повернулся к красномундирникам и «зеленым курткам». – Это же лучшие в мире солдаты! Лучшие в мире! Подыграем французам. Сделаем то, ради чего мы сюда пришли!

Испанской пехоте, дожидавшейся своей очереди у переправы, пришлось посторониться, чтобы пропустить две батареи британских орудий. Заслышав стук копыт и лязг цепей, генерал Лапена обернулся, а увидев, как его люди прыгают с дороги, подъехал к сэру Томасу и надменно осведомился, с какой стати десять орудий со своими лафетами и зарядными ящиками нарушают походный строй.

– Они пригодятся на том берегу, если французы вдруг объявятся в тот момент, когда ваши доблестные солдаты будут переправляться на другой берег, – объяснил шотландец и, повернувшись к командиру первого орудия, махнул рукой. – Поторопитесь! Подгоните этих чертяк!

– Есть, сэр. – Лейтенант ухмыльнулся.

Сопровождать артиллерию назначили роту стрелков. Сняв патронные сумки, они выстроились по обе стороны затопленной гати, чтобы своим присутствием успокаивать лошадей. Первая батарея капитана Шенли справилась с задачей, показав отличное время. Вода доходила до осей колес, но четыре девятифунтовые пушки и одна пятидюймовая гаубица – каждое орудие тащили по восемь лошадей – одолели препятствие без малейшего сбоя. Передки пришлось опустошить, чтобы вода не попортила пороховые заряды. Их сложили на высокие телеги вместе с сотней запасных ядер.

– Вторая батарея! – крикнул сэр Томас, пребывавший в прекрасном настроении, – первая батарея, промчавшись с лязгом и грохотом по гати, заставила отставших испанцев прибавить шагу и побыстрее выскочить на берег.

Все вдруг зашевелились, заторопились.

И тут первое орудие второй батареи соскользнуло с переправы. Сэр Томас не видел, что случилось. Позже ему рассказали, что одна из лошадей споткнулась, упряжка пошла влево, возчики удержали животных, но орудие качнулось, съехало с настила и ухнуло вниз.

Генерал Лапена медленно повернулся и осуждающе посмотрел на сэра Томаса.

Возчики хлестнули лошадей, те натянули постромки, но орудие даже не шевельнулось.

А за равниной, там, где кончались болота, луч солнца отскочил от полированного металла.

Драгуны!

В тот вечер закончилось все, кроме сражения, которое должно было решить, устоит Кадис или падет. Но история вероломства и предательства завершилась, когда в домике, снятом Шарпом в Сан-Фернандо, появился лорд Памфри. Он пришел, когда уже стемнело, с той же кожаной сумкой, что брал с собой в собор, и Шарпу показалось, что его светлость нервничает даже больше, чем в ту ночь, спускаясь в крипту, где ждал отец Монсени. Памфри вошел в комнату осторожно, бочком, и глаза его слегка расширились, когда он увидел Шарпа.

– Так и думал, что встречу вас здесь. – Памфри принужденно улыбнулся Катерине и огляделся. Комната была маленькая, обставлена скудно – темный стол да стулья с высокой спинкой. Побеленные известкой стены украшали портреты с изображением епископов и старинное распятие. Свет шел от маленького камина и от фонаря, подвешенного к почерневшей балке под потолком. – Не совсем те удобства, к которым вы привыкли, не так ли, Катерина?

– По сравнению с тем, где я выросла, это настоящий рай.

– Конечно, конечно, – закивал лорд Памфри. – Все время выскакивает из головы, что вы росли в гарнизонном городке. – Он обеспокоенно взглянул на Шарпа. – Она рассказывала, что умеет кастрировать свиней.

– Вы бы посмотрели, что она вытворяет с мужчинами, – ответил Шарп.

– И все-таки в городе вам было бы куда комфортнее, – продолжал лорд Памфри, игнорируя мрачную реплику капитана. – Отца Монсени можно уже не опасаться.

– Неужели?

– Его сильно ранило, когда обрушились леса. Я слышал, он не может ходить. И не исключено, больше никогда не встанет на ноги. – Памфри снова посмотрел на Шарпа, ожидая его реакции, и, не дождавшись, улыбнулся Катерине, поставил на стол сумку, вытащил из рукава платок, протер стул и сел. – Так что, моя дорогая, причина, вынудившая вас покинуть город, отпала. Кадис безопасен.

– А как насчет причин остаться здесь? – спросила Катерина.

Взгляд Памфри на мгновение остановился на Шарпе.

– Это уж вам решать, моя дорогая. Полагаю, вам следует вернуться в Кадис.

– Вы что же, сводник у Генри? – фыркнул Шарп.

– Его превосходительство, – тоном оскорбленного достоинства ответил лорд Памфри, – в некотором смысле рад отъезду сеньориты Бласкес. Полагаю, для него сей отъезд означает завершение неудачной главы его жизни, о которой лучше позабыть. Нет, для меня возвращение Катерины – это всего лишь возможность наслаждаться ее обществом. Мы ведь друзья, не так ли? – обратился он к испанке.

– Да, Пампс, мы друзья, – тепло ответила она.

– А раз так, то я на правах друга вынужден сообщить, что письма не представляют более никакой ценности. – Он улыбнулся. – Теперь, когда отец Монсени стал калекой и уже никому не угрожает, письма перестали быть предметом торга. Я узнал об этом лишь сегодня утром, а потому не имел возможности известить вас раньше. Никто другой, смею вас уверить, не попытается их опубликовать.

– Тогда зачем вы принесли деньги, милорд? – спросил Шарп.

– Дело в том, что я снял их еще до того, как получил пренеприятное известие о постигшей отца Монсени беде, и посчитал, что оставить их при себе безопаснее, чем дома, а еще потому, что его превосходительство готов выплатить некоторое вознаграждение за возврат писем.

– Некоторое вознаграждение? – повторил сухо Шарп.

– Да. Исключительно по доброте душевной.

– И каково же это вознаграждение?

– Сто гиней вас устроят? Со своей стороны хочу заметить, что предложение весьма щедрое.

Шарп поднялся, и рука лорда Памфри сама собой скользнула к карману. Шарп рассмеялся:

– Принесли пистолет? Неужели вы действительно думаете драться со мной? – Рука застыла. Шарп подошел к лорду сзади. – Его превосходительство, милорд, знать не знает об этих письмах. Вы ничего ему не сказали. И письма хотите оставить себе.

– Не говорите ерунды, Шарп. Зачем они мне?

– Зачем? А затем, что они вовсе не потеряли своей ценности, ведь так? Имея их, вы могли бы при необходимости оказать на семью Уэлсли нужное давление. Чем сейчас занимается старший брат Генри?

– Граф Морнингтон, – сдержанно ответил Памфри, – в данное время является министром иностранных дел.

– То-то и оно. Такой полезный человек и в постоянном долгу перед вами. Письма ведь для того нужны, верно, милорд? Или вы намеревались продать их его превосходительству?

– У вас слишком богатое воображение, капитан.

– Нет. У меня Катерина, у Катерины письма, а у вас деньги. Для вас ведь деньги ничего не значат. Как вы их называли? Субсидии герильерос и взятки для депутатов? Но это золото предназначено Катерине, так что уж лучше отдать его ей, чем наполнять кошельки продажных законников. И еще одно, милорд.

– Да?

Шарп положил руку на плечо его светлости, и лорд Памфри вздрогнул. Шарп наклонился и громко прошептал ему на ухо:

– Если не заплатите ей, я сделаю с вами то, что вы приказали сделать с Астрид.

– Шарп!

– Перережу горло. Это, конечно, потруднее, чем кастрировать поросенка, но крови будет не меньше. – Шарп вытащил саблю на пару дюймов, и клинок сухо царапнул ножны. Лорд Памфри задрожал. – За мной должок, ваша светлость. Я бы рассчитался за Астрид, да Катерина не хочет. Итак, вы заплатите или нет?

Памфри замер, потом с удивительным спокойствием покачал головой:

– Вы не станете меня убивать.

– Неужели?

– Люди знают, что я здесь. Мне пришлось расспросить двух профосов, чтобы узнать, где вы квартируете. Думаете, они меня забудут?

– Я готов рискнуть, ваша светлость.

– За это вас и ценят, капитан. Но вы ведь не дурак. Убьете слугу его величества – и умрете сами. Кроме того, и Катерина не позволит вам меня убить.

Катерина промолчала и лишь едва заметно качнула головой. Означал ли сей жест, что она не желает его смерти, или был отрицательным ответом на выраженную лордом уверенность в ее лояльности, Шарп так и не понял.

– Катерина хочет получить деньги, – сказал он.

– Я понимаю ее мотивы. – Лорд Памфри положил сумку на середину стола. – Письма при вас?

Катерина передала Шарпу шесть писем, и капитан, показав их его светлости, шагнул к камину.

– Нет! – воскликнул Памфри. – Не надо!

– Надо!

Шарп бросил письма на пылающие угли, и бумага ярко вспыхнула, осветив бледное лицо лорда Памфри.

– Зачем вы убили Астрид? – спросил стрелок.

– Чтобы сохранить наши секреты, – хрипло ответил лорд, глядя на пожирающие письма пламя. – Такая у меня работа. – Он вдруг выпрямился, расправил плечи и внезапно преобразился. Теперь вся его щуплая фигура выражала уверенность и достоинство, свойственные человеку, наделенному немалой властью. – Мы с вами похожи, капитан. Мы оба знаем, что на войне есть только одно правило – побеждать. Мне жаль Астрид.

– Никого вам не жаль, – возразил Шарп.

Памфри помолчал, потом кивнул:

– Верно. Не жаль. – Он вдруг улыбнулся. – А вы провели хорошую игру, капитан. Поздравляю.

Он послал воздушный поцелуй Катерине, повернулся и, не проронив больше ни слова, вышел.

– И все-таки Пампс мне нравится, – сказала испанка, когда за его светлостью закрылась дверь. – Я рада, что ты его не убил.

– А следовало бы.

– Нет! – отрезала Катерина. – Он такой же, как ты. Мошенник и негодяй, а мошенникам и негодяям нужно держаться вместе.

Она высыпала золото на стол и принялась делить его на кучки. Свет от фонаря, падая на монеты, желтоватым блеском отражался на ее лице.

– Вернешься теперь в Кадис? – спросил Шарп.

Она кивнула и подбросила монетку.

– Найдешь мужчину?

– Богача. – Монета, упав, завертелась на столе. – А что еще делать? Больше я ничего не умею. Но прежде мне хотелось бы увидеть настоящее сражение.

– Женщине на поле боя не место.

– Может быть. – Она пожала плечами и улыбнулась. – Сколько ты хочешь, Ричард?

– Сколько дашь.

Катерина отодвинула в сторону изрядную кучку.

– Ты дурак, капитан.

– Наверное. Да.

Где-то на юге две армии шли навстречу друг другу. Шарп подумал, что еще мог бы успеть туда, а в сражении от денег пользы нет. Другое дело память о женщине – это всегда приятно.

– Давай отнесем золото наверх, – предложил он.

Так они и сделали.

Заметил драгун и один из адъютантов генерала Лапены. Увидев, что они выходят из оливковой рощи и направляются к отряду, дожидающемуся у дальнего края гати, он доложил об этом генералу, который, позаимствовав подзорную трубу и положив ее на плечо адъютанту, приник надолго к окуляру.

– Dragones, – процедил Лапена сквозь зубы.

– Их немного, – коротко бросил сэр Томас. – К тому же они далеко. Господи, что там с этой пушкой?

Пушка, девятифунтовое орудие с шестифутовым стволом, крепко застряла, уйдя под воду так, что на поверхности осталась только верхушка левого колеса и угол казенной части. Упавшая лошадь отчаянно забилась, когда пушкарь попытался удержать ее голову над водой, и хотя стоявшие вдоль гати стрелки удержали остальных животных, те заметно нервничали.

– Уберите передок! – распорядился сэр Томас и, убедившись, что его приказ не дает нужного эффекта, сам подъехал к гати. – Мне нужна дюжина парней! – крикнул он ближайшему офицеру.

Взвод португальских пехотинцев последовал за генералом, который осадил коня возле сорвавшегося орудия.

– В чем дело? – резко спросил он.

– Там, похоже, яма, сэр, – ответил лейтенант, вцепившийся в колесо тонущей пушки.

Сержант и трое пушкарей пыхтели рядом, пытаясь отсоединить передок, и в конце концов им удалось вырвать штырь из ушка. Передок с плеском выскочил на дорогу. Само же орудие полностью ушло под воду, а глаза лейтенанта побелели от страха – пушка могла запросто утащить его за собой.

Сэр Томас расстегнул ремень, передал его лорду Уильяму, который не отставал от генерала ни на шаг, потом снял треуголку – ее принял адъютант, – и ветерок шевельнул редкие седые волосы. В следующий момент генерал сполз с седла и оказался по грудь в серой воде.

– У нас в Тае похолоднее будет, – сказал он, подставляя плечо под колесо. – Давайте, ребята.

Вода подступила ему до подмышек. Ухмыляющиеся португальцы и стрелки поспешили на помощь. Лорд Уильям не понял, зачем понадобилось отпускать лошадей, но потом догадался: генерал опасался, что орудие, вылетев на гать, может придавить лейтенанта. Сэр Томас хотел сделать все спокойно и аккуратно.

– Подставляйте спины! – рявкнул шотландец. – Взялись… Давай!

Пушка шевельнулась. Из воды показалась казенная часть, потом верх правого колеса. Один стрелок потерял равновесие, поскользнулся и, взмахнув руками, упал на спицу. Пушкари накинули канат на хобот лафета и потянули.

– Пошла! – воскликнул сэр Томас. И верно, пушка вылезла из воды, накренилась и медленно вползла на мост. – Прицепите! – сказал генерал. – И вперед! – Он вытер руки о промокшие бриджи. Орудие уже прикрепили к передку, щелкнул кнут, и пушка покатилась. Португальский сержант, заметив, что генералу трудно из-за потяжелевшей от воды одежды забраться в седло, бросился на помощь и подтолкнул сэра Томаса вверх. – Премного благодарен. – Генерал подал ему монету и устроился поудобнее. – Вот так это делается, Уилли.

– Сведете вы себя в могилу, – покачал головой лорд Уильям.

– Ничего, майор Хоуп знает, что делать с телом. – Сэр Томас промок до нитки и дрожал, но при этом довольно улыбался. – А вода-то холодная, Уилли! Чертовски холодная. Присмотрите, чтобы тем парням дали переодеться. – Он вдруг рассмеялся. – Знаете, когда я был еще парнишкой, мы однажды загнали лисицу в Тай. Чертовы собаки носились по берегу, ничего не делали, только лаяли. Так я заехал в реку и поймал лису голыми руками. Считал себя героем! А дядя меня за это выпорол. «Никогда не делай за собак их работу» – так он мне сказал. Но иногда приходится. Да, иногда приходится.

Драгуны повернули на север, не приблизившись к переправившимся союзным частям даже на милю, а когда увидели направляющуюся в их сторону легкую кавалерию Германского легиона, перешли на галоп и вскоре скрылись из виду. Испанцы по-прежнему переправлялись с ужасающей медлительностью, так что к тому времени, когда две бригады сэра Томаса прошли гать, уже наступили сумерки. Дорога постепенно уходила все выше и выше, и армия, не встречая больше никаких помех, шла к мигающим на вершине холма огонькам Вехера и к полуночи достигла оливковой рощи, где и остановилась на привал. Сэр Томас смог наконец избавиться от мокрой одежды и устроился у костра.

На следующий день фуражиры вернулись в лагерь с небольшим стадом тощих бычков, овец и коз. Сэр Томас хмурился и ворчал, сетуя на неповоротливость испанцев, а потом, чтобы хоть чем-то себя занять, отправился с эскадроном немецких кавалеристов на разведку и с удивлением обнаружил к северу и востоку от лагеря несколько групп неприятельских всадников. У реки к нему присоединился отряд испанской кавалерии. Их командир в звании капитана носил желтые бриджи, желтый жилет и голубой мундир с красными кантами. Поприветствовав сэра Томаса и, очевидно решив, что генерал не знает испанского, он заговорил с ним по-французски:

– Они за нами наблюдают.

– Пусть себе, – ответил по-испански сэр Томас, поставивший себе целью выучить язык еще при первом назначении в Кадис. – Такая у них работа.

– Капитан Сараса, – представился испанец, после чего достал из седельной сумки длинную сигару. Один из его людей ту же высек огонь, и капитан долго попыхивал, пока не затянулся как следует. – У меня приказ – в бой не ввязываться.

По хмурому тону испанца сэр Томас понял, что приказ капитану не по душе. Похоже, ему не терпелось испытать своих людей в стычке с французским кавалерийским постом.

– Значит, у вас приказ? И какой же? – нарочито равнодушно поинтересовался он.

– Приказ генерала Лапены. Сопровождать и охранять фуражиров. Не более того.

– Но вы предпочли бы повоевать.

– А разве не для того мы здесь? – с вызовом спросил Сараса.

Капитан нравился сэру Томасу. Молодой еще человек, не больше тридцати, внушал надежду, что испанцы, если дать им шанс и, возможно, более решительного командующего, будут драться как черти. Тремя годами ранее, при Байлене, они уже показали себя с самой лучшей стороны, когда не только выстояли против целого французского корпуса, но и принудили врага сдаться. Они даже захватили «орла», доказав, что умеют драться хорошо, но в данном случае, что случалось очень редко, сэр Томас был одного мнения с генералом Лапеной.

– Что там за холмом, капитан?

Сараса посмотрел на ближайшую вершину, где стояли два французских пикета, по полудюжине всадников в каждом. В распоряжении сэра Томаса, если считать людей капитана, было около шестидесяти.

– Мы не знаем, – сказал он.

– Возможно, там ничего нет, и мы отгоним их на другой холм и, если ничего не обнаружим там, еще дальше. Мы и не заметим, как удалимся отсюда миль на пять, а когда вернемся, увидим, что фуражиры убиты.

Сараса глубоко затянулся.

– Они оскорбили меня.

– Мне они тоже не нравятся, – сказал сэр Томас, – но мы будем драться с ними там, где выберем сами, и тогда, когда должны, а не всегда, когда нам хочется.

Испанец улыбнулся и кивнул, как бы говоря, что усвоил урок. Потом стряхнул пепел с сигары.

– Моему полку приказано провести разведку дороги на Кониль, – невзначай заметил он.

– Кониль? – спросил сэр Томас.

Сараса кивнул. Продолжая смотреть на драгун, он тем не менее отметил, что шотландец достал из седельной сумки сложенную карту. Карта была плохая, но на ней были обозначены Гибралтар и Кадис, а между ними Медина-Сидония и Вехер, городок, лежащий чуть южнее. Сэр Томас провел пальцем на запад, от Вехера до атлантического побережья.

– Кониль? – Он постучал пальцем по карте.

– Кониль-де-ла-Фронтера, – кивнул Сараса и зло добавил: – Городок на берегу моря.

На берегу моря. Сэр Томас уставился на карту. Действительно, Кониль находился на берегу. Милях в десяти к северу от него – деревушка Барроса, соединенная дорогой с Чикланой, базой французских войск, осаждавших Кадис. Сэр Томас знал, однако, что генерал Лапена не собирается идти по ней, поскольку в паре миль к северу от Барросы протекала Рио-Санкти-Петри, через которую, согласно имеющимся сведениям, испанский гарнизон прокладывал понтонный мост. Мост позволял армии быстро вернуться на Исла-де-Леон и после двухчасового марша укрыться за стенами Кадиса.

– Нет, – сердито бросил сэр Томас, и конь нервно дернул головой.

Идти нужно другой дорогой. Той, что ведет от Вехера на север. Прорваться через французские сторожевые посты и продвигаться дальше. Виктор будет, конечно, защищать Чиклану, однако, если обогнуть городок с востока, маршалу придется оставить заранее подготовленные позиции и принять сражение там, где союзники выберут сами. Хороший план. Только зачем испанскому генералу бессмысленная прогулка к морю? Собирается отступить к Кадису? Верить в это не хотелось, но сэр Томас знал – у наступления на Чиклану из Барросы шансов на успех нет. Марш по разбитой дороге измотает солдат, атака на подготовленные позиции означает огромные потери. Нет, Лапена, конечно же, не станет так рисковать. Донья Манолито всего лишь хочет вернуться домой, но, чтобы вернуться домой, он поведет армию по прибрежной дороге, и французам останется только перехватить их в любом месте и прижать к морю.

– Нет! – повторил сэр Томас и повернул лошадь к лагерю, но, не проехав и десяти ярдов, осадил коня и обернулся. – Вам ведь приказано не вступать в бой?

– Так точно, сэр Томас.

– Но если они атакуют вас, вы же не станете удирать?

– Вы так думаете, сэр Томас?

– Разумеется! Ваш долг – уничтожать врага, и вы исполните свой долг! Только не увлекайтесь, капитан. Не пускайтесь в преследование. Не оставляйте фуражиров без прикрытия. Не дальше горизонта, понятно?

Сэр Томас ускакал, зная, что теперь капитан Сараса воспользуется малейшим поводом, чтобы исполнить свой долг. Что ж, по крайней мере враг понесет хоть какие-то потери, даже если Донья Манолито желает им вечной жизни.

– Чертов идиот! – проворчал Сараса и пришпорил коня – спасать кампанию.

– Видел вчера вашу подругу, – сказал Шарпу капитан Гальяна.

– Мою подругу?

– Танцевала в Башике.

– А, Катерина.

Катерина вернулась в Кадис в нанятой карете и с чемоданчиком, набитым деньгами.

– Вы не сказали, что она вдова, – упрекнул его испанец. – Вы называли ее сеньоритой!

Шарп недоуменно уставился на него:

– Вдова?!

– Она была во всем черном и даже лицо скрывала под вуалью. Вообще-то, она не танцевала, а только смотрела.

Они с Шарпом стояли на галечном берегу у края залива. Северный ветер приносил неприятные запахи с плавучих тюрем, пришвартованных неподалеку от соляной равнины. Между ними неспешно курсировали сторожевые лодки.

– Не танцевала?

– Она же вдова! Вдовам не пристало развлекаться. Еще слишком рано. После смерти ее мужа не прошло и трех месяцев. – Гальяна замолчал, вспомнив, наверное, какой видел Катерину несколько дней назад на берегу, когда «вдова» носилась верхом и вовсе не выглядела убитой горем. Впрочем, если его что-то и смутило, говорить об этом испанец не стал. – Она была со мной чрезвычайно любезна и очень мне понравилась.

– Да, она многим нравится.

– Ваш бригадир тоже там был, – продолжал Гальяна.

– Мун? Он не мой бригадир. К тому же он сейчас вряд ли в том состоянии, чтобы танцевать.

– Бригадир пришел на костылях, – подтвердил испанец. – Я получил от него приказ.

– Вы? Он не вправе отдавать вам приказы! – Шарп подобрал плоский камешек и бросил с таким расчетом, чтобы он запрыгал по воде, но получилось неудачно, и камешек сразу утонул. – Надеюсь, вы посоветовали ему отправиться ко всем чертям и там остаться.

– Вот этот приказ.

Испанец достал из кармана сложенный листок и передал Шарпу, который с удивлением обнаружил, что приказ, написанный карандашом, явно наспех и небрежной рукой, адресован ему. Листок был пригласительной карточкой. Шарпу и его людям надлежало передислоцироваться к Рио-Санкти-Петри, где и находиться до получения дальнейших распоряжений или благополучного возвращения войск, находящихся ныне под командованием генерал-лейтенанта Грэма на Исла-де-Леоне. Не веря своим глазам, Шарп перечитал приказ:

– Не уверен, что бригадир Мун может отдавать мне какие-либо распоряжения.

– Однако ж отдал, – сказал капитан Гальяна. – И я, разумеется, пойду с вами.

Шарп вернул карточку испанцу и, ничего не сказав, швырнул еще один камешек, который, прежде чем утонуть, несколько раз коснулся воды. Артиллеристы называют это настильным огнем. Хороший пушкарь умеет запустить ядро так, чтобы оно, пройдя вскользь, набрало дополнительную силу.

– Мера предосторожности. – Гальяна, аккуратно сложив листок, убрал его в карман.

– Против чего?

Испанец тоже подобрал камень и пустил его так, что тот скакнул по воде не меньше дюжины раз.

– Через Санкти-Петри проложен мост. Возле него стоит генерал Сайас с четырьмя батальонами. У него приказ не пускать никого из города за реку.

– Вы уже говорили, но зачем останавливать вас?

– В городе есть люди, которых называют affrancesados, – объяснил Гальяна. – Знаете, что это значит?

– Они за французов.

Гальяна кивнул:

– К сожалению, таковые имеются и среди офицеров гарнизона. Генерал Сайас должен останавливать тех, кто хочет поступить на службу к противнику.

– Да пусть бы уматывали. Меньше лишних ртов.

– А вот британцев он не останавливает.

– Это вы мне тоже говорили, и я обещал помочь. На кой черт вам понадобился приказ от этого болвана Муна?

– В моей армии, капитан, человек не может просто делать то, что ему хочется. На все необходим приказ. Теперь у вас есть приказ. Так что вы можете с чистым сердцем перевести меня через реку, а потом уж я найду свою армию.

– А у вас есть приказ? – спросил Шарп.

– У меня? – удивился Гальяна.

Над гладью залива разлетелся глухой звук выстрела – это напомнила о себе одна из тех мощных французских мортир, что стояли на Трокадеро. Шарп повернулся, чтобы посмотреть, куда упадет снаряд, но взрыва так и не дождался.

– У меня приказа нет, – признался испанец.

– Тогда почему вы уходите?

– Потому что французов нужно разбить, – с неожиданной горячностью ответил Гальяна. – Испания должна освободиться! Сама! Мы должны драться! Я не могу сейчас ходить на танцы, как ваш бригадир. Генерал Лапена ненавидел моего отца и ненавидит меня, он не хочет, чтобы я получил возможность проявить себя в бою. Вот почему меня оставили в городе. Только я не собираюсь здесь отсиживаться. Я пойду сражаться за Испанию. – Торжественность последних слов смягчила очевидная искренность чувства.

Облачко дыма от пролетевшего снаряда проплыло над заливом и растворилось где-то над болотами. Шарп попытался поставить себя на место испанца. Смог бы он с такой же страстью заявить о готовности сражаться и отдать жизнь за Британию? Пожалуй, нет. Шарп дрался потому, что это хорошо у него получалось, а еще потому, что чувствовал долг перед своими людьми. Вряд ли они обрадуются приказу. Да и кому захочется расставаться со ставшими знакомыми тавернами Сан-Фернандо и отправляться туда, где стреляют? Тем не менее приказ есть приказ.

– Я… – начал он и вдруг замолчал.

– Что?

– Ничего.

Шарп уже собрался было сказать, что не может заставить солдат заниматься не своим делом. В конце концов они выполнили задание и имеют полное право вернуться в полк, который сейчас в сотнях миль отсюда. Сам Шарп пошел бы с Гальяной, если бы знал, что встретится с Вандалом, но то было личное. Вот только как объяснить все испанцу? В любом случае в чужой армии ему делать нечего. Пожалуй, он переведет Гальяну через мост, но если не обнаружит там союзной армии, то вернется с парнями назад. У испанца есть лошадь, и ему будет легче отыскать своих, чем пешим стрелкам.

– Так вы рассказали Муну о своем желании драться?

– Я сказал, что хочу присоединиться к армии генерала Лапены и что, если со мной будут британцы, Сайас не посмеет меня остановить.

– И он просто так взял и написал приказ? – недоверчиво спросил Шарп.

– Не просто, – признался Гальяна. – Ему нужно было кое-что от меня, и он согласился удовлетворить мою просьбу.

– Ему было от вас что-то нужно, – задумчиво повторил Шарп и улыбнулся, поняв вдруг, что именно. – Вы представили его вдове, не так ли?

– Вы не ошиблись.

– Бригадир – человек богатый. Очень богатый.

Шарп швырнул еще один камешек. Что ж, Катерина сумеет обобрать его до нитки.

Генерала Лапену сэр Томас застал в нехарактерном для него бодром настроении. Для штаб-квартиры испанский командующий выбрал деревенский домик, а поскольку день выдался солнечный и двор был защищен от северного ветра самим домом, Лапена распорядился накрыть стол на чистом воздухе. Вместе с ним сидели три адъютанта и плененный у Вехера французский майор. Перед ними стояли блюда с хлебом, фасолью и бобами, сыром и ветчиной, а также каменный кувшин красного вина.

– Сэр Томас! – обрадованно воскликнул Лапена. – Не желаете ли присоединиться?

Генерал знал, что шотландец говорит на испанском, но предпочитал французский – в конце концов, именно на этом языке общаются европейские джентльмены.

– Кониль! – Сэр Томас был настолько зол, что не стал утруждать себя любезностями. Спешившись, он бросил поводья ординарцу. – Вы хотите идти на Кониль? – Вопрос прозвучал как обвинение.

– А, Кониль! – Лапена щелкнул пальцами, подзывая слугу, и сделал знак принести из дома еще один стул. – У меня есть сержант из Кониля. Любит рассказывать, как там ловят сардин.

– Почему Кониль? Вам сардин захотелось?

Испанец грустно посмотрел на сэра Томаса.

– Вы уже познакомились с капитаном Бруаром?

Француз, сдавшийся под честное слово и сохранивший таким образом за собой право носить саблю, был худощав, высок и имел умное лицо с немного водянистыми глазами, прятавшимися за толстыми стеклами очков. Поднявшись из-за стола, он вежливо поклонился британскому генералу.

Сэр Томас как будто и не заметил пленного.

– Может быть, вы объясните мне, какова цель этого марша? – спросил он, опершись обеими руками на стол и наклоняясь вперед.

– А вот и курица! – воскликнул Лапена, увидев идущую из дома женщину с жареной птицей на тарелке. – Гарей, будьте любезны.

– Позвольте мне, ваше превосходительство, – вмешался Бруар.

– Разумеется, капитан. Мы все будем вам весьма признательны.

С этими словами Лапена церемонно передал французу нож и длинную вилку.

– Мы наняли корабли! – прорычал сэр Томас, намеренно не замечая, что для него принесли стул. – Мы ждали, пока соберется флот. Потом ждали попутного ветра. Мы отправились на юг и высадились у Тарифы, потому что это давало нам возможность выйти неприятелю в тыл. И теперь мы идем к Конилю? Объясните, зачем нам вообще нужен был флот? Ведь можно было просто перейти Санкти-Петри и идти к Конилю напрямик! Мы не потеряли бы столько времени и не гоняли бы впустую корабли!

Адъютанты Лапена, хотя и смотрели на шотландца с нескрываемым возмущением, молчали. Бруар, сделав вид, что ничего не слышит, полностью сосредоточился на разделке курицы, демонстрируя при этом достойную восхищения ловкость: кусочки у него получались идеальные.

– Ситуация меняется, – туманно заметил Лапена.

– И что же изменилось? – резко спросил сэр Томас.

Лапена вздохнул и сделал жест в сторону адъютанта, который пусть и не сразу, но все же понял, что командующий просит карту. Блюда сдвинули, карту расстелили на столе, и сэр Томас сразу заметил, что она гораздо подробнее тех, которыми снабдили его союзники.

– Мы здесь, – сказал испанец, кладя горошинку севернее Вехера. – Неприятель здесь. – Вторая горошинка расположилась около Чикланы. – Достичь противника мы можем тремя дорогами. Первая, самая длинная, идет на восток, через Медину-Сидонию. – Третья горошина обозначила названный город. – Но нам известно, что у французов там гарнизон. Я не ошибаюсь, мсье? – Лапена повернулся к Бруару.

– Весьма внушительный гарнизон, – подтвердил пленник, с хирургической точностью отделяя от туловища ножки.

– И в этом случае мы окажемся между армией маршала Виктора, – Лапена дотронулся до горошинки, обозначавшей Чиклану, – и гарнизоном. – Он указал на Медину-Сидонию. – Обойти гарнизон, сэр Томас, мы можем, если пойдем по второй дороге. Она идет отсюда на север и выходит к Чиклане с юга. Дорога плохая. Пролегает через холмы, а там у французов будут пикеты. Не так ли, мсье?

– Да, да, много пикетов, – кивнул француз, расправляясь с грудной костью. – Позвольте заметить, mon général, что, если бы ваш chef вынул грудную кость до готовки, разделывать птицу было бы намного легче.

– Спасибо за совет, я обязательно ему передам, – кивнул Лапена и снова повернулся к сэру Томасу. – Пикеты предупредят маршала Виктора о нашем приближении, так что он будет готов. Численное преимущество на его стороне. Согласитесь, сэр Томас, что я не могу воспользоваться этой дорогой, если желаю достичь победы над противником, которой мы с вами так желаем. Но, к счастью, есть третья дорога – дорога, которая ведет к морю. Вот. – Лапена, чуть замешкавшись, положил четвертую горошинку на береговую линию. – Это место называется… – Он посмотрел на карту, но помощи от нее не получил.

– Барроса, – подсказал один из адъютантов.

– Барроса! Да, Барроса. И оттуда, сэр Томас, через пустошь – к Чиклане.

– Где нас уже будут ждать французы!

– Верно! – Лапена, похоже, даже обрадовался, что шотландец понял это. – Но здесь, сэр Томас… – Палец переместился к устью реки Санкти-Петри. – Здесь у нас генерал Сайас и его корпус. Если мы пойдем на… – Он снова остановился.

– На Барросу, – сказал адъютант.

– Да. Так вот, если мы пойдем на Барросу, то сможем соединиться с корпусом генерала Сайаса. И тогда численный перевес будет за нами! В Чиклане у противника… сколько? Две дивизии? – Вопрос адресовался Бруару.

– Три дивизии, насколько я слышал, – подтвердил пленный капитан.

– Три? – встревожился было Лапена, но тут же махнул пренебрежительно рукой. – Две, три… какая разница. Мы ударим им во фланг! Нападем с запада, разгромим и одержим великую победу. Прошу прощения, капитан Бруар.

– Вы ему верите? – Сэр Томас кивнул в сторону француза.

– Он джентльмен!

– Как и Понтий Пилат. – Сэр Томас ткнул в карту пальцем. – Пойдем по этой дороге и окажемся между французами и морем. Маршал Виктор не станет дожидаться нас в Чиклане. Он выйдет наперехват. Хотите посмотреть, как нашу армию сбросят в море?

– И что же вы предлагаете? – холодно поинтересовался Лапена.

– Идти на Медину-Сидонию и либо разбить гарнизон, – сэр Томас снял с карты и отправил в рот соответствующую горошину, – либо не трогать их – пусть себе отсиживаются за стенами. Атаковать осадные позиции. Заставить маршала Виктора гоняться за нами, а не маршировать ему навстречу.

Лапена удивленно посмотрел на шотландца.

– Я вами восхищаюсь, – сказал он после недолгой паузы. – Вашей живостью и желанием драться. Вы всех нас вдохновляете. – (Адъютанты согласно закивали с самым серьезным видом, и даже капитан Бруар вежливо склонил голову.) – Но позвольте кое-что объяснить. Французская армия, в чем мы согласны, находится здесь. – Захватив пригоршню горошин, Лапена расположил их полумесяцем у Кадисского залива, от Чикланы на юге до трех фортов на болотах Трокадеро. – Если мы атакуем отсюда, – он постучал по дороге из Медины-Сидонии, – то окажемся в центре их позиций, и тогда противник может окружить нас с флангов. Мы избежим этой опасности. – Генерал поднял руку, останавливая начавшего было возражать шотландца. – Если пойдем отсюда, – его палец коснулся дороги из Вехера, – то сможем ударить по Чиклане, но тогда ничто не помешает французам атаковать наш правый фланг. А вот если зайти с востока, из…

– Из Барросы, сеньор.

– Из Барросы, да, то уже мы нанесем удар по их флангу. Сильнейший удар! – Лапена ударил кулаком по столу, показывая, сколь сильным будет удар. – Да, конечно, они попытаются двинуться наперехват, но им придется идти через город! А это нелегко. И мы успеем разбить армию Виктора еще до подхода подкреплений. Ну? Я убедил вас? – Испанец улыбнулся. Сэр Томас промолчал. Не потому, что сказать было нечего, а потому, что приходившие в голову слова не укладывались в рамки приличий. – Кроме того, – продолжал Лапена, – командую здесь я, и я уверен, что победа, которой мы оба желаем, может быть достигнута маршем по побережью. Погружаясь на корабли, мы этого знать не могли, но командующий обязан быть гибким, не так ли? – Не дожидаясь ответа, он постучал по пустому стулу. – Садитесь, сэр Томас. Составьте компанию. Пост начинается в среду, а там до самой Пасхи никаких курочек. Вы только посмотрите, как прекрасно капитан Бруар ее разобрал.

– К черту вашу птичку, – бросил сэр Томас по-английски и, повернувшись, шагнул к лошади.

Проводив шотландца взглядом, Лапена покачал головой, однако ничего не сказал. Между тем капитан Бруар, ставя тарелку, раздавил фасоль, а когда смахнул кашицу на землю, на карте возле Барросы осталось буро-красное, цвета крови пятно.

– Какой я неловкий, – пробормотал француз.

На генерала Лапена сие происшествие впечатления не произвело.

– Прискорбно, что Господь в мудрости своей определил нашими союзниками англичан, – вздохнул он. – С ними так трудно.

– Грубые создания, – сочувственно заметил Бруар. – Им недостает утонченности, свойственной испанцам и французам. Позвольте положить вам кусочек, ваше превосходительство. Предпочитаете грудку?

– Вы правы! – воскликнул генерал, приятно пораженный тем, что капитан так ловко ухватил суть проблемы. – Им недостает нашей утонченности. Нашего изящества. Нашего… – Он щелкнул пальцами, не находя нужного слова. – Нашего вкуса. Благодарю вас.

Генерал уже все решил. Он пойдет той дорогой, что предлагает кратчайший путь домой. Он пойдет на Кониль.

Другой спор случился после полудня. Лапена хотел выступить той же ночью, сэр Томас протестовал, указывая на то, что противник уже близок и что солдатам следует идти в бой свежими и отдохнувшими, а не измотанными после ночного марша по незнакомой местности.

– Тогда выйдем вечером, – уступил испанец, – и устроим привал в полночь. До рассвета отдохнем и будем готовы.

Но прошла полночь, потом и вся ночь, а они все еще шагали. Колонна снова заблудилась. Армия останавливалась, отдыхала, снималась с места, шла, снова останавливалась, шла в обратном направлении, разворачивалась, ждала и снова шла. Солдаты тащили на себе ранцы, патронные сумки и оружие, и, когда останавливались, никто не смел снять с себя хоть что-нибудь, потому что сыграть подъем могли в любой момент. Отдохнуть толком не удалось, и к утру все едва держались на ногах. Сэр Томас в очередной раз проехал в голову колонны. Сидевшие у дороги красномундирники хмуро поглядывали на командующего, как будто именно он был виноват в том, что им не удалось выспаться.

Генерала Лапену и его адъютантов шотландец нашел на лесистом пригорке. С десяток окружавших их гражданских горячо о чем-то спорили. Увидев сэра Томаса, испанец кивнул:

– Не уверены, куда идти.

– Кто они такие?

– Наши проводники.

– И они не знают дороги?

– Знают. Но каждый предлагает свой маршрут. – Лапена улыбнулся и пожал плечами, как бы говоря, что и такое тоже случается.

– Где море? – резко спросил сэр Томас. Проводники смолкли, посмотрели на него и указали на запад. Никто не возражал. – Что ж, похоже, так и есть, – язвительно сказал он, указывая туда, где уже светлел край неба, – если учесть, что солнце обыкновенно встает на востоке. И в таком случае Барроса – там. – Он вытянул руку на север.

Лицо Лапены приняло обиженное выражение.

– Ночью, сэр Томас, солнца не было.

– Ночами такое случается! – проворчал сэр Томас.

Колонна снова тронулась в путь по неровной дороге, проложенной через пустошь с редкими сосновыми рощицами. После восхода солнца они увидели море. Дорога шла на север вдоль песчаного берега, о который разбивались накатывающие одна за другой волны. Над горизонтом появились и исчезли верхушки парусов какого-то спешащего на юг корабля. Поднявшись на очередной холм, ехавший во главе своей бригады сэр Томас увидел далеко впереди три сторожевые башни, напоминания о тех днях, когда мавританские пираты отплывали от Геркулесовых столпов, чтобы грабить, убивать и брать в полон.

– Ближайшая к нам, – сказал офицер по связи, – это башня Пуэрко, за ней башня Барросы, а самая дальняя – Бермехи.

– Где Кониль?

– Кониль? О, его мы прошли ночью, так что теперь он позади.

Сэр Томас оглянулся на своих солдат, понурых и молчаливых. Потом он снова посмотрел на север и увидел за наблюдательной башней Бермехи ведущий к Кадису длинный перешеек – белое пятно на горизонте.

– Столько времени потрачено впустую.

– О нет, сэр Томас, – возразил офицер по связи. – Уверен, генерал Лапена намерен атаковать.

– Он возвращается домой, – устало сказал сэр Томас, – и вы это знаете.

Он наклонился к луке седла, ощутив вдруг на плечах тяжесть прожитых лет. Всех шести с лишним десятков. Теперь он знал – генерал Лапена торопится домой. Донья Манолито вовсе и не собирался поворачивать на восток, чтобы атаковать французов. Испанец спешил в Кадис, где, несомненно, еще долго похвалялся бы смелым маршем через Андалузию, дерзким вызовом маршалу Виктору.

– Сэр Томас! – Лорд Уильям Рассел, пришпорив коня, летел к генералу. – Смотрите, сэр!

Он указывал на север и восток. Взяв у него подзорную трубу и положив ее на плечо лорду, представлявшее собой довольно неверную опору, сэр Томас приник к стеклу и увидел неприятеля. Только на сей раз не драгун, а пехоту.

– Это те, что прикрывают Чиклану, – уверенно заявил офицер по связи.

– Или те, кого послали перехватить нас, – предположил сэр Томас.

– Мы знаем, что у них войска в Чиклане.

Сэр Томас не видел, движется пехота или стоит на месте. Он опустил трубу и повернулся к офицеру по связи:

– Поезжайте к генералу Лапене и передайте мои заверения в полнейшем почтении. И скажите, что у нас французская пехота на правом фланге. – Офицер развернулся, но сэр Томас удержал его. Впереди виднелся холм с какими-то развалинами на вершине. Неплохая оборонительная позиция. Если французы намерены атаковать, решил он, то расположиться следует именно там. Вынудить французов лезть вверх по склону, перебить их, а потом – маршем на Чиклану. – Скажите генералу, что мы готовы развернуться и атаковать по его приказу. Отправляйтесь!

Офицер ускакал. Сэр Томас снова посмотрел на холм над Барросой. Кампания складывалась неудачно, тем не менее положение еще можно было спасти. И тут далеко впереди затрещали выстрелы. Звук то нарастал, то затихал, иногда теряясь в шуме волн, но ошибки быть не могло – там палили из мушкетов. Сэр Томас привстал на стременах, ожидая, пока пороховой дым укажет, где именно идет бой. И наконец дождался. Темное пятно накрыло берег за третьей наблюдательной башней, неподалеку от понтонного моста, который вел в город. Это означало, что французы отрезали их и теперь перекрывают дорогу на Кадис. Что еще хуже, они определенно наступали с фланга. Маршал Виктор настиг союзников именно там, где и хотел. И теперь мог делать с ними все, что угодно.

– Это не наша драка, сэр, – сказал Харпер.

– Знаю.

Ирландец, явно не ожидавший от капитана столь быстрого согласия, удивленно посмотрел на него.

– Нам нужно в Лиссабон, сэр.

– Да, нужно. И мы туда вернемся. Но сейчас кораблей нет, и их не будет, пока здесь все не кончится.

От восхода прошло не больше часа, а за рекой, примерно в миле от берега, уже появились синие мундиры. Не голубые, испанские, а синие, французские. Противник пришел со стороны пустоши, вынудив генерала Сайаса построить свои батальоны на северной стороне реки. Странно, что французы, похоже, не собирались атаковать форт на дальнем конце понтонного моста, а двигались на юг, в сторону от форта. Установленная в форте пушка пальнула по неприятелю, но ядро упало с большим недолетом, после чего командир форта решил поберечь боеприпасы.

– Я к тому, сэр, – продолжал ирландец, – что если мистер Гальяна желает драться…

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – резко оборвал его Шарп.

– А тогда, сэр, может, скажете, какого черта мы здесь делаем?

В смелости Харпера Шарп не сомневался – это качество сержанта не требовало доказательств. И возражения ирландца диктовались не трусостью, а обидой и чувством несправедливости. Единственным объяснением того, что французы повернулись спиной к реке, могло быть появление союзных сил, а это означало, что генерал Лапена вместо того, чтобы атаковать осадные позиции с востока, предпочел наступать по прибрежной дороге. И теперь его армии противостояли четыре или пять пехотных батальонов. Что ж, пусть Лапена и дерется. Если Донья Манолито, имея под своей командой пятнадцать тысяч человек, не справится с ними, то тут уж Шарп с пятью стрелками не поможет. А рисковать пятью жизнями неизвестно ради чего безответственно – именно это пытался сказать Харпер, и Шарп был полностью с ним согласен.

– Я скажу тебе, что мы здесь делаем, – ответил он. – Мы здесь потому, что я обязан кое-чем капитану Гальяне. Если бы не он, мы все сидели бы сейчас в кадисской тюрьме. Переправим его на ту сторону и будем в расчете.

– Вы имеете в виду, сэр, что нам надо доставить его на тот берег? И только?

– И только. Проведем его по мосту, прикроем, если испанцы попытаются остановить, а понадобится, сбросим пару придурков в реку, и все.

– Зачем нам его переводить?

– Затем, что он попросил. Думает, что его не пропустят без нас. За нами должок, так что отказать нельзя.

– Значит, если мы его перетащим, то сможем сразу же вернуться в город? – недоверчиво спросил Харпер.

– Ты что, по таверне соскучился? – усмехнулся Шарп.

Его люди жили лагерной жизнью второй день и уже начали ворчать и жаловаться на скудость испанских армейских пайков, которые раздобыл для них Гальяна. Два дня лишений! Два дня вдали от комфорта и развлечений Сан-Фернандо! Шарп сочувствовал им, но втайне радовался. Безделье – штука опасная. Когда солдату нечем заняться, его тянет на выпивку и баловство, а там и до беды недалеко. Уж лучше пусть ворчат да жалуются.

– Переведем испанца на ту сторону, и ты с парнями можешь возвращаться. Приказ я вам выпишу. Прибережешь для меня пару бутылочек того vino tinto.

Харпер, получив, чего добивался, заволновался.

– Приберечь для вас? А вы разве с нами не вернетесь? – скрывая беспокойство, спросил он.

– Задержусь ненадолго. Думаю, к ночи все кончится. Так что давай иди к ребятам и скажи, что они смогут вернуться в город, как только переправят капитана Гальяну на тот берег.

Сержант остался на месте:

– И что вы там собираетесь делать, сэр?

– Вообще-то, – продолжал Шарп, не отвечая на вопрос прямо, – нам всем приказано находиться там до получения дальнейших указаний от чертова бригадира Муна, но я не думаю, что он будет сильно возражать, если вы вернетесь. Он ведь ничего не узнает, верно?

– Вам-то на что оставаться, сэр? – не унимался Харпер.

Шарп поправил выехавшую из-под кивера повязку. Голова уже не болела, и повязку можно было бы, наверное, снять, но кость, похоже, срослась еще не до конца, так что он не решался разматывать тряпки, продолжая прилежно смачивать их уксусом.

– Восьмой линейный, Пэт. Из-за него.

Харпер посмотрел туда, где по-прежнему молча стояли французы:

– Так это они там?

– Где именно, я не знаю. Знаю только, что их послали на север, а они не смогли пройти из-за того, что мы подорвали тот чертов мост. Если они здесь, Пэт, то мне хотелось бы поздороваться с полковником Вандалом. – Он похлопал по винтовке.

– Так вы…

– Собираюсь прогуляться по бережку, – оборвал его Шарп. – Погляжу. Поищу. Если найду, подстрелю. Вот и все. И больше ничего, Пэт. Больше ничего. Это ведь не наша драка, верно?

– Нет, сэр, не наша.

– Вот поэтому ничего больше я делать не собираюсь. Не найду мерзавца, так вернусь в город. Ты уж не забудь приберечь для меня бутылочку. – Шарп похлопал сержанта по плечу и повернулся к сидевшему на коне испанцу. – Что там происходит, капитан?

Гальяна уже несколько минут внимательно смотрел на юг через небольшую подзорную трубу.

– Не понимаю.

– Не понимаете чего?

– Там испанские войска. За французами.

– Части генерала Лапены?

– Что им здесь делать? – проворчал Гальяна. – Лапена должен идти на Чиклану.

Шарп снова посмотрел за реку. Французы стояли в три шеренги, их офицеры сидели в седлах, «орлы» сияли в лучах раннего солнца, а потом вдруг эти самые «орлы», только что ясно выделявшиеся на фоне неба, скрылись за наползшей дымкой. Пороховой дым вырвался из мушкетов густыми клубами, а несколько секунд спустя до стрелка донесся треск выстрелов.

После первого залпа мир снова притих, лишь кричали чайки да шумели, разбиваясь о берег, волны.

– Почему они там? – снова спросил Гальяна, и тут грянул второй мушкетный залп, более мощный, чем первый, и утро наполнилось звуками сражения.

Шарп и пять его стрелков, по-прежнему в сопровождении капитана Гальяны, шли по берегу, вдоль которого растянулась испанская армия. У деревушки Бермеха Гальяна спешился. Генерал Лапена и его адъютанты отдыхали, укрывшись от солнца под растянутыми для просушки рыбацкими сетями. Собравшиеся на сторожевой башне испанские офицеры развернули подзорные трубы и смотрели на юг, откуда доносились приглушенные звуки стрельбы. Впрочем, испанцев это, похоже, не волновало. На выходе из деревни Гальяна снова сел в седло.

– Там, под сетью, это был генерал Лапена? – спросил Шарп.

– Да, – хмуро ответил испанец, прятавшийся от генерала за лошадью.

– И почему он вас так невзлюбил?

– Из-за моего отца.

– А что такого сделал ваш отец?

– Он служил в армии. И вызвал Лапену на дуэль.

– И?..

– Лапена отказался драться. Он трус.

– Из-за чего же они не поладили?

– Из-за моей матери, – коротко ответил Гальяна.

Берег за деревней был пуст, если не считать нескольких лежащих на песке рыбацких лодок, раскрашенных в самые разные цвета – синий, красный, желтый, – но с обязательной парой больших черных глаз на носу. Выстрелы звучали все так же приглушенно, однако теперь Шарп уже видел дымок, поднимающийся над сосновым лесом за дюнами. Шли молча, пока Перкинс не заявил вдруг, что заметил кита.

– Бутылку рома ты заметил, а не кита, – сказал Слэттери. – Нашел да выпил.

– Я видел, сэр! Правда! – воззвал к Шарпу обиженный недоверием Перкинс, но Шарп промолчал – ему было сейчас не до Перкинса с его видениями.

– Я видел однажды кита, – вставил Хэгмен. – Дохлого. Ну и воняло же от него!

Перкинс снова повернулся к морю, надеясь увидеть кита или хотя бы то, что он принял за оного.

– Вы видите вон то облако… у него спина как у ласточки, – предположил Харрис. – Или как у кита?[1]

Все в недоумении уставились на него.

– Не обращайте внимания, – сказал Харпер. – Парень строит из себя умника.

– Это Шекспир, сержант.

– А мне наплевать, пусть хоть сам архангел Гавриил. Ты просто задаешься.

– В сорок восьмом был такой сержант Шекспир, – сказал Слэттери. – Та еще сволочь. Подавился орехом. Насмерть.

– От ореха не умирают! – возразил Перкинс.

– А вот он окочурился. Рожа посинела, и… отдал концы. Оно и к лучшему. Зверь был.

– Господи, спаси Ирландию! – пробормотал Харпер.

Правда, к смерти сержанта Шекспира эти слова не имели никакого отношения, а были вызваны появлением на берегу и движущейся навстречу им кавалькады. Вьючные мулы неслись во весь опор, не разбирая дороги.

– Стоять! – скомандовал Шарп.

Они сбились тесной группкой, и мулы, разделившись, пронеслись мимо. Капитан Гальяна попытался выяснить у погонщиков, что случилось, но ему не ответили.

– А я и не знал, Фергус, что ты служил в сорок восьмом, – сказал Хэгмен.

– Три года, Дэн. Потом их отправили в Гибралтар, а я приболел и остался. Чуть не помер.

Харрис попытался схватить пробегавшего мимо мула, но тот проскочил.

– И как же ты попал в стрелки?

– Служил капитану Мюррею, а когда он подался в стрелки, то и меня взял с собой.

– А что ирландцу делать в сорок восьмом? – удивился Харрис. – Они же из Нортгемптоншира.

– Их набирали в Уиклоу, – сказал Слэттери.

В конце концов капитану Гальяне удалось остановить одного погонщика, который сбивчиво рассказал о наступлении французов.

– Говорит, что противник захватил тот холм. – Гальяна указал на Черро-дель-Пуэрко.

Шарп развернул подзорную трубу и снова задействовал Перкинса в качестве подставки. На вершине капитан увидел артиллерийскую батарею и по меньшей мере четыре батальона синих мундиров.

– Точно, они там, – подтвердил он и, повернув трубу в сторону деревни, расположенной между холмом и морем, обнаружил испанскую кавалерию.

Была там и испанская пехота, два или три батальона, но они отдыхали на берегу между дюнами. Ни захват высоты французами, ни звуки боя, разгоревшегося в лесу слева от Шарпа, похоже, нисколько не беспокоили ни тех ни других.

Шарп протянул подзорную трубу Гальяне.

– У меня своя, – ответил испанец. – И что они там делают?

– Кто? Французы?

– Почему они не атакуют вниз по склону?

– А что делают те испанцы? – спросил Шарп.

– Ничего.

– Значит, они там и не нужны. Похоже, внизу лягушатников уже ждут. А там с ними уже заканчивают. – Шарп указал в сторону леса. – Вот туда я и пойду.

Мулы уже проскочили, и несколько погонщиков шли за ними, подбирая рассыпавшиеся лепешки. Шарп тоже подобрал одну и разломил пополам.

– Так мы, сэр, ищем восьмой? – поинтересовался Харпер, когда они направились к лесу.

– Да. Только сомневаюсь, что я их там найду.

Одно дело заявить о желании отыскать полковника Вандала, и совсем другое – отыскать его в этой неразберихе. Еще неизвестно, здесь ли вообще восьмой полк – они могли быть где угодно. Ясно, что какие-то французы находились за протокой, другие заняли холм, и еще какие-то за сосновым лесом, где били пушки. Шарп поднялся по песчаному откосу, спустился и оказался в тени деревьев. Гальяна, весь план которого, похоже, свелся к тому, чтобы держаться рядом с британцем, снова спешился – низкие ветви не позволяли ехать верхом.

– Тебе со мной идти необязательно, – сказал Шарп Харперу.

– Знаю, сэр.

– Я к тому, что это не наше дело.

– Там полковник Вандал, сэр.

– Его еще нужно найти, – с сомнением заметил Шарп. – Сказать по правде, Пэт, я здесь только потому, что мне нравится сэр Томас.

– О нем все хорошо отзываются, сэр.

– И это наша работа, Пэт, – сурово добавил Шарп. – Там дерутся, а мы солдаты.

– Выходит, дело все-таки наше?

– Конечно, черт возьми.

Некоторое время Харпер шел молча, потом спросил:

– Так вы, сэр, и не собирались нас отпускать?

– А ты бы ушел?

– Я же здесь, сэр, – сказал Харпер, уклонившись от прямого ответа.

Мушкетный огонь впереди усилился. Отдельные выстрелы, напоминавшие треск сухих веток под ногой, смолкли, и теперь лес вздрагивал от резких, гулких залпов, за которыми слышались пронзительно-тревожные крики трубы и ритм барабанов. Мелодия звучала незнакомая, и Шарп решил, что играет французский оркестр. Потом загрохотали пушки. Между деревьями, стряхивая иголки, засвистели пули. Французы били картечью, и воздух пах смолой и пороховым дымом.

Через несколько минут они вышли к колее, накатанной колесами орудийных лафетов. С десяток привязанных к деревьям мулов охраняли три красномундирника.

– Вы из Гемпширского? – спросил Шарп, увидев желтый кант.

– Так точно, сэр.

– Что тут происходит?

– Мы не знаем, сэр. Нам сказали охранять мулов.

Пошли дальше. Пушки стреляли уже постоянно, чередуясь с мушкетными залпами, но стороны еще не сблизились, потому что Шарп слышал и отдельные выстрелы, говорившие о том, что стрелковые цепи по-прежнему развернуты. Картечь и пули проносились по лесу подобно порывам ветра.

– Высоко берут лягушатники, – заметил Харпер.

– Как всегда, слава богу.

Шум боя нарастал по мере того, как они приближались к краю леса. Под сосной лежал мертвый португальский стрелок. Коричневый мундир потемнел от крови. Смертельно раненный, он, должно быть, приполз сюда, оставив на сухих иголках кровавый след. В левой руке солдат сжимал распятие, пальцы правой замерли на ложе винтовки. Чуть дальше, шагах в пяти от португальца, дергался и хрипел красномундирник с черной дыркой на мундире с желтым кантом.

А потом деревья расступились.

И Шарп увидел бойню.

Сэр Томас Грэм винил во всем себя. Оставил бы на вершине Черро-дель-Пуэрко три британских батальона, и французы ни за что не заняли бы высоту. Теперь же холм был у противника, и ему оставалось надеяться только на то, что полковник Уитли продержится у леса достаточно долго, а генерал Дилкс успеет исправить его, сэра Томаса, ошибку. Если же у Дилкса ничего не получится, если французы спустятся с холма и развернутся на север, то окажутся в тылу у Уитли и дело закончится бойней.

Значит, французов необходимо сбросить с вершины Черро-дель-Пуэрко.

Генерал Руффен имел в своем распоряжении четыре батальона и держал в резерве еще два батальона гренадеров. Последние назывались так не потому, что носили в сумке гранаты, а потому, что отличались огромным ростом и непревзойденной жестокостью в бою. Маршал Виктор, не хуже сэра Томаса понимавший, что Черро-дель-Пуэрко есть ключ к победе, самолично приехал поддержать Руффена и уже с вершины холма, от разрушенной часовни, наблюдал за тем, как дивизия Лаваля продвигается в направлении соснового леса. Хорошо. Пусть пока справляются сами, а потом он пошлет им на помощь Руффена. Берег оставался пустым. Бригада испанской пехоты отдыхала неподалеку от деревни, но по какой-то неведомой причине принять участие в сражении не спешила, а остальная испанская армия давно ушла к северу и, насколько можно было понять, возвращаться не собиралась.

Четыре передовых батальона Руффена насчитывали более четырех тысяч человек. Как и части на пустоши, они выстроились колоннами. Ниже, на склоне, лежали сотни тел, остатки батальона майора Брауна. Еще ниже маршал видел растянувшихся цепью красномундирников, направленных, очевидно, для того, чтобы отбить холм.

– Сколько их там? Сотен пятнадцать? – пробормотал маршал.

– Полагаю, что так, – согласился Руффен, здоровяк ростом за шесть футов.

– Похоже, английская гвардия, – сказал Виктор. Разглядывая бригаду Дилкса в подзорную трубу, он ясно видел синие знамена 1-го полка гвардейской пехоты. – Приносят в жертву лучших, – бодро заметил он. – Что ж, за нами дело не станет. Сотрем ублюдков!

Между тем «ублюдки» уже двинулись вверх по склону. Четырнадцать сотен солдат, по большей части гвардейцы, но еще половина 67-го на правом фланге и за гемпширцами, ближе к морю, две роты стрелков. Шли они медленно. После бессонной ночи и долгого марша все устали, а некоторым еще пришлось совершить бросок на милю, чтобы вернуться к подножию холма. Повторять маршрут майора Брауна они не стали и поднимались по более крутому склону, где их не могли достать французские пушки. Наступали шеренгой, но из-за деревьев и неровностей строй, растянувшийся через северо-западный квадрант холма, быстро рассыпался.

Маршал сделал глоток вина из предложенной адъютантом фляжки.

– Подпустим поближе к вершине, а там их порвут пушки. Угостите картечью, добавьте пару залпов из мушкетов и наступайте.

Руффен кивнул. Именно так он и сам намеревался поступить. Склон крутой, и британцы запыхаются, пройдя три четверти подъема, а потом он ударит по ним из пушек и мушкетов. Строй развалится, и тогда его четыре пехотных батальона перейдут в контрнаступление, расчищая склон штыками. К тому времени, когда они достигнут подножия холма, противник уже будет в полной панике, и пехота с драгунами погонят оставшихся в живых к берегу и через лес. А гренадеров, думал Руффен, можно будет послать на южный фланг другой британской бригады.

Красномундирники карабкались по склону. Сержанты пытались удержать строй, но сделать это на такой пересеченной местности невозможно. Вольтижеры, спустившись чуть ниже, встречали их огнем.

– Не отвечать! – крикнул сэр Томас. – Берегите свинец! Дадим залп на вершине! Не стрелять!

Выпущенная вольтижером пуля снесла с головы треуголку, даже не коснувшись седых генеральских волос. Он пришпорил коня.

– Молодцы, парни! Вперед и вверх! – Рядом были его любимцы, шотландцы из 3-го полка гвардейской пехоты. – Земля наша, парни! Гоните чертей!

Люди Брауна, те, что выжили, все еще продолжали вести огонь.

– А вот и гвардия, ребята! – закричал майор. – Страхую каждого на полдоллара!

Он потерял две трети офицеров и половину солдат и теперь пристраивал оставшихся к флангу 1-го гвардейского.

– Дурачье, – пробормотал маршал Виктор, но не с презрением, а скорее с недоверием. Неужели эти полторы тысячи рассчитывают взять двухсотфутовую высоту, которую защищают артиллерия и почти три тысячи пехоты? Что ж, их глупость – его шанс. – Дайте залп сразу после артиллерии и переходите в штыковую. – Развернув коня, маршал поскакал к батарее. – Подождите, пока подойдут на половину пистолетного выстрела, – сказал он командиру батареи. На таком расстоянии ни одна пушка не промахнется. Британцев ждет бойня. – Чем зарядили?

– Картечью.

– Молодец.

Глядя на синие знамена 1-го полка гвардейской пехоты, Виктор представлял, как их пронесут на параде в Париже. Император будет доволен! Захватить флаги королевской гвардии! Может быть, Наполеон использует их в качестве скатертей. Или расстелет вместо простыней для своей новой австрийской женушки! Представив картину, маршал рассмеялся.

Британцы приближались, и вольтижеры спешно возвращались на вершину. Уже близко, подумал Виктор. Подпустить к самому верху и дать залп в упор из всех шести орудий. Он бросил взгляд на север – люди Лаваля приближались к лесу. Еще полчаса – и от этой маленькой британской армии почти ничего не останется. Еще час на то, чтобы перестроиться, а потом он двинется по берегу против испанцев. Сколько же флагов уйдет в Париж? Десять? Двадцать? Может быть, их хватит на все императорские кровати!

– Пора? – спросил командир батареи.

– Ждем, ждем. – Зная, что победа обеспечена, Виктор повернулся и помахал двух стоявшим в резерве гренадерским батальонам. – Вперед! – крикнул он их командиру, генералу Руссо. Не время держать войска в запасе. В бой нужно бросить всех, все три тысячи. Он тронул адъютанта за локоть. – Скажите музыкантам, что я хочу услышать «Марсельезу». – Маршал усмехнулся. Император запретил «Марсельезу» из нелюбви к возбуждаемым ею революционным чувствам, но Виктор знал, сколь популярна песня у солдат. Так пусть же воодушевит их и на этот бой! – Le jour de gloire est arrivé, – пропел он вслух и рассмеялся, поймав удивленный взгляд командира батареи. – Пора. Пора!

– Tirez!

Пушки грохнули разом, выплюнув клубы дыма, за которыми скрылись и берег, и море, и далекий белый город.

– Начинайте! – бросил своим командирам батальонов генерал Руффен.

Приклады мушкетов вжались в плечи. Залп. И снова дым.

– Пристегнуть штыки! – прокричал маршал и махнул в сторону покатившегося пушечного дыма. – И вперед, mes braves! Вперед!

Оркестр грянул «Марсельезу», барабанщики взяли ритм, и французы шагнули к склону – довести дело до конца.

Вот он, день славы!