«Кооперация», осторожно лавируя, входила в пролив Вилькицкого. Голубоватые, оплавленные солнцем и штормами льдины напоминали стадо флегматичных животных, в спокойствии разбредшихся по пастбищу. Лениво покачиваясь на тяжелой, холодной волне, они занимали все видимое пространство вокруг корабля и, отсвечивая, отражались в серых низких облаках где-то далеко за горизонтом.

Изредка принимался сыпать снег, было по-зимнему холодно, но уходить с палубы не хотелось. Вот-вот должен был показаться мыс Челюскин — самая северная оконечность нашей страны, всего Европейско-Азиатского континента. Мыс, добраться до которого мечтали многие отважные исследователи прошлого и где мне теперь предстояло долгое время работать и жить.

Открывшаяся с правого борта земля была камениста, полога и безжизненно уныла. Местами чернели базальтовые скалы, в отдалении вставали невысокие горы. На склонах их, как заплаты, белели языки не стаявшего за лето прошлогоднего снега. Не видно было никаких признаков жилья, следов хотя бы временного пребывания в этих местах человека. И, всматриваясь пристально в незнакомые мне берега, я невольно подумал, что. должно быть, такими открылись они и участникам экспедиции Адольфа Норденшельда, шведского полярного исследователя, которому в осень 1878 года удалось достигнуть мыса Челюскин морем, да еще сразу на двух судах.

У прославленного путешественника тогда не могло быть никаких сомнений в том, что ему, его людям и кораблям этот подвиг удастся совершить в истории первыми. Ибо русский штурман Великой Северной экспедиции Семен Челюскин, открывший мыс в 1742 году, добрался до него на собачьих упряжках. А находки в заливе Симса и на острове Фаддея, давшие исследователям право утверждать, что суда безвестных русских поморов ходили проливом Вилькицкого задолго до судов Норденшельда, еще не были сделаны и, ржавея и замываясь песком, продолжали лежать в ожидании своего часа. И поэтому настроение участников экспедиции было, понятно, взволнованно-приподнятое. Казалось, сама природа вызвалась им помогать. Льды отступили, отошли, предоставив небольшим пароходам беспрепятственный проход вблизи берегов. Ничто не предвещало и трудностей, с какими, к примеру, пришлось столкнуться отряду русских гидрографов, пытавшихся обогнуть с востока дотоле неизвестный мыс на дубель-шлюпе «Якутск».

На протяжении трех лет льды преграждали «Якутску» подступы к проливу. Дважды судно возвращалось на зимовку. Во время третьей попытки оно было раздавлено льдами и затонуло. Претерпев невероятные лишения, большинство членов отряда, которым тогда командовал лейтенант Харитон Лаптев, сумело добраться берегом до зимовья и спастись. Тогда-то и родился план обследовать северную часть материка на собачьих упряжках, что в дальнейшем было выполнено штурманом отряда Семеном Челюскиным.

Этот поход стоил жизни немалому количеству солдат, первому командиру отряда лейтенанту Василию Прончищеву, его жене, отважной Марии Прончищевой. На всю работу по описанию берегов от устья Лены до реки Пясины, что на западном побережье Таймырского полуострова, ушло немало лет. Когда Челюскин устанавливал на мысу (названном спустя столетие его именем) памятный столб, шел седьмой год с того момента, как, расцвеченное яркими флагами, судно их вышло из Якутска…

Небольшие пароходы Норденшельда «Вега» и «Лена» вошли в пролив, где в будущем предстояло ломать винты мощнейшим ледоколам мира, без единой задержки.

Будто подчиняясь всеобщему желанию, едва суда встали на траверзе мыса, туман начал рассеиваться и совсем пропал. И тогда все увидели пустынный, без признаков человеческого присутствия, голый берег, а на самом краю заветного каменистого мыса — огромного белого медведя, который в нетерпении прохаживался взад-вперед, словно давно поджидал здесь путешественников…

Представив себе эту картину, я подумал, что, довелись сейчас случиться такому, из кают на палубу выбежали бы все пассажиры, да и моряки, наверное, решили бы теплоход остановить, чтобы полюбоваться на такое диво. Но людям Норденшельда видеть белых медведей было не впервой.

Зверь временами поднимал голову и принюхивался, словно стараясь распознать по запахам, чего можно ожидать от пришельцев. Возликовав, команда устремилась к пушкам. «Мы достигли великой цели, к которой стремились в продолжение столетий, — записал в дневнике Норденшельд. — Впервые судно стояло на якоре у самой северной оконечности Старого Света». Раскатисто грянул залп салюта, и белый медведь сломя голову пустился бежать от грохочущих пароходов. Только и видели его озадаченные путешественники, которые, судя по записям в дневнике, никак не ожидали этого бегства.

Корденшельд, сделав несколько экскурсий на берег, не найдя тут следов пребывания людей, поторопился проследовать дальше, надеясь, что, может, в тот же год удастся обогнуть и самый восточный мыс материка, мыс Дежнева…

Вглядываясь в приближающийся берег, я позавидовал, что мне не довелось плыть на судах вместе с первооткрывателями. Челюскин в трех днях пути от мыса встретил сразу четырех белых медведей. Вместе с одним солдатом он наехал на их след и, проехав восемнадцать верст по следу, настиг зверей… Руал Амундсен, зимовавший неподалеку от мыса Челюскин на шхуне «Мод», не раз встречал на протяжении этой зимовки белых медведей, охотился на них.

Мне, подъезжавшему к мысу несколько десятилетий спустя, надеяться на встречу с белыми медведями было трудно. Полярником я был начинающим, успел всего лишь раз отзимовать на полярной станции «Мыс Желания», но и этого оказалось достаточно, чтобы понять, как изменилась Арктика, как оскудел ее животный мир со времен первопроходцев. И от сознания этого было немножко грустно. Согласитесь, не так уж приятно знать, что тебя никогда не встретит на мысу белый медведь. Но суровость пейзажа, пустынность берегов все же заставляли надеяться, что не сразу, не в первый год, но все-таки повезет… Глядишь, и я встречу здесь белого медведя, будет и мне что записать в своих дневниках…

Мыс Челюскин показался внезапно. Вначале на сером фоне неба прорезались штыри антенн, затем стали различимы дома. По полярным меркам, поселок был не маленьким, хотя, конечно, впервые увидевшему его скорее бы подумалось о страшной затерянности и удаленности живущих здесь людей от остального мира.

Одноэтажные, широкие и длинные, как баржи, стояли на берегу дома. Небольшое озеро делило поселок надвое. Озеро отделялось от моря узкой полосой берега и, по всей вероятности, заливалось волнами в шторм. Отдельно, особняком, отступив в глубину тундры, возвышался на мысу открытый всем ветрам бревенчатый двухподъездный, двухэтажный дом. Он выделялся, приковывая сразу же внимание, и главенствовал надо всем, как башня в старинной крепости. Это, несомненно, был самый высокий для такой широты дом. Я подумал, что надо бы непременно попытаться в нем пожить. Ведь это почти такая же достопримечательность мыса Челюскин, какой некогда был двухметровый гурий, сложенный на мысу из каменных плит Отто Свердрупом в честь Норденшельда. Я не предполагал тогда, что именно в этом доме, самом высоком на мысу, мне и предстояло жить. (В одной из квартир на втором этаже уже была приготовлена чистая постель с теплым одеялом.) И жить так долго, что дом этот мне успеет не раз надоесть, хотя потом жизнь в нем я буду всегда с удовольствием вспоминать.

Двухэтажный дом на мысу был общежитием полярников. Здесь обитало больше молодых парней, чем девушек, которых, как известно, меньше тянет посещать столь удаленные точки планеты. Жили в доме и люди семейные, порой с детьми. Иногда тут создавались новые семейные ячейки, игрались свадьбы, и на свете, должно быть, живет теперь уже немало людей, которые свои первые шаги делали у порога этого дома.

Но узнать обо всем этом мне довелось несколько позднее. Ибо, едва белоснежная «Кооперация» встала на якорь, в небе словно развязался мешок со снегом, ударил снежный заряд. Все потонуло в белой мгле. В двух шагах ничего нельзя было разглядеть. Поднялся вначале вроде и не сильный ветер. Но вскоре он окреп, и льдины с упрямством баранов полезли на корабль, словно задавшись целью проломить его борт. Капитан забегал по мостику, выкрикивая в мегафон поспешные команды. Но льдины придвигали нас к берегу, грозя выбросить на мель или раздавить. Два якоря не помогали. Катастрофа казалась неизбежной. Но тут откуда ни возьмись явился ледокол. Он уверенно приблизился сквозь крошево льдов, подошел черным бортом и, словно под ручку, вывел наш пассажирский лайнер подальше в море. И еще долгих четверо суток мы ожидали улучшения погоды, дрейфуя со льдами где-то вдали от мыса Челюскин, у восточных берегов Таймырского полуострова. Старпом, встречая пассажиров, беспомощно разводил руками, не в силах что-либо пообещать, и говорил:

— Дались вам эти катания на теплоходе! Летели бы себе самолетом, давно бы уже на месте были!

И это в самом деле было, наверное, так. Самолеты на мыс Челюскин проложили дорогу с 1932 года и с тех пор летают туда постоянно. Но ведь есть и своя прелесть в плавании морем. Можно было увидеть берега такими, какими их видели приплывшие сюда первыми, а для меня это немало значило. К тому же каждый вечер на корабле открывался бар, и мы с большим удовольствием отправлялись туда посидеть, зная, что побывать в столь уютном месте нам доведется теперь уж не скоро, тем более что на берегу нас поджидал строго соблюдаемый на полярных станциях «сухой закон».

В баре было тепло и уютно. Подрагивал пол от работающих корабельных машин, струился мягкий свет затененных светильников, дотлевали и никак не могли дотлеть искусственные угли электрокамина. Мелодично побренькивали на полках бокалы, суетилась молоденькая, симпатичная барменша, и странно было знать, что стоит сейчас распахнуть дверь на палубу, как увидишь заполонившие все море сероватые льдины, хмурое небо над головой и услышишь вой настоящего, пронизывающего арктического ветра.

— А вот раньше, — говорил пожилой механик, возвращающийся из отпуска на станцию, — на зимовки мы не на таких судах добирались. Все везли вместе: грузы, уголь, скот… Бывало, поднимешься на пароход, а там, мать честная, свиньи хрюкают, коровы ревут, собаки лают! Теснотища, ногу некуда поставить. Все грузами для полярных станций да топливом забито. Не пароход, а Ноев ковчег! Жили все в матросском твиндеке, где гребной вал за стенкой гремит. Месяцами, бывало, в море носило, а ничего. Как вспомнишь сейчас, вроде бы даже и интереснее было, ей богу! Хотя, может, оно завсегда так, что прошлое со временем начинает делаться милее.

И я, хотя мое прошлое было тогда совсем коротким, пытался всерьез уверить этого механика, что дело здесь совсем в другом, что тогда в Арктике и в самом деле жить было интереснее. Больше было зверья, больше было приключений, и это заслоняло трудности, с которыми приходилось сталкиваться первым зимовщикам. Тогда я был убежден в этом, да и теперь так считаю, будучи, однако, готовым согласиться с механиком, что прошлое все-таки всегда милее вспоминать.

Полярная станция на мысе Челюскин оказалась большой и многолюдной. В то время она была скорее небольшим гидрометцентром, чем полярной станцией. Помимо метеорологов, наблюдавших за погодой, тут работали аэрологи, магнитологи, ионосферщики, синоптики, механики, радисты, повара, пекари, каюры и прочие специалисты, необходимые при большом коллективе зимующих в Арктике людей.

Отправляясь сюда работать, я захватил с собой ружье, капканы, собираясь сразу же заняться охотой на песцов, чтобы не было скучно. Но, очутившись в довольно разноликом, разнообразном как по составу, так и по возрасту коллективе полярников, где в отличие от небольших полярных станций было немало женщин, девушек и даже детей, я вскоре и думать забыл об охоте. Показалось, что нечего в ней тут и счастья пытать. Уж очень шумным было для зверей здешнее поселение. Нередко оглашало округу тарахтенье двигателей вездеходов и тракторов, целыми днями мощный уличный динамик транслировал во льды радиопередачи первой программы, меж домов постоянно сновали люди, дымили трубы десятка печей. Да и к тому же жизнь не показалась мне здесь настолько скучной, чтобы сразу требовалось развлекать себя охотой на песцов.

На станции имелась хорошая библиотека, крутили регулярно кино, приходила почта не реже чем раз в месяц. Можно было и самому отправлять письма. Я сразу же был вовлечен в общественную работу, которой всегда нагружали новичков. Стал оформлять стенгазету, читать по местному радио бюллетени, снимать для доски Почета лучших передовиков. Время полетело так, что я не заметил, как скрылось за горизонтом солнце, выходившее проститься последний раз, и наступила полярная ночь.

По сравнению с жизнью на моей первой полярной станции на мысе Желания здешняя жизнь во всех отношениях была нетрудной. На Новой Земле ветры, казалось, буйствовали постоянно. На ветер скоростью десять метров в секунду там даже и внимания не обращали. Такой ветер считался нормой. Но там не были редкостью и ураганы, когда ветер мчался со скоростью более тридцати метров в секунду. На такой ветер можно было облокачиваться, как на забор, и он мог вас держать. Отправляясь на работу, я нередко, одолев положенный километр, приходил измотанный и задыхающийся, так как вынужден был пробиваться сквозь встречный поток воздуха и боком, и пятясь, и карабкаясь едва ли не на четвереньках. Мало радости доставляло и возвращение к дому по такому ветру, когда приходилось мчаться с сумасшедшей скоростью прыжками, стараясь не споткнуться среди камней.

Из-за ветров, которые постоянно выдували тепло из помещений, приходилось бесконечно топить печи, и это совершенно меня выматывало. В иные дни я мог бы посоревноваться с заправским кочегаром, часами забрасывая лопатой уголек, шуруя его кочергой, выгребая кучи шлака… На всю жизнь запомнился мне жуткий вой новоземельских ветров. В доме порой казалось, что за стеной звучат настоящие хоралы, в многоголосье которых можно было различить и почти органные звуки басов, и тонкоголосые завывания. При этом дом обычно сотрясало, как будто какой-то великан пытался отодрать его от земли, и вечно дребезжала заслонка в печи, которую никак нельзя было унять.

На мысе Челюскин ветры не были столь частыми гостями, хотя и достигали, бывало, ураганной силы. Но в большом коллективе штормы, пурги и туманы, оказалось, меньше осложняют жизнь. В домах было тепло, светло. Печи топить здесь труда не составляло. В каждой квартире жило немало крепких парней, и всем хотелось, чтобы в доме было жарко, как на пляже. Пошуровать кочергой никогда и никому было не лень, и подежурить по дому, когда выпадал такой день, было каждому в охотку.

Я не удивился, когда, поживя здесь, узнал, что среди полярников немало старожилов, проработавших на станции по десять лет и дольше. Они предпочитали после отпуска возвращаться только сюда, считая, что лучше этой полярной станции нет во всей Арктике. Возможно, со временем так же стал бы считать и я, не пожелай я в дальнейшем познакомиться поближе с белыми медведями да птичьими базарами. О далеких островах, где еще можно было их увидеть, нередко рассказывали в продымленной курилке бывалые полярники. И со временем я стал запоминать названия этих мест в их рассказах, но в начале своей жизни на станции больше вникал в то, что имело непосредственное отношение к мысу Челюскин.

Конечно, первым делом я попытался выяснить, есть ли здесь шанс встретиться с белым медведем. Как я и ожидал, не каждый старожил мог похвастать встречей с ним. Не могли сразу припомнить, когда в последний раз по местному радио объявляли предупреждение, что по станции ходит медведь, вспоминали только, что уже давно не видели здесь медведей. Вопреки предостережениям не выходить, все выскочили из домов — но медведя так никому и не посчастливилось увидеть.

Зато тут не забывали рассказать, как однажды медведь напал на человека. Этот рассказ мне довелось услышать из уст свидетеля, и достоверность его несомненна. Погиб повар, шедший с товарищем из бани. Увидев медведя, он бросился бежать, и это, должно быть, решило дело. Медведь, до тех пор шедший стороной и лишь посматривавший на людей, тут не утерпел и погнался за поваром. Интересно, что почти такая же история произошла и с Амундсеном, когда он зимовал на «Мод» неподалеку от мыса Челюскин. Он побежал от встретившейся ему медведицы. Та. вначале поднявшись от неожиданности на дыбы, тотчас же погналась за человеком, и Амундсен погиб бы так же, как и этот повар, если бы на счастье Амундсена вблизи не оказались с ружьями товарищи. Он был лишь только ранен. Потом он сделал об этом запись в дневнике, высказав мысль, что убежать от медведя, даже если за плечами у тебя в этот момент вырастут крылья, невозможно. И повар, убегавший от медведя, по всей вероятности, не предполагал, что только раззадоривает зверя: когда он упал, медведь постоял рядом, понюхал его и ушел. Но удар лапой по голове для человека оказался смертельным.

Припоминали и еще случай, когда от напавшего медведя другому человеку, магнитологу, удалось уйти довольно оригинальным способом. Он не растерялся и стал бросать медведю по частям свою одежду. Вначале шапку, рукавицы, потом шубу. И пока тот каждый раз останавливался и обнюхивал вещи, магнитолог успел добраться до своего павильона и проскочить в дверь. Но все это было очень давно. И о существовании белых медведей на станции стали потихоньку забывать.

Чаще медведей, оказывается, заявлялись к полярникам моржи, хотя по сравнению с прежними временами они были редкостью в проливе. Рассказывали, что годом ранее в разгар полярной ночи, в лютый декабрьский мороз, к домам поселка приползли сразу четыре огромных заледенелых чудища. Можно только догадываться, что в проливе смерзлись полыньи и моржи лишились возможности плавать, жить в своей стихии. Но что их заставило приползти к человеческому жилью, понять было трудно. Они ползли на людей, вскинув бивни, норовили подцепить собак. Помочь им, спасти их было невозможно, и казалось, что они затем и явились, чтобы ускорить свой конец. За одним охотником, ставившим в проливе на льду капканы, морж полз по следу около пяти километров. Он одолел высокий берег и приполз к дверям дома. Нигде больше о подобных случаях мне не приходилось слышать.

Здесь же, в курилке, узнал я и о существовании неподалеку от мыса Челюскин двух птичьих базаров. И это тоже было удивительно для меня. На птичьих базарах здесь гнездились чайки-моевки, и полярники нередко добирались туда. Я тогда решил, что летом мне надо бы обязательно сходить посмотреть на эти птичьи базары. Но вскоре меня увлек своими рассказами гидролог, и я решил, что сначала все-таки следовало бы отправиться с ним поработать в проливе.

Этот высокий, седоватый человек, ходивший чуть враскачку, как настоящий морской волк, и ссутулясь, с первой же встречи понравился мне своей открытой улыбкой, готовностью пошутить, умением интересно рассказывать и не обращать внимания на всякие пустяки. Каждую весну он отправлялся вместе с каюром на собачьей упряжке по льдам пролива Вилькицкого делать промеры и изучать течения. Они ставили там палатку и подолгу жили, имея возможность нос к носу, как он говорил, встречаться с тюленями. Признаться по правде, вначале-то я не очень ему поверил. По прошлой зимовке я запомнил нерп как очень осторожных зверей, подкрасться к которым удавалось не каждому охотнику. Не подплывали они уж очень-то близко и в полынье. Но гидролог только посмеивался, слушая мои слова.

— Ей богу, не вру, — говорил он. — Серега, каюр наш, подтвердить может. Прошлой весной сразу две приладились в нашу лунку приплывать. «По пояс» из воды высунутся, глаза вытаращат. Ну что твои водяные! Усы как у полицмейстера, и сопят. Уж я их шумовкой, сачком таким, чем шугу с воды снимают, по лбу, а они под воду уйдут и оттуда с такой злобой поглядывают, что того и гляди в лунку уволокут.

Рассказывая это, он посмеивался сам, смеялись и остальные. И я терялся в догадках: верить этому или относиться как к шутке? В курилке немало рассказывали всякого, чтобы было посмешнее. И приукрасить любили. Я это понимал. Но со временем, возможно, оттого, что живности никакой в домах не держали, а собак каюр запирал в котух, не давая им свободно бегать по улице, я все чаще стал задумываться о том, чтобы посетить палатку гидролога: очень уж хотелось посмотреть вблизи на удивительных морских зверей. Только я не знал, как подойти с этим к гидрологу, чтобы, чего доброго, он мне не отказал. И стал дожидаться подходящего случая. Но гидролог сам неожиданно завел об этом разговор.

Конец января и февраль на нашей широте можно было бы именовать полярным утром, коли уж существуют такие понятия, как полярный день и полярная ночь. В эту пору стоят трескучие морозы, и в тишине начинает казаться, что можно слышать шорох звезд, хотя потрескивают всего-навсего капельки выдыхаемого пара. Сумерки становятся день ото дня прозрачнее, светлее, заметно прибавляясь. Открываются заснеженные дали. Вновь становятся различимы горы, отдаленные мысы, которых мы не имели возможности видеть ночью. Пролив предстает весь изборожденным морщинами торосов, но теперь уже нигде на всем его огромном пространстве не видно и признаков воды. Непробиваемой броней кажется вставший в проливе лед.

На востоке над всторошенными льдами в начале февраля начинает заниматься заря. Розоватая полоска у горизонта постепенно увеличивается, разгорается к полудню. На станции все начинают подсчитывать дни, оставшиеся до восхода солнца. В курилке теперь только и говорят об этом. С солнцем, считают, жизнь пойдет веселее и время полетит быстрее. Недолго останется до весны, до теплых дней, а кое-кому и до отъезда в отпуск. И все говорят о предстоящих далеких делах, как будто лето придет сразу вслед за солнцем, хотя после восхода солнца еще месяцев пять будет продолжаться зима и будут трещать морозы.

— А мы с Серегой, — сказал в один из таких дней гидролог, мечтательно глядя поверх наших голов, — отправимся к себе на курорт раньше всех. Вот только солнце взойдет, запряжем собачек в сани и двинем в пролив. Палаточку поставим, будем там кофеи попивать…

— И нерпы к вам придут? — осторожно спросил я, пытаясь навести разговор в нужное мне русло. В тот момент я уже завидовал ему, ибо какая-то смутная тоска и неудовлетворенность однообразной жизнью на станции начинали глодать душу.

— Не веришь, — понимающе усмехнулся гидролог. — Конечно, придут, куда же им деться! Поедем, можешь сам посмотреть.

Я едва удержался, чтобы не подпрыгнуть от радости. Значит, он меня берет, сам приглашает!

— Только барином тебя катать, — продолжал гидролог, — у нас с Серегой возможности нет. Придется поработать, помочь. Но должность я тебе нетрудную дам. Будешь «записатором».

— Согласен. — как можно спокойнее ответил я, и мы ударили по рукам.

Теперь я с еще большим нетерпением стал ожидать восхода солнца. Заря разгоралась все ярче и ярче, но, когда казалось, что оно вот-вот появится, небосвод начинал исподволь тускнеть, заря переходила в закат, и огненное зарево, свернувшись в узкую ленту, исчезало за горизонтом. Воцарялась темнее прежней ночь. Загорались звезды, и, рассекая небо, вспыхивали первые полосы зеленоватых полярных сияний.

А за два дня до восхода погода резко ухудшилась и разыгралась сильнейшая пурга. Ветер сотрясал стены домов, рвал полы шуб, норовил сбить с ног, залеплял лицо снегом. За пеленой снега едва виднелась тропа, и, отправляясь обедать, я все думал, как бы не промахнуть и не угодить в море мимо домов. Старожилы припоминали, что такая пурга — обычное явление на мысу перед восходом солнца. И верно: как только солнце поднялось, пурга прекратилась. Но стихло ненадолго. Через два дня разыгралась пурга свирепее первой. Она не прекращалась целую неделю, а когда утихла, гидролог решил, что самое время нам отправляться в пролив.

— Трех пург подряд еще не бывало, — сказал он. — Но если и начнется, то не раньше, чем дня через два, успеем удрать.

С утра мы облачились в унты, меховые брюки, куртки, сразу же прибавив к собственному весу килограммов по десять и став похожими на водолазов в скафандрах. Затем, как всегда, небритый, заросший трехдневной щетиной каюр Серега стал запрягать собак, выводя их по одной из котуха. Собаки у него были неплохие. Рослые, лохматые, настоящие полярные псы, но все как одна со странным дефектом: у некоторых псов хвостов не было вовсе, а у других торчали небольшие обрубки. Каждый приезжающий на станцию, увидев собак впервые, непременно принимался клясть дурака-каюра, удумавшего отрубить собакам хвосты. Но каюр тут был ни при чем. Он не рубил собакам хвосты — такими они рождались, а отчего, он никак понять не мог, ибо прежние собаки все были с пушистыми хвостами.

— Подумаешь, без хвостов! — сказал гидролог. — Лишь бы сани тянули! А тянут они, черти, отлично, вот посмотришь. Кстати, в Атлантике есть остров, где рождаются кошки без хвостов. Так островитяне только гордятся этим.

И мы принялись грузить на нарты вещи. Тяжеленные аккумуляторы, газовый баллон, палатку, ящики с приборами, лебедку, пешни, топоры, газовую плитку, мешки с едой, ружья… Мне показалось, что такой груз собаки и с места не сдвинут. В довершение всего на нарты уселись и мы сами. Но бесхвостые, радостно взвыв, поднатужились и так резко взяли с места, что каюр, собиравшийся было вскочить на нарты на ходу, подпрыгнув, промахнулся и шлепнулся на снег. Пришлось нам оглашенными голосами, подделываясь под него, кричать: «Ля…ля…ля…», пока собаки не остановились.

Ровную полосу припая собаки одолели легко. А затем пришлось впрягаться в лямку и нам. В торосах приходилось соскакивать, проталкивать на ухабах нарты, крушить ломиком лед, пробивая для них дорогу. Иногда разгружать, перетаскивать груз на себе через ледяные гряды, вновь загружать и увязывать нарты. При крепчайшем морозе, стоявшем в тот день, от такой работенки вскоре становилось жарко, а стоило сесть на нарты, как холод начинал пробирать до костей. И тогда приходилось снова соскакивать с нарт и, поспевая за ними бегом, до нужной кондиции разогреваться.

Весь день мы пробивались во льдах, стремясь выйти к середине пролива Вилькицкого, где были большие глубины. И когда наконец добрались до нужного места и собаки улеглись на снегу, все заиндевелые, высунув языки, дыша, будто в сильную жару, мне подумалось, что и у нас сейчас, вероятно, вид не лучше.

Но нам пришлось тут же приниматься за работу, вырубать яму во льду размером два на полтора метра. И сделать это оказалось не так уж легко — лед был толщиной почти два метра. Работая без устали на пересменках пешней и топором, только часа через полтора мы смогли добраться до воды и взяться за установку брезентовой полукруглой полярной палатки — КАПШ. Она сразу же защитила нас от ветра, но еще немало времени прошло, пока удалось нагреть ее. Загустевший на морозе газ не шел в горелку, и пришлось повозиться с баллоном, трясти его, переворачивать, ставить «на попа».

А когда в палатке разлилось блаженное тепло, так что можно было немножко раздеться, а от горячего чая захотелось закрыть глаза и в тишине подремать, оказалось, что подошло время приниматься за основную работу, ради которой мы и ехали сюда. В это время на противоположной стороне пролива гидролог соседней станции должен был опустить на глубину вертушку, и синхронно с ним должны были начать свои наблюдения за течениями и мы. Пришлось мне браться за ручку лебедки, «майнать» вертушку вниз, выдерживать ее на нужном горизонте, а затем выбирать наверх. Гидролог делал отсчеты, вынимал из картушки шарики, заряжал ими вновь вертушку. А мне нужно было «майнать» и опять, как рабу на галерах, вращать ручку лебедки, поднимать ее. В этом, оказывается, и заключалась моя несложная работа «записатора». Гидролог в курилке краснобайствовал не зря: добровольцев для поездок подыскивал. Потом я узнал, что метеорологи, обязанные сопровождать его, на эту работу всегда соглашались с неохотой.

Замеры течений, проводимые по нескольким горизонтам, от дна до поверхности, чередовались с измерением температуры и взятием проб. Все было расписано по минутам, и в течение трех суток нам некогда было соскучиться. Гидролог без конца курил и пил черный кофе. Дым плыл в палатке слоями, как облака. Гидролог рассказывал мне разные истории из своей практики либо вспоминал хронику морских войн. В этом он был большим докой. Про нерп он отчего-то не поминал, но зато предлагал настроиться на что-то удивительное и неожиданное, чего еще и с ним никогда не случалось.

— Что, если, — говорил он, — к нам в палатку вплывет морж с огромными бивнями? Или единорог, самый таинственный житель подводных глубин. Что тогда делать будем, а? — спрашивал он меня, ухмыляясь. — А если «морской огурец»?

Я никогда не видел «морского огурца», не представлял, что это такое, и все время безотрывно смотрел в лунку. Изредка там показывались только полярные креветки — капшуки да небольшие медузы, но что-то завораживающее было в самом этом безотрывном наблюдении за глубиной, и время летело незаметно.

Ночью гидролог дал мне поспать, один справляясь с лебедкой и приборами, затем я часа два дал передохнуть ему. Что солнце взошло, мы узнали по тому, как заголубел лед в палатке. Свет проникал к нам снизу, из-под воды. И очень захотелось в ту минуту, если бы были маска или акваланг, нырнуть на глубину самому, спуститься пониже и поглядеть оттуда на наше ледяное окно.

Мы умывались снегом на бодрящем морозце и ветру, любуясь алым сиянием солнца, затем забирались в свою полутемную палатку и снова пили кофе, курили и вращали, вращали лебедку, поглядывая в лунку.

В конце второй ночи я проснулся внезапно, будто кто-то толкнул меня. Палатку освещала маленькая лампочка от аккумулятора. Гидролог сидел ко мне спиной на ящике от приборов, а у его ног из воды высовывалась усатая нерпичья башка. Сжав ноздри, нерпа строго, как мне показалось, смотрела на гидролога, а он тихим голосом успокаивал ее. Затем голова запрокинулась, вздохнула раз-другой и исчезла. Мне даже подумалось вначале: уж не сон ли все это? Под утро нерпа пришла еще раз и потом появлялась в лунке каждые шесть — восемь часов. Гидролог объяснил мне, что, видимо, дом ее где-то недалеко.

Нерпа — один из тех немногих обитателей полярных морей, что остается в них на зимовку. Она не чувствует себя пленницей под метровым льдом. С осени она держит несколько отдушин, не дает им замерзать, выползая через них на лед, и где-нибудь под снегом у тороса разгребает ластами себе нору. В конце зимы, когда лед достигает двухметровой толщины и бывают редки подвижки, нерпа старается использовать каждую новую трещину, каждое новое отверстие во льду, время от времени продувая его, не давая ему замерзать, так как любое новое отверстие дает ей возможность увеличить район поиска пищи и уйти от врагов. Оттого она примечает и гидрологические лунки.

Теперь мы постоянно смотрели в лунку, ожидая нерпу, и так увлеклись, что не заметили, как началась пурга. Когда палатку стало сильно трясти, мы выглянули наружу — метрах в двадцати там ничего нельзя было увидеть. Ближайшие торосы тонули в снежной кутерьме, ветер валил с ног, и мы решили, что каюр за нами уже не приедет.

Оказалось, что на исходе газ. Не зная, сколько мы здесь еще пробудем, решили экономить его, привернули горелки. Ветер тут же выдул тепло из палатки, и мы забрались в спальные мешки. Так лежали мы несколько часов, ощущая непривычность безделья, ловя себя на мысли, что в шуме пурги постоянно отыскиваем звуки, похожие на лай нетерпеливо несущихся собак.

И вдруг по пологу забарабанили человеческие руки. Послышался знакомый голос:

— Открывай! Умерли вы, что ль? — Это приехал за нами каюр. Он положился на собак, и они не подвели его, вывели к палатке. Он радовался, что нас разыскал, мы радовались ему. И словно для того, чтобы усилить общую радость, из воды показалась нерпа. Каюр так и присел от удивления.

— Стреляй, Юрка, стреляй! — запричитал он шепотом, весь изменившись в лице, будто готовый вцепиться в нерпу сам. Гидролога тоже невозможно стало узнать. Весь олицетворение охотничьего азарта, он уже нажимал на курок. Нерпа в этот миг зажмурила глаза и глубоко вздохнула, так и не успев надышаться…

Каюр радовался как ребенок, гидролог собирал ящики с пробами, будто ничего и не произошло. Нерпа — зверь промысловый. В морях Арктики ее немало. Когда-то я и сам посиживал у кромки с ружьем, мечтая подстрелить нерпу и принести на станцию столь солидный для охотника трофей. Но там охота была рискованна и зверь был хитер и осторожен, на выстрел не особенно подпускал. Здесь же сам приплывал к тебе в дом. Разве это охота?!

— Ладно, — сказал мне на это гидролог. — Собаки и впрямь выручили нас. Заслужили они сегодня такой подарок. А нерпы — разве их мало в проливе! Не одна же жила тут. Еще придут.

Часа два мы пробирались в метели среди торосов, целиком полагаясь на чутье собак. Старые следы упряжки едва виднелись, метрах в двадцати все застилала снежная кутерьма, и я думал порой, что, может, и в самом деле прав гидролог: заслужили бесхвостые такой подарок…

Спустя месяц, когда подошло время делать очередную станцию, я снова согласился составить гидрологу компанию. Мне казалось, что в его работе есть что-то от настоящей жизни полярника. Пробираться на собачьих упряжках среди льдов, жить в палатке — разве не об этом я мечтал, собираясь в Арктику! Да и на нерп мне хотелось еще посмотреть. Гидролог же пообещал их больше не трогать.

— Мы их к приезду каюра прогонять будем, — заверил он, — а ему скажем, что не приходили. Не приходили, мол, и все тут.

На этот раз собачки домчали нас довольно легко. Дорога стала привычной, и груза пришлось везти поменьше. Издали палатка показалась покинутой и одинокой, но, войдя, мы убедились, что нерпы ее не забывали. В центре замерзшей лунки была небольшая дыра, в которую приходили дышать тюлени, пока тут никого не было. Мы затопили плитку, расчистили лед в лунке, напились кофе и, проводив каюра, принялись за работу. Уезжая, тот все повторял, чтобы к его приезду нерпу мы добыли.

— Собачкам кушать надо, — напоминал он.

— Ладно, ладно, — обещал гидролог, подмигивая мне. — Добудем, если придет.

Мы не ожидали нерпы в первые сутки, понимая, что наши разговоры и грохот лебедки могут только напугать ее. Но к концу вторых суток нерпа, на наш взгляд, должна была уже привыкнуть, однако она все не являлась. Я без устали продолжал смотреть в лунку, боясь пропустить ее появление. Потом решил, что она, наверное, сделала вывод насчет характера живущих в палатке людей и при нас больше не появится.

На третьи сутки я уже думал только о том, как бы не задремать на ходу и не свалиться в лунку при очередной зарядке вертушки шариками. Мы время от времени менялись с гидрологом ролями, и он становился «записатором», управляясь с лебедкой. Подняв в который раз вертушку со дна, мы решили немного передохнуть, и я, усевшись на раскладушку, сразу же задремал — спать хотелось страшно.

Стоило на мгновение закрыть глаза, как голова тут же падала на грудь, и, чтобы расцепить веки, приходилось брать себя в руки, заставлять не спать. Когда я однажды открыл глаза, то вынужден был потрясти головой, ибо то, что я увидел, показалось мне наваждением. Высунувшись из воды до половины, меня обнюхивал узкомордый зверь. Тюлень — а это был несомненно он, не нарвал и не «морской огурец», но только непохожий на нерпу — отшатнулся и дыхнул мне в лицо жутким смрадом. У него были широкие ноздри и небольшая вытянутая голова. Дыхание его было более мощным, чем у нерпы, чувствовалось, что в лунке он появился, проплыв большое расстояние. Наверное, в легких у него была одна углекислота, палатка наполнилась зловонием, так что дышать стало трудно, будто внезапно со свежего воздуха мы попали в керосиновую лавку. Гидролог, не размышляя, схватился за ружье.

— Ничего ты не понимаешь, — доказывал он потом. — Это же не нерпа. А что за тюлень, неизвестно. Если серый или пятнистый, то это открытие для науки! Еще не было никем подтверждено, что они могут заплывать сюда из Атлантики. Как же мне было не добыть этот экземпляр! Исследуем, опишем, направим куда надо!

Но я ему помогать не стал. Принципиально. Не мог простить, что он не сдержал слова. Ведь можно было с выстрелом и повременить. Тюлень, нашедший лунку, приплыл бы обязательно в нее еще, и мы могли бы его разглядеть и в воде.

С трудом гидролог вытянул тюленя из лунки. Тот и в самом деле оказался огромным, около двух метров в длину. Серым, пятнистым. Вначале я подумал, что, может, это молодой экземпляр лахтака — «морского зайца», но по окраске это был все же тюлень. И скорее всего, в самом деле имевший отношение к серым тюленям, обитающим в Атлантике. И если так, то удивительно, как он мог появиться здесь. Тюлень этот оказался живучим. Когда гидролог вытащил его из палатки, зверь, не подававший признаков жизни, внезапно очнулся. Гидролог, которому не терпелось приступить к изучению содержимого желудка тюленя, уже сделал надрез на шкуре и, низко склонившись, не замечал ничего вокруг, весь поглощенный этим делом. В это-то время тюлень и поднял голову. Изогнувшись из последних сил, он тихо придвинул окровавленную пасть к голове гидролога, будто хотел его укусить за нос. Зрелище, что и говорить, было жутким. Гидролог, отпрянув, споткнулся, упал на снег и закричал, будто резали его, в то время как тюлень уже лежал на снегу бездыханный. В тот день до самого приезда каюра работа у нас шла плохо: все валилось из рук, мы едва не утопили вертушку. Про себя я думал, что ездить с гидрологом в пролив уж, верно, больше не буду. Не то ожидал увидеть я здесь. Но приехавший каюр, заметивший выражение наших лиц, радостью своей заставил и меня в конце концов воспрянуть.

— Вот это тюлень! — в который уж раз восхищенно повторял он. — Никогда еще таких не видел! Все бы нерпы такие попадались! И мясо, и шкура чего стоит. Молодец, — хлопал он гидролога по плечу, — собаки тебя не забудут. А тебе, Лерка, так и быть, отдам Ведьму. Вот приедем и забирай ее.

Я своим ушам не верил. Ведьма была небольшой собачонкой, единственной, что родилась с хвостом. Она была хитрая, как лиса, с торчащими ушками и постоянно убегала из котуха, не желая признавать каюра за хозяина. Для упряжки она не годилась, и потомства хорошего, как считал каюр, от нее нечего было ожидать. По его понятиям, ездовая собака прежде всего должна быть здоровой, эта же была тогда чуть больше песца. Услышав однажды, как каюр клянет ее и грозит повесить, я попросил Серегу отдать мне Ведьму. Но тогда он пожадничал, не отдал, а тут я поймал его на слове и, конечно, собаку сразу же взял.

Она стала ходить со мной на работу и жить в нашем доме. Забегая вперед, скажу, что именно эта собачонка стала на мысе Челюскин родоначальницей породы хвостатых собак, которые в дальнейшем полностью сменили бесхвостых. Все дело было, видимо, в том, что каюр не заботился об обновлении крови в стае, отчего псы и начали у него деградировать, рождаться уродами, ибо хвост ездовой собаке в Арктике просто необходим. Им она укрывается как одеялом во время отдыха и сна на снегу. Подозревая причину рождения бесхвостых собак, я, когда Ведьме подошла пора обзаводиться щенятами, воспользовался заходом к нам гидрографической экспедиции и подобрал ей жениха из экспедиционной своры. За это меня возненавидели все местные псы. Серега тоже не особенно был доволен этим, считая, что Белый — большой короткошерстный пес, похожий на волка, — не ездовая собака и не имеет нужных статей. Но в первый же помет Ведьма принесла одиннадцать щенят, и все были с хвостами. А один из них родился совершенно белым, и из этого щенка в дальнейшем вышел такой отличный, работящий пес, что Серега поставил его в упряжке крайним справа, доверив ему работать вожаком.

Вскоре после того как мы вернулись из пролива, из тундры пришел однажды разнесчастный, расстроенный метеоролог, самый неудачливый охотник на песцов. Как оказалось, на мысу все же песцы ловились, шум станции их не пугал. Но у этого паренька дело не шло, хотя и пропадал он в тундре все свободное время. Не раз он приходил обмороженный, нередко усталый и злой, но клялся, что песца непременно поймает. И добился своего — поймал, но только не песца, а сразу трех медведей — медведицу с двумя медвежатами.

В его капкан, правда, попался лишь один медвежонок, но медведица осталась рядом. Второй медвежонок забрался на спину медведицы. Охотник издали заметил их и поспешил на станцию, не зная что делать, что тут следует предпринять.

— Мне бы сказал, — негромко буркнул каюр, когда весть об этом разлетелась по станции. Я не сомневался, что каюр и здесь прежде всего подумал бы о собачках, которых якобы нечем кормить. Вряд ли сдобровать бы тогда медведице. Но метеоролог был настроен иначе. Думая, как выручить, медвежонка, он и прибежал за помощью на станцию. Но никто не мог сказать, как это сделать: все были уверены, что мать без боя никого к медвежонку не подпустит. Припомнилось, что и за Амундсеном в тот раз, когда он едва не погиб, погналась разъяренная медведица…

— Будет чепуху-то городить, — сказал неожиданно механик, сидевший в углу на лавочке и ковырявший спичкой в зубах. — Собирайся, — сказал он метеорологу. — Покажешь дорогу, вызволим сейчас твоего бедолагу. — И пошел заводить вездеход.

Я у просился с ними. Впервые я мог увидеть медведицу с медвежатами и не сомневался, что при этом можно будет сделать интереснейшие кадры. Я хотел забраться на крышу вездехода, чтобы лучше видеть все, но механик сказал, что так мы лишь сильнее испугаем медведицу. Пришлось садиться в кабину.

Еще издали приметив вездеход, медведица, к моему удивлению, оставила попавшего в капкан медвежонка и, подгоняя другого малыша, торопливо пошла к морю. Механик прибавил скорость, быстро подъехал к метавшемуся в капкане медвежонку, выбежал, ловко схватил его за шиворот, высвободил из капкана (я успел сделать лишь один-единственный снимок) и подтолкнул в сторону уходящей медведицы. Минуту спустя мы уже полным ходом мчались обратно к станции. Припоминая, как медвежонок заковылял, припадая на прищемленную лапу, я подумал: не лучше ли было бы его взять и подлечить. Но механик, суровый с виду, неразговорчивый человек, покачал головой, когда я сказал об этом, и, не отрывая взгляда от окна, ответил, что на воле да с матерью все заживет само собой и быстрее…

Не знаю, как на каюра, но на гидролога мой рассказ об этом оказал облагораживающее влияние. Он, приглашая меня в следующий раз отправиться с ними к палатке, пообещал больше не бить нерп, позволить мне сколько угодно любоваться ими. И я продолжал ездить с ним работать, пока не наступила теплая погода и не пришла пора снимать палатку. Но с тех пор как мы добыли диковинного тюленя, нерпы не смели появляться в палатке в нашем присутствии, будто раз и навсегда решили, что нельзя доверять ее хозяевам.

Каждый раз, приезжая, мы заставали следы пребывания нерп. Видно было, что они посещали лунку, не давая ей замерзать. Но во время работы уже не всплывали.

В мае мы делали «станцию» в последний раз. Ночи уже не было, вовсю светило солнце, дни стояли теплые. Окончив работу, я решил остаться один в палатке еще на сутки.

Как только гидролог с каюром уехали и собачий лай затих вдали, я улегся на раскладушку и затаился, надеясь выследить и снять эту осторожную нерпу. Тишина на льду стояла удивительная. Нерпа не появлялась. Лишь временами вода вздымалась в лунке, как будто где-то неподалеку проплывало какое-то существо. Ночью я дремал, мне казалось, что за стеной палатки поскрипывают шаги, но я гнал от себя эти мысли. Кто может здесь ходить? На следующее утро я все-таки увидел нерпу. Она осторожно вплыла в лунку, под водой напоминая кошку. Приблизилась к гладкой как зеркало поверхности воды, чуть выставила ноздри и тут же, ударив ластом, должно быть заподозрив неладное, скрылась. Я успел сделать опять всего лишь один кадр.

Каюр не поленился приехать за мной и на этот раз. Оказалось, что всю ночь вокруг палатки ходил белый медведь. Он протоптал на свежем снегу дорожку. У меня не было оружия, а при расставании я попросил гидролога за мной не приезжать, собираясь вернуться пешком.

Кто знает, не появись каюр с собаками, может, мне и привелось бы еще тогда познакомиться с характером медведей. Раздосадованный неудачей со съемкой нерпы, я даже пожалел, что его так не вовремя принесло. Палатку пришлось разбирать. Гидролог дал наказ вывезти все на берег, пока не стаял снег и не начали взламываться льды.

Близилось лето, и повторить съемку уже нечего было и мечтать, разве что в следующем году. Но ждать этого нужно было слишком долго…

После долгих пасмурных дней солнце наконец-то прорвало облака, растопило их, и над нами раскрылось синее небо. Доски флюгеров на метеоплощадке вот уже несколько дней застыли отвесно, показывая полный штиль. Тишина стояла такая, что от нее звенело в ушах. А солнце все кружило и кружило по небосводу, не собираясь исчезать, и смотреть на это было невыносимо. Наступило лето.

От мыса Челюскин до Малого птичьего базара было, как говорили знатоки, километров двадцать — двадцать пять. Еще с зимы задумал я сходить туда поснимать непуганых птиц, но после того, как мы остались на пеленгаторе втроем, больше об этом и не помышлял.

Навигация приближалась, людей на станции, как всегда, не хватало, полярники разъехались в отпуска, и надеяться, что пришлют замену, было трудно. Двенадцатичасовые вахты в эфире изматывали нас так, что после дежурства ни о чем и думать не хотелось, кроме сна. В воздухе постоянно висели самолеты ледовой разведки, выходили на связь суда, целая россыпь автоматических станций дрейфовала во льдах, и напряжение в эфире не утихало. Дни были сломаны, время летело. Жизнь наша, казалось, замкнулась между аппаратной, кают-компанией и двухэтажным домом, где мы отсыпались. Разве мыслимо, рассуждал я, при таком распорядке вырвать время на столь дальнюю дорогу— туда и обратно пятьдесят километров! Но так думалось лишь до той поры, пока не засветило солнце и не стал прямо-таки на глазах проседать и съеживаться снег.

«А почему бы и нет?» — задал я себе традиционный вопрос людей, переставших слушаться здравого смысла, когда однажды, выйдя на крыльцо подышать, услышал звук журчавшего под снегом ручья. Над льдами пролива в колышущемся мареве угадывались заснеженные горы Северной Земли. До них было не менее девяноста километров. Любуясь редкостным зрелищем, я вспомнил, как в курилке кто-то рассказывал, что однажды оттуда пришли на лыжах полярники из бухты Солнечной. Пришли, передохнули и ушли обратно. Пришли просто так. И тут я отчетливо понял, что дороги на птичий базар мне уже не избежать. План похода родился в тот же миг, словно был давно готов.

Малый базар находился на другой стороне мыса Щербинй, видневшегося с восточной стороны. Но как отыскать его, как пройти к нему, никто толком объяснить не мог.

Бывавшие там люди добирались до базара на вездеходе и предупреждали, что речку Каньонку вброд не перейти. Случалось, что в эту пору, поднявшись от талых вод, она утаскивала под лед и людей, и вездеходы. Даже Леха-сейсмолог, единственный, кто хаживал когда-то к базару пешком, почесав смущенно затылок, признался, что показать дорогу он бы показал, но вот как объяснить…

Тундра не город: ни улицы, ни дома не назовешь. Чтобы не плутать и не связываться со своенравной рекой, я решил пересечь бухту на лыжах по льду. Припай стоял еще прочно. По нему я предполагал выйти на самую северную оконечность мыса Щербина, а затем по берегу спуститься на юг. Где-то в этом месте и должен быть базар. Рассчитывая идти налегке, без лишней одежды и вещей, я собирался часов через шесть быть у базара, там передохнуть в избе, подкрепиться свежими яйцами и сразу же отправиться в обратный путь. В тот момент светило солнце, и все казалось легко выполнимым. Однообразная жизнь на полярной станции до чертиков надоела, и отправиться в дорогу, двигаться, путешествовать казалось просто необходимым, будто в этом и была цель моей жизни.

Я отдежурил ночную смену, выспался, пообедал и, не говоря никому ни слова, взял лыжи. В это время из-за угла дома выскочил Вадим, мой сосед по квартире.

— Ты куда? — начал он с традиционного вопроса.

— За кудыкины горы, — зло ответил я, хотя и не особенно верил в приметы.

— Я с тобой, ладно?

Я растерялся. С Вадькой мы были хорошие друзья, не раз ходили вместе на лыжах, но незадолго до этого поссорились из-за пустяка. Мириться было необходимо, и вот теперь, когда он попросил взять его с собой, я не смог отказать. Вадька тут же помчался доставать бутерброды на дорогу и ружье. Я подумал, что за сутки мы, наверное, не обернемся, и договорился, чтобы в случае чего подежурили за меня смену.

У берега снег был мягкий, мокрый, лыжи шли плохо. Но дальше, по зернистому насту, бежалось как по накатанной весенней лыжне. Подумать только — стоял конец июня, а мы шли на лыжах, обегали оплывшие, почти синие торосы… Затем стали попадаться лужи пресной воды, образовавшиеся от стаявшего снега. Вначале мы обходили их стороной, но постепенно воды становилось все больше и больше, и мы пошли напрямую, по лужам.

Лужи смыкались в озерца, и наконец мы оказались среди моря воды. Она уже доходила до щиколоток, во время ходьбы лыжи скрывались под водой, и за ними тянулись буруны. Должно быть, со стороны зрелище было фантастическое: два человека, отталкиваясь палками, бегут по водной глади. Но мне, по правде, порой становилось жутковато. Всякий раз, когда впереди возникала чернота и я чувствовал, что не успею затормозить, сердце со страхом сжималось. Солнце светило в лицо, слепило, вода искрилась, и я боялся, что не смогу разглядеть промоину впереди. Но темный лед оказывался таким же прочным, как и голубой, и это успокаивало, хотя вода подобралась уже к коленям.

Идти стало трудно. Мы сбавили темп. Приходилось все время балансировать, чтобы не упасть. Передохнуть, посидеть, не говоря уж о том, чтобы обсушиться, нечего было и думать. Прямо наводнение какое-то! То ли вскрывшаяся Каньонка сливала талые воды в эту часть бухты, то ли не мог прорваться в трещины растаявший снег. До сих пор с удивлением вспоминаю, отчего ноги не чувствовали холода. Вода-то была ледяная, а шли мы уже часа два-три. Вероятно, размокшая кожа сапог больше не пропускала воду.

Мыс Челюскин уже едва виднелся, гористые берега темнели вдали, а до оконечности мыса Щербина, казалось, идти и идти. За это время мы едва ли прошли и половину пути. Вода доконала нас, мы решили сократить маршрут и пошли к середине мыса Щербина.

Мыс оказался мрачным, пустынным, скалистым. Забравшись наверх, мы и там не заметили каких-либо признаков жизни. Даже пуночек нигде не было видно. Солнце меж тем склонилось к горизонту, пожелтело. Вода в лужах подернулась по краям тонким ледком. Шерсть наших свитеров смерзлась, и они потрескивали, стоило пошевелить плечами.

Вадька оказался предусмотрительным человеком: бутерброды очень пригодились. Разделив их поровну, мы съели сразу весь запас. Обернувшись назад, я смотрел на ставший далеким родной мыс Челюскин и подумывал, не повернуть ли назад. Сейчас там, окончив ужин, расставляли стулья в кают-компании, рассаживались по своим местам, готовясь который раз смотреть все тот же фильм, гремели бильярдными шарами игроки…

— Вперед или вернемся? — спросил я Вадьку. Он посерел от усталости. Стряхивая крошки хлеба с ладоней, молча посмотрел в сторону станции, и я понял, что он думает о том же: очень не хотелось идти снова через это море воды.

— Ты точно знаешь, что изба там есть? — спросил он, не отвечая.

Я верил, что она есть, и кивнул в ответ.

— Тогда вперед, — сказал он, вставая. — Там наверняка должна быть печка.

Мыс Щербина оказался неожиданно широким. Понадобилось еще несколько часов, чтобы выйти на противоположный берег. Перебираясь через овраг, занесенный снегом, мы по пояс влетели в скрытый ручей. Вода больно обожгла уставшие мышцы, и прошло несколько минут, прежде чем нам удалось выбраться из ручья. Теперь я все чаще думал об избе. Конечно же, должна быть там печка.

Впервые мне рассказал об избе Геннадий Лебедев, радист, которого знали по всей Арктике: он славился умением корректно и оперативно проводить связь с любым корреспондентом. Был он не молод, лыс и к тому времени успел отзимовать на мысе Челюскин лет десять. Многие из нас, молодых, пытались ему подражать. Я не только перенимал его манеру работать в эфире, но вскоре и шубу стал носить, как он: оторвал все пуговицы и запахивался на любую сторону в зависимости от направления ветра. Лебедев часто приходил на работу не в свое дежурство и, устроившись на диванчике, заводил нескончаемый разговор. Историй он знал множество, и однажды я услышал о том, что недалеко от мыса Челюскин есть пещера, доверху заплавленная льдом. В яркую, солнечную погоду сквозь лед там можно было разглядеть фигуру лежащего человека, вероятно путешественника очень давних времен. Гена эту фигуру видел… Когда я спросил его, отчего же он не попытался раздолбить лед. Гена усмехнулся и предложил мне попробовать сделать это самому. Он указал исходные ориентиры: надо выйти к Папанинской избе (он так и сказал — Папанинской), а затем идти берегом до Большого птичьего базара.

Вначале я загорелся и решил во что бы то ни стало добраться до пещеры, надеясь раскрыть ее тайну. Возможно, она могла навести на след безвестно пропавшей экспедиции Русанова, которую тщетно пытаются отыскать вот уже полстолетия. А может быть, пещера открыла бы загадку и путешественников более ранних времен. Но смущало меня то, что никто из старожилов на мысе Челюскин ничего не слышал о ней. Это меня расхолодило. Я все больше сомневался, думая, что этот человек в пещере Геннадию просто Цригрезился.

Постепенно я оставил затею отыскать пещеру, но ориентир— стоящая неподалеку от птичьего базара Папанинская изба — врезался в память.

На восточный берег мыса Щербина мы вышли к полуночи. Солнце застыло над горизонтом, и теперь на него можно было смотреть без защитных очков. Вадька шел впереди, на спине его застыл иней. Дышалось тяжело, вода чавкала в сапогах. И по-прежнему кругом не было ни одной живой души…

К югу виднелся небольшой, выступающий в море скалистый мыс. Там вполне мог быть птичий базар. Но такой же мыс виднелся и к северу. Мы растерялись, не зная, в какую сторону идти. Увидев вдали на снегу что-то темное, обошли ближайший мысок, но обнаружили лишь бочку.

— А ты уверен, что изба есть? — обреченно спросил Вадька.

— Ну а как же! — успокоил я его. — Обязательно есть!

Вспомнилась девушка-географ Донара, которая несколько лет назад работала в наших краях. Говорили, что она неделями жила в папанинской избе у птичьего базара. Говорили еще, что со времен Папанина в избе был журнал, в котором «отметились» все, кто там побывал. И Донара увезла тот журнал с собой, положив вместо него чистый…

Вадька, выслушав меня, молча поплелся вперед. Я надеялся, что, может, удастся увидеть где-нибудь птиц. Услышать их наконец. Но кроме журчания воды, ничего не было слышно.

— Нет ее, избы, нет! — вдруг закричал Вадька. — Вранье все! — Он бросил палки, снял ружье с плеч и швырнул его на мокрую землю. Уселся на лыжи, обхватив колени руками.

Я растерялся, понимая, что дело принимает серьезный оборот. Конечно, передохнуть необходимо, но сидеть долго нельзя— замерзнешь. Вадька, как я догадывался, решил составить мне компанию не только ради того, чтобы помириться, но и беспокоясь, чтобы со мной чего-либо в одиночестве не произошло. И вот теперь сам «сломался»: слишком тяжелой оказалась дорога.

— Вставай, вставай, — поднимал я его как можно спокойнее. — Есть изба, никуда она не денется.

Солнечное ослепление, повлекшее меня в странствие, давно прошло. Теперь я способен был рассуждать трезво, но придумать в этой ситуации что-либо дельное не мог.

Идти на берег, попытаться разыскать плавник посуше, разжечь костерок, обогреться, дождаться, когда начнет пригревать солнце? Криво усмехнувшись, Вадька выбросил на снег промокший спичечный коробок. Он был у него в кармане брюк, когда мы провалились в ручей. Под глазами у Вадьки появилась синева, лицо было бледное, усталое. Стало чертовски холодно, мы замерзали, а он продолжал сидеть и мычал уже что-то невнятное.

…Скорее интуитивно, чем осознанно, я вскинул голову. Мозг, очевидно, сам отыскивал варианты спасения. В небе высоко-высоко летели две белые чайки. Они летели деловито, строго выдерживая направление, как самолет по трассе, в сторону Северной Земли.

Вдали было видно еще несколько птиц, летевших в том же направлении, потом еще. «Кормиться летят», — осенило меня. Я слышал, что птицы летают кормиться к полыньям, которые находятся порой за десятки километров от гнездовья. Значит, место, откуда они летели, и было птичьим базаром, и мы еще не прошли его. От радости я так заорал, что Вадька с опаской поглядел в мою сторону. Когда я растолковал ему в чем дело, он встал. Откуда только силы взялись!

Почти бегом мы прошли километра два, но потом сбавили шаг. Сомнения опять начали закрадываться в душу. Ведь птицы могли лететь не с Малого, а с Большого базара, до которого было еще не меньше двадцати километров. Вадька шагал как сомнамбула, с полнейшим безразличием, два раза падал, словно спал на ходу. Лицо его было вымазано в грязи. И ему, и мне каждый шаг давался с трудом, но вид приятеля заставлял меня держаться, словно чувство ответственности прибавляло сил.

Вдруг мы увидели светлую, как песчаные дюны, гору. Казалось, что около нее можно будет обогреться: место было неожиданно сухое. Мы медленно приближались к ней, не в силах ускорить шаги. На каменистом мысочке увидели реперный знак из тонких жердей, а затем что-то похожее на жилище. Подумалось, что это опять бочка. Но чем ближе мы подходили, тем больше появлялось уверенности, что это действительно изба…

Она была небольшая, с двускатной крышей, похожая на баньку, какие рубят где-нибудь на Северной Двине. Дверь заботливо приперта палкой. Мы отворили ее — и поняли, что спасены! В углу у входа стояла печь. Сухие дрова лежали в ней, приготовленные для растопки.

В избе было сухо, прибрано, будто хозяева покинули ее совсем недавно. Умело поставленная на каменистом бугре, за эти солнечные дни она, видимо, успела прогреться, просохнуть после зимы. Маняще блестели нары из струганых досок, их покрывала оленья шкура. У окна был приделан стол, обитый фанерой.

Вадька нашел мешок с лапшой, соль, пачку чая. Сковорода, чайник и кастрюля — все было в избе. Нашлись и спички. Каждая находка вызывала немой восторг. А когда отыскали банку свиной тушенки, даже растерялись от неожиданности.

Глотая слюнки, принялись разглядывать ее. Банка была обернута промасленной бумагой. Приглядевшись, увидели на банке много росписей. Побывавшие в избе люди расписались на ней как на реликвии. И как ни голодны мы были, как ни устали, тушенку трогать постеснялись.

Пришлось отправиться на базар поискать яиц, но их там не оказалось. Чайки утаптывали мох в гнездах, нестись еще не начинали. Мы вернулись в избу, затопили печку, подумали-подумали и… открыли банку. Трудно сказать, сколько лет было этой тушенке. Может, она пролежала здесь годков тридцать, но могу заверить, что ничего вкуснее я в жизни не пробовал.

Когда мы ее прикончили и сидели, блаженствуя, перед жарко пылавшей печкой, за окном, совсем близко от избы, опустились две белые куропатки. Это было так неожиданно, что мы застыли, будто увидели ожившую на наших глазах картину, и сидели, боясь пошевелиться.

В этом году я впервые видел птиц так близко. У курочки уже появились зеркальца на крыльях, она готовилась садиться на гнездо, а петушок был все еще белым. Он. подпрыгивая, пританцовывал вокруг подруги. Жаль стало, что прилетели куропатки поздновато. Явись они пораньше, не пришлось бы трогать реликвию.

Развесив сушиться сапоги и портянки, сморенные теплом, мы уснули на нарах. Шкура оленя досталась Вадьке, а мне то и дело приходилось вставать, подбрасывать дров в печку: изба быстро выстывала. Просыпаясь, я припоминал, что, по рассказам Гены Лебедева, изба будто бы когда-то была вся обита изнутри оленьими шкурами. Куда они подевались? Затем я приноровился закрывать печную трубу, как только дрова прогорят, и под конец хорошенько вздремнул.

Утром меня разбудило солнце. В камнях щебетали пуночки, неподалеку журчал ручей. На берегу валялось много плавника— серебристых бревен, вымытых морем. Чайки-моевки бегали по зеленому мху, выдирали его и уносили в клювах к гнездовью. На льду, неподалеку от берега, устроилось несколько нерп. Тюлени лоснились на солнце, переворачивались с боку на бок и, подняв голову, настороженно озирались.

Птичий базар оказался небольшим, сотни полторы птиц. Разместился он на отвесном невысоком обрыве с восточной стороны небольшого мыска — не мудрено, что мы не увидели его издали. Да и птицы, очевидно, в полночь вели себя потише. Сейчас же они сновали вдоль скалы, взмывали вверх, кружили. Отовсюду раздавались их пронзительные голоса. Чайки то кудахтали, как куры, то кричали визгливо и истошно, ссорились, мирились, целовались, строили гнезда и бесцельно фланировали по базару. Картины менялись мгновенно. Увлекшись съемкой, я позабыл о времени и, лишь когда на скале появилась фигура Вадьки, вспомнил, что пора бы и позавтракать.

Как по заказу, чайки начали нестись. Несколько веревок мы отыскали на скале, но почти все они оказались сгнившими и рассыпались, стоило прикоснуться к ним. Рискуя сорваться, Вадька все же спустился к гнездам. Яйца были теплые, серовато-зеленые, размером чуть меньше куриных. Обед у нас вышел шикарный. Лапша — на первое, глазунья — на второе, ледяная вода из ручья — на десерт.

Идти обратно Вадька наотрез отказался.

— Ты же договорился, что за тебя подежурят, — доказывал он. — Давай поживем тут! Стоило ли тащиться в такую даль, чтобы тут же уходить?

В общем убедил. Насвистывая. Вадька перемыл посуду, заготовил дров.

— Хорошо-то как! — приговаривал он время от времени. — Знал же Папанин, где избу поставить!

На досуге мы перечитали журнал, который, вероятно, оставила Донара. Это была толстая тетрадь в картонной обложке, настоящий судовой журнал. Края его были замусолены кожаными рукавами шуб. Как выяснилось, избу навещали полярники и моряки с проходящих судов. Зимой заходили гидрографы, те самые, что подарили мне собаку. Какой-то поэт оставил в журнале стихи о тоскливо кричащих чайках. Из записей мы узнали, что, если идти по льду, когда сойдет вода, можно добраться до избы часа за четыре. Один из полярников сетовал, что какие-то крохоборы во время сбора яиц обчистили весь базар и летом он увидел здесь лишь одного птенца.

Мы тоже оставили запись в журнале. Не скрывая, поведали о том, как необдуманно ушли, как блуждали, как нашли приют и спасение в избе. Сознались, что съели тушенку…

Обратная дорога всегда плохо запоминается. Нас опять потащило на лед. Мы прошли по воде на лыжах несколько километров, пока не поняли, что от нее никуда не денешься, и тогда повернули к берегу и пошли пешком, неся лыжи на плече, через мыс Щербина по зеленому, мшистому ковру тундры. От влажной земли поднимался пар, и неожиданно мы наткнулись на стаю пасущихся серых гусей. Птицы удивленно уставились на нас, словно видели людей впервые, без гогота поднялись и улетели.

Чтобы обойти Каньонку, пришлось снова спускаться на лед, брести на лыжах по колено в воде. Вадька плелся сзади, постоянно отставая. Я ушел далеко вперед, но неожиданно споткнулся и сломал лыжу. Вадька догнал меня. Ему ничего не стоило уйти вперед, но он пошел рядом. Так и вышли вместе на берег. И я подумал: все-таки хорошо, что мы пошли вдвоем.

Лыжи оставили на берегу и забыли про них. Стесанные до предела, они уже никуда не годились. (Через год я случайно наткнулся на них, лыжи так и лежали на том же месте.)

На дежурство я успел вовремя. Кое-как дотянул до утра смену, порой засыпая на ходу. Но настроение было такое, будто выполнено большое дело и теперь можно спокойно работать, как бы утомительно и трудно это ни было. До конца навигации я дошел без срывов, никакое солнце уже не могло подействовать на меня. Единственное, что меня всегда несколько смущало, когда вспоминалось путешествие на птичий базар, так это то, что мы съели реликвию — банку тушенки. Чувство виноватости настолько запало мне в душу, что, когда много лет спустя мне довелось встретиться с Папаниным, я не удержался и завел разговор об избе, попросил рассказать о ней, надеясь узнать о ее назначении.

— Ишь, что вспомнил, — улыбнулся Папанин. — Было это, когда мы полярную станцию на мысе Челюскин как следует строить начали, в тридцать четвертом году. Станция там была уже создана, но место, честно скажу, мне не очень понравилось. Я пошел на лыжах посмотреть берега поблизости, надеясь, что, может, удастся получше подыскать. И заблудился. Пурга началась. Думал: все, пропал. А в том месте, где теперь изба стоит, я к берегу вышел и определился. Место-то там заметное. Понял, в какую сторону надо мне идти. Вернувшись, сказал плотникам, чтобы срубили избу и отвезли ее на то место. Шкуру я там медвежью оставил, — продолжал вспоминать Папанин. — Запас продуктов.

— А для чего, Иван Дмитриевич? — спросил кто-то из присутствующих.

— Как для чего? — Папанин искоса поглядел на него. — Для того, чтобы было людям где передохнуть с дороги, обогреться, чтобы хорошо им, одним словом, было. Чтобы добро делать людям, — подытожил он, устав подбирать слова.

На душе у меня с тех пор полегчало. Больше я уже не каялся, что съел эту тушенку-реликвию: ведь она была припасена и для меня. Вернее, для таких, как мы с Вадькой.

Впоследствии мне приходилось слышать о папанинской избе, и всегда я с вниманием прислушивался, как будто говорили о хорошо знакомом мне человеке. О ней мне рассказывал радист Феликс Рыбаченко, который в 1968 году прошел вместе с Михаилом Буториным на «Щелье» от Диксона до Тикси. Этим плаванием известный помор доказал, что небольшие кочи древних русских мореплавателей могли огибать самый северный мыс морем. Феликс рассказал, что никакого журнала в избе не было. Подошли они к избе в штормовую погоду. Небо было серое, моросил дождь, и изба не показалась столь привлекательной, как нам. Труба свалилась, печурка прогорела. С ними был Тюков, новый начальник станции на мысе Челюскин; он обещал привести жилище в порядок. Уезжая, они оставили там чистый журнал.

Спустя несколько лет мне довелось читать записки туристов, которые прошли от озера Таймыр через горы Бырранга и по берегу Василия Прончищева, почти маршрутом Семена Челюскина, вышли к мысу. Видели они и избушку Папанина, отдыхали в ней. В избе они приметили новую печку. Как и прежде, в ней поджидал путников запас продуктов: соль, мешок крупы, чай, окаменелая буханка хлеба. На столе покоилась амбарная книга, которую оставил Буторин. Судя по записям, появившимся в ней, избу по-прежнему навещали. И было приятно знать, что поставленная Папаниным изба продолжает служить людям.

Лето выдалось необычно теплое. Старожилы не помнили такого последние десять лет. Лед на этот раз отошел далеко от берегов. Капитаны проводили суда по проливу, как по реке, Ледоколы остались без дела и ушли работать в другие места. Температура в тундре поднялась до двадцати градусов. Снег стаял, и, словно пар, над высохшим мхом поднялись столбами комариные рои.

Полярники, дорвавшись до нежданного тепла, дни и ночи проводили на волейбольной площадке. Иные пытались загорать, а мы с Вадькой, конечно, решили заодно и искупаться. Но вода в тундровых озерах оказалась такой же ледяной, как и в море. Задним числом в курилке теперь припоминали, что необычному лету предшествовало невиданное шествие через мыс полярных мышей — леммингов. Уже в феврале, в лютый мороз, они начали выбегать из нор и, подгоняемые поземкой, устремлялись на север, как будто сговорились переселиться жить на острова Северной Земли. Их видели далеко во льдах пролива, хотя вряд ли кому из них удалось одолеть его. Но и не нашлось бы силы, способной их остановить. Крохотные зверьки нацеливались на север решительно и твердо.

В те дни я поймал одного лемминга, принес в дом, и несколько дней белая пушистая мышь с копытами вместо коготков жила у меня. Лемминг безостановочно, топоча копытцами по линолеуму, носился по комнате, постепенно сужая круги и под конец начинал вертеться вокруг ножки стула. Должно быть, ему не терпелось мчаться по снегу только вперед и прямо, и я отпустил его… Вслед за мышами весной объявились в тундре в небывалом количестве белые полярные совы. Они охотились на мышей. Поговаривали, что за ними теперь должны подойти и песцы, тоже большие любители пеструшки, как еще называют лемминга. Но раньше песцов у наших берегов появились белухи-белые полярные дельфины, которых, как припоминали старожилы, не встречали у побережья больше пяти лет.

Белухи появились вслед за сайкой, небольшой рыбкой, которую можно было ловить без всякой наживки, на пустой крючок. Еще немного льда тогда держалось у берега, в трещинах его кто-то и заметил сайку. Оказалось, что там ее видимо-невидимо. Мы опускали на нитке в трещину крючок и дергали наугад вверх — одна, а то и сразу две рыбины попадались.

В первые минуты в предвкушении того момента, когда рыба окажется на сковороде, а мы все сядем за стол, как-то и в голову не приходило подумать, не обязаны ли мы кому-то этим неожиданным угощением. И впрямь, что было делать сайке у наших холодных берегов и зачем сидеть в трещинах подо льдом! Но вскоре все прояснилось само собой. Из трещины послышался шумный вздох, с плеском брызнула вода, капли полетели в лицо. Кто-то подо льдом, оказывается, тоже ловил сайку. Мы побежали к кромке и среди воды обнаружили головы белых дельфинов.

Их было не больше десятка. Дельфины выплывали из-под льда, стремительно удаляясь к середине пролива, постепенно поднимаясь к поверхности. Вынырнув все разом метрах в тридцати от кромки, шумно, резко выбрасывали воздух и в тот же миг погружались, ненадолго оставляя на поверхности белую, без плавника спину. Еще и еще раз вентилируя легкие, белухи уплывали в море, там в отдалении разворачивались и устремлялись обратно. Так же строем незадолго до кромки заныривали и исчезали подо льдом.

Что творилось там в этот момент, можно было представить по сайке, которая в ту же минуту начинала выпрыгивать из трещин. Белухи показались мне животными безобидными, и мне в тот миг очень захотелось спуститься под воду с аквалангом посмотреть на их действия во время пиршества подо льдом. Но акваланга у нас не было, и один парень, родом из Архангельска, из семьи потомственных поморов, тогда сказал, что это она, белуха, пригнала к берегу сайку. Разглядеть дельфина мы так и не смогли, сколько ни старались. На доли секунды появлялся на поверхности белый, овальной формы лоб, похожий на пластмассовый шар, следовал шумный выдох, мелькало раскрытое дыхало, и спина плавно погружалась в воду. Через некоторое время все повторялось, зверь приближался и, занырнув, снова надолго исчезал под водой.

Вскоре и этот последний лед унесло далеко от берега. Исчезла рыбка, пропала белуха. Море до горизонта стало чистым. Лишь километрах в пяти сверкал, как белоснежный теплоход, одинокий айсберг, сидевший на мели. Море было черно-синее, как в тропиках перед грозой.

Я часто бродил по тундре. Отыскав там однажды гнездо полярной совы, занимался съемкой, задавшись целью запечатлеть на пленку подрастание птенцов. Взрослые птицы сразу же улетали подальше, и вначале я не задерживался долго у гнезда. Птенцы только-только начинали вылупляться. Меня заинтересовало, что совы, в гнездах которых в тот год бывало до восьми яиц, не торопились снести их, как другие птицы, все разом. Очередное яйцо появлялось в гнезде спустя несколько дней после того, как было снесено предыдущее. Кладка, таким образом, затягивалась у них на месяц, и я удивлялся, как родители успевают и высиживать яйца, и выкармливать подрастающих птенцов. Но потом я выяснил, что подросшие птенцы помогают родителям. Сбившись в плотную кучу, они согревают и яйца, и своих еще голых собратьев.

Тогда я решил устроить у гнезда засидку и попытаться подсмотреть, как кормят родители птенцов. Спрятавшись в низкую палаточку, я продежурил у гнезда несколько часов. Но добился лишь того, что птенцы разбежались от гнезда. Родители присаживались в отдалении и потихоньку свистели. Проголодавшиеся птенцы и двинулись в конце концов на свист. Я, не ожидая такого исхода, собрал птенцов в гнездо и ушел. Но мне удалось все-таки подметить одну интересную деталь: самый крупный птенец, достигший определенного возраста, обязательно уходит подальше от гнезда. Должно быть, чтобы не демаскировать гнездо. Наблюдение за совами ненадолго отвлекло меня, но вскоре жизнь в тундре без снега и льда стала казаться немного скучной. Тогда мы взяли лодку и решили отправиться к айсбергу. Очень хотелось и поглядеть, и сфотографировать его. Грести оказалось нелегко, расстояние до айсберга почти не сокращалось. Кое-как добравшись до середины бухты, мы услышали какой-то подозрительный шум. Шум напоминал стук лодочного мотора, только звук, казалось, шел из-под воды.

Мы встали в лодке, оглядываясь по сторонам, и, ошеломленные, присели. Из-за мыса в направлении нашей лодки, ритмично заныривая и вновь появляясь, стремительно приближались белухи. Их было много, и мы перепугались. Откуда только силы взялись, но к берегу мы мчались, как на гонках. С нами был и гидролог, морской человек. Потом он признался, что ни разу не слышал, чтобы белуха нападала на лодки, опрокидывала их, но в те минуты и он работал веслом, как и все.

— А кто их знает, — уже на берегу сказал он. — Если бы какая ненароком и задела, ведь нам бы не уцелеть.

Одним словом, мы тогда удрали, а белухи, не обратив внимания на лодку, прошли через бухту от мыса к мысу и устремились на восток. Это было великое шествие белух. Передовые давно скрылись из виду, а мимо окон домов, как на параде, плыли и плыли звери. Рядом с белыми спинами в едином ритме вздымались темно-коричневые спины поменьше. Спины детенышей почти касались спин мамаш, и создавалось такое впечатление, что они срослись воедино. Наш помор — не поймешь, когда он шутит, а когда говорит всерьез, — твердил, что белушата присасываются к матери. Временами мелькали в стаде спины со следами желтой ржавчины, какая обычно появляется на старых эмалированных раковинах. Спины эти изгибались не так плавно, угловато, и выдох у этих зверей получался с присвистом. Наверное, это плыли старики. Но и они не отставали, твердо выдерживая походный ритм. Я принялся было считать белух, но вскоре сбился. Трудно было это с точностью сделать: звери заныривали, исчезали, но для себя я решил, что белух было штук пятьсот.

Теплые дни внезапно кончились. Небо задернуло туманом, резко похолодало, пришлось снова натягивать на плечи куртку с капюшоном. Словно удерживаемые до поры каким-то магнитом, льды поплыли из-за горизонта к берегу. Ветер поднял волну.

На невысоком мысу, сложенном из черных, остроуглых осколков базальта, я теперь нередко встречал пожилого плотника. Широкоплечий, кряжистый, без сомнения в молодости человек огромной силы, он, ссутулившись, нахлобучив шапку на самые брови и старчески поджав губы, прохаживался по мысу, посматривая на море. Плотник этот был странноватый, работал всегда отдельно от веселой и шумной плотницкой бригады. Даже спирт, который выдавали по строго определенной норме, он выпивал в одиночестве и, как рассказывали соседи, так и не произнеся ни единого слова, засыпал за столом.

Ко мне он питал что-то вроде симпатии и иногда вдруг говорил что-нибудь. Неожиданно и, видимо, только о том. что больше всего в этот миг волновало и будоражило его. Так, однажды, когда мы сидели в курилке после обеда, он вдруг рассказал, что в давние времена, когда промышлял охотой, то познакомился с одним чудаком-ученым. И вот теперь тот разыскал его, прислал ему письмо с просьбой описать все, что тот знает про белух. А знал он, конечно, много: не один год охотился он на этого зверя. Глаза старика в тот момент победно и хитро щурились.

— Да, — сказал неожиданно он, — дурака нашел! Я ему напиши, а он в книге напечатает, получит деньги. Нет уж!

Как я узнал потом, на письмо он так и не ответил.

Старик, прохаживаясь по бережку, уверял меня, что белухи должны вернуться к мысу, и ему хотелось еще раз на них посмотреть. Очевидно, азарт молодости пробудился в нем, и он, припоминая, частенько рассказывал мне, как нелегко было добыть этого зверя, на которого поморы охотились с незапамятных времен. Нужно было заранее целиться и постоянно держать на мушке плывущего под водой зверя. И как только лоб его начнет касаться поверхности воды, жать на курок. Остальная поверхность тела зверя прикрыта, как панцирем, толстым слоем жира, а раненого (старик говорил, что сам это видел) подхватывают товарищи и, упираясь лбами под ласты, уводят подальше от берега.

Вскоре белухи пропали, их никто больше не видел, и плотник перестал дежурить на мысу.

Близилась осень. Солнце на ночь пряталось за море, но небо до утра оставалось светлым. Лишь к полуночи сгущались серые сумерки. Я часто бродил по берегу. В затаенных бухточках прятались лахтаки и нерпы. Лахтаки, заслышав шум моих шагов, поднимали головы, как морские львы в цирке, и так, напрягшись и не меняя позы, глядя в мою сторону, галопом мчались по воде прочь, поднимая тучи брызг. Исполнив свою программу, они тут же исчезали. С нерпами мне удавалось завести более продолжительный контакт. Я размахивал руками, гремел под водой железками, и иные, особенно молодые, нерпы, появлялись вскоре поблизости с расширенными от ужаса и любопытства глазами. В это время я их и фотографировал. И однажды у меня получился снимок, который понравился многим на станции. Наш завхоз попросил его у меня и отправил в журнал. К удивлению моему, его там напечатали. И это подхлестнуло меня с еще большим усердием заняться съемкой зверей.

В одну из таких светлых ночей я оказался в бухте Спартака. Днем я приметил, глядя в бинокль, что множество чаек кружит в море неподалеку от айсберга. Чайки взлетали, садились на воду, словно там тащили рыбацкий кошель. Чаек было так много, что мне показалось, будто и сюда доносится их истошный гомон, хотя до айсберга было около десяти километров. Не иначе как там взяли в кольцо рыбью стаю морские животные. И скорее всего, работали там белухи. Мне показалось, что несколько раз среди волн мелькали их белые спины. Весь день я следил за чайками и понял, куда движется рыба. И действительно, когда я добрался до бухты, пир там шел горой.

Бухта эта, если на нее взглянуть сверху, очертаниями напоминает фужер. Ручей, соединяющий бухту с мелководной лагуной, является на карте как бы ножкой этого фужера. Белуха загнала сайку в бухту, и та, спасаясь, вместе с волной выбросилась на берег. На мокрой гальке по всему берегу бухты серебряным ожерельем распростерлась местами еще трепещущая, подпрыгивающая рыба. Трудно было с этим примириться. Я вспомнил, с каким удовольствием мы ели жареную сайку, как жалели, что рыба кончилась. Здесь же масса ее пропадала. Чайки, едва засветлеет, все подберут, и ничего сделать не успеешь. Пыхтенье белух неслось со всех концов бухты, временами раздавалось какое-то птичье щебетанье, повизгивание… Чувствовалось, что зверью сейчас хорошо. Никто не мешал им в этой укромной бухте, и звери двигались в воде неторопливо. Подолгу виднелся над водой бабочкообразный хвост медленно заныривающего дельфина.

Один берег бухты был обрывист. Старый пласт льда намертво вмерз в него. Его не смогло растопить даже столь сильное в это лето солнечное тепло. Я пробрался туда и встал на краю ледяного барьера. Внизу, в нескольких метрах подо мной, плыли белухи. Их белые тела отчетливо просматривались в ледяной воде.

Собравшись в стаю, шестеро дельфинов двигались от середины бухты, образовав небольшой полукруг. Они часто всплывали, вдыхая воздух, по, когда до берега осталось метров тридцать-сорок, погрузились и больше уже на поверхность голов не поднимали, а в это время их торпедообразные тела с большой скоростью неслись к ледяному барьеру. У самого барьера они перевернулись на бок и заскользили вдоль ледяной стены. Сайка, серой тучей жавшаяся к льдине, сама попадала в их открытые пасти. По-моему, она уже не способна была ни прятаться, ни бежать. Много рыбок выпрыгивало из воды, падало на плавающие льдинки. Уходя, белуха норовила еще как можно громче шлепнуть хвостом по воде, оглушить рыбу, готовя ее для следующего подхода…

Развернувшись, звери стремительно поплыли назад, соединяясь в стаю, и, удалившись на почтительное расстояние, где их уже с трудом можно было бы достать выстрелом, разом всплыли, вдохнули и удалились к центру бухты, чтобы, отдышавшись, повторить атаку вновь.

Как пожалел я в тот момент, что у меня не оказалось с собой высокочувствительной пленки! Белухи не обращали на меня никакого внимания, подплывали к ледяному барьеру и без устали пожирали сайку. На пленку, которой был заряжен мой аппарат, нельзя было снимать при столь сумеречном освещении. Я сделал несколько снимков, но заранее знал, что из этого ничего не выйдет.

Жадный азарт белушьей стаи, пировавшей в одинокой бухте, странно подействовал на меня. Стало жалко сайку, и я вспомнил, что у меня есть ружье. Плотник, когда мы дежурили с ним на мысу, рассказывал, что, стреляя в воду, охотникам порой удавалось направить стадо белух в нужное место — так чутко реагировал на выстрелы этот зверь. И я решил попробовать попугать белух, заставить их уйти от сайки.

Выстрел прогремел, будто удар грома в сумеречной тишине. Какое-то время по инерции звери продолжали плыть к берегу, но вдруг все разом повернули и помчались назад. Я видел, как за ними улепетывали белухи со всех концов бухты, словно мыши, застигнутые врасплох. Звери бежали, еще несколько минут — и ни одной белухи в бухте не осталось. Страх белух перед выстрелом меня поразил: ведь пуля ударилась в воду, не причинив никому вреда. И я порадовался тому, что опыт удался: белуха оставила сайку в покое. Но оказалось, что радовался я рано. Прошло минут пятнадцать, и вдали послышались вздохи, потом стали различимы и белые спины на темной поверхности воды. Белухи возвращались. Входя в бухту, стадо, как по команде, разделялось на группы, которые расходились по своим углам. Вскоре прерванное пиршество возобновилось с прежней алчностью и азартом.

Я решил продолжить опыт и выстрелил еще в воду, туда, где не было видно белух. Как и в предыдущий раз, все стадо сразу же бросилось наутек. Но теперь пропадали они недолго, вернулись в бухту быстрее прежнего и как ни в чем не бывало принялись за сайку. И так повторялось много раз, пока они, по всей вероятности. не разобрались, что это с моей стороны лишь игра. А играть им во время обеда явно не хотелось. Исчезнув и задержавшись после очередного выстрела дольше обычного, они, словно посовещавшись и все обсудив, вернулись и больше не обращали никакого внимания на мои выстрелы, продолжая деловито насыщаться сайкой, даже когда мои пули ввинчивались в воду в непосредственной близости от них.

Одна из белух подплыла близко к ледяному барьеру и остановилась. Она не перевернулась, как все, и не стала есть рыбу, а внимательно посмотрела на меня. И от ее пристального взгляда мне стало как-то не по себе. «Интересно, — подумал я, — каким я ей кажусь сейчас оттуда, из-под воды?» Когда все звери повернули, белуха, какое-то мгновение помявшись, повернулась тоже и стремительно поплыла вслед за остальными. Я видел, как она догнала стаю и словно растворилась в ней. Узнать ее там, среди остальных дельфинов, было уже невозможно. И вдруг меня будто озарило. Это же опасно — стоять на самом краю ледяного барьера! Лед за лето стал непрочным, рыхлым от тепла и может от звука выстрелов, плеска волн рухнуть, и тогда мне уж никогда не выбраться из воды! Осторожно ступая, я отошел на берег, а потом и вовсе ушел… Ну а рыбы в тот год нам всем хватило. Оказалось, что белухи загнали сайку по ручью в лагуну. Осенний шторм вскоре замыл галькой ручей, и лагуна стала озером. Воды там было по колено. Когда ударили заморозки, мы без труда лопатой наловили несколько мешков сайки, заморозили и жарили рыбу, когда хотели, всю зиму.

Запасшись на зиму рыбой, в один из тихих осенних дней мы вышли на моторке поохотиться вдоль западного берега бухты, где я в конце лета встретил белух. Вода была гладкой как зеркало, берега пустынны, ни одной живой души вокруг. Безрезультатно проплавав несколько часов, потеряв всякую надежду хоть что-нибудь добыть, под вечер мы набрели на огромную стаю уток. Уток этих одни называют аулушками, другие — аулейками за их заунывный, протяжный крик. Уток было много, наверное больше сотни. Сбившись в стаю, они спали, вероятно устав от перелета. Мы выключили мотор, и лодка по инерции тихо въехала в середину стаи. Тогда охотники выстрелили, и все мы на некоторое время ослепли и оглохли от поднявшихся в воздух птиц и хлопанья крыльев. На воде метался всего лишь один подранок, хотя и стреляли разом из шести стволов. Утка, ныряя, стала уходить к берегу. Мы включили мотор и отправились искать ее. Вскоре на берегу заметили что-то белое и, когда подошли, увидели белуху, выброшенную волнами на берег, видимо, в последний шторм. Как и отчего она погибла, можно было теперь только гадать. Волны не успели забросать ее галькой. Охотники обрадовались: вот и привада для песцов. Но у меня на душе заныло. Здесь, на мысу, где долгими месяцами приходилось жить, как в пустыне, я стал по-новому расценивать и жизнь зверей…

Мне захотелось побольше узнать о жизни белух. Я осаждал старого плотника, прося его рассказать о белухах. И иногда он рассказывал что-нибудь о своей давней охоте. Как однажды загарпуненная белуха потащила его лодку с такой скоростью в море, что, пока он раздумывал, рубить ли канат, он оказался в такой дали от берегов, что едва не пропал. Или припоминал случай, как они с товарищем по промыслу застигли стадо белух в небольшой полынье зимой. Они набили их много, надеясь, что смогут на собачьих упряжках все вывезти на берег, но шторм взломал лед и унес добычу.

Старик частенько бывал навеселе и заодно заставлял меня слушать всякую чепуху: о том, как в молодости он бился на кулачных боях и не было ему вместе с братьями равных. Вопросы мои он иногда просто оставлял без внимания, и разговаривать с ним порой было трудно. В довершение всего он купил аккордеон и стал учиться на нем играть. Слух если и был у него когда-то, то к этому времени совсем пропал, и пальцы, привыкшие к топору и закостеневшие на морозе, совсем ему не подчинялись. Но плотник не унывал и упорно разучивал гаммы.

В последний раз он рассказал мне, что среди белух встречаются отчаянно смелые, способные даже пожертвовать жизнью ради спасения других. Ему не раз приходилось наблюдать это. Когда белух запирали в неводе, стоило добытчикам зазеваться, как одна из белух с разгону вонзалась в сеть, наматывала ее на себя и приопускала. В то же мгновение все стадо быстро уходило в образовавшуюся брешь. И об этом поморы знают с давних пор. Старика такое поведение белух всегда поражало. На это, по его словам, не был способен ни один известный ему полярный зверь…

В разгар полярной ночи старый плотник умер. На мысу появилась первая могила, и кто-то тогда сказал, что мыс теперь закреплен за людьми окончательно и навсегда: есть такое у поморов поверье…

Спустя много лет мне случайно попалась в руки книга, которая так и называлась: «Белуха». Это был труд нескольких советских ученых, опыт монографического исследования белухи. Написанная суховатым научным языком, она при чтении завлекала, как приключенческая повесть. Жизнь полярного дельфина открылась мне так, будто я сам получил возможность опуститься на глубину и проплыть с белушьим косяком не одну сотню миль. Я словно увидел, как рождается светло-серый небольшой белушонок, которого ласковая мать будет долго кормить молоком. Как белушонок, вырастая, станет темнеть и темнеть, пока не приобретет аспидную окраску. И лишь после этого он начинает неудержимо светлеть. В юности он небесно-голубой, а белый цвет дельфин приобретает, становясь взрослым.

Летом, пока матери кормят детенышей молоком, звери держатся в общем стаде. Но осенью самцы и одинокие звери обособляются, плавая отдельными стадами. Звери вечно странствуют в поисках рыбьих стай и не боятся заходить далеко во льды полярных морей. Умея, как и нерпы, при необходимости использовать для дыхания небольшие лунки, они могут и взламывать головой нетолстый лед, если лунок поблизости не окажется. И если вдруг на огромном пространстве быстро встанет лед, все стадо, поочередно поднимаясь к поверхности, долго сможет удерживать от замерзания небольшую полынью. По два месяца белухи могут обходиться без пищи, была бы только возможность дышать. За это время обычно всегда случаются подвижки, во льдах появляются разводья и трещины, и белухам удается спастись. Правда, если на такую полынью с белухами наткнется белый медведь, то спастись тогда удается далеко не всем. Медведь при этом входит в раж и одной белухой никогда не довольствуется.

Морякй-китобои прошлых веков отличали белуху от других дельфинов и назвали ее за способность издавать множество звуков «морской канарейкой». Белуха может издавать трубные звуки и звуки, похожие на лай, скрежет, щелканье челюстями, птичьи трели. Звери отлично понимают друг друга, «язык» белух одного стада доступен обычно и другим. Если стадо белух оказывается в неводе, то об этом узнает и стадо, находящееся за много километров.

У белух большой мозг и хорошо развитая нервная система, что ставит их в один ряд с дельфинами, поддающимися дрессировке, на которых ученые возлагают большие надежды. От своего главного врага — косатки — белухи научились спасаться, используя белую окраску. Они затаиваются и перестают издавать какие бы то ни было сигналы. Косатка, которая больше полагается на эхолокацию, принимает недвижимых белух за льдины. Косатки преследуют белух не всюду. В полярных морях у белух нет врагов, но и там стада ее не перенаселяют моря.

Поморы издавна занимались промыслом белух. Об этом упоминается в новгородских летописях XI века. В давние времена добывали белух и американские индейцы. Известна была охота на белух и эскимосам Гренландии, жителям Баффиновой Земли. В наше время в некоторых районах земного шара огромные некогда стада белух начали заметно редеть.

Чтобы не допустить их исчезновения, ученые вынуждены были заблаговременно заняться изучением биологии белух, но сделать это оказалось не так-то легко. Белуха — зверь кочевой, подвижный, а места ее обитания порой просто недоступны для людей. В конце книги сообщалось, что неоценимую помощь ученым оказали при изучении жизни белого дельфина многие полярники, охотники-промысловики, которые откликнулись на просьбу ученых поделиться своими наблюдениями за жизнью белух. Во все пункты побережья Арктики были разосланы специальные анкеты, и мне подумалось, что, должно быть, такое письмо-анкету и получил тогда старый плотник. Но чего-то он, видимо, не понял. Я не сомневался, что, объясни ему кто-либо, для чего это нужно, он бы, конечно же, рассказал все, что знал о белухах, как в общем-то рассказал все-таки мне. И тогда у меня появилась мысль написать обо всем самому и послать письмо ученым, как если бы его отправил сам старик. Так я и сделал.

И вновь над мысом Челюскин забрезжила на востоке заря. Подошло время полярного утра. В ожидании восхода солнца в курилке опять пошли разговоры на летние гемы. Кто-то торопил время, чтобы отправиться на материк отдыхать, соскучившись по цвету и запаху зеленой травы. Кто-то мечтал, чтобы поскорее белуха пригнала к берегу сайку. Кому-то не терпелось дождаться лета, чтобы отправиться на птичьи базары, кому-то просто хотелось, чтобы кончились холода. Гидролог готовился уезжать в пролив делать станцию. Собирался в пролив и я. Только на этот раз один, без гидролога, каюра и их собак.

Полярной ночью, когда кромешная тьма, мороз и бушевавшие неделями пурги заставили нас опять надолго укрыться за стенами домов и рабочих помещений, я не раз вспоминал о встречах с тюленями у лунок и не мог отделаться от ощущения, что закончились они тогда не так, как мне ожидалось и хотелось. Вспоминая снова и снова, как появлялись из воды, не выказывая страха перед людьми, морские звери, я думал, что их вполне можно было бы приручить, как я вначале и представлял себе, слушая рассказы гидролога. Но вышло-то все иначе. Думалось, что и портрет тюленя можно было бы сделать куда интереснее того, который все-таки напечатали в журнале.

«А что, собственно, мешает мне все повторить? — неожиданно подумал я. — И совсем не обязательно из-за этого ездить с гидрологом. Лунку-то я и сам могу во льду прорубить. А чтобы иметь крышу над головой, не обязательно ставить палатку. Сделаю дом из снега, иглу, какие делают эскимосы». Все окончательно обдумав, на этот раз я с еще большим нетерпением дожидался восхода солнца.

Труднее всего оказалось решить, где рубить лунку, где ставить дом. Ведь нерпа не оставляет на поверхности льда никаких следов. В первый день, пробродив по льду километров десять, так ни на чем и не остановившись, я решил делать лунку у высоких гряд торосов. Странная привычка человека строить дом у укрытия сыграла со мной здесь злую шутку. Я рубил лед топором и пешней почти два дня. Во льду образовался колодец, скрывавший меня с головой, но до воды я так и не добрался. Подивившись толщине льда, которая, оказывается, может попадаться в проливе, я сменил место, перебрался к торосам поближе к берегу и еще два дня тщетно пытался пробить лунку до воды.

Светило солнце, льды казались голубоватыми. Стояла удивительная тишина. Работать на морозе было в охотку, но к концу пятых суток я отчаялся. Пришел к гидрологу и попросил у него взрывчатку. Узнав, зачем она нужна мне, он рассмеялся, а потом посоветовал прорубать лунку не у торосов, где стопроцентный шанс наскочить на подсов — место, где льдина на льдину наползает, — а на открытой ледяной поляне. Он дал мне бур, которым легко определить толщину льда, и две толовые шашки.

На следующий день, отойдя недалеко от берега, я на первой же попавшейся ровной площадке льда решил опробовать бур. За несколько минут я пробурил лед, легко добравшись до воды. Толщина льда была чуть больше полутора метров. Связав две толовые шашки, я хотел было спустить их под лед в пробуренное отверстие диаметром несколько сантиметров, поджечь бикфордов шнур и бежать за торосы. Через десяток секунд лунка нужного размера была бы готова, оставалось бы только очистить ее ото льда и поджидать нерпу. Но когда я хотел уже опускать взрывчатку, из-подо льда в отверстие, проделанное буром, кто-то дунул, как в трубку. Булькнула вода. Нерпа! Значит, она живет где-то тут неподалеку, подплыла на шум, нашла отверстие во льду и сразу же решила его опробовать. Вот ведь как бывает! Не дунь она, не заяви о своем присутствии, еще миг — рванул бы я по неопытности, и не быть ей тогда живой. Теперь же пришлось снова браться за пешню и топор, «дедовским» способом прорубать лед. К сумеркам я добрался до воды.

Придя к прорубленной лунке на следующий день, я нашел свежий ледок аккуратно взломанным. Дырка в нем была круглой — точь-в-точь нерпичья голова. Значит, нерпа, едва я ушел, опробовала лунку и теперь обязательно будет навещать ее.

Я принялся за дом. В нем я не делал окон и вместо двери соорудил узкий лаз, но зато свет проникал в него сквозь пол: при восходе солнца лед зажигался голубым огнем. При этом отлично было видно все, что происходило под водой. И хотя дом я сделал из снежных кирпичей, в нем было не так холодно, как снаружи: если одеться потеплее, можно было просидеть в нем без движения около шести часов. Именно по стольку времени проводил я в этом иглу первые дни.

Нерпа пряталась от меня, не забывая навещать лунку в мое отсутствие. Терпение мое иссякало. Прошла уже целая неделя. Тихие штилевые дни сменились пургой. Снежный дом все плотнее обметало снегом.

Однажды, забираясь в него, я услышал, как нерпа сопит. Я пробрался в угол, на свое привычное место. Почитал книжечку часа два. И вот вода всколыхнулась, и нерпа, опираясь коготками о лед, выбралась до половины из лунки. Вытянула длинную шею и резко наклонилась ко мне. Я утерпел, не двинулся с места. А нерпа обнюхала мои собачьи унты и ушла под лед. Значит ли это, что она признала меля или, наоборот, испугалась? Я продолжал оставаться на месте. Часа через два нерпа вновь пришла. Посопела, отдышалась и опять ушла. Но с тех пор она все чаще и чаще у меня появлялась. Я не торопился снимать ее, решив, что будет лучше, если она окончательно ко мне привыкнет. Разговаривал с ней, приучал к звукам своего голоса, двигался в ее присутствии. Постепенно дошел до того, что стал ее гладить, как кошку, чесал ей шею. Она относилась к этому с удивлением, но не возмущалась, а только таращила свои огромные глаза. Не знаю, за кого она принимала меня. Вероятно, за какое-то себе подобное существо, живущее под снегом.

Когда нерпа стала появляться в лунке регулярно, я начал съемку. К свету вспышки тюлень отнесся без всякого страха и удивления. Казалось, свет не слепил его, хотя всплывал он из темной глубины. За две минуты, пока нерпа дышала, мне удавалось сделать не более пяти-шести кадров. Когда нерпа уплывала, вспышку приходилось отключать. Зато тюлень никогда не запаздывал, возвращался в лунку ровно через восемь минут, и я мог заблаговременно включать вспышку.

Снимать нерпу было интересно лишь в момент ее появления, когда она, широко раскрыв глаза, вплывает в лунку, выходит на поверхность и принимается озираться. Стоит ей только успокоиться, убедиться, что все в порядке, как она тут же закидывала голову кверху, зажмуривала глаза, так что из воды торчал один лишь нос, и начинала блаженно и шумно дышать, как маленький паровоз. В этот момент она была похожа на поплавок.

По мере того как она все больше привыкала ко мне. она все меньше осторожничала, все меньше озиралась и все чаще зажмуривала глаза. Мне это не нравилось. Я стал тормошить ее, заставлял открывать глаза, не выпускал из лунки на поверхность. Тогда она находила отверстие во льду где-нибудь в стороне от основного и сипела через него, предоставив мне любоваться на ее серебристый, в яблоках бок. Однажды я дернул ее за ласт, она едва не укусила меня. И с тех пор приноровилась обливать меня водой. Посмотрит из-под воды, заметит, где блестит отражатель вспышки, и плещет в ту сторону до тех пор, пока я не отползу от лунки, а потом выберется и. пока я протираю объектив, дышит. Так и пришлось мне уступить и снимать только в те мгновения, когда она этого хотела.

В лунку-то она приходила, чтобы подышать, отдохнуть от работы. Между передышками она (так я думал; где-то плавала на глубине, кормилась. Словно в доказательство этого, она однажды вынырнула не вовремя, с листом морской капусты в пасти.

Истратив четыре пленки и проявив их, я понял, что съемка удалась. О моей нерпе узнали на полярной станции. Но я чувствовал, что моим рассказам не очень-то верят. Тогда я попросил одного радиста подежурить со мной в снежном домике. Мне хотелось, чтобы он сфотографировал, как я глажу нерпу. Сняв меня, он сам захотел сняться так же, но, едва он поднес руку к голове нерпы, как та что есть силы огрела его своим коротким когтистым ластом.

Его рассказы оказали совсем не то действие, какого я ожидал. Я думал: теперь-то уж все поверят, что у меня есть ручная нерпа. Все на самом деле мне поверили… и один за другим ко мне зачастили ловцы песцов. Нет, оказывается, лучшей приманки для весеннего песца, чем свежая нерпятина. Один из охотников даже литр спирта за нее мне предлагал. А тут еще приближалось время, когда мне нужно было вылетать на другую станцию, и я вконец разволновался.

Эти песцеловы — азартный, коварный народ, и я стал побаиваться, как бы в мое отсутствие они нерпу не прикончили. Ведь я привык к ней, как привыкают к домашней собаке. Закончив съемку, я продолжал хаживать в снежный дом. Много раз я думал, как теперь отучить ее от человека, но так ничего придумать и не смог. В последний день я размахнулся и ударил ее кулаком, чтоб знала на всякий случай, чего можно ожидать от людей. Посидел, подождал: нерпа больше не показывалась…

С тем я и уехал. Каюр на собачках подбросил меня к самолету. Он забрал у меня Ведьму и был доволен, что теперь у него появились собаки с хвостами. Щенки были уже большие, и осенью он собирался попробовать их в упряжке. Серега заверил меня, что не тронет нерпу и будет присматривать за ней. Расстались мы с ним по-приятельски. Я улетал недалеко, решив, что еще не наступило время прощаться с Арктикой. Но не думал тогда, что на мыс Челюскин мне приведется вернуться еще не раз. И что однажды, выйдя из самолета, я увижу в упряжке большого белого пса, который будет уже вожаком и, узнав меня, кинется на грудь, подняв всех собак, не реагируя на окрики изумленного каюра…

Летом того же года я связался по рации со своей станцией. У ключа оказался тот самый радист, которого нерпа шлепнула по руке.

— Твой дом растаял, — сказал он мне на языке Морзе. — Льдину унесло.

— А нерпа? — спросил я. — Что с ней?

— Она еще долго там бултыхалась. Мы присматривали за ней. Теперь куда-то уплыла.

Я облегченно вздохнул. Представилось, как плывет моя нерпа где-то со стаей своих подруг, играет, забавляясь с сайкой, и радостно на душе стало. Довелось и мне, побывав на самом северном мысе материка, оставить в памяти своей историю, о которой хорошо и самому вспомнить, и другим рассказать…

Я доживал последние денечки на мысе Челюскин. Меня не манили больше снега, не тянуло отправиться — я это точно помню — на птичьи базары. Все было решено, казалось, окончательно и бесповоротно. Как только прибудет мне замена, тем же самолетом вылетаю в Москву и далее на юг, к берегам Черного моря.

Ничего мне уже более так не хотелось, как погреться под лучами теплого солнца, полежать на зеленой траве, и в мечтах я уже жил только этим.

До отъезда оставалось недели две, когда мне случилось встретиться в эфире с приятелем, радистом с полярной станции на острове Преображения. Помог нам в этом самолет, летавший в Хатангском заливе в ледовой разведке. Он нас соединил, и мы разговорились.

Я узнал, что товарищ мой тоже собирается этой весной выезжать на материк. Самолет к ним должен прилететь вот-вот, ждут со дня на день, а ему все никак замены не могут подобрать. Нет народу. И оставаться до осени ему тоже было никак нельзя: экзамены в институте сдать не успеет, тогда год пропадет. Может, я соглашусь, неожиданно догадался он предложить, заменить его?

Чтобы не огорчать приятеля, я сказал, что надо подумать. Ехать на остров я, конечно, не собирался. Но радист вышел на связь дня через два и спросил, не надумал ли я.

Большая «штурманская» карта Центральной Арктики всегда висела у меня перед глазами. Остров Преображения казался на карте маленькой закорючкой, напоминающей запятую, застрявшую в море Лаптевых у выхода из Хатангского залива, выше острова Большой Бегичев, который рядом с этим островом казался огромным белым блином. Неподалеку от этих островов находилась извилистая бухта Марии Прончищевой, где, как я слышал, было большое лежбище моржей.

Никифор Бегичев, исследуя мало кому тогда известный остров Сизой, который был назван позже его именем, в своих дневниках писал, что и на этом острове они видели большие залежки моржей. Тогда, думая, что открывает неизвестный остров, посетил он и необитаемый остров Преображения, который, как оказалось, был уже описан гидрографической экспедицией Василия Прончищева. На каменистом островке они увидели такую массу птиц, что бывалый спутник Бегичева упросил его побыстрее уходить, побоявшись, как бы птицы их не заклевали…

И опять же без твердой цели в душе я спросил приятеля, чем сейчас знаменит остров, водятся ли там птицы, бывают ли моржи. И тот мне рассказал, что моржей стало, вероятно, меньше, но они по-прежнему приходят к острову, их можно там увидеть. Он рассказал, что охотники на острове зимой ловят немало песцов, что в море есть тюлени, что летом здесь тепло, растет трава, а птиц на острове уйма. Птичий базар находится всего в десяти минутах ходьбы от полярной станции.

Я не видел еще лежбищ моржей, да и с обитателями птичьих базаров мне довелось познакомиться лишь мельком. А понаблюдать за жизнью птиц, поснимать их всегда хотелось.

Размером остров, судя по карте, был не больше четырех-пяти километров, а в поперечнике и того меньше — километра полтора. Каково чувствовать себя на таком клочке суши, когда вокруг плещется море, я еще себе не представлял. И в минуту обдумав все, я решил, что на Черном море позагорать еще успею.

Так и попал я впервые на этот остров. Вроде бы и случайно, но на самом-то деле я о таком острове давно мечтал. Когда вышел из самолета и увидел заснеженные белые склоны, прорезанные руслами ручьев, то сразу это понял. Словно задремавший кит, поднимался он среди всторошенных льдов. Домики полярной станции собрались небольшой группой, едва заметные, в северной части островка. Вблизи он отнюдь не казался крохотным, каким виделся на карте. Отчего-то сразу поверилось, что жизнь для меня будет здесь по-настоящему интересной, и я перестал жалеть о несостоявшемся свидании с материком.

На остров меня привез самолет сборщика пушнины, и, для того чтобы перехватить его на мысе Косистом, мне пришлось здорово поторопиться: с первой же оказией срочно вылетать на Диксон, оттуда, также на случайном «борту», добираться до мыса Косистого, дважды из конца в конец пересечь Таймыр. И всюду мне везло. Не пришлось долго ожидать самолет сборщика пушнины и в Косистом. Он появился там уже через два дня и так стремился побыстрее вылететь на остров, где полярники приготовили к сдаче около сотни песцов, что грузиться в самолет пришлось под рев работающего двигателя, в суматошной спешке. Груза для полярной станции на Косистом собралось немало, тут было и кое-какое оборудование, и ящики с апельсинами и вином, и продукты. Я так за эти минуты погрузки натрудился, рысью доставляя ящики к самолету из магазина и со склада, что, подлетая к острову, не нашел в себе сил полюбопытствовать, посмотреть на остров сверху, как выглядит он с высоты птичьего полета, о чем потом не раз жалел. Потому что и со льдов, и с моря, с какой стороны на него ни смотри, остров всегда поражал меня своей красотой.

В яркие, солнечные дни я поднимался на вершину острова, представляющую собой ровное плато, откуда виднелись заснеженные вершины гор Таймырского полуострова и невысокий берег острова Большой Бегичев. Оттуда я начинал спуск на лыжах, стараясь съезжать наискось по склону острова, вспугивая нередко песцов, промышлявших внизу.

Словно поднятая ветром снежная пыль, сверкали их белые шубы на солнце, когда, вытянув хвост трубой, вороватые зверьки убегали от меня меж снежных сугробов. А я вновь забирался наверх и начинал затяжной спуск, пока не добирался до южной оконечности острова, откуда далеко в море уходила узкая галечниковая коса.

На ней-то и устраивали ближе к осени лежбище моржи. Но в эту пору у косы можно было увидеть лишь заснеженные торосы, испещренные следами песцов.

От косы я обычно шел по льду вдоль отвесного берега острова, словно срезанного гигантским ножом. На темном срезе скалы отчетливо виднелись напластования пород, слагавших остров.

Здесь, на небольших выступающих карнизах, и предпочитали гнездиться обитатели птичьих базаров. Скалы были еще пустынны, ни одной птицы пока не было на острове.

В северной части остров повышался, скалы становились внушительнее. В одном месте они нависали над льдом, как нос гигантского корабля. На льду повсюду виднелись следы обвалов. Остров с этой стороны постоянно разрушался. Флаг-штурман полярной авиации Валентин Иванович Аккуратов, посетивший остров в тридцатые годы, говорил мне, что видел на острове металлический крест, поставленный якобы во времена Великой Северной экспедиции. Но я креста не нашел. Вполне возможно, что за сотни лет он передвинулся к берегу и рухнул вниз с очередным обвалом.

Ходить под скалами острова было опасно, об этом предупреждали всех приезжающих. И у меня не появлялось желания эти инструкции нарушать. Но мог ли я подумать, что как раз здесь найдет нужным устроить себе жилище белая медведица!

Безоружным я несколько раз обошел остров, не подозревая, что каждый раз прохожу мимо берлоги. Под скалами острова всегда было ветрено. Ветер буйствовал здесь даже тогда, когда повсюду стоял штиль, и в тридцатиградусный мороз он становился особенно ощутим. Идти приходилось нередко вполоборота, закрывая рукавицей лицо. И, возможно, я бы никогда и не узнал 60 о существовании «медвежьей квартиры» на острове, не решись выйти прогуляться со мной мой новый приятель-радист.

В огромном сугробе, за зиму выросшем под скалой, он сразу же заметил круглое отверстие, которое могло образоваться, на мой взгляд, от упавшего сверху большого камня. Товарищ решил это все-таки проверить. Уж такой он был человек, любитель докапываться до истины. Мои уговоры не рисковать на него не подействовали, и, сняв лыжи, на четвереньках он стал карабкаться по твердому снежному насту к подозрительному отверстию.

Когда до этой дыры оставалось совсем немного, я увидел, что из нее высунулась белая мордочка с черным, как пуговица, носом и пропала. Мне показалось, что это песец, и я закричал приятелю, что там песцовая нора. Тот в замешательстве остановился: охота на песцов уже окончилась. Но тут, оценив расстояние, я сообразил, что для песца голова была слишком велика.

— Медведь, — заорал я. — Это медвежья нора! Спасайся!

Но приятель, думая, что я его разыгрываю, недоверчиво улыбаясь, продолжал стоять в трех шагах от входа в медвежью берлогу. Оружия у нас не было. Он все еще стоял в размышлении, когда медведица показалась из своего окошка и рявкнула так, что мой коллега кубарем скатился с сугроба, вмиг нацепил лыжи и припустил к дому так, что, боясь остаться в одиночестве, я взмолился: медведь за нами не бежал и можно было не торопиться. После этого он наотрез отказался ходить со мной на прогулки. Но в доме сидеть было невмоготу, и я стал совершать прогулки один, обходя овраги и ручьи острова, убедив себя, что медведям незачем сюда заходить.

В один из ветреных, пуржистых дней, оказавшись в самом дальнем углу острова, скрываясь от ветра в овраге, я вдруг заметил, как на фоне пасмурного серого неба будто снежный ком взлетел и опал. Помня о недавней встрече с хозяйкой острова, я не на шутку встревожился. Малокалиберная винтовка, которую я теперь с собой всюду таскал, стреляла после серии осечек и надежной защитой быть не могла. Но любопытство победило.

Я осторожно поднялся наверх… и увидел белую полярную сову, трепыхавшуюся в песцовом капкане.

Это была первая птица, появившаяся в этом году на острове. Капкан предназначался, конечно, не ей. Он был оставлен охотниками на песцов. Возможно, кто-то внезапно улетел, не успев закрыть капканы. И полярная сова поплатилась скорее за свою привычку сидеть на возвышений, на самом видном в тундре месте.

Лапа у птицы была перебита, белые штаны окровавлены. Это был совин, самец. Запутавшись, опрокинувшись на спину, выставив вперед когти, он устрашающе шипел и щелкал черным клювом, глядя на меня желтыми, расширенными от ужаса глазами, предполагая, верно, во мне своего убийцу.

Я осторожно взял его, сложил крылья, высвободил из капкана, и совин сразу утих. Я посадил его под шубу, затянулся поясом, и отправился к дому. У дома меня встретил черный, лохматый пес, тоже успевший побывать в песцовом капкане. В упряжке он уже бегать не мог, в котух его вместе с остальными собаками не запирали, и он вечно отирался перед крыльцом, сопровождая на метеоплощадку наблюдателей. Поведя носом, пес преградил мне дорогу, но, когда я приоткрыл полу и, показал ему, кого принес, он вильнул хвостом и отошел прочь, не пожелав знакомиться с товарищем по несчастью.

В доме я наложил совину на лапу шину, туго перетянул ее. Птица оказалась удивительно благоразумной. Когда я выпустил ее, она не стала биться о стекло. На глазок, вероятно, промерив мою небольшую квартиру, птица уселась на маленькой скамеечке в углу и оставалась там сидеть целыми днями.

Когда я забывал топить печь и в комнате становилось холоднее, совин, как петух, в два взмаха взлетал на печку, под потолок, и сидел там. Досаждала ему лишь первые дни наполненность дома множеством громких и непонятных звуков.

Привыкнув к тишине тундры, где за многие десятки метров можно было услышать писк лемминга или квохтанье куропатки, совин первое время так уставал реагировать на хлопки дверей, на человеческие голоса, что лишь к ночи, когда все в доме затихало, в изнеможении полуприкрывал глаза. Крылья его безвольно отваливались, и весь он становился похожим на старую, дряхлую птицу. Но стоило где-то на другом конце дома скрипнуть половице, как совин тут же просыпался, раскрывал глаза, приоткрывал клюв, настороженно озирался. Голова его вращалась, как башня танка, в любую сторону, поворачиваясь на сто восемьдесят градусов назад. Но потом он привык к шумам, разобрался в них и порой дремал даже днем, когда ко мне заходили товарищи.

С появлением Хромого забот у меня прибавилось, будто ребенок поселился в доме. Надо было его кормить, убирать за ним, развлекать, разговаривать. Птица, однако, была забавной, и время с ней у меня полетело на острове незаметнее.

Стояли еще сильные морозы, когда вслед за полярными совами появились на острове и обитатели птичьих базаров— белогрудые, в черных фраках кайры, очень похожие на пингвинов. До той поры, как кайрам надо будет откладывать яйца, было еще страшно далеко, целых два месяца, вблизи же острова еще не появилось ни одной полыньи, ни одной трещины, и видеть птиц на скалах острова казалось удивительным. Что было делать им в этакую пору здесь? Но птицы присаживались высоко на скалах, прохаживались вдоль заснеженных карнизов и довольно произносили: «Аррр…», будто выражая удовлетворение тем, что остров цел, что карнизы в порядке и за место для будущего жилья можно не беспокоиться. Вначале их было мало, и кайры нередко куда-то улетали, но с каждым днем их у острова собиралось все больше и больше.

Известно, что первыми прилетают на птичьи базары пожилые, не раз выводившие потомство пары. Несколько позже появляются менее умудренные опытом птицы. И когда наконец хлынет основной поток, тем, что собираются выводить птенцов впервые. уже ничего не остается, как расширять базар, осваивать необжитые карнизы, где, как оказывается потом, все лето льет вода и частенько случаются обвалы.

Впрочем, обвалы случались на острове постоянно. Вначале морозы подрывали скалы, и нередко гибли даже предусмотрительные пионеры. Летом обвалы устраивала вода, размывавшая скалы. Но птиц это мало смущало. Отвесные стометровые берега острова для них оставались по-прежнему желанным домом, и, казалось, ничто и никогда не сможет помешать им здесь жить. Кайры были хозяевами острова. Только отсутствие полыней, где можно было бы кормиться зимой, заставляло их уходить, но Арктики они не покидали, и оттого, верно, полярники не признавали их за гонцов весны, хотя на этом острове кайр можно было именовать ее гонцами.

Потом уж, спустя какое-то время после кайр, когда начинались затяжные метели, теплым ветром с юга занесло к нам общепризнанных весенних гонцов — пуночек, которых ласково называют еще полярными воробьями. Крохотный бело-черный пушистый комочек, появляющийся нередко на самых отдаленных арктических островах, на дрейфующих станциях — почти всюду, где только появляется человек, пользуется у полярников особой любовью. В первые дни пуночкам сыплют пшено, их всячески прикармливают у окон. Птицы держатся у домов всей стаей. Тут собираются пока одни самцы, и нередко можно наблюдать забавные пуночьи потасовки, которые забияки готовы устраивать по всякому поводу.

…Снег становится мягким, небо нередко закрыто серыми облаками, в безветрии сразу ощущается, как потеплело за эти несколько дней. Пуночки расселяются по всему острову. Каким-то особым чутьем находят под двухметровым слоем снега места для гнезд и начинают бои за них. «Дзы-дзы», — приседая, ворчит хозяин на незваного пришельца, еще миг — и птички схватываются в воздухе, как петухи. Бой длится мгновение, и победитель взмывает в небо. Расправив лодочкой крылья, парит и медленно опускается, издавая трели, напоминающие пение степных жаворонков. Ошалевшие от весенних запахов собаки, навострив уши и высунув язык, лихорадочно горящими глазами провожают приземление птахи и со всех ног устремляются к ней, стоит той сесть. Но птица сидит уже где-нибудь на крыше и. словно укоризненно, вращает головкой…

Почти вместе с пуночками прилетают на остров и белые куропатки. Ежедневно стайки их рано поутру появляются на южной оконечности острова, неподалеку от косы. Что заставляет их летать так далеко в море? Тянет ли их инстинкт к месту прежнего гнездовья? Либо птицы перелетают с острова Бегичева на материк и отдыхают, заметив темные скалы острова? Судить об этом я не берусь. Но с появлением куропаток на острове у меня прекращаются заботы о том, чем кормить приунывшего было Хромого — полярного совина. Хромой за один присест легко съедает половину сырой куропатки, и жизнь благодаря этому приобретает для меня довольно необычный смысл: я охочусь, выполняя на острове функции совы.

Но остальные охотники занимаются этим из чисто человеческих побуждений. Ежедневно куропатки подаются к общему столу. Свежая птица сказывается на жизни полярников и их отношениях. Весна умиротворенно действует на всех. Лица, пожелтевшие в темени полярной ночи, обретают румянец, в кают-компании чаще слышится смех, чаще можно увидеть улыбки. Ради этого в конце концов можно и не жалеть доверчивых куропаток, пасущихся на манер домашних кур. Никакого азарта охота на них не вызывает. И когда наш аэролог взахлеб начинает рассказывать, как, расстреляв все патроны, он пригнал оставшуюся стайку птиц к домам, чтобы потом их долго не искать, его сверхделовое отношение к этой охоте отчего-то раздражает. Отчего-то больше и охотиться не хочется. Идут разговоры о том, что разве куропатки — трофей! Слишком трудно ее щипать, а если снимать перья со шкуркой, то и вовсе есть скукота. Вот если бы сейчас гуся… Но аэролог, как хищный волк, продолжает бегать по острову, продолжая приносить связки птиц, возмущаясь нашей нерасторопностью. Повариха потихоньку снабжает куропатками моего совина, освобождая меня от забот.

На острове уже и ручьи появились. Снег мелеет на глазах. Звеня, стекают ручьи в море, у самого берега теперь не ступить: под снегом вода. От усиливающегося шума ручьев, криков птиц, кажется, убыстряется и наша жизнь.

Небольшими стайками подлетают к острову чайки-моевки. Крики их похожи на хохот лешего. Птицы занимают низкие участки скал, где не решаются гнездиться кайры. Белые, с серебристыми крыльями и черным ободком у головы птицы попарно утаптывают в гнездах мох и ил, который они носят с проталин из тундры. Суматоха на их участках базара стоит такая, что непонятно, как они издали узнают друг друга.

«Ко-ко-ко», — вытягивая шею. кричит чайка каждой птице, подлетающей к гнезду. «Эк-коия, экко-ия», — визгливо отвечает другая и присаживается рядом, а у меня их крик автоматически переводится на человеческий язык, и вот уже я слышу: «Кто-кто-кто? — спрашивает хозяйка. — Поди тут разберись в суматохе!» «Это я, это я!» — отвечает супруг. «О-о», — вытянув шею кверху, произносит хозяйка и ненадолго успокаивается. Но как только супруг улетает, хозяйка гнезда снова устремляет острый клюв к каждой пролетающей птице и истошно вопрошает: «Ко-ко-ко?..»

Птичий базар гудит. Урчат одним мощным хором кайры. Их здесь уже десятки тысяч. Шум разносится далеко окрест. Под скалами острова появились снежницы — большие лужи пресной воды, и все они забиты птицами.

На острове совсем мало осталось снега, на лыжах уже не покатаешься, но по льду на них ходить еще можно. Иногда прямо под ногами с треском лед разламывается, на глазах начинает образовываться полынья. На льду сейчас самая жизнь.

С отвесных скал острова к полыньям тянется непрерывная нить летящих птиц. Не успевая найти подходящего места для приземления, кайры плюхаются, растопырив лапы, в черно-белый птичий ковер, на головы другим. А с противоположного конца полыньи к скалам поднимаются уже ополоснувшиеся стаи. Места для разбега мало. Птицы выскакивают на лед, долго бегут по нему, размахивая крыльями, как руками, напоминая в этот момент человечков, и. лишь оттолкнувшись от небольшого бугорка, взлетают.

Наблюдая их натужный и стремительный полет, не знающий парения, удивляешься, когда узнаешь, что на кормежку кайры могут летать дважды в день за десятки километров. Когда стаи птиц проносятся над головой, слышно, как поет воздух в перьях их мощно работающих крыльев, словно играют сотни нежнейших свирелей.

Иногда, подойдя к вроде бы пустынной полынье, я становлюсь свидетелем возвращения кайр с подводной охоты. Они отличные пловцы и ныряльщики и под водой находятся по нескольку минут. Друг за дружкой, словно выталкиваемые из-под воды пружиной, птицы начинают выскакивать на лед и тут же припускаются бежать, разгоняясь и улетая.

Ярко разряженные турпаны, самцы морских уток, с оранжевыми гребнями, серебристо-бело-черные, устроившись на краю льдины, отражаясь в гладкой воде, порой напоминают драгоценное ожерелье. Разомлевшие от солнца, они взлетают, не выстраиваясь. лениво взмахивая крыльями, перелетают на соседнюю полынью.

На льду появились и тюлени — лахтаки и нерпы. Лахтаки дремлют обычно у трещин и небольших полыней. Чуткие звери соскальзывают в воду, даже не повернув в мою сторону головы, но, очутившись в родной стихии, порой пренебрегают опасностью.

Заметив, что я стою неподвижно на одном месте, огромный лахтак продолжает кормиться у противоположного берега полыньи. Несколько минут он проводит под водой, затем с фырканьем всплывает на поверхность. Мокрая черная шкура его блестит на солнце, отчетливо видны упругие вибрисы-усы, голова чуть приподнята, и в этот миг он чем-то напоминает купающегося коня. Прежде всего он смотрит в мою сторону, убеждается, что я все на том же месте, и, отдохнув, надышавшись, уходит на глубину.

Погружения его ритмичны, и под водой лахтак остается каждый раз одинаковое время. Отметив это, я, едва он погружается, что есть силы бегу на противоположную сторону полыньи и вовремя успеваю. Сопя, лахтак всплывает, недоуменно смотрит на противоположный берег и, не найдя меня там, оборачивается… Увидев меня совсем близко, от страха он вспрыгивает вверх, несется по воде, поднимая белые буруны, и я успеваю нажать на спуск фотоаппарата. Есть неплохой кадр!

Но с нерпами пока у меня такого не получается. Подкрасться к нерпе, нежащейся на солнце (как я ни прячусь, скрываясь за любым мало-мальски пригодным для этого укрытием — снежным бугорком, торосом), на расстояние, удобное для съемки, с моим небольшим телеобъективом не удается. Но снимок такой сделать хочется. Очень уж занятно бывает глядеть на нерп в бинокль со скал острова, когда звери не подозревают, что их кто-то видит. Нерпы блаженно потягиваются, переворачиваются с боку на бок, ползают у лунок… И я решаюсь заняться «охотой» на них более основательно.

На льду, возле одной из лунок, в которые нерпы выползают из-под воды, я строю дом из снежных кирпичей — засидку. В нем нет крыши и только три стены. Тут можно будет стоять во весь рост и снимать нерпу, лежащую у лунки, обычным объективом метров с шести.

Строить засидку из мягкого снега не так уж трудно, а работа сама по себе доставляет удовольствие. Солнце в затишье печет, загорать можно. Сделав засидку, я несколько дней не появляюсь вблизи лунки, чтобы нерпа привыкла к укрытию. И моя хитрость удается: в следующий приход я вижу с берега нерпу, дремлющую вблизи моей засидки.

На сотню метров мне удается подойти довольно легко. Этим искусством я овладел вполне. Но теперь предстоит самое трудное: пробраться в засидку. Тюлень не видит меня из-за снежной стены, но слышимость на льду удивительная. Как-то мне пришлось услышать разговор двух людей, гулявших среди торосов в нескольких сотнях метров от меня. Вот уж они удивились, когда я узнал про их секреты! Лежащая же на льду нерпа, по-моему, к тому же может воспринимать и легчайшие колебания льда, различные скрипы и шорохи. И чтобы она не услышала меня, я разуваюсь до носков, ложусь на лыжи и, стараясь производить как можно меньше шума, отталкиваясь руками, ползу.

Охотнику с ружьем легче скрадывать нерп. Ему не нужно подбираться к тюленю на такое расстояние. И он крадется к нерпе, постоянно видя ее. Изучив ритмы ее бодрствования и сна, он делает рывок, когда нерпа ненадолго засыпает, и замирает, когда, очнувшись от сна, она готова вскинуть голову. Но я не вижу нерпы, стена засидки скрывает ее.

Долго крадусь я к снежному домику. Вот кончился снег, впереди лед, остается несколько шагов. На носках, балансируя как мим, без единого хруста, я вхожу в дом. Сквозь крохотную щель краем глаза успеваю заметить, что нерпа у лунки, высоко вытягивая шею, озирается — чует меня. Кажется, что до нее можно дотронуться рукой, так она близко. Я осторожно опускаюсь на лед. Надо перевести дух, чтобы не дрогнула во время съемки рука… И в то же мгновение раздается едва слышный всплеск. Нерпа уходит — заподозрила что-то неладное…

Да, нелегко дается белому медведю, большому любителю нерп, охота на них. Огорченный, я вспоминаю рассказы бывалых охотников, которые видели, как, подкравшись к лунке и промахнувшись, если тюленю удалось вовремя нырнуть в нее, белый медведь ревет, в ярости шарит лапой подо льдом, норовит выплеснуть воду из лунки, а то и сам готов залезть в нее с головой. Возмущение его я вполне разделяю. Но подобные размышления наводят меня на мысль испытать другой вариант медвежьей охоты.

Этот «вариант номер два» заключается в том, что иногда белый медведь, спугнув у лунки тюленей, не уходит, а остается сидеть над ней. Он закрывает лапой нос и терпеливо ждет до тех пор, когда у тюленя перестанет срабатывать чувство опасности. Когда тюлень, выждав все известные ему сроки, спокойно всплывает в лунке, то затаившемуся хитрецу ничего не остается, как прихлопнуть его лапой и вытащить на лед. Правда, метод этот довольно утомителен и, очевидно, под силу не каждому медведю. Я замечал, что спугнутые тюлени не появляются у лунок обычно по нескольку часов, и терпение для такой охоты надо иметь сверхмедвежье. Но меня обнадеживало, что на прошлой зимовке мне все же удалось сделать редкостный портрет тюленя. Может, и на этой съемке повезет!

Когда я возвращаюсь со льда, то, подходя к острову, чувствую тонкие запахи распаренной земли, словно летом где-нибудь в средней полосе на клюквенном болоте. Правда, на острове перестаешь различать их, так они здесь тонки. Но покатые склоны уже совсем освободились от снега, неумолчно шумят ручьи, всюду слышно птичье щебетание. От птичьих голосов порой невозможно спать. Вступает в свои права лето.

Нарушен ритм жизни у всех обитателей полярной станции. Чтобы выспаться перед ночным дежурством, приходится занавешивать шторами окна, но и это не всегда помогает. Вся жизнь идет шиворот-навыворот: во время дежурства очень хочется спать, а после него даже на час не удается забыться. Как всегда в это время года, выполняем обязанности четвертого, работаем втроем. По обоюдному согласию, пойдя навстречу нашей единственной женщине, мы поделили дежурства так. что она работает днем, а мы с приятелем дежурим ночью. Но тот влюблен в дело, и своих двенадцати часов ему обычно не хватает. Нередко он является среди ночи на мое дежурство и просит: «Дай поработаю». Я понимаю его. сам когда-то поступал так же. только бы дали немного поработать, и я обычно уступаю.

— А может, посидишь до утра? — спрашиваю я его на этот раз. — Что вдвоем мучиться?

— Посижу. — охотно соглашается приятель. Я скатываю спальный мешок, заряжаю кассеты пленкой и выхожу из дома.

Солнце застыло низко над горизонтом. Время близится к полуночи. Птицы приутихли, да и ручьи примолкли — чуть примораживает. По накатанной вездеходом дороге я пересекаю остров. Едва ли не от самого дома ведет меня зуек-галстучник, небольшая птичка, которая, видимо, где-то недалеко собирается сделать гнездо. Посвистывая, она отбегает, отманивая меня от тайного места, и настолько увлекается, что продолжает уводить все четыре километра. Я давно примирился с ее нравом. Вначале я бросал в нее камнем, чтобы заставить одуматься, вернуться, но потом решил не вмешиваться. Пусть, раз уж ей это нравится. И мне идти веселее.

Дойдя до южной косы, я внимательно оглядываю горизонт. Нерп на льду нигде не видно. Я приметил, что в это время они уходят под лед, согреваясь, видимо, под водой, гоняясь там за рыбкой. Мне это на руку. Со спальным мешком на плечах, не скрываясь, я спокойно могу пройти два километра по льду.

Засидку на этот раз я сделал низкой, издали она похожа на снежный надув или заструг. Нерпы привыкли к появившемуся снежному бугру. На льду я положил две оленьи шкуры — без них в спальном мешке на льду долго не пролежишь — и все готово. Прежде чем устроиться, я обошел поблизости все лунки и набил в них снегу — пусть все нерпы идут только в мою. Время меж тем катится к часу ночи. Пора и мне укладываться в свою нору. Во сколько являются тюлени на пляж, я пока не знаю, но думаю, что часам к трем они должны выбраться, потому что солнце в эту пору уже начинает пригревать.

Томительно тянется время. Небо медленно затягивается облачностью. Пропадает синева, и это меня огорчает. Облака — плохой помощник фотографу в Арктике, где все бело. Стоит спрятаться солнцу, как пропадают тени, пейзаж тонет «в молоке». А скалы острова, которые я выбрал фоном для съемки, при таком свете выглядят унылым забором. Но отчаиваться рано, может, и разнесет.

Три часа утра. Не торопятся что-то нерпы. Может, сквозь толщу льда чувствуют мое присутствие? Или облачность им мешает? Но продолжаю лежать, стараясь как можно меньше шевелиться. Удивительная тишина стоит. Каждый раз, когда я приподнимаюсь и заглядываю в дырочку в стене, мне кажется, шум получается такой, что я боюсь, как бы меня и впрямь не услышали плавающие подо льдом нерпы.

Мне видно лишь небо, ограниченное стенами засидки. Долго смотреть на него невмоготу. Хочется встать, размяться, оглядеться вокруг… Но вдруг как раз в эту минуту вздумают выбраться из лунки тюлени — тогда все труды пропали!

Лежу. Внезапно надо мной проносятся какие-то черные точки. Приглядываюсь. Белая полярная чайка! Клюв, черные глазки и лапки, кажется, существуют сами по себе, носятся в небе отдельно. Не выдай ее детали туалета, совсем была бы незаметна на фоне белых облаков. Птица кружит надо мною, слышны взмахи ее крыльев, а оперение почти неразличимо. Чайка пролетает совсем низко и внезапно усаживается рядом. Теперь, на фоне сероватого, обтаявшего на солнце весеннего снега, она кажется ослепительно белой. Птица, пошевеливая сложенными крыльями, доверительно смотрит на меня. «Может, она принимает меня за моржа или тюленя», — думаю я.

У острова подобную породу птиц я встречаю впервые, видно прилетели откуда-то издалека. Птицы эти, как и бургомистры, обычно сопровождают охотника во льдах, будь то белый медведь, песец или человек. Теперь мне ясно, зачем она здесь. Птица увидела рядом ружье и по-своему все поняла. Желает мне удачи, думая, что и ей от этой охоты что-то перепадет. Я кидаю в нее снежком — пусть другого охотника поищет, — и чайка улетает.

Около четырех часов начинаю чувствовать, что поблизости что-то происходит, хотя по-прежнему стоит тишина. Осторожно приподнимаюсь на локте и вижу — сквозь щель над снегом торчит черная, мокрая, усатая голова нерпы! Только бы не спугнуть! Я замираю. Нерпа озирается. По ее насупленному виду вряд ли что поймешь. Покачавшись как поплавок, она проваливается под снег. Оцениваю запоздало, что позицию я занял все-таки слишком низкую: воды в лунке не видно и нерпа лезет как из снежного сугроба. Только я собрался расслабиться, как она появляется вновь. Внимательно оглядывается. Легко высовывается почти до половины туловища, опираясь ластами о лед, на мгновение замирает… и скрывается под водой.

Я в отчаянии: неужели заметила? Боюсь пошевелиться, жду. И наконец, словно поразмыслив и все взвесив, нерпа легко выкатывается на лед и сразу же ложится на бок.

Она все еще настороженно поглядывает по сторонам. Я не шевелюсь, хотя уже, кажется, нет сил опираться на локоть, рука затекла. Но в это время из воды показывается вторая голова, чуть поменьше, и по тому, что нерпа ведет себя осторожнее, я заключаю, что это самочка.

Вот так удача! Как и было задумано, две нерпы лежат передо мной. Теперь только бы не спугнуть! Надо дать им возможность поспать, попривыкнуть. Осторожно откидываюсь и с полчаса без движения провожу в мешке.

Из укрытия видно, что самочка все еще не спит. Лежит в настороженной позе, спрятав голову в шею, — куль с мукой да и только, такую и снимать неинтересно. Самец давно подремывает. Просыпаясь время от времени, он потягивается, разворачивает веерообразные задние ласты, свертывает их в кулак, сцепляет, как пальцы. Осматривается и, успокоенный, изгибается, сладко зевает, почесывается, всем своим видом показывая подруге, что беспокоиться нечего.

Растомленная теплом — солнышко все же пробивается сквозь облака — укладывается на бочок и самочка. Очевидно, сны ей снятся пострашнее, чем самцу. Во сне у нерпы дергается, дрожит мелко ласт. Я навожу объектив в последний раз, считая, что можно начинать съемку. Первый же щелчок затвора подбрасывает нерп, как если бы рядом ударила пуля. Они уже в исходном положении, ласты напряжены и готовы в любой момент бросить тело к воде. Судя по показаниям дальномера, нас разделяет всего лишь одиннадцать метров.

Тюлень долго, очень долго смотрит в мою сторону. Я вижу, как от напряжения из глаза у него скатывается слеза. Кажется, в снежной стене он разглядел голубое стекло объектива, но. вместо того чтобы бежать, он делает угрожающий жест в мою сторону.

«Но-но», — говорю я и тут же спохватываюсь, что произношу это в полный голос. Тюлени же будто и не слышали ничего. Более того, напряжение покидает их, нерпы успокаиваются и… продолжают свой «дробный» сон.

Теперь я ворочаюсь в своем укрытии без всякой опаски, пытаюсь привлечь их внимание шумом и голосом, щелчками аппарата, снимая, когда нерпы просыпаются. Низкая точка съемки меня уже не устраивает. Хочется снять нерп так, чтобы была видна и лунка. Но едва я попытался подняться из укрытия — вероятно, над снегом показалась только моя шапка, — как нерп со льда словно сдуло! Будто и не было их! Все, съемка окончена.» Хотя кадры интересные есть, все-таки жалко, что сверху тюленей не удалось заснять.

Но делать нечего, теперь уж вряд ли звери вернутся. Откидываюсь на спину, решив передохнуть, и незаметно засыпаю.

Просыпаюсь я от кошмарного сна. Снится мне, будто неподалеку проходит медведица с двумя медвежатами, и один медвежонок все норовит приблизиться к моей засидке. За ним мамаша направляется в мою сторону… Не в руку ли сон?

В беспокойстве приподнимаюсь, чтобы осмотреться… и тут же валюсь в засидку. У лунки, на том же месте, лежат две нерпы. Если так, думается мне, значит, медведей рядом не может быть. Троицу-то эти наверняка бы заметили. На душе становится спокойнее. Погода чуть лучше, десять часов утра. Долго же я спал! Перезаряжаю аппарат и принимаюсь за съемку. Эти нерпы тоже не обращают внимания на мой голос. То ли вернулись прежние, то ли новые, пока я спал, привыкли к моему присутствию. Ведь, судя по цвету шкуры, пролежали они рядом со мной не один час. Тюлени высохли, все шерстинки на шкуре расправились. Из серебристо-темных в яблоках они превратились в коричневато-золотистых.

Опять, пока нерпы озираются, я ловлю интересные моменты, снимаю. Как только они опускают голову, ложусь передохнуть и я. Но вот чувствую, что снято все и даже больше, чем нужно. Спальный мешок и берлога моя начинают надоедать. Хочется подняться, потянуться, встать, да и голод дает о себе знать: время близится к обеду. И вдруг явственно слышу собачье приглушенное рычание. Что бы это значило? Может, прибежали со станции собаки? Такое с ними иногда бывало. По следу они отыскивали меня и портили порой всю охоту. Но нет: рычали нерпы! Обе! Они смотрели вниз, в лунку. Самец морщился, строил недовольные гримасы и размахивал передним ластом, будто грозил кому-то, а из лунки кто-то брызгал в него водой.

Вспомнив повадки прирученной нерпы, я догадался, что в лунке, должно быть, плавает еще один тюлень. Остальные-то лунки вокруг забиты снегом, и он хочет выбраться в эту лунку, а пара не собирается его пускать. Ясно. Чем больше нерп у лунки, гем труднее вовремя исчезнуть в ней при опасности. Мне приходилось наблюдать, как нерпы, торопясь нырнуть, если их собиралось много, застревали в лунке, суматошно размахивая ластами…

С явным неудовольствием, рыча, хозяин отодвинулся. Гость, горбясь, опираясь на хвост, выбрался на лед. Изгибаясь как гусеница, он торопливо отполз от лунки подальше, огляделся и с остановками, медленно, как это делают и другие звери, пытаясь умилостивить хозяев, заискивающе приблизился к лунке. Теперь уж без особого ворчания тюлени приняли его, потеснились, дали место рядом. Но едва он улегся, как из лунки опять стали плескаться водой. Невероятно везло мне в этот день. Столько нерп я снять и не мечтал!

Четвертую пустили без ворчания. Она, так же как и третий зверь, выбравшись, вначале отбежала, повернулась… и, вместо того чтобы не торопясь возвращаться к лунке, пристальным взглядом уставилась на мое укрытие.

Потом, все обдумав, я решил, что и на этот раз пришла пара. Последней выбралась самка, она-то и раскусила меня. Быстро-быстро она запрыгала к лунке и, не останавливаясь, чуть ли не через головы остальных, сиганула в нее. За нею тут же ушла и другая самочка. Остались лишь самцы. Презрительно поморщившись, отшатнувшись от брызг, поднятых трусихами, они преспокойно продолжали дремать. На меня они совсем не обращали внимания. Я замечал, что взгляд их, обращенный в мою сторону, устремлялся куда-то дальше к горизонту, мимо меня, и вскоре общество их мне наскучило.

Я решил, что наступило самое подходящее время встать. Эти-то не должны были умереть от страха, увидев человеческую фигуру в десяти шагах.

Выбрав момент, когда оба тюленя спали, я тихо поднялся. Услышав щелчок фотоаппарата с новой точки, один из них поднял голову. На втором кадре, сделанном через секунду, остался лишь хвост тюленя, нырнувшего в лунку последним. Наверное, он даже не успел понять в чем дело, не успел разглядеть меня и решил, что приятелю его опасность просто пригрезилась, потому что на следующий день у этой лунки я опять увидел двух нерп.

Вернувшись домой и проявив пленки, я остался не очень доволен снимками. Погода все-таки подвела. Не было настоящего солнца, не вышла перспектива, да и низковато я лежал. Но повторить съемку я не решился. Неподалеку от острова, на льду, полярники видели медведя, а один пожилой охотник, в давние времена промышлявший охотой на Новой Земле, рассказал, что они так добывали нередко белых медведей: прогоняли нерп у лунок и сами ложились на их место. Не отличавшийся хорошим зрением, мишка шел на темный силуэт лежащего человека, принимая его за тюленя.

— Главное в этой охоте, — рассказывал мне промысловик. — самому не заснуть. А на льду, ох, как спится.

Этого-то я и испугался. Спалось на льду и впрямь хорошо, можно было прозевать медведя.

А вскоре снег на льду весь растаял. Не из чего стало и укрытие сделать. Затем по всем нерпичьим лункам прошла огромная трещина, лед с нерпами унесло далеко в море, а на том месте, где я недавно сторожил нерп, заплескалась темная, холодная вода.

Жизнь для меня с тех пор замкнулась на острове. Но время «открытий» и интересных встреч не кончилось. Теперь, когда я вспоминаю все, мне самому порой удивительно, как много, оказывается, можно было увидеть на таком крохотном клочке суши даже по сравнению с участком прибрежной, ненаселенной тундры. А если бы прийти сюда с фотоаппаратом во времена хотя бы Никифора Бегичева, когда на острове не жили люди…

Присев однажды передохнуть на берегу, я неожиданно стал свидетелем изумительного танца пуночек. Стремительно вылетев откуда-то, пара птиц уселась передо мной на кочку, словно сознательно решив потешить меня. Сероватая пуночка, приседая, завертела головой, а самец, как в мультипликационном фильме, расправляя то одно крыло, то другое, пошел вокруг подруги кругами, издавая трели… Столько «разумности», казалось, было в его поведении, не верилось, что это всего лишь инстинктивная демонстрирующая поза. Как утверждают ученые, самец в этот момент и боится самки, и тянется к ней, и всем своим видом демонстрирует ей это.

В другой раз, проходя своей обычной дорогой по берегу острова, в небольшой луже, которая образовалась в устье стекающего в море ручейка, я увидел крупную птицу размером с гуся — полярную гагару. Птицы эти осторожны, гнездиться предпочитают в безлюдных тундровых озерах. Снять ее крупным планом, да еще и обычным объективом, я и не мечтал. Охотника птица близко никогда не подпускает, а тут — видит меня и не взлетает! Плавает в луже туда-сюда и будто не беспокоится. Что с ней такое стало, подумал я может, ранена? Но птица оказалась целой и невредимой. Просто с такой акватории ей невозможно было подняться. Для взлета гагаре нужна большая вода. Долго, как гидросамолет, разбегается эта тяжелая птица при взлете. И уйти далеко пешком гагара не может, лишь для плавания хорошо приспособлены ее лапы. Но что гагару заставило опуститься в эту небольшую лужу, какая причина загнала ее сюда и не закономерность ли это среди подобных птиц — мне осталось неизвестным.

Я подошел к луже. Гагара кинулась к моим ногам, забила крыльями, стала клевать сапоги — то ли прогоняла, то ли помощи просила. Клюв у нее острый, как шило. Я протянул ей палку, она сразу же в нее вцепилась. Я вынес ее на берег. Гагара застыла, словно выпь. Что было делать? Подумалось: не отсюда ли пошло выражение «сесть в лужу»? В море, к полынье ее нести я побоялся. Ведь туда она могла бы опуститься и сама. Может, соленая вода ей в это время противопоказана? Я протянул ей палку и перенес обратно в лужу. Пусть посидит здесь, пока я по острову похожу, может, и найду ей подходящее для взлета озерко. На примете-то у меня было озеро у южной косы, но там, мне помнилось, был еще лед. Только-только забереги появились.

Подойдя к озеру, я увидел там еще двух гагар. Птицы плавали в узких, метра два шириной, просветах воды, появившейся между берегом и льдом. Когда я стал приближаться, одна из птиц начала разбег и взлетела рядом со мной, окропив меня брызгами с крыльев. Другая сделать то же самое не рискнула. Нырнула под лед, пробила его клювом, высунула голову… и застряла. Пришлось мне выручать ее.

Я вытащил птицу из-подо льда. Гагара не билась, не вырывалась, сидела спокойно на руке. Тогда у меня появилась в голове шальная мысль: двух гагар вместе сфотографировать. Кадра я такого еще не видел. Отнесу-ка я эту птицу к первой, решил я, и сниму их вместе. Но планам моим осуществиться было не суждено. Не прошел я и сотни метров, как гагара задергалась, заволновалась и вдруг начала клонить голову. Я подбежал к воде, пустил ее туда, но птица была уже мертва… Отчего это случилось, я и сам не пойму. То ли от страха, то ли оттого, что птица была уже ослабевшей и поэтому не перенесла волнения…

В огорчении я вернулся к луже, где оставил первую гагару, решив спасти хоть эту. Но птицы там не оказалось. «Может, проползла по ручью, выбралась в море?» — понадеялся я.

Скорее всего, ведомые инстинктом птицы, залетевшие на остров, были застигнуты врасплох тем, что встретили лед на нашем озере, вот и рискнули опуститься, где придется. Кто знает, если бы не задержалось тепло и растаял лед на озере, может, они еще и пожили бы на этом острове…

Два куличка-плавунчика поселились в луже совсем неподалеку от нашего дома. Кулички были доверчивы и перед человеком не знали страха. Я часто присаживался на пень вблизи и любовался ими. Особенно хороша была самка — с белыми щеками, оранжевой грудкой, серо-белым оперением на спине.

Большая лужа казалась им чуть ли не океаном. Весь день они кормились в ней. Плавая, мутя воду ногами, доставали со дна личинок комаров. Я надеялся, что в дальнейшем смогу отыскать здесь гнездо и заснять плавунчиков-куличат. Но вскоре я нашел самца, простреленного малокалиберной пулей. Побаловался наш аэролог, молодой парень, сильный, здоровый. Рассказывали, что, попав впервые на полярную станцию, он был затейником всяких соревнований, организовывал кружки и секции, но, познакомившись с песцеловами, заразился их страстью. Сила его здесь пригодилась, он преуспел, но и сам, кажется, «озверел». Люди стали сторониться его, без охоты общались с ним, хотя закон зимовки этому не учил. Я показал ему как-то портрет нерпы. Умильно улыбаясь, он неожиданно сказал, взглянув на меня своими голубыми наивными глазами: «Из малопулечки бы ее сейчас! Только «пу» — и нету!» Я отнял у него фотографию. По мне такого человека и близко нельзя было к Арктике подпускать! И теперь крохотного куличка он подстрелил просто так, чтобы прочистить ружье. Не задумываясь, что выстрелом этим он убил и куличат.

У плавунчиков самка откладывает яйца и улетает, возлагая заботу о подрастающем поколении на отца. Кулик-самец высиживает яйца, выкармливает птенцов.

Одинокая самка плавала в озерце еще несколько дней, а затем исчезла. Каково же было мое удивление, когда спустя полмесяца я отыскал ее сидящей на гнезде неподалеку от того же озерца. В том, что это была она, я не сомневался. Мне показалось лишь, что птица несколько поблекла, пожухли темные краски на спине, и вся она была какая-то серая. Она плотно сидела на гнезде, слившись с травой. Ее можно было почти коснуться рукой — только тогда птица отбегала от гнезда, пытаясь увести. Мне показалось, что изображала свою неспособность к полету она явно неумело.

Для науки это был феноменальный случай, и позже я показал фотографии птицы известному орнитологу. «Нет, — сказал тот, — это ошибка. У птиц очень сильно развит инстинкт. Потомство плавунчиков погибло. А это кулик другого вида». Приглядевшись потом, и я убедился, что ошибся. У птицы на снимке был чуть короче клюв и на белой щеке за глазом проходила черная полоса, которой не было у плавунчика-самки. Я ошибся потому, что наделил птицу своим житейским разумом. Мне думалось, что никакой инстинкт не может помешать самке взрастить свое потомство…

На пригорках зацвели желтые полярные маки, появились незабудки. Ручьи стихли. Солнце уже не опускалось к горизонту, совершая небольшие круги у зенита. На озере растаял весь лед. Облиняли песцы, куропатки. Светлыми оставались на острове только полярные совы.

Хромой совин по-прежнему жил у меня. Он стал грязноватым за время жизни в комнате, посерел, запылился. Я все еще мечтал сделать хороший портрет совы, выслеживая их с этой целью в тундре, считая, что мой Хромой для этого не годится. Но дикие совы не хотели даваться мне в руки, сколько я ни пытался к ним подкрасться. Даже спящими врасплох заставал, но ближе двух десятков метров приблизиться мне к ним не удавалось. Однажды я увидел сову, которая вошла «по пояс» в озеро и так, наслаждаясь, долго стояла.

Хромого моего так или иначе надо было вскоре выпускать. Охота на куропаток давно окончилась, свежего мяса на станции не было, а мышей ловить я был не в силах. Вот я и решил его помыть, сделать пригодным для съемки, снять и выпустить, как мне ни было его жаль.

Совин доверчиво позволил отнести себя в баню, не особенно возмущался, когда я посадил его на полок. Но когда я его облил водой и намылил, он так возмутился, что я с большим трудом, едва его отполоскал. Жалок же он в ту минуту мне показался! Комок мокрых перьев, чучела такого на свалке невозможно найти. Я даже испугался, не переборщил ли.

Весь день совин сидел на скамеечке у печи, временами надуваясь, как шар, отряхиваясь, и к вечеру восстановил былой вид. Такого не стыдно было и на волю выпускать. Сделал я с него портрет, а расстаться все не решался. Привык к нему, как к домашнему коту.

А тут к нам на остров охотники-долганы пришли. Бригаду их высадили с вертолета на таймырском берегу Хатангского залива, но из-за отсутствия дел в эту пору охотники решили себе экскурсию устроить, на наш остров поглядеть. С одной упряжкой собак трое мужчин и женщина пересекли по льду залив, пройдя около шестидесяти километров, и явились к нам, улыбаясь, словно с другой стороны острова зашли. Легкими на ногу были эти люди. Когда их стали спрашивать, не тяжело ли было идти, парни смущенно улыбались, отвечая: «Чего же здесь трудного!» Охотники наши с восхищением смотрели на их торбаса — оленьи сапоги с высокими голенищами, пристегивающимися к поясу. Такие с резиновыми сапогами не сравнишь, но дело, конечно же, было в другом: долганы — прирожденные жители тундры, им не привыкать далеко ходить.

Перекусив, они первым делом попросили, чтобы им показали кино про войну. Мы собрали все фильмы, что у нас были, занавесили окна в кают-компании, и оттуда до ночи гремели разрывы снарядов, трещали автоматные и пулеметные очереди, ревели самолеты и танки. Охотники остались довольны. Ночевать бригадира их, Николая, начальник привел ко мне. «У тебя там диванчик свободный есть», — сказал он.

— Да, но ведь у меня сова, — пытался было объяснить я. Начальник отмахнулся: «Больше негде».

Войдя, Николай не удивился, увидев в комнате сову.

— Хорошая птица совка, — сказал он. — Умная. В плохой год, когда мышей мало, лишнего яйца в гнездо не положит. Иногда знает, когда и вовсе не следует птенцов выводить.

Мы проговорили с Николаем допоздна. Он много рассказывал мне об этих птицах, признался, что и ему, прирожденному жителю тундры, плохо спится полярным днем. Заснул он уже под утро. Я же все не мог заснуть. Совин, сидевший все это время тихо в углу, внезапно взлетел, взмахнув крыльями, под потолок и, к ужасу моему, опустился на грудь спящего Николая…

Такого еще с ним не случалось. То ли подействовало на него так появление Николая, звук его голоса с хрипотцой, такой же привычный для полярных сов, как и храп оленей в тундре, пение пуночек и тявканье песцов. То ли от запахов, проникших в комнату вместе с ним из весенней, пропаренной туманами тундры, вышел из себя мой совин.

Я обомлел, растерялся, не зная, что делать. А Николай продолжал как ни в чем не бывало лежать. Совин же надулся, склонил голову набок, глянул куда-то отрешенно в сторону и… засвистел разбойничьим посвистом; не прерываясь, он перевел свист в шипение, будто пар под огромным давлением рвался в тот момент из котла, а затем темным голосом каркнул, как ворон, и на бесовской ноте все оборвал. Довелись спросонья услышать подобное мне, я бы, наверное, подскочил как ужаленный. Но Николай, прищурившись, чуть приоткрыл глаз и улыбнулся:

— Ишь, как поет совка. Подругу кличет. К себе зовет.

С тех пор совин заладил петь еженощно. Выбирал он для этого самые тихие часы, когда в доме все засыпали. Тогда он подлетал к окну и раза по три кряду повторял свою песню. Разбуженные соседи по утрам мне жаловались: «Опять орал твой живоглот. Будь человеком, отпусти его». И я совсем решился было это сделать, как вновь на остров к нам приехал Николай. Теперь он в одиночку пересек на собаках пролив, и, увидев его одного, мы забеспокоились: уж не случилось ли чего по пути с остальными? Но Николай отшутился, сказав, что заехал к нам просто чайку попить.

Взяв с нарт мешок, он вошел ко мне в комнату и. не говоря ни слова, вытряхнул оттуда огромную серую сову. Это была самка, крупнее совина, более пестрая. Сова была целехонька. Широко раскрытыми глазами она смотрела на нас, боясь пошевелиться, тронуться с места, прекрасно сознавая, что в комнате ей никуда от нас не улететь. Пораженный ее красотой, я молчал. И Николай, довольный произведенным эффектом, тоже еще помалкивал.

Первый высказался, на удивление нам, Хромой, о котором мы позабыли. Услышав позади негромкий присвист, какой иной раз издают ловеласы, увидевшие хорошенькую женщину, мы разом обернулись и в удивлении уставились друг на друга, потому что, кроме нас, в комнате не было людей. А совин переступил с лапы на лапу и во второй раз присвистнул. Мы расхохотались.

И впрямь, хороша была сова! Такой уж она казалась мне паинькой, так хотелось ее погладить! Но едва я попытался это сделать, как совин зашипел, защелкал клювом, словно трогали его самого. Отдернув было руку, догадавшись в чем дело, я все-таки решился погладить ее, но совин грозно захлопал крыльями. Николай от души смеялся.

Сова, казалось, занимала все свободное место в моей комнате. Да и прокормить такую ораву птиц было довольно сложно. Я попытался уже однажды кормить совина мясом кайр-подранков, которых немало можно было найти после обвалов под скалами острова, но тот так потом плевался, так укоризненно смотрел на меня, что я и мысль об этом вынужден был оставить.

Я взял совина в руки (он шипел и клевался) и предложил то же самое сделать Николаю со своей совой. Мы вынесли птиц на крыльцо и разом выпустили. На прощание совин до крови сжал когтем мой палец — лапа его окрепла. Вместе совы помчались в тундру, а мы с Николаем долго смотрели им вслед.

— Конечно, — сказал Николай, — там лучше им будет жить. Я-то думал, ты не отпустишь его, и решил привезти совке подругу.

Тут он вспомнил, что прикатил не только за этим. Достал с нарт мешок гусей, которыми в прошлый раз пообещал угостить наших полярников, попил чайку и вскоре уехал. Больше уж мы не виделись с ним — лед в заливе взломало, — но великодушный жест его остался навсегда в моей памяти.

Быстро летело время на острове. Подошел июнь. На птичьем базаре кайры и чайки начали нести яйца.

Промыслового сбора яиц, как в прежние времена, когда бригады заезжих сборщиков могли обобрать базар подчистую, на острове уже давно не велось. Но полярники считали возможным брать от многочисленного семейства кайр (которых, кстати, гнездилось на острове более сотни тысяч) малую толику, чтобы имен, возможность разнообразить свое меню. Обычно к этому времени на станции иссякали запасы свежего мяса, картофеля и овощей, и. не будь яиц, до прихода судна-снабженца пришлось бы довольствоваться только крупами и консервами.

Сбор проводили на небольшом участке базара. Кайры несут обычно одно яйцо. Но если его сразу же забрать, они способны положить второе, а если взять и его, то — третье и четвертое. Так что, если сбор вовремя прекратить, у птиц появляется потомство, как если бы яиц не брали. На станции загодя начинали готовиться к сбору яиц, проверяя и ремонтируя необходимый инвентарь. С чердаков доставались конусообразные шлемы из жести, напоминавшие вьетнамские шляпы от солнца, прямоугольные ведра для яиц — жбаны. Тщательнейшим образом проверялись манильские веревки, которые затем вывешивались на просушку, чтобы к нужному времени они были сухими и легкими.

Веревки эти были толщиной почти с канат, и прочность их сомнений не вызывала. Но к моему удивлению, охотников работать сборщиками яиц оказалось мало. Вызвались лазить по карнизам лишь трое молодых парней, среди которых, конечно же. оказался и аэролог, не упускавший случая поживиться, где только можно. Чтобы снимать птиц, быть к ним поближе, согласился и я поработать сборщиком яиц. Согласился с легкой душой, без опасений и страха, ибо дела этого себе еще не представлял.

Когда меня впервые спустили на скалы и я оказался на карнизе, где едва умещалась ступня ноги, и увидел в пятидесяти метрах под собой трещиноватый лед, то мертвой хваткой вцепился в веревку, боясь расстаться с нею хотя бы на миг. И не запросился сразу же обратно только потому, что не хотел оконфузиться, показаться трусом.

Державшим меня товарищам пришлось-таки подбодрить меня, чтобы заставить рискнуть сделать первый шаг. Но по карнизам, где кайры откладывали свои едва ли не всех цветов радуги крупные яйца, таких шагов следовало сделать тысячу. Чтобы не допускать «запара», то есть не собирать насиженных яиц, приходилось исследовать все закоулки отведенного для сбора участка, опускаться в ниши, забираться под выступы скалы. В первый момент работа эта мне показалась адовой, я позабыл о висевшем на груди фотоаппарате. По мере того как жбан заполнялся яйцами, он становился все увесистее, бил по ногам при переходе с карниза на карниз, раскачивался, мешал удерживать равновесие. Я боялся ослабить веревку хотя бы на полметра, держа ее постоянно натянутой, из-за чего на меня часто сыпались камни, а напарники, державшие меня наверху, выбивались из сил.

Правда, и один из сборщиков, выбравшись к вечеру наверх, сняв пояс и шлем, сказал, что с него, однако, довольно и больше он на скалы спускаться не будет. Я тоже хотел было пойти по его стопам, но не так-то легко сознаваться в собственной трусости. К тому же мой участок считался одним из легких.

Держали меня два, на мой взгляд, не очень крепких парня. Тот, что был побольше и поздоровее, сидел у самого края скалы, заглядывал постоянно вниз и, слушая мои команды, выбирал канат. Но уж больно флегматичным для такого дела он мне казался. Второй должен был сидеть «на якоре» — метрах в шести от края и успеть перехватить веревку в том, самом крайнем, случае, если бы вдруг, не дай бог, мне привелось сорваться и начать падать. Но частенько я, подняв голову кверху, видел его сидящим рядом с напарником, заглядывающим вниз и болтающим о всяких пустяках. Это меня бесило. Я не верил, что они в нужный момент меня удержат, и работал, конечно же, отнюдь не спокойно.

Птицы, когда я начинал спускаться по скале, с шумом срывались всей стаей вниз, улетали недалеко, разворачивались и. не обращая на меня внимания, торопились занять свои места. Неповоротливые в полете, тормозя при посадке взмахами крыльев, выставив вперед черные перепончатые лапы, они едва не усаживались мне на голову, обдавая нередко струями помета. Чтобы взять яйца, порой приходилось отодвигать птиц рукой. Кайры недовольно урчали, в многоголосье создавая такой шум, что невозможно было разобрать слов моих напарников. Тут же с истошными завываниями фланировали моевки, жадно набрасываясь на разбитые в суматохе кайриные яйца. Моментов для съемки было немало, но думать мне все же приходилось о том, как бы не сорваться, не загреметь вниз.

Однажды, прельщенный множеством яиц, я забрался в небольшую нишу. Скала выступала над ней козырьком, и натянутая туго веревка, стоило дать сигнал потянуть ее вверх, потащила бы меня от скалы. Спускаясь, я как-то не сообразил подумать об этом и. только собрав яйца, понял, что оказался в западне. Я не видел за козырьком своих товарищей и не мог перемолвиться с ними словом. В отчаянии я выбрал побольше веревки. Ничего иного не оставалось, как подниматься на этот раз без ее помощи. Цепляясь за скользкие камни, сделал шаг, второй, третий… и, холодея от ужаса, понял, что срываюсь. Камни выскользнули из-под ног, я заскользил за ними вниз.

Я не успел даже вскрикнуть, дать сигнал. И опомнился лишь в тот момент, когда, дернувшись, закачался на веревке, привязанной к поясу, как паук на паутине. Яйца посыпались из жбана, и, разбиваясь внизу о лед, образовали огромных размеров яичницу. «Удержали», — радостно пронеслось в голове, ибо мгновением раньше я думал, что то же могло случиться и со мной. И в этот момент сверху посыпались камни. У державших хватило сил, оказывается, не только остановить движение веревки в момент рывка, но и вытащить меня наверх.

Как ни странно, но после этого я совершенно перестал бояться лазить по скалам. Поверил в надежность своих напарников и уже не досаждал им частыми командами, работая с большим запасом веревки. Теперь нередко волновались они, подолгу не слыша от меня никаких команд, крича, куда я там запропастился.

Тогда-то я и начал изредка снимать птиц. Однако работа этому мешала. В ясные и солнечные дни кайры откладывали много яиц, и в эти дни приходилось довольно попотеть, чтобы обобрать участок. В дождливые же дни, хотя работы у сборщика бывало мало (кайры неслись плохо), следовало быть постоянно настороже, потому что в такую погоду чаще всего случались обвалы. Вода разъедала породу, и смотреть тут надо было в оба.

Я заметил, что стоящие кайры, услышав нарастающий грохот обвала, тут же всем телом так и норовят прижаться к скале, не пытаясь взлететь. Так же приноровился вжиматься в скалу и я. Широкий шлем надежно прикрывал от ударов камней голову и плечи, но однажды небольшой камешек все же ударил меня по колену. О! Как я посочувствовал кайрам! До чего же неспокойное место облюбовали они для жилья!

Дождавшись второго пика, когда стало ясно, что основная масса птиц снесла по второму яйцу, мы закончили эту адскую работу, оставили в покое базар, дав возможность кайрам начать высиживать птенцов. Только бригада аэролога вначале не согласилась было с этим: показалось, что яиц собрано мало. Там не мог утихомириться в основном хищноватой породы старик, собиравшийся в навигацию уезжать. Но потом и они успокоились и согласились оставить птиц в покое.

На время насиживания яиц мы посадили на цепь всех собак, чтоб те не могли бегать по острову, да и сами старались в эту пору никуда не ходить.

На птичий базар я заявился, когда там уже начали подрастать кайрята. Разной величины, они в отсутствие родителей сбивались кучкой, образуя детский сад, грелись. Кайры без устали носили им рыбок в клювах. Птенцы обрастали пухом, но и осень быстро приближалась. У моевок птенцы уже отрастили маховые перья и учились летать, а кайрятам до этого еще было далековато.

Через неделю я стал замечать, что птенцов на карнизе поубавилось. Это заинтересовало меня: куда же они подевались? Оставшиеся часто свистели, расхаживали по карнизу и нервничали. Только теперь, спускаясь на скалы специально для того, чтобы снимать кайр, а не собирать яйца, я мог оценить красоту открывающихся со скал далей. Небо теперь чаще было свинцово-серого, осеннего оттенка, но солнце нередко просвечивало сквозь облака, настраивая на скорое приближение холодов. Вблизи скал с тоскливыми криками проносились чайки. Кайры опускались на скалы, присаживались рядом. Здесь, на высоте, я и сам чувствовал себя на особом положении, словно допущенный в птичий мир. Я мог не только взять в руки кайренка, но и погладить взрослую птицу, если она не особенно пуглива. Иные после этого замирали, с удивлением прислушиваясь к моим словам. Я нередко проводил с фотоаппаратом на карнизах по многу часов и в конце концов раскрыл тайну исчезновения с базара кайрят.

Однажды под вечер я увидел, что обитатели птичьего базара пришли в неописуемое волнение. В это время льдины под скалами стали расходиться, словно вблизи острова возникло приливное течение. Льдины относило от берега, под скалами освобождалось пространство чистой воды. Взрослые птицы слетелись к птенцам и, расправляя крылья, опуская книзу клювы, ласково как-то заворчали. Птенцы, взволнованно посвистывая, топтались вокруг них, а потом один за другим стали прыгать со скалы вниз.

Страшно было смотреть, как, часто-часто взмахивая неоперившимися остовами крыльев, птенец пытается лететь. Но большинству из них удалось спуститься вниз по пологой кривой. Удачливые падали в воду, иные ударялись о льдины, но тут же, подскочив как мячики, бросались в воду. Старшие птицы уже поджидали их там и уводили подальше от берега в воду. Так, с отчаянного прыжка, начинали птенцы кайр жизнь в море.

Приближались морозы. Солнце опускалось за горизонт, желтела трава, по утрам на ней выступал иней, а воздух день ото дня становился холоднее. Я понимал, что кайры торопятся спустить птенцов с карнизов для того, чтобы успеть улететь из этих краев до морозов. В море птенцы подрастают и встают на крыло. Примечая, как пустеют скалы, и тоскуя, что жизнь скоро здесь затихнет совсем, я обходил базар чуть ли не каждый день. И однажды в самом глухом месте острова, где мы никогда не собирали яиц. я увидел совсем еще маленьких птенцов. Это меня потрясло. Птенцы еще не могли стоять как следует. Напрасно приглашали их волнующиеся кайры прыгать вниз.

Обежав базар, найдя следы от веревки и вспомнив, как ходил «гулять» в эту сторону наш аэролог, я понял, что здесь произошло. По-тихому он начал сбор яиц на этом участке тогда, когда этого уже нельзя было делать. Отложив заново яйца, кайры уже не успевали вырастить до холодов птенцов. Неоперившиеся. неспособные плавать, они были обречены на замерзание.

Мы старались уберечь базар от хищников, отстреливали бургомистров, изгоняли с острова песцов, но все хищники, вместе взятые, вероятно, причинили вреда обитателям птичьего базара меньше, чем один такой урод среди нас, людей.

Через три дня ударил мороз. Я пришел к базару и снял шапку. На базаре царила непривычная тишина. Ни одной кайры на нем не осталось. Лишь последние молодые моевки одиноко летали у скал.

Поеживаясь от холода, я стоял на крыльце дома. Уже выпал первый снег. Вдруг на крыльцо села чайка. Она склонила голову и выжидающе взглянула на меня. Я сходил в дом, принес вареное яйцо и, разломив его, протянул ей желток. Она съела его. Птица только подросла и, вероятно, из-за голода не смогла улететь вместе со всеми.

Чайка слетела на ступеньку, а я пошел в дом за другим яйцом.

Пока я ходил, лежавший неподалеку пес встал, подошел к чайке и перекусил ей горло. Когда я вышел, птица лежала мертвой, а пес укладывался на прежнее место, которое еще хранило его тепло. Мне захотелось взять палку и проучить его, но ведь то был пес, разве мог он осознать, что сделал!

Тоска по тем временам, когда остров кишел и полнился жизнью, овладела мной. Если бы не надежда дождаться моржей, кажется, я бы с легкой душой сотого острова уже тогда уехал…

На Викторию, крохотный островок, затерявшийся в просторах Ледовитого океана у восемьдесят первого градуса северной широты, я попал в конце весны с последним рейсом самолета, завершавшим смену зимовщиков на полярной станции, всего лишь три года назад начавшей здесь свою работу.

Морозы стояли еще сильные, под тридцать. Все Карское море, через которое мы летели от Диксона до Земли Франца-Иосифа, было покрыто крепким льдом. Но как только повернули от архипелага на запад, направившись к острову Виктория, картина сразу же изменилась. Лед в этой части океана был взломан, всторошен, как будто здесь всю полярную ночь бушевал шторм. От огромных темных разводий поднимался туман. Летели низко, сверху прижимала серая, сырая облачность. Временами попадались айсберги, космы тумана цепляли самолет, связь прерывалась. Летчики уверяли, что более «гнилого угла» им видеть не доводилось.

— Остановись мотор, — говорили они, — тут и льдины для посадки не успеешь найти.

Они показали мне медведя, торопливо, рысцой перебегавшего льдину. Второго я увидел сам. Третий ходил совсем близко от острова, и, когда мы сели на куполе ледника, к станции, находившейся внизу, под ледником, пешком никто идти не захотел. Оружия не было, ждали, когда подъедет трактор.

…На остров меня привело желание познакомиться с жизнью белых медведей — теперь уже можно признаться в этом, — поглядеть на них самому, узнать, что же все-таки это за зверь такой, ибо только здесь и можно было еще встретить зверей, не знавших страха перед человеком.

Когда в конце 50-х годов на острове Виктория открыли полярную станцию и среди полярников поползли слухи о том, что медведей там видимо-невидимо, я не сразу этому поверил. Мне казалось, что таких мест в Арктике уже не осталось. К тому времени я успел побывать в местах, считавшихся «медвежьими», и мог убедиться, что слава их чаще всего оказывалась дутой, оставшейся от прошлых времен.

Так, за несколько лет жизни на мысе Желания мне довелось увидеть в общей сложности не более полутора десятков зверей, которые обычно со всех ног устремлялись в торосы, едва завидев приближающегося человека.

Но слухи об обилии медведей на Виктории не утихали. Об этом говорили и летчики, нередко видевшие медведей в районе острова во время ледовых разведок. И я пришел к выводу, что основания верить этому, должно быть, есть. Могли в районе острова Виктория водиться белые медведи.

Остров этот долго оставался необжитым. Будучи высокоширотным и самым западным в нашей Арктике, он находился вдали от морских дорог. Пробиться к нему всегда было трудно из-за льдов. Но главное, что подтверждало возможность существования вблизи острова белых медведей. — это его близкое соседство с «кольцом жизни» — малоизученным пространством не замерзающих на зиму полыней, которые окаймляют Центральную Арктику. Как предполагают биологи, в полыньи приплывают зимовать стада белух, нарвалов, тюленей, моржей. Туда же, если это так, должны идти и белые медведи.

Мои предположения подтвердил вскоре геофизик с Диксона, который был участником экспедиции, выбиравшей место для строительства полярной станции на Виктории. Он рассказал, что на берегу острова они видели множество следов, но самих медведей им встретить не удалось. Этому, как он считал, могло помешать появление норвежской зверобойной шхуны, которая при виде нашего судна спешно покинула остров, не пожелав дать объяснения о цели своего визита к берегам острова… Его рассказ меня взволновал. Я затаил надежду непременно побывать на острове. И вдруг, как это нередко бывает с везучими людьми, мне предложили подумать, не соглашусь ли я отправиться на полярную станцию на остров Виктория, где оставалось вакантным только место начальника.

Я так быстро и безоговорочно согласился, что озадаченные кадровики, выслушавшие отказы нескольких бывалых, умудренных жизнью полярников, стали задним числом разъяснять, что остров-де совсем не похож на те места, где мне приходилось бывать. Остров, говорили они, покрыт льдом, трава там не растет, а самолет даже в случае крайней необходимости быстро прилететь не сможет. Шесть часов клади на перелет да на непогоду неделю, а то и две… Ночь там будет длиннее, чем везде, а летом солнца не увидишь из-за туманов, и люди там чаще хандрят, раздражаются, и порой ладить с ними бывает не просто. Но все это уже не могло меня испугать: я верил в свои силы и думал, что, если там действительно окажутся белые медведи, жизнь наша сложится хорошо.

…Издали остров напоминал ледяной айсберг. Да и вблизи на нем невозможно было разглядеть каких-нибудь признаков земли. Все было бело, всюду, куда ни кинешь взгляд, застыли айсберги, льдины, и ни одной живой души вокруг.

Под прикрытием взобравшегося на ледник, словно выросшего из-под снега трактора, как пехота с танком, все смело двинулись в путь. Вскоре на фоне безбрежного ледяного покоя взору открылась полярная станция — крохотная кучка домиков, притулившаяся между ледником и шероховатой грядой торосов. При взгляде на нее сердце у меня тоскливо сжалось. Впервые, будто прозрев, я почувствовал всю огромность расстояния, которое, как только улетит самолет, надолго разъединит нас с остальным миром. И явственно представил себе, что, оставшись всемером, мы будем жить словно на затерявшемся в океане плоту…

Видно, летчики подметили мое настроение, так как стали говорить, что летать сюда не так уж сложно и садиться будто бы легко. А штурман, тот все повторял, пытаясь меня утешить, что местечко-то зато какое — медвежье! Ну прямо-таки настоящий «медвежий угол»! Только это в ту минуту меня и утешало. Медведи и в самом деле здесь были, и я вновь уверовал, что жить они нам обязательно помогут.

Белые, совершенно белые чайки, как комья пушистого снега, порхали над домиками станции на сером фоне неба. Это было удивительно, никто из нас не предполагал, что в этом краю можно встретить еще и птиц. Их было много. У птиц черными были лишь клюв, глаза и лапки, и, садясь на снег, если бы не эти детали внешности, птицы, пожалуй, делались бы невидимками. Я вспомнил, как, впервые увидев чайку, был восхищен ее красотой. Не удержавшись, желая заполучить ее, я даже выстрелил. А потом страшно разочаровался, узнав, что птица прилетела за вонючей моржатиной, которой мы кормили наших собак. Я расстроился так, будто застал прекрасную фею копающейся на помойке, и с тех пор перестал этих птиц замечать.

Тут же на снегу разгуливали и сизокрылые полярные стервятники— бургомистры, желтоклювые птицы с гусиными перепончатыми лапами и красными алчными глазами. Я всегда недолюбливал их. Они дрались и пищали, словно крысы, разоряли птичьи базары, но вместе с тем приносили пользу, очищая берега от падали. Всюду в Арктике они жили неподалеку от жилья человека, и если раньше я склонен был их не замечать, то тут порадовался встрече: значит, повеселее будет жить.

После того как отпраздновали знакомство и встречу, каждый вник в свои обязанности (благо всем, кроме повара, уже приходилось зимовать) и весь механизм станции пришел в ритмичное действие, выстреливая в эфир через каждые три часа сводки погоды, мы собрались, чтобы поговорить о медведях.

В мясе этих зверей в отличие от многих предыдущих исследователей Арктики мы, слава богу, не нуждались. К тому же были известны случаи заболевания людей, попробовавших медвежьего мяса, трихинеллезом. Так, на Земле Франца-Иосифа во время войны вымерли сотрудники тайно завезенной сюда немцами метеорологической станции. На острове Белом, в ясную погоду хорошо видном от нас, погибли отчаянный шведский инженер Андре и его товарищи, пытавшиеся достичь полюса на воздушном шаре «Орел». Потерпев аварию, они добрались до острова, и здесь их нашли много лет спустя. Они скончались при загадочных, как считали тогда, обстоятельствах, с сохранившимися запасами пищи и топлива. Позднейшие исследования позволили предположить, что виной тому скорее всего медвежье мясо, которым путешественники питались. Я рассказал сначала об этом. Рассказал и о том, как сократилось в последнее время поголовье крупных зверей и что ученые во всем мире совсем не зря опасаются их скорого и полного исчезновения.

По скептическим улыбкам и опускаемым глазам я видел, однако, что мне не все в эту минуту верят.

Нас было семеро. Все уже успели остричься наголо — старая полярная привычка, — и вид у всех был несколько суровый. Разные люди сидели передо мной. Разного возраста: от двадцати до пятидесяти. Время, когда коллективы для трудных зимовок тщательно подбирались, давно прошло. Я знал уже, что кое-кто попал на эту станцию потому, что не ужился на другой. Двое отправились сюда только потому, что хотели жить вместе. Двое остались от прежней зимовки, а самый пожилой решился отправиться на край света из-за разлада в семье…

— А если они будут нападать, что делать тогда, как защищаться? — На меня смотрели рассерженные лица трех самых молодых парней. Они еще ни разу в жизни не видели белых медведей и охоту на них представляли отчаянным делом, как дети представляют себе войну по кинофильмам. Да и шкуру заполучить они, наверное, хотели, не зная, что выделать ее не каждому под силу…

Тогда, еще не успев как следует познакомиться с людьми, не зная, как сложится дальнейшая наша жизнь, я попытался убедить всех, что белые медведи понапрасну на человека не нападают. Сам я был в этом совершенно уверен, ибо те несколько медведей, которых я встретил на мысе Желания, бежали от меня. Главное тут не растеряться, не выдать своего страха, доказывал я, и медведь, как и любой зверь, не рискнет напасть на человека.

Казалось, мы обо всем договорились.

Прошло несколько дней. Мы обедали в кают-компании, когда за окном на склоне ледника появился окровавленный песец с оторванным хвостом. Вид его был дик и необычен. Мы выбежали на крыльцо — и тут же увидели белого медведя, шедшего с другой стороны. Про песца все сразу же забыли.

Полуоткрыв пасть и прищурив глаза, будто в полусне, неторопливо раскачиваясь, медведь продвигался прямо к станции, не обращая внимания на высыпавших на крыльцо людей. Спокойно он продолжал приближаться, время от времени отмахиваясь широкой, как лопата, когтистой лапой от бешено вертящегося перед его носом пса, нашего единственного «медвежатника». Две другие собаки, которых мы только что привезли, не решались высунуть носа из-под крыльца.

Медведь подошел к реперному столбу — своеобразной заявке человека на остров — и обнюхал его. По всему было видно, что это хозяин здешних мест. Он был силен, и, пожалуй, не нашлось бы медведя, который мог поспорить с ним. Впервые в жизни мне доводилось видеть такого гиганта. На плечах его были видны старые шрамы, одно ухо наполовину оторвано. На задней ляжке зияла зализанная, но все еще не зажившая круглая рана. Я разглядел это хорошо, потому что подошел к нему совсем близко. Иногда, судя по показаниям дальномера фотоаппарата, я приближался к нему на шесть метров, делая крупные снимки обычным объективом. И не побоялся бы подойти ближе, если бы это было нужно для съемки. Казалось, медведь был выше того, чтобы обращать внимание на людей, как бы подтверждая мое мнение, что без нужды звери эти на людей не нападают. Я был уверен, что медведь меня не тронет, и хотел убедить в этом всех. Был момент, когда медведь угрожающе двинулся ко мне, но я замахнулся на него фотоаппаратом, прикрикнув, как на корову, и он отошел. Впервые после стольких лет жизни в Арктике я видел медведя так близко и не переставал с азартом его снимать.

В тот день счастье было на моей стороне, мне все удавалось. Медведь вел себя, как турист. Осмотрев все достопримечательности. он повернулся и стал медленно удаляться. Я ликовал. Все вышло по-моему: я доказал, что медведей нечего бояться. Но радоваться было рано…

Наш пес, словно убедившись, что этого медведя лаем не проймешь и бежать не заставишь, вдруг смолк и побежал рядом с ним совсем мирно, сменив отношения на приятельские. Внезапно белый исполин резко обернулся, пес оказался у его ног и по скверной собачьей привычке вздумал понюхать медвежий хвост. Зверь мгновенно насторожился, пес оказался меж его лап. Тут и грянули выстрелы, сразу несколько, один за другим: у кого-то не выдержали нервы. Медведь закричал тонко, будто лошадь. Встал на дыбы и. кувыркаясь, вставая и падая, помчался в торосы, в предсмертном страхе надеясь найти там спасение. И тут все увидели, что из бока мчавшейся к нам собаки ручьем льется кровь. Пуля попала и в нее.

Механик ругался, резко бросая бессвязные слова:

— Тоже мне люди… Тоже мне…

Старик все жалел о собаке. Два друга подняли ее и понесли перевязывать. Пес лежал молча и смотрел на всех человечьими глазами. Под утро он выполз из дома, лег перед окнами кают-компании на снежный бугор и издох незаметно, будто все еще продолжал дремать на солнышке.

За завтраком никому не хотелось смотреть в глаза друг другу. Молчали. Видно было, что охота не порадовала никого, а иных даже смутила. Когда снимали шкуру с медведя, разглядели его раны. Кости были раздроблены пулями в мелкие куски. Сразу вспомнился предсмертный медвежий вопль. Было непонятно, как с такими ранами он смог проковылять еще столько метров.

Взявшийся за выделку шкуры метеоролог через неделю отказался от нее. Вымазавшись, провоняв до корней волос специфическим запахом медвежатины, он вынужден был сознаться, что дело это ему не по душе. Он хотел было отдать шкуру своему приятелю, но тот, со смехом сказав, что у него ни дома, ни квартиры для нее нет, от шкуры тоже отказался. Повару она показалась слишком большой. И в конце концов заниматься шкурой, чтоб зря не пропадала, согласился старик. Он в одиночестве скоблил со шкуры сало, а белые чайки, как куры на птицеферме, собирались вокруг него, выхватывая мясные крошки, горласто, без устали крича, устраивая на снегу бесконечные потасовки. Веселого, задиристого нрава оказались эти птицы. По характеру, бойцовскому нраву это настоящие петухи! Птицы были не случайными гостями на острове. Здесь, на косе, в сотне метров от домов, находилось их гнездовье, и до осени они должны были скрашивать нашу жизнь.

Загодя, до того как растает на острове снег, они, оказывается, прилетели к гнездовью, чтобы заявить свое право на местожительство. Усевшись на снежный бугор, возвышающийся над грудой песка, на котором предстояло сооружать гнездо, первая пара, раздвинув по-бойцовски крылья, выпятив грудь и откинув голову, с задиристым криком встречала каждую новую подлетающую птицу. А та, еще в воздухе напрягшись и вереща, едва опустившись, сразу же переходила к защите. Нередко налетавшие пурги сметали с острова и победителей, и побежденных. Чайки пропадали, должно быть отсиживаясь где-то с подветренной стороны на айсбергах в море, но стоило стихнуть ветру, как птицы возвращались, и истошные грозные вопли над островом возобновлялись.

Мы успели сделать несколько вылазок, обойти ледяные берега, убедиться, что ледник на острове продолжает жить, разрушаться, рождая айсберги. По краям купола виднелось немало глубоких трещин. За четыре часа нам удавалось обойти весь остров. Большая часть его являла собой неприступную ледяную крепость. На отвесные берега невозможно было взобраться. Немало ледяных обломков вмерзло в лед моря, а земля выступала из-под ледника лишь узкой полоской галечниковой косы в северо-восточной части острова, на которой находились птичий базар и полярная станция. Редко на проплывающих льдинах удавалось заметить черную точку — лежащего лахтака или тюленя. Однажды на остров с южными ветрами залетели вездесущие «полярные воробьи» — пуночки. Мы стали их подкармливать пшеном, но милые душе каждого полярника птички долго у нас не задержались. Поклевав мясца у собачьих кормушек, птахи, когда подошла пора строить гнезда, исчезли. До поры до времени на острове оставались и бургомистры, которые жили здесь, пока не кончилась медвежатина. Высоко вытянув кверху шеи, близко сойдясь, они пропели гнусавые гимны весне и улетели к островам, где были настоящие, из камня и земли, берега.

Во время походов вдоль берегов острова нередко мы видели свежие медвежьи следы, но, словно прослышав о свершившемся злодеянии, медведи перестали заходить на станцию. Довольно долго мы не видели их, а когда объявился следующий медведь, повел он себя странно.

Он выбежал из-за торосов, схватил лежавший на берегу здоровенный кусок медвежатины и, волоча его по снегу, скрылся в торосах. Чайки с воплями закружились над ним, подхватывая мясные крошки. По их возбужденным крикам мы и заметили «вора». Погода была мрачная, низкая облачность закрыла небо, но я быстро собрался, набросил куртку, надеясь, что можно будет без помех снять медведя среди торосов в естественной обстановке. За медведем на этот раз никому не захотелось идти. Собаки хотели было проводить меня, но я пригрозил им, пнув одну и другую. Кто-то из столпившихся на крыльце приятелей посоветовал вслед: «Ружьишко бы взял!» Но я отмахнулся. Зачем оно мне? Медведь показался небольшим, да и трусоватым.

Чайки указывали дорогу, кружась над медведем. Пока я подбирался к нему, он торопливо терзал мясо, но стоило мне приблизиться на расстояние, удобное для съемки, как он подхватывал оковалок и перебирался с ним в торосы подальше. Так повторялось не раз. Увлекшись погоней, я поздно заметил, что оказался далеко от станции — домики ее едва виднелись — и остался один на один с медведем среди льдов. Медведь, которому надоело от меня убегать, как-то пристально смотрел из-за торосов, и я пожалел, что не взял на всякий случай оружия. «Уходить надо», — мелькнула в голове запоздалая мысль, но медведь оценил обстановку раньше.

Стоило мне так подумать, засомневаться, потерять уверенность, как зверь, словно того и ждал, сразу же ринулся в атаку. Я закричал что было силы, грозно и страшно, и, размахивая фотоаппаратом, пошел ему навстречу, решив напугать и обратить в бегство. Но не тут-то было! Медведя уже невозможно было обмануть. Тряхнув злорадно головой, он даже не остановился, продолжая деловито, неторопливо перебирая кривоватыми передними лапами, на которых красовалась уйма черных когтей, приближаться ко мне. В намерениях его уже невозможно было сомневаться. Стараясь испугать его, я только сократил расстояние, разделявшее нас, и приблизил развязку…

Надеяться было не на что. Если на станции и услышали мой крик, вряд ли кто успеет прийти на помощь. Медведю оставалось пробежать шагов пятнадцать, а одолеть его голыми руками — об этом нечего было и мечтать. Как бы ни был невелик медведь, но никакому человеку не сравняться с ним в силе. К тому же и вооружен он, как заправский бандит: одни клыки да когти чего стоят! Все это я оценил и понял в ту же секунду. С чего я взял, что белые медведи боятся человека?!

Где-то второй волной плыла мысль, что даже если не загрызет насмерть, а только покусает, порвет когтями, то и тогда не будет шансов на спасение: когда-то сможет прилететь санитарный самолет? Кровью истечешь за это время. Я прикинул в руке фотоаппарат, собираясь с размаху ударить им медведя по башке, хотя и знал, что толку от этого не будет, разлетятся только линзочки вдребезги. Но теплилась надежда: может, пока будем бороться, сообразят прибежать собаки, отвлекут медведя…

Удивительно, как много успеваешь передумать в эти отчаянные мгновения, когда мозг, кажется, сам по себе начинает прокручивать тысячи вариантов спасения.

Медведь сопел совсем рядом. Я отвел руку с фотоаппаратом, чтобы удар получился посильнее. Еще пара шагов — и… Что заставило меня в последние доли секунды передумать, перехватить в другую руку фотоаппарат, а вместо этого скинуть куртку и хлестнуть ею по морде медведя, трудно сказать. Позже, размышляя об этом, я припомнил рассказ, как на мысе Челюскин встретившийся с медведем магнитолог, бросая ему свою одежду, сумел благополучно добежать до дома. Но у меня убежать надежды никакой не было — не хватило бы одежды. И все же я попытался.

Куртка, которую медведь на лету подцепил лапой, захлестнула ему голову. Стараясь освободиться, он принялся ее драть, а я отошел на несколько шагов, лихорадочно расстегивая пуговицы на рубашке, готовый швырнуть и ее в медведя. Делал все это почти бессознательно.

Изваляв куртку, придавив ее яростно лапой, медведь вдруг замер. Я стоял ни жив ни мертв, не сомневаясь, что наступает моя очередь. Но медведь почему-то вместо этого озадаченно обернулся назад. Только тут я услышал громкие крики чаек, которые, не обращая на нас внимания, начали дележ куска мяса, оставленного медведем.

Медведь заволновался, переступил с лапы на лапу, бросил взгляд на меня, словно прикидывая, что в данной ситуации важнее, и — я не поверил своим глазам! — заторопился от меня прочь. Потерять мясо ему показалось жальче. С разбегу он прыгнул на чаек, и те взмыли вверх, как пух из разодранной подушки.

Отирая со лба холодный пот, не решившись поднять брошенную куртку, метров сто я пятился, ожидая, что медведь еще может броситься за мной. И, только выбравшись на берег, я окончательно уверовал, что спасен. И спасен оказался благодаря способности чаек питаться мясом, что некогда дало мне повод долгое время презирать этих птиц…

Мои полярнички как ни в чем не бывало выстроились на крыльце.

— Ну и кричать ты мастер, — сказал повар. — Собаки твой крик услышали — под крыльцо спрятались, до сих пор не вылезают. Медведь-то, наверно, от страха сдох?

Идти спасать меня, оказывается, тут и не собирались — так я убедил всех, что белые медведи на человека никогда напасть не решатся. И когда я вынужден был признаться, что чудом избежал медвежьих когтей, мне не поверили и стали смеяться.

— Уж и медведь-то там был! — сказал механик. — Я бы его одним щелчком прибил!

Мы взяли сигнальные ракетницы, карабин и пошли к медведю. Надо было знать, что же в таком случае следует делать, как можно остановить зверя, если он вздумает напасть.

Как я и ожидал, окрыленный успехом, медведь, не размышляя, отложил мясо и устремился к нам, хотя нас теперь было четверо. Немалых трудов стоило мне удержать руку механика, который сразу же взялся за карабин. Ракетница что-то долго не стреляла, давая осечку за осечкой. Механик все вырывал у меня карабин. Наконец, когда до медведя оставалось шагов двадцать, зеленый огонек ракеты с шипением ударил зверю в лоб. Мишка остановился, будто натолкнувшись на стену, удивленно огляделся Но тут и вторая ракета попала ему в бок. Он повернулся и помчался прочь, забыв про мясо. На душе у меня полегчало. Видно, хороший он получил урок. Можно было опустить карабин. Теперь было у нас средство, чтобы защищаться от нападающих медведей и не причинять им при этом вреда.

Запас ракет на станции был достаточный, можно было позволить себе и потренироваться, поучиться попадать в бочку с десяти шагов. Это вызвало спортивный интерес, и за следующим медведем, пришедшим вскоре в ясную, солнечную погоду, ходили следом всей станцией.

Уверенность, что с ракетницей можно обратить в бегство нападающего медведя, дала нам возможность долго ходить за ним по торосам, снимать его среди сверкающих обломков льдин, на фоне айсбергов, любоваться его плавными движениями. Всем такое дело понравилось. На этот раз зверь был крупный, но первый же выстрел из ракетницы, когда он ринулся было на надоевших ему преследователей, обратил мишку в бегство. И эго еще больше нас окрылило.

Снимки, которые я на этот раз сделал, имели большой успех Сразу же были отправлены телеграммы на материк с просьбами выслать пленку, фотобумагу. Увеличитель пошел по рукам, надолго занавешивались одеялами окна комнат. Всех охватил фотографический азарт, говорили и думали, как лучше сняп. следующего медведя. Но медведи вдруг опять пропали. Последне го мы видели издали. Начиналось лето, снег стал рыхлым, плохо держал, и медведь шел медленно, часто и надолго опуская голову, отчего казалось, что движется какое-то странное существо с пятью ногами, без головы. Медведь, почти палевый, уже не белый, хорошо был заметен на снежной белизне. К острову он не подошел.

О том, что на острове Виктория в летнее время не бывает медведей, сообщал биолог Паровщиков, занимавшийся ими на Земле Франца-Иосифа. Это подверг сомнению другой биолог, Карпович. Ссылаясь на анкетные данные опроса полярников, он утверждал, что белые медведи бывают здесь круглый год. просто летом в этих широтах их мало. Мое же мнение было таково, что если в иные годы их мало, то в другие они и вовсе не бывают. Киты, тюлени, моржи на лето устремляются к побережью материка, уходят из области «кольца жизни», а за ними уходят и медведи. У побережья в это время года льды бывают черными от множества тюленей, от больших моржовых залежек. На острове же мы видели тюленей очень редко. И здесь они были очень осторожные и чуткие.

Однажды я попытался подобраться к выползшему на лед неподалеку от острова тюленю. Устроив засидку, скрывшись за торосами, я несколько часов караулил его. но снять так и не смог. Выбравшись на лед, тюлень вел себя беспокойно. Постоянно вставал на передние ласты и. высоко поднимая голову, принюхивался. норовя заглянуть за торосы. В такие мгновения он походил на морского льва. Он совсем не напоминал тех нерп, что мне довелось снимать на острове Преображения. Что-то все-таки заподозрив, он нырнул и больше уже в лунку не вылез. Вернувшись, я попытался зарисовать его по памяти, уж очень он мне показался красивым и необычным. Но реакция моих друзей оказалась неожиданной.

— Что это за крысу ты нарисовал? — сказали мне. И когда разобрались, кто же это, удивились. Конечно, я не художник, должно быть, верно воспроизвести тюленя мне не удалось, но, подумав, все решили, что быть непохожими на самих себя в этих местах нерп заставляет страх: тюлени догадывались, по всей вероятности, в чьих владениях оказались.

Мое предположение, что медведи в летние месяцы редко посещают остров, подтвердилось и существованием на острове птичьего базара. Чайки гнездятся здесь на земле. Стоило хотя бы одному медведю наведаться на остров года два подряд летом, когда птицы насиживают яйца, — и колоний чаек давно бы не существовало. Правда, возможно, чайкам удавалось сохранить гнездовье благодаря собственной сообразительности. Постоянно кричащие и дерущиеся, многоголосым шумом далеко оглашающие окрестности в обычное время, они находили в себе силы, когда приходила пора высиживать птенцов, в течение целого месяца упорно молчать. Но с тех пор как на острове стали жить люди, это молчание уже не смогло бы спасти птиц от медведя. Чайки-то помалкивали, зато долгими часами теперь тарахтел движок электростанции, выли собаки, сидящие на цепи, разносились ароматные запахи жаркого из кухни. Но медведи к острову не шли, и все указывало на то, что не было их в эту пору в окрестностях.

Медведей не было три месяца, и появились они, когда солнце начало клониться к закату, а у чаек стали подрастать птенцы. Первый открывший осенний сезон мишка был невелик, подвижен и, судя по поведению, немножко голоден. Мы увидели его на птичьем базаре в окружении истерически кричавших птиц и побежали в дом за ракетницами. Соседством белых чаек мы теперь дорожили. Они дали нам возможность запастись свежими яйцами, немало поразвлекали своим хорохористым поведением в трудное время туманного, сырого лета, когда из-за начавшегося таяния льдов мы оказались на острове как бы взаперти. Но пока мы вооружались и набивали карманы ракетами, медведь оставил птиц и оказался возле домов, привлеченный заливистым лаем сидящих на цепи собак (кстати говоря, привязаны они были тоже ради спокойствия чаек).

Пес Белый сумел сорваться с цепи, а у Стрелки не хватило сил. Со страха она забилась в конуру, и мы стали свидетелями, как медведь, запустив в конуру лапу, пытался достать ее оттуда, словно мед из улья. Увлекшись, он не реагировал на удары шипящих ракет и даже пытался отбрасывать, как назойливых мух, те из них, что, дымя, вертелись поблизости. С трудом нам удалось заставить его отойти от собаки. Ну и отчаянным оказался мишка! Походив у склада, он разыскал возле него давнишнюю шкуру то ли лахтака, то ли еще какого-то зверя, о существовании которой мы и не подозревали, и принялся пережевывать ее. Его и оттуда прогнали. Тогда медведь вернулся на птичий базар. Птицы всей стаей атаковали его. Я был поблизости и видел, как, оглушительно крича, они пикировали на него, ударяли грудью в спину, пачкали пометом, щипали. Но медведь не успокоился, пока не обошел весь базар и не убедился, что яиц там нет.

Серые пуховые птенцы разбегались от него, как мыши, в разные стороны, но несколько пуховичков все же попалось. Медведь прихлопнул их, понюхал, повертел лапой и пошел в море: видно, такой пищи он не употреблял. Но переполоху на базаре он наделал немало. Разбежавшимся птенцам не так-то просто оказалось вернуться к своим гнездам. Совсем ошалевшие от паники, родители хватали клювом первого оказавшегося ближе к их гнезду детеныша и насильно тащили к своему гнезду. Птенцы же отбивались от взрослых птиц как могли, не желая идти в чужие гнезда. У некоторых птенцов на шеях взбухли синяки, сочилась кровь. Но большинству переполох пошел впрок, научив в подобных ситуациях проявлять характер, не соглашаться и давать сдачи. В конце концов все птенцы разбрелись по своим гнездам.

С появлением медведя в нашем приунывшем за лето коллективе будто сработала какая-то пружина.

Что бы там ни говорили, но не зря бывалые полярники отличают обычные острова от высокоширотных. Сырость, окутывающие остров постоянные туманы, отсутствие солнца, вечные льды — все это медленно, но неумолимо начинает давить на психику. Люди взрываются по пустякам. Небольшие недоразумения переходят в длительные ссоры. Коллектив раскалывается на части, как льдина… Не поладивший с поваром старший метеоролог вдруг заявил, что уедет на судне, которое должно было скоро подойти. Оно уже находилось в пути, и о присылке человека ему в замену не могло быть и речи. Начал заговариваться механик, работавший на острове второй год. Стал спать не раздеваясь, молоть чепуху, заводя разговор за столом о достоинствах собачатины, и ему-то уж надо было бы передохнуть на материке. Но когда я предлагал ему сделать это, он начинал умолять никуда его с острова не отсылать.

Приближалась полярная ночь, и было отчего голове идти кругом, но после прихода Меченого (так мы прозвали этого медведя, потому что у него на шкуре осталось много черных следов от ракет) настроение у всех поднялось, будто к нам сумел пробраться почтовый самолет и мы получили долгожданные письма. Все громко говорили, смеялись за столом. Недругов не стало, будто недавние враги каждый по-своему сумели выместить на медведе свое настроение. Вспоминали, как кто-то метко попал в него, как вертелся медведь, как кривлялся, отмахиваясь от ракет, мешавших ему достать из будки собаку, как не дали ему утащить шкуру…

Меченый задержался у нас надолго. Он не мог забыть вкуса старой шкуры и, внезапно иногда наведываясь, постепенно доедал ее. Собаки встречали его истошным лаем (с цепи их пришлось спустить), а мишка, не обращая на них внимания, галопом бежал к шкуре, выигрывая минуты, и быстро принимался за дело.

Однажды мы перепрятали ее. Надо было видеть его недоумение! В это время на крыльцо вышел заспанный метеоролог, дежуривший ночью. Как был, в одних трусах и валенках на босу ногу. Обычно медведь не обращал внимания на стоящих поблизости одетых людей, и мы привыкли к этому. А тут, заметив полуобнаженного человека, раскрыл пасть да так и замер. Желтая слюна сбежала у него изо рта и протянулась до самой земли. Медведь судорожно сглотнул ее, закрыл пасть и осторожно двинулся к крыльцу, глядя на метеоролога завороженными глазами. Спросонья все еще плохо соображавший, тот, нахмурив брови и сложив на груди руки, как Наполеон, продолжал стоять на крыльце, сурово уставившись на медведя.

Мишка перешел на быстрый шаг, и, когда наш товарищ опомнился, зверь уже всходил на крыльцо. Спасло метеоролога то, что вторая дверь открывалась наружу. Медведь насел на нее, стараясь прорваться в комнаты. В зверя полетели ведра, тазы, валенки. Мы взялись за ракетницы. Меченому на этот раз прилично досталось. Но урок не пошел ему впрок.

В следующий раз он отнял у нас нерпу. Это была единственная нерпа, которую посчастливилось нам добыть в этих местах, и предназначалась она на корм собакам. Мы волокли ее по льду с северной оконечности острова. Оставалось дотащить совсем немного, как по вою собак стало ясно, что Меченый приближается. Каким образом медведь узнал, что мы удачно поохотились, не берусь судить, но порой нам казалось, что он постоянно следит за нами. Мы заторопились. Но и медведь был уже рядом. Мы взбежали на крыльцо, оставалось только втащить нерпу. Меченый вроде и не обратил внимания на нее, но, обойдя нас, словно неожиданно заметил нерпу, ринулся сзади и, как котенок бумажку, прижал лапой. Напрасно вдвоем мы тянули за веревку что есть мочи. Медведь вцепился в тушу зубами, напрягся — и веревка выскользнула из наших рук! Мне показалось, что в глазах его в тот момент мелькнуло что-то человеческое. Во всяком случае проделал он все без рева и угроз, мирно, всем своим видом словно говоря: «Отдайте! Ну зачем она вам? Вы же не едите тюленьего мяса!»

Ловко забросив добычу на шею, медведь пустился с нею вскачь. Мы кинулись за ракетницами, но было уже поздно. Половину туши медведь съел тут же на берегу, а когда увидел нас, перетащил оставшуюся часть по льдинам подальше в море. Мы не рискнули идти за ним, боясь провалиться, и медведь пообедал там вполне спокойно.

Насытившись, он прилег. Прошли сутки, а медведь продолжал оставаться в том же положении. Я забеспокоился. Рискуя провалиться, добрался до него. Медведь замычал, увидев меня, но вставать не торопился. Пальнув в воздух, я поднял его. Встал он нехотя. Живот у него отвисал до земли, и мне стало все понятно. Нерпа-то весила килограммов шестьдесят. Поторопившись, съев все в один присест, он теперь не мог ни ходить, ни стоять. И все-таки Меченый, видимо, остался доволен. Вскоре он бесследно исчез.

Радист получил известие, что к нам направляется с грузами судно. Мы собрались его встречать. Но судно, не доходя двенадцати миль до острова, получило пробоину и в ожидании помощи начало дрейфовать. Коллектив заволновался. Не сумеет оно пробиться к нам — и мы останемся без свежих продуктов— овощей, мяса. Тогда нас вывезут с острова самолетом, а станцию законсервируют до весны. Такое уже однажды за недолгую историю существования полярной станции на острове было. Но, как выяснилось, никому с острова уезжать уже не хотелось. Передумал даже старший метеоролог, собравший было свои чемоданы. Мы подсчитали запасы и решили, что останемся в любом случае, даже если судно не сможет пробиться к нам.

Несомненно, в этой ситуации проявился тот научный патриотизм, который вообще присущ полярникам. Все понимали, что законсервировать станцию — значит сорвать программу научных наблюдений. Но думаю, что не обошлось здесь и без влияния белых медведей. В самый разгар осеннего хода медведей никому не хотелось расставаться с этой землей. Благодаря иному отношению к ним мы как бы получили возможность в другом свете увидеть окружающий нас мир и по-настоящему полюбили этот холодный остров.

Судно все-таки к нам пробилось. Водолазы сумели зацементировать пробоину в корпусе судна. Пришел на подмогу ледокол. Как по заказу, в тот же день отогнало девятибалльный лед от берега. Оба судна подошли к острову, и за несколько часов нам выгрузили все необходимое для зимовки. Механик тут же, на берегу, открыл ящик с шампанским и угощал всех сходящих на берег моряков. Потом суда ушли, и мы долго салютовали им вслед, забравшись на ледник. Теперь оставалось только изредка ждать почту. Самолет же с посадкой должен был прилететь лишь следующей весной, и знать это было немножко тоскливо.

Похолодало, пропали туманы. Снова стали видны дали, серый с просветами небосклон. Воду рябило, и она казалась свинцовой. Порой сквозь облака прорывалось низко стоящее солнце, готовое вскоре уйти на покой. Птичий базар пустел. Там еще оставались молодые пестрые птицы, но большая часть птиц покинула остров, откочевав в море.

Как-то в погожий морозный день я заметил желтоватое пятно на склоне ледника. Раньше его не было. Поднявшись на ледник, я увидел лежавшего медведя. Он заметил меня, встал, отряхнулся и пошел прочь. Я шел следом, пока не отчаялся его догнать. Зверь строго выдерживал интервал, и стоило мне поднажать, как и он прибавлял ходу. Так мы шли, пока я не заметил идущего навстречу нам понизу, вдоль берега острова, второго медведя. Я решил его подождать. Медведь, заметив меня на леднике, заинтересовался, свернул, подошел к отвесной стене. Оказавшись подо мной, он встал на задние лапы, пытаясь взобраться наверх. Конечно же, сделать это ему не удалось. Лед был отвесным и гладким, но, почувствовав его страстное желание добраться до меня, я невольно ощутил страх и отшатнулся, опасаясь в ту минуту нечаянно свалиться. Этот-то, показалось мне, не побоялся бы съесть человека.

Возвращаясь обратно, спустившись с ледника, я увидел этого медведя неторопливо идущим впереди по направлению к станции. Успев оправиться от страха, вновь уверовав в силу ракетницы, я пустился за ним бегом и почти догнал, но зверь обернулся, увидел меня и бросился прочь, да так споро, что я в растерянности остановился: за кого же он принимал меня там, на леднике, когда хотел взобраться наверх?

Медведи продолжали нас удивлять, каждым посещением преподнося что-то новое, неизвестное в их поведении. Иные медведи, казалось, выходили к острову случайно. Я запомнил, как подплывший медведь выбрался на берег, понюхал камни и уплыл обратно, не выказав никакого желания постоять на земле. Заходили на остров в поисках места для берлог беременные медведицы. Эти не задерживались. Нас заинтриговало то, что медведи всегда заявлялись поодиночке. И однажды старшему метеорологу вздумалось доказать нам, что медведи боятся встречи друг с другом.

Он облачился в медвежью шкуру и двинулся навстречу пришедшему в тот день медведю. Пришелец попятился, развернулся и ушел, исчезнув за плотной пеленой тумана. Метеоролог, скинув шкуру, торжествовал. Но радоваться ему пришлось недолго. Медведь вскоре вышел из тумана, но на этот раз за ним следовал второй, гораздо более крупный и матерый. Медведи принялись ходить, как на манеже перед выступлением, а наш незадачливый экспериментатор поторопился скрыться. Второй раз рисковать ему не хотелось. Медведи не проявляли враждебности друг к другу, но, когда дороги их пересекались, не пытались сходиться, будто тоже не желая лишний раз рисковать.

В октябрьские морозные дни наш старик подстрелил лахтака. Повар тут же освежевал тушу, достал огромную печень, пообещав хорошо угостить нас. Ветер далеко разнес запах теплых внутренностей. Дул он с моря и был довольно крепким, этак метров десять в секунду.

Сгущались сумерки, очертания льдин становились мягкими, воздух наполнился синевой. Вдруг мы увидели, как со стамухи (обломка айсберга), стоявшей метрах в трехстах от берега, отделилась глыба, будто льдина раскололась, и, описав дугу, плавно опустилась на лед. Звука мы не услышали и только тут сообразили, что спрыгнул со льдины медведь. Мы заинтересовались. Неужели, подумалось нам, с такого расстояния, да еще с подветренной стороны медведь способен услышать запах? И мы побежали ловить собак.

Когда-то робкие, прятавшиеся от медведей псы теперь подросли, окрепли и полюбили гонять зверей, которых после нападения Меченого они возненавидели лютой ненавистью. Собаки могли часами выть, вертеться вокруг медведя и, если при этом удавалось укусить его за «штаны», еще больше шалели. Глаза у них становились красными, отозвать их в эту минуту было невозможно. Больше того: без всякой дрессировки они научились в нашем разговоре улавливать слово «медведь». Стоило кому-то невзначай произнести его, как псы тут же поднимались, настораживали уши и оглядывались по сторонам. Они лучше всякой сторожевой сирены предупреждали нас о появлении зверей, но надоедали ошалелым лаем, не давая возможности полюбоваться медведем.

Ласково подманив Белого сахаром, я сгреб его в охапку, кто-то взял на руки Стрелку. Белый все понял: глаза его загорелись, он вырывался и, разозлившись, решился меня укусить, но мы успели все-таки запереть собак в угольник, пристройку для хранения угля. Сами же, чтобы ничем не помешать медведю, полезли на крышу, откуда отлично можно было наблюдать.

Медведь выбрался из торосов и вышел на берег. Было заметно, что он не может определиться, словно запах распространился на огромном пространстве. До лахтака было теперь недалеко, несколько десятков метров, и. сверни медведь резко в сторону, пройди берегом, он быстро наткнулся бы на него. Но ветер дул сбоку, и медведь, потоптавшись, пошел вперед, дальше, одновременно срезая угол, продолжая двигаться как бы по огромной дуге, центром которой была тюленья туша. Ради этого ему пришлось пройти лишних полкилометра. Он обошел дома станции, поднялся на склон ледника и здесь наконец-то уловил, откуда исходит запах тюленьего мяса.

В тот же миг он преобразился, движения его сразу стали уверенными. Он ринулся к лахтаку так, будто увидел его. Не отвлекаясь, ни на что не обращая внимания, он прошел мимо станции, обошел склад, вставший у него на пути, строго выдерживая наикратчайшую дорогу к лахтаку. Запах вел его, как невидимая нить. Чем ближе он подходил к туше, тем шаг его становился нетерпеливее. Последние метры он преодолел в три прыжка. Осторожно дотронулся до лахтака лапой, рванул кожу зубами и погрузился с головой во внутренности, став сразу страшным, хищным зверем, напоминая в тот момент даже какое-то доисторическое чудище.

Мы продолжали сидеть на крыше притихшие. Увиденное поразило. Значит, медведь улавливает запахи за сотни метров от добычи, даже когда их относит сильный ветер. И знает: для того чтобы найти добычу, надо зайти со стороны ветра. Да, это был прекрасный охотник! Но не меньше поразил нас в тот день и повар. Обычно побаивавшийся зверей, он вышел на крыльцо, увидел медведя, чертыхнулся и, не подозревая, что мы сидим на крыше и все видим, в одиночку, с ракетницей в руке пошел к медведю. Он подошел к зверю шагов на пять, так, что мы затаили в ужасе дыхание. Медведь, выпростав из туши окровавленную морду, грозно рявкнул. Но повар вскинул руку и, не целясь, выстрелил. Зеленый огонек пролетел над головой медведя — повар не попал. Но зверь от страха присел и, воровато озираясь по сторонам, побежал в сторону моря. А повар взял таз с печенкой и, насвистывая, как ни в чем не бывало, пошел домой. Ай да повар! Теперь среди нас не оставалось ни одного человека, кто с ракетницей в руке один на один не встретился бы с медведем.

Этот двадцать первый по счету медведь жил у нас долго. Туша лахтака теперь лежала у собачьих будок, рядом с домами, и медведь навещал нас по нескольку раз в день. Он уходил недалеко, ложился на виду у станции и лежал спокойно, дожидаясь, пока собаки устанут на него лаять. Собаки впрямь уставали, начинали хрипеть, изнуренно укладывались одна рядом с другой, но потом вставали и уходили — медвежьей терпеливости одолеть им было не под силу, а медведь продолжал лежать.

Но едва на станции наступала тишина — все ложились спать или садились обедать, — как медведь приходил поесть. Вновь завывали собаки, все вставали, выходили на крыльцо посмотреть. Больше всех из-за этого страдал повар, которому нередко приходилось подогревать простывший обед. Он отгонял медведя камнями, но это мало помогало. Тогда повар решил проучить зверя.

Из толстенного манильского каната он сделал обычную петлю в рост медведя и укрепил ее на двух лыжах, воткнутых в снег перед тушей лахтака, а другой конец каната привязал к трактору. По правде, мы не поверили в эту затею. Но повар оказался дальновиднее нас всех, хотя до этого всю жизнь прожил в городе и из всех зверей хорошо знал лишь кошек да собак.

В первый раз медведь попался в западню ночью. Услышав вой собак, повар ненадолго выбежал на улицу и, вскоре вернувшись, с довольным видом улегся спать. В темноте мы едва разглядели мечущегося на канате медведя и разволновались, гадая, как же его теперь освободить. Но утром медведя не застали. Он ушел, истоптав вокруг трактора снег. И мы пожалели, что случилось все ночью, думая, что больше медведь не придет. Но он приходил еще дважды, и мне всю операцию удалось заснять на пленку.

Зверь сам всовывал голову в петлю. Он спокойно вводил в нее и принимался за лахтака. Тут выбегал повар, услышавший сигнал — вой собак, — и дергал за канат. Петля опоясывала медведя поперек живота. Он взвивался на дыбы, как заарканенный жеребец, и принимался прыгать на собак, считая, очевидно, их во всем виноватыми. Петля только затягивалась туже. Бегая за собаками по кругу, медведь постепенно заматывался вокруг трактора и в изнеможении ложился. Часа через полтора затяжка петли сама собой ослабевала, и мишка спокойно из нее вылезал. Но такая «учеба» его мало вразумляла, ибо, отлежавшись, он снова приходил и снова попадался в петлю. В последний раз повар отлупил его палкой…

Медведь уходил, и я пошел проводить зверя. Наступала настоящая зима, падал снежок. Медведь шел морской походкой, покачиваясь из стороны в сторону, вдоль берега. Вот он обернулся ко мне, посмотрел, словно спрашивая: а может, и не стоит расставаться? Я пригрозил ему ракетницей — не хотелось приваживать его на темное время, уже начиналась полярная ночь, — и зверь опять зашагал вперед. Потом он прыгнул в воду и поплыл. С ледника хорошо было видно, как он лениво гребет передними лапами, как настоящий брассист, а задние поджал в коленях, совсем не работая ими. Ступни всплыли, как две подушки.

Со всех сторон к медведю плыли нерпы. Впервые видел я такое скопление их у берегов острова. Казалось, медведь, их вечный враг, заставил их выбраться из всех щелей, как появившаяся днем сова порой заставляет собираться птиц. Поблескивая черными, лоснящимися головами, тюлени всплывали впереди медведя, устремлялись ему навстречу, словно желая протаранить его, но, не доплыв, погружались под воду, осторожно появляясь сзади или сбоку. Было ясно, что медведь на открытой воде за нерпами не охотник. В такое время года добывать пропитание ему становится трудно. Это-то и заставляло двадцать первого терпеть унижения и выучку нашего повара. Так и плыл он в окружении полутора десятка тюленей, не обращая на них никакого внимания. Потом, ловко подтянувшись, выбрался на ледяной берег. Повалялся на снегу, переворачиваясь с боку на бок, отерся, вычистился и прыгнул на льдину. С нее перешел на другую и пошел, пошел в океан.

Вскоре начались метели, дом стал содрогаться от порывов штормового ветра, льдины раскалывались, плясали на волне, и мы нередко, покуривая на диване в теплой, прибранной кают-компании, вспоминали, каково там, во льдах, нашему знакомому, втайне думая, что, может, и не стоило его так скоро прогонять…

Осеннее шествие белых медведей через наш остров окончилось так же внезапно, как и началось. Последняя картина, оставшаяся у меня в памяти, — это убегающий в море одинокий зверь.

Уже приморозило, после штормов установилось затишье, и все большие разводья у острова подернулись тонким ледком, в котором матово отражался алый свет заката. Соскучившись без медведей, переставших появляться у станции, я решил поискать их у острова. И не ошибся. За северным мыском вспугнул одинокого зверя, который, заметив меня первым, сразу же пустился наутек. Он выбежал на молодой ледок, но не остановился. Было видно, как лед волнами прогибался под ним, а медведь все бежал и бежал вперед, быстро-быстро перебирая лапами, чуть скользя, напряженно выставив голову вперед. Он чувствовал лед, вероятно, как канатоходец чувствует ногой трос, но слишком большой оказалась эта замерзшая полынья. На самой середине ее медведь провалился, торопливо выбрался из воды, вновь побежал и опять погрузился в воду.

Белая чайка, неожиданно откуда-то появившись, с истошным криком спикировала на меня, едва не сбив шапку. Я вздрогнул и потерял медведя из виду. Фу ты… Я удивился, что птица оказалась тут; их давно уже не было видно. Чайка, отчаянно вереща, забравшись повыше, готовилась вновь спикировать мне на голову. Вот ведь какая! Все лето мы оберегали их гнездовье от медведей, а теперь, поди ж ты, гневается, что пугаем их кормильцев. Наверное, в эту пору медведи, воспользовавшись морозами, вставшим льдом, вовсю охотились на тюленей, и чайкам перепадали крохи от их трапезы. Я шуганул птицу, а когда отыскал взглядом медведя, тот благополучно миновал тонкий лед, отряхнулся, выбравшись на прочную льдину, и исчез в торосах.

После этого медведи надолго перестали посещать остров. Никому не удавалось увидеть их. Опять завыли метели. Скрылось как-то незаметно солнце, вплотную подступила полярная ночь. Прожив месяц без привычного собачьего воя, мы решили, что медведи, как и летом, надолго оставили нас. И порадовались. По правде говоря, навалившаяся кромешная темень к встречам и забавам с медведями не располагала. И должно быть, потому, что нам встречаться с медведями больше не хотелось, мы уверовали, что остаемся единственными обитателями, хозяевами призрачного заледенелого мира. А медведи вдруг возьми да и заявись, когда мы и думать о них позабыли…

Полярная ночь не такое уж тоскливое время жизни в Арктике, как это может показаться несведущему человеку. Темнота неприятна и угнетает обычно вначале, когда после света полярного дня приходится приноравливаться к жизни в постоянных сумерках. Все в это время кажется таящим опасность, заставляет постоянно быть к чему-то настороже. Таково уж, вероятно, свойство человеческой психики, впитавшей страх перед мраком со времен первобытного существования. Но без устали работающие движки электростанции дают возможность не гасить фонари на улице, в домах постоянно светят лампы, и со временем к ночи привыкаешь, а, испытав зимовку в первый раз, в дальнейшем ожидаешь ночи, рассчитывая получить и определенные удовольствия. Начинается повальное, запойное чтение, просмотр всех имеющихся на станции кинофильмов. График жизни смещается, нередко по ночам перестают спать, стараясь подольше побыть в обществе друг друга. Время проходит за разговорами, обсуждением жизни.

Морозы стоят сильные, нередко небо бывает безоблачным. Ярко светятся в прозрачном воздухе мириады звезд, отчетливо видны пролетающие спутники. Часами порой мерцают разноцветные сполохи сияния, то разгораясь, то затухая. Зеленоватыми огнями переливаются занавеси — «драпри», сходятся к зениту лучи «шатровых» сияний. Только мороз торопит, не давая возможности сполна насладиться столь величественным зрелищем. В такие моменты я не раз думал: сделать бы вместо крыши над кают-компанией прозрачный купол — и кино можно было бы не смотреть! Сиди себе в тепле, любуйся. Когда же на небе появляется полная луна, то темнота становится и вовсе незаметна. Луна светит так ярко, что при свете ее можно читать. Отчетливо видны дали, зернистый снег.

В такие дни я смело уходил оглядывать окрестности острова, снимать в лунном свете его ледяные берега. Порой ракетницу я брал с собой только для того, чтобы подсвечивать при съемке льдины, и ни разу сердце не ёкнуло, если собаки вдруг с лаем убегали в торосы. Думалось: опять ошиблись, треск льдин приняли за шаги медведя. Так я был уверен, что медведи не могут в это время бродить в наших краях. Больше того, от прошлых зимовок в голове у меня засела непонятно откуда возникшая мысль, что медведи не появляются в пургу, в сильный ветер. И словно для того, чтобы убедить меня в обратном, медведи заявились в декабрьский лютый мороз, в пургу, в самый разгар полярной ночи. И явились такими, что у нас и мысли не появилось позабавиться с ними, как осенью.

Ночной гость, стоявший в слабом свете уличного фонаря над тем местом, где под метровым слоем снега хранилась туша лахтака, показался страшным. Это был исполин, размерами напоминавший лишь самого первого, зашедшего к нам весной медведя. Весил он, должно быть, более полутонны, и чувствовалось, что и при таком лютом холодище и ветре никаких неудобств он не испытывал. Уткнувшись носом в снег, он временами пытался разгребать его лапой, но делал это как-то лениво, без вдохновения, словно был сыт.

Соскучившиеся по медведям псы, с азартом выскочившие вслед за нами, с истошным лаем привычно устремились было на зверя, но тот только пристально глянул на Белого да повел в его сторону головой, и пес, приблизившись и ощутив размеры зверя, заскулил, завизжал от страха, тормознул всеми четырьмя лапами, боком шарахнулся в сторону и больше уже подходить близко к нему не решался. Стрелка же и не попыталась приблизиться, облаивая медведя издали, мешаясь у нас под ногами.

У меня не оказалось годных батареек для вспышки. Я хранил их специально на этот случай, но слишком уж долго пришлось ждать, и батарейки сели. Тогда механик быстро сообразил приспособить для вспышки аккумулятор, но весил он без малого десять килограммов. Опутанный проводами, как паутиной, с аккумулятором наперевес и даже с двумя ракетницами в кармане, я чувствовал себя перед медведем неуверенно. Съемка явно не получалась. В какой-то миг, когда медведь уж слишком пристально стал глядеть на меня, я, побоявшись, что за этим последует нападение, поторопился достать из кармана ракетницу, но слишком рано нажал на взведенный курок, и выстрел случился в кармане. Медведь вздрогнул. Ракета прожгла шубу, и, раздосадованный вконец, я отошел.

— Эх, какие кадры пропадают! — вскричал старший метеоролог и тут же бросился распаковывать присланный нам в навигацию прожектор. Он собирался сделать это уже полгода, а тут справился за несколько минут и, подняв прожектор на крышу дома, направил луч света на медведя. Зверь вспыхнул, как фосфорный, показавшись нам в тот момент белее снега. Он поражал своими могучими формами. Дородный, отъевшийся, мощный. На спине у него заметно выделялся загривок, тело при ходьбе колыхалось, как мешок, наполненный жиром. И это в самый разгар полярной ночи, когда большинство медведей, по моим представлениям, должно было спать в берлогах! Этому скитаться в темноте, видно, было неплохо. И охотой он, судя по всему, был доволен. Подумалось, что если предположения ученых о существовании «кольца жизни» верны, то явился он непременно оттуда.

Огромный зверь замер и стоял, подняв голову и не шевелясь. Доселе невидимые, как светляки, искрились вокруг него снежинки. Даже собаки перестали скулить. Наступила тишина, нарушаемая лишь завываниями ветра. Ослепленный светом, медведь будто заснул. Потом опустил голову, сделал шаг в одну сторону, в другую. Свет словно причинял ему боль, он заторопился избавиться от него, но луч прожектора не выпускал медведя. И тогда, припадая на лапы, став похожим на доисторического ящера, медведь, озираясь, побежал в спасительную темноту, вмиг растворившись в ней, словно его и не было.

Отложив прожектор и собравшись было слезать с крыши, старший метеоролог, один не терявший веселости, вдруг с восхищением воскликнул:

— Братцы, а не двоится ли у меня в глазах? Медведей-то, кажется, пара!

Мы обернулись и поспешно взобрались на крыльцо. У соседнего дома, под освещенными окнами, ходил второй, такой же здоровенный медведь! При виде его даже жутко стало. Показалось, что медведей во мраке ночи ходит видимо-невидимо, того и гляди начнут выползать отовсюду, как тараканы. Метеоролог снова включил прожектор, и второй медведь сам вошел в круг света, словно пожелав испробовать на себе силу прожектора. Только тогда я вспомнил про фотоаппарат. Но и этот медведь долго не выдержал. Как глубинная рыба, вечно живущая в темноте, он поторопился вывернуться из пучка света и сразу же пропал в ночи…

В дом мы вернулись озадаченные и молчаливые. Несомненно, в голове у всех вертелось одно: что делать, если звери, как предыдущие, вздумают поселиться у домов, привлеченные останками лахтака? Встречаться с такими гигантами не особенно хотелось. Я молчал, не зная, что сказать, чем успокоить.

— А шкура-то какая! — сказал неожиданно механик. — Белая-белая! Ость длинная! Для заготовки в самый раз сейчас!

— Да заткнись ты, фарафон! — цыкнул на него метеоролог. — Ну зачем она тебе? Зачем?

— Под трактор буду подкладывать, — обиделся механик. — Вместо подстилки, когда капремонт придется делать. Будто не знаете — радикулит у меня.

Это его заявление всех рассмешило. Думаю, что, и не охраняй закон медведей, ради этого-то уж ему никто бы не позволил уничтожать таких прекрасных зверей. Все стало ясно. Всерьез никто и не вздумал помышлять об избавлении от них таким образом.

Несколько дней прошло в напряженном ожидании встречи, но ночные пришельцы больше не появлялись. Будто зашли лишь для того, чтобы мы не забывались, не почувствовали себя хозяевами в их исконных краях. Стало ясно, что белые медведи могут и не залегать на зиму в спячку, вести активный образ жизни и во мраке полярной ночи, и в это время, как и всегда, следует быть настороже. Но как раз в это-то напряженнейшее время нервы зимовщиков сдали, и мы остались жить без собак, которые, как никогда, были нужны нам теперь.

Случилось непредвиденное, но в общем-то характерное событие, показавшее со всей наглядностью, что жизнь в высоких широтах в условиях замкнутости и уединенности бывает довольно сложна и требует тщательного подбора всех членов коллектива зимовщиков.

Два наших самых бывалых специалиста вдруг загорелись желанием заняться охотой на песцов. Дело это, надо сказать, невозбраняемое и выгодное для государства, хотя надеяться на охотничий фарт в этих широтах — сущая блажь, которая скорее свидетельствует о влиянии полярной ночи на человеческую психику. Песцы в районе острова были крайней редкостью. Мы видели лишь одного, которому медведь оторвал хвост. Да и что им делать в просторах океана, где нет леммингов, основного их корма! Но как всякие одержимые, наши «старички» не вняли голосу разума, насторожили на ледяном побережье капканы. И все бы ничего, пусть бы маялись, время от времени совершали бы променаж по берегу. Но, охваченные азартом, они не подумали поставить об этом в известность остальных.

Молчали в первый день, когда обнаружилась пропажа собак, когда еще можно было их спасти. И лишь на второй день, когда разыгралась пурга и стало очевидно, что с собаками случилось несчастье, они признались, что поставили на песцов капканы. Все стало ясно. Хотя они и уверяли, что отогнали в тот момент подальше собак, припугнули их хорошенько, но разве собак так удержишь! Собаки пропали. Когда стихла пурга и можно было отправиться на поиски, мы нашли их в песцовых капканах. Белый еще был жив, но не признавал людей, бросался на них, и молодой метеоролог неожиданно для нас пристрелил его. Метеоролог был как бешеный в тот миг, и мы вынуждены были отнять у него ружье. Он больше всех любил и баловал раньше этого пса, и мы не знали, как объяснить эту внезапную жестокость. Ведь пес. пусть калекой, мог бы жить.

— Нет, — надрывался метеоролог, — пусть эти песцеловы сполна получат за содеянное! Пусть поживут без собак и узнают, что это такое!..

Парень этот всего лишь второй раз видел полярную ночь, не дорос до жизни на высокоширотных станциях, хотя специалист он был и неплохой. Но и «старички» в этом деле проявили себя не с лучшей стороны. Отношения на станции накалились. Жить без собак стало значительно скучнее, да и на метеоплощадку выходить приходилось, оглядываясь.

А время шло, постепенно рассветало, и это радовало. Все короче становилась ночь, медленно затягивались возникшие в отношениях между людьми трещины; обе стороны осознавали, что погорячились, а в результате наказали сами себя. Но кто знает, как бы долго еще не улеглись обиды, если бы опять белые медведи не заставили нас сплотиться, показав себя на этот раз настырными и грозными зверями…

Все весенние медведи, как мы потом подметили, были крупными. Выглядели они как самоуверенные купцы и прохаживались по территории полярной станции, как меж торговых рядов, не имея привычки подкрадываться или при виде человека сразу же убегать, как нередко поступали звери осенью. Они приближались степенно, полузакрыв глаза, опустив голову, словно не замечая людей.

«Первая ласточка» — большой, длинный самец пришел, когда окончилась ночь. За день до этого мы выбежали из домов, разбуженные грохотом. Насколько хватал глаз, всюду в море в полнейшем безветрии двигались льдины. Со страшным треском они напарывались друг на дружку, надвигались на ледяные поля, образуя гряды обломков, напирали на берег, возводя вдоль него высоченные баррикады. Стоял такой грохот, как будто началась артиллерийская канонада или рушились под откос железнодорожные составы. Глядя на этот хаос, мы порадовались, что стоим на тверди.

Подвижка прекратилась на следующий день так же внезапно, как и началась. Все стихло, неузнаваемо изменился лишь пейзаж. И тут-то, будто разбуженный грохотом подвижки, явился на остров этот длиннотелый самец. Появление его в первый раз едва не осталось незамеченным. Встретившийся с ним ночью старик, растревоженный в последние дни телеграммами из дому, рассеянный и занятый своими мыслями, увидел медведя — и сразу же о нем позабыл.

Я встретился с Длинным, отправляясь на обед. Не одевшись, торопясь добежать побыстрее, я едва на него не налетел. Медведь невозмутимо взбирался на крыльцо кают-компании впереди меня. Я опешил. В любую минуту кто-то мог выйти из двери и столкнуться с медведем нос к носу, а зверь был огромен. Не размышляя, я быстро вернулся, захватил ракетницу. Медведь уже взошел на крыльцо, из тамбура виднелась лишь половина белого туловища. Обежав дом и спрятавшись за поленницей, я выстрелил из ракетницы и угодил медведю в зад. В тот же миг медведь скрылся в тамбуре целиком. Загрохотали хранившиеся там коробки кинокартин. В панике, испугавшись, медведь не сразу сумел выбраться. После некоторого замешательства он огромным прыжком выскочил из двери и галопом устремился в родные льды моря. Но там опомнился, будто одернув себя за столь недостойное поведение, и принялся неторопливо и с достоинством, как ни в чем не бывало, прогуливаться на виду у станции.

Я пошел за ним, вооружившись двумя ракетницами и фотоаппаратом. Медведь, будто не замечая меня, стал отходить. Особенно приближаться я не старался, помня случай со вторым медведем, который заставил меня поволноваться весной. Но и медведь не давал мне возможности подойти ближе. Вскоре он поднялся на задние лапы — тут-то я поразился его высоте — и полез на торос. Легко взобравшись на самый его верх, хотя обломок льда равнялся по высоте трехэтажному дому, он улегся там и посмотрел на меня, напомнив в этот момент пантеру. Погода была не для съемки, облака затянули небо, а подойти поближе я не решился.

Ночью вахтенный метеоролог, отправляясь на метеоплощадку, не смог открыть дверь. Чертыхнувшись, озлясь, что кто-то так нескладно шутит, он с силой приналег на дверь — и в образовавшуюся щель увидел белую медвежью шкуру. Длинный — а это был он — не обратил на толчок никакого внимания, продолжая спокойно оставаться в тамбуре. Метеоролог выстрелил в него из ракетницы в упор. По опрокинутым и разбросанным на полу вещам, которыми мы любовались наутро, можно было догадаться, что медведь не сразу нашел после этого выход. Пока он отыскивал дверь, на него свалилось с полок не менее полусотни коробок с кинофильмами, и зверь, зарекшись, должно быть, раз и навсегда заходить в человеческое жилье, ушел к себе во льды.

Второй весенний пришелец был покороче, поквадратнее, но тоже очень внушителен. Все высыпали на крыльцо и увидели его стоящим на сугробе в пяти-шести метрах от дома. Теперь, при отсутствии собак, медведи могли появляться у домов совершенно незаметно. Медведь не прореагировал на появление людей, будто считая недостойным для себя обращать на них внимание. Закрыв глаза, словно в дреме, подняв голову, сдвинув ноги, он втягивал носом запахи и, как дегустатор, с вожделением их распознавал. Надышавшись запахами аппетитно пахнущего, наполненного всякой снедью дома, мишка отошел и принялся изучать бочку из-под солярки. Как раз сквозь облака проглянуло солнце, и мне захотелось снять этого самоуверенного красавца в контражуре: с белым светящимся нимбом на отпечатке он был бы просто великолепен! Я уже видел этот кадр, и остановить меня в ту минуту было бы трудно.

Когда я сошел с крыльца и двинулся мимо построек станции, зверь вначале не обратил на меня внимания. Отыскивая нужную точку, я обошел его и оказался перед ним на фоне моря. И тут, когда он увидел меня, черную подвижную точку на фоне всторошенных льдов, то вмиг подобрался и с резвостью, необыкновенной для такого гиганта, помчался ко мне.

К тому времени я успел познакомиться с характерами не менее трех десятков зверей, приноровиться к их поведению, научился быть готовым к тому, что зверь при случае может и повернуть на человека. Но тут я растерялся. Слишком неожиданным был такой оборот дела для полнейшего с виду флегматика.

Успев сделать лишь один-единственный кадр, я тут же вскинул ракетницу и выстрелил. Но было слишком далеко, и я не попал Огонь пролетел над медведем. Тот только на мгновение задержался, но уже в следующую секунду снова бежал за мной с прежней быстротой.

Я клял себя, что не взял второй, запасной ракетницы. Убегая, я со всей отчетливостью понимал, что добежать до спасительного крыльца не успею, медведь догонит меня. Жизнь моя снова повисла на волоске. Стена склада закрыла меня от стоящих на крыльце людей, они не могли вмешаться, прийти на помощь. И бегством своим я уже раззадорил медведя, так что сам по себе он не мог остановиться, оставить это занятие. Вспомнилось, как на мысе Челюскин, погнавшись за убегавшим человеком, медведь ударил его лапой и убил… Опять, как и в первый раз, почти автоматически, неосознанно я остановился и сделал последнее, что мог: не обращая внимания на скачками приближающегося зверя, разломил пистолет, выбросил гильзу, вогнал новую и, почти не целясь — времени на это не оставалось, — выстрелил! Грохота выстрела я не услышал, но заметил, что попал. Зеленый огонь ракеты ударил медведя в правое плечо, едва не просвистев мимо.

Удивленный и оглушенный, медведь, выставив вперед лапы, проехался по инерции, так что снег брызнул из-под когтей. Как же он в гот момент был великолепен! Огромный, с напрягшимися мышцами, изогнутый, словно потягивающаяся кошка! Если бы я решился опустить ракетницу и снять его, то получился бы лучший в мире снимок белого медведя. Но страх за собственную жизнь на этот раз победил. Еще готовый к тому, что медведь ринется на меня вторично (а теперь до него было рукой подать), я спешно перезарядил ракетницу, швырнул в него стреляной гильзой и крикнул в отчаянии:

— Пошел, пошел отсюда, гад!..

Медведь выпрямился. Дым упавшей ракеты щекотал ему ноздри. Он замотал головой, попятился и. сразу же став опять большим, ленивым, рыхлым, волоча лапы, как больной старик, повернул и зашагал к морю.

Как мне захотелось влепить ему заряд вслед, увидеть, как он подскочит и побежит. Но медведь, словно прочитав мои мысли, обернулся и посмотрел на меня так, будто хотел сказать: «Только посмей, только попробуй стрельни!» И я не решился. Уж больно грозным показался мне этот зверь. Проводив его до торосов, я все-таки успел сделать несколько кадров на память. И теперь, разглядывая эти фотографии, где на плече медведя отчетливо виднеется черная отметина, я всякий раз думаю, что мне здорово повезло. Примчавшийся мне на подмогу с карабином повар, увидев, что все обошлось, промерил шагами расстояние, с которого я выстрелил по медведю, и восхищенно покачал головой:

— Восемь шагов оставалось, начальник. Ты уж прости, — сказал он, — но я думал, что мы тебя отсюда в цинковом ящике повезем…

Урок, преподанный нам этим медведем, был и в самом деле серьезным. На этот раз нападение не было спровоцированным. Медведь мог так же кинуться на проходящего мимо случайного человека, и, следовательно, от отдельных медведей можно подобного ожидать.

Но на этом дело не кончилось, и весенние пришельцы продолжали преподносить нам «сюрпризы», выказывая новые стороны своего характера, словно задавшись целью доказать нам, что от медведей ожидать надо всякого и просто необходимо постоянно быть начеку, живя рядом с ними.

Третий зверь из весенних этого года, а по счету сороковой был поподжарее, чем все предыдущие, но ростом не меньше. Передние лапы его, может, как раз оттого, что он не был жирным, казались кривыми, с желтыми полосами изнутри. Первым его повстречал старший метеоролог у метеоплощадки. Он рассказывал, что медведь уставился на него и стал подпрыгивать на месте, будто желая испугать, но в общем лишь позабавив нашего метеоролога. Попрыгав-попрыгав, медведь ушел торопливо во льды, и мы подумали, что навсегда. Но Кривоногий спустя сутки объявился.

На станции у нас в то время жили два медвежонка. Мы раздобыли их по просьбе Архангельской зообазы, произведя отлов по специальному разрешению. Но взялись за дело в основном только ради того, что надеялись: медвежата, известные своим шаловливым нравом, позабавят нас, скрасят жизнь — скучно было жить без собак. Но все получилось иначе. Медвежата оказались с характером. Один постоянно рвался в бега, исчезал, пропадая неизвестно где по нескольку суток. Второй же, хотя и не отходил далеко от домов, не становился доверчивым, продолжая настороженно относиться к людям.

Беглеца пришлось посадить на цепь. Днем медвежата играли под окном кабинета метеорологов на улице, а на ночь мы отводили их в предбанник. В тот день я отводил медвежат. Ворчун, шедший на поводке, взбеленился, разревелся, упирался, наотрез отказываясь идти. Я волоком затащил его на крыльцо. Второй медвежонок, обычно сам, без понуканий, следовавший за своим братцем, наслушавшись визгу, насторожился и. уже взойдя на крыльцо, подняв лапу и постояв так, повернул обратно. Не убегавший никогда, тут он припустил от меня и скрылся среди торосов в море. Я долго наблюдал за ним с крыши и успокоился, только когда заметил, что беглец возвращается. Медвежонок улегся на своем любимом месте, у окна метеорологов, я и решил, что если он переночует там, вреда особого не будет. С этими мыслями я спустился с крыши и занялся какой-то работой у себя в доме, как вдруг за мной прибежали.

— Медведь нашего медвежонка уносит! — кричал испуганно молодой метеоролог.

За домом мы увидели Кривоногого. При нашем появлении он остановился. Он держал медвежонка за голову, и тот уже не шевелился. Зверь мотнул башкой и отбросил медвежонка в сторону. Приподнявшись на задние лапы, он ударил передними, сведенными вместе, о снег, как это делают песцы, когда хотят выгнать лемминга из норы, и вдруг стремительно бросился на нас. Мы были вооружены, но, забыв про ракетницы, в ужасе помчались прочь и едва успели захлопнуть за собой дверь.

Никто не видел, как все произошло. Вполне возможно, что медвежонок сам устремился к зверю, приняв его за медведицу, и Кривоногий цапнул его, как цапают щенков все самцы.

Отдышавшись, мы вышли. Кривоногий нас ждал, но к медвежонку больше не подходил, словно позабыв о нем. Мы открыли по нему огонь из нескольких ракетниц. Медведь, к нашему изумлению, с лихостью стал носиться за горящими ракетами! Он ловил их и норовил прихлопнуть лапой. Но после того, как одна ракета попала в него, медведь вприпрыжку поскакал на восток и исчез навсегда во льдах…

Обеспокоенные за судьбу оставшегося медвежонка, мы пристроили его на чердаке, не решаясь больше выводить на улицу. Но он умудрился выпрыгнуть оттуда и несколько суток где-то пропадал. После случившегося мы уже отчаялись увидеть его живым, но, оголодав, беглец сам вернулся к домам. Тогда мы поселили его у себя в доме. Он убежал и оттуда, сообразив открыть защелку форточки и выбравшись через окно. Еще дней пять он разгуливал где-то в торосах, подтвердив пословицу, гласящую, что, «кому суждено быть повешенным, тот никогда не утонет». Вскоре после того, как он благополучно вернулся и дал себя поймать, мы стали свидетелями сцены, которая убедила нас в этом.

Кончался апрель. Где-то на Диксоне готовился к вылету на наш остров самолет со сменой. Жить на острове нам оставалось считанные дни. Морозы ослабли, легкие облака затянули небо, льды припорошил свежий, ослепительно белый снег.

Выйдя на крыльцо, я приметил, что с западной стороны вдоль берега острова движется к станции медвежье семейство: медведица с двумя крупными медвежатами. Звери шли неторопливо, медвежата часто присаживались. Видимо, жарко им было в роскошных белых шубах в такую теплую погоду. Стояла удивительная тишина, и медведи шли, ничем не нарушая ее, напоминая десантников в маскхалатах. Когда они поровнялись с домами станции, один медвежонок прилег, и все остановились. Хорошо было видно, что медведи тяжело дышат, из пастей их вырывается пар.

На мгновение оторвавшись от наблюдения за ними, я увидел, что с другой стороны навстречу им движется огромный самец. Выбежавшие на крыльцо наблюдатели затаились. Что-то будет, как встретит «матерого» медведица? Звери не видели друг друга. Самец шел легко, быстро, словно имея какие-то определенные намерения, продолжая двигаться в сторону станции.

Осторожная медведица первой обнаружила его. Учуяв что-то, но еще не видя самца, она заволновалась, заходила вокруг медвежат, поднялась на задние лапы. До медведя было еще метров двести, когда она заметила его и, не издав ни единого звука, галопом пустилась бежать в море, к видневшейся вдали полынье. Увальни-медвежата последовали за нею, всем видом своим показывая, что понимают необходимость бегства. Больше уж они не капризничали, и вскоре все трое скрылись далеко во льдах.

Самец встал как вкопанный, наткнувшись на следы зверей. Внимательно оглядевшись и никого не увидев, он взобрался на торос, встал на задние лапы и еще раз оглядел окрестности. Потом вернулся и стал внимательнейшим образом изучать следы. Уткнувшись в снег носом, он долго не отрывал головы, переходя от следа к следу, и, наконец во всем разобравшись, верно определив направление, в каком исчезли звери, решительно направился за ними к полынье. Вначале он только прибавил шаг, но затем, как и скрывшиеся от него медведи, перешел на галоп…

Что заставляло его трепетать от нетерпения в предвкушении встречи? Желание повстречать медведицу? Вполне могло быть и такое, но почему-то нам подумалось, что медвежатам при этой встрече несдобровать, и очень захотелось, чтоб медведице удалось увести их. Стало ясно, что от таких матерых зверей можно ожидать всякого: они не преминут схватиться с грозным соперником, но и не пощадят слабых медвежат. Это было последнее наше «открытие», касающееся образа жизни белых медведей.

Больше мне уж нигде не довелось так подробно знакомиться с их жизнью. Но и того, что удалось узнать на Виктории, было немало. За время жизни на этом острове я в корне изменил свое представление о белых медведях, научился уважительно относиться к ним. За год мы могли наблюдать в этом «медвежьем углу» более четырех десятков зверей. Очень много, казалось бы, для современной Арктики, но невероятно мало по сравнению с теми годами, когда их добывали сотнями. Да, медведи — грозные звери. Нельзя утверждать, что они вовсе безопасны для человека. Но мне стало совершенно ясно, что их надо, необходимо беречь и охранять и что жить с ними мирно, как это получалось у нас на острове Виктория, можно!

Моторы ревут в надсадном упоении. Кажется, того и гляди, оборвав песнь на полуслове, смолкнут и замрут. Но так только кажется. Который уж час летим.

Пейзаж под нами не меняется. Под крылом — льды. Тысячи километров остались позади, а им конца и краю не видно. Неторопливо ползут и ползут навстречу. И, глядя на них, воочию начинаешь понимать, до чего же велик этот ледяной океан — белая, однообразная пустыня.

Летим к научно-исследовательской полярной станции «Северный полюс-16». Она дрейфует в районе полюса относительной недоступности, в западном полушарии. Ее координаты — 83 градуса северной широты, 207 градусов восточной долготы. Нам предстоит там высадиться, развернуть радиостанцию, наладить работу временного ледового аэродрома. Весна в Ледовитом океане— напряженная пора работы. Меняются коллективы дрейфующих станций, завозится на них необходимое продовольствие и оборудование, и нам предстоит помочь в этом полярникам.

Самолет набит ящиками, тюками и каркасами разборных полярных палаток, спальными мешками, бухтами провода и напоминает склад. Тесно. Внутри фюзеляжа, по бокам, — желтые цистерны дополнительных бензобаков. Дверь в пилотскую открыта. Людей там сейчас больше обычного. Летят командиры-наставники, лучшие пилоты. Рейс пробный. Первая посадка на льдине, которую подыскали полярники.

Расстегнув молнию куртки, без шапки привычно расположился у бензобака Александр Пугачев — Кузьмич, как его иногда называют. Старший радист экспедиции. Высаживаться на дрейфующие льды ему не впервой. Припоминается, как, затаив усмешку, объяснял он новичкам, отчего льды в океане трещат и ломаются.

— Земля, она какая? — вопрошал он и сам пояснял: — Круглая. А лед? Попробуй положи его на шар. Вот он и ломается. И в океане так.

Сейчас Пугачев — само спокойствие и невозмутимость. А его тезка, Александр Матвеев, которому предстоит принимать самолеты на льду, чувствуется, не находит покоя. Он безотрывно глядит вниз и, когда там начинаются полосы трещин и разводий, беспокойно ерзает на месте и покачивает из стороны в сторону головой, как бывший летчик, прекрасно понимая, что нелегко садиться на такой лед.

Из кабины выходит штурман. По довольному выражению его лица и движению губ, не слыша слов, догадываюсь: пересекли сто восьмидесятый меридиан. Теперь Северный полюс остается слева и позади. Недалеко и до цели — полюса недоступности…

Этого малоизученного района Ледовитого океана, наиболее удаленного от побережья и самого труднодоступного, люди достигли впервые лишь в 1941 году.

В 1926 году Амундсен и Нобиле, совершая на дирижабле «Норвегия» перелет со Шпицбергена через Северный полюс на Аляску, прошли над восточной границей ней шеданного района. Но сплошная облачность помешала им ознакомиться с таинственным, недосягаемым местом. После этой экспедиции Руал Амундсен записал в дневнике: «Не летайте в глубь этих ледяных пустынь. Мы не видели ни одного годного для спуска места в течение всего нашего полета до полюса и от него до 86 градуса северной широты вдоль меридиана мыса Барроу. Ни одного!»

А через год американские летчики Эйельсон и Уилкинс решили вопреки его предостережениям достигнуть полюса недоступности на самолете. Не долетев до него 650 километров, они вынуждены были из-за неисправности мотора совершить посадку на дрейфующие льды. Промеры, сделанные ими при посадке, показали неожиданную глубину океана: 5540 метров показал эхолот! Нечего было и надеяться искать здесь землю. Открытие это стоило всех невзгод, выпавших на долю отважных летчиков. Им удалось благополучно вернуться обратно, но тайна полюса недоступности оставалась неразгаданной.

И вот в апреле 1941 года, после тщательной подготовки, во время которой был учтен опыт и американцев, и наших летчиков, высадивших первую дрейфующую станцию на Северном полюсе, советские полярные летчики на четырехмоторном самолете «СССР-Н-169» трижды сели на дрейфующие льды полюса недоступности и установили в этой точке Ледовитого океана алый флаг нашей Родины. Полет выполнил летчик Иван Черевичный, штурманом был в этом полете Валентин Аккуратов.

Их посадки на лед, во время которых проводились научные наблюдения, явились прообразом «прыгающих отрядов» ставших регулярными и обычными высокоширотных экспедиций «Север».

На ледовой базе, где наш самолет по пути на полюс недоступности опустился на дозаправку, мне, новичку высокоширотной экспедиции, вылетавшей работать на дрейфующие льды в двадцать второй раз, довелось встретиться с ее заслуженным «патриархом».

Ледовая база — это своеобразный перевалочный пункт в океане, где находится и штаб экспедиции «Север». Меня поразило царившее здесь оживление. Темные овальные палатки с круглыми оконцами стояли улицами в несколько рядов. Сновали люди в унтах, меховых шубах с капюшонами. Виднелись домики, окрашенные в яркие, желто-оранжевые тона. На льду работали отряды ученых, функционировало синоптическое бюро, радиостанция. Рассказывали, что тут можно было и помыться в бане. Из большой темной палатки КАПШ-2, стоявшей поодаль от лагеря, валили клубы пара. Взлетали вертолеты, «аннушки», развозящие группы исследователей по окрестным льдам. Пока мы заправлялись горючим, взметнув клубы снежной пыли, на лед опустился серебристо-красный четырехмоторный самолет АН-12. К нему тут же устремились люди, подкатили миниатюрные тракторы, начали выгружать из его чрева, напоминающего пульмановский вагон, бочки с бензином, газовые баллоны для обогрева палаток. Этот самолет за насупленный вид, неприхотливость в обслуживании и хорошую грузоподъемность высокоширотники в шутку прозвали «фантомасом». И тут я увидел, что в составе экипажа, выбравшегося на лед поразмяться, находится и заслуженный штурман полярной авиации сам Валентин Иванович Аккуратов.

Отойдя в сторонку, он набивал табачком трубку. Я слышал, что на льду он всегда закуривает табак, ящик которого он нашел в те давние годы, когда ему довелось исследовать острова Земли Франца-Иосифа. Там. на месте стоянки экспедиции герцога Абруццкого, который безуспешно пытался достичь полюса, и был найден им этот табак, который, конечно, был отменно хорош, так как пролежал в Арктике много десятков лет.

Мы поздоровались. Аккуратов радушно пожал мне руку. Закурил, затянулся. Узнав, что я следую к полюсу недоступности, чуть склонив голову набок, окинул взглядом ледовый аэродром, сказал восхищенно:

— Да, дела… Трудно Арктику узнать!.. — Но меня уже звали, самолет заправился, надо было бежать. — Ни пуха, — сказал Аккуратов. Как-то язык не повернулся ответить так, как следовало. — К черту, к черту, — сказал за меня Валентин Иванович.

Аккуратов был одним из инициаторов исследования просторов Арктики с помощью авиации, верившим, что только так можно изучить труднодоступные районы Ледовитого океана. Первые смелые полеты в глубь пугавших исследователей пространств доказали подобную возможность. Но дело надолго приостановила война. Лишь после окончания ее возобновились воздушные экспедиции в высокие широты Арктики. Территория эта все более заселялась, обживалась, и в подобных экспедициях появилась насущная необходимость.

Теперь полеты над льдами, посадки на лед стали довольно обычным делом, но риск не исчез. С первых дней работы в Арктике я оказался связан с авиацией, помогал самолетам летать над льдами, держал с ними связь. Нередко «сопровождал» и самолеты высокоширотных экспедиций, и, помню, были случаи, когда приходилось принимать экстренные сообщения об авариях и вынужденных посадках.

Как раз перед вылетом к полюсу недоступности наш неунывающий Пугачев рассказал, как при заходе на посадку на льдину, выбранную полярниками СП-13, самолет их ударился лыжей о ропак. Как летчикам удалось удержать самолет, представить трудно, но они сумели это сделать и довели машину до материка. Там еще долго пришлось летать над аэродромом, сжигая горючее. Затем с выключенными моторами они сели «на брюхо»…

Но особенно мне, работавшему тогда на мысе Челюскин, врезался в память случай с одним из самолетов, которые устанавливали на дрейфующие льды океана автоматические радиовехи и ДАРМСы — дрейфующие автоматические радиометеостанции.

Погода была в тот день неважной, мело. Но летчики на этих машинах были настоящими асами. Я вышел на крыльцо посмотреть, как они взлетали. Делали они это лихо — взлетали с интервалом в пять минут друг за другом. Я видел, как, подобрав лыжи, словно утки, два ЛИ-2, следуя друг за дружкой, повернули на северо-восток. Вскоре в динамике моего радиоприемника громко застучали их позывные. Радисты докладывали, что полет начался нормально. Летчики уже установили около двух десятков ДАРМСов; верилось, что и на этот раз все кончится удачно.

— Шли на шестьсот, — докладывал потом один из пилотов, Юлий Векслер, на разборе. — Визуально, ниже облачности.

Вскоре смутно белевший ровной пеленой лед запестрел бесконечными грядами торосов, трещинами и зеркалами разводий…

Когда штурманы обоих самолетов, сверившись с береговыми пеленгаторами, подтвердили, что вышли в нужный квадрат, пилоты развернули машины и разошлись по заранее намеченным «углам».

Начался поиск. С первого же взгляда стало понятно: квадрат занозист. Трудно будет среди таких торосистых полей подыскать нужную площадку. Но ученым во что бы то ни стало хотелось установить именно здесь автоматическую метеостанцию.

Не раз летчики примеривались к вроде бы подходящей льдине. На бреющем «утюжили» ее и убеждались, что для посадки она непригодна.

Наконец один из пилотов доложил по рации, что у него на примете есть льдина метров на девятьсот.

— А у меня. — ответил второй, — тысячи на полторы.

Решено было садиться на бóльшую. Вместе с двух самолетов в несколько пар глаз осмотрели льдину. Подозрений она не вызвала ни у кого. Посовещавшись, дали «добро» и гидрологи.

Сбросили дымовые шашки. Первый самолет пошел на посадку. Второй следовал за ним, пристроившись в хвост. В задачу второго пилота входило в эти минуты наблюдать за цветом следа, оставляемого лыжами скользившего по льду самолета. Если бы цвет оказался темным, то он должен был сразу об этом предупредить товарища по радио, чтобы тот, не сбрасывая скорости, сразу же взлетал. Темный след — сигнал опасности. Значит, лед тонок.

— След был светлым, — вспоминал Векслер. — Мы прошли над льдиной и ушли на разворот, на какое-то время потеряв из виду приземлившуюся машину…

В эту минуту радисты береговых радиостанций приникли к приемникам. Перед посадкой на лед бортрадист дал сигнал: «Внимание, следить за мной». «Заходим на точку, — сообщил он, как обычно. — Прошу следить до посадки». Затем обычно следовало сообщение: «Сели. Все в порядке. Приступаем к установке ДАРМСа». На этот раз всех взволновало затянувшееся молчание.

— Удивленные молчанием, — продолжал рассказ пилот, — мы закончили разворот и увидели, что самолет как-то необычно приник носом ко льду, а подлетев ближе, разглядели, что через астролюк из него выскакивают люди. Но тут надо было делать вираж, чтобы развернуться, и мы опять потеряли их из виду…

В тот момент, когда самолет опускается на лед, люди из его экипажа в открытую дверь тоже смотрят на цвет оставляемого лыжами следа. (И им он не показался подозрительным.) На ходу двое выпрыгивают с буром из машины и сверлят льдину, измеряя ее толщину. Самолет же, не выключая моторов, «вальсирует» на льдине, ожидая сигнала. Пока работают моторы, тяга винтов словно облегчает его. Если лед тонок, то он забирает людей и сразу же взлетает. Но на этот раз самолет резко и внезапно провалился в лед, как в яму. Только плоскости крыльев еще удерживали его. Командир отдал приказ спасаться. Вода была у выходной двери. Пришлось выбираться через астролюк, выскакивать на крыло и по нему выбираться на льдину.

…С третьего захода пилот находившейся в воздухе машины пересчитал людей, понял, что спастись удалось всем, и, как он признался, только тогда у него отлегло от сердца.

Снова и снова проходил самолет над льдиной. Еще тщательнее всматриваясь в нее, решали, есть ли возможность сесть, забрать людей. После одного из заходов, развернувшись, увидели, что самолета на том месте нет. Чернела продавленная им полынья, а рядом в беспомощном одиночестве жалась горстка людей. Они не успели выбросить из самолета ни палаток, ни спальных мешков, ни неприкосновенных запасов продовольствия.

— Ох, и тоскливо же стало тогда на душе, — признался Юлий Векслер.

Неподалеку ему удалось отыскать узкую полоску ровного льда. Садиться на нее мешали надолбы, но, собрав все свое умение и волю, он повел машину на посадку. Не зря тренировались они приземляться след в след самолету, опускающемуся на лед первым. Ему удалось удачно приземлиться и забрать людей. Но эксперты при разборе разошлись во мнениях и оценили это его поведение двояко.

— Не разумнее ли было, чем так рисковать, вернуться на базу? — вопрошали они. — Вызвать для спасения людей вертолет?

— Нет, — ответил тогда Векслер. — Ждать было нельзя. Вертолета поблизости не было, и мы знали об этом. Через пять часов после нашего возвращения, как и предсказывали синоптики, началась пурга. Лишь через два дня мы смогли вылететь и на том месте, где утонул самолет, льдины не нашли. Всюду чернела чистая вода…

…Приближается и время нашей посадки. Засуетился, заходил по самолету механик из экипажа машины. Самолет снижается. Уже недалеко и до СП-16.

Пейзаж изменился. Стал неспокойнее, больше появилось воды. Пролетаем над разводьями, широченными, как реки. Русла их исчезают где-то на горизонте, а от черного зеркала воды поднимается густой туман. Желтое тусклое отражение солнца едва пробивается сквозь него. Здесь, видно, разводья образовались совсем недавно: мороз больше тридцати, и вода должна бы замерзать через несколько часов.

Огромная белая льдина приближается навстречу. Вокруг нее, как кружево на подзоре, поля торосов. Сморщенные, обезображенные трещинами и грядами обломков, льдины рядом с этой кажутся серыми.

— Прямо пекло какое-то, — ворчит хозяин будущего аэродрома Матвеев.

Внизу мелькает одинокий домик, бочки и еще какой-то скарб. Каким образом они попали в самую гущу ледяных обломков?

— Место прежнего лагеря, — подсказывает кто-то.

Трудно представить, глядя на искореженные, вздыбившиеся обломки льдин, что здесь совсем недавно жили люди, располагался научный лагерь…

Станция СП-16 была высажена на льдину два года назад у семьдесят пятого градуса северной широты. С той поры, зигзагообразно двигаясь в океане, делая петли, временами возвращаясь назад, словно для разбега, она прошла с полярниками по Ледовитому океану более трех тысяч километров. Это не рекорд, но и не такое уж малое расстояние, чтобы зимовщики не могли не полюбить ее. Бывали случаи, когда людей со льдины приходилось экстренно эвакуировать уже через месяц. Льдина разламывалась на куски, эта же — держалась.

Несмотря на кажущуюся хаотичность движения, льдина, с точки зрения ученых, совершала вполне логичный и обоснованный для этого района дрейф. Вначале она двигалась на запад, затем вдоль сто восьмидесятого меридиана стала подниматься на север. Весной прошлого года льдина, будто заколебавшись, сделала несколько витков у восемьдесят третьего градуса и пошла на восток, удаляясь от берегов нашей страны.

Предполагалось, что в дальнейшем она начнет возвращаться и, возможно, доберется до места, откуда был начат дрейф. Проследить это было чрезвычайно интересно. Дрейф ее должен был пройти через полюс недоступности, остававшийся наименее исследованной областью океана.

Но незадолго до начала экспедиции льдина раскололась. За время дрейфа, непрестанной борьбы с ветрами и течениями льдина, по всей вероятности, поизносилась. При очередной подвижке она разделилась на несколько островков. Торошение началось в центре лагеря полярников. И тогда было выдвинуто предложение прекратить дрейф станции, вывезти оттуда людей. Но не так думали сами полярники. Понимая научную ценность работ в этом районе, они сумели перебазировать лагерь, подыскали площадку для взлетной полосы. В ААНИИ (Институт Арктики и Антарктики) решили численность персонала станции сократить до десяти человек и попытаться продолжать дрейф.

…Горсточкой красных кирпичиков мелькнули внизу домики новой «шестнадцатой». Они кажутся расставленными впопыхах, но вид у лагеря обжитой. Вырывается дымок из механической, реет на мачте флаг. Мчатся за тенью самолета собаки. Льдина здесь кажется прочной. Настоящий многолетний пак. Основательная толщина ее подтверждается и невысокими гладкими всхолмлениями. Но. не успев еще как следует уверовать в ее надежность, в тот же миг замечаем сбоку борозду, делящую ее на две половины. Трещина, да какая! Будто пилой угол отхватило…

Занятый размышлениями, я не успеваю разглядеть место, где нам придется садиться, но по характерному стуку под днищем самолета догадываюсь, что летчики его уже нашли. Шасси выпущено. Замечаю: Пугачев — весь внимание, держится за переборку, нацелился вперед. Льды за окном все быстрее несутся навстречу, кажется, готовые ухватить за крыло. Торосы здесь довольно большие. Но вот толчок, совсем короткая пробежка — и оглушительный рев двигателей возвещает, что первая посадка выполнена успешно. Медленно рулим по полосе. И вот двигатели выключены.

Распахиваются створки грузового люка. С заиндевевшими бородами полярники в сопровождении вездесущих собак неторопливо бредут к самолету.

Год они провели в одиночестве. Мы для них первые люди с Большой земли. Утомленные, бледные лица. Даже мороз не стирает этой бледности, которая появляется у людей за долгие месяцы жизни во мраке полярной ночи. Только глаза — глаза, кажется, существуют отдельно, живут вне лица, сверкая и выдавая скрываемую по-мужски радость.

— Ну. дождались наконец, — говорит кто-то. и улыбки, которые до поры до времени сдерживались, сами невольно появляются на лицах.

Быстро сгрузив наши вещи, летчики тут же улетают. Им все ясно: льдина вполне пригодна для посадок. Мы достраиваем аэродром. Это несложно, основное сделали сами полярники. Матвеев оком бывшего летчика сразу замечает торосы, которые могут помешать посадке, их подрывают. Ломиками сдалбливают выпуклости на полосе. Большой мастер этого дела — радист с «шестнадцатой», высокий, в огромных валенках Олег Брок. Отличный радист, прославившийся своей четкой и быстрой работой еще на побережье, он и тут заслужил славу «ледового снайпера». Несколько четких ударов ломиком — и ухабчика как не бывало.

Трактором расчищают «карман», где самолет будет разгружаться. Трактор прозвали «Хоттабычем», и не зря. Бывает, вся жизнь лагеря зависит от его тарахтящего движка. То приходится перетаскивать дом подальше от трещины, то везти продукты с аэродрома, то выручать приборы, оказавшиеся у полыньи. Тракториста, небольшого роста паренька, которого зовут Толик, шутливо величают Глыбой. Он всеобщий любимец и уважаемый человек на станции. Арктика и Антарктика ему знакомы, и его здесь всякий знает.

Матвеев долго выбирает место, где можно было бы примостить наш командный пункт. Полярники, чтобы нам не маяться в палатке, дали напрокат балок — домик на санях. В нем печка, двухъярусные нары; жить в балке, конечно, удобнее. Место для него Матвеев подыскал в ложбинке перед высоким торосом. Отсюда ему лучше наблюдать за снижающимися самолетами. Рядом поставили палатку для движка, питающего электроэнергией радиостанцию. Быстро соединяем блоки радиостанции, но, когда дело доходит до «заземления», вместо которого используется вода океана, дело намертво застопоривается. Толщина льда в этом месте кажется непробиваемой…

Олег Брок, пришедший нас проведать, смеется: «Что тут с обычной пешней сделаешь!» — и приносит роторный бур. С его помощью мы добираемся до воды и убеждаемся, что толщина льда под нашим домом — четыре с лишним метра. Олег подсоединяет нам телефон: теперь с лагерем у нас будет постоянная связь. Помогает установить мачты радиоантенн. Торжественно поднимаем на мачте флаг. Все готово. Пугачев отстукивает первую радиограмму: «Ледовый аэродром СП-16 к приему самолетов готов».

Вернувшийся с осмотра окрестностей Матвеев грузно опускается у печки и. как всегда чуточку подумав про себя, вслух объявляет:

— Молодцы полярники! Такую работенку провернули! Лагерь свой перетащили на соседнюю льдину и полосу для самолетов расчистили. Если они говорят, что по нескольку килограммов веса сбросили за эти дни. — поверишь!

— Но если подвижка начнется вновь, — внезапно добавляет он, — то, поверьте мне. полосу эту прихлопнет, как муху.

Настоящую подвижку я видел, когда зимовал на острове Виктория. То ли в феврале, то ли в марте — над горизонтом уже поднималось солнце — без всякой видимой причины, в полнейший штиль, ледяная поверхность моря пришла в движение. Двинулись всю полярную ночь простоявшие на месте айсберги величиной с пятиэтажный дом. льды в два метра толщиной ползли на берег, вставали на дыбы, переворачивались. Грохот стоял такой, как если бы ударялись друг о друга вагоны при крушении поезда. Дня через два, когда все успокоилось, привычного, знакомого пейзажа было не узнать.

Потом небольшая подвижка случилась на Виктории летом. Льды, будто их толкал на берег какой-то исполин, приподнимались и с невероятным шумом, будто в движение пришло обезумевшее стадо животных, громоздились на берегу, образуя ледяной вал. Было это в ясную солнечную погоду. На острове жил медведь, и, хотя собаки ни на минуту не оставляли его в покое, он продолжал отсиживаться на берегу. Никакая сила не могла заставить его вернуться в родное море.

Я рассказал про все это в нашей радиорубке на КП. А Пугачев тут же вспомнил, как однажды у Северной Земли, где его высадили с радиостанцией, льдину раскололо, а в образовавшейся на месте трещины большой полынье появились невесть откуда взявшиеся лахтаки — «морские зайцы». Их было много. Черные громадные туши выскакивали из воды, словно торпеды. Лахтаки высовывались из воды до половины, словно радуясь представившейся возможности порезвиться на открытой воде, надышаться воздухом. Они подплывали близко к кромке, фыркая на людей, будто хотели выбраться. Но вскоре льдины сошлись и лахтаки пропали. Началось торошение, и на месте трещины уже была гора обломков, ледяной вал стал приближаться к палатке…

— А то еще, — припомнил Пугачев, — на СП-15 было. Осенью, под октябрьские праздники, льдину с аэродромом и моей палаткой раскололо, оторвало и далеко унесло от основного лагеря. Я вышел из палатки, а передо мной река! Шириной с Волгу, хоть садись с удочкой и рыбку лови! Телефонная связь с лагерем прервалась, там к празднику готовятся, о происшедшем и не подозревают. Динамик вовсю музыку на льду транслирует — веселись, медведи! И вызвать по рации я их не могу. Они свою рацию только в определенные сроки включают. А я один, хоть реви. Тут торошение началось, двинулся вал к моей палатке. Все ближе, ближе. Грохот стоит! Я уж шнуры развязывать стал, приготовился палатку переносить. Морозище лютый! А вал в метре от палатки замер. Только страху нагнал. Связь мы потом налаживали с помощью собаки. Как ледок окреп, к ней телефонный провод привязали, она и добежала ко мне. А через несколько дней наши льдины соединило.

И он еще в тот день порассказал бы немало, но с материка передали, чтоб следили: вылетели самолеты. Началась работа.

С тех пор как, подняв тучу снежной пыли, к нам опустился первый «борт» с первой партией груза — бочками солярки для дизелей электростанции, я потерял счет дням. Иногда мне казалось, что самолеты летают давно, что всего уже выполнено посадок двадцать и тонн тридцать груза перевезено, а Матвеев доставал свой блокнот, и оказывалось, что всего прилетело лишь десять или двенадцать самолетов и груз надо таскать да таскать. Получалось так оттого, что работали мы с Пугачевым круглые сутки. Спали когда придется, и время от этого путалось, тем более что днем и ночью сияло на небе солнце. За делом как-то забылось, где мы живем, в каких краях. И о непрочности льда позабылось. Будто происходило все это не в центре Ледовитого океана, а где-нибудь на земле, в тундре за полярным кругом.

Берегу была нужна ежечасная погода нашего аэродрома и постоянная связь. Самолеты ИЛ-14 находились в пути по четырнадцать часов. Семь до нас и семь обратно. Иногда случалось так. что аэропорты, выпустившие самолеты, к моменту их возвращения закрывались по метеоусловиям. На каждую машину приходилось по три экипажа. Отлетавший свою «саннорму» — семь часов— экипаж сменялся свежим, моторы самолетов не успевали остывать на морозе. Один из экипажей постоянно находился в лагере: здесь летчики отдыхали. Пока самолет разгружали, экипаж менялся, и отдохнувшие пилоты поднимали самолет в небо и улетали на материк за очередной партией груза.

Самолеты стартовали с материка с интервалом в час. Мы следили за их полетом. На полпути они дозаправлялись на ледовой базе. Взлетев оттуда, самолеты устанавливали связь непосредственно с нами и выходили по нашему приводу на точку. За несколько минут до посадки на связь выходил Матвеев. Он брал микрофон и забирался на торосы, а мы, пока он подсказывал условия посадки, продолжали держать связь и следить за другими машинами, которые приближались к нам.

Столовались мы у полярников. До них надо было пройти с полкилометра. Высокие, непроходимые дебри голубоватых торосов поднимались повсюду, и, хотя полярники уверяли нас, что за год жизни здесь они не видели ни одного медведя, что здесь их нет и быть не может, прежде чем выйти из домика, мы минуты на три включали движок своей электростанции. Он начинал тарахтеть так громко, что иногда пугал и нас. Как-то не верилось, что в этих льдах невозможно встретить белого медведя. Но со временем мы все же свыклись с этой мыслью. Безжизненной и мертвой была здешняя пустыня, и кают-компания полярников всегда манила нас как магнит.

Собранная из двух или трех домиков, она была самым большим помещением в лагере, хотя и не очень просторным и не очень светлым по «материковским» понятиям. Над входом в нее была вывеска: «Милли-бар». И раздевалка имелась, как в настоящем кафе. В тамбуре, где следовало снимать шубу, снежные кристаллы свешивались с потолка, как сталактиты, и, открывая дверь, каждый пропускал впереди себя облако холодного пара.

Поэтому, войдя, надо было немножко постоять, чтобы всех разглядеть. Стены и потолок здесь были деревянные, цвета мореного дуба, как на корабле. Небольшая библиотека, портрет Ленина, карта дрейфа, маленькие квадратные окошечки под потолком, со шнурковыми выключателями вентиляторы, газовый инфракрасный камин. У повара, курчавого балагура Яши. были всегда вкуснейшие обеды. Одни супы — то со снетками, то с грибами — чего стоили! А жареные куры, а лангеты! А огурцы, патиссоны и прочие разносолы! А клюква, которая всегда стояла в туесках на столе!

Каждый вечер, после ужина, здесь сходился весь лагерь, в кожаных сверкающих коричневых костюмах на «молниях», с трубками во рту бородатые полярники. В их рассказах были антарктические штормы, сверкание айсбергов, страшное завывание ветра, заставлявшего летать на месте пришвартованные к стоянке самолеты… Но чаще рассказывали так, чтобы было посмешнее.

Рассказывали, к примеру, про доктора, который, не надеясь на слух, разработал целую систему оповещения из веревочек и колец, которые должны были звенеть, как только трещина начнет разъединять льдину. Приспособление было признано всеми довольно остроумным, но и шустрые собаки проявляли к нему оживленный интерес. И в результате доктор не раз выбегал в панике на крыльцо в одном нижнем белье — и заставал резвящихся у дома собак. В конце концов это ему надоело, и, наплевав на звонки, он продолжал спать, когда трещина и в самом деле разъединила льдину. Спасибо Юре Иванову, ионосферщику. Услышав характерный щелчок разламывающейся льдины, он вышел— а домик доктора уже наполовину над трещиной свесился. Еще немного — и поплыл бы…

Обычно рассказы прерывал звонок телефона. И дежурный, взяв трубку, четко объявлял:

— Все на аэродром, «борт» на подходе!

Я хорошо помню, до сизигии (состояния, когда наша планета оказывается под максимальным влиянием притяжения Солнца и Луны) еще оставалось время. При сизигии в океане возникают волны, и в это время чаще всего и происходит подвижка ледяных массивов. Уже большая часть грузов была доставлена с материка в лагерь: горючее, уголь, газовые баллоны, продукты, не боящиеся мороза. Пятеро новых членов коллектива уже были здесь, несколько человек из старого состава улетело на материк. Оставалось перевезти последнюю незначительную часть груза. При таком темпе — два дня работы. Мы уже вслух радовались, что, может быть, все обойдется без осложнений. Но все-таки нас разломало…

Случилось это за день до сизигии. Гидролог потом ворчал, что это все оттого, что не берегли льдину, сорили, бросали всякое барахло где попало — есть такая полярная примета! Но потом оказалось (это стало известно по записям эхолота), что льдина прошла над подводным хребтом и скорее всего поэтому треснула.

Я спал после ночного дежурства. Сквозь сон слышал, как с грохотом проносились мимо нашего балка стартовавшие самолеты, а треска разламывающегося льда не разобрал. Проснулся внезапно от тишины. Хлопнула дверь, и ввалившийся с мороза Матвеев сказал негромко:

— Все, отлетались! Пятьсот восемьдесят метров осталось от полосы, — и сел сочинять телеграмму в штаб экспедиции.

Хорошо, что случилось это после того, как самолеты, разгрузившись, вереницей летели в сторону берега. Произойди это несколькими часами раньше, до их прилета, — пришлось бы им с грузом возвращаться назад…

Трещина отделила лагерь от аэродрома и, свернув в сторону, попутно расколола и аэродром. Я спокойно перешагнул через нее, отправляясь на ужин, но Чернуха не захотела через трещину прыгать и, заскулив, осталась. Я не обратил на это внимания, а возвращаясь, увидел перед собой огромнейшее разводье! Наш КП. где оставались Пугачев с Матвеевым, вместе в аэродромом оказался на другом берегу… Ширина разводья была метров двести. Пробродив несколько часов по берегу, я так и не нашел обхода. Пришлось возвращаться в лагерь.

Мне показалось, что меньше всего происшедшее взволновало самих полярников. Или они за год дрейфа научились стоически относиться к подобным передрягам? Режим работы на станции не нарушился. По-прежнему велись наблюдения за течениями, рельефом дна океана, за состоянием погоды, магнитным полем Земли и прохождением радиоволн в ионосфере. В кают-компании полярники подшучивали друг над другом, что вот придется задержаться еще на годик. Но Павел Морозов, начальник станции, разговаривая по радиотелефону с соседями — комсомольско-молодежной станцией СП-19,— заверил их, что через неделю-другую они обязательно встретятся на материке.

Я слонялся по станции как неприкаянный, чувствуя себя виноватым, что оставил товарищей. Пугачев как знал, что льдины разведет, и отказался идти ужинать. За компанию с ним остался и Матвеев. Но полярники подбадривали меня, шутили:

— Чего тебе там делать, тоску разводить? Все равно нет аэродрома.

Каждый гостеприимно приглашал жить у него в балке. Места хватало. Домики у полярников были на двоих, кто-то обычно всегда уходил на дежурство, и одно спальное место пустовало. Я слонялся от ионосферщика к гидрологам, к актинометристам и метеорологам, пока меня не изловил Олег Брок.

— Елки-палки, — начал он, как всегда, — что же ты молчишь! Поздравляю! — И вручил мне телеграмму от жены. Я и думать забыл о своем дне рождения. На той стороне полыньи у меня осталась приготовленная на этот случай бутылка коньяка. Летчики за день до того, как нас разломало, привезли мне посылку. Там были настоящий свежий огурец и ананас.

— Ничего, — успокоил Брок, — обойдемся.

Он потащил меня к начальнику. Тут же мне сообразили подарок: книгу Залыгина «Тропы Алтая». На титульном листе поставили печать дрейфующего лагеря СП-16 с датой дня моего рождения, и все полярники поочередно на ней расписались. Для меня это был дорогой подарок. Но когда появился коньяк и языки чуть развязались, я признался, что не могу спокойно смотреть на карту дрейфа их лагеря, старую и истрепанную, висящую на стене кают-компании. В этом году ее собирались сменить, и я поинтересовался, кто ее в таком случае заберет. Брок с Морозовым переглянулись и, усмехнувшись, сказали, что вручат ее тому, кто заслужит.

По рации, как будто они были не в километре от нас, а где-то за тысячу верст в просторах океана, прислали мне поздравления и Пугачев с Матвеевым. Они сообщали, что чувствуют себя неплохо и мне советовали не унывать.

Больше всех происшедшее переживали летчики, которые, сменившись, остались в лагере на отдых. Теперь они места себе не находили. Товарищи их вовсю продолжали летать. Работы отнюдь не приостанавливались, и самолеты продолжали подтаскивать грузы с берега на ледовую базу, поближе к СП-16.

Пришло сообщение, что для выяснения обстановки в районе нашего лагеря вылетел ледовый разведчик. Это разволновало Малькова, командира оставшегося экипажа. Владимир Александрович решил, что раз уж вылетел командир эскадрильи, то он непременно сядет на обломок полосы и заберег их отсюда.

Его желание во что бы то ни стало пробиваться к аэродрому пришлось как нельзя более кстати и мне. Мы взяли у полярников алюминиевую лодку «казанку» и отправились к полынье. В последнюю минуту к нам присоединились радист и штурман из его экипажа, а механик рисковать не захотел.

Вода в полынье уже покрылась толстым слоем вязкого льда — шуги. Чтобы лодка двигалась вперед, надо было постоянно разбивать перед ее носом лед, проделывая канал. Мы крушили лед, попеременно отдыхали, забыв о жуткой глубине океана. Лед был серый, вода черная. На той стороне в отчаянии металась собака, словно призывая нас поскорее выбраться на берег. С большим трудом добрались мы до аэродрома. Мальков сам промерил шагами полосу из конца в конец. Матвеев не ошибся, вычислил все верно. Ровно пятьсот восемьдесят метров оставалось от полосы. Заиндевевший, потирая обмороженную щеку, Мальков наконец сказал:

— Сесть, конечно, можно. Воздух тугой. Сейчас он посадке и взлету помочь может… — Но развивать свою мысль дальше не стал.

А командир пролетел несколько раз над полосой и рисковать не захотел. С борта самолета он передал радиограмму на базу, что площадка, подходящая для посадки самолета на лыжах, имеется в одиннадцати километрах от лагеря. Наверное, туда и придется переносить аэродром.

Самолет-разведчик улетел, разочарованные летчики отправились на лодке в лагерь. Мы видели, с каким трудом им удалось это: трещина смерзлась, лед. затягивающий ее, рос, казалось, каждую секунду прямо на глазах. Мы же остались одни у своего обломка полосы, как у разбитого корыта.

В штабе экспедиции «Север-22» принимали решение, как завершить операцию по переброске грузов. Можно было бы на ту полоску, которую отыскал самолет-разведчик, перебрасывать грузы на ЛИ-2, неприхотливом самолете. Он может садиться прямо на нерасчищенный снег. А для того чтобы перетаскивать груз к лагерю, в таком случае понадобился бы еще один АН-2. Но и АН-2 не мог бы сесть близко к лагерю — на льдине были высокие покатые холмы. Значит, он мог садиться лишь на обломок прежнего аэродрома. Но тогда как перевозить груз через разводье?

— Вот если бы вертолетом, то можно бы сразу все одной машиной выполнить, — обсуждали мы у себя на КП. — Но вертолет — это недешево, да и какой сможет пролететь такое расстояние?

Тогда мы еще не знали, что в штабе уже принято решение: на промежуточный ледовый аэродром грузовые самолеты везут горючее для вертолета, и дело лишь за тем, когда это горючее доставят в необходимом количестве. Но мы пока этого не знали, и нам казалось, что время течет слишком медленно. В звонкой тишине мы слушали шорохи: трещина «дышала», льдины то сближались, то снова расходились. Во время ночного дежурства не раз я выбегал из домика, услышав подозрительные звуки, но пока это было лишь небольшое торошение молодого льда. Выжатые из трещины куски его, падая, издавали слабые, как хлопки выстрелов, звуки. У самой кромки все время скрипело, мычало, пищало, молниями по молодому ледку пробегали трещины.

Наконец радист с базы передал однажды:

— Теперь уже скоро. Вертолет к вам посылают.

И тут же Олег Брок вылез на мою волну. Он вечно прослушивал эфир, был в курсе всех событий.

— Значит, вертолет придет, а какой — не знаешь? — спросил он. Я не знал. Сам удивился, что же это за вертолет такой там объявился, если может лететь вместо ИЛ-14.— Знаешь что, — сказал вдруг Брок, — ставьте чай, елки-палки, сейчас в гости придем.

Я ему не поверил и не стал будить Пугачева с Матвеевым. Лед в полынье был серый, вязкий, ненадежный, а обойти трещину, я это знал, возможности не было. И пробиться на лодке так, как мы с летчиками сделали раньше, тоже уже было невозможно — окреп, отяжелел лед. Но спустя полчаса я услышал за стеной дома голоса. Заскрипел снег, и заиндевевшие полярники ввалились, разбудив всех, в наш домик.

— Откуда вы взялись, черти! — вскричал обрадованно Матвеев. Все засуетились, принялись разогревать чайник. Полярники принесли нам еды — мяса, сгущенки, печенья. Поговорили, попили чайку и собрались обратно. Мы вышли их проводить.

Картина эта до сих пор стоит у меня перед глазами. Нельзя сказать, чтобы вид у них был безмятежный. Брок шел в своих огромных валенках впереди, почти не держась за лодку, а двое, начальник и механик, толкали лодку впереди себя, уцепившись за ее борта. «Казанка» скользила по льду, как сани, оставляя на сером льду мокрый след.

Лед был толщиной всего несколько сантиметров. Под ним ледяная вода и жуткая глубина. И провались кто-нибудь из них, выбраться из шуги было бы непростым делом. Зрелище было фантастическое, как если бы нам в ту минуту довелось любоваться йогами, идущими по раскаленным углям босыми ногами. Едва двинулись вперед, как темная нить трещины молнией кинулась им наперерез и преградила дорогу. Но зимовщики даже не остановились, обогнули опасное место, прибавили ходу на середине полыньи, и едва мы, с волнением следившие за их переходом, успели перевести дух, как они уже были на другом берегу и, усевшись на перевернутую лодку, закурили.

— Вот ребята! — восхищенно сказал Матвеев. — С такими нигде не пропадешь.

А я, будто снова увидев, с какой цирковой отработанностью шли они через смерзшуюся полынью, вспомнил шутливые рассказы полярников, что лодка у них была нарасхват, когда их лагерь разделило трещинами на несколько островков, На обед пойти — лодку бери, радиозонд выпускать — тоже лодка нужна. Помучились, должно быть, немало, пока так натренировались…

Они еще сидели на том бережку на лодке, когда из домика выбежал Пугачев и, размахивая белым бланком радиограммы, закричал что есть мочи:

— Вылетел! Вертолет вылетел!..

Вот и все. В штабе, все проанализировав, решили, что лучше всего закончить эту операцию с помощью одного вертолета. Это был впервые применяемый в практике высокоширотных экспедиций турбовинтовой вертолет МИ-8. В данном случае он заменял два самолета: ЛИ-2 и АН-2 — и в несколько рейсов закончил переброску оставшихся грузов.

Он брал почти столько же груза, как ИЛ-14, в дополнительных баках его горючего хватало на то, чтобы долететь с запасного аэродрома базы до СП-16 и вернуться обратно.

Через день после того, как прибыл вертолет, мы свернули свою радиостанцию, перебрались через трещину, и я улетел.

Лопасти вертолета раскручивались, разгонялись, набирали обороты. Сквозь стекло фонаря пилотской кабины я смотрел на выстроившихся полукольцом провожающих. Они стояли, тесно прижавшись плечом к плечу. Потом пилот слегка повел ручку штурвала в сторону, и вертолет, пятясь задом, стал подниматься. Языки снега потянулись за ним, все потонуло в белом вихре, а когда снег опал, домики, похожие на красные кирпичи, были далеко внизу. Через три часа мы уже были на базе.

Вскоре туда прилетели Морозов и Брок. На «шестнадцатой» начал работать новый коллектив. Грузы туда были завезены полностью.

— Елки-палки, еле нашли тебя, — как всегда начал Брок. — Мы там подумали и решили карту-то с дрейфом тебе подарить. Все-таки не каждый раз день рождения на полюсе недоступности бывает. — Я смутился. Карта, конечно же, по праву принадлежала им, но спорить с Олегом было невозможно.

Я пошел их проводить. Начальник с радистом улетали на АН-12. Мне еще оставалось с недельку поработать на льду. Огромная машина стояла в конце полосы. Возле нее, покуривая трубочку с ароматно пахнущим табаком, прогуливался Валентин Иванович Аккуратов. Встреча для меня вышла неожиданной. Будто тот никуда и не улетал с того момента, как я простился с ним, отправляясь к полюсу недоступности.

— Ну, как там, на полюсе недоступности? — спросил он.

— Живут, — немножко растерялся я. — Десять человек дрейфовать остались.

— Братцы! — вдруг вскрикнул кто-то из экипажа отлетающей машины. — Взлетать надо, и немедленно!

Тоненькая как нить трещина появилась под АН-12. Прошла меж колес. В любую секунду она могла начать расширяться. Мне ли было не знать об этом! Все заторопились: нельзя было терять ни единого мгновения. И Аккуратов выбил трубку. Разговор и на этот раз не состоялся.

— Через двенадцать часов будем в Москве, — сказал он, прощаясь.

Я прикинул: значит, от полюса недоступности было всего пятнадцать часов лета до Москвы — и поразился, какой близкой стала теперь Арктика.

Винты моторов с ревом вращались, АН-12 благополучно перебрался через трещину. Теперь он был в безопасности, но я все стоял и смотрел, как он разбегался и взлетал в небо. Старая полярная привычка, появившаяся еще там, на островах, где самолет ожидали долгие месяцы…

В мае высокоширотная экспедиция «Север» заканчивала свою работу. Участникам ее предстояло выбраться до наступления тепла на материк. С каждым днем пустел палаточный городок ледовой базы. В суматохе лихорадочной экспедиционной жизни подошел и мой черед улетать. Я занял место в пассажирском салоне АН-12 и уже часа через два мог любоваться заснеженным побережьем родной земли.

С высоты шести километров без подсказки штурмана я узнал контуры знакомого полуострова. Таймыр с каждой минутой приближался. Справа был берег Василия Прончищева, впереди — Хатангский залив. Следуя так, мы непременно должны были пролететь и над островом Преображения. Я прилип к окну. Узнаю ли, сумею ли отыскать? Ведь я никогда не видел острова сверху.

Но я отыскал свой остров, должно быть, так же, как находят весной птицы, покинувшие его скалы птенцами.

С такой высоты он казался крохотным бугорком вроде заструга на заснеженной равнине океана. Но я разглядел и отвесную часть базара, и место, где находится полярная станция. Кажется, разглядел даже галечниковую косу, хвостиком запятой уходящую в море. В памяти всплыли картины тысячных стай птиц, которые уже гомонили на его отвесных скалах. Вспомнились нежащиеся на солнце тюлени, фырчащие лахтаки в искрящейся воде полыней, и до боли захотелось оказаться в тот же миг там. Хоть беги упрашивать летчиков садиться! И в ту же минуту я понял, чего мне за время жизни во льдах не хватало. Конечно же, встреч с медведями, тюленями и птицами, без которых я Арктики себе уже не представлял. Подумалось: что ж, придется еще прилетать в эти края…

На остров Врангеля меня привело желание побывать на лежбище моржей. Это была давняя мечта, родившаяся, наверное, раньше, чем мне самому удалось переступить порог страны вечных льдов. Но, увы, осуществить ее за долгие годы зимовок мне так и не удалось. Потому что к тому времени, как подошел черед моего поколения отправляться на полярные станции, моржей всюду оставалось мало. Особенно же пострадал от промысла неуемных зверобоев ареал этих зверей в западном секторе Арктики, где в основном и прошли годы моих зимовок. Так, на острове Преображения, который среди полярников известен был как большущее лежбище моржей, увидеть этих зверей мне так и не удалось. Напрасно прождал я их там всю осень.

Прошло немало лет с того времени. Я давно перестал зимовать, думал, что навсегда распрощался с Арктикой, и, может быть, никогда не подумал бы вернуться, попытать счастья еще раз попасть на лежбище моржей, если бы Савва Михайлович Успенский, известный исследователь полярного мира, не рассказал мне однажды об острове Врангеля.

Остров этот был тогда государственным охотничьим заказником (сейчас там заповедник). Лежбище, как рассказывал Савва Михайлович, стерегли, и это заинтересовало меня больше всего: браконьеров там можно было не опасаться.

Успенский рассказал, что на мысе Блоссом, где было лежбище, ему удалось снимать отдыхающих моржей. Нередко он встречал там и белых медведей, и песцов, собирающихся обычно к лежбищу, на шум и запах морских зверей, со всех концов острова. Медведи иногда подходили прямо к деревянной вышке, на которой ученый устроил засидку. Этот его рассказ сильно разбередил мне душу, захотелось самому оказаться в тех местах. Но время шло, а отправиться в путешествие все как-то не получалось; даже для меня, привыкшего к разъездам, слишком далеким казалось расстояние — край земли! Но ностальгия, все эти годы исподволь точившая душу, в конце концов совсем одолела меня. Очень уж захотелось увидеть снова Арктику. ощутить силу штормового ветра, обжигающее касание осеннею холода, насладиться видом бескрайних заледенелых просторов. В Москве, помню, тогда невыносимая жара стояла, на юг не надо было ездить, чтобы позагорать, а я в дорогу начал собираться, заранее радуясь тому, что вскоре буду замерзать.

Не так-то легко оказалось достать билет на самолет в Арктику. Полярники в это время года теперь валом валят с южных курортов к родным очагам, навстречу птичьим стаям. На носу был к тому же учебный год.

А у моржей уже начался пляжный сезон. На лежбища морские звери, приноровившиеся не только жить в полярных морях, но там же в отличие, скажем, от сивучей и котиков размножаться, приходят лишь для того, чтобы отдохнуть, отлежаться, поспать перед долгим, четырехмесячным путешествием по штормовым морям. И отдых у них, как и у людей, строго регламентирован: больше положенного залежаться морозы не дадут. Поэтому надо было торопиться, и себе на удивление, когда уж всякая надежда получить билет была потеряна, я вдруг изловчился и достал билет на самолет до мыса Шмидта.

На радостях я позвонил Успенскому, чтобы попрощаться, а тот вдруг и скажи: «Батенька, надо бы вначале телеграмму на остров послать, узнать, пришли ли моржи». А когда посылать, если завтра самолет улетает! Увлекшись доставанием билета, я как-то об этом не подумал. Да и чего им на острове не быть, моржам-то, если там их браконьеры не пугают. Так и решил, была не была, ехать на остров без телеграммы. Откладывать еще на год поездку не хотелось.

После удачи с билетом я в душе-то, конечно, надеялся, что мне обязательно повезет, уж если начало везти. Так оно вначале и вышло. На четвертые сутки я уже был на острове Врангеля. Ни одной задержки в пути, всюду — по расписанию Аэрофлота. Для осенней коварной поры это был, я думаю, рекорд скорости. Над проливом Лонга висела пелена низкой облачности, подумалось, что придется возвращаться, но, как по заказу, повезло и тут. Перед самым островом Врангеля в облаках открылось «окно», и летчикам ничего не оставалось, как нырнуть в эту «форточку», быстренько снизиться, а тут и горы бухты Сомнительной показались, где находился «аэропорт» острова. Даже как-то нехорошо на душе стало: уж больно все гладко прошло. К добру ли? Но вдали показался силуэт гористого мыса Блоссом, и ничто, казалось мне, теперь уже не могло помешать добраться до него…

Наверное, никогда не забудется в памяти моей этот день. Осень на острове уже вступила в свои права, и погода была прескверная. Мело. Ветер осыпал землю ледяной крупой. Остров выглядел хмурым и неприветливым. Обнаженная земля поражала даже мой привычный взор безжизненностью. Лишь льдины украшали унылый пейзаж, выдержанный в серо-черных тонах, будто написанный одной краской. В другое время, наверное, на душе у меня похолодело бы. Но теперь я вовремя напомнил себе, что приехал сюда по собственной воле. Настроение тогда у меня еще было праздничное.

Собравшись небольшой кучкой у фырчащего трактора, который приволок огромные, как баржа, сани, чтобы подвезти наши чемоданишки, стояли встречавшие, подняв воротники, поеживаясь и приплясывая от ветра. Люди в тот момент показались мне словно стоящими на луне — так подействовала пустынность открывшегося огромного пространства. Предполагая раньше идти до мыса Блоссом пешком (Успенский говорил мне, что от Сомнительной туда не больше сорока километров), я сразу же разуверился в собственных силах. Мыс показался невероятно далеким, и я подошел к Ульвелькоту, егерю заказника, узнать, каким же образом я смогу оказаться там.

Он стоял чуть в стороне, особнячком, и я его без труда узнал, хотя ни разу не видел даже на фотографии, а только слышал о нем от Успенского. Одетый в белую камлейку, в которой обычно ходят охотиться на тюленей, Ульвелькот заметно выделялся среди встречающих. Широко расставив ноги в резиновых «ботфортах», в лихо заломленной на макушке маловатой для него шапке, он один, казалось, не чувствовал неприятностей погоды. Полуоткрыв рот, с застывшей улыбкой на лице, следил он за разгрузкой самолета. Зрелище (хотя я не сомневался, что видел он его не меньше сотни раз) так захватило егеря, что он не сразу понял, о чем я его спрашиваю. С достоинством пожав мне руку, он начал ее трясти еще пуще, когда узнал, что я знаком с Успенским. С Саввой Михайловичем они были старые приятели, и Ульвелькот очень обрадовался, узнав, что тот не забывает про него, живя в далекой Москве, и посылает приветы.

Чуть присев и расставив на мгновение руки, он, смеясь, показал, как уперся Савва Михайлович, когда собаки потащили нарты, на которых они вместе сидели, прямо в медвежье логово. «Ох-хо-хо», — до чего же было это теперь смешно вспоминать, у Ульвелькота даже слезы выступили из глаз.

Самолет в это время, взревев моторами, покатил в конец полосы. Привычные ко всяким неожиданностям, летчики, вероятно, не хотели испытывать судьбу, торопясь побыстрее «унести ноги». Остров того и гляди могло закрыть туманом, облака цепляли за верхушки гор, и рваные космы их пролетали порой совсем низко. И когда самолет взлетел, я узнал, что на лежбище мне незачем идти: моржей там нет… Известие это обрушилось на меня, как удар грома, разразившегося внезапно над головой. Хорошо, что самолет уже улетел, иначе, думаю, я бы тотчас сел в него и от обиды улетел обратно.

Нет, не зря правило дальней дороги на Севере требует от путешественника, отправляющегося в путь, уметь не настраивать себя на то, что все сбудется, как и было задумано. Оказывается, легче будет, если думаешь, что все произойдет совсем наоборот. Тогда на всякий случай варианты запасные продумаешь и не свихнешься, узнав о неудаче. Это верно. Теперь я и сам могу подтвердить, что нет ничего неприятнее, чем пережить горечь разочарования в конце пути. Я стоял словно оглушенный.

Хорошо еще, что это известие застало меня лишь на полдороге. Куда обиднее было бы узнать об отсутствии моржей, оказавшись на мысе Блоссом…

Моржи не явились на лежбище, как предполагал Ульвелькот, по причине холодной погоды. Лето стояло здесь необычайно холодное. Припай (об этом сообщили с мыса Блоссом Ульвелькоту полярники, жившие там) так и не оторвало от берегов, море до горизонта было белым, и моржам невозможно было выбраться к лежбищу. В проливе же в этом году было много плавающего льда, вот они и остались отсыпаться на льдинах, в море.

Я не знал, что делать. И Ульвелькот ничем не мог помочь. Твердил одно: вот если бы я приехал летом… Летом можно бы белых гусей поснимать: на острове огромное гнездовье этих редких птиц. Но летом я бы и сам отыскал себе занятие. В эту же пору всех «дачников» — птиц, прилетающих лишь на лето. — с острова давно повыдуло, остались только «хозяева» — песцы да совы с белыми медведями, а ради них и ехать не стоило в такую даль.

Моржи, как признался Ульвелькот, пытаясь, очевидно, меня утешить, были и ему позарез нужны. Пришла телеграмма-заказ на отлов пятнадцати моржат для зоопарков, но в этом году ожидать их уже не было смысла. Подмечено, что, если любители понежиться на морских берегах к середине сентября не пришли, ждать их нечего.

— Ленивые, — сокрушался Ульвелькот. — Ох, как спать любят! Если где легли, с места уж не сойдут, так и будут до конца сезона там отсыпаться.

Да, не думал, не гадал я, что так нескладно начнется это путешествие. Шесть тысяч километров было позади. Возвращаться обратно? Но следующий самолет должен был прилететь не раньше чем через неделю. На Блоссом тоже незачем было идти. Оставалось успокаивать себя лишь тем, что хоть от ностальгии избавился: вот она, Арктика, здесь, рядом, нечего больше и тосковать по ней. Живи и наслаждайся! Криво усмехнувшись, я взгромоздился на огромные сани, и мы покатили не торопясь к едва видневшемуся поселку, который, как и бухта, назывался Сомнительным. А название это пошло, как рассказал Ульвелькот, от речки, которая осенью становится похожей на маленький ручеек.

Поселочек оказался крохотным, с виду полузаброшенным. Жило две-три семьи охотников да Паша-радист, он же тракторист и начальник самолетной площадки. Домики стояли по обе стороны речки, неподалеку от моря. Ульвелькот сказал, что тут сохранились развалины дома, который построили англичане, пытавшиеся прибрать остров к рукам. А может, это были американцы — точно он не знал. Место мне понравилось. Вдали поднимались горы, рядом — море. Когда стихнет ветер, здесь, должно быть, стоит удивительная тишина. И кровать есть в пустой избе — чем не санаторий! Можно было здесь отойти от свалившегося на меня огорчения, и я совсем уж собрался остаться в поселке до прилета самолета, как из тундры подкатил к гостинице вездеход.

Мои попутчики, прилетевшие вместе со мной на остров, стали грузить на вездеход вещи. Среди них был заготовитель из Уэленской косторезной мастерской эскимос Гриша. На остров Врангеля он не первый раз приезжал за бивнями моржей и предложил ехать вместе с ним в Ушаковский. Там, как он уверял, была шикарная гостиница, магазин и вообще жизнь повеселее. От шума и веселья в общем-то я как раз и приехал отдохнуть сюда, но тут Гриша стукнул себя по лбу:

— Идея! Ведь, может, еще не окончилась охота на моржей и охотники из Ушаковского пойдут еще в море! Тогда можно с ними вместе пойти. На льду бывают такие залежки моржей — тысячами лежат!

Дальше уговаривать меня не пришлось. Я подхватил рюкзак, на бегу попрощался с Ульвелькотом и полез в вездеход. Не все ли равно, где увидеть залежки моржей: в море или на берегу. Может, в море они и в самом деле интереснее.

Охотникам острова Врангеля, как и всему коренному населению Чукотки, разрешено для собственных нужд заготавливать строго определенное количество моржей. Мясо моржа чукчи и эскимосы употребляют в пищу, оно же идет на корм собакам, на приманки для песцов. Как признался Гриша, без мяса моржа охотники еще жить не могут, очень к нему привыкли. Шкура же идет на изготовление байдар и легких байдарочек для прибрежной охоты. Бивни во всех поселках края сдают для прославленной косторезной мастерской. Но охотиться на моржей разрешают зверобоям только в море, категорически запрещая трогать зверей на лежбищах. Обычно в море охотники предпочитают охотиться летом, когда стоит тихая погода. Но иногда охота затягивается, и на это мне оставалось уповать.

Часа четыре нас трясло в железной коробке вездехода, как иной раз озорники трясут жуков в консервной банке. Мне не впервые ездить на вездеходах, но эта поездка показалась едва ли не самой утомительной. Вездеход то взлетал кверху, то в самое неожиданное мгновение вдруг замирал, и все летело вверх тормашками, как при автомобильном столкновении, затем он проваливался куда-то вниз, и все катились назад. Я отчаялся сохранить аппараты и объективы, ремни у рюкзака за эту дорогу перетерлись. Правда, от такой встряски, когда добрались, вытряхнулась и тяжесть огорчения от неудачи с моржами.

Ушаковский и впрямь оказался приятным поселком с добротными в три улицы домами. Особенно красивым он показался из глубины острова, если смотреть на него с гор. Тогда он являлся взору россыпью белых кубиков-домиков с черными крышами на желтом ковре осенней овражистой тундры. За ним, испещренное белыми полями льда, стеной поднималось синее море. У берега прорезали серыми саблями водную гладь изогнутые галечниковые косы. По их обилию можно было догадаться, что здесь было одно из излюбленных мест моржей. Моржи любят кормиться и отдыхать на отмелях.

В поселке собралось немало народу. Пользуясь межсезоньем, съехались все охотники. В клубе чуть ли не ежедневно шли то собрания, то танцы. У каждого дома сидело по упряжке изнывающих от скуки собак. И пожалуй, побывай я на лежбище моржей, поживи в уединении месяц на мысе Блоссом, я, кроме Ушаковского, никуда и не мечтал бы попасть.

Но и здесь опять меня постигла неудача. Еще летом окончилась охота на моржей, в море зверобои выходить не собирались, и я не находил себе места, хотя Гриша и оказался прав: жизнь в Ушаковском была повеселее. Была здесь гостиница с чистыми постелями и теплыми комнатами, и магазин, и почта, и школа неплохая. Но порой мне казалось, что лучше бы я сюда не приезжал, сидел бы в Сомнительном. Там хоть от сочувствующих взглядов чукчанок избавился бы. К счастью, случаю угодно было вновь подбросить мне соломинку надежды и дать возможность окунуться с головой в водоворот островной, неизвестной мне жизни.

Бродя по пустынному берегу, я познакомился с Нанауном, который вроде меня маялся и места себе не находил, отводя душу в прогулках по берегу. Наверное, поэтому мы сразу же и пришлись друг другу по душе.

Нанаун был самым старым жителем острова. Приехал он сюда вместе с Ушаковым, хорошо помнил его и называл обычно умилеком — хорошим человеком. Узнав, ради чего я приехал, он сказал, что отчаиваться рано. Моржи могут еще прийти на лежбище. Однажды такое было: моржи пришли, когда все на острове о них и думать забыли. Он хорошо это помнил, как и то, что случилось все-таки такое лишь однажды.

— Снег тогда лежал, — прищурив глаз, вспоминал эскимос. — Мороз си-ильный стоял. От моржей пар поднимался, как от кипящих чайников. Из ноздрей так двумя струйками и вырывался.

Что-что, а как кипит на морозе чайник, старый Нанаун несомненно знал, не раз видел это, и сомневаться в правдивости его рассказа не приходилось. Шанс, даже один из тысячи, все же шанс. И я решил остаться на острове до тех пор, пока не пропадет всякая надежда дождаться моржей. Может, и повезет! Но ждать мне хотелось в бухте Сомнительной, вместе с Ульвелькотом. Да и поближе оттуда к лежбищу было.

И надо же было так случиться! Вскоре я узнал, что в Сомнительную погонят байдару, чтобы поставить ее на прикол до весны: там для этого удобнее была бухта. Лучшего варианта, чтобы вернуться в Сомнительную, казалось, нельзя было и найти. Я попросил Нанауна, зная, что посторонних людей обычно охотники берут с неохотой, помочь мне — поговорить с кем нужно. Но Нанаун, стыдливо опустив глаза, признался, что он и сам не прочь на байдаре уехать, да вот не знает, возьмут ли. Надоело ему жить в поселке.

— Поохотиться хочу, — признался он. — Раньше-то прямо в бухту моржи заходили, нерпу из окна можно было стрелять. А теперь, — старик покосился на разросшийся поселок, — электростанция трещит, радио играет… Ты лучше сам у Тымкли-на спроси: он поведет байдару.

Его неуверенность меня заинтриговала и обеспокоила: уж если в поселке есть человек, который может отказать в просьбе Нанауну — почетному гражданину острова, то ему, вероятно, ничего не стоит отказать и мне. И я отправился в поселок искать Тымклина.

Тымклина я нашел на берегу моря, у сарайчика, где хранились запасы моржового мяса и сала. Рядом с этим сарайчиком на железных бочках, поставленных «на попа», покоилась перевернутая вверх днищем огромная байдара. На ней летом и охотилась бригада колхозных зверобоев, ее-то и собирались перегонять.

Мою просьбу взять меня с собой в бухту Сомнительную он выслушал равнодушно. Не поинтересовался, откуда мне стало об этом известно, не спросил, что позабыл я в этой бухте, не стал выяснять, чем байдара показалась мне лучше колхозного вездехода. который тоже должен был, наверное, пойти когда-нибудь туда. По правде говоря, чем возвращаться на вездеходе, я бы согласился оттопать до Сомнительной пешком: уж больно не понравилась мне предыдущая поездка.

Когда я пришел, Тымклин строгал рейку, вероятно, для каркаса очередной байдары. Делать их он, оказывается, был большой мастер. Зеленая куртка на искусственном меху и шапка валялись на мокрой гальке, широкоскулое загорелое лицо с крепкой челюстью и узенькими глазками блестело. Видно было, что ему и в одном лыжном костюме сейчас жарко. Он утер ладонью лоб.

— Возьму, ладно, — сказал он и, объяснив, что выйдет в море, как стихнет ветер и если не будет тумана, счел разговор оконченным.

Подозревая, что любому охотнику не захочется тащить с собой в море такую обузу — ведь, случись что, я не умею ни спать на льду, ни есть сырое мясо, а путь долгий, погода осенняя коварна, — я, по правде говоря, не очень-то поверил обещанию, данному вот так, наспех. «Уйдет, наверно, один», — подумал я о Тымклине. Несколько дней я гулял вблизи берега, боясь пропустить отход байдары, и все-таки едва не проспал. Пришлось Тымклину присылать за мной своего внука.

— Собирайся! — закричал тот, появившись в дверях гостиницы. Лицо его сияло. — Байдара ждет тебя у косы!

Стремглав помчался я следом за ним по улице и, когда взбежал на пригорок, впрямь увидел стоящую под берегом готовую к отплытию байдару.

Байдары чукчи делают из разрезанных надвое шкур моржа (шкуру при этом как бы расщепляют, из одной толстой получается две шкуры потоньше), натягивая мокрую кожу сыромятными ремешками изнутри на деревянный каркас. Чем больше байдара, тем больше шкур идет на ее постройку и тем больше в нее можно с собой взять. Когда-то по размерам байдары судили о зажиточности зверобоя, а грузоподъемность ее определялась по количеству моржовых туш, которые можно было в нее загрузить.

В байдару Тымклина можно было бы уложить с десяток туш, и на изготовление ее ушло целых две моржовых шкуры, не считая заплат. Длиной она была метров десять, но загружена так, что я с трудом пробрался на указанное Тымклином место. Чего в ней только не было! Весла всевозможных форм и размеров, пешни с наконечниками из напильников, связки шкур, мешки, закопченные чайники, кастрюли, примус, бачки с бензином, кажется, три лодочных мотора, ружья, веревки.

Народу провожать нас вышло много, но больше всего собралось, конечно, детворы. Сцена отъезда охотников доставляла ей истинное наслаждение, как разыгрываемый спектакль. Любой из мальчишек по первому зову готов был помогать нам, и никто, думаю, не отказался бы с нами поехать. Это прекрасно видно было по их возбужденно горящим глазам.

Следом за мной в байдару кряхтя влез Нанаун. И ему повезло, и он заговорщически мне подмигнул: не смог, очевидно, противиться Тымклин. За собой Нанаун втянул на веревке черную лохматую собаку. Потом легко вспрыгнул на борт небольшого роста чукча с насупленным лицом — Рентытувгин. Под команду Тымклина провожающие подняли с берега небольшую байдарку с просвечивающими, словно янтарными, бортами, на которую ушло, по всей вероятности, не больше одной шкуры моржа, и положили ее на нос нашей байдары. Нанаун сразу же забрался в нее под одобрительные и восхищенные возгласы детворы и, посмеиваясь, поглядел оттуда на всех, как с капитанского мостика. Собака его теперь очутилась вроде как в трюме и поскуливала откуда-то из-под мешков. Еще одну байдарку, на которую, по моим расчетам, ушло также не больше одной шкуры, прицепили к нам на буксире. И уже после этого пробрался к рулю Тымклин. Затарахтел мотор, надолго лишив нас возможности говорить нормальным голосом, и мы отчалили.

Ребята, что-то крича и подпрыгивая, пустились вслед за нами по берегу, наперегонки с ними мчались псы, взрослые провожающие размахивали руками, и мне в этом почудилось что-то подозрительное. Вездеход так никогда не провожали. А ведь направлялись мы не так уж и далеко, в бухту Сомнительную, как я предполагал. Так во всяком случае мне сказали в колхозном правлении несколько дней назад. Охотники слова не проронили, решив верно: если с ними еду, значит, знаю куда.

За каменистым мысом исчезли провожающие, пропали беленькие домики Ушаковского. Пошли незнакомые берега. Все-гаки плавание на байдаре, подумалось мне, совершенно несравнимо с путешествием на вездеходе. Здесь хоть можно было видеть берега. Это был совсем иной мир. где можно было встретить и что-то неожиданное. И верно, вскоре я заметил на берегу песца. Светло-коричневого цвета, он сидел на каменистом обрыве и лаял на байдару. Нанаун, повернувшись ко мне, довольно улыбался, как бы говоря: «Что я говорил! Только за поселком и начинается настоящая жизнь». И я согласно подмигнул ему.

Погода налаживалась. Ветер отстал, вода стала удивительно гладкой. В ней, как в зеркале, отражались темные берега острова, горы, облака. Наверное, если бы посмотреть с берега, могло показаться, что наш караван плывет по облакам. Только по голубым льдинам можно было различить, где кончается вода и начинаются небеса. Вид у нашего каравана был, наверное, весьма экзотический. Меня так и подмывало выскочить на проплывающую льдину и снять его со стороны, но наш кормчий был очень серьезен, и я не решился подступиться к нему с просьбой об этом.

Байдару Тымклин вел на большой скорости, не уходя далеко от берега. Но берег здесь был отмелый, косы все время отодвигали нас довольно далеко от земли, горы мы постоянно видели издали, словно плыли в открытом море, и это заставляло быть настороже.

Кормящиеся на отмелях морские звери — лахтаки и нерпы — стали появляться на нашем пути. Осторожные в эту пору года, они выныривали в отдалении, плыли навстречу байдаре. Охотники хватались за карабины, гремели выстрелы, но на этом дело и кончалось. Тымклин не останавливал байдары, а на ходу попасть в цель было весьма трудно. Стрельба только развлекала нас. После выстрела иная нерпа запоздало хлопала ластами над головой, исчезала, но тут же появлялась вновь, сердито тараща глаза.

Вдали засияло солнце, неожиданно ярко вспыхнула золотистая полоска гор. Я обернулся: Тымклин невозмутимо стоял у руля. Он опять закуривал. Курил он непрестанно. Папиросы он доставал откуда-то из-под кухлянки, держал их в железной коробочке от чая и потом тщательно запрятывал коробку обратно. На поясе у него болтался нож в кожаных ножнах, на шее половинка от бинокля, у ног ружье. Чувствовалось, что ему нравится вести байдару, ощущать вибрацию будто ожившего днища, слышать скрежет проносящихся кусочков льда под ним. Лицо его мне показалось одновременно и постаревшим, и посветлевшим. Оно расслабилось, как у человека наслаждающегося.

Я вспомнил, как двумя днями раньше Тымклин жаловался на собрании, что с каждым годом ему все труднее становится присматривать в тундре за стадами оленей и пора молодым заступать на его место. Тымклин был бригадиром оленеводов. Двадцать с лишним лет назад он высадился на остров с первой небольшой партией оленей, да так и пропадал в тундре с тех пор. Тогда он был так силен, что, говорили, мог догнать оленя, вырвавшегося из кораля, и повалить его одной рукой, как бы огромен тот ни был. А олени на острове Врангеля считаются самыми крупными из всех северных оленей: остров без волчьих стай, без овода оказался для них весьма благоприятной средой.

Так и получилось, что, пожертвовав собой ради начинающегося дела, Тымклин только строил байдары, а охотились на байдарах другие. Теперь олени расплодились, стадо выросло до пяти тысяч голов. Что ж, если и оставит Тымклин бригадирство, станет зверобоем, кто осудит его!

У берега я увидел темное пятно и показал Тымклину. Он небрежно махнул рукой. Мне показалось, что это нерпа, и я сделал удивленное лицо (разговаривать из-за шума мотора было невозможно). Тогда «командор» отпустил на мгновение руль, поднял руки, согнутые в локтях, и замахал ими по-птичьи.

Зрение у него оказалось прекрасное. Вскоре я и сам увидел, что от берега, неторопливо взмахивая крыльями, длинно разбегаясь, как гидроплан, поднимается длинношеий черный баклан. Нанаун, обернувшись, торжествующе смотрел на меня. Он тоже без труда разглядел птицу, хотя один глаз у него был от рождения прищурен.

Облачность приподняло, солнце пробивалось сквозь облака. В тундре, должно быть, потеплело, но здесь, в байдаре, было по-прежнему холодно. При встречном легком ветерке шуба моя не согревала. Часа через два я встал — пришлось и мне изображать «летящего баклана». Нанаун рассмеялся, достал примус, чайник. Рентытувгин подал ему наверх ведро пресной воды. Нанаун разжег примус и поставил на него чайник. Но в это время ближе, чем обычно, стали появляться нерпы. Старик не утерпел, схватился за карабин. Только он успевал взять на мушку нерпу, как та скрывалась, а чайник начинал съезжать. Едва он успевал поставить чайник на место, как нерпа появлялась еще ближе, но уже по другому борту. Старик в азарте оставлял чайник и снова хватался за карабин, но ситуация повторялась. Нерпы словно задались целью вывести Нанауна из себя и лишить нас чая. Кончилось тем, что Нанаун в последнюю секунду, спасая чайник, успел подхватить его на лету, искупав в нем свою не очень чистую пятерню. Тогда он, сконфуженный, отложил в сторону карабин и не отвлекался от чайника, пока тот не вскипел.

— Будешь? — спросил он меня строго, высыпав в чайник целую пачку цейлонского чая. Пахло так вкусно, что я заставил себя забыть виденное и протянул руку: «Буду!» Нанаун с благодарностью посмотрел на меня. Зато, выпив целую кружку крепчайшего отвара, я почувствовал себя так, будто только что встал из теплой постели. Охотники же съели перед этим по куску копальхена — квашеного моржового мяса с толстенным слоем жира. Жир был белый, как свинина, словно облитый прозрачным соусом, в котором сверкали кристаллики льда. Каждый отрезал кусок копальхена своим ножом. У меня ножа не было.

— Вкусно? — спросил я Нанауна.

— Ох, вкусно! — промычал он и протянул мне свой охотничий нож. — Но это еще не так вкусно, — продолжал объяснять он. — Вот если бы ты попробовал медвежатинки — это да! Еще вкуснее!

Мне оставалось лишь посочувствовать. Белых медведей добывать давно было запрещено. Даже медвежат для зоопарков отлавливали на острове бескровным методом, усыпляя ненадолго медведицу сонной пулей. Позже нам попалась огромная стая уток. Тучей они налетели на нас.

— Стреляй, — крикнул я Нанауну, но тот не поднял ружья.

— Нельзя, — глубокомысленно ответил он. — Этих не положено.

Незаметно, часов через шесть, успев не один раз еще замерзнуть, в сгущающихся сумерках мы обогнули далеко вышедшую в море пустынную косу и вошли в бухту Сомнительную.

Леденящим душу холодом обдало нас, будто открылась дверь гигантского холодильника. Ветер гнал навстречу нам волны, льдины. Промелькнуло давно покинутое моржами лежбище с темными скелетами мертвых зверей. Чукчи утверждают, что старые моржи, чувствуя приближение кончины, выходят перед смертью сюда, чтобы охотники могли взять ненужные им теперь бивни.

Лицо Тымклина показалось мне серьезным и озабоченным, и я не решился узнать у него, отчего мы, вместо того чтобы идти к поселочку, домики которого уже показались, свернули в сторону. «Может, он маневр задумал какой», — подумалось мне тогда. Меж тем все дальше и дальше мы уходили от поселочка в сторону. Потемнело, льдин становилось все больше. Словно стадо диких животных, они плыли нам навстречу, и Тымклину постоянно приходилось маневрировать. Отчаявшись понять, куда же мы плывем, я наконец разглядел вдали одинокий домик у берега. Значит, решил я, зайдем туда передохнуть.

Показались вешала с почерневшим, вялящимся мясом, собаки, веером рассаженные перед домишком на цепи, но в доме не зажигалось огня, вид у него был нежилой. Так оно и оказалось. Хозяин, видно, давно ушел отсюда, потому что перед каждой собакой лежало по здоровенному куску изрядно изглоданного мяса. К моему удивлению, собаки не завыли, не стали рваться на цепи, они только приветливо помахивали хвостами, будто давно нас ждали.

— Приехали, — сказал Нанаун, облегченно вздыхая и разминая затекшие ноги.

— А дальше, в Сомнительный разве мы не пойдем? — теряясь в догадках, спросил я.

— Не-ет, отдохнем и ко мне на зимовье туда, — и Нанаун показал куда-то в сторону мыса Блоссом, — километров сорок еще.

Вот так раз! Что мне было делать там?! Я бросился к Тымклину. Но как я ни пытался ему объяснить, что мне нужно в поселок Сомнительный, а не в эту избушку, он стоял на своем.

— Мы туда не собирались, — говорил он, не глядя в глаза. — Нам туда не нужно.

Тут уж я совсем растерялся.

Я не был готов к тому, чтобы путешествовать с охотниками дальше, ни спальника, ни запаса еды не взял, надеясь к вечеру быть в Сомнительном. А от этой избушки до поселка было не меньше десятка километров по прямой. Идти к тому же надо было берегом сильно вдающейся в сушу лагуны, значит, и того дальше. Не исключалось, что и медведь может попасться на пути, а у меня и оружия никакого не было. На байдаре же до поселка было меньше часа езды. Мне как-то не верилось, что охотники могут оставить меня одного тут. Вроде они не показались мне бесчеловечными. Но, встретив холодный и равнодушный взгляд Тымклина, вытаскивающего на берег байдару, я больше не стал его ни о чем просить. Будь что будет, решил я. Переночую, а завтра налегке доберусь до Ульвелькота. Уж он-то не откажет, поможет рюкзак привезти.

Нанаун, улучив момент, когда Тымклин не мог нас слышать, виноватым голосом объяснил мне, что они еще утром сегодня передумали, решили, прежде чем ставить байдару на прикол, попытаться отвезти его, Нанауна, на зимовье и помочь ему заготовить для предстоящей охоты на песцов мясо морского зверя. Он бы и рад помочь, да не знает как. Все охотники Тымклина очень уважают.

В молчании мы разгрузили байдару, вошли в дом. Собаки при этом даже не тявкнули. Оказалось, что это был дом сына Тымклина, который собирал в тундре оленей в стадо. Рентытувгин первым ринулся к печке, притащил охапку дров, и скоро она жарко пылала. Он поставил чайник, а потом сходил к байдаре и принес на деревянном подносе куски заледенелого копальхена. Я замерз, никак не мог унять дрожь в коленях и, блаженствуя у печки, теперь и смотреть не хотел, как охотники уплетали его — слишком уж холодной показалась закусочка. Потом, все так же в молчании, напились чаю. Тымклин разомлел, снял шапку. Чай он пил, наливая его в блюдечко. Туз только я разглядел, как он стар, морщины у рта делали его похожим на шамана. Нанаун, откинувшись к стене, дремал. Согрелся и я.

Вдруг Тымклин что-то по-чукотски сказал, поднялся и. нахлобучивая на ходу шапку, пошел из дома. Рентытувгин кинулся за ним. Встал и Нанаун и пошел к двери.

— Пошли, — сказал он мне, удивленно остановившись. — Чего сидишь?

— Так вы отвезете меня в поселок? — спросил я.

— Да, — ответил Нанаун. — Разве ты не слышал? Видишь ли, он не знал, что тебе нужно в поселок. Думал, тебе все равно, лишь бы ехать с нами. А мы хотели сегодня же дальше идти. Если в поселок пойдем, ко мне уже не успеем, стемнеет, но это не беда. Завтра с утра пойдем, погода будет еще…

В это время в дверь просунулся Рентытувгин с насупленным лицом и. сделав нетерпеливое движение рукой, пригласил нас быстрее выходить.

Мне стало неловко за то, что я смешал их планы, да еще чуть не подумал об этих людях невесть что. Было стыдно за свою злость. Но отказаться, убедить их оставить меня здесь я не решился. Через час мы подплывали к речке Сомнительной.

На берегу нас встречал Ульвелькот, окруженный кучей щенков, к ошейникам которых были привязаны небольшие чурбаки, а один даже таскал повсюду за собой детские санки. Охотники, высадив меня, тут же попрощались, торопясь засветло вернуться к избе, а мы остались с Ульвелькотом и еще долго сидели в тот вечер, наслаждаясь покоем и тишиной на берегу.

Ветер стих совсем, небо расчистилось. Сидя на перевернутых кверху днищем байдарах, мы любовались закатом, догоравшим где-то за мысом Блоссом. Зарево медленно багровело, принимая цвет остывающих углей, горы наливались синью. Слышно было, как стекают капли с застрявших на мели льдин.

Неподалеку на гальке застыли в дреме бургомистры — кургузые морские стервятники. Обычно осторожные, как лисы, птицы здесь расположились покойно, будто домашние гуси. Время от времени какая-либо из птиц, пробуждаясь, потягивалась, расправляла поочередно огромные веерообразные крылья, вытягивала перепончатые лапы, вмиг преображаясь, делаясь прекрасной, как журавль с японской картинки.

Ульвелькот жил в поселке с дочкой Раей и женой Клавой. У него тут была байдара, чуть меньше, правда, чем у Тымклина, упряжка собак, бензопила, два лодочных мотора, куча ружей и щенков. Он и сам признавался, что живется ему здесь хорошо, только вот трудно доставать запасные детали для моторов. Лодочные моторы все время ломались, и летом он так и не успел заготовить на зиму себе двух положенных моржей. Думал, что подстрелит одиночек, которые нередко приходят к берегу, но в этом году их не оказалось. И придется ему выходить в море и искать там моржей. Я навострил уши: появлялась возможность увидеть залежку. Ульвелькот охотно пообещал взять меня с собой в море, если ему удастся отремонтировать лодочный мотор. Трубочку какую-то ему все подыскать не удавалось, но механик Паша обещал помочь.

Внезапно, неслышно взмахивая широкими, как лопаты, крыльями, над нами пролетела огромная сова. Я вздрогнул от неожиданности, потому что, как мне показалось, сова разглядывала меня. Я хорошо видел ее зеленоватые, горящие глаза.

— Кыш, ведьма, — подскочил со своего места Ульвелькот и замахнулся на нее кулаком. — Всегда так, как ночь настает, пугать начинают. Собаки из-за них мне спать не дают. Хочешь, — воодушевился он, — я тебе место покажу, где они шаманят? Соберутся в круг, друг за другом гоняются, кричат…

Такого я еще не видел и решил, что надо будет попытаться снять. Одно дело уже нашлось. А когда совсем сгустились сумерки и воздух стал зеленовато-синим, в двух шагах от берега, бесшумно пробив водную гладь, всплыла осторожно нерпа. Выпучив огромные глазищи, поводя из стороны в сторону головой, она принялась пытливо изучать нас. Ульвелькот, чертыхаясь сквозь зубы, стал сталкивать меня с байдары, пытаясь достать ружье, но я не встал. Это тоже был неплохой кадр. Нерпа меж тем вытянула голову, став похожей на каплю, вот-вот готовую сорваться вниз, и так же бесшумно, по-диверсантски, исчезла, не оставив следов на глади воды. Ульвелькот вздохнул, но ругаться не стал.

Нет, как бы там ни было, а жизнь в бухте Сомнительной была мне больше по душе.

Когда расходились по домам, я еще раз попросил Ульвелькота не забыть взять меня с собой на охоту в море.

— Не забуду, — заверил он. — Как только отремонтирую мотор, так и пойдем.

Хороший был человек Ульвелькот, добрый. Он и ходил-то, как птица, легко, словно приплясывая.

На следующее утро, увидев, что Ульвелькот занят ремонтом мотора, я не стал мешать ему и отправился в сторону гор. Решение побродить пришло само собой, едва я вышел на крыльцо. День выдался солнечный, тундра золотилась, как пушистый ковер. Мягкий мох сминался под сапогом, и, неслышно ступая, я добрел до ближайшей сопки, поднялся на ее вершину. По другому склону навстречу мне двигался песец. Он чуть пошатывался от ветра, хвост его заносило в сторону. Я притаился, кляня себя за беспечность: аппарата, как нарочно, со мной не было! Но песец меня давно заметил и просто не захотел внимания обращать, шел и шел мне навстречу. Похож он был на холеного сибирского кота с шелковистой, светло-коричневой шерстью. Остановившись неподалеку, словно догадываясь, что в эту минуту я готов был локти кусать из-за оплошности, он сел, как это делают собаки, и, глядя мне в глаза, подбросил рыжего лемминга, которого держал в пасти, и в ту же секунду его проглотил. Затем он облизнулся длинным синеватым языком и, обойдя меня чуть стороной, проследовал, так же не торопясь, дальше.

Ничего подобного до сих пор мне не приходилось видеть. Бегом я кинулся в поселок, схватил фотоаппарат, вернулся к сопке, но, конечно же, песца и след простыл, как ни искал я его там под всеми камнями.

В последующие два дня я исходил окрестную тундру вдоль и поперек, надеясь, что, может, удастся повторить встречу. Очень уж заманчивым показалось мне сделать песцовый портрет! Ухмыляющаяся рожица его не выходила у меня из головы. Но больше не то что песца — ни одной живой души с тех пор в тундре не попадалось. Даже леммингов, от нор которых земля в иных местах напоминала решето — так здесь их, видимо, было много, — я не видел. Звери, словно прослышав, что теперь я постоянно ношу фоторужье, будто нарочно затаились. В те дни я даже про моржей забыл… В очередной раз отправляясь в обход окрестностей, я случайно наткнулся на жену Ульвелькота, которая в живописном, синем с красными ободками на подоле, малахае несла на плече к морю «пых-пых». Так чукчи называют шкуру нерпы, наполненную воздухом наподобие бурдюка. Ее привязывают к гарпуну. Раненый морж бросается на «пых-пых», бьет его бивнями, забывая об охотниках в байдаре. И тут я сообразил, что ведь, кажется, Ульвелькот на охоту в море собирается выходить— отремонтировал, значит, мотор! Вслед за Клавой я поспешил к берегу — и точно: Ульвелькот уже отплывать собирался, чуть-чуть я не опоздал.

— Склероз, — явно получая удовольствие от звучания услышанного, видимо, в какой-то экспедиции слова, сказал он и постучал пальцем себя по лбу. — Чуть про тебя не забыл! Хорошо, что вспомнил.

Рая сидела в байдаре, все было готово к отплытию. Ульвелькот сказал, что мотор работает лучше, чем новый, часа два он его проверял. Мотор был «Пента», шведского производства; воду для охлаждения цилиндра там гонит крыльчатка, колесико такое, но Ульвелькот выбросил его (колесико сломалось), а вместо колесика поставил трубочку, направленную так, что поток воды в нее поступал от вращения винта при движении. Приспособление показалось довольно разумным, и я подивился, отчего это не пришло в голову конструкторам «Пенты». Трубочку было легче заменить, чем сломавшуюся крыльчатку. Посудачив об этом, Ульвелькот запустил мотор, и мы отправились прямо в открытое море.

Мотор прекрасно, без перебоев работал, но, когда мы отошли километров на десять, он, словно чахоточный, закашлял, застрелял и заглох. Пришлось браться за весла и грести к ближайшей льдине.

Рая выпрыгнула на льдину, воткнула в лед пешню, привязала за нее, как за столб, байдару и встала, на всякий случай ногой придерживая веревку. Хоть и девушка, а сделала все как заправский охотник, по всем правилам охотничьей техники безопасности. Не приведи бог остаться в море без байдары, если вдруг ее отнесет! А Ульвелькот перевернул мотор, вылил на него пару кружек воды — мотор зашипел, как раскаленный утюг, — посмотрел-посмотрел на мотор да и полез тоже из байдары. Забрался на ропак с одноствольным своим биноклем, осмотрел окрестности:

— Нет ничего. А в прошлом году моржи здесь были.

— Что делать-то будем?

— А ничего. Чай пить будем. Мотор и остынет пока.

Он вынес из байдары ящик, поставил в него примус, чтоб пламя ветром не задувало. Рая набрала в чайник из голубой снежницы — пресной лужи — воды.

Стоим пьем чай. Льдины вокруг плавают, берег далеко. Горы как воздушные стали, расплывчатые, синие. Где-то там наша бухта. Хоть и прекрасно все, но как-то ненадежно. И вот в этот момент и услышали мы непонятный звук.

— Гудит, — сказала Рая.

Прислушались. Сначала подумали — самолет, который несколько дней подряд на остров картошку возил. Но Ульвелькот сказал, что картошку возить кончили, привезли всем, кому нужно. И стал объяснять, что в этом году он всего три ящика взял, потому что в прошлом он пять взял, да два выбросил.

— Не люблю ее. Мясо больше люблю. Вот моржа убьем, мяса много будет, пусть все едят мясо, приходи и ты кушать мясо…

— Ледокол, — опять сказала Рая, а сама все вслушивалась. Послушали и мы — вроде непохоже. У ледокола сильнее шум. Потом Рая опять сказала негромко:

— Байдара.

— Откуда ей здесь быть? — не поверил Ульвелькот.

А то, что это и вправду байдара, уж и сомневаться было нечего, показалась она из-за льдин и шла прямо к нам. Хлопнул себя Ульвелькот по лбу, опять понравившееся слово произнес:

— Да это же Тымклин! Нанауна отвез и вот возвращается.

И действительно, в байдаре сидели Рентытувгин и Тымклин. Ульвелькот весь преобразился, протер рукавицей ящик, на котором кружки стояли, ополоснул их, достал новую пачку печенья и встал впереди всех, как у порога избы, на самом краю льдины. Тымклин тоже весь засветился, сверкая металлической челюстью, молодецки выпрыгнул из байдары. А Ульвелькот уж протягивает ему кружку с чаем, а вторую — Рентытувгину.

По-моему, Тымклин все понял. И что мотор у Ульвелькота ненадежный, и что моржей на зиму ему во что бы то ни стало надо доставать. А тянуть с этим было уже нельзя: осень, сегодня погода есть, завтра ее не будет. Может, и сказал ему про это все Ульвелькот, о чем-то они по-чукотски говорили. Одним словом, Тымклин повернул свою байдару и пошел на охоту с нами, хотя, как я думаю, надо было ему в другую сторону идти. И что самое поразительное, мотор на нашей байдаре сразу же завелся и заработал без перебоев.

Охотники говорили, что рев моржей на воде слышно за много километров. Но в море царила удивительная, даже какая-то подозрительная тишина, когда время от времени мы останавливались у льдин, выключали мотор и прислушивались.

Берег уж едва виднелся, а мы плыли все дальше, приглядываясь к каждой темной точке. Редкие нерпы удивленно таращились на нас из-за льдин и испуганно ныряли, шлепая по воде ластами. Льдины были как на выставке абстрактной скульптуры: немыслимые, похожие на каких-то чудовищных животных, а то вдруг поражали удивительным сходством с медведями, собаками. Только осенью такое с ними бывает, как поработает над ними летнее солнце да обмоет неспокойная осенняя волна.

Я отказывался верить, что нам удастся увидеть моржей. Пусто, невероятно пусто было вокруг. И вдруг Тымклин дал знак остановиться, выключить мотор и плыть на веслах. Но оказалось, что это всего-навсего лахтаки. Два спящих черных зверя вскинули головы, едва носы байдар толкнулись о льдину, и с необычайной резвостью — а в каждом из них было, наверное, килограммов двести-триста — запрыгали к воде и мгновенно скрылись. Но чукчи не зря говорят: ищи моржей, если нашел лахтаков.

Забравшись на ропак, Ульвелькот ничего не увидел в бинокль, но, повертев головой, уверенно указал сторону, в которой были моржи. Я ничего не слышал, но по оживлению охотников понял, что моржи в самом деле находились где-то в той стороне.

Азарт вселился во всех. Даже Рая чаще, чем обычно, вертелась по сторонам, потирая руки. Нерпа шарахнулась из-под днища байдары, в ужасе глядя на людей, позабыв о том, что надо спасаться, но на нее не обратили внимания. Где-то впереди были моржи. Моторы работали на полном газу, байдары шли, как на гонках, то расходясь в лабиринте льдов, то сближаясь. И Тымклин и Ульвелькот не выпускали из рук биноклей, постоянно оглядывая горизонт.

Вывернув из лабиринта льдин, мы внезапно увидели медведя. Прячась от кого-то за льдинами, повиснув на торосах, как на заборе, мишка так увлекся подглядыванием, что не замечал приближения байдар. Рая умоляюще смотрела на отца, показывая на медведя рукой.

— Моржей пугает, скоро увидим моржей, — ласково отвечал Ульвелькот, отказываясь выполнить желание дочери. Медведь наконец расслышал странные звуки, подскочил, будто подброшенный пружиной, обернулся, рванулся вперед и провалился в воду. Бешено работая лапами, снова и снова проваливаясь в воду, он все же выбрался на льдину и, подкидывая задом, побежал, на ходу отряхиваясь, рассыпая тучи брызг. Рая смеялась.

Едва байдары приблизились к тому месту, где только что вертелся медведь, все увидели моржей. До них было еще далеко: темные, едва различимые точки. Но они уже заметили нас, подняли головы, забеспокоились. Моржи расположились на трех льдинах. Ульвелькот шел впереди и показал рукой Тымклину на самую маленькую залежку. Тот едва заметно кивнул.

Из черных силуэтных фигур моржи превратились в красновато-золотистых, удивительно объемных, невероятно живых зверей. Пять часов длились наши поиски, и я понимал: то, что мы нашли зверей, — просто удача. Но повезло охотникам, не мне. Плотная облачность затянула небо, дело близилось к вечеру, стрелка экспонометра едва колыхалась. В таких условиях не только цветного, но и хорошего снимка на черно-белой пленке не сделаешь. Не везло мне со съемкой моржей!

Мы продолжали подходить к моржам первыми, байдара Тымклина отставала. Несколько моржей соскользнули с льдины и теперь плавали рядом. Но с десяток продолжали стоять, напряженно опершись ластами о лед, высоко подняв шеи, покачивая головами с кинжальными бивнями.

Мотор на нашей байдаре заглох. Ульвелькот в растерянности поливал его водой из кружки, но тот все шипел и не заводился. Байдара Тымклина догнала нас, Рентытувгин перегнулся, вцепился в наш борт, перебросил конец — нас взяли на буксир. Теперь мы оказались сзади, Ульвелькот смущенно держал в руках ружье. Право первого выстрела он потерял. Зато Тымклин вполне в этот день заслужил его, и он знал об этом.

Метров за пятнадцать до льдины с моржами Тымклин остановил мотор и, дав байдаре успокоиться, сняв зачем-то шапку, прошел на нос. Стало тихо. Слышно было только, как, словно перекликаясь, коротко, горловым голосом взревывали моржи. Я смотрел на этих удивительных зверей, продолжавших стоять на ластах с высоко поднятыми головами, не знавших страха, не боявшихся людей, и готов был кричать, ругаться на них за столь безрассудное поведение. Я видел, как убегают от человека лахтаки, нерпы, песцы, медведи. Эти же не были похожи на зверей. Моржи для чукчей были как домашние животные, чем-то вроде морских свиней, которым предоставляли возможность пастись свободно в море. Вся трудность охоты на них, оказывается, заключалась в том, чтобы разыскать их в просторах ледяного «пастбища».

После первого выстрела крайний морж остался лежать на льдине, остальные чинно сошли в воду, но два самых больших зверя вскоре вернулись. Грянул второй выстрел, и оба моржа, так же не торопясь, нисколечко не испугавшись, снова сошли в воду. Я думал, что Тымклин промахнулся, но он не выказал досады, а чего-то ждал. Через несколько секунд один из моржей торопливо выбрался на льдину, и все увидели, что он ранен. Тогда Тымклин выстрелил еще раз…

После того как два моржа затихли на льдине, остальные пропали, но, словно посовещавшись под водой, внезапно разом вынырнули около нашей байдары. Рая схватилась за «пых-пых» и, размахнувшись, бросила поплавок в воду. Моржи грозно сопели. сжимая и разжимая ноздри. Им ничего не стоило раскромсать своими здоровенными бивнями байдары, но звери, посопев, исчезли в глубине и больше не появлялись. Рая за веревку вытащила поплавок. Только лахтак потом все еще выпрыгивал высоко из воды, словно хотел взглянуть, что же произошло с моржами.

Чукчи готовы были плясать от радости. Тымклин скинул малицу и первым вонзил нож в тушу моржа. Все чукчи, надрезав кто ласт, кто кожу на туше, вцепившись в моржа и под крики «ех-хо, ех-хо, ех-хо…», поднатужились и выволокли тысячекилограммовую тушу на середину скользкой льдины. Откуда столько сил у них взялось! Двадцать минут — и первый морж был разделан, еще двадцать — то же самое произошло со вторым. Каждый при этом знал свое дело. Рая. поблескивая сережками, орудовала ножом не хуже мужчин. Только раз она оконфузилась: поскользнулась и упала на внутренности, но, отершись рукавом, тут же принялась за разделку второго моржа.

На льдине уже ничего не осталось, все до последнего кусочка охотники загрузили в байдары. Тымклин. сразу как-то сникнув, будто и не он только что вытаскивал тушу моржа с отчаянной силой, ссутулившись, пошел к зеленой пресной луже на льдине мыть руки. Нагнувшись, он вдруг произнес что-то по-чукотски, и охотники стали прыгать по байдарам, как пожарники, услышавшие сигнал тревоги. Рая очутилась в спешке в байдаре Тымклина.

— Что стоишь, — заорал тот на меня, — быстрее в байдару!

Прыгнув в байдару, я увидел, что соседняя льдина, до этого находившаяся довольно далеко от нас, приблизилась и продолжает приближаться. Тихо, бесшумно, как привидение. Не заметь ее Тымклин вовремя, и она бы раздавила тяжело груженные байдары как скорлупу.

Но опасности мы не миновали. Ульвелькот одним рывком шнура завел на этот раз мотор, а Тымклин что-то замешкался. Мотор не заводился у него. А коридор между льдинами меж тем с каждой секундой сжимался. Ульвелькот швырнул в байдару Тымклина клубок сыромятного ремешка и, не глядя назад, опустил в воду винт работающего мотора. Байдару дернуло, мы рванулись вперед. Я видел, как Рая, стоявшая в байдаре Тымклина, перехватила брошенный отцом ремешок, быстро намотала конец на руку, но от рывка свалилась, ее протащило на нос, но ремешка она не выпустила. Набирая скорость, теперь уже мы повели байдару Тымклина в поводу. Рентытувгин перехватил у Раи ремешок, и, едва мы выскочили, коридор за нами захлопнулся! Льдины сошлись со скрежетом и поползли друг на друга. Чукчи, как обычно, безмолвствовали — ни слова не было произнесено о происшедшем. Тымклин все это время, будто ничего не произошло, сматывавший и дергавший шнур лодочного мотора, наконец-то запустил его и освободился от буксира.

Что-то непонятное происходило с морем. Льдины, словно армада, снявшаяся с якорей, двинулись все разом. Узкая голубая полоска, которую я подметил вначале на горизонте, разрослась, стала шире. Темные полосы снега, падавшие отвесно с кромки туч, там, у воды, взлетали почти под прямым углом. Ветер! Там шел большой ветер! Льдины первые почувствовали его.

Байдары опять помчались как на гонках. Все понимали, что надо поскорее убираться к берегу. Чукотские байдары не терпят шторма. Сначала мы с Ульвелькотом были впереди, потом Тымклин догнал нас. Лицо его было невозмутимо спокойно. Он курил папироску, потом обогнал нас и продолжал медленно удаляться. Наконец мотор на нашей байдаре не выдержал и заглох. Стало тихо. Слышно было, как плещут волны и завывает ветер. Ульвелькот молча поливал мотор водой. Тымклин, не оборачиваясь, продолжал удаляться, и вскоре плывущая льдина закрыла его от нас.

Над головой появились черные птицы, торбеи. Еще их называют разбойниками. Я видел, как они гоняют чаек, пока те не отрыгнут корм, который носят в зобу птенцам.

— Подлые птицы, — сказал Ульвелькот. — Нерпу на льду оставишь, часа не пройдет — и они уже глаза выдерут. — Одна из птиц, вращая башкой, пошла над байдаркой кругами.

«Обернется или не обернется Тымклин?» — думал я, напряженно вглядываясь в удаляющуюся байдару. Льдина проплыла, и я хорошо теперь видел его спину. Он стоял, положив руки на кривой румпель. В такой кутерьме смотреть надо было в оба: проглядишь — льдина, спрятавшаяся за рябью воды, может вспороть днище. А уж поднялась мелкая волна, вода была черной.

Еще одна ползущая льдина медленно закрыла его байдару от нас. Мы взялись за весла и погребли к ближайшей льдине. Ждать, когда остынет мотор, если он вообще заведется, черт бы его побрал, было нельзя. Ульвелькот виновато улыбнулся, когда я в сердцах обругал его мотор, но дело принимало скверный оборот. До берега не один час плыть, а если вовремя не хватится Тымклин, потом ему трудно будет нас найти. Но, обойдя льдину, мы увидели, что Тымклин возвращается. С тем же отрешенным лицом, не говоря ни слова, он сделал длиннющий разворот, приближаясь к нам, подхватил с ходу на буксир и потащил к дому. Когда Ульвелькот заводил мотор, он все равно не отпускал нас, и байдары шли как кореннике пристяжной, набавляя скорость. Уже где-то на полдороге стало ясно, что от шторма мы уйдем.

Так и вошли, голова к голове, наши байдары в бухту. По бухте гуляли барашки. Доведя нас до дома и выгрузив мясо, Тымклин в тот же вечер, наскоро попив чаю, ушел с Рентытувгином дальше. А ночью разыгрался шторм. На чистом звездном небе полыхало холодным светом зеленоватое сияние, от ветра сотрясались окна, рокотал прибой. Перевернутые вверх днищами, лежали на берегу байдары, а в домиках чукчей окна были темны. Там спокойно спали.

Ульвелькот, узнав, что мне так и не удалось снять моржей, пообещал мне отправиться в море еще раз — теперь только для съемки.

— Выберем хороший денек и пойдем, — сказал он. — Будешь там снимать их, сколько захочешь.

Но когда настали хорошие дни, Ульвелькот заболел, дня три лежал, из дома не выходил. Обидно было, что как раз в эти дни льдины с моржами проплывали где-то неподалеку. Хорошо слышно было, как ревели моржи. Я себе места не находил, зашел в дом к егерю; тот лежал на постели, положив на голову компресс.

— Подожди немного. — сказал. — Завтра встану — догоним.

Но как это уже со мной не раз бывало, на следующий день занепогодило. да и Ульвелькот все еще был не совсем здоров. На берег-то он вышел, но в море идти не решился.

— Давай постреляем лучше, — предложил он. — Ну-ка, покажи свою меткость.

Для меня это давно перестало быть удовольствием, но ему в утеху я посоревновался с Раей. Дочка его стреляла как снайпер.

Затем начались затяжные штормы со снегом, метелями, и о выходе в море больше не помышлялось.

С мыса Блоссом вести по-прежнему приходили неутешительные. Там стоял лед, и я терял надежду дождаться прихода моржей, но относился к этому уже спокойнее, продолжив «охоту» на песцов. Ушастая рожица облизывающегося песца не шла из головы, и все свободное время я осматривал окрестные берега.

Ульвелькот по вечерам встречал меня. Когда я возвращался из тундры, собаки его поднимали вой, он выходил из дома их успокаивать — кого лаской, кого пинком, — усаживался на крыльцо, ожидая моих рассказов. Порой за целый день ходьбы мне не удавалось увидеть ничего интересного. И тогда Ульвелькот говорил мне:

— Дались тебе эти песцы. Вот погоди, охота начнется, я тебе его в капкан поймаю, сажай в комнату и снимай как хочешь.

Но ждать до зимы я не мог, да и желания не было снимать такого песца — что тут интересного! С песцами у меня давние счеты, и рассчитаться хотелось по-честному.

Во время первой зимовки в Арктике — зимовал я тогда на мысе Желания, что на Новой Земле, — еще не разобравшись в своих отношениях с животным миром, я задумал сделаться охотником-промысловиком и решил зарабатывать деньги на ловле песцов. Дело показалось мне несложным. Взяв несколько уроков у профессионала, смотрителя маяка, я решил, что смогу прекрасно охотиться в одиночку. Белых медведей я тогда всерьез не воспринимал, силы было немало, ходить я мог без устали хоть трое суток подряд и капканы ставить решил там, куда не ходил ни один охотник с нашей станции. Но песцы отказывались попадаться в мои капканы. Ловились они у тех, кто ставил капканы поближе к домам.

Надо мной посмеивались. Какой только привады я не заготавливал: и нерпятину, и тухлые яйца, и бургомистров к капканам клал. Одежда моя пропахла ворванью, собаки глядели на меня, облизываясь, а друзья уверяли, что медведи непременно за мной охотиться начнут.

Так оно и вышло. Не поймав ни одного песца за первый год, ко второму сезону я подготовился тщательно, и можно было ожидать, что мне на этот раз удастся поймать с десяток песцов — их в том году всеми было поймано немало. Но незадолго до начала охоты по всем моим капканам прошлись медведи и сожрали приманку — всю до последнего кусочка! Я выложил запас — они сожрали и его. И я вынужден был выйти из игры. Мне не на что стало охотиться.

Но не ходить по тундре и берегам, не видеть всего этого я уже не мог. Оказалось, что меня интересовали не результаты охоты, а времяпрепровождение. Бродить же и наблюдать жизнь природы можно было и с фотоаппаратом…

И вот, сделавшись фотографом, я задумал потягаться с песцами уже на профессиональной основе. Начал я с того, что решил понравиться леммингам — полярным мышам. Изо дня в день я стал проходить по одним и тем же местам, и постепенно тундра начала признавать меня за своего человека. Леммингам первым надоело прятаться при моем появлении, и с тех пор остров перестал быть для меня пустыней. Заметив издали стоящего у норки зверька, я пытался подходить, насколько было возможно, постепенно обретая умение красться и ходить по тундре, утерянное за последние годы жизни в городе.

Вначале близко подобраться не удавалось, но с каждым днем расстояние сокращалось. Наверное, смешно было смотреть полярным мышам на огромное, неуклюжее существо, пытавшееся подползти к ним на четвереньках. От первого же щелчка фотоаппарата лемминги исчезали в норе. Но вскоре, оправившись от испуга, тихо выползали, становились на задние лапки и замирали, сложив передние на груди.

Лежа на мягком ковре тундры, я долго порой разглядывал заросли леса у их нор. Чтобы выжить в суровой стране вьюг и ледяного ветра, карликовые деревца, и без того, малюсенькие, вынуждены были еще и стлаться по земле. Но, как и в настоящем лесу, здесь все праздновало свою осень. На ивах, березках, растущих вперемежку с куропаточьей травкой, алели и золотились крохотные листочки и осыпались, трогательно украшая землю вокруг.

За этим занятием и застала меня однажды полярная сова. Она, видимо, так поразилась, увидев меня в окружении прыгающих мышей, что, как старуха, позабывшая от удивления закрыть рот, перестала шевелить крыльями и едва не влетела в мой зеркальный объектив. Такой она и осталась у меня на снимке. А вскоре я убедился, что и песцы интересуются мной.

Как-то раз, резко обернувшись, я заставил подскочить затаившегося неподалеку песца. Он попался в мой объектив, но тут же сконфуженно спрятался в овраг. С тех пор мне уже не составляло труда, приглядевшись, отыскать светло-коричневую шубу песца, промышлявшего за сотни метров. Шуба его все более светлела, выделяясь на темневшем одеяле тундры. Когда же ненадолго появлялось солнце, песцы и вовсе не скрывались.

В такое время чаще можно было увидеть взлетающих сов, леммингов, греющихся у своих норок. Как-то мне удалось даже подсмотреть совсем интимное дело тундры — поспорили песец с совой.

Начал песец. Сова, как всегда, сидела на кочке в полудреме, чуть поводя головой. Песец же сновал неподалеку, уткнувшись носом в землю, вынюхивая мышей. Но дела у него шли плохо, и, как это нередко бывает и у людей, он решил сорвать на сове свою злость. Вероятно, ему показалось, что именно ее присутствие заставляет леммингов прятаться.

Стрелой метнулся он к сове, да так, что не ожидавшая подобной наглости птица едва успела взлететь. Ну и разозлилась же, видимо, она! Набрав высоту, она погналась за песцом, догнала, прижала к земле, и я уж хотел бежать песцу на помощь, но… страшные когти на этот раз не были пущены в ход. Удовольствовавшись тем, что песец валялся перед ней на спине и скалил зубы в страхе, мудрая птица вернулась к своей кочке и уселась, взъерошив перья, готовясь, очевидно, продолжать дрему. А песец тем временем уже мчался за ней. Налетев сзади, он сделал такой же стремительный выпад, но сова не шелохнулась, только злобно повела в его сторону головой. Зверек метнулся от нее, как от взгляда гипнотизера, но не остановился, а принялся кружить вокруг нее волчком. Круги его все убыстрялись, и сова вынуждена была опять взлететь: невозможно было уследить за песцом, так близко он кружил от нее.

Ошеломленная таким поведением соперника по охоте на леммингов, сова вновь забралась повыше и, падая, погналась за песцом. И опять все повторилось. Песец, упав на спину, злобно верещал, а затем возвращался и нападал на сову, но опять так, что птица только пугалась. Не знаю, дошло ли бы у них в конце концов дело до настоящей драки, но все испортил я, решив подобраться поближе. Сова первая заметила меня, предупреждающе крикнула с высоты, песец залаял и тут же кинулся прочь. На его лай откликнулось сразу несколько песчишек. Они показались на верхушке той самой горы, где я встретил ухмыляющегося песца, заворчали на меня, как квохчущие куры, и убежали все разом, оставив меня одного.

Ульвелькот теперь нередко с удовольствием выслушивал меня и подтверждал довольно: «Да, так бывает».

— Если бы ты приехал летом, — горевал обычно он, — то не такое бы увидел! Летом песцы совсем не боятся людей. Идешь мимо норы, так иной выскочит да сапог кусает! А теперь песцы боятся людей, шубу отращивать начинают, знают, канальи, кому больше может приглянуться она.

Паша, начальник «аэропорта», выходивший в тундру только по большим праздникам, не хотел верить, что все это можно увидеть неподалеку от домов их поселка. Я слышал, как он, посмеиваясь, уходя, говорил: «Во завирает!» И мы все вместе смеялись, потому что, как бы там ни было, время в Сомнительной проходило хорошо. С мыса Блоссом по-прежнему передавали, что моржей там нет, и я уже примирился с тем. что не придется их увидеть.

В те дни, пожалуй, о том, удастся ли нам еще выйти в море, беспокоился больше Ульвелькот. Его волновало, вероятно, данное мне слово, и он каждый вечер, поглядывая на небо, говорил: «Опять, тарелки летят», называя так чечевицеобразные белые облака, и впрямь напоминающие вид тарелки сбоку. После них обычно нагоняло темную снеговую облачность, начинался ветер, остров становился белым, как зимой, буквально за час покрываясь снегом. Конечно, в такую погоду нечего было и думать в море выходить. И я по-прежнему занимался песцами.

К концу второй недели я выследил одного песчишку, который по утрам частенько появлялся недалеко от дома Ульвелькота. Заблаговременно пробравшись в овраг, я устроился у него на пути. Было раннее утро. Холодный ветер дул с гор, и легкий морозец заставил подернуться корочкой воду в ручье. Одеться пришлось потеплее. Вся тундра серебрилась от инея. Спрятавшись в овраге, я вскоре разглядел, что песец уже мышкует у гор. Он сновал как челнок, взад-вперед, но дела у него наверняка шли плохо — лемминги попрятались от холода.

Часа через полтора зверек стал приближаться. В поисках леммингов он методично прочесывал берега ручьев. Мой расчет оказался верным. Песец вылетел на меня и заметил так поздно, что некуда было и скрыться. Я сделал пару кадров — и почувствовал, как со скрежетом рвется перфорация замерзшей пленки! Я чуть не грохнул аппаратом оземь. Песец сидел шагах в десяти от меня, насторожив уши. и не думал убегать. Тяжело дыша и высунув язык, он к чему-то. казалось, прислушивался. Я был вне себя. Скинув шубу, я тут же соорудил из нее светонепроницаемый мешок, сел и стал перезаряжать пленку, боясь потерять сделанные кадры, думая, что песец вот-вот убежит и тогда у меня опять ничего не останется. И вправду, видно, я здорово ему мешал: песец посидел-посидел над лемминговой норой да и подался дальше. Видимо, не мог он охотиться в таком шуме, рядом со мной. Но эта его безбоязненность меня вдохновила.

Перезарядив пленку, я припустил за ним. Зверек был далеко впереди, но продвигался по берегу галсами, исследуя берега ручьев. Я же, чтобы он не понял это как преследование с корыстными целями, пригибаясь, скрываясь под берегом, мчался по гальке напрямую, имея надежду опередить песца, чтобы, как и в первый раз, он выбежал на меня. Однако бежать было нелегко. Камешки разъезжались под сапогами, подошва проскальзывала. Одетый для ожидания на морозе, я вскоре взмок. А песец все уходил и уходил от меня. Мысленно я намечал точку, где мы должны были сойтись, выкладываясь, добегал туда, но песец опять показывал мне хвост и спину.

Почувствовав наконец, что больше не смогу сделать дальше и шагу, увидев, как песец убегает от меня и на этот раз, я не выдержал и во весь голос взмолился:

— Кисанька! — закричал я. — Киса, хорошая, постой!

Сам не пойму, отчего это мне вздумалось называть его так, потому что хотя песец и похож на кота, но в общем-то относится к семейству псовых. Но фокус удался, клянусь! Песец остановился, обернувшись, посмотрел на меня — и дальше не побежал.

Не веря своим глазам — но снимать-то снимал без конца, — я медленно приближался. Песец потянулся, выгнув спину дугой, зевнул, высунув язык, и улегся, обернув, как шалью, для красоты себя хвостом, будто сознавая, что происходит съемка. Это совсем обескуражило меня. Я менял объективы, снимал песца и так и эдак. Перезарядил еще одну пленку и наконец устал. Песец встал, но не уходил, чего-то мялся. Затем нетвердым шагом он пошел прочь — как вдруг разом напрягся, всем корпусом сделал едва уловимое движение вперед, будто вдохнул воздух, и в пасти у него оказался зазевавшийся лемминг. Я кинулся было к нему, но, воровато прижав уши, опустив хвост, на полусогнутых лапах песец подался от меня прочь и скрылся в овраге. Я не преследовал его: в конце концов он заработал себе завтрак.

В овраге ветра не было. Я опустился на валун, поросший мохом, расстегнулся, скинул шапку. Можно было и передохнуть. Нелегко далась мне эта съемка! Сердце еще бешено колотилось. И вдруг на берегу моря появился еще один песец. Скорее всего, это был мой знакомый, но разве их разберешь! Не желая больше тратить пленку, я ждал. Тот тоже изучающе смотрел на меня, потом, как собачонка, затрусил ко мне. Я не успел и опомниться, как он перескочил ручей и оказался у моих ног. В тот же миг он схватил шапку и пустился с нею бегом. Это было так неожиданно, что я закричал и принялся искать камень. Без шапки бы я обратно не дошел по такому морозу: ветер-то был ледяной.

Услышав грозные нотки в моем голосе, песец бросил шапку, брезгливо фыркнул и, постояв немного, как бы приглашая меня последовать за собой, сгорбившись, поскакал прочь. Только туп^- я догадался, что песец приглашал меня поохотиться. Видно, понравилось ему в моем присутствии ловить мышей, так у него лучше получалось. Но быть его компаньоном я уже был не в силах.

Возвращаясь, на берегу замерзшего ручья между домами поселка я увидел белого гуся. Вначале я не поверил своим глазам. Все белые гуси давно улетели с острова и должны были летать где-то над Америкой. Но гусь ходил у ручья в самом деле. У меня не осталось пленки в аппарате, всю ее я истратил на песца, и я побежал в дом взять кассету. Но в это время грохнул выстрел, и торжествующий Ульвелькот поднялся из-за бугра. Гусь стал его трофеем.

— Зачем ты подстрелил его? — возмутился я, зная, что белые гуси охраняются законом.

— Как зачем? — удивился Ульвелькот. — Разве ты не видишь, что он принес нам себя сам? Ему все равно уже никуда не улететь с острова одному, и жить ему больше нет возможности, иначе разве бы он прилетел к этому ручью!

И должно быть, это было верно.

Вечером, уплетая этого не очень жирного гуся, я рассказывал друзьям об удаче, приключившейся со мной. Ульвелькот смеялся, смотрел куда-то в пол и приговаривал, что так иногда бывает. Паша же не скрывал, за кого он меня принимает: «В кино бы тебе вместо Крамарова играть!» Я не обижался. С детства и сам был приучен воспринимать так рассказы охотников и рыбаков. Вечно у них то щука с кита, то медведь с гору. Но охота с фотоаппаратом тем и привлекала меня с самого начала, что трофей оставался со мной навсегда. Любому неверующему я тут же и снимок мог показать. На снимках у меня осталось все: и как песец воюет с совой, и как сидит, прислушиваясь к шуму в норе. Видно даже, когда порвалась перфорация пленки и один кадр заехал на другой, как песец потягивался и облизывался в момент позирования, как поймал лемминга и убегает с ним. Лишь одного в этой истории я не мог «документально» подтвердить: как песец уносит мою шапку. В тот момент на аппарате был объектив МТО-500, а эта «пушка» ближе чем с четырех метров не снимает. Шапка же лежала у ног. Да, по правде говоря, и не до того тогда было. Я и в самом деле испугался, что придется до дому с непокрытой головой идти.

Потом я попытался заняться съемкой сов, которые, по словам Ульвелькота, «шаманили» по ночам. Он показал мне место, где собиралась их братия. Действительно, на полянке среди цистерн из-под бензина собиралось по вечерам до десятка этих птиц. Они и в самом деле свистели и гонялись друг за дружкой, но думаю, что привлекали их прежде всего мыши. Снимать их оказалось трудно. Ночью птицы видят лучше, чем днем. Они то внезапно подлетали ко мне слишком близко, я и на резкость навести не успевал, то торопились скрыться, когда свез вспышки до них не доставал. Но это меня не огорчало: сов я снимал раньше на других островах. А незадолго перед отъездом наступила такая погода, когда Ульвелькот смог доказать себе, что он слов на ветер не бросает.

Он сам пришел пригласить меня отправиться на охоту в море. День стоял ясный, солнечный. Лед сверкал, отражаясь в голубой воде, — погода, одним словом, была съемочной, но тут-то уж я совершенно определенно знал, что мне не повезет. Так оно и вышло. На этот раз поездка на байдаре оказалась похожей на пикник. Ульвелькот отправился в море всей семьей, с нами была и его жена Клава. Мы часто приставали к льдинам, пили чай, закусывали, смотрели по сторонам. Моржей слышно не было. Рая подстрелила нерпу, и, довольные, мы повернули к дому. Я не протестовал. Что делать, если пошло у меня такое невезение с моржами. По правде, я даже остался доволен, что придется еще раз возвращаться. Арктика, оказывается, влекла меня не только лежбищами моржей. И я готов был снова и снова возвращаться, жить в ней и зимовать — только бы она оставалась такой всегда!

Я уже собирался уезжать. Ждал самолета, когда к берегу подошла шхуна гидрографов. Заглянувшие в поселок моряки, обошедшие берега всей Чукотки, рассказали, что неподалеку от Уэлена обнаружили новое лежбище моржей. Моржи устраивали там залежки уже второй год подряд. В это время приехали в Сомнительную и геологи. С ними были художник, ботаник. Художник Анатолий Лобода, перерисовавший едва ли не всех жителей острова и имевший возможность поговорить чуть ли не с каждым островитянином, сказал, услышав рассказ моряков:

— Все ясно. Там теперь лежат те моржи, которые покинули лежбище на мысе Блоссом.

— Почему ты так думаешь? — поинтересовался я.

И Лобода рассказал мне, что моржей на Блоссоме испугал самолет, летавший над лежбищем. Кто летал, неизвестно, может, кинооператоры фильм такой решили снимать, но то, что самолет был, — совершенно точно. И подтверждает это тот факт, что на лежбище и по сию пору можно увидеть туши погибших зверей, которых задавили сами же моржи, в панике устремившись к воде.

Ульвелькот ничего не знал об этом. Но ботаник сказал, что такое было на самом деле, только давно, и моржи приходили на лежбище после этого. Другие жители острова, которых я успел расспросить за несколько дней до отлета, тоже расходились во мнениях. Кто же был прав? Если могло такое случиться на самом деле, значит, и здесь моржей не уберегли. Каким же образом их можно было тогда спасти? Видно, и в самом деле животные эти были обречены?

Без радости улетал я с острова.

На следующий год, в феврале, мне пришлось участвовать в экспедиции биологов, которые занимались изучением тюленей Каспийского моря. С вертолета мы высадились на кромку льдов, где щенились в это время тюленихи. Дело было новое, высадка с вертолета происходила впервые на Каспии, лед здесь оказался очень тонким, около сорока сантиметров, и, пока шла разгрузка, вертолет висел надо льдом, не опускаясь. Возглавлял экспедицию маммолог (ученый, занимающийся морскими животными) Виктор Иванович Крылов. Задачей экспедиции в конечном итоге было подсчитать как можно точнее всю популяцию каспийских тюленей и дать обоснованные рекомендации для разумного промысла, чтобы стадо тюленей не оскудевало.

Помнится, в ту ночь я дежурил. Ребята-биологи крепко спали, намаявшись за день. Я бродил вокруг палатки — боялся, войдя внутрь, заснуть. Было морозно, ярко светили звезды, искореженный торосистый лед смутно прорисовывался во мгле. Порой казалось, что мы не на Каспии, а где-то в центре Арктики, на дрейфующей станции СП. За однообразной ходьбой я так поддался этому призрачному ощущению, что, внезапно услышав позади скрип снега, резко обернулся и выхватил из кармана ракетницу. Но не белый медведь оказался передо мной. То был Крылов, которому, как всегда, не спалось. Видимо, он вышел проведать меня. Сконфуженный, я принялся объяснять, за кого чуть было не принял его.

— А. — прервал он меня. — я ведь тоже долгое время зимовал. И мне здесь казалось вначале, что может выбежать белый медведь из-за тороса. Тюлени, льды — обстановка и впрямь арктическая…

Мы разговорились. Оказалось, что Виктор Иванович много лет провел на Чукотке. И я рассказал ему про свою последнюю поездку на остров Врангеля, о том, как не застал там моржей, об истории с самолетом и о своем отношении к этому, ибо в конце концов я решил, что «дыма без огня не бывает».

Крылов, прислушивавшийся, похоже, больше к потрескиванию льдин, вдруг хмыкнул:

— Самолет-то действительно там был. Это был наш самолет, мы вели просчет стада моржей.

И тут выяснилось, что Крылов долгие годы занимался изучением этого вида морских животных.

Крылов взялся за моржей не случайно. Результаты аэровизуальных наблюдений над скоплениями тихоокеанских моржей в море и на лежбищах, которые выполнил зоолог П. Г. Никулин в середине 50-х годов, говорили о сильном уменьшении численности этих морских животных. Если к концу прошлого века количество их оценивалось примерно в двести тысяч голов, то к 60-м годам нашего века, по оценкам разных наблюдателей, моржей было сорок — семьдесят тысяч. Большой урон популяции был нанесен в начале развития зверобойного промысла, когда добывали по пятнадцати — двадцати тысяч голов ежегодно.

Стало ясно, что если промысел не приостановить, то и тихоокеанского моржа ожидает участь его собрата из западных районов Арктики. Вот почему в 1956 году в нашей стране был наложен повсеместный запрет на промысел моржей. Лишь местным жителям Чукотского полуострова разрешалось охотиться на них.

Древний промысел, от которого зависела некогда судьба целых поселений, не потерял своего значения для чукчей и эскимосов и в наши дни. Оставляя возможность заниматься охотой прибрежным жителям, он приносил доход и небольшим совхозам, поставлявшим мясо звероводческим фермам, и с этим нельзя было не считаться.

Тогда-то перед вновь организованным Магаданским отделением Тихоокеанского института рыбного хозяйства и океанографии (ТИНРО) и была поставлена задача: детально изучить биологию моржей, чтобы дать научно обоснованные рекомендации по рациональному использованию запасов моржового стада. Этим и должен был заняться Крылов.

Несмотря на большое количество исследований, проведенных учеными разных стран, биология моржа оставалась недостаточно изученной, так что работу пришлось начинать почти заново. Скудными были данные о возрастном и половом составе популяции, о размножении и состоянии запасов, а без знания этих факторов невозможно было строить и прогнозы.

Устоявшийся образ биолога-ученого в белом халате, склонившегося в лабораторной тиши над микроскопом, часто бывает далек от действительности. Скажем, исследователю надо определить возраст моржа. Даже при современном развитии науки это невозможно сделать путем внешнего осмотра. Возраст моржа пытались определить по общим размерам, по длине клыков, по буграм — «шишкам» на теле. Но, как показали исследования Крылова, лишь рассмотрев под микроскопом в отраженном и проходящем свете тонкую пластинку, выпиленную из коренного зуба нижней челюсти моржа, по кольцам в ней можно точно определить возраст этого зверя. Так удалось установить, что отдельные особи живут до сорока трех лет.

И хотя сама работа по изготовлению шлифа тоже нелегка, не следует забывать, что пластинку эту, зуб-то, нужно добыть. И именно биологу приходится добывать его! А чтобы все знать о жизни моржа, надо скрупулезно исследовать все его органы. И чтобы знания эти были полными и точными, чтобы их можно было применить к огромной популяции, надо просмотреть как можно большее количество особей, во всяком случае на первых порах исследований. А дабы не губить зверя только ради исследований, биолог долгое время должен работать бок о бок с добытчиками, охотниками-зверобоями. Его первая рабочая площадка— в море, на льдине.

Много раз выходил Крылов на байдарах с охотниками-чукчами в море, наблюдая их вековой промысел. В одних местах моржей добывали, плывя вслед за льдом, отыскивая на нем залежки. По нескольку дней две-три байдары промышляли вдали от берегов.

Крылов, как и остальные охотники, спал сидя, закутавшись в меховую чукотскую кухлянку. Грелся чаем из самовара, который разжигали тут же на байдаре. Ел холодное мясо. На льду он первым приступал к осмотру добычи. Охотники не мешали ему, не торопили. Необходимость его работы была хорошо понятна им.

Он подмечал рискованность этой охоты. И то, с какой тщательностью охотники следили за состоянием неба, погоды. Чуть что, они тут же поворачивали к берегу, уходили, не упуская друг друга из виду. Моржа они брали не больше чем нужно и били зверя точно, без промаха. (Вспоминая свою охоту с Ульвелькотом и Тымклином, и я бы мог подтвердить это.)

В других местах добычу вели с вельбота на воде. Не всех подбитых зверей удавалось загарпунить. Иные тонули прежде, чем охотники настигали их. Иные бросались на привязанный к гарпуну «пых-пых», клыками разрывали его и уходили в пучину вместе с гарпуном.

Добытых моржей на буксире тащили к берегу. И только здесь мог Крылов приняться за обмеры, если погода не портилась, не поднимался ветер и если туши удавалось благополучно дотащить.

Осенью он отправлялся на лежбища: то на мыс Блоссом, где в основном, как оказалось, лежали самки с детенышами, то на Руддерское лежбище, где собирались самцы. На лежбищах было легче метить зверей. С копьем биолог устремлялся к стаду и вгонял в толстую кожу моржа специальную метку с номером. Недовольные, потревоженные исполины иной раз оборачивались, грозно вскидывали огромные бивни, красными, яростными глазами провожали удаляющуюся фигуру человека. Крылов принимался за следующего…

Мечение — работа трудная, особенно когда ею занимаешься впервые. До Крылова лишь канадским исследователям удалось пометить сто пятьдесят зверей. Вначале он попробовал метить моржей на льду, когда ходил со зверобоями. Шлюпка подплывала к залежке спящих моржей на близкое расстояние, так, чтобы гарпуном можно было оставить метку. Разбуженные звери ныряли в воду, но долго продолжали кружить поблизости, и иногда удавалось пометить тех, что плавали в воде.

На лежбище он первое время пытался осторожно подползать к дремлющему стаду. Моржи не реагировали на лежащего человека, но метить лежа просто не хватало сил. С тех пор он и приноровился бегать вокруг зверей с гарпуном.

Шли годы. Картина жизни моржей в результате его работ несколько прояснилась. Но по-прежнему еще оставалось неизвестным, в какие точно сроки самки приносят детенышей и когда у моржей наступает половая зрелость. Неизвестно было, как часто рожает самка. И хотя некоторые ученые предполагали, что морж размножается на ледяных полях, на кромке и в силу непрочности ледяного покрова не может иметь больших гаремов, как сивучи и котики, не было еще точно установлено, действительно ли он моногамен, то есть живет одной семьей. Без этих данных невозможно было определить динамику роста стад и состояние запасов. Нельзя было судить и об эффективности принятых по спасению моржа мер.

Косвенным путем удалось наконец установить, что щенка у моржей происходит в марте — апреле и, вероятнее всего, на кромке припая Берингова моря. Крылову пришла мысль попросить гидрологов, которые как раз в это время исследуют ледовый покров, составляя прогнозы для предстоящей навигации, поискать залежки моржей. Граница кромки в ту пору обычно проходила возле острова Св. Матвея, поднимаясь по мере потепления к северу Берингова моря до острова Св. Лаврентия. В том, что залежки должны быть только здесь, он уже не сомневался.

Вскоре гидрологи сообщили: зверь действительно там есть, но что за зверь — моржи или тюлени, — с высоты не определить. Крылов вылетел на разведку сам. Да, на льду лежали и тюлени и моржи. Сразу зародилась мысль: нужно во что бы то ни стало попасть сюда. Но как? Лед в тех местах, влекомый течениями и ветрами, находится в постоянном движении. Высаживаться с вертолета опасно, льдину могло занести в территориальные воды другого государства. Надежда оставалась только на Уварова…

На следующую весну Крылов заявился к нему во Владивосток. Григорий Васильевич был его старый приятель. Коренной дальневосточник, из семьи потомственных капитанов, он и сам был капитаном. Не раз ходил Крылов в море вместе с ним. Жаловал капитан биолога то ли за прошлое, что тот, будучи охотоведом, на собаках объездил все побережье Чукотки, то ли за профессиональную одержимость, порядочность и одновременно покладистый нрав.

— Хорошо, — сказал Уваров, выслушав Крылова, — я не против того, чтобы помочь науке. В конце концов это дело общечеловеческое. Вот посуди, как быть. Ведь у меня, сам знаешь, план. Мне надо трюмы побыстрее набить. Не имею я права тратить время только на поиски моржей…

Но когда Уваров узнал, что в виде исключения команде шхуны разрешалось добыть сто голов моржей, которые были необходимы биологу для исследований, он тут же согласился отправиться искать моржей к кромке льдов Берингова моря.

Дорога была дальняя. Двадцать дней болталась шхуна «Житомир», как пустая скорлупа, на волнах Тихого океана, пока добирались, обходя Курильскую гряду и Камчатку, до Берингова моря. На пути дважды встречались циклоны. Крылов, рассказывая об этих днях, не смог вспомнить цвета ни воды, ни неба. Все ему вспоминалось серым и черным. Построенная для работы во льдах, даже на небольшой волне шхуна валилась с боку на бок. Когда же начинался шторм, то появлялось ощущение, что она сейчас взлетит и грохнется носом о воду.

Водяная пыль, подхватываемая штормовым ветром, оседала тяжелым ледяным панцирем на палубных надстройках шхуны, и тогда все поднимались на аврал. На завывающем, пронзительном ветру долгими часами крушил ломиком лед и Крылов. Отдыхал он на диванчике в каюте стармеха; койки для научного персонала на этой шхуне предусмотрены не были.

Когда наконец показалась долгожданная кромка льда, капитан, щадя измотанную команду, приказал войти во льды. Впервые за двадцать дней шхуна стояла спокойно: не прыгала, не тряслась, и все в тот же миг повалились спать.

Меж тем течения все дальше и дальше увлекали судно во льды, и, когда наутро огляделись, поняли, что попали в плен. До горизонта было бело, нигде не видно было и признаков чистой воды.

Льды напирали на судно, пока не выжали его и не положили на бок. Такой постройки была эта шхуна, что раздавить ее они не могли, но спать стало неудобно. Ноги то приходилось поднимать выше головы, то, перевернувшись, спать почти стоя. Потянулись томительные дни. Попытки околоть лед вокруг шхуны, дать ей возможность опуститься вертикально удачи не принесли. Льды вновь выжимали ее.

Зверобои роптали, поругивая ученых. Слушая радио, они знали, что товарищи их успешно ведут промысел тюленей и потихоньку наполняют трюмы. Нервозность стала появляться и у капитана. Он побаивался, как бы не пролежать на боку весь промысловый сезон. Скоро уже зверь сойдет на воду, а потом попробуй его отыщи. Шхуну тем временем несло к канадским берегам. Однажды патрульный самолет американских ВВС долго кружил над шхуной, со всех сторон рассматривая ее…

Крылов, волнуемый теми же сомнениями, что и капитан, стирался в эти дни меньше попадаться всем на глаза. С рассвета до сумерек он работал на льду, возвращаясь к шхуне лишь на ночь. Так у них было заведено в Магаданском отделении ТИНРО: где бы ты ни был, при случае собирай материал и для товарищей, занимающихся изучением других видов морских животных. И теперь он был занят исследованием тюленей. Но тюленей попадалось мало, и ходить за ними приходилось далеко.

Лишь на двадцатый день шхуна внезапно резко осела в воду. Перед этим долго дул южный ветер, теплый и влажный. Небо стало серовато-синим, облака будто взбухли, насыщенные влагой. Потеплело. Обычно с таким ветром на берега Чукотки залетают первые пуночки, и здесь, во льдах, сразу же пахнуло весной. После недолгого затишья потянул ветерок с канадских берегов. Льды начали расходиться, одна полынья появлялась за другой.

Перед шхуной открылись пространства чистой воды, и она устремилась по разводьям вперед. Все чаще наблюдатели, сидевшие в «вороньем гнезде» — специальной бочке, укрепленной на мачте, — замечали тюленей. Сначала это были одиночки, затем появились и небольшие скопления зверей. На второй день были замечены первые моржи. Спустя сутки появились залежки. Настала пора приниматься за дело. На воду спустили промысловые боты, заняли свои места мотористы, стрелки. И для Крылова наступили самые напряженные и трудные дни.

В поисках добычи боты иногда уходили далеко от шхуны. Чтобы успеть побольше сделать, Крылов предпочитал садиться в тот, где командовал боцман Кулаков. Помор, родом из архангельских краев, этот краснолицый, кряжистый человек с сипловатым голосом словно обладал чутьем на добычу. Он никогда не возвращался пустым, никогда не застревал в тумане, как иные, не блуждал в поисках шхуны. Но работать с ним Крылову было нелегко.

Охотники работали ловко, быстро. Нужно было выскочить на лед первым, чтобы успеть все сделать. На наледи, которая обычно остается там, где лежали моржи, устоять так же нелегко, как на ледяной горке. Сколько раз он падал, трудно и сосчитать, сколько раз едва не скатывался в воду! Чтобы вести записи, грязные, окровавленные руки приходилось сначала омывать в ледяной воде, а записав, отогревать, погружая во внутренности зверя. К концу дня кости ломило так, будто весь день поднимал тяжести.

Однажды его, зазевавшегося, сбило тушей моржа, которую волокли, зацепив гаком, в вельбот. Распластавшись, он сумел буквально в нескольких сантиметрах от воды удержаться на краешке льдины. В другой раз безоружным остался один на один с раненым зверем…

Он не успевал всего сделать на льду и, когда возвращались на корабль, продолжал работать на палубе при свете фонаря. Задерживаясь до двух часов ночи, в сумерках, не раз еще споткнувшись, он шел отстирывать свою брезентовую камлейку, а в пять утра надо было вставать. Но в те дни он не замечал усталости, и сна, такого короткого, ему хватало.

Зверобои быстро заполнили трюмы и повернули назад, не теряя времени. Крылов, который хотел бы еще остаться поработать здесь с недельку, не набрался смелости воспрепятствовать им. Наблюдения его и без того были интересны. Экспедиция удалась. Он не увидел гаремов у моржей, моржи жили семьями. Он узнал точные сроки щенки. Он вез такой ценный материал, которым до сих пор не обладал, пожалуй, ни один исследователь.

Его высадили в бухте Провидения со всеми его «цинковыми гробами». Высадили с радостью. Зверобои отправились дальше. Он же, едва добравшись до гостиницы, закрыл за собой дверь и завалился спать на целые сутки.

В результате дальнейших лабораторных исследований, просчетов стад в различные времена года с самолета и шхун было установлено главное: производительность популяции моржей низка! Она составляет всего одиннадцать и две десятые процента в год от общей численности зверей. Было бы целесообразнее прекратить любой промысел моржей. Но для коренных жителей Чукотки и Аляски этот промысел являлся одним из источников существования. Запретить его было нельзя, но, для того чтобы стадо моржей не оскудевало, забой не должен был превышать шести процентов от численности всей популяции, насчитывавшей тогда пятьдесят тысяч голов. Для нашей страны промысел не должен был превышать тысячи ста голов в год. Только в этом случае можно было в дальнейшем ожидать прироста стад.

Рекомендации Крылова были приняты. Просчеты, проведенные с самолета через десять лет после его работы, показали, что стадо тихоокеанских моржей приросло. Однако при таком темпе восстановления потребуется еще не один десяток лет, чтобы можно было увеличить промысел.

— Так что, — закончил свой рассказ Крылов, — не отчаивайтесь. У вас еще есть надежда полюбоваться лежбищами. Отсутствие моржей на острове Врангеля было связано скорее всего с ледовыми условиями. Не мог испугать их наш самолет. Ведь съемки проводились с большой высоты — тысяча метров, при которой зверь не реагирует на шум двигателей самолета…

Крылов и Ульвелькот оказались правы. В том же году осенью я узнал, что моржи вернулись на лежбища острова Врангеля. Николай Винклер, директор заказника, сообщил с острова, что наблюдается необычно большое скопление моржей у острова. Они занимали участки, которые давно считались заброшенными.

Ульвелькот в тот год прислал мне телеграмму, сообщал, что много моржей, чтобы я приезжал. И я бы. наверное, поехал в тот же год, если бы остров был немного поближе и не одолели опять всякие срочные дела. Но, успокаивал я себя, куда торопиться? Пусть стада моржей подрастут. А на остров Врангеля я обязательно еще попаду!