Я помню себя с четырех лет. И мое первое воспоминание — Она.

Мы с родителями куда-то едем на машине, и я сижу сзади в детском кресле. Мама то и дело поворачивается ко мне с переднего сиденья и улыбается. Папа останавливается во дворе незнакомого дома, выходит из автомобиля и скрывается в подъезде. А затем он возвращается к нам с ребенком в руках, открывает заднюю дверь и показывает его мне.

— Миша, смотри, это твоя младшая сестренка Лиза.

Я вглядываюсь в малюсенькое личико с закрытыми глазами и соской во рту. Она спит, завернутая в легкую пеленку.

— Откуда она взялась? — спрашиваю недоуменно. — Ее же не было раньше.

— Аист принес, — отвечает мне мама и широко улыбается.

Она выходит из машины и забирает ребенка в свои руки, чтобы отец установил рядом со мной второе детское кресло. Пока папа возится в багажнике, мама держит на руках девочку, а я смотрю на младенца в полном шоке. Ребенка опускают в кресло рядом со мной и пристегивают. Затем родители возвращаются на свои места, и мы едем дальше.

Я продолжаю смотреть на девочку, будто зачарованный. От езды она просыпается и открывает глаза. Первый, кого она видит — это я.

Я еще не знаю, что однажды буду любить эту девочку с такой же силой, как и ненавидеть.

Лиза, Лиза, Лиза…

Я еще не знаю, что буду настолько одержим ею, что это принесет мне лишь разрушение.

Лиза, Лиза, Лиза…

И я еще не знаю, что именно из-за нее я однажды возненавижу себя просто за то, кто я есть на самом деле: сын наркоманки и алкоголички, которого порядочные люди усыновили по доброте душевной.

Но это все будет потом, через 20 лет.

А сейчас…

А сейчас мой взгляд встречается со взглядом младенца, я мгновение смотрю в ее серые глаза, и все мое маленькое четырехлетнее существо кричит только об одном:

ОНА МНЕ НЕ СЕСТРА.

Так началась наша война длиною в жизнь.

Война, в которой я проиграю.

— Нет, ну куда оно могло подеваться!? — мама по третьему кругу обшаривает папки с документами.

Я спокойно сижу в кресле и наблюдаю за нервничающей родительницей со стороны. Ей вдруг зачем-то понадобилось мое свидетельство о рождении, хотя у меня уже два года, как есть паспорт. Я даже не спрашиваю, для чего оно ей.

Мама резко прекращает поиски и смотрит на меня с таким видом, будто ее озарила гениальная мысль.

— Оно у твоего отца! — возмущенно изрекает и тянется к телефону на тумбочке.

Гудки идут долго, и мама злится еще сильнее.

— Максим! — кричит, когда папа наконец-то отвечает. — Я нигде не могу найти Лизино свидетельство о рождении. Оно, видимо, у тебя?

Отец отвечает, и мама хмурит брови, а потом закатывает глаза.

— Вот что у тебя за дурацкая привычка — вечно брать у меня Лизины документы и не возвращать их? Мне сейчас нужно ее свидетельство о рождении! Когда ты сможешь его вернуть? — молчит, слушая папин ответ. — Ну это слишком долго. Оно мне нужно сейчас. — Снова замолкает. — Хорошо, я скажу ей.

Мама отбивает звонок и убирает телефон в сторону.

— Лизочка, съездий к папе, забери свое свидетельство о рождении. Он сейчас тебе напишет, где оно.

В этот же момент в кармане джинс вибрирует телефон. Я достаю новый смартфон и действительно вижу смс от отца.

«Лизонька, дома в сейфе у меня в кабинете. Код от сейфа 1552»

«Ок»

— Хорошо, съезжу. — Лениво поднимаюсь с кресла и направляюсь в прихожую.

Мама бежит следом за мной.

— Только не долго. Хорошо?

— Хорошо. — Я накидываю сверху кожаную куртку и обуваю белые «Конверсы».

У самой двери бросаю на себя взгляд в зеркало. Тоналка с пудрой еще в нормальном состоянии, тушь тоже не осыпалась. Беру с тумбочки блеск и провожу кисточкой по губам. Затем прохожусь расческой по светлым волнистым волосам и накидываю на плечо сумочку.

— Красавица! — мама широко улыбается и целует меня в щеку.

Выхожу в подъезд, а родительница становится у двери и ждет, пока я не уеду на лифте. Еще раз машу ей рукой и скрываюсь в металлической кабинке. На улице я опускаю на глаза солнечные очки и направляюсь в сторону метро.

Я из странной семьи.

Мои родители развелись, когда я только родилась. После этого отец женился на девушке, от которой у него уже был ребенок, сын Миша. Самое пикантное в этой ситуации, что эта женщина — папина сводная сестра. После свадьбы у них родились еще двое детей: дочь Ира и сын Леша. Моя мама же, когда мне было 5 лет, вышла замуж второй раз. У них с отчимом общий сын Костя.

Вот такая у меня дурацкая семейка Адамс: папа и мачеха, мама и отчим. А еще три брата и одна сестра.

Мне сложно описать мои отношения с ними. Папу и маму я, безусловно, люблю. С мачехой и отчимом у меня нормальные приятельские отношения. Я называю их обоих по имени и на «ты». Просто Кристина и просто Артем.

В тайне я всегда мечтала, чтобы отец и мать были вместе. Лет до 13 на каждый свой день рождения, задувая свечи, я загадывала, чтобы мой папа и моя мама поженились.

Я мечтала, что однажды мы будем жить втроем: я и мои родители. Не будет мачехи, не будет отчима, не будет Миши, Иры, Леши и Кости. Но моей мечте, естественно, не суждено сбыться, потому что папа слишком сильно любит свою жену, а мама своего мужа.

Я очень берегу в памяти моменты, которые проводила вместе с родителями. Их было мало, но все же есть. Однажды, когда папа возвращал меня к маме после выходных с его семьей, я уговорила отца попить с нами чай.

Помню, это неловкое выражение лиц у родителей, когда я стала ныть, что хочу посидеть с ними обоими на кухне, а они испуганно переглядывались между собой. Отец согласился задержаться на полчаса, и мы сидели на кухне только втроем: я, мама и папа. Отчим с Костей куда-то уехали, и я представляла, что их вообще нет, а есть только я и мои родители. И мы втроем — семья.

Но потом папе позвонила его жена, и он быстро засобирался домой, а через 20 минут после его ухода вернулись и отчим с Костей. Я в ту ночь почти не спала и плакала в подушку.

Все это — моя самая большая тайна, о которой я никогда никому не рассказывала. Даже своим лучшим подругам. В детстве я глупо лелеяла мечту о воссоединении родителей, веря, что однажды она исполнится.

Сейчас в свои 16 лет я понимаю, что она никогда не исполнится.

И хоть я уже повзрослела, все равно мне больно смотреть на моих братьев и сестру, которые живут со своими обоими родителями. А еще я часто ощущаю себя лишней среди них. Но тем не менее, у меня хорошие отношения и с мачехой, и с отчимом. Также у меня хорошие отношения с сестрой и братьями.

Кроме Миши.

С этим человеком у меня отдельная война. Я не знаю, почему и из-за чего она началась. Но просто она есть, сколько я себя помню.

В детстве он ломал мои игрушки, всячески старался сделать мне больно и обидеть посильнее. Именно Миша сказал мне, что Деда Мороза не существует. В 4 года это была для меня трагедия вселенского масштаба.

Еще он внушал мне, что я папе не родная дочь. Так как на постоянной основе я жила с мамой, а не с отцом, Миша часто говорил, что я чужая девчонка, о которой папа заботится из жалости. Мол, я несчастная сиротка, которую отец зачем-то удочерил.

Я никогда не верила Мише, потому что всегда чувствовала папину искреннюю любовь, но все-таки брат был очень убедителен. В какой-то момент Мишины слова поселили во мне навязчивую мысль о том, что я для папы нежеланный ребенок и что его брак с моей мамой был ошибкой. И я для папы — тоже ошибка. Наверное, я до сих пор живу с ощущением, что меня не должно было быть, что мое появление на свет — это неудачное стечение обстоятельств. И именно Миша внушил мне это.

Я уже молчу обо всех тех разах, когда он дергал меня за волосы, резал ножницами мои любимые платья, ломал мои куклы, протыкал гвоздями мои мячики… Да что он только не делал, чтобы досадить мне. Но однажды я поклялась сама себе, что Миша никогда не увидит моих слез. Что бы он мне ни сделал, что бы он мне ни сказал, я при нем не заплачу, не покажу ему свою боль и обиду.

Наоборот, я ломала его машинки в ответ, портила его одежду в ответ, говорила ему обидные слова в ответ. Однажды ночью в Золотом ручье — это подмосковный поселок, где живут бабушка и отец Кристины — я сломала Мишин велосипед. Дождалась, когда в доме все уснут, вышла на улицу с заранее заготовленными отвертками и открутила ему колеса и сняла цепь.

Миша, естественно, сразу понял, чьих это рук дело. Он влетел в мою комнату злой, как черт, скрутил меня и повалил на кровать. Нет, он меня не бил, но он так меня ухватил, что в какой-то момент мне показалось, что он меня задушит.

— Как же я тебя ненавижу! — зашипел на ухо.

Я никогда не понимала, за что именно он меня ненавидит, но я просто ненавидела его в ответ.

— Взаимно, — выдавила из себя и тихо засмеялась, насколько это было возможно в положении, когда тебя так сильно держат, что ты не можешь дышать.

Ему было 14 лет, мне 10. Я еще совсем худая и мелкая, а вот он довольно-таки крепкий подросток, который с самого детства профессионально занимается каратэ. Понятное дело, что силы были не равны.

Он фактически лежал на мне. Смотрел ровно в мое лицо, сцепив челюсть, и явно боролся с желанием приложить меня головой о стену.

Это был первый переломный момент в моем отношении к Мише. Именно в эту секунду под весом его тела и в десяти сантиметрах от его лица я совершенно четко и ясно поняла одну вещь:

Я никогда не назову его своим братом. Никогда.

Лешу и Костю назову, а Мишу нет.

Он часто в порыве ссор выкрикивал «Ты мне не сестра» и хлопал дверью, но я никогда не говорила ему, что он мне не брат. Какими бы ни были наши отношения, отец-то у нас все-таки один. И хотя бы по отцу, но он мне все же брат. А в эту секунду я поняла, что нет, не считаю я его братом. Так же, как и он никогда не считал меня своей сестрой.

Видимо, этот момент стал переломным не только для меня, но и для него тоже. Потому что именно после того случая Миша… перестал обращать на меня внимание. Вообще. Я стала для него пустым местом.

Первое время я радовалась, что он отстал и больше не пытается меня обидеть, не называет «несчастной сироткой» или «бедной родственницей», как обычно. А потом мне вдруг стало так одиноко без его внимания, что ли. Я смотрела, как он общался с Лешей и Ирой, с друзьями и почему-то чувствовала себя покинутой.

Наверное, это мазохизм, раз мне стало не хватать его гнева, его эмоций. Я мечтала, чтобы он что-нибудь мне сломал, порвал и как-нибудь меня обозвал. Потому что ненависть — это тоже чувство, а теперь его не стало. Теперь было одно лишь безразличие. Будто меня вообще для него больше не существует.

Это длилось четыре года. Бесконечно долгих ненавистных четыре года, когда я была для него пустым местом, когда он в упор меня не замечал. Еще я тогда по косвенным признакам поняла, что у Миши появилась девушка. Или даже девушкИ. Думаю, все-таки их было много.

Это странное чувство — узнать, что Миша с кем-то встречается. Я снова почувствовала себя покинутой и брошенной. Но эти ощущения — сущая ерунда по сравнению с тем, что я испытала, когда увидела его с девушкой своими глазами.

Это произошло два года назад и это был второй переломный момент.

Я была одна дома у папы. У меня в их с мачехой квартире нет своей комнаты, поэтому, когда я там гощу, сплю вместе с Ирой. И вот я дремала на кровати сестры, как услышала, что поворачивается замок в двери. Нехотя разлепила глаза.

Возня в прихожей, незнакомый женский смех, а потом ЕГО голос:

— Хочу тебя.

Заинтригованная, я тут же подскочила с кровати и на цыпочках вышла из комнаты. Из Мишиной спальни доносились причмокивающие звуки и полустоны. Я тихонечко подкралась к приоткрытой двери и заглянула внутрь.

Лучше бы я этого не делала.

Миша лежал сверху на девушке. Ее кофта и юбка валялись на полу, а она была под ним в нижнем белье и чулках. Миша спускался поцелуями по ее шее вниз к груди, параллельно стягивая лямки бюстгальтера. Брюнетка терлась об него всем телом и издавала такие звуки, будто умирает. Но она, конечно, не умирала.

Затем девушка, не открывая глаз, потянулась к Мише и сняла с него футболку. На тот момент я пару лет, как не ездила с папиной семьей на море, поэтому Мишу с голым торсом не видела давно. С замирающим дыханием я отметила про себя, что его спина стала еще шире и сильнее, а на правой лопатке появилась татуировка.

Затем Миша на секунду оторвался от сисек брюнетки и потянулся к прикроватной тумбе. Выдвинул первый ящик и достал открытую пачку презервативов.

— Мииииш, — капризно протянула девушка. — Я так тебя хочу.

— И я тебя, детка.

Когда «детка» стала расстегивать ремень на его джинсах, я поняла, что дальше мне лучше не смотреть. Быстро развернулась и так же тихо направилась в комнату сестры. Я аккуратно закрыла за собой дверь и тут же спустилось по ней спиной.

Горло сковал такой спазм, что я не могла ни дышать, ни глотать. Я тупо пялилась в одну точку на полу, даже не замечая слез, которые катились по щекам. Боль огнем разливалась по всему телу. Я закрыла ладонью рот, чтобы подавить в себе громкий крик, который рвался наружу вместе с рыданиями.

Он не смотрит на меня четыре года.

Он не разговаривает со мной четыре года.

Он не замечает меня четыре года.

Я для него пустое место вот уже четыре проклятых года.

И в то время, как я задыхаюсь без его внимания, он развлекается с какой-то девушкой.

Я мечтаю, чтобы он снова сказал мне что-нибудь обидное, сломал какую-нибудь мою вещь или порвал какое-нибудь мое платье. Я мечтаю, чтобы он выкрикнул «Ты мне не сестра» и громко хлопнул дверью. Потому что это — то, чем я жила и питалась всю свою жизнь, пока однажды он просто не перестал обращать на меня внимание, будто я не существую.

Мне пришлось накрыть голову подушкой, чтобы не слышать их стонов. Я тихо рыдала в кровать, проклиная все на свете. В первую очередь — себя. За то, что скучаю по нему. За то, что жду от него внимания, хоть и негативного. За то, что мне обидно знать, что через несколько стен от меня он занимается сексом с девушкой, а я еще ни с кем даже не целовалась.

Через час они, смеясь и продолжая целоваться в прихожей, ушли из квартиры, а я встала с кровати, пошла в ванную, умыла красное опухшее лицо холодной водой и дала себе обещание, что Миша станет для меня таким же пустым местом, как я для него.

Ровно через неделю после этого я согласилась пойти погулять с парнем-соседом по Золотому ручью. Его коттедж через несколько домов от нашего, и мы давно знакомы. Рома на год старше, ему тогда было 15 лет. Я дала себе обещание, что поцелуюсь с ним в первый же вечер.

Мы с Ромой гуляли по аллее, он купил мне мороженое, а потом мы пошли к нему домой, и в саду под яблоней я первый раз поцеловалась. После поцелуя Рома сказал, что я ему очень нравлюсь и предложил быть вместе. Я с радостью согласилась, и мы тут же выложили во «Вконтакт» совместное селфи и поставили семейное положение, что встречаемся.

Но когда я приехала в Золотой ручей на следующих выходных и пошла в гости к Роме, обнаружила его с гипсом на руке и с фингалом под глазом. Он не пригласил меня в дом, отводил взгляд и что-то мямлил о том, что нам с ним больше нельзя быть вместе. Семейное положение он тоже убрал и селфи удалил. На мой вопрос, что случилось с его рукой и глазом, парень не ответил.

Ошарашенная, я пошла в наш коттедж и всю ночь не могла уснуть, гадая, что же произошло. К слову, Рома больше года активно мне писал и приглашал куда-нибудь сходить. Неделю назад он был очень рад, что я согласилась, а теперь взял и бросил меня.

Но после этого случая с Ромой внимание Миши ко мне вернулось. И оно уже заключалось не в детских шалостях вроде поломки моей куклы или обидных словах о том, что я «несчастная сиротка», о которой папа заботится из жалости. Отнюдь нет.

С тех пор и по сей день это мощное психологическое давление. Теперь Миша смотрит на меня и испепеляет взглядом. Теперь он вжимает меня в стену и нависает сверху, явно сдерживая в себе желание выбросить меня в окно или придушить. В такие моменты его ярости я даже замечаю, как бьется вена у него на шее. Слышу, как скрипят зубы, которые он так плотно сжимает, что, кажется, сломает их.

Но меня это все не пугает, нет. Я живу этим. Его ярость и ненависть ко мне — проклятый наркотик, без которого я загибаюсь. Я не боюсь Мишу.

Я, должно быть, неизлечимо больна, раз питаюсь его негативными эмоциями. Ведь ненормально, что я заряжаюсь энергией от Мишиной ярости, направленной на меня? Ведь ненормально, что я мечтаю о том, чтобы он впечатал меня в стену и навис сверху, сжимая челюсть? Ведь ненормально, что я мечтаю о его сильных ладонях, сжимающих мою шею?

Я выхожу из станции метро Кропоткинская и направляюсь в сторону отцовской квартиры. Я еще не знаю, что сегодня произойдет третий переломный момент.

Момент, после которого моя жизнь больше никогда не будет прежней.

Потому что я узнаю, что папа и мачеха усыновили Мишу.

Когда я подхожу к подъезду, телефон в сумочке звонит. Достаю гаджет и вижу на экране всего две буквы: «Яр». Тут же расплываюсь в радостной улыбке.

— Алло, — бодро говорю в трубку.

— Привет! Как жизнь? — звонкий голос друга тут же поднимает мне настроение.

— Все нормально. Ты как?

— Тоже хорошо. Какие планы на выходные?

— Да вроде никаких. Есть предложения?

— Есть. Как насчет поездки за город с друзьями? Пикник и все такое.

— О, круто! — Отвечаю с энтузиазмом. — Давай.

— Тогда ближе к выхам скину тебе локацию.

— Хорошо, буду ждать.

Я кладу трубку и захожу в подъезд, улыбаясь, как дурочка. Вот и интересные планы на выходные появились. Все лучше, чем торчать дома или в Золотом ручье.

Ярослав — мой типа двоюродный брат. Я использую слово «типа», потому что это все-таки не так. Ярик — племянник моего отчима. Моему братишке Косте он доводится двоюродным, а вот мне все-таки нет. Но мы с Яром все равно отлично ладим. Я обожаю его друзей и его компанию. С ними всегда весело и интересно.

Ну и еще Яр — мой пожизненный партнер по преступлениям. Самые безумные поступки я всегда совершала с его подачи. Например, прыгала в озеро с тарзанки или садилась за руль мотоцикла, будучи еще несовершеннолетней и не имея прав. Он пообещал, что в день моего совершеннолетия подарит мне прыжок с парашютом. Наверное, только поэтому я и жду с нетерпением, когда мне исполнится 18.

В прекрасном настроении я поднимаюсь на лифте на пятый этаж, открываю единственную на лестничной площадке дверь и попадаю в огромные хоромы папы и мачехи. По тишине понимаю, что дома никого нет.

Мой отец невероятно богат, а его жена даже еще богаче. Кристина всегда происходила из семьи олигарха, а вот мой папа, что называется, сделал себя сам. Мачеха владеет крупнейшей в России строительной компанией «Капитал-Строй». Ее основал дедушка Игорь, отец Кристины. Я считаю его и своим дедушкой тоже, потому что моя бабушка — папина мама — за ним давно замужем. Собственно, так папа и встретился с Кристиной — она была его сводной сестрой. У моего отца же своя юридическая компания. Очень крупная и известная в Москве.

Так что Миша, Ира и Леша всегда купались в роскоши. У них был личный водитель и эксклюзивные дизайнерские вещи. У меня тоже это все могло бы быть, но мама с детства приучала меня к простому, хотя сама происходит из семьи чиновников. Мой дедушка по маме был министром здравоохранения.

Так что моя мама хоть на самом деле и чиновничья дочка, но никогда не любила роскошь. Поэтому я езжу на метро и ношу обычную одежду. Конечно, если я только заикнусь, папа тут же предоставит мне личный автомобиль с персональным водителем и купит сумку «Биркин», но я сама не хочу.

Во-первых, я хожу в обычную школу, а не в лицей для олигархов, как Миша, Ира и Леша. Миша, правда, школу уже окончил и сейчас еле-еле учится в институте, из которого его то и дело отчисляют.

Во-вторых, моя простая одежда и обычная жизнь позволяют мне быть на одной волне с Яром. Боюсь, что если я однажды заявлюсь в его компанию в «Шанеле» и «Версаче», то меня просто не поймут. А я дорожу Яром и его друзьями. Они классные.

Я скидываю обувь в прихожей и прямиком направляюсь в папин кабинет. Подхожу к шкафу с книгами, открываю деревянную дверцу и вижу металлический сейф. Набираю четырехзначный код, и замок щелкает.

В сейфе много бумаг и документов, поэтому я начинаю перебирать их все по очереди, пока не дохожу до стопки свидетельств о рождении. Нахожу свое и откладываю его на стол. Затем возвращаюсь к сейфу и привожу в порядок бумаги, которые только что перерыла. Мой взгляд непроизвольно падает на синий листок с российским гербом. Я хочу убрать его в сторону, но глаза цепляются за несколько слов, заставляющих меня застыть с бумагой в руке.

Я смотрю на нее немигающим взглядом, перечитывая снова и снова. Я очень долго не могу понять, что это такое. Просто тупо читаю по десятому кругу, пока каждая буква не отливается в голове гранитом.

А в какой-то момент я чувствую, как трясутся мои ладони и громко стучит сердце.

А дальше идет Мишина дата рождения и координаты ЗАГСа, выдавшего бумагу.

Мои глаза видят этот документ, читают каждое слово, а мозг отказывается верить и принимать информацию.

Этого просто не может быть…

Я будто нахожусь в вакууме, перед глазами все плывет, а в ушах шумит. Чувствую, что тошнит, и хватаюсь рукой за шкаф.

Из оцепенения меня выводит громкий рев мотоцикла за окном. С таким хамством и неуважением к прохожим может ездить только один человек.

Нет, пожалуйста, пускай это будет не он. Кто угодно, но не он. Не сейчас. Лихорадочно хватаю ртом воздух, быстро закидываю документ обратно в сейф, накрыв его сверху другими бумагами, и закрываю дверцу. Отчего-то из глаз текут слезы. Быстро вытираю их с щек.

Я беру со стола свое свидетельство о рождении и тороплюсь в прихожую. Но поздно.

Потому что дверь открывается и в квартиру заходит ОН.

Миша заходит не один. Следом за ним в квартиру вваливается шлюховатого вида девица с огненно-рыжими волосами. Я на мгновение зависаю, разглядывая ее колготки в сеточку и мини-юбку.

— Это еще кто такая? — спрашивает она Мишу и недовольно на меня косится.

Не успеваю я открыть рот, как он меня опережает.

— Это ошибка природы. — Поворачивается к своей подружке. — Иди в мою комнату.

«Иди в мою комнату», — эхом повторяется в голове. То есть, она уже знает, где его комната.

Девица, бросив на меня последний презрительный взгляд, удаляется в сторону Мишиной спальни. Он же кладет на пуфик мотошлем и, не снимая обуви, направляется ко мне. На нем черные джинсы с порезами на коленях и черная майка, оголяющая его сильные руки в татуировках. Пока он идет, я пользуюсь случаем и задерживаю на них взгляд. Мне никогда не удавалось нормально рассмотреть его татуировки, а всегда хотелось.

Миша подходит ко мне вплотную и нависает сверху, заставляя поднять глаза на его лицо. Вот он снова это делает. Давит на меня психологически. Не трогает руками, не говорит обидных слов, а просто стоит в десятке сантиметров и подавляет своей мощной энергетикой.

Но ему не сломить меня, и он это знает. От того и бесится каждый раз. Он мечтает, чтобы я боялась и дрожала в его присутствии, но этому не бывать. Он не внушает мне страха.

Вот и сейчас я выдерживаю его подавляющий взгляд. Обращаю внимание, что на Мишиных щеках черная щетина. Ему уже 20 лет, и он бреется. Скольжу глазами вниз по его мощной сильной шее, грудной клетке. Он профессиональный каратист. Черный пояс. Даже выигрывал какие-то соревнования. Отец им очень гордится.

— Что ты тут делаешь? — спрашивает стальным тоном.

Возвращаю глаза к его лицу. Смотрю на Мишу, и в голове начинает пульсировать одна-единственная мысль:

ЕГО УСЫНОВИЛИ.

Вглядываюсь в карие глаза, которые сейчас стали почти черными, и чувствую, как в носу противно щиплет, а в горле появляется ком.

Господи, нет, только не при нем.

Я скорее умру, чем покажу ему свои слезы.

Но уже поздно. Потому что проклятая капля срывается с ресницы и катится по щеке.

Я успеваю заметить его недоуменное выражение лица, прежде чем срываюсь с точки, за секунду прыгаю в кеды и пулей вылетаю из квартиры. Некогда ждать лифт, поэтому я бегу вниз по лестнице.

Но через 10 секунд входная дверь отцовской квартиры хлопает, и я слышу, как Миша мчится вниз следом за мной, перепрыгивая через ступеньки. Он догоняет меня где-то возле второго этажа, хватает за руку и впечатывает в стену.

Слезы градом текут по щекам, а грудь трясется от того, что я пытаюсь сдержать всхлип. Миша лихорадочно блуждает глазами по моему лицу, явно находясь в растерянности. А я снова смотрю на него и четко понимаю: он не похож ни на папу, ни на Кристину.

Почему я не замечала этого раньше?

Он ведь вообще всегда был в нашей семье белой вороной: проблемный двоечник, который вечно хулиганит и распускает кулаки. Он еле-еле получил аттестат, а из института его отчисляли уже раза два. Не сравнится с круглыми отличниками Ирой и Лешей, которые вроде как его родные брат и сестра. Да даже со мной не сравнится. Я хорошистка.

— Почему ты плачешь? — выдавливает из себя напряженным голосом. Он поставил руки по бокам от моей головы и находится к моему лицу довольно близко.

А я просто молча на него смотрю и все еще не могу поверить, что его усыновили, что он на самом деле не мой брат. Одно дело всю жизнь чувствовать это, считать так. Но совершенно другое дело — получить доказательства.

У меня дрожит верхняя губа, силы окончательно иссякли, и громкий всхлип вырывается из груди.

— Лиза… — Он берет мое лицо в ладони и фокусирует взгляд на себе. — Отвечай немедленно, почему ты плачешь?

Он растерян. Впервые за 20 лет своей жизни он видит меня в таком состоянии.

— Ты же мечтал увидеть мои слезы, — шепчу севшим голосом. — Радуйся.

— Тебя кто-то обидел? — он отнюдь не выглядит радостным. Скорее, очень злым.

А дальше он делает совсем неожиданную вещь. То, чего раньше не было никогда. Очень-очень нежно Миша проводит ладонью по моей щеке. Меня будто бьет разряд тока, и я вздрагиваю. Но он то ли не замечает этого, то ли решает не обращать внимания, и продолжает нежно гладить меня по лицу.

— Лиза, что произошло? — настойчиво повторяет.

А я понятия не имею, что ему ответить.

Он знает, что его усыновили? Поэтому он всегда кричал во всю глотку, что я ему не сестра?

Но ведь Иру и Лешу он любит. Их он считает сестрой и братом. Ненависть у него всегда была только по отношению ко мне. Ира же вьет из него веревки, она для него самая настоящая младшая сестренка, которой позволено абсолютно все. Лешку он тоже обожает.

Это я для него сука, дрянь, ошибка природы, бедная родственница, несчастная сиротка, недоразумение, ужасное стечение обстоятельств и много чего еще. Но не Ира и Леша. Их он любит, как всегда любят младших братьев и сестер. О них он заботится. А меня ненавидит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍На протяжении всех моих 16 лет он меня ненавидит.

Поэтому тот факт, что он сейчас обеспокоенно на меня смотрит, вгоняет в неимоверный ступор.

Облизываю соленые от слез губы и делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться.

— Тебя ждет девушка, — тихо говорю ему.

— Подождет.

Тишина в подъезде давит свинцовой тяжестью. Я замечаю, что его дыхание участилось. Миша продолжает держать ладонями мое лицо.

— Лиза, кто тебя обидел?

— Меня всегда обижал только ты.

Эти честные слова срываются с языка против моей воли. Но ведь это правда. И сейчас мои слезы — из-за него.

Странно, но я действительно плачу из-за того, что Мишу усыновили. Из-за того, что он мне и правда не брат.

— Почему ты всегда говорил, что я тебе не сестра? — Вопрос вырывается вместе с новой партией слез. — Почему, Миша?

Происходит что-то невероятное. Такого никогда не было: я в слезах, а он в растерянности.

— Миша, ответь мне, — всхлипываю. — Почему ты всегда говорил, что я тебе никто? Почему? Лешу и Иру ты считаешь братом и сестрой, а меня нет. Почему, Миша?

Я никогда не задавала ему эти вопросы. 16 лет они меня мучают, но я молчала, считала унижением спросить у него это. Но я только что узнала, что он мне не брат, я рыдаю прямо перед ним, и больше мне нечего терять.

— Я не знаю… — Шепчет. — Ты появилась из ниоткуда… Просто в один день папа и мама сказали, что ты моя сестра. А я просто не понял, откуда ты взялась. Тебя не было раньше… Я помню этот день… — Быстро сглатывает. — Когда мне показали тебя и сказали, что ты моя сестра. Я просто не поверил…

Закрываю глаза и понимаю четко одно: он не знает. Мише неизвестно, что его усыновили. Папа и Кристина всю жизнь скрывают от него это.

Понятия не имею, как так вышло, что отец и мачеха решили вдруг усыновить чужого мальчика. Теперь вся эта история о том, что отец и Кристина поженились, родили Мишу, потом развелись, потом папа женился на моей маме, а потом развелся и женился снова на Кристине — кажется мне таким абсурдом.

На самом деле это всегда казалось мне бредом, но ведь всякое бывает в жизни, правда?

— Отпусти меня, Миша, — произношу едва слышно и размыкаю веки. Ловлю его тяжелый взгляд. — Меня никто не обижал.

— Тогда почему ты плачешь?

— Из-за тебя, — честно говорю. — Ты так долго этого добивался — и вот случилось.

Он недоуменно на меня смотрит, а я, пользуясь этой секундной заминкой, вырываюсь из его рук и мчу вниз.

Мне еще предстоит привести себя в порядок, чтобы мама ничего не заподозрила. Мне теперь вообще предстоит быть очень и очень осторожной. Чтобы никто никогда не узнал, что мне известна правда.

Есть пословица «В семье не без урода». Так вот в нашей семье этим самым уродом всегда был я. Именно я всегда доставлял родителям проблемы и заставлял их нервничать. Все остальные дети в нашей семье — даже Лиза — послушные и примерные. Один я придурок.

Я сижу у больничной койки своей матери, смотрю на ее спящее лицо и чувствую себя самым дерьмовым сыном на свете. Я довел маму до нервного срыва, и вот теперь она в больнице под капельницей.

Закрываю лицо ладонями и тут же морщусь от боли. Разбитая губа будет давать о себе знать еще какое-то время. Рука у отца тяжелая.

Я всегда был проблемным ребенком. И если раньше я не понимал, какие сложности доставляю родителям, то вчера, когда у мамы по моей вине произошел срыв, я понял это в полной мере.

Сколько раз ей приходилось краснеть из-за меня на родительских собраниях в школе? Сколько раз ей приходилось слышать от учителей фразу: «Все дети как дети, а ваш…»? Сколько раз я заставлял маму хвататься за сердце и переживать?

Постоянно — когда ввязывался во все уличные драки, когда не учился ни в школе, ни в институте, когда из последнего меня отчисляли несколько раз подряд…

И вот вчера долбанная домработница обнаружила в моей комнате травку и рассказала об этом родителям. Казалось бы, безобидная ситуация. Ну подумаешь, маленький пакетик марихуаны. Я же не наркоман.

Но у мамы тут же началась дичайшая истерика, отец срочно стал звонить в скорую, врачи вкололи ей успокоительное и увезли с собой. А папа подошел ко мне и заехал кулаком по лицу. У отца черный пояс по каратэ, и удар у него сильный. У меня тоже черный пояс по каратэ, но в ответ я папу, естественно, не ударил, а молча пошел смывать кровь в ванную.

Это был первый раз за 24 года моей жизни, когда отец поднял на меня руку.

Я не обижаюсь на него. Прекрасно понимаю, что давно заслужил: и за двойки в школе, и за отчисления из института, и за ночные нелегальные гонки, которые я провожу, и за подпольные бои без правил, которые я организовываю, и за травку, которую прятал в своей комнате.

Мама издает легкий стон и открывает глаза. Смотрит на меня из-под прищуренных век.

— Мам, привет, — тихо говорю и беру ее за руку.

Родительница несколько раз прикрывает и снова открывает веки, пока не распахивает их полностью. Долго смотрит на меня большими синими глазами.

— Привет, сынок, — произносит едва слышно.

— Как ты себя чувствуешь? Позвать врачей?

— Не надо, все хорошо, я просто спала. Дай попить.

Я тут же подскакиваю со стула и наливаю воду в стакан. Подношу к маминым губам и помогаю пить, придерживая голову.

— Спасибо, — произносит чуть более уверенным голосом и откидывается на подушку. Я возвращаюсь на стул и снова беру ее руку в свою.

— Мам, я хочу тебе кое-что сказать.

— Что такое?

— Мам, прости меня, пожалуйста, — быстро шепчу и еще сильнее сжимаю ее ладонь.

— За что? — удивляется.

— За все. За то, что в школе не учился. За то, что хулиганил всегда. За то, что занимаюсь нелегальными делами. Клянусь тебе, я все это брошу и доучусь в институте. И еще, мам: я не наркоман. Правда. Я не употребляю наркотики.

Родительница смотрит на меня мучительно долго, и я замечаю, как ее глаза наливаются слезами.

— Миша, ты обещаешь мне, что больше никогда не будешь пробовать эту дрянь?

— Обещаю! Клянусь! Я правда не наркоман. Я эту марихуану, которую нашли в моей комнате, не курил. Просто положил ее в ящик стола и забыл. Она, наверное, год там пролежала, я даже не вспоминал о ней до вчерашнего дня.

Мама смотрит на меня с явным недоверием.

Ну вот почему она мне не верит!? Я ведь говорю правду! Я действительно не курил эту травку, которую домработница нашла в моей комнате. Хотел попробовать, но забыл. Так она целый год и провалялась.

— Мама, я тебе клянусь! Я не наркоман, никогда им не был и никогда не буду!

— Хорошо, сынок, — тихо говорит. — Я тебе верю.

— И я обязательно окончу институт, — напоминаю ей. Меня отчисляли уже четыре раза, но родители по связям каждый раз восстанавливали обратно.

— Хорошо.

Я кладу голову на мамину больничную койку и обнимаю родительницу одной рукой.

— Ты самая лучшая мама на свете. Прости, что всегда доставлял тебе одни проблемы.

— Не говори так. — Она гладит меня свободной от капельницы рукой по голове. — Ты прекрасный сын, и я очень тобой горжусь.

Было б чем гордиться. Но вслух я это не говорю.

— Миша, какой сегодня день?

Ну вот, я так и знал, что она спросит. А сегодня мой самый ненавистный день.

— 18 августа.

— Сынок, надо съездить…

— Да, мам, я помню. Съезжу.

— Не забудь цветы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Не забуду. Тюльпаны.

— Да, и обязательно постой чуть-чуть на могиле. Не уходи сразу. А то я тебя знаю.

— Мама, я все сделаю, как надо, не переживай.

— Хорошо, Миша, поезжай уже.

Целую маму в щеку и выхожу из палаты. Я останавливаюсь у своего мотоцикла возле больницы, но не сажусь сразу уезжать, а стою немного, чтобы привести мысли в порядок. Прикуриваю сигарету.

Как же я ненавижу 18 августа. Каждый год в этот день мать таскает меня на кладбище к какой-то незнакомой мне женщине. Она была лучшей подругой родительницы и крестила меня, но я ее не помню. 18 августа у нее день рождения, и каждый год в этот день мама под руку со мной приходила на ее могилу, возлагала букет тюльпанов и сидела в задумчивости, глядя на надгробный камень.

А я каждый раз не знал, куда себя деть. Сокрушаться из-за смерти незнакомой мне женщины, я не мог. Но вроде как она была маминой подругой, и для родительницы это важно, поэтому я стоял рядом с ней и делал вид, что тоже скорблю.

И хоть на самом деле я никогда не грустил, но на целый день настроение оставалось гадким. Я не могу описать это словами. Просто, когда мы возвращались домой, я заходил в свою комнату, закрывался там на целый день и вообще не выходил. Лежал на кровати и тупо смотрел в потолок. На душе скребли кошки.

Какая-то незнакомая мне женщина погибла много лет назад, и по причине того, что она была маминой подругой и крестила меня, мы каждый год таскаемся к ней на кладбище. И вроде мне не должно быть до этого дела, но, блин, каждый раз после этих походов на могилу меня выворачивает наизнанку.

И вот сегодня я должен поехать один, потому что мама лежит в больнице. Напоминаю, что по моей вине.

В несколько затяжек докуриваю сигарету, отбрасываю в сторону бычок, надеваю шлем и еду на гребанное кладбище. По дороге останавливаюсь у цветочной будки и покупаю тюльпаны. Дебильные цветы, но мамина подруга их любила.

Быстро нахожу семейный склеп Степановых, а там и могилу этой женщины. Кладу ей цветы и опускаюсь на лавочку рядом. Смотреть тут больше не на что, поэтому я смотрю на надгробный камень:

Степанова Виктория Валерьевна.

Сколько нужно посидеть, чтобы считалось, что я выполнил свой долг? Мать может тут находиться часами. Мне ведь не нужно столько же?

Достаю из кармана джинс телефон и залезаю в соцсети, но тут же себя одергиваю и убираю его обратно. Это неприлично. Мама расстроится, если узнает, что я завис в телефоне.

Силой заставляю себя просидеть тут 15 минут. Потом еще пять. 20 минут ведь достаточно? Думаю, да.

С чувством выполненного долга я встаю со скамейки, бросаю на надгробный камень последний взгляд, мысленно прощаюсь со Степановой Викторией до следующего 18 августа и направляюсь на выход. Я не готов приходить на ее могилу чаще, чем раз в год.

На удивление чувствую себя неплохо, но я знаю, что это обманчивое ощущение. Весь этот проклятый день мое настроение будет на нуле: я буду зол и раздражителен. Поход на кладбище 18 августа имеет надо мной какую-то странную силу.

Через час паркую мотоцикл на тротуаре возле дома и поднимаюсь в квартиру. Дома никого нет, что меня очень радует. Не хочу сейчас никого видеть и ни с кем разговаривать. Мало того, что сегодня 18 августа и я ездил на это дебильное кладбище, так еще и мама, подумав, что я стал наркоманом, загремела от нервного срыва в больницу.

Я опускаюсь в гостиной на диван и вытягиваю ноги на журнальный столик. Откидываю голову на мягкую спинку и прикрываю глаза. Шея и грудь покрылись испариной, а сердце бешено колотится. У меня всегда так 18 августа. В этот день после похода на могилу меня ломает неимоверно.

Я отдыхаю так минут 10, изо всех сил стараясь выровнять дыхание и успокоить нервы. Но вдруг ключ в замке несколько раз поворачивается, входная дверь хлопает, а затем я слышу рингтон ЕЕ телефона.

— Алло, — звонко отвечает, и ее голос пробирается мне под кожу. — Привет! — Радостно щебечет. — Как твои дела?

Со всей силы зажмуриваю глаза и сжимаю кулаки.

Она пришла меня добить.

— Супер! Да! Давай! — радостная и беззаботная интонация ее голоса выворачивает мою душу наизнанку. — До встречи.

Я слышу, как она сбрасывает на пуфик сумку. Как кладет ключи от квартиры на тумбочку у зеркала. Как делает несколько шагов по направлению к гостиной и резко останавливается. Я ее не вижу, но знаю, что она печатает сообщение на телефоне. Вот сейчас убирает его в карман и идет дальше. Заходит в комнату.

Я все еще с зажмуренными глазами, но чувствую, как ее взгляд скользит по мне. Чувствую, как разводит губы в презрительной ухмылке. Она проходит мимо, обдавая меня мощнейшим шлейфом своих духов, и плюхается рядом на диван.

Ее запах заполняет легкие. Это гребанный наркотик для меня, и я инстинктивно вдыхаю еще глубже. Лиза меняет парфюм каждый год. Сейчас у нее какие-то цветочные духи. Но не они мне интересны, а ее личный запах.

Отбрасываю мишуру вроде то ли пионов, то ли роз и концентрируюсь на ее собственном аромате. Лиза пахнет айвой. Задерживаю дыхание, цепляясь за наркотическую айву, и чувствую, как чистый кайф разливается по всему телу.

Я продолжаю сидеть с закрытыми глазами, но чувствую, как она прожигает своими невозможными серыми глазами мой профиль. Даже знаю, что подняла правый уголок губ в презрительной усмешке.

Ее взгляд просто выворачивает меня.

Не выдерживаю, открываю глаза и поворачиваю голову к ней. Да, именно так она на меня и смотрит, как я только что подумал. Отрываюсь от ее глаз и скольжу вниз по телу. Сердце неприятно саднит, когда я осознаю, что она вырядилась, как шлюха.

— Что это еще за проститутская юбка? — рассматриваю кусок джинсовой ткани на ее бедрах, который едва прикрывает трусы.

— Тебя забыла спросить, как мне одеваться. — И показывает мне фак с красным лаком на ногте.

— Я тебе этот палец сейчас в задницу засуну.

— Рискни.

Ну конечно, она пришла провоцировать и выводить меня на эмоции. И день для этого выбрала подходящий. Она знает, как я ненавижу 18 августа.

Три года назад Лиза зачем-то поперлась на кладбище со мной и мамой. Перед этим она с особой тщательностью расспросила родительницу, что это за женщина, на могилу которой мы каждый год ездим. Мать ответила, что это была ее лучшая подруга и одноклассница, которая покрестила меня, когда я родился. Лиза тут же увязалась с нами.

Сероглазая бестия внимательно всматривалась в надгробный камень, о чем-то усердно размышляя. Мать погрузилась в раздумья и не замечала никого вокруг. А мне, как всегда, было скучно и хотелось поскорее свалить, поэтому я просто наблюдал за Лизкой. Она щурила глаза, и у нее было такое выражение лица, будто она в уме решает задачи по матанализу.

В машине Лиза начала задавать маме новые вопросы.

— Кристина, а из-за чего умерла твоя подруга?

— Трагически погибла, — сухо ответила мать. Она не любила говорить на эту тему.

— А сколько Мише было лет, когда это случилось?

— Три годика.

Какая разница, сколько мне было лет???

— А у нее был муж?

От этого вопроса растерялась даже мама.

— Нет, Вика была не замужем.

— А какие-нибудь родственники у нее были?

— Были, но она с ними не очень ладила.

— То есть, ты была для нее самым близким человеком?

Вот зачем Лизе вся эта информация?

— Да. — Просто ответила мама и сконцентрировалась на дороге, давая падчерице понять, что больше не хочет говорить на эту тему.

Но Лиза не унималась и повернулась ко мне.

— Миша, ты вообще ее не помнишь?

— Вообще, — отрезал и засунул в уши наушники, повернувшись к окну. Но я затылком чувствовал Лизин пристальный взгляд.

И вот сегодня, 18 августа, эта Бестия, зная о том, что мама по моей вине загремела в больницу, и я ездил на кладбище один, приперлась сюда, чтобы добить меня окончательно.

Я отворачиваюсь от нее и смотрю на фотографию молодых родителей, висящую на стене.

— Какой же сегодня хороший день! — восклицает Лиза. — Правда, Миш? — и издает смешок.

Я продолжаю смотреть на портрет папы и мамы, игнорируя ее выпад.

— Но скоро лето закончится, — продолжает. — Начнется учеба. — На секунду замолкает. — Ой, у тебя не начнется. Тебя же снова отчислили. В который раз, напомни?

Я все еще молчу, но стерва не унимается.

— Все дети как дети в нашей семье, один ты непонятно, в кого пошел, — качает головой осуждающе. — Как там Кристина? Живая хоть? Или ты уже до могилы ее довел?

— Закрой рот, — цежу. — И даже не произноси имя моей мамы.

Бестия громко смеется.

— Хорошо, я не буду произносить имя твоей мамы. — Она делает акцент на слове «твоей».

Я бы с радостью ушел сейчас в свою комнату, но никогда не доставлю стерве такое удовольствие — знать, что я сдался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Боковым зрением замечаю, как она достает из кармана проститутской юбки телефон и берет его в руки горизонтально. Бьет пальцами по экрану и включает какое-то комедийное шоу.

Вот только этого мне не хватало.

— Надень наушники, — говорю ей спокойно. Почти прошу.

Она делает громче.

В груди поднимается вспышка гнева, но я изо всех сил стараюсь ее сдержать.

— Выключи или надень наушники, — повторяю тихо, но строго.

Она снова увеличивает громкость и смеется какой-то шутке.

— Если ты немедленно не прекратишь, я вышвырну твой телефон.

Стерва делает еще громче.

Сжимаю кулаки до хруста.

Клянусь, я правда изо всех сил старался сдержать в себе ярость. Но не получилось.

Подскакиваю с дивана и резким движением вырываю из ее рук проклятый телефон, а уже в следующую секунду со всей силы швыряю его в стену.

Комедийное шоу замолкает.

— ТЫ ОХРЕНЕЛ, ПРИДУРОК!!!??? — Лиза подскакивает следом и орет на меня, что есть силы.

В этот момент меня снова обдает шлейфом ее запаха, и айва проникает глубоко в клетки.

Ну все, меня накрыло.

Беру Лизу за плечи и оттаскиваю к стене, вжимаю всем телом и хватаю за шею. Вот сейчас очень важно сдержаться и не придушить ее на самом деле.

Она замирает. Правой ладонью на Лизиной шее я чувствую, как быстро бьется ее пульс. Левой ладонью на талии ощущаю участившееся дыхание девушки.

— Зачем ты провоцируешь меня? — спрашиваю сквозь зубы.

В ответ она лишь тихо смеется.

Четыре года назад с Лизой что-то случилось, и она слетела с катушек. Я долго анализировал, в какой именно момент произошли перемены, и понял, что после того дня, когда она плакала в подъезде, а я смотрел на нее в растерянности и хотел стереть в порошок любого, кто обидел ее.

Нет, я не стал в тот день считать ее своей сестрой. Хоть миллион человек в один голос скажут, что она моя сестра, я не приму этот факт. С самого первого дня я четко осознал: она мне никто. И мое мнение об этом не изменится никогда. Да, умом я понимаю, что у нас один отец, но никто и ничто не заставят меня принять этот факт. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Я скорее умру, чем назову ее своей сестрой.

Но тогда в подъезде, смотря на слезы, которые градом катились по ее щекам, я хотел разорвать того, кто сделал с ней это. И тогда же я осознал, что больше не хочу с ней по-плохому. А по-хорошему не могу. Наверное, я действительно придурок, как говорит Лиза.

И я снова перестал ее задирать. Зачинщиком наших перепалок всегда был я, она лишь велась на мои провокации. Я прекратил это и решил, что лучше всего не обращать на нее внимания.

Но это больное сумасшествие оказалось нужно ей. С тех пор на эмоции и ярость она выводит меня умышленно. Вот как сейчас. Пришла в этот ненавистный день и стала издеваться. Она мазохистка.

Лиза чертова мазохистка, которая испытывает удовольствие от того, что я вот так ее скручиваю.

Чувствую ладонью на ее шее, как она сглатывает. Вскидывает голову наверх и смотрит мне ровно в глаза сквозь волосы, которые упали ей на лицо. Она пробует сдуть их, и порывом ее дыхания светлые пряди достают до моего подбородка, ударяя меня током.

— Что-то ты сегодня без настроения, братик, — она делает акцент на слове «братик», и меня передергивает.

— Я тебе не брат, — цежу ей.

— Кто тебе это сказал? — смеется. — Брат самый настоящий. Старший.

Усиливаю захват на шее. Придушу стерву, если не заткнется.

— Как же это хорошо — иметь старшего брата! — продолжает сахарным голоском. — Я так счастлива, что ты у меня есть.

— Зачем тебе это? — повторяю свой вопрос.

— Что именно?

— Мой гнев. Специально ведь выводишь меня. Тебе самой не надоело за всю жизнь? Неужели тебе нравится, когда я вот так тебя хватаю?

Зрачки ее серых глаз резко расширяются. Она облизывает пересохшие губы, и я на мгновение зависаю, рассматривая их. Быстро трясу головой, чтобы прогнать наваждение, и возвращаюсь к глазам.

— Да брось, ты ведь тоже кайфуешь, — тихо говорит.

— Уже давно нет. Слушай, давай мы просто будем делать вид, что нас не существует? Ты не будешь замечать меня, а я не буду замечать тебя.

Она цокает.

— Нееет, — тянет. — Я так не хочу.

Мгновение она смотрит на меня, прищурившись. А затем тянется рукой к моему лицу и аккуратно проводит пальцами по щеке. Ощущение — будто меня долбануло молнией, и я резко откидываю голову назад.

— Что ты делаешь? — испуганно спрашиваю.

— Просто дотронулась.

— Не делай так больше.

Я отпускаю ее и быстро отворачиваюсь. Подхожу к окну и опираюсь о подоконник, привалившись лбом к стеклу.

Я спиной чувствую ее взгляд. Знаю, что она сейчас скрестила на груди руки. Знаю, что склонила голову на бок. Наслаждается.

— Переоденься, — говорю ей.

— Что?

— Я говорю, сними эту проститутскую юбку и надень что-нибудь нормальное. И чтобы я больше не видел на тебе такое. Тебе не идет образ шлюхи.

Чувствую, как пожимает плечами.

— А мой парень сказал, что в этой юбке у меня ноги еще сексуальнее.

Что???

От смерти Лизу сейчас спасает хлопок входной двери и крик отца на всю квартиру:

— Кто дома!?

— Я.

— Я.

Отвечаем мы с Бестией одновременно.

Папа заходит в гостиную и окидывает нас взглядом, пытаясь быстро оценить накал страстей. Конечно, отцу известно о наших с ней, мягко говоря, напряженных взаимоотношениях.

— Папа привет! — Лиза подбегает к нему и целует в щеку.

— Привет, — он гладит ее по спине. Лиза отходит на пару шагов, и от меня не скрывается тот факт, что отец недовольно смотрит на ее слишком короткую юбку и хмурится. Но вслух ничего не говорит.

Папа продолжает переводить подозрительный взгляд с меня на Лизу и с Лизы на меня. Явно чувствует, что что-то не так. Потом он обводит глазами всю комнату и, конечно, натыкается на разбитый смартфон Бестии, который продолжает валяться у стены. Резко впивается в меня глазами, выгнув бровь.

— Я куплю Лизе новый телефон, — отвечаю на его немой вопрос.

— Зайди ко мне в кабинет. — Ослабляет галстук. — Надо поговорить.

Отец разворачивается и выходит из гостиной. Смерив Лизу последним взглядом, я иду следом за ним. К Сероглазой бестии я еще обязательно вернусь. Мы с ней не договорили.

Когда я захожу в папин кабинет, он уже сидит за рабочим столом. По нему видно, что он очень устал: лицо блестит жирным блеском, а глаза потухли. Я знаю, что у отца в его адвокатской фирме сейчас очень сложное дело, которое он ведет лично. А еще и маму вчера в больницу увезли. Папа сильно из-за этого перенервничал.

Я сажусь на стул напротив стола. Папа что-то ищет в ящике, а затем достает пакетик с травкой, который домработница вчера нашла в моей комнате и отдала родителям. Отец зажал его между указательным и средним пальцем.

— Вчера у нас получился очень эмоциональный вечер, и мы даже толком не поговорили. Откуда это у тебя?

Я молчу и тру переносицу.

— Или ты скажешь, что это не твое? — его правая бровь взлетает вверх.

— Мое, — честно отвечаю.

— И что ты с этим делал?

— Ничего, — я вздыхаю. — Пап, я не наркоман, клянусь тебе. Эту траву я хотел покурить, но так и не покурил. Кинул в ящик и забыл. Вспомнил только вчера, когда поднялся скандал.

Отец кладет пакетик с марихуаной на ладонь и как бы пытается его взвесить.

— Тут меньше ста грамм, — наконец изрекает. — Для марихуаны крупный размер идет от ста грамм, так что тебе повезло, твое наказание будет не таким строгим, как могло бы. — Отец подбрасывает пакетик с травой на ладони и продолжает голосом обвинителя: — Незаконные приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка без цели сбыта наркотических средств в значительном размере наказываются штрафом, либо обязательными работами, либо исправительными работами, либо ограничением свободы на срок до трех лет, — он делает драматичную паузу, — либо лишением свободы на тот же срок.

Ну понятно. Сейчас начнутся нравоучения отца-юриста. Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди, готовый выслушать все, что он скажет.

— Ты ранее не судим, — продолжает, — и при условии, что у тебя будет хороший адвокат, ты будешь сотрудничать со следствием и сдашь тех, кто продал тебя марихуану, сможешь отделаться условным сроком или даже штрафом. Но тем не менее на тебе будет висеть судимость. — Он произносит это таким тоном, будто выносит мне смертный приговор.

Отец небрежно бросает на стол пакетик и облокачивается на спинку большого кожаного кресла. По нему видно, что он сильно измотан. Распереживался вчера из-за мамы. В его черных волосах будто добавилось седины. Папа внимательно смотрит на меня несколько секунд и спрашивает:

— Миш, вот скажи мне, ты вообще как эту жизнь жить собираешься? Тебе 24 года, тебя уже четыре раза отчисляли из института, ты зарабатываешь на жизнь нелегальными ночными гонками и подпольными боями без правил, в которых людей избивают до состояния комы. А теперь еще выясняется, что ты хранишь в своей комнате наркотики.

— А что ты хочешь? — нервно отвечаю. — Чтобы я в 24 года просил у вас с мамой деньги на бензин и на сигареты?

— Я хочу, чтобы ты уже наконец-то получил образование и устроился на нормальную работу, — цедит отец. — Сколько можно уже нам с матерью нервы трепать? Ты хоть понимаешь, что из-за вот этого, — папа снова берет в руки пакетик с травкой и трясет им передо мной, — у матери нервный срыв случился! — бросает пакетик на стол, и он отлетает ко мне. — Мать в больнице из-за тебя, ты понимаешь это!?

Папа сейчас такой злой, что мне на секунду кажется: он снова заедет мне кулаком по лицу. Но вместо этого он срывает с себя галстук и отшвыривает его куда-то в сторону.

— Если честно, я не понял, почему мама вчера так эмоционально отреагировала. Ну нашли у меня в комнате травку. Я же не наркоман.

Отец качает головой и изо всех сил старается сдержать гнев.

— У матери сердце разрывается от твоих темных делишек, как ты это не понимаешь?

Я шумно вздыхаю и молчу.

— Миша, — продолжает тихо и спокойно, но я знаю, что это обманчивое впечатление. Именно когда отец говорит тихо и спокойно, его и нужно бояться больше всего. — Ты ведь знаешь, что мама недавно вывела строительную компанию на биржу.

— Да, — киваю.

— И что это значит? Давай, студент экономического факультета, расскажи мне, что становится с компанией, когда она выходит торговаться на биржу. Тебя хоть и отчисляли четыре раза, но все-таки какие-то знания ты же должен был вынести из университета.

— Ну, компания становится публичной… — начинаю неуверенно.

Отец кивает, и я облегченно выдыхаю. Не хочется сейчас облажаться перед ним.

— Правильно. Компания становится публичной. А что значит — публичная компания?

— Ну, ее акции торгуются на бирже…

Он снова кивает.

— Верно. И от чего зависит стоимость акций? Почему они могут дешеветь или дорожать?

— Много факторов на это влияет…

— Назови мне несколько.

Чувствую себя хуже, чем на экзамене. На экзамене я мог спокойно встать с места и послать препода куда подальше. А вот родного отца послать куда подальше я не могу. Придется мужественно сидеть под его строгим взглядом и отвечать на вопросы. И не дай Бог опозориться неправильным ответом.

— Например, финансовые показатели компании могут влиять на стоимость ее акций. Каждый раз, когда выходит отчетность, это влияет на цену бумаг. Если компания получила хорошую прибыль, то на этой позитивной новости акции растут. Если у компании убыток, то стоимость бумаг падает.

— Правильно. А что еще влияет?

Я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

— Ну, внешний фон вокруг компании влияет. — Бросаю нетерпеливо. — Если организация замешана в скандалах, то цена акций падает.

— Вот! — Папа поднимает вверх указательный палец. — Мы подобрались к самому интересному. Как ты считаешь, что будет со стоимостью бумаг, если выяснится, что сын главы публичной компании организовывает подпольные бои без правил, — отец загибает пальцы, начиная перечислять мои грехи. — Проводит нелегальные гонки, дает взятки ментам, а теперь еще и хранит у себя дома наркотики? Как ты думаешь, если тебя схватят за задницу и начнут судить, а судебное разбирательство будет открытым, как это отразится на цене акций маминой компании, на развитие которой она положила всю свою жизнь!?

Последние слова отец уже буквально выплевывает сквозь зубы. Я опускаю взгляд в пол и не имею ни малейшей идеи, что ему ответить.

— Пап, — тихо начинаю, все еще рассматривая темно-коричневый паркет его кабинета. — Я все понимаю. Я обещаю, что в этот раз окончу институт. Я пойду 1 сентября на занятия и, клянусь тебе, доучусь до конца. Получу этот гребанный диплом экономиста и найду какую-нибудь работу по специальности.

— Когда тебя в предыдущие три раза отчисляли, ты то же самое говорил.

Блин, да, я действительно каждый раз обещаю родителям, что доучусь, и каждый раз забиваю на универ.

— В этот раз точно доучусь.

— Миш, а ты вообще кем видишь себя через пять лет?

Я наконец-то поднимаю на него взгляд.

— Собой. Через пять лет я вижу себя собой.

— Это на нелегальных гонках и боях без правил?

Я вздыхаю.

— Пап, я завяжу с этим.

Отец недоверчиво хмыкает.

— Миша, тебе уже 24 года, а у тебя нет ни единого плана на дальнейшую жизнь. Ты вообще на что рассчитываешь? На наследство?

— Нет, на него я точно не рассчитываю, — поспешно отвечаю.

И это правда. У родителей многомиллионное состояние, и, наверное, когда-нибудь оно будет делиться между всеми детьми, но я об этом даже не думаю.

— Я просто ума не приложу, что с тобой делать. Ира вот интересуется политикой. Леша, скорее всего, пойдет по маминым стопам и получит в управление строительную компанию. Свою юридическую фирму я со временем передам Лизе. А ты что?

Слова о том, что отец собрался отдавать Лизе свою компанию, меня сильно задевают. Я быстро вскидываю на папу взгляд, чувствуя, как сердце неприятно саднит.

— Почему ты решил отдать Лизе свою фирму?

— Потому что она вполне успешно учится на юридическом факультете и работает на каникулах у меня. Я ни секунды не сомневаюсь в том, что она сможет управлять адвокатской фирмой. В магистратуру я отправлю ее учиться за границу, чтобы она хорошо узнала европейское и международное право. После она вернется в Москву и будет работать у меня. Со временем я передам ей дела полностью.

Я с силой сжимаю под столом кулаки.

— Но почему именно Лизе? Почему не Ире или не Леше?

— Потому что Леша поедет учиться в Гарвард, а потом мама отдаст ему строительную компанию. Ира не интересуется моей фирмой.

— А Лиза когда-то ею интересовалась? — слова вырываются вперемешку с болью и обидой. — Ты поэтому настаивал на том, чтобы Лиза шла учиться на юрфак? Ты заранее спланировал, что отдашь ей свою фирму?

— Лиза долго не могла решить, куда ей поступать. — Невозмутимо отвечает. — Я предложил юридический факультет, потому что уже тогда понимал, что ты раздолбай, Ира безразлична к моему делу, а Леша очень интересуется строительством. Я жизнь положил на то, чтобы сделать свою юридическую компанию международного уровня, и да, я думаю о наследнике, которому она достанется. Это будет Лиза.

Слова отца забили гвозди в крышку моего гроба.

— Все понятно, — на автомате отвечаю и поднимаюсь с места, чтобы поскорее уйти из отцовского кабинета.

— Миша, подожди, — окликает меня у двери.

Я нетерпеливо оборачиваюсь.

— Нашей семье публичные скандалы строго противопоказаны. — Прожигает меня взглядом. — Если все твои темные делишки всплывут, то мамина работа будет насмарку. А она пашет каждый день по 14 часов. Не спит и не ест. Компания — это дело всей ее жизни.

— Я знаю, пап, — перебиваю его и хочу как можно быстрее исчезнуть.

— Никаких. Публичных. Скандалов. — Чеканит каждое слово.

— Хорошо. Я брошу свои «темные делишки», как ты говоришь, и пойду 1 сентября в институт. Извини, что не вписываюсь в вашу идеальную семью. — Мне невыносимо больно произносить последнее предложение, но это правда.

Отец тут же открывает рот мне возразить, но я бысто выхожу за дверь.

Я быстро направляюсь в свою комнату. Падаю на кровать и закрываю лицо ладонями. Тело начинает трясти мелкой дрожью.

На самом деле мне глубоко наплевать на родительский бизнес. Я не интересуюсь ни маминой строительной компанией, ни отцовской адвокатской фирмой. У предков достаточно денег, недвижимости и прочих благ, так что я знаю, что наследством обделен не буду. Но мне даже и не нужно это наследство.

За 24 года своей жизни я научился хорошо делать три вещи:

Махать кулаками. Водить автомобиль. Считать деньги.

На свой первый айфон я заработал в 14 лет. Два пацана в школе каратэ, которую я посещал, сильно из-за чего-то спорили. Я предложил им решить конфликт с помощью честного боя. Кто победит — тот и прав. Они оба согласились, а остальные ребята решили поглазеть, как они будут драться. Немного посомневавшись, я предложил зрителям сделать ставки.

Так я получил свои первые собственные деньги.

Сначала я организовывал драки в обычных подворотнях. Всегда находились два чудака, желающие выяснить отношения на кулаках, и еще человек десять чудиков, желающих на это посмотреть и даже сделать ставку на победителя. Так, начиная с 14 лет, я начал зарабатывать.

Если в ходе боя кто-то расходился не на шутку, я вмешивался. Пару раз мне даже приходилось вырубать особо агрессивных. У меня всегда было железное правило: бейте друг друга, сколько хотите, но не до смерти.

На таком нехитром бизнесе к 18 годам я скопил приличную сумму и решил открыть свой собственный клуб боевых искусств.

У меня ушло на это полтора года. Мой клуб — это мое детище. Днем он работает, как школа для детей, подростков и взрослых. У меня есть секции каратэ, борьбы, бокса, тхэквондо, айкидо и другие. На любой вкус и цвет. С детьми занимаются профессиональные тренеры, их возят на соревнования. Взрослые приходят ко мне просто поддерживать форму. Даже есть девушки среди посетительниц. Для них у меня специальные курсы самообороны.

Я вложил в этот клуб всю свою душу. Очень тщательно подбирал помещение в пределах Третьего транспортного кольца, делал ремонт, нанимал персонал. Мне даже пришлось окончить специальные курсы бухгалтера, чтобы честно вести «дневной» бизнес. Нужно же выдавать клиентам чеки за оплату занятий, начислять зарплату тренерам и другому персоналу, платить налоги государству.

Поразительно, но на моем экономическом факультете меня учили чему угодно, но только не этому. У меня были такие «очень нужные» предметы как история, философия, этика и матанализ. А вот предмета, как составлять отчетность для налоговой и как перечислять в бюджет подоходный налог за моих сотрудников — не было.

Ну и нахрена мне этот диплом экономиста, если меня там не учат тому, что мне реально нужно в моем бизнесе?

Ах да, я должен получить диплом, потому что так хотят родители.

Днем мой клуб — это законопослушная организация, которая работает только «в белую» и платит все налоги. Но настоящая жизнь у меня начинается ночью…

В большом зале, который днем стоит закрытым, расположен ринг, а по бокам от него трибуны для зрителей. И я делаю то, на чем в 14 лет заработал свои первые деньги: провожу бои без правил и собираю ставки с пришедших поглазеть. И именно это и приносит мне основной доход, а не секции борьбы и бокса. Они так, для видимости.

Правило для участников боев у меня прежнее: бейте друг друга сколько хотите, но не до смерти. На случай, если кто-то из участников слишком разойдется, у меня есть секьюрити. Вообще, на охране я не экономлю. Мне не нужны летальные исходы.

Но сильные избиения все равно случаются. Пару раз доходило до комы. Но я и тут себя подстраховал: перед каждым боем участники подписывают документы, что не имеют претензий к организатору мероприятия — то есть, ко мне. Вся ответственность за их увечья только на них самих.

Поначалу я и сам дрался. Просто потому что люблю это и чтобы не быть сапожником без сапог. Но со временем бросил. Мать каждый раз хваталась за сердце, когда видела у меня разбитое лицо, а Лиза радовалась. А я слишком сильно ненавижу Сероглазую бестию, чтобы доставлять ей такое удовольствие.

Да, я действительно бросил драться из-за Лизы…

Доходы с клуба позвонили купить себе дорогой спортивный автомобиль. Сначала я просто гонял на нем по Москве в свое удовольствие, а за каждое превышение скорости платил ментам.

Был на одном перекрестке один гаишник, который постоянно меня останавливал и угрожал лишением прав. В итоге я уже столько денег ему отстегнул, что мы с ним неожиданно подружились. Я даже сам не заметил, как это произошло. Просто в какой-то момент после очередной взятки я поймал себя на том, что мы с ним стоим и трепимся о жизни. Он мне рассказывает, что у него двое детей, а я ему говорю, что у меня свой клуб боевых искусств.

— Я бы к тебе своего сына привел, — задумчиво почесал затылок.

— Приводи, — протянул фирменную визитку клуба.

И он действительно привел ко мне семилетнего пацана, которого я определил на борьбу. Так мое общение с гаишником стало еще теснее.

Мент продолжал водить ко мне своего сына и брать с меня взятки на дороге. А потом однажды подкинул мне заманчивую идею.

— На твоей машине бы в гонках участвовать, а не на московских светофорах торчать. — Оглядел придирчиво мою спортивную «Феррари», когда я в очередной раз ему отстегнул за превышение скорости.

— Я бы с удовольствием. — Хохотнул. — Вот только где?

— Да в Подмосковье полно полузаброшенных дорог! Да и в целом за отдельную плату для тебя и в населенном пункте трассу перекроют. Главное — договориться с нужными людьми. — И подмигнул мне.

Я сомневался от силы три секунду прежде, чем задал ему вопрос:

— А сведешь меня с этими нужными людьми?

Так у меня появилось несколько собственных гоночных маршрутов. Принцип такой же, как и на ринге: кто-то соревнуется за звание лучшего, а кто-то делает на них ставки. Правда, тут все-таки сложнее, чем с клубом. В последнем все происходит за закрытыми дверями, а тут у всех на глазах. Приходится платить не только ментам, но и подмосковным чиновникам.

Таким образом, я просто объединил две свои самые большие страсти — драки и машины — и сделал собственный бизнес, который приносит мне достаточно денег, чтобы полностью не зависеть от родителей и даже оплачивать обучение в моем беспонтовом универе, из которого меня то и дело отчисляют.

Вот зачем мне учеба на экономическом факультете? Она только отнимает у меня время от нормальных дел! Тем более что в универе не учат тому, что мне реально необходимо. А знание истории и философии мне правильно заплатить налоги не поможет.

Мне не нужно высшее образование, чтобы зарабатывать хорошие деньги. И мне не нужен родительский бизнес, потому что у меня есть свой. Мне вот вообще до фонаря мамина компания и папина фирма. Я ничего не понимаю в строительстве и юриспруденции и не хочу понимать. Но зато я понимаю, как бить морду и водить автомобиль, и очень хорошо на этом зарабатываю.

Но слова отца о том, что он собрался отдавать Лизе свою фирму, просто вонзили мне кинжал в сердце.

Почему-то в тайне, в глубине своей души, в самых потаенных уголках своего сердца я надеялся, что Лиза — не папина дочь. В детстве я был уверен, что это просто какая-то посторонняя девочка, о которой папа заботится из жалости. Лиза не похожа на отца внешне — у нее серые глаза и светлые волосы, как у ее матери. Отец же кареглазый брюнет.

Именно поэтому все свое детство я был уверен, что отец удочерил Лизу. Ну мало ли, всякое в жизни бывает. Усыновляет же кто-то чужих детей. До 14 лет я упорно дразнил Лизу «несчастной сироткой» и «бедной родственницей», а также внушал, что отец любит ее куда меньше, чем меня, Иру и Лешу. Мы-то ему родные дети в отличие от нее.

Но в 14 лет я понял, что это не так. В тот день, когда десятилетняя Лиза умудрилась разобрать отвертками мой велосипед, я ворвался в ее комнату, навалился на нее всем телом и схватил за шею. А потом впился взглядом ровно в лицо девчонки и заметил сходство с отцом. Скулы, нос и подбородок у нее, как у папы.

Это не кидается в глаза, если просто на нее смотреть. Первое, что видишь в Лизе — серые глаза и светлые волнистые волосы, как у ее матери. Но вот если приглядеться, то черты лица у нее папины.

Именно после этого случая я и оставил мелкую бесячую Лизу в покое. Просто делал вид, что она не существует. К тому же я хорошо поразмыслил и решил, что моя детская теория о Лизином удочерении — это полнейший бред. На фига отцу просто так содержать чужого ребенка и называть его своим? Зачем ему это? А значит, Лиза действительно его дочь от другой женщины.

Значит, родители действительно в ранней молодости необдуманно поженились, родили меня, потом разбежались, отец вступил в брак с Лизиной мамой, а потом развелся и снова женился на моей матери. Очень запутанная схема, но у нас действительно странная семья, учитывая, что родители вдобавок ко всему сводные брат и сестра: мамин отец женат на папиной матери.

Бразильский сериал, блин.

Однако маленький лучик надежды на то, что Лиза нам чужая, все равно всегда теплился во мне. Да, я увидел ее внешнее сходство с папой, понял, что никто ее не удочерял, но в глубине своей души, в самом ее потаенном уголке я отчаянно надеялся, что мы с ней не брат и сестра.

Но тот факт, что отец собрался отдать ей свою юридическую компанию, свое детище, которое он сам основал, потушил этот лучик надежды в моей душе. Чужому человеку отец никогда не отдаст свою фирму. Сероглазая бестия действительно мне сестра по отцу.

Но я все равно никогда не приму этот факт. Я не почувствовал в ней сестру 20 лет назад, когда первый раз увидел, я не чувствую в ней сестру и сейчас.

Слышу в коридоре голос отца и смех Сероглазой бестии. Затем входная дверь хлопает, что означает уход Лизы восвояси. Хмыкаю про себя. Раз не осталась на ужин и тем более на ночь, значит, действительно приходила, чтобы побесить меня. Знает, что отец на работе, мама в больнице, Ира и Леша еще в Лондоне, соответственно, я дома один.

Почему она не хочет просто игнорировать меня? Ведь как хорошо было в те четыре года, когда я прикладывал максимальные усилия, чтобы не замечать ее: такую мелкую и такую бесячую. И ей ведь тоже было хорошо, что я ее не задирал. Да, я потом сам возобновил наше жесткое противостояние, потому что увидел ее селфи с тем сопляком из Золотого ручья. Взбесился из-за этого, как никогда, и тут же помчался в поселок доходчиво объяснять парню, чтобы не смел подходить к Лизе ближе, чем на 100 метров. А потом я посмотрел на нее и вдруг понял, что Лизе уже не 10 лет.

Просто я помню, как она любила смотреть «Русалочку» и играть в куклу Барби. А тут вдруг у нее парень появился. Пока я познавал прелести половой жизни с девушками, не заметил, как выросла Лиза.

Почему я вообще о ней столько думаю? Почему я так нервно на нее реагирую?

«А мой парень сказал, что в этой юбке у меня ноги еще сексуальнее».

Эти слова всплывают в памяти и поднимают волну возмущения по всему телу. Кулаки сами сжимаются.

Быстро подскакиваю с кровати и несусь в кабинет отца.

— Пап, — врываюсь к нему. — А у Лизы парень появился?

Отец отрывается от каких-то бумаг и смотрит на меня.

— Не знаю. А что?

— Она мне сегодня обмолвилась, что у нее есть парень.

Отец пожимает плечами.

— Возможно и есть.

— А не рановато ей? — выпаливаю возмущенно.

— Лизе уже 20 лет.

— И что?

Папа сужает глаза в подозрительном прищуре.

— Чего это ты вдруг включил заботу о младшей сестре?

— А тебя не интересует личная жизнь твоей дочери? — отвечаю вопросом на вопрос, повышая голос.

— Я уверен, что если у Лизы появился парень, то это порядочный молодой человек. С другим она никогда не будет. Так что не переживай, — отец слегка смеется и возвращается к бумагам.

Закрываю дверь его кабинета и возвращаюсь в комнату.

«С другим она никогда не будет».

Отец все-таки плохо знает Лизу. Уж мне известно, как никому другому, с какими подонками она может связаться.

Сажусь на кровать. Вдруг четко ощущаю три чувства одновременно: панику, растерянность и бессилие. Смотрю в одну точку на белой стене, судорожно соображая, что делать.

Вот уже четыре года — с того самого дня, когда она плакала в подъезде — Сероглазая бестия медленно убивает меня. Режет тупым ножом. Безжалостно вонзает его мне в сердце и поворачивает рукоятку. И смеется при этом. Наслаждается. Получает удовольствие.

То будто невзначай дотронется до меня. А я потом это место хочу вырвать с мясом, потому что полыхает синим пламенем от ее прикосновения.

То наговорит мне гадостей, а затем вдруг возьмет и улыбнется. По-доброму так. Искренне. А мне эта улыбка потом ночами снится.

То, как сегодня, выведет из себя, чтобы я ее прижал к стене и схватил за шею или за волосы. И стоит так покорно, не вырывается, не сопротивляется. Но так близко, что ее дыхание опаляет кожу, а наркотический запах прожигает легкие.

Достаю из кармана телефон и захожу в ее соцсети. Миллион раз запрещал себе смотреть Лизины профили в интернете и миллион раз нарушал этот запрет. Вот и сейчас, как одержимый маньяк, открываю ее страницу в ВК и пытаюсь найти следы парня. Но у нее все те же старые фотографии, а семейного положения нет.

Глаза непроизвольно падают на одну из фоток двухлетней давности. Лиза стоит в обнимку со своим псевдо-двоюродным братом Ярославом. Это снимок с ее 18-летия.

Лиза обеими руками обнимает его за пояс, а он по-хозяйски закинул руку ей на плечо. Сероглазая бестия в коротком красном платье и на шпильках льнет к этому придурку всем телом, а он и рад.

Может, она с ним?

Да не, вряд ли. Он же племянник ее отчима.

Отшвыриваю телефон в сторону. Этот Ярослав никогда мне не нравился. Раньше я встречался с ним ровно один раз в год — на Лизин день рождения. Но последние несколько лет я перестал посещать ее праздники, поэтому давно не видел этого парня. Просто Лиза уже сама отбирает гостей на свой день рождения, и меня в списке приглашенных, естественно, никогда нет.

Так вот этот Ярослав постоянно вокруг нее вился. Лиза смеялась его шуткам, а меня это всегда бесило. Парень всего на год младше меня, и однажды я подкараулил его, чтобы объяснить, что чем больше Лиза с ним веселится, тем больнее я буду ему делать. И ей.

Я каратист, поэтому рассчитывал расквитаться с ним быстро. Но не тут-то было. Сученыш дал мне нехилый отпор. Затем я попробовал договориться с ним по-хорошему, однако он ни в какую.

Да я даже деньги ему предлагал!

Я был готов отдать ему, что угодно, лишь бы он перестал ошиваться вокруг Лизы. Лишь бы не видеть их фотографии в соцсетях. Лишь бы не слышать, как она смеется его шуткам. Но сученыш послал меня на три буквы и показал, что тоже умеет махать кулаками.

Лиза — моя самая большая загадка.

Будь проклят тот день, когда я ее первый раз увидел! 20 лет мне все навязывают ее как сестру, а я уже просто устал этому сопротивляться. С огромным удовольствием я бы делал вид, что ее не существует, но ведь она сама требует от меня внимания! Сама первая ко мне лезет! Вот как сегодня.

Зачем ей эта война?

И почему два года назад она так горько плакала у моей больничной койки, когда я попал в сильную аварию и лежал с переломами? Она ведь меня ненавидит и должна была радоваться, что я чуть не погиб.

Наверное, она тогда плакала из-за чувства вины. Все-таки какой бы стервой Лиза ни была, а совесть у нее есть. Понимала, что это из-за нее я тогда согласился принять участие в гонке и чуть не разбился насмерть.

Когда-нибудь эта девушка совершенно точно загонит меня в могилу. В прямом смысле. Один раз ей уже почти удалось это.

Падаю головой на подушку и закрываю глаза, перемещаясь на два лета назад. В день, когда я чудом остался жив, а Лиза, думая, что я все еще сплю после наркоза, сжимала в руках мою ладонь, захлебывалась слезами и читала молитву, чтобы я не умирал.

— Сколько лет, сколько зим! — Змей медленно хлопает в ладоши, когда я слезаю с мотоцикла и направляюсь к нему. Мы жмем руки. — Я уже забыл, как ты выглядишь, Сэми.

Сэми — это моя кличка в узких кругах. От фамилии Самойлов. Как-то так повелось еще с детства.

— Мне сказали, что ты очень хочешь со мной поговорить, — я усмехаюсь и убираю руки в карманы джинс.

Никита Змеев — он же Змей — всегда был моим главным соперником. Мы не конфликтовали в открытую, наше противостояние всегда было как бы между строк. У нас вроде как хорошие приятельские отношения, но если вдруг ему кирпич на голову упадет, я не расстроюсь. Так же и он не будет сожалеть, если меня однажды переедет фура.

Змей небрежным движением руки откидывает назад длинную блондинистую челку.

— Что-то давно мы с тобой не катались, Сэми, — Змей закуривает.

— Ну так в последний раз ты отстал от меня больше, чем на две минуты. Я так понял, тебе это не понравилось.

— Хочу реванша.

Хмыкаю. Еще бы он не хотел реванша! Он лет так с 13 мечтает о реваншах со мной.

— Я больше не катаюсь. Ты наверняка слышал. — Категорично заявляю.

— Да брось, всего одна гонка. Как в старые добрые времена.

— Зачем мне это?

— Если выиграешь, отдам тебе Солнечногорск.

Я на секунду задумываюсь. Полгода назад Змей увел у меня из-под носа лакомый кусочек трассы — участок возле подмосковного Солнечногорска. Не сказать, что я очень сильно из-за этого расстроился, но если бы трасса досталась мне, я бы не отказался.

— Солнечногорск — это хорошо, но я и без него могу обойтись. — Говорю, немного поразмыслив над его предложением.

Змей глубоко затягивается.

— Что с тобой, Сэми? Тебя не узнать в последнее время. Перестал драться, перестал гонять…

— У меня есть люди, которые дерутся и гоняют без меня. Моя работа теперь рубить на них бабки. Так что ты зря меня искал. — Я отбрасываю в сторону окурок. — В следующий раз захочешь со мной поговорить, позвони мне сам.

Я разворачиваюсь обратно к своему мотоциклу, как Змей меня окликает.

— Подожди, — нехотя поворачиваю к нему голову. — Последняя просьба к тебе, Сэми. Можешь дать совета? Чисто по-дружески.

— Какой еще совет?

— Да я тут с девушкой познакомился. Свидания, цветы и все такое… В общем, месяц это все длится, как думаешь, уже пора тащить ее в постель? Ей 18 лет, и она вроде как девственница. — Я недоуменно на него смотрю, а Змей делает секундную паузу. — Ее зовут Лиза. — И разводит губы в противной ухмылке.

Меня окатывает ледяной волной то ли страха, то ли паники. Так сходу и понять не могу. Я пристально смотрю на невозмутимого Змея, вальяжно облокотившегося на свой мотоцикл и прикуривающего вторую сигарету.

Мой первый порыв — заехать ногой по его наглой роже, но каким-то невероятным усилием воли я себя сдерживаю. Нельзя. Я обязательно урою эту тварь, но не сейчас.

— Давай так, Сэми, — начинает серьезным голосом. — Устраиваем честный заезд. Только ты и я. Если ты выиграешь, я отдам тебе Солнечногорск и попрощаюсь с твоей прекрасной сестренкой. Если я выиграю, ты отдаешь мне Жуковский. И я-таки трахну красотку Лизу. — И подмигивает мне.

— Ты преувеличиваешь ее значимость для меня, — говорю хладнокровно, стараясь не выдать своих настоящих чувств. — Она мне сестра только по отцу. И, кстати, знаешь, кто наш отец?

— Какой-то крутой адвокат. Но она совершеннолетняя и со мной по собственному желанию. Поверь, мне не придется ни к чему ее принуждать. Она сама с огромным удовольствием запрыгнет в мою постель.

Змей противно улыбается, а у меня кисти рук сводит судорогой — так сильно я хочу заехать ему по морде.

— Ну так что, Сэми? По рукам? — Нетерпеливо повторяет.

Я мгновение прожигаю его взглядом. У меня нет времени обстоятельно подумать, поэтому я иду ва-банк.

— Я уже давно не катаюсь. Не вижу причин это менять.

Запрыгиваю на мотоцикл, надеваю шлем и быстро газую. Я гоню, что есть сил. Лиза поступила на юридический факультет и перед началом учебного года стажируется в папиной фирме. Я мчусь туда: лавирую между машинами, не торможу на красный и не пропускаю пешеходов.

Доехав до «Москва-Сити», я бросаю мотоцикл на тротуаре и несусь в одну из башен. Поднимаюсь на нужный этаж, захожу в опен-спейс и ищу Бестию. Она стоит у принтера и достает бумаги из печати.

Со скоростью света подлетаю к ней.

— Ты что делаешь!? — громко возмущается, когда я тяну ее за руку в переговорку. Закрываю дверь на замок и опускаю жалюзи.

Растерянная Лиза стоит, прижавшись к столу. Подхожу к ней вплотную и нависаю сверху.

— Ты хоть понимаешь, с кем ты связалась? — цежу сквозь зубы.

— Ты о чем?

— Никита Змеев. Ты знаешь, кто он на самом деле? Потрудилась бы справки навести, под кого ложиться собралась. — Выплевываю со всей злостью, какой только могу. Убить ее мало.

Глаза Лизы тут же загораются азартом. Она скрещивает на груди руки и смотрит с вызовом.

— Ну и кто же он? — поясничает.

— Он мой главный конкурент. Змей использует тебя, чтобы насолить мне. А ты, дура, повелась на цветы и свидания. Думаешь, ты ему нужна? Он за счет тебя хочет досадить мне.

Лиза тихо смеется. Склоняет набок голову и закусывает губу.

— А почему ты думаешь, что это он меня использует, а не наоборот?

Сероглазая бестия всем своим видом насмехается надо мной. Я вглядываюсь в ее лицо, и меня ту же озаряет.

— То есть, ты с ним специально начала отношения, зная, что мы конфликтуем!? Назло мне!!??

— Ну что ты, братик, — тянет сахарным голоском, делая акцент на последнем слове. А меня от этого «братик» аж передергивает. — Как я могу быть с кем-то назло тебе? У нас с Никитой случилась любовь с первого взгляда. Ну а то, что ты с ним соперничаешь с детства — так откуда я это знала? Я же никогда не входила в твой круг доверия.

Делаю к Лизе еще шаг, она инстинктивно подается назад. Я дышу так быстро, будто на несколько минут нырял с головой, а сейчас всплыл на поверхность.

— Скажи, что я стерва и дрянь. — Облизывает губы. — Давно ты меня так не называл. Я соскучилась.

— Я запрещаю тебе быть с ним. — Предупреждаю зловещим шепотом, опускаясь на стол руками по бокам от ее тела.

Бестия вскидывает бровь.

— И каким же образом ты можешь мне это запретить? — бросает с вызовом.

Наклоняюсь к Лизе еще ближе, вынуждая почти лечь на стол.

— Хочешь проверить?

— Хочу.

Я смотрю ровно ей в глаза, и в них нет ни капли страха.

Медленно опускаю веки, изо всех сил пытаясь сдержать ярость. Но перед глазами так некстати рисуется картинка, как Змей прикасается к Лизе.

Меня накрывает.

Хватаю стерву резким движением и прижимаю к себе. Наматываю на правую ладонь ее длинные волнистые волосы, левой сжимаю талию.

— Ты чего добиваешься? — цежу на ухо.

Лиза молчит, ее дыхание участилось. Я настолько плотно прижимаю девушку к себе, что грудью чувствую, как быстро бьется ее сердце.

— Ты два месяца со мной не разговаривал, — тихо отвечает. — Ты не пришел на мой выпускной в школе.

Чего???

— Что мне делать на твоем выпускном? — Я слегка оттягиваю ее голову назад и недоуменно смотрю ровно в лицо. Сейчас она серьезна, насмешку, как рукой сняло.

На Лизин школьный выпускной я действительно не пошел. Ну а для чего я там? Потом спросил у Иры, как прошло вручение аттестатов, и посмотрел фотки в соцсетях.

Но приходить мне зачем было?

— Я ждала, что ты придешь.

Я смотрю на нее во все глаза, не зная, как реагировать. На хрена Лиза меня ждала? Она же ненавидит меня так же сильно, как я ее. Со Змеем связалась специально, чтобы насолить мне.

— Отпусти, — говорит тихо, но твердо.

Я продолжаю одной рукой прижимать ее к себе за талию, а второй держать за волосы.

— Я требую, чтобы ты немедленно прекратила любое общение с ним. — Говорю строго.

— Он мне нравится. И вообще, какое тебе дело?

— Мне большое дело, потому что ты конкретно берега попутала. Ты настолько сильно меня ненавидишь, что решила начать встречаться с моим врагом номер один!? — повышаю голос.

— Я же сказала, у нас с Никитой была любовь с первого взгляда, — Сероглазая бестия снова стала собой и включила стерву.

— Его любовь с первого взгляда заключается в желании переспать с тобой и забыть.

Лиза усмехается.

— Я не возражаю. А теперь отпусти.

Я продолжаю ее удерживать. Лиза сама сбрасывает со своей талии мою руку, вторую убирает от волос. Подходит к зеркалу, которое висит на стене, и быстро себя оглядывает. А затем удаляется из переговорки, оставляя меня одного.

Я стою в полном шоке и реально не знаю, что мне делать. При мысли о том, что Лиза со Змеем, во-первых, добровольно, а во-вторых, назло мне, внутри все клокочет от гнева.

Может, попробовать повлиять на Лизу через отца?

Срываюсь с места и несусь в его кабинет. Несмотря на крики протестующей секретарши, открываю дверь из красного дерева чуть ли не с ноги и врываюсь внутрь. Голоса в помещении тут же замолкают и пять пар глаз устремляются в мою сторону.

— Миша, ты что себе позволяешь! — кричит отец. — У меня важное совещание! Немедленно выйди.

— Папа, это вопрос жизни и смерти! — ору.

Присутствующие мужики и тетки в деловых костюмах переглядываются между собой и недоуменно смотрят на отца. Он сверлит меня глазами, а затем тихо обращается к этим людям:

— Я вас позову.

Они подскакивают со стульев, быстро собирают со стола бумаги и спешат на выход. Когда за ними закрывается дверь, я тут же обращаюсь к злому, как черт, отцу.

— Пап, у Лизы появился парень! Я его знаю, он настоящий подонок! Меня она слушать отказывается, повлияй на нее. Она немедленно должна расстаться с этим уродом!

Кажется, отец ожидал услышать от меня, что угодно, кроме этого. Злость на его лице сменяется недоумением. Папа быстро моргает, а затем тянется к стакану с водой.

— Ты сорвал мне важное совещание, потому что тебе не понравился Лизин парень, я правильно понимаю? — спокойно говорит отец, ставя стакан на место. Но, конечно, я знаю, что его спокойный тон не предвещает ничего хорошего.

— Пап, я с ним знаком! Это самый настоящий отморозок! Лизе опасно находиться рядом с ним. Ты должен запретить ей с ним встречаться!

Спокойствие отца выводит меня из себя еще сильнее. Ему что, нет дела до родной дочери???

А может, она ему и не дочь?

Отец молча на меня смотрит, откинувшись на спинку кресла, а мой мозг уже не остановить, я слишком зациклился на только что пришедшей в голову мысли.

В детстве я всегда был уверен, что Лиза — не папина дочь. Я считал, что это какая-то бедная несчастная девочка, которой отец помогает из соображений благотворительности. С возрастом я отмел эту мысль подальше. Для чего отцу удочерять чужого ребенка и помогать ему? А вот сейчас, глядя на то, как он спокойно реагирует на информацию о том, что его дочь связалась с отморозком, моя детская теория о том, что Лиза ему никто, уже не кажется мне детской теорией.

— Слабо себе представляю, чтобы Лиза могла встречаться не пойми с кем. — Спокойно говорит отец. — Если у нее появился парень, то, я уверен, это достойный молодой человек.

— Нет! — кричу. — Пап, я знаю, о чем говорю!

Отец качает головой и тянется к мобильнику во внутреннем кармане пиджака. Прикладывает его к уху и ждет.

— Лиза, зайди ко мне сейчас.

Через две минуты в дверь раздается тихий стук и, не дожидаясь приглашения, Бестия проходит в кабинет. Натыкается глазами на меня и недовольно хмурится.

— Лиза, Миша говорит, что у тебя появился парень. Ты не рассказывала. Что из себя представляет твой молодой человек?

Бестия вспыхивает, как спичка. Секунду прожигает меня взглядом и явно борется с желанием сказать все, что обо мне думает. Глубоко вдыхает и уже в следующую секунду берет себя в руки.

— Да, пап, у меня появился парень. — Спокойно говорит и смотрит на отца. — Его зовут Никита, ему 22 года, в этом году он окончил Бауманку по специальности «Теплодинамика». Мы с ним только месяц, как начали встречаться, поэтому я пока не говорила. Но в принципе, без проблем могу познакомить тебя с ним, если хочешь. — И глазками блым-блым.

— Я бы не отказался с ним познакомиться. Твой брат говорит, что знает его. По словам Миши, он подонок и отморозок.

— Это еще мягко сказано. — Вставляю свои пять копеек.

— Кто? Никита? Подонок и отморозок? — изумляется и поворачивает голову ко мне. — Миш, а может, ты не будешь судить всех людей по себе?

— А ты интересовалась, чем твой парень зарабатывает на жизнь? — налетаю на нее.

— Да, он занимается автомобилями и у него своя школа боевых искусств. Все легально, все законно. А с тобой Никита действительно знаком. Он мне рассказал, что недавно на твоем подпольном, — она делает акцент на этом слове, — бое избили человека до полусмерти. Он сейчас лежит в коме. — Лиза поворачивается к отцу. — Пап, почему ты не контролируешь Мишин бизнес? Он у него нелегальный. А если бы этого парня убили? Мишу бы посадили в тюрьму за организацию убийства. Представляешь, какая тень упала бы на тебя и на фирму?

Отец округляет глаза и встает со своего места.

— Миша, это правда?

Черт, я смотрю на папу и не знаю, что ему ответить. Да, это правда. Но просто так случайно получилось. Ситуация вышла из-под контроля, я уже наказал всех виновных.

— Миша, я жду ответа. — Требовательно на меня смотрит.

— Там просто произошла экстраординарная ситуация… — мямлю в свое оправдание. — Такого больше не будет, обещаю.

Отец багровеет на глазах. До ушей доносится, как Сероглазая бестия хмыкнула. Тихо, но я расслышал.

— Пап, у меня все под контролем! Просто я отсутствовал, когда был тот бой, ребята разошлись не на шутку. Но никто не умер!

— Миша, — тихо начинает отец и медленно направляется ко мне. — Ты хочешь нас всех под монастырь подвести? Ты понимаешь, что будет, если твою подпольную лавочку менты накроют? Ты хоть понимаешь, что тебя за решетку посадят?

— Пап, у меня все дерутся по собственному желанию! Я никого не принуждаю! Перед каждым боем участники подписывают документы о том, что не имеют претензий к организатору мероприятия, то есть, ко мне. И ментам я отстегиваю.

— Значит так, — отец ослабляет галстук, — в самое ближайшее время я к тебе наведаюсь и все проверю. И не дай бог я найду у тебя что-то противозаконное.

— Хорошо, без проблем. — Тут же соглашаюсь и решаю капитулироваться. — Ладно, я пошел. — Поворачиваюсь к двери и успеваю заметить довольное выражение лица Бестии.

Какая же она все-таки стерва.

Спустившись к своему мотоциклу, я судорожно закуриваю сигарету. Следом за ней вторую. А потом и третью.

Надо что-то делать. Надо вырвать Лизу из рук Змея. Громко смеюсь сам с собой, привлекая недоуменные взгляды прохожих.

А Сероглазая бестия действительно ударила в самое больное место. На выпускной ее я, видите ли, не пришел. И мстит теперь, связавшись со Змеем.

Черт, я сейчас убью кого-нибудь…

Нужно срочно успокоиться. Он ведь не знает, что она его использует. Змей ведь думает, что тем самым имеет рычаг давления на меня.

И ведь действительно имеет!

Запрыгиваю на мотоцикл и еду в клуб Змея, который так и называется — «Змей». Снова начинаю непроизвольно смеяться, вспоминая, как Лиза характеризовала Никиту отцу. Бауманку он окончил. Теплодинамист хренов. А то, что он в своем клубе наркоту толкает, об этом Лиза, конечно, говорить не стала.

Припарковавшись у серого невзрачного здания без вывески за пределами Третьего транспортного кольца, я пытаюсь успокоиться и собрать мысли в кучу. Нужно четко продумать, что и как я буду говорить Змею. И ни в коем случае нельзя выдать свое уязвимое положение.

Выкурив две сигареты, я захожу внутрь. В темном коридоре пахнет сыростью. Я иду прямо на свет и попадаю в просторный зал с рингом и шестами для стриптизерш по бокам. Посетителей сейчас нет, клуб начнет работать ближе к полуночи. Змей сидит за одним из дальних столиков.

— Сэми! — Замечает меня. — Не думал встретить тебя так скоро. Какими судьбами?

— Хорошо обдумал твое предложение и вернулся обсудить, — отодвигаю стул и сажусь напротив него, сжимая под столом кулаки.

— Внимательно слушаю.

Я мгновение просто смотрю на Змея. Сколько лет я его знаю? 15? 17? А может, и того больше? С самого первого дня, как отец отвел меня на каратэ.

Поначалу мы с ним дружили, пока лет в 12 я не получил от него первый нож в спину. Это были какие-то соревнования для детей, и там перед выступлением Змей подсыпал мне в бутылку воды снотворное. К тому моменту, как мне надо было выходить драться, я чуть ли не вырубался. Естественно, я проиграл.

Тренера и папу, который никогда не пропускал ни одного моего соревнования, мое состояние удивило, и они тут же повезли меня в больницу сдавать анализы. В крови нашли снотворное. Мне не составило труда вычислить, кто это сделал. Перед выступлением я просил Никиту подержать мой рюкзак, пока отходил поговорить по телефону с мамой. Она была в командировке и звонила пожелать мне удачи.

Мне было очень сложно поверить, что Ник оказался способен на такое. Я ведь считал его лучшим другом! Ну а потом он перестал скрывать свое реальное отношение ко мне. Так началась наша холодная война. Я выигрывал соревнование за соревнованием, оставляя Змея на вторых ролях. Он бесился.

А потом я стал рубить деньги на боях и гонках. Завистливый Змей, просиживающий задницу в своей Бауманке, тут же подался следом за мной. Сделал клуб, аналогичный моему, но с более темными делишками, а потом пошел договариваться с ментами о трассах.

Несколько раз мы с ним дрались и гоняли. Я каждый раз выигрывал. Но этого сученыша не покидает мечта о реванше. И знает ведь, что сам я давно перестал выступать и на ринге, и на трассе.

Но сейчас вопрос касается Лизы. И хоть я и ненавижу ее всей своей душой, Змей ответит мне за то, что посмел использовать ее против меня.

Я пытаюсь собрать мысли в кучу и начать с ним конструктивный диалог, но почему-то не получается. Смотрю на его лицо и борюсь с желанием превратить его в фарш прямо здесь и сейчас.

— Слушаю тебя, — повторяет.

— Что ты от меня хочешь?

Змей откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

— Я хочу Жуковский и Раменское.

Тварь. Это мои лучшие маршруты.

— Забирай. — Спокойно говорю.

Он удивленно вскидывает бровь.

— В обмен на что?

— В обмен на то, что ты забудешь о существовании Лизы.

Ник начинает тихо смеяться.

— Ну нет, Сэми, мне так неинтересно. Я хочу гонку с тобой, честную сделку. Если ты выиграешь, отдам тебе Солнечногорск и еще какую-нибудь трассу, а также порву с твоей сестрой. Если я выиграю, то отдашь мне Жуковский и Раменское. Ну и Лиза сама решит, хочет она со мной быть или нет. — Он придвигается ближе ко мне и шепчет. — Но поверь, что она очень хочет.

— Я больше не катаюсь, и тебе прекрасно об этом известно. — Качаю головой. — Могу отдать тебе еще несколько маршрутов. Любых. Выбирай сам.

Змей снова смеется. Я, должно быть, сейчас слишком жалко выгляжу. По сути пришел к своему врагу номер один умолять его о том, чтобы он оставил Лизу.

Сам не могу поверить, что делаю это.

— Нет, Миш. Я хочу гонку. — Заявляет бескомпромиссно.

Несколько секунд я просто сверлю его взглядом.

— Хорошо, — встаю со стула. — Жду от тебя день, время и трассу.

— Мои люди с тобой свяжутся, — поднимается следом и протягивает мне ладонь.

Я смотрю на его ладонь и уже просто не контролирую, что говорю:

— Если с ее головы упадет хоть один волос, я похороню тебя заживо, Ник. Ты пожалеешь, что на свет родился.

— Ты мне угрожаешь? — тут же напрягается и убирает руку, которую я так и не пожал.

— Предупреждаю. — Пристально смотрю ему в глаза. — Тебе не стоило выбирать Лизу в качестве рычага давления на меня.

Он ухмыляется.

— Признаться честно, Миш, я не знал, что она твоя сестра, когда познакомился с ней. Я помню другую твою сестру, которая сильно младше и темненькая. Она всегда приходила с твоими родителями на наши соревнования. А Лизу я никогда раньше не видел. — Никита задумчиво чешет затылок и убирает руки в карманы. — Она первая завязала со мной знакомство и она была инициатором наших отношений. Ну а когда я узнал, что у вас с ней один отец, был очень удивлен. Ты никогда раньше не упоминал, что у тебя есть еще одна сестра.

— Как вы познакомились?

— Она пришла ко мне в клуб устраиваться официанткой. — Чувствую, как от этих слов мои глаза расширяются. — Я проводил у нее собеседование. Работать у меня она в итоге отказалась, но общение наше продолжилось. — Змей разводит губы в противной ухмылке. — Лиза — горячая штучка. Так что, скажу откровенно, на трассе я буду с тобой бороться не только за гоночные маршруты.

Я молча рассматриваю самодовольного Змея. После его рассказа ситуация стала понятнее. Последние несколько месяцев я игнорировал Лизу, не разговаривал с ней и не велся на ее провокации. Она требовала моего внимания и бесилась, что я ей его не даю. А потом решила сделать мне контрольный в голову: охомутала моего врага номер один. Знала, что это я уже не смогу проигнорировать.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но тут же резко останавливаюсь, кое-что вспомнив.

— Слушай, Ник, — поворачиваю к нему голову. — А у тебя ведь тоже есть сестра, верно? Я сейчас вспомнил. Такая светленькая девочка, приходила поболеть за тебя на соревнования, где ты всегда мне проигрывал.

Змей тут же меняется в лице и чуть ли не покрывается пятнами.

— А вот моя сестра еще несовершеннолетняя. — Цедит сквозь зубы. — Так что не советую тебе к ней соваться.

— Сколько ей лет?

— Семнадцать.

Я радостно киваю.

— Отлично. Возраст согласия начинается с шестнадцати. Так что, Ник, независимо от того, кто из нас выиграет гонку, советую тебе забыть о существовании Лизы. Иначе я буду вынужден познакомиться с твоей сестренкой. — Подмигиваю ему и теперь ухожу.

— Слушай, Миш, какая-то мутная тема. — Арсений морщится. — Не нравится мне это.

Сеня — мой заместитель и моя правая рука в клубе. И, наверное, единственный человек в работе, которому я могу более-менее доверять. Не так, как себе, конечно, но все-таки могу.

Мы сидим в моем кабинете. Арсений лениво развалился на кожаном диване, закинув руки за голову. Я сижу в кресле за компьютерным столом.

— Змей отдаст мне Солнечногорск, — выдвигаю аргумент в пользу гонки.

Не признаваться же приятелю, что я согласился на это из-за недосестры. Он и не знает о ее существовании. Змей верно подметил: я никогда никому не упоминал о Лизе. Бестия — та часть моей жизни, которая скрыта от посторонних глаз.

— Да в жопу этот Солнечногорск! — настаивает Арсений. — Змей что-то задумал.

— Что он может задумать? Он мечтает о реванше, вот и все.

— Я не верю. — Качает головой. — Змей далеко не дурак. Он знает, что с вероятностью 99 % он тебе проиграет. Да у тебя элементарно машина лучше, чем у него! Для него гонка — это намеренно отдать тебе Солнечногорск. А у Змея не так хорошо идут дела, чтобы он разбрасывался маршрутами.

Доля правды в словах Сени есть. Я почти на 100 % уверен, что уделаю Ника на трассе. Таким образом, он добровольно отдает мне свою лучший маршрут. А он не так уж и легко ему достался, чтобы осознанно всучить его в мои руки.

Хватаюсь руками за край стола, пока не белеют костяшки. Чертова Лиза. Она — мое наказание. Вот только за какие грехи?

Конечно, я могу не принимать участие в гонке, а просто подкараулить Змея и переломать ему кости. Но, к сожалению, у этой твари много компромата на меня. Он переманил к себе моего бухгалтера. Я плачу ментам процент со своих ночных боев, но реальную прибыль, естественно, занижаю. Змею теперь об этом известно. И ему не составит никакого труда шепнуть ментам о том, что я скрываю от них часть своего подпольного дохода и занижаю тем самым их долю.

— Я поеду, — заявляю твердо.

Сеня пристально на меня смотрит.

— Не верю, что ты делаешь это ради Солнечногорска, — говорит, помедлив. — Как он на тебя надавил?

Я встаю из-за стола и подхожу к окну. Опускаюсь руками на подоконник и задумчиво смотрю на улицу. Августовское солнце нещадно палит по прохожим.

— Эта тварь надавила на мое самое слабое место, — признаюсь, скорее, себе, чем другу.

До ушей доносится, как Сеня хмыкнул. Но лишних вопросов не задает. За это я его и ценю: не люблю, когда лезут в душу.

Я выхожу из клуба, сажусь на мотоцикл и еду в Золотой ручей. Нужно подготовить машину. Последний раз я принимал участие в гонке полтора года назад. С тех пор мой спорткар стоит в гараже у бабушки с дедушкой.

Свою первую спортивную машину — «Феррари» — я давно сменил. «Феррари» — это красивый бренд, но для профессиональных гонок есть куда более подходящие автомобили.

Сейчас у меня «Форд Шелби Мустанг»: 662 лошадиные силы, до 100 километров в час разгоняется меньше, чем за четыре секунды. Максимальная скорость — 330 километров в час. Американская сборка. Этот автомобиль мне доставили по заказу прямиком из Штатов, как только он сошел с конвейера.

Сеня прав: у Змея даже автомобиль хуже и дешевле, чем у меня. Вроде у его тачки 300 с чем-то лошадей.

Неужели Ник действительно что-то задумал?

Но с другой стороны, что Никита может задумать против меня на дороге? Чисто теоретически он мог бы как-то навредить моей машине. Например, отрубить тормоза. Но у него даже не будет возможности приблизиться к моему авто. Перед гонкой я ее проверю, обкатаю на своих маршрутах. Когда приеду на назначенную Змеем трассу, я от своей машины не отойду ни на шаг. Ну и в конце концов, со мной будет Сеня, который проследит со стороны, чтобы к моему «Форду» никто не подходил, если мне вдруг нужно будет куда-то отойти.

Ладно, все будет нормально.

Следующие несколько дней я привожу в порядок машину. Качаю колеса, замеряю давление в шинах, пробую разное топливо и проверяю, как авто ведет себя с каждым из них. Давно я не ездил на «Мустанге». Так и заржаветь может. Летом я всегда на мотоцикле, а для зимы у меня обычная «Хонда». Спорткар не для московских светофоров.

Достаю из старого шкафа тут же в гараже свой гоночный комбинезон, специальные берцы и перчатки с открытыми пальцами. Последний раз я надевал форму года полтора назад. Примеряю одежду. В порядке. Это радует, потому что в короткие сроки новый комбинезон и обувь я не достану, а в гонках лучше участвовать в специальном снаряжении, которое защищает от огня, на случай если автомобиль загорится.

Змей называет мне трассу ровно за 12 часов до заезда. Это его маршрут возле Апрелевки.

— Дерьмовая трасса, — хмурится Сеня. — Там очень плохая дорога, местами есть гравий и ямы. Ты своему «Мустангу» дно раздерешь.

— Не раздеру, — отвечаю резко, хотя сам понимаю, что приятель прав.

— Тебе не кажется странным, что Змей не устраивает заезд в Солнечногорске, где нормальный асфальт?

Кажется.

— Сень, я поеду, — заявляю бескомпромиссно.

— Не на твоей машине по такой дороге, Миш. — Настаивает друг. — Возьми тогда мою.

— Нет, я поеду на своей.

Друг падает на диван.

— Ты самоубийца.

— Мой «Мустанг» еще и не такое видел, — отшучиваюсь.

— Нет, ТАКОЕ, как трасса возле Апрелевки, твой «Мустанг» еще не видел, — спорит Сеня.

Он прав. У меня крутой автомобиль, но не для таких дорог, как там. Я не смогу достаточно разогнаться, а камни и гравий существенно подпортят дно машины. Но я привык к своему «Форду», а подстраиваться под автомобиль Сени нет времени. До заезда 12 часов.

Мы с Сеней приезжаем на место гонки за полчаса, но Змей и его команда уже там.

— Сэми! — радостно кричит и машет рукой, чтобы мы подошли.

— Ты иди, я в машине останусь. — Тихо говорит Сеня, оглядывая пространство вокруг. — Тут слишком много непонятных людей.

— Да брось, не будут они портить мою машину у меня под носом. — Отстегиваю ремень.

— Я не доверяю Змею. Они могут нас отвлечь, а в это время к машине кто-нибудь подойдет.

Вот именно поэтому Арсений — моя правая рука во всех делах. Этот простой на первый взгляд парень с копной рыжих волос на самом деле очень предусмотрителен. Там, где я могу расслабиться и забить, он десять раз перепроверит.

Познакомились мы с ним, можно сказать, случайно. Сеня работал автомехаником в одном из гаражей недалеко от моего дома. Я прикатил ему свою предыдущую «Феррари» на диагностику. Так мы подружились.

Со временем я понял, что парень хорошо разбирается не только в автомобилях, но и в цифрах. А в клубе мне нужен был человек, которому я мог доверить ведение «серой» кассы ночных боев. Сеня оправдал все мои ожидания. Он отлично справлялся в мое отсутствие и ни разу не попытался меня обмануть.

Я выхожу из автомобиля и направляюсь к Никите, который сидит на капоте своей машины и вертит в руках шлем. У него тоже «Форд», но значительно уступает моему. Впрочем, по этой дерьмовой трассе с гравием и ямами само на его каракатице и ездить.

Наученный опытом Змей уже не протягивает мне для приветствия руку. Свои же я держу в карманах комбинезона.

— Надо же, ты все-таки приехал, — Ник ухмыляется. — Если честно, я до последнего был уверен, что ты сольешься.

— Я разве похож на человека, который сначала обещает, а потом сливается?

— Не похож. Но уж я-то знаю, как ты любишь свою машину, — он кивает головой в сторону «Мустанга». — А тут трасса оставляет желать лучшего.

— То есть, ты специально выбрал этот маршрут с гравием и ямами, чтобы подпортить мой автомобиль?

— Я специально выбрал этот маршрут с гравием и ямами, чтобы проверить, насколько тебе дорога Лиза. — Он смотрит мне ровно в глаза. — И судя по всему, она для тебя важнее «Мустанга». Это неожиданно. Я думал, что важнее «Мустанга» для тебя может быть только твой клуб.

Я на мгновение теряюсь, не зная, что ему ответить. В этот момент Змей смотрит куда-то поверх моего плеча и расплывается в улыбке. Я оборачиваюсь и вижу приближающуюся к нам Бестию.

Что она тут делает!?

— Привет, детка, — Змей притягивает ее к себе за талию и целует в губы. — А мы тут с твоим братишкой решили немного покататься.

Я смотрю на эту картину, потеряв дар речи. Лиза обнимает Никиту и льнет к нему всем телом. Затем поворачивает голову ко мне.

— Привет, Миш! — Улыбается как ни в чем не бывало. — Удачи на заезде.

— Что ты тут делаешь? — выдавливаю сквозь зубы.

Она пожимает плечами.

— Я приехала поболеть за своего парня, — прижимается к нему еще плотнее. — Ты ведь не обижаешься, что я желаю победы Никите, а не тебе?

Волна возмущения прокатывается по всему телу. И я даже так сходу и не могу сказать, чем я возмущен больше: тем, что Лиза здесь, тем, что она обжимается со Змеем у меня на глазах, или тем, что она хочет, чтобы победил он, а не я.

— Отойдем на пару слов, — я хватаю ее за локоть и силой выдергиваю из рук Змея, пытаясь оттащить в сторону.

— Эй, поосторожнее с моей девушкой, — Змей тут же спрыгивает с капота.

— Это не твое дело, — грозно говорю ему и продолжаю тащить Лизу. Впрочем, она особо не сопротивляется.

Когда мы отходим метров на 20, я хватаю ее за плечи и встряхиваю.

— Какая же ты дура! — выплевываю в лицо. Я не знаю, что еще тут сказать.

Лиза стоит покорно и смотрит мне прямо в глаза. Она абсолютно невозмутима.

— Чего ты добиваешься, а? — спрашиваю.

Бестия продолжает молчать и смотреть ровно на меня. Но через пару десятков секунд она все-таки отводит взгляд в сторону, повернув голову слегка в бок.

— Однажды ты загонишь меня в могилу, — тихо говорю.

— Ты сам себя загоняешь, — так же тихо отвечает. — А папа и Кристина этому способствуют.

— При чем тут мои родители? — удивляюсь ее словам.

Лиза возвращает взгляд ко мне.

— Миша, открой глаза, — шепчет. — Как ты можешь не замечать такую очевидную вещь?

— Какую? — Что-то я вообще не врубаюсь, о чем она сейчас.

Бестия пробирается своими невозможными серыми глазами мне прямо в душу. Это просто пытка какая-то. Резко выпускаю ее из рук и отворачиваюсь.

— Так какую такую очевидную вещь я не замечаю? — задаю вопрос, все еще смотря в сторону.

Лиза молчит. Скрестила на груди руки и ковыряет носком балеток землю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Я жду ответа, — все-таки поворачиваюсь к ней.

Лиза вскидывает на меня взгляд и открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрывает его.

Я вопросительно выгибаю бровь.

— Что тебе нужно перестать заниматься всей этой ерундой и нормально доучиться в институте! — вдруг выпаливает. — Не понимаю, почему папа и Кристина спускают тебе это с рук!

И она резко разворачивается и направляется к Змею. Он тут же притягивает ее к себе и впивается ей в губы поцелуем.

Нет в этом мире более омерзительного зрелища, чем поцелуй Лизы и Никиты.

Я хочу это развидеть.

Иду к своей машине и залезаю на переднее сиденье. Сеня тут же впивается в меня взглядом с немым вопросом.

— Что? — раздраженно спрашиваю.

— Только не говори мне, что ты согласился на это из-за телки. — И он слегка кивает головой в сторону Лизы, которая все еще продолжает целоваться с Ником.

Я опускаю руки на руль и смотрю прямо перед собой, но боковым зрением все равно замечаю, как Бестия прижимается к Никите всем телом, а он лапает ее за задницу. Опускаю веки, чтобы не видеть этого.

Как там звали младшую сестру Змея? Вроде Маша. Или Даша. Не помню точно. Но я совершенно точно встречусь с ней в самое ближайшее время.

Чувствую, как на позвоночнике выступает пот. Пальцы, что держат руль, слегка потряхивает.

Я буду делать с этой Машей-Дашей все, что захочу, когда она окажется в моей постели.

— Твою мать, Миш… — Арсений продолжает негодовать. — Так подставляться из-за телки! Что в ней такого, чего нет в других?

— Заткнись, — зло рычу.

— Кто она вообще такая? Ты никогда не приводил ее в клуб. Хотя каких только телок ни повидали диван и стол в твоем кабинете, — приятель слегка смеется.

Я не отвечаю. Через несколько секунд Сеня говорит:

— Можешь открывать глаза, они перестали сосаться. — Я резко распахиваю веки и только сейчас понимаю, что сидел с крепко зажмуренными глазами. Друг смотрит на наручные часы. — Осталось пятнадцать минут. Тебе нужно успокоиться.

Я тянусь на заднее сиденье и достаю из рюкзака бутылку воды с лимоном. Вряд ли она поможет мне привести нервы в порядок, но я все равно делаю несколько глотков.

Когда остается семь минут, я подъезжаю ровно к линии старта. Змей останавливается рядом. Толпа зрителей рассредотачивается по бокам и уже начинает галдеть. Конечно, сюда все пришли поболеть за Змея.

Сеня забирает с заднего сиденья лишние вещи, чтобы они не отвлекали меня во время заезда, и, открывая дверь, напоследок говорит:

— Миш, ни одна баба не стоит того, чтобы идти из-за нее на сделку с дьяволом. — Друг быстро вылезает, не дожидаясь от меня ответа.

А мне и ответить нечего, потому что он прав.

— Осталось пять минут! — Громко объявляет девушка, после отмашки которой мы стартуем. — Напоминаю, что участники заезда делают три круга по пять километров. Кто после третьего круга пересечет финишную линию первым, тот и победил.

Я чувствую, как Змей прожигает взглядом мой профиль, но сам в его сторону не смотрю. Замечаю, что к нему подходит Лиза, он опускает стекло, она что-то ему говорит, потом они снова целуются и Бестия уходит.

Я надеваю шлем, пристегиваюсь ремнем, разминаю пальцы в перчатках. Левой ногой выжимаю до упора сцепление, включаю первую передачу, а затем постепенно ослабляю давление на педаль, заставляя двигатель раскачиваться. Две тысячи оборотов, три тысячи… «Мустанг» уже ревет. Да, малыш, я соскучился по тебе.

По венам разливается адреналин. Давно забытое чувство. Черт, мне действительно не хватало этого. Азарт захватывает меня с головой, сердцебиение учащается. Я словно ощущаю второе дыхание.

Девушка дает отмашку.

Резко жму педаль газа, отпускаю сцепление и срываюсь с точки.

Шины ревут так, что запах жженой резины доносится до меня сквозь закрытые окна и шлем на голове. Мы со Змеем идем ровно. Я быстро переключаю передачи, ускоряя автомобиль. На шестой, к сожалению, по этой дороге не поедешь, поэтому оставляю пятую. Конечно, мой «Мустанг» намного мощнее, чем корыто Ника, поэтому уже через 30 секунд Змей остается висеть на хвосте. Иначе и быть не могло.

Я замечаю, что метров через 100 асфальтированная дорога заканчивается и начинается противный гравий со склонами вниз по бокам. Слегку жму тормоз, сбрасывая скорость до 130 километров, и перехожу на четвертую передачу. Камни колотят по дну, дверям и окнам автомобиля, как из пулемета. У меня от этого сердце кровью обливается. Я действительно слишком люблю свой «Мустанг», чтобы так над ним издеваться.

Столб пыли, поднявшийся под моими колесами, мешает обзору как в лобовое стекло, так и в зеркало заднего вида. Я знаю, что поворот еще не скоро, поэтому иду на риск и жму газ сильнее. Когда я выезжаю с гравия на асфальт, наконец-то могу посмотреть в зеркало. Змей едет далеко позади.

Но уже в следующую секунду он, по всей видимости, выжимает педаль газа на полную. Я же не могу ускориться, потому что скоро поворот. Начинаю замедлять автомобиль, но Змей буквально тычется мне в бампер. Подонок. Специально сидит на хвосте, мешая сбросить скорость. Хочет, чтобы меня занесло на повороте.

Дорога узкая, двухполосная. Я беру правее, съезжая с нее на обочину, и тем самым пропуская Ника вперед. Он явно не ожидал этого и на повороте оказывается впереди меня. А я же наконец-то достаточно сбрасываю скорость, чтобы сделать маневр без заноса, и возвращаюсь со склона обочины на асфальт.

Снова гравий, снова столб пыли и снова я ни черта не вижу перед собой. Камни вовсю долбят по «Мустангу», но я все равно перехожу с третьей на на четвертую передачу, рискуя покалечить автомобиль. Уже плевать на тачку. Мне нужно догнать Змея, который к этой дороге, естественно, готов лучше меня.

Наконец-то асфальт, хоть и с ямами. Стараюсь объезжать их, как могу, и постепенно догоняю Змея. Резко беру левее, намереваясь его обогнать, но Ник будто предчувствовал это и тоже берет влево. Я подаюсь вправо, и он тоже вправо. Не пускает меня.

Мы боремся так какое-то время, пока не приближаемся к следующему повороту. Я снова решаю пропустить его вперед. Но как только мы сворачиваем, я резко бью педаль газа и наконец-то обхожу Змея. Выкуси, тварь!

Ускоряюсь еще и еще, оставляя Ника далеко позади. Настолько далеко, что без проблем получается замедлиться перед третьим поворотом, а потом и перед четвертым. К линии финиша я подъезжаю с большим отрывом и под крики зрителей пересекаю черту. Первый круг пройден. Осталось еще два таких же.

В зеркало вижу, что Змей телепается далеко в хвосте. Отстает, наверное, минуты на полторы. Но скоро проклятый гравий, а значит, я вынужден замедлиться. Заранее начинаю сбрасывать скорость и выезжаю ровно на середину дороги, чтобы Нику было сложнее меня объехать.

И я уже готов к ближайшему повороту. Почти готов. Потому что все-таки недостаточно замедлил машину, и меня слегка заносит. Не сильно, но Змею все же хватает сократить наш разрыв.

В туче пыли от гравия я чувствую легкий толчок в бампер. Поцелуй Змея, мать его. Все-таки догнал. Я знаю, что скоро асфальт, поэтому решаю резко дать газу уже сейчас.

И это моя роковая ошибка.

«Мустанг» едет 160 километров в час на четвертой передаче. Неожиданно машина резко проседает и тянется в правую сторону. Это происходит настолько быстро, что я не успеваю сообразить, в чем дело. Начинаю резко выкручивать руль влево, параллельно давя на тормоз, и машину заносит. «Мустанг» сильно ведет вправо и крутится, съезжая на обочину. А она, черт возьми, со склоном.

Меня подбрасывает, машина переворачивается, от резкого соприкосновения крыши авто с землей салон моментально наполняется подушками безопасности, но они тут же сдуваются, а автомобиль продолжает переворачиваться и катиться вниз, как консервная банка.

Меня крепко держит ремень безопасности, но резкая боль все равно пронзает все тело. Она настолько сильная, что лучше умереть, чем чувствовать ее. Будто сломались все кости разом. «Мустанг» наконец-то останавливается, но в перевернутом виде. Меня держит ремень, который я пытаюсь отстегнуть, чтобы поскорее выбраться из автомобиля, пока он не загорелся, но, кажется, кнопку заклинило. Онемевшими пальцами я стараюсь нажать на нее, но ничего не выходит: не хватает силы в руках.

Я пытаюсь пошевелиться в кресле, но боль — просто невыносимая адская боль — не дает мне это сделать. Любое движение тела, хоть на миллиметр, прокатывается болевой волной с головы до пят. В итоге мне просто вышибает сознание.

Пи. Пи. Пи.

Противный звук режет уши. С огромным мучением разлепляю веки, но перед глазами все плывет. Пытаюсь пошевелиться, но ничего не получается. Я совсем не чувствую ног, а руки будто ватные. Еле-еле удается пошевелить головой. Осмотревшись вокруг, я понимаю, что нахожусь в больнице.

В помутневшем сознании медленно восстанавливаются минувшие события. Гонка со Змеем, а потом машину резко ведет вправо. Я пытаюсь вывернуть руль влево, автомобиль от этого заносит, он начинает крутиться, а потом переворачивается и скатывается со склона. Адская невыносимая боль во всем теле, а потом провал. И вот я открываю глаза в палате.

Ну что же, хотя бы жив.

Я слышу, как открывается и закрывается дверь, а потом ко мне приближаются шаги.

— Очнулся? — улыбается мужик в белом халате. — Жить будешь!

Я смотрю на него.

— Я не чувствую ног, — тихо говорю.

Улыбка с его лица медленно сходит.

— Ничего, — откашливается. — Пара операций и все будет в порядке. Ты в лучшей больнице и у лучших врачей. А сейчас отдыхай.

Мужик разворачивается, чтобы уйти.

— Так а почему я их не чувствую? — останавливаю его вопросом.

— Ты только после наркоза. Отдыхай, — и он все-таки уходит, оставляя меня слушать пикающие звуки аппаратов, к которым я подключен.

Нет ни сил, ни желания о чем-то сейчас думать. Я послушно опускаю веки и уже почти проваливаюсь в сон, как вдруг дверь палаты снова открывается и закрывается. Наверное, какая-нибудь медсестра, думаю сквозь сон.

Тихие шаги приближаются, и в нос бьет запах айвы. Так может пахнуть только один человек.

Вот только этой дуры мне тут не хватало.

Я уже намереваюсь открыть глаза и сказать Лизе, чтобы она убиралась отсюда, как вдруг слышу тихий всхлип, а потом прикосновение ее руки к своей. Она сжимает мою ладонь и снова всхлипывает.

Наверное, я в ту секунду не открыл глаза только из-за шока.

По звукам понимаю, что Лиза садится на стул возле койки, при этом продолжая держать мою ладонь. Чувствую легкое прикосновение ее волос к своей руке, которое тут же расходится разрядом тока по всему телу. А затем Лиза опускается на нее лбом и начинает рыдать навзрыд.

Это настолько неожиданно, что я все-таки распахиваю глаза и аккуратно поворачиваю к ней голову. Ее плечи трясутся, из горла вырываются сдавленные всхлипы, а горячие слезы текут по моей ладони.

Еще никогда я не чувствовал себя таким растерянным. Теперь мне уже как-то неудобно ее прогонять. В итоге я решаю притвориться спящим и дождаться, когда она сама уйдет.

Лиза уходит только через несколько часов, когда ее просит об этом медсестра, объявив, что приемные часы закончились. Все это время она сжимает мою ладонь и плачет. Периодически еще читает молитву. Это для меня вообще открытие. Неверующая в бога Лиза, оказывается, знает наизусть какую-то молитву.

Но чем дольше она рыдает, тем больше я задаюсь вопросом, почему. Я совершенно не тот человек, травму или смерть которого Лиза будет оплакивать. Вряд ли, конечно, она желает мне смерти, но если вдруг меня не станет, то моя кончина будет для Лизы сродни смерти какого-нибудь плохознакомого дальнего родственника. Ну да, жалко, что умер, но что поделать. Пусть земля ему будет пухом. А теперь мне пора на встречу с друзьями, у нас впереди веселая ночка.

Какого черта она тогда согнулась в три погибели и рыдает, да еще и молитву читает?

И пока моя рука утопает в ее слезах, я вспоминаю детство и нас с Лизой. Как я ее только ни обижал, какие гадости я ей только ни говорил… Намеренно взращивал в ней комплексы. Внушал ей, что она некрасивая и толстая, хотя на самом деле это не так. Хотел, чтобы она меня боялась и выросла забитой и затюканной. Но она выросла стервой, которая теперь мне за все мстит.

Однако один комплекс мне все же удалось в ней взрастить. Комплекс лишнего и никому ненужного ребенка. Однажды в Золотом ручье я зашел в ее комнату и решил поискать в ней что-нибудь интересное. Не знаю, зачем. Просто так.

Я открывал и закрывал ящики, наткнулся стопку каких-то тетрадей и решил их посмотреть. Одна из тетрадей оказалась ее дневником. Без малейшего зазрения совести я поудобнее устроился на Лизиной кровати и принялся читать ее дневник.

Признаться честно, я ожидал увидеть там откровения о мальчиках. Каким же было мое удивление, когда тетрадь оказалась исписана ее страданиями по поводу того, что Лизина мать и наш отец не вместе. Оказывается, Бестия сильно переживала из-за того, что в ее классе в школе все дети были из полных семей, и только одна она — нет. Целые страницы в ее дневнике были посвящены тому, как она ненавидит мою маму и своего отчима, а также всех своих братьев и сестру. Мол, если бы не они все, то папа был бы с ее матерью, и Лиза жила бы вместе с любимыми родителями.

Сказать, что я был в шоке — это ничего не сказать. Лиза, которая всегда улыбается моей маме, которая дружит с Ирой, которая играет с Лешей и которая отлично ладит со своим отчимом, а также любит своего брата по материнской линии, оказывается, мечтает, чтобы их всех не было.

А еще в ее дневнике было много о том, что она чувствует себя лишней в нашей семье. И это как раз то, что я всегда ей внушал — что ей среди нас не место, что она какая-то несчастная сиротка, о которой отец заботится из жалости. И — алиллуйя — мне удалось поселить в ее голове эту мысль. Десятки страниц тетради были исписаны тем, насколько чужой она чувствует себя в нашей семье.

На этом я захлопнул дневник и продолжил делать то, что доставляло мне огромное удовольствие — издеваться над Лизой, внушать ей, что она эдакая сиротка, которой папа помогает из жалости, и что ей в нашей семье не место.

А теперь Лиза выросла, и я пожинаю плоды.

И когда медсестра заставляет ее уйти, я еще долго лежу и пытаюсь понять, почему она так сильно плакала. Я не могу вспомнить ни одного раза, когда сделал бы для Лизы что-то хорошее. Что-то, что могло бы заставить ее сильно переживать за мою жизнь.

Она больше не приходит меня навестить, хотя я провожу в больнице несколько месяцев. У меня перелом спины. Но несколько операций ставят меня на ноги в прямом смысле этого слова.

Иногда я ловлю себя на мысли, что жду ее. Просто меня так поразил тот факт, что она плакала из-за того, что я чуть не погиб, что я теперь только об этом и думаю. Каждый раз, когда открывается дверь палаты, я поворачиваю голову в надежде, что это Лиза. И каждый раз это не она.

Потом в какой-то момент мне даже становится обидно. Да, наши отношения всегда были плохими, я сильно издевался над ней в детстве, но ради приличия она могла бы хоть раз появиться! Я вообще-то могу навсегда остаться инвалидом!

А потом я вспоминаю, что Лиза лежала в больнице три раза: с воспалением легких, с аппендицитом и с переломом ноги. Я не навестил ее ни разу. Так что глупо с моей стороны ждать, что она придет ко мне с апельсинами и будет спрашивать, как я себя чувствую.

От Сени я узнаю, что острый камень на гравийной дороге пробил мне правое переднее колесо. Именно поэтому автомобиль стало тянуть в правую сторону. Нельзя обвинить Змея в покушении на убийство, но он определенно рассчитывал на то, что мой «Мустанг» не выдержит гравий. Сам он, кстати, перед гонкой поставил себе другие колеса — которые приспособлены для такой дороги.

Через полгода, когда я уже наконец-то могу не только ходить, но и бегать, и тренироваться, и драться, я все-таки подкарауливаю Змея. Даже после такой тяжелой травмы я намного сильнее, чем он. Ломаю ему челюсть и несколько ребер.

А потом, конечно же, я иду знакомиться с прекрасной Машей-Дашей, которой как раз исполнилось 18. Девушка отнюдь не против моих настойчивых прикосновений к интимным местам, но в последний момент я понимаю, что все-таки не могу.

Она блондинка. У меня были девушки с абсолютно разными цветами волос: брюнетки, шатенки, русые, рыжие, красные, розовые и даже зеленые. Но светловолосых я обхожу стороной. В моей постели не было ни одной блондинки. И я оставляю сестру Змея. Тем более что, как я узнал от Иры, Лиза с ним рассталась сразу после аварии.

Мои взаимоотношения с Бестией никак не меняются. Я продолжаю ее игнорировать, а она продолжает выводить меня из себя. Я не понимаю, зачем ей это нужно, но она явно испытывает удовольствие.

Иногда я смотрю на Лизу и вспоминаю, как она держала мою руку и плакала. Я не рассказываю ей, что не спал тогда и все слышал. Но тот случай надолго зависает в моей голове сложным ребусом, который я пытаюсь отгадать, но никак не получается.

До 1 сентября остается не так много времени, а в этот раз я твердо намерен окончить институт, поэтому перед началом учебного года я решаю сделать все важные дела, которые давно откладывал. Управление клубом и гонками параллельно с универом никто не отменял, так что вряд ли меня будет хватать на что-то еще помимо беспонтовой учебы и любимого дела.

В связи с этим вечером следующего дня я еду увидеться со своим лучшим другом. Илья Токарев — известный московский ресторатор — держит в столице несколько сетей ресторанов, кофеен и бургерных, а недавно еще открыл свой первый ночной клуб. Так как это новое заведение, Илья проводит в нем большую часть времени.

Клуб носит такое же название, как и рестораны Ильи — первые три буквы его фамилии: «Ток». Ну и внутри все отделано в виде молний и электрических разрядов. Клуб двухэтажный. На первом этаже бар и столики, где можно спокойно пообщаться, а вот на втором уже танцпол и ложи для любителей ночной жизни.

Илья старше меня почти на 25 лет и изначально был другом родителей. Ну как изначально. Он и сейчас продолжает дружить с предками, но я тоже общаюсь с ним очень плотно. Настолько плотно, что могу назвать его своим единственным лучшим другом.

Иногда мама просит Илью повлиять на меня в плане рода моей деятельности, и Илья начинает шарманку о том, что мне нужно заняться чем-то серьезным, а не вот этим всем, чем я занимаюсь. Но я быстро выкупляю, что он это говорит по просьбе матери, и пресекаю такие разговоры.

А еще Илья меня крестил, когда я родился. И это лучший крестный отец, которого только можно себе представить. На мое совершеннолетие Илья подарил мне мотоцикл. Мать тогда схватилась за сердце, а вот я пришел в дичайший восторг, когда увидел черную «Ямаху», перевязанную красным бантом, и плакат «Гроза всех московских улиц».

Я переступаю порог заведения и сразу попадаю в большое темное помещение, подсвечиваемое софитами. Людей еще нет, на полную мощь клуб начнет работать ближе к полуночи. Я сразу нахожу глазами Илью. Он сидит за барной стойкой и смотрит в телефон.

— Привет! — хлопаю его по плечу.

— Миша! — друг отрывается от телефона и спешит пожать мне ладонь. — Как дела?

Я залезаю на барный стул напротив него.

— Нормально. Ты как?

— Погружаюсь в прелести владения ночным клубом. — Хмыкает. — Прикинь, на прошлых выходных уборщица обнаружила в кабинке туалета шприцы. До этого она находила пустые пластиковые пакетики с остатками белого порошка. И вот что мне делать? Ставить камеры в кабинках? — Возмущается. Затем поворачивается к бармену. — Серег, нам два «Гиннеса».

Парень тут же принимается наливать пиво в высокие стаканы.

— Ну, наверное, надо, чтобы фейсконтроль получше на входе досматривал. — Говорю.

— Да, но охранники же не будут раздевать посетителей до трусов. — Друг трет уставшее лицо. — Лучше бы я еще один ресторан открыл, чем ночной клуб.

Я смеюсь.

— Да брось. Я думаю, это в каждом клубе происходит.

— Ну знаешь, мне бы не хотелось, чтобы сюда заявилась делегация из ментов и устроила облаву. Да еще и меня в чем-нибудь обвинила.

В этот момент бармен ставит перед нами два стакана. Мы с Ильей ударяемся стеклом за встречу и делаем по глотку.

— Как мама? — вдруг спрашивает.

Ну конечно, Илье известно, что мама слегла в больницу. Да еще и по моей вине.

— Все хорошо, — спешу его заверить. — Завтра уже выпишут. Ничего серьезного, просто перенервничала.

— А ты зачем так ее пугаешь?

Я тяжело вздыхаю и возвожу глаза к потолку.

— Илья, я не наркоман! — повторяю в тысячный раз. Честное слово, мне теперь все время придется доказывать, что я не верблюд?

— Я знаю, что ты не наркоман. — Согласно кивает головой.

— И вообще, я 1 сентября иду в институт и теперь точно его окончу. Уже сейчас приглашаю тебя на свой выпускной. Даже надену эти дебильную шапочку и мантию, как в «Гарри Поттере».

Илья смеется в голос, а я тянусь сделать еще несколько глотков «Гиннеса».

— Ну, как по мне, так институт тебе нигде не нужен.

От этого заявления я чуть ли не давлюсь пивом.

— Да ладно!? — спрашиваю с сарказмом, откашлявшись. — Что это ты так заговорил?

— Да я всегда так считал. Это просто твоя мама просила меня повлиять на тебя в плане учебы. Ну я по ее просьбе и говорил, что обязательно надо получить высшее образование.

— А на самом деле ты так не думаешь?

Ток пожимает плечами.

— Не знаю, я вот окончил Гарвард. Получил лучшее бизнес-образование в мире. Мне оно нигде не пригодилось.

— Ну как это, — спорю. — Ты успешный бизнесмен.

— Но не благодаря Гарварду. Там меня не учили тонкостям ресторанного дела в России. А строительной компанией отца я не занимаюсь.

— Что планируешь делать с ней, когда перейдет к тебе по наследству?

— Продам.

— Не плохо, — киваю головой, мысленно подсчитывая, сколько Илья заработает. Строительная компания его отца на втором месте после маминой. — Станешь олигархом в квадрате.

Друг безразлично машет рукой и делает несколько глотков «Гиннеса».

— Не в деньгах счастье.

— А в чем?

— В семье и детях, — говорит поучительным тоном.

Ответ Тока заставляет меня громко засмеяться. У Ильи и его жены Ксюши один сын, которого тоже зовут Илья. Это у Токаревых традиция такая — старшего мальчика всегда называть Ильей. Как по мне, так дурацкая традиция.

— Мое счастье — в моем клубе и гонках, — заявляю бескомпромиссно.

— Зачем тебе вся эта нелегальная тема? Попадешься ведь однажды и всю семью подставишь.

Я прищуриваю глаза и внимательно смотрю на друга.

— Тебя снова родители подослали провести со мной воспитательную беседу?

— Нет, — качает головой. — Я сам так считаю. Вот для чего тебе эти гонки? Ты сам на одной такой чуть не погиб. А твои подпольные бои без правил? Что если там кого-нибудь убьют?

— Я слежу за тем, чтобы никого не убили, — быстро его заверяю.

— Но ты же не можешь следить лично за каждым боем.

— У меня есть секьюрити, — спорю.

Илюха неодобрительно качает головой.

— Завязывай с этим, Миш. Слишком опасный у тебя бизнес. Почему ты не можешь вести только спортивные секции, которые у тебя днем?

— Потому что дневных спортивных секций не хватает, чтобы получать хорошую прибыль! — возмущенно повышаю голос. — Все, что я зарабатываю за дневные занятия от посетителей, уходит на аренду клуба, зарплаты сотрудников, налоги государству и коммунальные платежи. Мне ничего не остается. Мои деньги только те, что я зарабатываю по ночам на боях. Ну и гонки тоже приносят мне заработок.

Я снова тянусь к пиву.

— Значит, твой бизнес нерентабелен, и тебе нужно что-то с этим делать.

— Например?

— Закрывать его и открывать новый.

— Какой? — я уже раздражаюсь. — Я ни в чем не разбираюсь, кроме драк и автомобилей.

Илья допивает «Гиннес» и знаком просит бармена повторить.

— Слушай, Миш, тебе 24 года! Весь мир открыт перед тобой. Тебе не обязательно жить в Москве, ходить в ненавистный институт, только потому что родители хотят, чтобы у тебя было высшее образование, и заниматься подпольными делами, потому что легальные не приносят достаточной прибыли.

— И что ты мне предлагаешь?

— Поезжай куда-нибудь пожить! В любую страну мира. Диплом Гарварда хоть нигде мне не пригодился, но 8 лет, которые я провел в Америке, были лучшими в моей жизни.

Я улыбаюсь словам друга. Моя мама тоже училась в Гарварде вместе с Ильей. Чтобы завершить там образование, ей даже пришлось оставить меня новорожденного с бабушкой и дедушкой.

— Предлагаешь мне стать русским мигрантом в Америке или в Европе? — подшучиваю и тоже прошу бармена обновить «Гиннес».

— Ну почему сразу мигрантом? — защищает свою точку зрения. — Экспатом.

— Экспат — это высококвалифицированный специалист, который поехал работать в другую страну по приглашению. А у меня даже высшего образования для этого нет, — развожу руками. — Видишь, все дороги ведут в мой беспонтовый институт.

Илья пьет пиво и смотрит на меня поверх стакана прищуренными глазами.

— Слушай, — ставит «Гиннес» на деревянную стойку и продолжает внимательно на меня смотреть. О чем-то усердно думает. — У меня есть идея.

— Какая?

— Я хочу открыть ресторан в Лондоне, и, наверное, мне для этого будет нужен партнер, которому я смогу доверять. Человек, который хорошо говорит по-английски, сможет постоянно там находиться и следить за делами.

— При чем тут я? — мне не очень нравится то, к чему Илья клонит.

Он устремляет в мою сторону указательный палец.

— Ты такой человек.

Я отрицательно качаю головой.

— Нет, Ток. Я ничего не понимаю в ресторанах.

— Я тоже не понимал, когда открывал свой первый ресторан. А сейчас посмотри, сколько их у меня.

— Ну не, — я морщусь. — Мне нравится жить в Москве и мне нравится мое дело.

— Все равно подумай. По-английски ты отлично говоришь. Я из Москвы в Лондон не смогу постоянно летать. Ты будешь находиться там на месте и за всем следить. Прибыль поделим пополам.

— Хочешь испортить с другом отношения — начни с ним совместный бизнес, — цитирую ему известную пословицу.

— Ерунда это все!

— Илья, ну на каких правах я поеду в Лондон вести там бизнес? Туристическая виза не дает таких полномочий.

— Я сделаю тебе рабочую визу.

— Как?

— Во-первых, у меня есть вид на жительство в Великобритании. — Ток многозначительно на меня смотрит.

Илья, как и полагается любому уважающему себя русскому олигарху, обзавелся недвижимостью в Лондоне. Они с Ксюшей купили там лет пять или семь назад дом. Не знаю, зачем он им. За все это время они ездили в Англию максимум три раза.

— Во-вторых, — друг продолжает, — если я открою в Лондоне ресторан, то стану там работодателем. А значит, я смогу сделать тебе рабочую визу.

— Нет, Илья. Дурацкая идея.

В этот момент входная дверь в клуб открывается, и в помещение заходит Ксюша. Видит нас и машет рукой.

— Привет! — подходит к нам с широкой улыбкой. Я привстаю, чтобы поцеловать ее в щеку. — Как дела? — она взлохмачивает мои слегка отросшие волосы.

— Нормально! Вот решил вас повидать перед началом учебы. — Ксюха делает скептическое выражение лица. — В этом раз я точно окончу универ! — обещаю.

— Ну-ну. — Не верит мне.

Илья пододвигает для жены третий стул. Хрупкая Ксюша забирается на него и просит у бармена кофе. Затем находит руку мужа и переплетает с ним пальцы. Я смотрю на это и улыбаюсь. Такие они забавные иногда.

Им обоим уже под 50, но выглядят значительно моложе. Ксюше я бы и 40 не дал. Эта хрупкая на вид женщина на самом деле тот еще терминатор в юбке.

У Ксюхи есть, мягко говоря, странноватое хобби: она любит ходить в тир. Пару раз я ездил с ней и Ильей. Так вот Ксюша завязывает глаза большой черной повязкой, берет в руки пистолет и стреляет по мишеням. Она попадает ровно в яблочко.

С завязанными глазами!!!

А еще Ксюша профессионально владеет боевыми искусствами. Иногда она приезжает размяться ко мне в клуб. Так вот Ксюха положила на лопатки всех моих тренеров. Однажды мы устроили с ней спарринг вдвоем. Чего греха таить, Ксюша знатно мне наваляла.

— Как дела у Илюши? — спрашиваю Ксюху про сына.

— Хорошо, готовимся к 1 сентября.

— В какой он класс пойдет?

— В седьмой.

В этот момент у Ильи звонит телефон. Он берет его с барной стойки и смотрит на экран. Его губ касается мягкая улыбка.

— Да, Лиза, — говорит в трубку.

А у меня на это имя уже срабатывают все рефлексы.

— Да, конечно, — Ток продолжает разговор. — На сколько человек? — Слушает ответ собеседника. — Без проблем, все будет в лучшем виде. Давай, пока.

Отбивает звонок и подзывает проходящую мимо девушку в белой рубашке. Она приближается, и я читаю на ее бейджике слово «администратор».

— Таня, забронируй на следующую пятницу первую вип-ложу возле танцпола. Будут восемь человек. Нужно индивидуальное обслуживание. Прикрепи к этой ложе лучшего официанта.

— Хорошо, Илья Ильич, — девушка быстро кивает. — Все сделаем. — И удаляется.

— Кто звонил? — аккуратно интересуюсь у друга.

— Сестра твоя. В следующую пятницу придет с друзьями. Попросила столик.

Ответ Ильи мне категорически не нравится.

— С чего это вдруг? — кажется, мой голос звучит уж слишком возмущенно.

Пожимает плечами.

— Не знаю. Просто сказала, что хочет отдохнуть с друзьями.

— Понятно, — отвечаю задумчиво.

Вообще, у меня уже были планы на следующую пятницу. Но теперь, видимо, придется их изменить.

Я выхожу из станции метро Филевский парк и иду прямо по широкой Минской улице. Сворачиваю влево на Большую Филевскую, перехожу дорогу на светофоре и направляюсь вдоль парка. Дохожу до входа и бреду знакомыми тропинками до необходимого мне стадиона.

За столько лет я выучила эту дорогу наизусть и могу пройти ее с закрытыми глазами. Чем ближе стадион, тем быстрее начинает биться мое сердце от предвкушения долгожданной встречи. В итоге я не выдерживаю и ускоряю шаг. Хочу побыстрее увидеть его.

Прохожу в открытую дверь, киваю знакомому охраннику, иду такими родными сердцу коридорами и наконец выхожу к местам для зрителей. Они практически пустые, потому что сейчас лишь тренировка основного состава команды с запасным. Опускаюсь на желтое пластмассовое сиденье в первом ряду и с замиранием сердца смотрю на игру. Я успела к окончанию.

Питчер[1] подает мяч, игрок под номером 17 со всей силы отбивает его битой, бросает ее на землю и, пока круглый кожаный шарик со свистом пересекает поле, бежит к первой базе[2]. Парни, стоящие на первой, второй и третьей базах, устремляются вперед в то время, как соперники пытаются поймать улетевший мяч.

На игроке под номером 17 серые брюки, уже измазанные грязью, красная футболка с названием команды и красный шлем. Черные буцы с шипами глубоко проваливаются в зеленую траву с каждым передвижением ног Семнадцатого.

Я знаю о бейсболе абсолютно все и обожаю сама в него играть. И у меня вызывает сильное недоумение, почему эта такая интересная игра непопулярна в России.

Семнадцатый останавливается у первой базы. Питчер подает мяч уже другому игроку, он отбивает его битой и мчится вперед. Теперь Семнадцатый должен освободить ему первую базу и добежать до второй.

Гордость и восхищение — вот, что я испытываю, когда смотрю на игрока под номер 17.

Жадно ловлю глазами каждое его движение. Как он внимательно следит за летящим по полю мячом. Как он быстро бежит от базы к базе. Как возвращается к «дому»[3] и снова берет в руки бейсбольную биту. Становится в стойку и готовится отбивать.

Я знаю, что, смотря сейчас на питчера, Семнадцатый прищуривает глаза. Знаю, что мысленно он уже рассчитал силу своего удара и траекторию, по которой полетит мяч. И в момент, когда он бьет битой, у меня замирает сердце.

— Ну же, давай, — тихо говорю себе под нос, сжимая кулаки и наблюдая за тем, как Семнадцатый устремляется к первой базе.

Он успел! Облегченный выдох вырывается из недр груди. Я всегда так сильно за него переживаю, что впору пить валерьянку.

Игрок под номером 17 очень высокий и крепкий в плечах. Под шлемом не видно волос, но они темно-русые. Нос у него со слегка заметной горбинкой, потому что однажды в детстве бейсбольный мяч прилетел ему по лицу. А еще у Семнадцатого зеленые глаза.

Говорят, чисто зеленая радужка есть только у 2 % людей на земле и обычно встречается у жителей Исландии. И вот игрок под номером 17 — один из этих редких 2 %. Но к Исландии он не имеет никакого отношения.

Когда Семнадцатый учил меня играть с бейсбол, он говорил, что это физика и геометрия в одном флаконе. Нужно заранее просчитать, под каким углом и с какой силой отбивать мяч, при этом учитывая на каких точках поля стоят соперники, а также заранее предположить, сколько секунд будет лететь мячик и хватит ли этого времени, чтобы добежать до первой базы.

Для меня — абсолютного гуманитария — это было очень сложно, но Семнадцатый терпеливо меня научил. В итоге я могу выйти на поле хоть прямо сейчас и сыграть на равных с этими парнями.

Через 15 минут тренер объявляет об окончании тренировки, и все игроки спешат в сторону раздевалки. Семнадцатый снимает шлем и вертит головой по сторонам. Находит меня взглядом, машет рукой и расплывается в широкой доброй улыбке. Я машу ему в ответ и остаюсь ждать, когда он ко мне выйдет.

Я в задумчивости смотрю на пустое зеленое поле, которое за всю жизнь уже стало мне таким родным, и вспоминаю, как пришла сюда первый раз в 8 лет с мамой и отчимом, чтобы посмотреть на детскую игру Семнадцатого. И помню, как гордилась им, когда его команда победила. Прошло 12 лет, а я до сих пор горжусь им, как и тогда в первый раз.

— Привет! — на пластмассовое кресло рядом со мной плюхается какой-то парень.

Его появление настолько неожиданно, что я вскрикиваю.

— Эй, чего такая пугливая? — и улыбается мне во все тридцать два. А следом за ним на другое кресло опускается еще один парень. Им обоим лет по 17–18, наверное.

— Привет, — выдавливаю из себя.

Ребята заинтересованно меня разглядывают, и мне становится слегка неуютно в моих коротких джинсовых шортах.

— Ты подружка Яра? — спрашивает с улыбкой тот, что подсел вторым, и еще раз проходится по мне наглыми глазами с головы до ног.

— Типа того… — отвечаю расплывчато и стараюсь улыбнуться ему в ответ.

— Мы давно тебя приметили, — говорит первый. — Ты всегда приходишь, только когда тренируется Яр. В другие дни тебя не бывает.

— Ну да, в другие дни мне нечего тут делать.

— У Яра отличный вкус на девчонок, — без малейшего смущения произносит второй. — Не будь ты его подружкой, я бы пригласил тебя на свидание.

Я громко смеюсь.

— Лет-то тебе сколько, мальчик?

— Через месяц 17! — говорит с гордостью.

— Я для тебя слишком стара.

— Возраст — это просто цифра в паспорте, которая ничего не значит, — спорит со знанием дела.

— Свалили отсюда, — раздается из-за спины такой родной голос с железными нотками.

Я оборачиваюсь и вижу Ярослава. Его мокрые после душа волосы взлохмачены, на шее виднеются капли воды. Он торопился ко мне и плохо вытерся полотенцем. Белая футболка-поло обтягивает сильную грудь и сильные руки, на плече висит небольшая спортивная сумка с формой. На нем темно-синие шорты до колен и белоснежные кроссовки. Меня всегда удивляло умение Яра аккуратно носить белую обувь. Я вот так не умею.

— Мы просто подошли познакомиться! — оправдывается тот, что говорил мне про свидание.

— Мы знаем, что это твоя подружка и ни на что не претендуем, — оправдывается первый.

— Свалили, я сказал, — грозно повторяет Яр, и эти двое спешат капитулироваться.

— Еще увидимся! — кричит мне один из ребят, скрываясь за дверью.

— Как ты строг! — я поднимаюсь с улыбкой и крепко обнимаю Ярослава.

— Глаз да глаз за тобой нужен, — он сжимает меня в своих руках и целует в макушку.

Я беру его ладонь, и мы направляемся на выход из стадиона. Попадаем в парк и медленно бредем по нему, выбирая, куда присесть. Августовское солнце сильно палит, но скорее всего это последние теплые денечки в Москве перед осенью, поэтому я с радостью подставляю лицо обжигающим лучам. Жмурю глаза под темными очками и улыбаюсь. Сегодня просто отличный день.

— Я, кстати, забронировала столик на пятницу. — Поворачиваю голову к Ярославу. — Это ночной клуб папиного друга.

— Хорошо.

Яр тянет меня к большому дереву, под которым расстилается тень. Он сбрасывает с плеча спортивную сумку, садится на землю и облокачивается спиной на ствол. Я опускаюсь рядом и без малейшего стеснения укладываю голову у него на коленях. Закрываю глаза и стараюсь ни о чем не думать. Этот момент слишком идеален, чтобы портить его переживаниями о предстоящем учебном году или о чем-то еще.

Пальцы Яра блуждают у меня в волосах, где-то вдали раздается детский смех и шум фонтана, а легкий ветер приятно касается кожи, и в какой-то момент я чувствую, как проваливаюсь в сон.

Но прикосновение Ярослава к моему лицу тут же приводит меня в чувство. Он нежно ведет ладонью по щеке, поглаживает скулу большим пальцем, затем мягко проходится по шее до ключиц.

— Лиза, я люблю тебя, — тихо говорит.

Это признание заставляет меня резко распахнуть глаза и уставиться в лицо Ярослава. Я, наверное, перестала дышать. Открываю рот, чтобы что-то ответить, но слова застревают в горле, и в итоге я, как рыба, просто размыкаю и смыкаю губы.

Несколько бесконечно долгих секунд Яр серьезно на меня смотрит в ожидании ответа, а потом взрывается громким смехом.

В смешанных чувствах я быстро сажусь на земле и в недоумении пялюсь на ржущего, как конь, Ярослава.

— Лиза, видела бы ты свое лицо! — выдавливает сквозь смех.

И чем дольше он смеется, тем быстрее до меня доходит, что Ярослав меня только что разыграл.

— Яр, ты придурок! — ору и накидываюсь на него с кулаками. Но это только смешит его еще больше. — Не смешно, идиот!!! — продолжаю колотить его, куда попадется.

Проходящие мимо люди странно на нас косятся. В итоге он наконец-то успокаивается и вытирает слегка выступившие от смеха слезы.

— Ты дебил! — гневно выплевываю, готовая снова на него накинуться.

— Просто я подумал, что мы с тобой со стороны похожи на сладкую парочку. Шли, держась за руки, потом ты улеглась у меня на коленях, я перебирал твои волосы. Еще и те два придурка на стадионе подумали, что ты моя девушка. — Он снова начинает смеяться.

— Яр, не шути так больше. — Строго предупреждаю его.

— Окей-окей, — друг выставляет вперед две ладони. — Извини, я просто не мог отказать себе в удовольствии разыграть тебя.

Я фыркаю и отворачиваюсь от него. Придурок. Просто придурок. Прибила бы за такую шутку.

— Ладно, рассказывай, что там у тебя за парень. — Друг быстро переводит тему.

— Да так, однокурсник, — пожимаю плечами. — Дима зовут.

— Давно вы вместе?

— Месяц.

— Пф, так это вообще, считай, ничего.

— Ну да… Он будет в клубе в пятницу. — Поворачиваю голову к другу. — Познакомлю вас.

— Окей. Надеюсь, с ним ты дойдешь до конца. — Яр пару раз делает бровями вверх-вниз и снова слегка смеется.

Стукаю его кулаком в плечо, а затем смотрю в задумчивости перед собой. Поджимаю колени к груди и кладу на них подбородок. Настроение резко ухудшилось.

— Яр, что бы ты сделал на моем месте? — мой голос звучит с тоской.

— Что я бы сделал, если бы был в 20 лет девственником? Постарался бы как можно скорее избавиться от этого тяжкого бремени.

— Яр, я серьезно, — стреляю в него взглядом.

— Я тоже. — Друг поудобнее устраивается под деревом, вытягивая вперед ноги. — Лиза, у тебя отбоя нет от парней. В чем твоя проблема?

— Они все не те, кто мне нужен… — тихо бубню себе под нос.

Но Яр все-таки расслышал.

— А кто тебе нужен?

Его вопрос заставляет мое сердце биться чаще. Перед глазами встает лицо единственного по-настоящему нужного мне парня, с которым я никогда не смогу быть вместе. Тут же наворачиваются слезы, и я быстро опускаю с макушки солнечные очки. В груди моментально начинает нарастать знакомое и уже привычное за столько лет чувство — боль.

— Лиза, — зовет друг, но я не отвечаю и не поворачиваюсь к нему. Все так же продолжаю смотреть прямо перед собой, упорно сдерживая слезы.

Тогда Яр сам ко мне придвигается и обнимает одной рукой за плечи, привлекает к себе и гладит второй ладонью по голове. Я чувствую, как дрожат губы от рвущегося наружу всхлипа.

— Расскажи ему, — тихо говорит мне в макушку.

— Я не могу… — слеза все-таки срывается с ресницы и течет по правой щеке. От этого голос садится.

Яр тяжело вздыхает.

— Так не может больше продолжаться. Ты или должна ему все рассказать, или должна отпустить его и жить дальше своей жизнью.

— Я не могу ни то, ни другое.

— Ты должна выбрать что-то одно. Или ты ему рассказываешь, или ты отпускаешь его. Лиза, — друг поднимает на себя мое лицо и снимает с меня очки. — У тебя из-за него жизни нет. Ты молодая и красивая девушка, но ни у одного парня изначально нет шансов. Хватит уже! — строго говорит. — Ты должна жить дальше своей жизнью.

Я понимаю, что Ярослав прав, что я должна жить своей жизнью, но…

Что значит — жить своей жизнью?

Просто смотреть со стороны, как он однажды будет счастлив с девушкой? Прийти на его свадьбу в качестве сестры? Играть с его детьми и называть их племянниками?

А на самом деле любить его. Бесконечно сильно. Наблюдать за ним, пока он не видит. Прикасаться будто невзначай, потому что иначе ломка начинается. Вдыхать его запах, когда он рядом, и задерживать дыхание.

Знать правду и не иметь возможности сказать ему.

Потому что эта правда его убьет…

Вот что меня ждет на протяжении всей моей жизни.

В тот день два года назад, когда произошла авария, я четко поняла одно: если Миша умрет, я умру вместе с ним. Я не хочу жить в мире, где нет его — мальчишки, который обижал меня в детстве, который всегда кричал, что ненавидит меня, но на самом деле, даже сам того не осознавая, защищал и берег. Ведь он согласился на ту гонку и сел в машину из-за меня.

У меня до сих пор стоит в ушах звук от его переворачивающегося автомобиля. Находясь у линии финиша, мы не видели, чья именно это машина: Миши или Никиты. Я бежала, что есть силы, и молилась, чтобы это был не «Мустанг». А когда увидела перевернутым именно его, мое сердце рухнуло вниз.

А дальше, как в замедленной съемке. Парни, быстро добежавшие до автомобиля, открыли дверь и вытащили Мишу. Он не двигался. Его успели оттащить от машины быстрее, чем она загорелась, кто-то тут же стал звонить в скорую, а я просто упала на колени рядом с его бездыханным телом, трясущимися руками сняла с него шлем и стала щупать пульс.

И именно в эту самую секунду, прикладывая два пальца к Мишиной шее, я поняла, что люблю его. Больше жизни, больше всего на свете. И что если пульса не будет, то не будет больше и меня.

С того дня моя жизнь больше похожа на жалкое существование. У меня и до этого не было особых радостей, но тут просто все смешалось в одно серое месиво. Утро — универ — дом — сериал — кровать. И так каждый день. Иногда встречи с друзьями, иногда бейсбол с Яром, иногда ужины с папой или с мамой. Но каждый вечер я возвращаюсь в свою квартиру, в которой живу одна, падаю на диван в гостиной и просто смотрю на белый потолок, чувствуя, как внутри разрастается огромная черная дыра.

Любовь — это боль.

Бесконечно долгая, тупая, ноющая боль, которая изнашивает сердце и душу. Особенно когда точно знаешь, что у твоей любви нет будущего. Когда предмет твоей любви не видит тебя в упор, и тебе приходится обращать на себя его внимание силой. Не важно, какое это внимание: позитивное или негативное. Важно, чтобы оно в принципе было.

Конечно, я мечтаю, чтобы однажды Миша говорил со мной спокойно. Не хватал меня за руки и шею, не тянул за волосы, не орал, не говорил, что ненавидит. Но общаться со мной нормально он не хочет, поэтому мне приходится довольствоваться тем, что есть. И уж лучше так, чем вообще никак, чем он упорно будет делать вид, что меня не существует.

Футболка Ярослава на плече уже промокла от моих слез. Друг утешает меня мягкими поглаживаниями по спине и снова и снова повторяет, что я должна жить дальше.

— Лиза, хватит, — слегка трясет меня. — Дай шанс этому Диме. Или не Диме, а кому-то еще. Но хватит хоронить себя заживо.

Я согласно киваю головой, прекрасно понимая, что Яр прав. Папа и Кристина не собираются рассказывать Мише правду, я тоже не могу это сделать, поэтому единственное, что мне остается — пытаться жить дальше.

Может, уехать куда-нибудь далеко-далеко?

С силой сжимаю в кулак траву на земле. Но разве я смогу уехать и долго его не видеть? Те несколько месяцев, что он лежал в больнице, были сущей пыткой. Я не могла навестить его, потому что знала: ему это не нужно. Мне оставалось только ждать, когда его выпишут, и я смогу приехать в гости к папе, чтобы увидеть Мишу. Столкнуться с его ледяным безразличием, как-нибудь спровоцировать, услышать гневную тираду ненависти в свой адрес и обрадоваться даже ей.

Моя жизнь похожа на один сплошной серый день сурка. И нет из него выхода.

Ярослав поднимается на ноги и тянет меня вверх за руку. Послушно встаю и вытираю мокрые от слез щеки. Друг берет мою ладонь и ведет в сторону ближайшего кафе под навесом. Я заказываю американо, чтобы немного взбодриться, и клубничный пломбир, чтобы хоть чуть-чуть поднять себе настроение. Яр берет холодное пиво.

— У тебя сейчас есть девушка? — спрашиваю, отправляя в рот мороженое.

— У меня всегда есть девушка, — делает глоток из стакана.

Я качаю головой.

— Я имею в виду такая девушка, по отношению к которой у тебя серьезные намерения.

— Я всегда серьезен в своем намерении заняться сексом.

— Яр! — повышаю возмущенно голос.

— Что? — смеется.

— Я серьезно с тобой говорю. Ты хоть когда-нибудь вообще влюблялся? — задаю вопрос, на который прекрасно знаю ответ. Нет. Ярослав никогда ни в кого не был влюблен по-настоящему.

— Каждый день! Видишь вон ту девушку с офигенными ногами? — показывает глазами вбок. Я поворачиваю голову и тут же натыкаюсь взглядом на блондинку с ногами от ушей. Она держит в руках пушистого шпица и говорит по телефону. — Я уже в нее влюбился.

Возвожу глаза к небу.

— И на сколько хватит твоей любви? — язвлю.

Яр оценивающе рассматривает блондинку, как товар на распродаже.

— Думаю, раза на два. Может, на три.

— Пф, — фыркаю и ухожу в свое мороженое. Запиваю его горячим кофе.

— Понимаешь, Лиза, — начинает поучительным тоном. — Пока я не обременен серьезными отношениями, весь мир для меня, как шведский стол. Я могу постоянно есть разную еду: хочу — стейк, хочу — вегетарианский салат. А иногда можно и то, и другое одновременно, — и подмигивает.

У меня аж ложка из пальцев выпадает и со звоном бьется о стеклянную креманку с мороженым. Я, конечно, не осведомлена о всех подробностях интимной жизни Ярослава, но не удивлюсь, если он однажды кувыркался с двумя девушками одновременно. Или даже не однажды.

— Бред, — заявляю категорично. — Даже слышать не хочу.

— Ты у Миши своего спроси. Он тебе подтвердит, что я прав.

Яр говорит это невзначай, просто к слову пришлось, а вот у меня внутри все вспыхивает. Даже думать, даже представлять его не хочу с другими девушками, хотя, безусловно, они у него есть. Но лучше пускай их у Миши будет много, чем он будет встречаться только с одной.

У него еще такой не было. Постоянной. Которую бы знали папа и Кристина. Которая была бы вхожа в семью. У Миши отношение к женскому полу такое же, как у Ярослава — как к шведскому столу. Что хочу, то и ем, на чем-то одном не зацикливаюсь.

Но если однажды это изменится…

Господи, нет, я даже думать об этом боюсь.

— С тобой все в порядке? — участливо спрашивает друг. — Ты побледнела.

— Все нормально, — быстро киваю в знак подтверждения.

— Ты пока посиди, а я сейчас, — на этих словах Яр встает с места и направляется в сторону блондинки с ногами.

Я провожаю взглядом его удаляющийся силуэт и так даже сходу не могу понять, что сейчас больше чувствую: возмущение или обиду. Наверное, и то и другое.

Нет, ну это нормально вообще? Мы проводим время вместе, а он меня кидает и идет клеить эту воблу.

Яр подходит к блондинке, только что убравшей телефон в сумочку, и что-то ей говорит. Девушка сначала косится на него с подозрением, но чем больше Яр вешает ей лапши на уши, тем сильнее она начинает улыбаться.

У Ярослава есть талант — умение забалтывать людей. Он может познакомиться с кем угодно и где угодно. Яр способен склеить девушку даже в очереди в туалет в «Макдональдсе», а потом в кабинке этого самого туалета вместе с ней… Кхм, цензура умалчивает.

У этого парня отлично подвешен язык, у него прекрасное чувство юмора, он за считанные минуты осваивается в непривычной обстановке и вливается в незнакомую компанию. А еще он очень харизматичен и обаятелен. Я уже молчу о его прекрасных внешних данных.

И вот уже через пять минут блондинка с огромным удовольствием смеется его рассказу. Еще через три — млеет под его взглядом. Еще через две — диктует ему свой номер.

Он обработал ее по полной за каких-то 15 минут!

Довольный друг возвращается ко мне и садится на свой стул напротив.

— Что? — удивляется моему испепеляющему взгляду.

— Иди в задницу — вот что! — гневно выпаливаю.

— Да что такого? Я просто подошел спросить у нее номер.

— Ты меня кинул!

Яр морщится и отмахивается от меня.

— Не говори ерунды.

— Мы не виделись полтора месяца! — продолжаю возмущаться. — Я сегодня не пошла на работу к папе, чтобы провести день с тобой, а в итоге ты меня кидаешь ради какой-то воблы с тощими ногами!

— Лиза, я отошел всего на 15 минут! — тоже повышает голос. — Считай, что я ходил в туалет.

— Да ты все время так делаешь! — продолжаю ругаться. — С тобой куда ни пойдешь — ты везде баб клеишь!

— Знаешь, тебе бы тоже не помешало склеить парня. — резко отвечает. — Может, стала бы чуть мягче и терпимее к людям. — И он демонстративно уходит в телефон, явно, чтобы напечатать сообщение вобле с ногами.

А у меня от возмущения аж дыхание перехватывает.

— Знаешь, ты прав. — Отвечаю, помедлив. — Не понимаю, что я вообще тут с тобой делаю, когда у меня есть парень.

И я резко встаю и направляюсь на выход из парка. Яр не идет меня догонять.

По дороге к метро я достаю из сумочки телефон с разбитым экраном (спасибо Мише!) и пишу Диме:

«Что сейчас делаешь?»

«Ничего, вернулся в Москву с дачи»

«Увидимся?»

«С удовольствием. Когда?»

«Я свободна уже сейчас»

«Мне нужно помочь кое в чем отцу. Могу заехать за тобой часа через два»

«Ок»

Убираю смартфон обратно и спускаюсь в подземку. Я уже знаю, что буду делать дальше.

Дима проявлял ко мне знаки внимания с первого курса. Не могу сказать, что он как-то сильно меня добивался, но всегда давал понять, что я ему нравлюсь и он не против чего-то большего, чем обеды в университетской столовой и тусовки в общей компании. Месяц назад мы с однокурсниками пошли в бар и зависли там до глубокой ночи. После нескольких аперолей я не стала возражать против руки Димы на моей талии. А после пары шотов текилы я сама поцеловала его у барной стойки. С тех пор мы вроде как встречаемся.

Мне 20 лет, и у меня еще не было отношений дольше полутора месяцев. Как правило, уже недели через три парни становятся настойчивее, и их руки без малейшего стеснения забираются мне под платье. А я в этот момент вся сжимаюсь от страха.

Умом я понимаю, что бояться мне нечего, и все люди делают это. Но… Меня будто что-то останавливает. Смотрю в лицо парня и понимаю: я не хочу его. Не хочу его губ, не хочу его рук, не хочу его тела. В конце концов, секс должен быть приятен, а мне вряд ли будет приятно.

Поэтому в такие моменты я всегда вру, что у меня прямо сейчас месячные, и вот когда они закончатся, тогда мы обязательно это сделаем. А после я перестаю отвечать на звонки и сообщения.

Но сегодня все будет по-другому. Сегодня я точно решила, что буду жить дальше. И обязательно построю нормальные отношения с парнем.

Черт возьми, я должна жить дальше.

Я захожу домой и тут же направляюсь в ванную. Кошка кидается мне под ноги, но сейчас мне не до нее.

— Жуля, уйди! — ругаюсь на пушистый комок, путающийся у меня в ногах.

В 18 лет я съехала от мамы с отчимом в квартиру, в которой мы жили с родительницей до того, как она вышла замуж и мы переехали к ее мужу. Они до сих пор немного обижаются на меня за это. Отчим периодически присылает мне фотографии своих кулинарных шедевров в виде жареной курицы с хрустящей корочкой и подписывает: «Пока ты ужинаешь йогуртом, у нас вот такая вкуснятина».

Про йогурт — это он меня подкалывает. В детстве Миша дразнил меня толстой, и я ему верила, поэтому в какой-то момент стала питаться только йогуртами. У меня был один стаканчик на завтрак, один на обед и один на ужин. Заморив себя голодом, я стала терять сознание прямо на улице. После этого мама и Артем начали силой запихивать в меня нормальную еду.

Облокачиваюсь рукой на белый кафель и зажмуриваю глаза.

Почему из всех парней мне нужен именно ОН?

К черту его.

Скидываю одежду на пол и залезаю в ванну. Тщательно трусь мочалкой и брею ноги. Хотя я брила их сегодня утром, но на всякий случай делаю это еще раз. Заматываюсь в полотенце и иду в свою комнату. Сначала смазываю тело увлажняющим лосьоном, затем беру тальк и аккуратно наношу пудру на руки, туловище, спину, ноги. Тальк пахнет чем-то пряным и цветочным. Кожа после него становится нежной и шелковистой.

Выдвигаю первый ящик комода и смотрю на ворох нижнего белья. Останавливаю выбор на белоснежном кружевном комплекте из лифчика и стрингов. Затем достаю из шкафа новый легкий сарафан цвета топленого молока чуть выше колен. Когда я завершаю макияж, Дима пишет, что стоит у подъезда.

Я никогда не говорю парням, что живу одна, потому что в этом случае они тут же начнут навязываться ко мне домой. Как-то так всегда получалось, что у меня не было молодого человека со своей жилплощадью. Они все жили или с родителями, или в студенческой общаге. Ну а сказать мужчине, что я живу одна в собственной квартире, — это значит добровольно впустить его на свои квадратные метры, а я к такому не готова.

Но сегодня я сделаю исключение.

Обуваю красивые босоножки на каблуках и спускаюсь к Диминой машине. Забираюсь на переднее сиденье и тут же тянусь за поцелуем.

— Соскучился по тебе, — шепчет мне в губы. Крепко прижимает к себе и глубоко целует. Я отвечаю ему, мы переплетаем языки, Дима запускает ладонь мне в волосы, а я набираюсь смелости и просовываю руку ему под футболку. Веду пальчиками по торсу, слегка царапая отросшими ноготками.

Дима отпускает мои губы и идет поцелуями вниз по шее. Я запрокидываю голову и смотрю на бежевую обивку автомобиля. Его рука уже под моим платьем, губы на ключицах. Вот он этот момент, во время которого я все время сжимаюсь от страха и убегаю.

Зажмуриваю глаза, заставляя себя повиноваться рукам и губам Димы.

Секунда, две, три, четыре, пять.

Терпи, Лиза, терпи. Все люди делают это.

ОН делает это с другими девушками.

Набираю полные легкие воздуха и выпаливаю:

— Давай поднимемся ко мне? — голос звучит с такой уверенностью, что это удивляет даже меня.

Я должна жить дальше.

Дима отрывается от моей шеи и смотрит мне в лицо поплывшим взглядом. Резко приходит в себя и, быстро от меня отстраняется.

— Блин, Лиз, прости. Надеюсь, прохожие на нас не сильно пялились.

— Не пялились. Давай ко мне? У меня сейчас дома никого.

О том, что я постоянно живу одна, на всякий случай решаю не говорить.

Дима внимательно на меня смотрит. Он, наверное, самый порядочный из всех парней, что у меня были. Дима знает, что я девственница, поэтому не давит. В отличие от всех тех, кто был до него. И вообще, он очень даже симпатичный. Высокий шатен с голубыми глазами.

— Ты уверена? — аккуратно спрашивает.

— Как никогда.

Я должна жить дальше.

Не дожидаясь от него ответа, я выхожу из машины и направляюсь к подъезду. В этот момент в сумочке звонит телефон. Достаю гаджет с разбитым экраном, вижу незнакомый номер и отбиваю звонок. Даже не хочу знать, кто это.

В лифте я прижимаюсь к Диме всем телом и тянусь за поцелуем. На этаже нам приходится разорвать губы, чтобы я открыла дверь. Когда достаю ключи, телефон снова звонит. Опять тот же незнакомый номер, и я сбрасываю вызов.

Мы проходим в квартиру, я закрываю за нами дверь, снимаю босоножки и сразу тяну Диму на диван в гостиной. Сначала мы невинно целуемся. Затем парень аккуратно укладывает меня и ложится сверху. Он не засовывает тут же руку мне под платье, а просто целует.

Я охотно отвечаю на ласку его губ, прижимаю к себе за сильную спину.

Я должна жить дальше.

Мы целуемся долго. То нежно, то страстно, то снова нежно. Дима слегка покусывает мои губы, аккуратно щекочет меня в районе ребер, и я слегка смеюсь.

— Ты так давно мне нравишься, — шепчет на ухо и прикусывает мочку. — С первого курса, Лиз.

Его слова мне приятны. Диме каким-то образом удалось меня расслабить, так что я не сжимаюсь в комок, как обычно. Ну или просто работает самовнушение, что я сделаю это сегодня.

Я должна жить дальше.

— Ты мне тоже очень нравишься, — шепчу в ответ.

Ну а что еще ответить на его признание?

Дима аккуратно целует мою шею, грудную клетку, затем спускает лямки сарафана.

— Ты очень красивая, — тихо говорит. — Самая красивая у нас на курсе. И у тебя такие стройные ноги. — В подтверждение своих слов Дима проводит ладонью по моей гладко выбритой икре.

А ОН мне в детстве говорил, что я толстая и некрасивая.

Гнев, боль, обида на Него тут же вспыхивают в груди яркой вспышкой. А потом перед глазами встает картина, как я в 14 лет видела его с девушкой. Притащил в дом отца какую-то шлюшку и занимался с ней сексом, пока я рыдала в соседней комнате.

Ненавижу.

— Дима, я хочу тебя, — говорю тихо, но уверенно.

Приподнимаюсь и снимаю с парня футболку. Он нависает надо мной на локтях, и этого небольшого расстояния между нашими телами хватает, чтобы я рассмотрела его крепкий торс и прошлась вниз-вверх ладонями.

Мы снова целуемся, а затем мне как-то удается перевернуть Диму на спину и забраться на него сверху. Это так… необычно. Мне раньше никогда не приходилось сидеть верхом на парне.

Я должна жить дальше.

В этот момент в сумочке снова начинает звонить телефон. Дима непроизвольно дергается, но я возвращаю его лицо к себе, давая понять, чтобы не отвлекался. Быстро стягиваю с себя сарафан и кидаю его на пол. Дима рассматривает мое тело в кружевном белье и гладит руками.

— Какая же ты красивая… — повторяет.

— Я не толстая? — этот вопрос вырывается механически, и я тут же прикусываю язык.

Дима слегка смеется.

— Дурочка, у тебя обалденная фигура. Знаешь, сколько парней у нас на курсе пускают на тебя слюни?

Знаю. Я знаю, что многим нравлюсь в универе. Мне было сложно в это поверить, ведь Мише удалось внушить мне, что я некрасивая. С началом студенческой жизни мужское внимание значительно подняло мне самооценку, но я все равно иногда смотрю на себя в зеркало и выискиваю изъяны, которые могли бы подтвердить мне Мишины слова.

Я опускаюсь к Диминому лицу и глубоко целую. Его руки блуждают по моим ногам, ягодицам, я поглаживаю его торс. Телефон в сумке разрывается, но мне наплевать.

Я должна жить дальше.

А затем я тянусь к его ремню и расстегиваю. Дима снимает с себя джинсы и бросает мне за спину. Между нами последняя преграда в виде его боксеров и моих стрингов. Я смотрю парню ровно в глаза и цепляю пальцем тугую резинку его трусов.

И именно в этот момент раздается сильный стук в дверь.

Мы с Димой испуганно вздрагиваем и переглядываемся. Затем телефон в сумочке снова оживает. Я перевожу взгляд с нее, на Диму, потом снова на нее. Мощные удары во входную дверь повторяются.

— Лиза, я слышу твой телефон и знаю, что ты дома! — доносится из подъезда ЕГО голос. — Открой дверь, иначе я ее выбью.

— Кто это? — хрипло спрашивает Дима.

Я практически голая сижу верхом на парне в трусах, а за дверью стоит ОН. Спина моментально покрывается липким потом, сердце колотится где-то в районе глотки. Я растерянно смотрю на входную дверь и боюсь пошевелиться.

— Лиза, я считаю до трех, — кричит Миша через закрытую дверь. И я узнаю эту интонацию его голоса. Он зол. Очень зол.

Осознание того, что Миша своим неожиданным приходом обломал мне то, к чему я еле-еле морально подготовилась, ослепляет меня яростью. Впиваюсь ногтями в обивку дивана, пытаясь сдержать это чувство.

ОН никогда не даст мне жить дальше.

Никогда.

— Один, — Миша начал считать.

Мною сейчас двигает будто невидимая сила. Я медленно встаю с Димы и прямо так в стрингах и лифчике иду открывать дверь.

Только я подъезжаю к своему клубу, как в кармане джинс звонит телефон. Пока я паркую мотоцикл и снимаю шлем, трель мобильника замолкает. Достаю его и смотрю на пропущенный: какой-то незнакомый номер. Фиг с ним.

Хочу уже убрать гаджет обратно в карман, как он снова начинает орать.

— Алло, — беру трубку.

— Здравствуйте, это Михаил? — спрашивает мужской голос с кавказским акцентом.

— Да.

— Это курьер из интернет-магазина. Вы делали заказ мобильного телефона с доставкой…

— Ну? — нетерпеливо перебиваю его.

Вчера я купил Лизе новый телефон взамен того, что разбил о стену, и оформил доставку курьером к ней домой.

— Елизавета, которая должна получить покупку, не берет трубку. А я сейчас стою возле ее дома. Если я вернусь обратно на склад, вам придется переоформлять доставку.

Да е-мое. От Бестии реально одни проблемы.

Как-то так случайно вышло, что мой клуб находится недалеко от ее дома: в минутах 10–15 езды.

— Вы можете немного подождать? — говорю курьеру. — Я сейчас к вам подъеду и заберу заказ.

— Только совсем недолго. Мне нужно ехать по следующему адресу.

— Я буду через 15 минут.

— Хорошо.

Снова натягиваю шлем, запрыгиваю на мотоцикл и еду к Лизиному дому. Это удивительно, но я знаю наизусть ее адрес. А еще ее номер телефона. Не понимаю, для чего мне эта информация, я никогда не звоню Лизе и никогда к ней не приезжаю. Но почему-то эти данные плотно сидят в моем мозгу. Я даже сам не понял, как они туда закрались.

Паркую мотоцикл и иду к подъезду, на лавочке у которого сидит курьер.

— Здравствуйте еще раз. Я Михаил. — Подхожу к нему.

— Держите свой заказ. — Протягивает мне смартфон. — И распишитесь. — Дает бумагу с ручкой.

Я ставлю подпись, и курьер уходит. Стою пару минут в задумчивости у Лизиного подъезда и верчу в руках коробку с гаджетом. Я зачем-то заказал ей айфон последней модели, хотя телефон, который я разбил, был гораздо проще и дешевле. Просто неожиданно понял, что у Лизы никогда не было айфона. Вечно она ходит с какими-то дешевыми андроидами.

Как была в детстве бедной родственницей и несчастной сироткой, так ею и осталась.

Достаю из кармана свой телефон и звоню ей. Гудки идут, но никто не отвечает. Убираю смартфон обратно и смотрю в задумчивости на вход в подъезд. Затем оглядываю двор.

Я помню его. Это тот самый двор, в который мы приехали с родителями на машине, когда отец первый раз показал мне Лизу и сказал, что она моя сестра. И это тот самый подъезд, в который он за ней заходил.

Потом я был тут еще один раз, когда мне было лет 8. Родителям надо было уехать куда-то по делам, а меня оставить было не с кем, поэтому отец не придумал ничего лучше, чем отвезти меня к Лизиной матери, чтобы она за мной присмотрела.

Я провел тут целый день. Мелкая бесячая Лиза заставляла меня смотреть с ней «Русалочку», аргументируя это тем, что я нахожусь у нее дома и должен делать, что она говорит. Но Лизина мать отвела меня в другую комнату и включила мне «Человека-Паука».

Что-то заставляет меня зайти в подъезд. Черт, я даже откуда-то знаю наизусть код домофона. Набираю цифры, дверь пикает и открывается. Я узнаю этот подъезд, побеленный в светло-зеленую краску. Хотя сколько лет прошло? Шестнадцать? Мне тогда было 8, сейчас 24.

Вызываю лифт. Маленькая железная кабинка тут же открывается. Жму 7 этаж. Помню все, как будто это было вчера. Выхожу на знакомой лестничной площадке. Передо мной три двери. Мне нужна левая, сделанная под красное дерево. Медленно приближаюсь к ней и останавливаюсь. Просто смотрю.

У меня какое-то чертово дежавю. Почему я все это помню?

Вот отец заводит меня и знакомит с тетей Олей, Лизиной матерью. Я сразу отмечаю, что мелкая Бестия очень на нее похожа, а на отца нет. Лишний раз убеждаюсь, что никакая она папе не дочка, а какая-то непонятная девочка, о которой он зачем-то заботится.

Тетя Оля провожает меня мыть руки, потом заводит на кухню. Лиза явно довольна тем, что я на ее территории и должен делать то, что она говорит. Ее мать кладет передо мной блин с творогом и наливает чай, а потом отводит нас в комнату Бестии и включает дебильную «Русалочку».

И в этот момент я понимаю, что мне интересно узнать, как живет Лиза. У нас дома у нее нет своей комнаты, а в Золотом ручье она мало вещей хранит. Здесь же все завалено ее одеждой, игрушками, книжками. Пока Лиза не отрываясь следит за мультиком, я с огромным любопытством рассматриваю ее комнату.

У нее светло-розовые обои, кровать принцессы с балдахином, много плюшевых медведей, единорогов и кукл. Я узнаю половину из них: каждый раз, когда папа водил меня в детский магазин, помимо моих машинок, самолетов и железных дорог, он обязательно покупал еще какую-нибудь девчачью игрушку, а я удивлялся, зачем. Мне розовые единороги не нужны, а Ирочка тогда еще не родилась. Значит, он покупал их для Лизы.

За что он так ее любит? Она же нам чужая, думал восьмилетний я.

Быстро трясу головой, прогоняя так некстати всплывшее воспоминание. Снова достаю из кармана телефон и зачем-то звоню Лизе. И каково же мое удивление, когда через входную дверь квартиры, я слышу рингтон ее смартфона.

Значит, Бестия дома!

Я звоню и звоню, слушаю через дверь мелодию, а она не отвечает! Меня охватывает злость. Что происходит вообще? Какого хрена она не берет трубку?

Несколько раз сильно стучу в дверь.

— Лиза, я слышу твой телефон и знаю, что ты дома! — кричу. — Открой дверь, иначе я ее выбью.

В ответ мне тишина. Я злюсь еще больше. Что за спектакль она устроила? Почему нельзя взять трубку?

— Лиза, я считаю до трех, — громко предупреждаю. За дверью в соседнюю квартиру раздается лай собаки.

— Один, — начинаю отсчет.

А потом в голову приходит неожиданная мысль: а что если с Лизой что-то случилось??

Вдруг она лежит без сознания? Или вообще мертвая?

Меня обдает такой волной ледяного ужаса, что, кажется, останавливается сердце. Быстро моргаю, пытаясь отогнать панику, но это не помогает. В жилах будто кровь стынет.

Я отхожу на несколько шагов и готовлюсь с разбега выбить дверь ногой, как вдруг замок щелкает и в проходе показывается разъяренная Лиза. Смотрю в ее перекошенное от злости лицо и облегченно выдыхаю: цела, невредима, жива.

Я настолько рад тому, что с ней все в порядке, что даже не сразу замечаю, как она выглядит. Но когда мой взгляд проходится по ее нижнему белью, я на секунду теряю дар речи. Просто стою и пялюсь, как от злости часто вздымается ее грудь в этом белом кружевном лифчике.

— Лиза, кто там? — раздается из квартиры мужской голос.

Входная дверь открывается еще шире и рядом с Лизой становится незнакомый парень в джинсах и с голым торсом. Он застегивает ремень прямо на ходу.

Мгновение я растерянно перевожу взгляд с нее на него и с него на нее. А когда до меня доходит, почему Лиза не брала трубку, кулаки сжимаются сами собой.

— А ты кто такой? — обращается ко мне довольно наглым тоном этот парень. — И почему ты ломишься домой к моей девушке?

Мне с трудом удается контролировать ярость. Я чувствую, как дергаются желваки у меня на щеках. Ноги не слушают приказ мозга стоять на месте и сами делают шаг по направлению к этому типу.

— Дим, я разберусь, — Бестия явно чувствует, что запахло жареным, и решает вмешаться. Бросает на меня беглый взгляд и тянет этого придурка за руку назад в квартиру.

— Нет, Лиза, это я разберусь, а ты иди оденься, — он оттаскивает ее себе за спину, чтобы скрыть от моих глаз. — Я еще раз спрашиваю, ты кто такой? — наезжает на меня.

Фоном я слышу быстрые шаги Лизы куда-то вглубь квартиры. Оставшись с этим придурком наедине, я медленно подхожу к нему вплотную, заставляя попятиться назад. Переступаю через порог и кладу коробку с телефоном на высокую тумбу с зеркалом. Чтобы не мешалась в руках.

— Я Лизина проблема номер один, которая всегда идет к ней прицепом. — Тихо говорю, продолжая на него наступать. — Имея дело с Лизой, всегда имеешь дело со мной.

— Чего??? Слушай, чувак, тебе лучше уйти и никогда тут не появляться. — Он показывает мне глазами на дверь за моей спиной. Придурок перестал отступать назад и сейчас я стою к нему вплотную. — И тебе лучше не ошиваться возле моей девушки.

Его слова вызывают у меня смех. Он выходит тихим, злым.

— Ты даже не представляешь, как много всего связывает твою девушку со мной. — Говорю почти шепотом, а дальше моя рука меня не слушает.

Бью его один раз прицельно в челюсть. Парень отлетает к стене и, ударившись о нее, падает на пол. На звук в прихожую вылетает Лиза, одетая в мятую футболку наизнанку и шорты. Бросает быстрый взгляд на своего недопарня, решившего, что он может со мной разобраться, а потом подлетает ко мне.

— Ты кем себя, черт возьми, возомнил!? — орет и толкает меня ладонями в грудь, но я не двигаюсь с места. — Кто дал тебе право ломиться ко мне домой!? Пошел вон!!!

Она продолжает колотить меня в грудь, а я продолжаю просто стоять. Боковым зрением замечаю, что ее парень лежит, не двигаясь. Видимо, я его вырубил. Но скоро он очухается.

Ярость, скопившаяся в кулаках, так и осталась невыплеснутой, несмотря на то, что я заехал этому придурку по морде. Мне сейчас нужно намного больше, чем просто один раз кого-то ударить.

Лиза уже бьется в совсем неадекватной истерике и проклинает меня на чем свет стоит, поэтому я грубо хватаю ее за плечи и встряхиваю. Она замолкает на полуслове и смотрит ровно в мое лицо. В ее глазах нет слез, но она вся красная и разъяренная.

— Я ненавижу тебя, — цедит мне сквозь сжатые зубы.

— Я тебя тоже, — честно отвечаю и сдавливаю ее плечи еще сильнее.

Откуда-то появляется сумасшедшее желание сделать Лизе больно. Физически, морально — не важно, как. Я хочу причинить ей боль, чтобы она почувствовала ровно то, что ощущаю сейчас я.

Как дурак. Я весь вчерашний вечер выбирал ей новый телефон, как дурак. К нему шла записка с извинениями. Впервые за 24 года своей жизни я решил сам добровольно извиниться перед Лизой. В детстве, когда я ее обижал, просить прощения меня заставляли родители, и я делал это «на отвали». Но вчера я решил сам искренне извиниться за то, что разбил ее смартфон.

Вот только вместо того, чтобы получить заказ, она кувыркалась с каким-то придурком, который даже за себя постоять не может. И так сильно была им увлечена, что даже не потрудилась взять разрывающуюся от звонков трубку.

Сжимаю ее плечи с еще большей силой, но она только выше задирает подбородок. Бросает мне вызов. Хочет показать, что не боится меня. Я давлю уже так сильно, что, наверное, могу сломать ей руки.

— Мне не больно, — хрипло говорит и улыбается.

Я резко отпускаю ее и отступаю на шаг. На ее предплечьях моментально проявляются красные следы от моих ладоней. Наверняка потом будут синяки. Пускай. Я хочу, чтобы они были. Но мне нужно срочно убираться отсюда, пока я не покалечил их обоих.

— Твой новый телефон, — указываю ей головой на коробку с гаджетом и выхожу из квартиры, громко хлопнув дверью.

Меня трясет. У мотоцикла я выкуриваю несколько сигарет подряд, но они не помогают. Еду в клуб и прямиком направляюсь к свободному рингу. Мне срочно нужно выпустить пар, иначе я убью кого-нибудь.

Сходу набрасываюсь на грушу, обрушивая на нее удар за ударом как руками, так и ногами. Чем больше я ее бью, тем сильнее завожусь. В какой-то момент мне начинает не хватать воздуха, и я сгибаюсь пополам. Я не надел перчатки, поэтому костяшки на руках сбиты до крови.

— Да ты сегодня в ударе! — на ринг забирается Сеня.

— Не подходи ко мне, иначе я накинусь на тебя, — предупреждаю со сбитым дыханием. Когда я в ярости, людям действительно лучше держаться от меня подальше.

Сеня смеется.

— Окей-окей, — останавливается в нескольких метрах от меня. — Ты просил перенести бой, назначенный на пятницу. Я договорился с выступающими, хотя было не просто.

Ах да, еще же пятница. Лиза идет в ночной клуб Ильи.

Снова перед глазами встает Бестия в нижнем белье. Трусы и лифчик — это все равно, что купальник. Когда я последний раз видел Лизу в купальнике? Не помню. Она уже давно не ездит с нашей семьей на море.

— Попей водички, — Сеня бросает мне бутылку. Ловлю ее в воздухе, открываю и жадно припадаю к горлышку.

Жидкость помогает немного успокоиться. Я выпрямляюсь и уже дышу спокойно.

— Еще несколько ребят изъявили желание покататься в Раменском.

— Организуй.

Арсений кивает.

— Уже. Но, кажется, там меняются менты. Нужно будет договариваться с новыми.

Час от часу не легче. Я только и успеваю, что договариваться с полицейскими. Почему-то они постоянно меняются. И чем дальше, тем менее они договороспособны. Вроде им стали прижимать хвосты и брать деньги с таких, как я, стало сложнее.

— Узнай, кто теперь будет, я попробую на них выйти.

— Окей. — Сеня уходит, и я тоже слезаю с ринга и направляюсь в свой кабинет. Там я достаю из шкафа чистые вещи и иду в душ, который у меня же в кабинете и находится.

Я хорошо выпустил пар, а прохладная вода окончательно собрала мои мозги в кучу, но вот в груди все равно неприятно щемит. У Лизы есть какой-то фантастический талант выводить меня из себя и действовать мне на нервы. Ни один человек в мире больше так не может. Бестия — мой персональный раздражитель.

Черт, у меня теперь эта картина Лизы в белье рядом с ее недопарнем еще долго будет стоять перед глазами.

Да чтобы я еще когда-то что-то для нее сделал!

Чтобы я еще хоть раз что-то ей купил!

Чтобы я еще хоть раз перед ней за что-то извинился!

Намеренно буду отравлять ее жизнь, а она будет умолять меня о пощаде. Вот только я не пощажу.

Стерва, сука и дрянь — вот кто она. Всегда такой была и всегда такой будет.

Выключаю воду, вытираюсь полотенцем, одеваюсь в новую одежду и еду домой. Сегодня вечером мама возвращается из больницы, а завтра Ира с Лешей прилетают из Лондона.

Как только я переступаю порог квартиры, тут же слышу голос отца:

— Миша, это ты? — кричит откуда-то со стороны кухни.

— Да. — Громко отвечаю и снимаю кроссовки.

Ну а кто еще это может быть, если мама в больнице, а Ира с Лешей в Лондоне? Хотя, может, он ждет свою дочурку.

Мою в ванной руки и иду на кухню. Отец в фартуке режет мясо. Я на секунду зависаю, глядя на эту картину. В нашей семье папа у плиты — это такая же редкость, как солнечное затмение.

— Что ты делаешь? — ошарашенно спрашиваю.

— Готовлю ужин к маминому возвращению. Хочу запечь мясо по-французски и картофель с розмарином в духовке. Присоединишься? — и он указывает мне головой на неочищенный картофель в прозрачном пакете возле раковины.

Я не могу сдержать смеха.

— Что смешного? — хмурится.

— Пап, ты у плиты? Серьезно?

— Ой, вот не надо! — отмахивается от меня. — Я часто готовлю.

— Ага, так же часто, как я пишу курсовые.

Папа смеется и возвращается к мясу. Я подхожу к крючкам на стене, снимаю фартук и надеваю на себя. Беру нож и принимаюсь чистить картошку. Сейчас между мной и отцом уже нет напряжения. Он верит, что я на самом деле не курил ту траву, которую домработница нашла в моей комнате, и меня это радует.

Меньше всего на свете мне теперь хочется доставлять родителям проблемы. Я достаточно головной боли принес им в детстве, пора уже почти в 25 лет стать примерным сыном. Они ведь не молодеют. Не хочу, чтобы их здоровье ухудшалось из-за моих выходок.

Когда я попал в аварию, они не вылезали из моей больницы. Врачи не давали стопроцентной гарантии, что я снова буду ходить, и надо было видеть лица родителей. Мама была бледная, как смерть, и чуть ли не падала в обморок. Отец старался держаться, но я видел, как тяжело ему это дается. Он рвал и метал, пытаясь найти виноватых. Мой ответ, что виноват я сам, его не устраивал. В итоге папа все-таки добился увольнения каких-то ментов и подмосковных чиновников, крышевавших Змея, что почти поставило крест на гоночном бизнесе Никиты.

Мы с отцом вместе готовим ужин, разговаривая о разном. Он интересуется моими успехами в клубе, я спрашиваю про его важное дело, которое он ведет лично. Два олигарха, занимавшиеся раньше совместным бизнесом, теперь не могут его поделить. Счет идет на миллиарды рублей. Отец представляет в суде интересы одного из предпринимателей.

Нам с папой всегда было легко и комфортно друг с другом. В четыре года он отвел меня на каратэ и не пропустил ни одного моего выступления на соревнованиях, а все мои медали и кубки ставил на специальную полку в своем кабинете. В четырнадцать лет он учил меня водить машину. В восемнадцать он подарил мне ту самую «Хонду», на которой я езжу зимой сейчас. Сам я себе покупал только гоночные тачки, но мое самое первое авто — подарок родителей на совершеннолетие. Я тогда обзавелся сразу двумя железными конями, потому что Илья на совершеннолетие вручил мне мотоцикл.

Мы оставляем мясо и картофель в духовке в режиме подогрева и едем в больницу за мамой. Вечер с родителями совершенно точно скрасит этот гадкий день, который мне испоганила Бестия.

— А может, съездим куда-нибудь всей семьей на несколько дней перед началом учебного года? — папа поворачивает ко мне голову, пока мы стоим на светофоре. — А то Ира с Лешей все лето в Лондоне были, мы всей семьей никуда не ездили.

А под «всей семьей» он подразумевает и Лизу тоже, интересно?

— Я, ты, мама, Ира и Леша? — решаю аккуратно уточнить. — Или кто-то еще?

— Мы впятером.

Удивительно, чего это он не тянет свою дочурку с нами. Впрочем, Лиза уже очень давно не ездит никуда с нашей семьей. Тем лучше для меня. Не имею ни малейшего желания ее видеть.

— Я с удовольствием. Главное, чтобы мама смогла выкроить несколько дней.

— Сможет, — резко говорит отец. — А не сможет — мы ее заставим. Хватит ей уже работать по 14 часов в день без выходных и отпуска.

Я согласно киваю. В последнее время нам все реже и реже удается проводить время всей семьей. Папа с мамой много работают, Ира с Лешей постоянно у репетиторов и на различных секциях, у меня клуб.

Именно поэтому я и продолжаю в 24 года жить с родителями, хотя у меня есть возможность снять или даже купить себе квартиру. Просто я очень люблю свою семью и ценю каждую минуту, проведенную с ней.

Вечером следующего дня в Москву возвращаются Ира с Лешей. По этому случаю я пораньше ухожу из клуба и еду домой. Когда захожу в квартиру, родителей уже нет: они уехали в аэропорт их встречать. А я уже в предвкушении. Чего греха таить, я жуть как соскучился по своим мелким.

Два месяца назад Ира с Лешей уехали в языковой лагерь в Лондоне. В свое время я тоже наездился в эти лагеря для школьников. Поездки на летних каникулах в Великобританию, — наверное, мои самые яркие воспоминания из подросткового периода. Во-первых, за пару месяцев без родительских глаз можно было склеить кучу девчонок и познать с ними все прелести «взрослой» жизни. А учить английский в постели с немками, испанками и итальянками оказалось намного эффективнее, чем за партой в школе.

Во-вторых, там надзор за детьми со стороны учителей и вожатых хоть и есть, но все же не очень строгий. В конечном счете, каждый предоставлен сам себе. А это значит, что можно забивать на дневные занятия английского и просто кататься на поезде по стране в компании новых друзей.

Через полтора часа входная дверь открывается, и в квартиру тут же врываются возбужденные голоса мелких. У меня от этих знакомых и таких родных интонаций аж сердце подпрыгивает. Я тороплюсь в прихоржу их встречать.

— Миша!!! — визжит сестра и набрасывается на меня. Я крепко-крепко ее обнимаю и кружу в воздухе.

Когда я ставлю Иру на землю, со спины на меня запрыгивает брат.

— Да ты потяжелел в два раза! — смеюсь я и скидываю с себя Лешку. Поворачиваюсь к нему и крепко обнимаю.

— Ты был прав насчет девчонок в этом лагере, — тихо говорит мне на ухо и смеется.

Я отхожу от брата на шаг и удивленно на него смотрю. Замечаю, что Леша за эти пару месяцев сильно вытянулся и раздался в плечах. Сейчас он почти одного роста со мной.

Я приподнимаю вверх правую бровь, на что брат мне просто подмигивает.

— Мишка, я так соскучилась, — Ирочка снова меня обнимает, чем отвлекает от немого диалога с Лешей.

Пока родители затаскивают в квартиру их чемоданы, я еще раз обнимаю Лешу с Ирой. Как же я люблю своих мелких!

— Без вас было тухло, — мычу им в макушки. — Завтра же сходим куда-нибудь втроем.

Ира младше меня на семь лет, Леша — на десять. Я помню маму, когда она была беременна ими, помню, как они родились, и мы с папой забирали их с мамой из роддома. Помню их крики по ночам, которые не давали спать, помню их памперсы-пеленки-распашонки. Помню, как держал их младенцами в руках и кормил из бутылочки. Помню, как Ира однажды выплюнула соску, и она прилетела мне прямо в глаз. Помню, как Лешка года в три начал тянуть в рот все подряд и съел фиалку, которую бабушка выращивала в горшке… В общем, я долго могу вспоминать их в детстве.

— Соскучились? — папа с широкой улыбкой подходит к нашим обнимашкам и взлохмачивает волосы Ире и Леше.

— Да.

— Сильно.

Брат с сестрой отпускают меня и обнимают отца. Он, смеясь, пытается оторвать их обоих от земли, но не тут-то было.

— Какие вы оба тяжелые стали! — удивляется папа.

— Кроме бургеров и картошки фри, наверное, ничего там не ели? — мама приближается к нам и целует Лешу с Ирой. — Давайте мойте руки и за стол.

По случаю возвращения брата и сестры родители заказали еду из ресторана. Пока родители ее разогревают, мы с Ирой и Лешей заваливаемся на диван в гостиной.

— Ну что, мелочь, рассказывайте, как отдохнули без родительского надзора? — Я обнимаю их обоих и притягиваю к себе.

— Миш, прикинь, эта неудачница, — Леша кивает головой на Иру. — Даже не замутила ни с кем за два месяца!

— Ой, зато ты такого намутил! — тут же вспыхивает сестра.

— Ну-ну, не ругайтесь.

— Миша, — Ира обращается ко мне. — Ты представляешь, Леша начал встречаться с двумя девушками одновременно! А когда они обе узнали друг о друге, то подрались! Из-за Лешки подрались, прикинь!?

Я в удивлении поворачиваю голову к брату и смотрю на него, не мигая. Вот это новости! Кажется, мелкий в любовных похождениях скоро переплюнет меня. По крайне мере, ради меня девушки еще не дрались.

— Ой, да это две дуры были. — Брезгливо морщится. — Одна из Испании, вторая из Австрии. Они мне обе не очень нравились.

— А Сесиль? — Сестра как-то хитренько улыбается.

Брат тут же становится серьезнее.

— Что еще за Сесиль? — толкаю его в бок.

— Сесиль мне понравилась, да, — мечтательно отвечает. — Но она приехала на вторую половину августа, так что мы с ней только неделю помутили.

— Откуда она?

— Из Франции.

— Нашего Лешу тянет на француженок, — ехидно замечает Ира.

Брат тут же вспыхивает. Конечно, мы все трое понимаем, кого на самом деле сейчас имела в виду Ира. Я решаю подыграть сестре.

— Леша, зачем тебе какая-то Сесиль, когда у тебя прямо под носом есть француженка? — подкалываю его.

— Ты о ком? — делает вид, будто не понимает.

— Ну как это о ком. О Наташке Кузнецовой. Она же Натали Готье, — второе имя я произношу на французский лад.

Мы с Ирой внимательно наблюдаем за реакцией Леши. Брат делает, как можно более безразличное лицо. Пожимает плечами.

— Она просто моя одноклассница, — изрекает.

Ира громко смеется.

— Ну-ну, — скептически хмыкаю.

— И вообще, она француженка только наполовину! — злится. — Ну и она из тех девушек, которым нужны цветы, свидания, плюшевые медведи и вот это все, а я к таким подвигам не готов. Зачем мне это? Вокруг полно девушек, которые хотят со мной быть и без этого.

— Я недавно видел Наташу в Золотом ручье с каким-то парнем. Было похоже, что у них свидание. — Вру. Не видел я ее, но говорю это брату специально, чтобы посмотреть, как он отреагирует.

Лешины и без того большие голубые глаза от изумления становятся еще больше.

— Наташа? На свидании? Быть такого не может!

— Почему это?

— Потому что каждый парень, который хочет куда-то пригласить Наташу, сначала должен пройти фейс-контроль у ее отца. И я сильно сомневаюсь, что кому-то под силу его пройти.

— Тебе под силу, — сейчас я говорю Леше чистую правду.

Брат отрицательно мотает головой.

— Нет.

— Да брось, дядя Егор очень хорошо к тебе относится.

— Ага, но ровно до тех пор, пока я не начал подбивать клинья к его единственной дочурке. Не удивлюсь, если у него и ружье есть, чтобы отгонять от Наташи назойливых поклонников. Короче, с Кузнецовой связываться — себе дороже. — Машет рукой. — Другое дело — Сесиль. Не ломалась, не выделывалась, уже на втором свидании…

— Леша, избавь нас от подробностей! — возмущается Ира.

В этот момент родители начинают заносить в гостиную тарелки с едой, и мы трое замолкаем, а потом и вовсе перемещаемся за стол.

Наташа Кузнецова, о которой мы говорили, это дочка папиного друга, дяди Егора. Мать у нее француженка, а потому девушка очень хорошо говорит на этом языке. Да и в целом, наверное, французского в ней больше, чем русского, хоть она родилась и выросла в Москве.

Наташа учится с Лешей в одном классе, а значит, ей тоже 14 лет. Но выглядит она постарше. Вообще, у этой девчонки модельная внешность: ноги от ушей, отличная фигура, светлые волосы по пояс… Фотомодель, не иначе. Не удивительно, что Лешка тайно на нее облизывается. Впрочем, там, по-моему, половина их школы на нее облизывается. Но брат прав: путь к сердцу Наташи лежит через фейс-контроль у ее отца.

За ужином весь разговор крутится о поездке мелких в Великобританию и их впечатлениях.

— Мам, а может, я лучше в Лондон поеду учиться, а не в Гарвард? — спрашивает у родительницы брат. — Мне там очень понравилось.

Мама ему слегка улыбается.

— Нет, сынок, ты поедешь в Гарвард, — отвечает очень мягко, но сразу становится понятно, что спорить бесполезно.

Однако Леша все-таки предпринимает попытку.

— Но Лондон ближе, чем Америка! Я смогу чаще приезжать домой.

— Мы будем навещать тебя в Бостоне.

— Мне не понравилось в Америке, — корчит лицо.

— Ты туда едешь не навсегда.

Брат закатывает глаза.

— Ну окей, Гарвард так Гарвард. — Пожимает плечами. — Мне в общем-то не принципиально, просто Лондон ближе, чем Бостон, вот и все. Я бы смог чаще приезжать домой, а так мне без разницы, где учиться. Хоть в России.

— Нет! — мама категорично заявляет. — В России ты точно учиться не будешь. Тут нет ни одной нормальной бизнес-школы.

— А я в России буду, — встревает Ира.

— Ты уже определилась, куда хочешь поступать? — спрашивает папа. — Может, все-таки на юридический? — в его голосе звучит надежда.

— Ну нееет, — смеется сестра. — Ты меня не затащишь в свою фирму. У меня нет желания спасать преступников от тюрьмы. Адвокаты ведь защищают и насильников, и убийц… Нет! — категорично заявляет Ира. — Я подумала, что хочу стать первой женщиной-президентом России, поэтому пойду учиться на факультет политологии.

Родители давятся едой, у меня из рук выпадает вилка, Леша начинает ржать. Ира обводит нас всех глазами.

— Вы что, не верите, что я могу стать президентом!? — обиженно восклицает.

— Верим, дочь, верим, — отвечает сиплым голосом отец, едва откашлявшись. — Хорошая профессия. Полезная.

— Вы проголосуете за меня?

— Обязательно!

— А я нет, — смеется Лешка. — Баба — президент страны? Ее же решения будут зависеть от ПМС!

— Заткнись, идиот! — Ира бьет его кулаком в плечо.

— Леша, это еще что такое! — тут же налетает на него мама. Но брат только сильнее смеется.

Я обвожу глазами стол. Смотрю на родителей, цепляюсь за то, как мама берет отца под руку, а он слегка поворачивает к ней голову и нежно улыбается. Перевожу взгляд на продолжающего смеяться над Ирой Лешу. Затем на сестру, которая на него злится и наверняка под столом пихает ногой.

Мелкие такие забавные, хоть уже и выросли. И когда они успели? Кажется, что только вчера мы с папой ездили забирать маму из роддома, а сегодня они оба уже здоровые лбы. Ира идет в 11 класс, Леша в 8. И они так похожи между собой. У обоих красивые голубые глаза от мамы. Только у Леши волосы совсем черные, как у отца, а у Иры они светлее, цвета молочного шоколада, как у матери. А в остальном они почти, как близнецы, хоть у них разница три года.

В такие моменты я понимаю, как же сильно я их всех люблю. У меня совершенно точно самая лучшая семья на свете.

Родителям удается взять на работе отгулы на ближайшие понедельник и вторник, поэтому в субботу рано утром мы собираемся всей семьей загород. С возвращением мелких дома становится значительно веселее, поэтому по будням я стараюсь не задерживаться на работе и уже часов в шесть вечера ухожу.

Мне не дает покоя приближающаяся пятница. Я помню, что Лиза собралась в клуб Ильи, я ради этого даже перенес пятничный бой, но чем ближе этот день, тем сильнее я понимаю, что не испытываю ни малейшего желания видеть Бестию. Вот для чего мне туда ехать? Контролировать, сколько она выпьет? Мне-то что?

В пятницу я окончательно решаю забить на ночной клуб. Мы с семьей выезжаем рано утром в субботу, так что лучше я нормально посплю. Целый день я занимаюсь делами, проверяю документацию, договариваюсь о новом бое, а в шесть часов уезжаю, чтобы сходить с мелкими в кино. Мы смотрим довольно неплохой триллер, потом сидим в бургерной, болтаем обо всем на свете и много смеемся. Дома мы проводим время с родителями, готовимся к поездке, собираем последние вещи и часов в 12 ночи расходимся по своим спальням, чтобы готовиться ко сну.

И вот вроде бы все буднично и спокойно, а я все равно интуитивно дергаюсь, то и дело смотря на часы. Ровно полночь: в ночном клубе начинается все самое интересное. Наплевать. Выключаю свет, ложусь в кровать и закрываю глаза. Потом открываю и смотрю в потолок, но вижу лишь темноту комнаты.

Не выдерживаю и тянусь за заряжающимся на тумбочке телефоном. Открываю Лизин Инстаграм: новых фотографий нет. Секунду сомневаюсь и все-таки жму на ее аватарку, чтобы посмотреть сторис. Тоже ничего нет.

Нахожу у нее Ярослава. Илья сказал, что Лиза планирует прийти с друзьями, а раз так, значит, этот горе-бейсболист тоже обязательно будет. Жму иконку с его фото, чтобы увидеть сторис. И по фиг, что он узнает, что я смотрел.

А у Ярослава уже есть несколько видео из клуба Ильи. Лиза на них не присутствует, но я уверен, что она все-таки с ним. Иначе быть не может. Эти двое, как не разлей вода. Он снимает танцующую толпу, на которой никого не рассмотреть, за кадром звучат женские голоса, но Лизиного среди них нет.

Закрываю Инстаграм, возвращаю телефон на место и опускаю веки, пытаясь уснуть. Но почему-то не засыпаю. Ворочаюсь с одного бока на другой, считаю овец, открываю и закрываю окно, потому что мне то душно, то холодно… В итоге через час я отбрасываю одеяло в сторону и, сцепив от злости челюсть, сажусь на кровати.

В груди неприятно ноет. Я никогда не понимал значения выражения «Душа болит», но сейчас осознаю: оно идеально подходит под то, что я в данный момент чувствую. И чем сильнее становится это ноющее ощущение в груди, тем больше я себя ненавижу. За то, что не могу уснуть, за то, что почему-то думаю о Лизе, за то, что меня беспокоит, что она поперлась куда-то там ночью…

Какое мне вообще до всего этого дело?

Но здравый смысл куда-то исчез, и вот я уже встаю, включаю в комнате свет и одеваюсь. Бесшумно ухожу из квартиры, снимаю с сигнализации машину и еду в клуб Ильи. По дороге я мысленно крою себя последними словами за то, что сейчас делаю. Несколько раз порываюсь развернуть автомобиль и вернуться домой, но почему-то все-таки не делаю этого. И вот я уже паркуюсь у ночного клуба и захожу внутрь.

Ночью я тут еще не был. В уши моментально бьет оглушающая музыка, а глаза слепят лучи софитов. Я поднимаюсь на второй этаж по металлической винтовой лестнице, на которой пьяным девушкам на шпильках не составит труда сломать ноги, и оказываюсь в эпицентре пьяной вакханалии.

Толпа совсем не трезвых людей прыгает и дергается из стороны в сторону, столики по бокам от танцпола оккупированы парочками, которым явно не терпится овладеть друг другом прямо здесь и сейчас. Я пробиваюсь сквозь пьяное сборище к бару и забираюсь на высокий стул. Ищу глазами ложу номер один.

Первый, кого я вижу, — Ярослав. Он расположился на мягком диване, а на коленях у него восседает блондинка, которую он, не стесняясь, лапает за самые интересные места. Эта картина непроизвольно вызывает у меня усмешку.

Для меня всегда была удивительна их с Лизой дружба. Может, потому что я не верю в дружбу между мужчиной и женщиной. Все мои так называемые подруги рано или поздно оказывались у меня в постели, а они с Лизой как-то умудряются держаться. Впрочем, кто знает, может, у них секс по дружбе. Нормальное явление, в принципе.

Я отрываюсь от Ярослава и скольжу по людям в их ложе дальше, пока не нахожу Лизу. Она сидит в коротком черном платье на диване, смотрит перед собой в одну точку и медленно потягивает коктейль из трубочки. Она ни с кем не разговаривает, не шевелится в такт музыке, а просто сидит с траурным лицом и смотрит перед собой.

Внимательно пройдясь глазами по каждому человеку в их ложе, я убеждаюсь, что Лизиного недопарня нет. Видимо, я нанес ему травму, несовместимую с походом в ночной клуб. Снова возвращаюсь к Лизе.

Она, очевидно, не в настроении веселиться. Зачем тогда пришла? Вот к ней подсаживается какой-то парень, говорит что-то на ухо, она ему коротко отвечает и отворачивается. Он закидывает свою огромную ручищу на спинку диванчика, как бы обнимая Лизу. Кажется, она этого даже не замечает. Парень предпринимает еще попытки с ней пообщаться, но в итоге понимает, что это бесполезно и уходит.

Проходит десять минут, а ситуация не меняется. Лиза все так же уставилась в одну точку и медленно потягивает коктейль. Наконец-то ставит стакан на столик и тянет руку за новым.

Что я тут делаю? Пришел смотреть, как пьет Лиза?

Я уже почти убедил себя, что надо уходить, как вдруг Лиза поднимается с места и направляется к выходу из ложи. Пошатываясь, проходит мимо целующегося с блондинкой Ярослава, даже не удостаивая их взглядом, спускается по небольшим ступенькам и направляется на танцпол. У бара, где я сижу, довольно темно, поэтому меня она не видит.

Лиза пробирается через толпу людей, останавливается в центре и начинает танцевать. Просто двигается в такт быстрой дискотечной музыке, периодически поднимает руки, машет из стороны в сторону светлыми волосами. В целом, ничего особенного. Насколько я знаю, Лиза никогда не занималась танцами профессионально.

Вот к ней сзади пристраивается какой-то парень, кладет руки ей на талию, и она не возражает. Хмыкаю. Для нее это норма — состоять в отношениях с одним парнем и позволять себя лапать другому? Или она с тем уже рассталась? Лиза поворачивается к этому типу лицом и кладет руки ему на плечи, он придвигает ее ближе к себе.

Часы на телефоне показывают половину третьего ночи, и я уже изрядно хочу спать. Бросаю последний взгляд на обжимающуюся непонятно с кем Лизу, спрыгиваю со стула и направляюсь на выход. Какое мне вообще до Бестии дело? Пускай делает, что хочет: встречается с одним и у него за спиной обжимается с другим, прыгает из постели одного парня в постель к другому… Мне на это наплевать.

У винтовой лестницы на первый этаж я все-таки останавливаюсь и оборачиваюсь. Лиза уже с ним целуется. На всякий случай я несколько раз моргаю, мало ли, вдруг привиделось. Но нет, не привиделось.

И в этот самый момент я чувствую к ней просто невероятное отвращение. У нее вообще нет ни малейшего понятия о морали? Для нее нормально сначала кувыркаться с одним парнем, а уже через несколько дней целоваться с другим? Интересно, она поэтому в 18 лет стала жить одна? Чтобы водить в свою квартиру парней? И сколько их у нее уже было?

Шлюха.

Разворачиваюсь и бегу вниз по лестнице, но вдруг резко замираю от некстати пришедшей мысли. А что если этот пьяный тип, с которым она сейчас обжимается, что-нибудь с ней сделает? Она ведь наверняка потащит его к себе домой. А вдруг он маньяк? Не то чтобы я переживаю за жизнь Лизы, но просто если с ней что-то произойдет, то мы никуда завтра не уедем, потому что отец будет с ней носиться, как с торбой. И все, плакала наша поездка.

Ну уж нет.

Лечу обратно наверх. Кажется, пьяная толпа стала еще неадекватнее. Пробираюсь сквозь нее, расталкивая всех локтями. Лиза продолжает двигаться в объятиях нетрезвого типа. Подхожу к ней вплотную и хватаю за предплечье.

Лиза вздрагивает и резко оборачивается.

— Тебе пора домой, — говорю ей громко на ухо, стараясь перекричать оглушающую музыку.

Пьяный тип замечает меня и пытается скинуть мою руку с Лизиной, но я жестом даю ему понять, чтобы не вмешивался. Я легко могу заехать в челюсть и ему. В клубе Ильи мне ничего за это не будет.

Лиза продолжает смотреть но меня поплывшими глазами, и я понимаю, что она очень пьяна. При мне она выпила два коктейля. А сколько было выпито до них? Судя по тому, что Лиза как будто ватная — очень много.

Я решаю с ней не церемониться, поэтому просто тяну на выход, но Бестия начинает сопротивляться. Так себе у нее это получается, учитывая, что она не очень устойчиво стоит на ногах. У лестницы вниз она начинает вырываться с новой силой, поэтому я просто закидываю ее к себе на плечо.

Я ожидаю, что Лиза начнет колотить меня кулаками по спине, но неожиданно она замирает. Сквозь джинсы я чувствую, как ее распущенные волосы бьются о мою ногу. И… это необычно — нести так Лизу.

На улице я аккуратно опускаю ее на землю и встречаюсь с ее хоть и пьяным, но разъяренным взглядом.

— Какого черта ты тут делаешь? — возмущенно спрашивает.

— Мимо проходил. Тебе пора на покой. — И я снова беру ее выше локтя, чтобы потащить к машине. Сама ведь не пойдет.

Она ожидаемо вырывает руку и отходит от меня на шаг назад.

— Я сама разберусь, куда мне пора, а куда нет.

— Боюсь, что без меня ты все-таки не разберешься. — Устало отвечаю. Я правда очень хочу спать и у меня нет сил на перепалки с ней. — Я отвезу тебя домой.

Она фыркает.

— Решил поработать моим извозчиком?

Невольно смеюсь ее словам.

— Лиз, мне некогда выяснять с тобой отношения. Ты отправляешься домой, и это не обсуждается.

Я беру ее за предплечье, намереваясь вести к автомобилю, но Лиза снова вырывается. Тогда я хватаю ее обеими руками, и тут она словно срывается с цепи, ей-богу, никогда бы не подумал, что у пьяного человека может быть столько силы.

— Отпусти меня, — брыкается, как психбольная, но я очень крепко ее держу, блокируя любые движения. — Ненавижу тебя!!! — орет. — Как же я тебя ненавижу!!!

Ее истерика набирает обороты, поэтому я просто отрываю ее от земли и несу к машине. Лиза дергается, что есть силы, а я неожиданно понимаю, что прижимаю ее к себе очень плотно. Если бы она не вырывалась, можно было бы подумать, что обнимаю.

Ускоряю шаг, чтобы быстрее ее донести и наконец-то опустить. Мое желание поскорее оторвать ее от своего тела настолько сильное, что я практически бросаю ее на землю, когда дохожу до автомобиля. Пьяной Лизе едва удается устоять на шпильках.

— Что ты себе позволяешь!? — снова на меня набрасывается. — Ты мне вообще никто!

Произнеся эти слова, Лиза тут же осекается. Смотрит на меня вытаращенными глазами, и я замечаю, как она быстро сглатывает. Лиза как будто вмиг протрезвела.

— Ты мне тоже никто, а теперь быстро села в машину, — я уже начинаю злиться. Черт возьми, я хочу спать! А вместо этого я должен бодаться с Бестией.

Снимаю авто с сигнализации, и на удивление Лиза послушно открывает дверь и залезает в салон. Да неужели! Я уже думал, что буду запихивать ее туда силой.

Обхожу машину, сажусь на водительское сиденье и тут же быстро газую. Надеюсь побыстрее отвезти Бестию и вернуться домой, но Москва не была бы Москвой, если бы тут нельзя было попасть в пробку даже в три часа ночи. Где-то впереди перекладывают асфальт и перегородили полдороги.

Лиза отвернулась к окну, крепко вцепившись пальцами в маленькую сумочку. Ну просто поразительно, что она молчит и не пытается разгромить мою машину.

Вдруг перед глазами встает картина ее целующейся с первым встречным. Снова поворачиваю к Бестии голову и смотрю на ее неприлично короткое платье, едва прикрывающее трусы. Должно быть, когда я нес Лизу из клуба, закинув на плечо, ее задницу рассмотрели все, кому не лень.

— Ты решила жить одна, чтобы беспрепятственно водить к себе парней? — спрашиваю с сарказмом.

— Что? — она поворачивается ко мне и смотрит ошарашенным взглядом.

— Я спрашиваю, ты съехала от своей семьи, чтобы никто не мешал таскать к себе парней?

Лиза быстро трет глаза, размазывая вокруг них тушь, и в недоумении на меня смотрит.

— Да брось уже прикидываться приличной девочкой, — хмыкаю. — Сначала легла под Змея, не успев с ним толком познакомиться. Теперь встречаясь с одним парнем, целуешься у него за спиной с другим. Я видел.

— Дима бросил меня из-за тебя. Ты сломал ему челюсть.

Я смеюсь.

— Еще лучше! Не успела встать из койки одного парня, как тут же спешишь запрыгнуть в койку к другому! Причем, к первому встречному. Ты даже имени его не спросила, сразу позволила себя лапать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Лиза удивленно хлопает ресницами. Ну просто сама невинность.

— Тебя это не касается, — сухо бросает и отворачивается.

— А отцу известно, что ты устроила в своей квартире хоровод из парней? — я не могу уняться и продолжаю плеваться ядом. — Знаешь, я был о тебе лучшего мнения.

— Неправда. Ты никогда не был обо мне хорошего мнения.

Я не успеваю ответить, потому что у Лизы звонит телефон. Причем, звонит мелодией ее старого гаджета. Она открывает сумочку и действительно достает разбитый смартфон.

— Алло.

В оглушающей тишине салона я слышу обеспокоенный голос Ярослава.

— Лиза, а ты где?

— Я еду домой, устала.

— Все в порядке?

— Да, не переживай.

— Ну ладно, напиши, как доедешь.

— Хорошо. — Она отключает звонок и убирает телефон обратно.

Я не могу удержаться от еще одного едкого замечания.

— У тебя вообще-то есть новый телефон.

— Ты мог бы заметить, что я не пользуюсь техникой компании Apple.

— Я заметил и именно поэтому купил тебе айфон. Неужели отец обделяет тебя в деньгах, что ты не можешь купить себе нормальный телефон? — язвлю.

— Не обделяет.

— Тогда что за принцип?

Она пожимает плечами.

— Нет никакого принципа. Просто мне не нравится эта техника.

Она поразительна. Но я все еще на взводе, все еще злюсь на нее непонятно за что. За то, что поперся в этот клуб, хотя давно мог бы спать? За то, что она скачет по парням из койки в койку? За то, что вырядилась, как шлюха в это неприлично короткое платье?

Я не знаю. Но меня просто трясет от злости. И этой злости требуется выход.

— Ты как была несчастной сироткой, так ею и осталась, — делаю ей контрольный выстрел в голову. — Ты никогда не вписывалась в нашу семью и всегда была в ней лишней.

Я произношу это и замираю. Лиза очень медленно поворачивается ко мне корпусом. Движение на дороге наконец-то началось, поэтому я смотрю прямо перед собой, но кожей чувствую боль в ее взгляде. Она должна принести мне облегчение, вот только почему-то этого не происходит. Каждая бесконечно долгая секунда звенящей тишины салона рвет мою душу в клочья.

А потом Лиза едва слышно говорит:

— Прости.

Это одно тихо сказанное слово настолько удивительно, что я поворачиваю к ней голову.

— За что?

— За то, что всегда мешала вашей семье. И за то, что тебе всегда мешала.

От ее слов внутри все обмирает. Воздух резко стал свинцовым, и я не могу нормально вздохнуть. Сжимаю руль до побелевших костяшек и хочу сдохнуть от боли в ее взгляде, которую продолжаю чувствовать кожей.

Остаток пути до Лизиного дома мы доезжаем в молчании. Я увереннее нажимаю педаль газа, чтобы побыстрее приехать. Тяжелая атмосфера в салоне давит, ломая кости. Этими ужасными словами я хотел убить ее, а убил себя.

Когда я наконец-то останавливаюсь в ее дворе, из груди вырывается облегченный выдох. Лиза тут же тянется открыть дверь, но я удерживаю ее за руку.

— Подожди.

Она поворачивает ко мне голову, наши взгляды встречаются, и я вижу в ее больших серых глазах столько грусти, что у меня внутри все разрывается.

— Извини, — говорю глухо.

Она просто смотрит на меня и молчит.

— Лиз… — произношу ее имя и тут же замолкаю, потому что не нахожу больше слов.

— Все в порядке, — говорит тихо. — Хорошей вам поездки завтра. — Она слегка приподнимает уголки губ и аккуратно освобождает свою руку из моей.

— Поехали с нами! — выпаливаю, когда она уже берется за дверную ручку.

Лиза бросает на меня беглый взгляд.

— Я не думаю, что это хорошая идея. Пока, Миша. Езжай, пожалуйста, аккуратно, ночью на дорогах еще опаснее, чем днем.

Она быстро вылезает из машины и почти бежит в подъезд.

— Я хочу машину на совершеннолетие! — восклицает Ира за завтраком.

Мы сидим всей семьей на веранде арендованного на четыре дня дома с видом на широкую реку. Утреннее солнце уже высоко, но лучи еще не такие ядовитые. Вокруг небольшой лес и тишина. То, что нужно для перезагрузки. Вот только у меня это не выходит.

— Сначала водить научись, — папа намазывает джем на тост.

— Миша, ты научишь меня водить? — сестра делает глаза, как у кота из «Шрека».

— У нас нет машины на механике, — лениво отвечаю.

После аварии на «Мустанге» я решил больше не покупать себе спортивное авто. А все остальные машины в нашей семье на коробке автомат.

— А зачем мне механика? — удивляется Ира. — Я автомат хочу.

— За тем, что на автомате любая мартышка ездить сможет. Если хочешь действительно научиться водить машину, то нужно делать это на механике.

— Миша прав, — говорит мама. — Учиться нужно на механике.

Сестра недовольно цокает языком и строит обиженное выражение лица.

— Иди в автошколу, в чем проблема? — вступает Леша. — Там научат.

— Мне некогда туда ходить! Я в выпускном классе!

— Ну по магазинам за шмотками у тебя же есть время ходить.

Ира с Лешей начинают традиционную перепалку, родители просят их не шуметь, а я встаю из-за стола и иду к реке. Сажусь на песок и просто смотрю на воду.

Второй день долгожданного отдыха, а радости он мне не приносит. На душе пустота и скребут кошки. Не хочется вообще ничего: ни разговаривать, ни тем более веселиться и смеяться. А Лешку, с которым я, как обычно в поездках, живу в одной комнате, постоянно тянет на шуточки и веселые истории. Мне едва удается держать себя в руках и не сорваться на брата.

Хочется просто исчезнуть.

Папа, Ира и Леша идут купаться. Брат с разбега ныряет в воду с головой и всплывает секунд через 30 уже далеко от берега. Отец отвел мелкого на каратэ, когда ему было лет 5, но у него с этим видом боевого искусства не задалось. В 8 лет Леша сказал папе, что ему не нравится и попросил отдать его на плавание. Он занимается им до сих пор и плавает, как амфибия.

А вот Ира, наоборот, не умеет. В девять лет она упала с небольшого моста в озеро и чуть не утонула. Хорошо, что я был неподалеку и успел ее вытащить. После этого она очень долго боялась воды и вообще не купалась ни в каких водоемах. Несколько лет назад она стала заходить в воду. Сначала по колено, потом по пояс, сейчас может зайти по грудь, но все равно проводит в воде не больше десяти минут и плавать не умеет.

Но вчера она всем торжественно объявила, что хочет научиться. И вот папа ее учит, но, судя по тому, что она бегом вылезает на берег, у нее это не очень получается.

— Миша, с тобой все хорошо? — откуда ни возьмись, возле меня возникает мама.

Ее неожиданное появление заставляет меня вздрогнуть. Она садится на песок рядом со мной и смотрит с беспокойством.

— Все в порядке, — отвечаю бесцветно.

— Ты как будто сам не свой. Проблемы в клубе?

— Нет, в клубе все нормально.

— А в чем тогда дело?

Я смотрю на желтый песок у себя под ногами.

— Да ни в чем, мам.

Родительница медлит несколько секунд. Я нутром чувствую, как она хочет задать какой-то вопрос, но не решается.

— С девушкой поругался? — вдруг выпаливает.

Ее вопрос вгоняет меня в ступор. Я отрываю глаза от песка и смотрю на мать.

— С какой девушкой? — это единственное, что приходит мне на ум.

— Ну, не знаю… С какой-нибудь… — отвечает неуверенно. — У тебя же есть девушка?

— Из-за ссоры с которой можно было бы переживать, нет.

Мама с пониманием кивает.

— А я все жду, когда же ты уже приведешь в дом девушку…

Ээээ, что…?

— Мам, ты чего? — ошарашенно спрашиваю.

— А что? Тебе уже 24 года! Мог бы и познакомить нас с папой со своей девушкой!

— У меня нет девушки, с которой можно было бы вас познакомить.

Этот разговор меня поражает. Вообще, родителям никогда не было никакого дела до моей личной жизни. А тут вдруг оказывается, что мама жаждет познакомиться с некой «моей девушкой».

— Очень жаль, что у тебя нет такой девушки! Пора бы уже…

— Мам! — возмущенно повышаю голос, что заставляет Иру, одиноко сидящую в метрах двадцати, обернуться к нам. — Что за муха тебя укусила? — спрашиваю чуть тише.

Мне категорически не нравится этот разговор. Что за вмешательство в мою личную жизнь!?

— Я просто спросила, — родительница поднимает вверх ладони, сдавая свои позиции. — Я что, не могу спросить сына, встречается ли он с кем-нибудь?

— Я тебе ответил: не встречаюсь. Довольна?

— Твоим ответом? Нет, не довольна. Я бы хотела услышать другой ответ.

Я тяжело вздыхаю и, желая прекратить этот бессмысленный разговор, встаю с песка и иду к реке. У захода в воду снимаю с себя футболку, бросаю ее на землю и с разбега ныряю.

Вода с утра еще не успела прогреться и довольно прохладная, но это то, что мне сейчас нужно, чтобы остыть. Весь день я вчера раздражался по пустякам. Думал, это из-за того, что я не выспался, но сегодня я спал больше обычного, а вот раздражение никуда не ушло. Хочется перебить и переколотить все вокруг.

Как будто это поможет. Как будто это повернет время вспять.

Я до сих пор чувствую Лизин взгляд, полный боли. Он проник мне в самое сердце и разъедает его изнутри. Хочется вырвать из груди этот бессмысленный орган, качающий кровь, и вышвырнуть его подальше.

— Миш, поучи Иру немного водить машину, — говорит отец. Я и не заметил, как он ко мне подплыл.

— Мне некогда этим заниматься, — буркаю в ответ.

— Мне будет спокойнее, если она сначала с тобой позанимается, а потом пойдет в автошколу.

— У нас нет машин на механике.

— Ей она не нужна. Автомата Ире достаточно, — настаивает отец.

Я понимаю, что от меня теперь с этим не отстанут, поэтому нехотя соглашаюсь:

— Ладно.

Отец одобрительно кивает и уже собирается от меня отплыть, как я его останавливаю.

— Пап, а почему у Лизы нет машины? — этот вопрос как-то сам выскакивает.

— Она никогда не говорила, что хочет машину, — его явно удивляет, почему я это спрашиваю.

— А у нее есть права?

— Нет.

— А почему она не хочет?

Отец недоуменно на меня смотрит.

— Не знаю… Я не спрашивал, почему она не хочет. А что?

Действительно, а что?

Я не знаю, а что.

Тем временем отец продолжает на меня смотреть в ожидании ответа.

— Просто я подумал, что странно, что Лиза ездит на метро, — быстро выкручиваюсь.

— Почему странно? Все люди ездят на метро.

— Ира и Леша не ездят, в школу и к репетиторам их водитель возит. Я тоже никогда не ездил.

Отец слегка смеется.

— Лиза по-другому воспитана. Ольга не разрешала мне сильно баловать Лизу. Она считала, что нужно быть проще.

— Почему?

— Потому что Ольга сама по себе очень простая и всегда считала, что не нужно воспитывать детей в большой роскоши. И, в общем-то, я с ней согласен, но у нашей мамы другие взгляды, поэтому вы с Ирой и Лешей были воспитаны иначе.

— Лизина мать из обычной семьи? — сам не знаю, зачем спрашиваю это.

— Нет. Отец Ольги был министром здравоохранения, а ее мать замруководителя аппарата правительства. Она из семьи федеральных чиновников, но тем не менее никогда не любила роскошь. На самом деле если не знать, из какой Ольга семьи, то сам никогда не догадаешься.

Папины слова заставляют мои глаза округлиться в изумлении. Если честно, я понятия не имею, кто Лизина мать. Я видел ее раз пять в своей жизни, но мне никогда не было интересно, что эта женщина из себя представляет и уж тем более, какое у нее происхождение. А в нашей семье о папиной бывшей жене никто не говорит. Мама так вообще предпочитает делать вид, что у отца кроме нее никогда другой супруги не было. При этом с Лизой родительница нормально ладит.

— То есть, Лиза — внучка министра!?

— Ну, сейчас он уже не министр, но когда я женился на Ольге и когда родилась Лиза, он был министром, да. В общей сложности он где-то лет восемь или десять занимал эту должность.

— А чем он сейчас занимается? — не унимаюсь.

— У родителей Ольги вилла в Испании, они переехали туда на пенсию. — Отец слегка смеется. — Как и полагается всем российским чиновникам.

— Поэтому Лиза постоянно ездит отдыхать в Испанию? — продолжаю допрашивать отца.

Каждое лето Лиза проводит месяц в испанском Бенидорме. Еще иногда Бестия ездит туда на Новый год. Мне всегда было интересно, почему она отдыхает именно в Испании и нигде больше. Что ни июль — то у Лизы в Инсте фотографии из Бенидорма. Бывает, конечно, Бестия путешествует по европейским странам на поезде, но чаще она все-таки безвылазно в Испании.

А еще она любит ездить туда с придурком Ярославом.

— Да, Лиза два-три раза в год ездит в Испанию проведывать бабушку с дедушкой по матери. И у нее вид на жительство в Испании.

— У Лизы!? Вид на жительство в Испании!? — задаю вопросы почти криком.

— Да, — спокойно отвечает папа, как будто это что-то само собой разумеющееся. — Она сделала в 18 лет, чтобы передвигаться по Европе без визы. Ну и так ей будет проще поехать учиться туда в магистратуру.

— Она поедет учиться в Испанию?

— Нет, в Швейцарию. Но с европейским видом на жительство это все равно проще.

— А когда она туда поедет?

— Сейчас Лиза переходит на третий курс, значит, через два года.

— Ясно… — задумчиво отвечаю.

Отец плывет в сторону берега, а я остаюсь в воде и вспоминаю, как всегда в детстве называл Лизу «бедной родственницей», потому что она носила обычные кеды и джинсы из «Зары» в то время, как нас с Ирой и Лешей мама одевала исключительно в бренды высокой итальянской моды.

Первое сентября.

Я ненавижу этот день со второго класса. В первом классе я ему еще радовался, но уже через несколько дней школа мне надоела, и я спросил у родителей, сколько мне еще в нее ходить.

— Одиннадцать лет, — невозмутимо ответила мама.

«Ну все. Жизнь кончена», — обреченно подумал семилетний я.

Но со временем мне удалось поймать в школе определенный кайф. Что-нибудь сломать в кабинете, разбить окно, надавать подзатыльников какому-нибудь лошку… Правда, из-за этого родителей каждый раз вызывали к директору, и маме приходилось густо краснеть и обещать, что такое больше никогда не повторится.

Но, конечно же, это снова повторялось. Дома со мной проводили воспитательные беседы, объясняли, что нельзя так себя вести, я соглашался, кивал головой и продолжал делать по-своему.

И сейчас в первый день сентября я стою перед парадным входом в свой институт и чувствую себя полным идиотом.

Что я тут забыл?

Вот вчерашняя школота курит у главных дверей и мнит себя взрослой.

А вот телка на лабутенах вылезает из «Теслы», предварительно смачно поцеловав красными губами своего парня лет на 30 старше.

А вот и Зинаида Павловна.

— Самойлов!? — ужасается, прижав к груди синюю папку, — опять ты!?

— Не опять, а снова, Зинаида Пална. — Улыбаюсь этой старой грымзе, которая отчисляла меня два прошлых раза. — Я посмотрел расписание, экономическую информатику мне вы будете вести. Так что рад встрече. Я тут подумал, что хочу писать у вас диплом. Вы же не против?

Кажется, от ее лица отливает кровь.

— Я пошутил, — тут же добавляю, пока ее не хватил кондратий. — Я как считал ваш предмет ненужным и бесполезным, так до сих пор и считаю. Хорошего дня, Зинаида Пална!

И я захожу в стены альма-матер, но тут же натыкаюсь на знакомое лицо.

— Миша!? — Настя округляет глаза. — Ты решил снова восстановиться?

А я залипаю на ее огромный живот.

— Ты беременна!? — восклицаю, не ответив на ее вопрос.

— Да, — смеется и гладит себя по животу. — Уже шестой месяц. Вот приходила насчет академа спрашивать.

Я силой заставляю себя поднять глаза на ее лицо. Изменилась. Каштановые волосы стали длиннее, взгляд карих глаз взрослее. Но улыбка такая же.

Настя была моей одногруппницей, когда я поступил сюда первый раз сразу после школы. Потом меня несколько раз отчисляли, я восстанавливался, но мои самые первые однокурсники шли дальше.

Видно, что Насте немного неловко. Переминается с ноги на ногу, глаза в сторону отводит.

— Я рад, что у тебя все хорошо, — киваю на живот. Она продолжает держать его правой рукой, на безымянном пальце которой я вижу обручальное кольцо.

— Спасибо, Миша.

— А ты до сих пор учишься?

— Да, второй курс аспирантуры. Хочу преподавать. Но сейчас буду уходить в академ.

— Ясно…

Возникает неловкая пауза. О чем обычно говорят бывшие, которые давно расстались, и случайно встретились?

Да черт его знает, о чем они говорят.

— Ладно, пойду на пару. — Говорю через несколько тяжелых секунд. — А то снова отчислят, — добавляю со смешком. — Последний год бакалавриата остался, хочу уже получить этот гребанный диплом.

Настя кивает с пониманием.

— Удачи, Миша, — тихо говорит.

— И тебе.

Я спешу к лестнице и быстро взбегаю по ней вверх. Снова чувствую себя мудаком.

С Настей я встречался на первом курсе. Ну как встречался. Я думал, что мы просто спим, а она думала, что у нас серьезные отношения. Месяца через три беспрерывного секса Настя изъявила желание познакомить меня со своими родителями. Ну а я к такому готов не был. Зачем мне знакомиться с ее предками? Мне не нужно их благословение для того, чтобы чпокнуть их дочку.

Ну и с этого момента начался вынос мозга. Настя стала обвинять меня, что я ее ни во что не ставлю, что она подарила мне самое ценное, что у нее было — свою девственность — а я весь такой козел и мудак…

Первое время я терпел ее истерики и обвинения: секс со вчерашней девственницей на удивление был хорош. Но потом Настя начала ревновать меня ко всем подряд. Дошло до того, что она без спроса залезла в мой телефон.

И нашла там контакт по имени «Бестия».

На ее прямой вопрос «Кто это?», я не смог ответить. Назвать Лизу сестрой или родственницей у меня язык не повернулся, потому что ни сестрой, ни родственницей я ее никогда не считал. Но в то же время она мне не подруга. И не соседка. И не одноклассница. Она мне вообще никто.

— Знакомая, — нашел я более-менее подходящее слово, чтобы объяснить, кем мне доводится Лиза.

— Тогда почему она записана у тебя как «Бестия»? — Настя гневно прищурила глаза. — Что это значит? Просто знакомых записывают по имени и фамилии!

Я пожал плечами.

— Бестия — это Бестия, — просто ответил я. — Она всегда ею была.

— Значит, ты ее давно знаешь? — Настя уперла руки в боки.

— Да.

— И сколько?

И в этот момент я задумался: действительно, а сколько?

— Я не помню себя без нее, — произнес, помедлив, и сам этому удивился.

Я действительно не помню себя без нее…

Настя стала жадно хватать ртом воздух, швырнула в меня моим телефоном, а потом сказала, чтобы я убирался из ее дома. Ну я и убрался. На следующий день она со мной уже не разговаривала, а после ближайшей зимней сессии меня отчислили.

Я захожу в большую аудиторию, поднимаюсь по ступенькам и сажусь примерно посередине амфитеатра. Помещение постепенно набивается студентами, и я с удивлением замечаю, что девушек даже больше, чем парней. Когда я поступил сюда первый раз, было наоборот.

Я в задумчивости верчу в пальцах ручку, когда чувствую, что в метре от меня кто-то садится, а уже через секунду до меня доносится запах сладких духов. Поворачиваю на него голову и встречаюсь с дерзким кошачьим взглядом.

Брюнетка с локонами по пояс заинтересованно меня разглядывает, прикусив губу. У нее кукольное лицо с правильными чертами и аппетитная грудь, обтянутая сиреневой тканью платья. Так как она сидит, я не могу понять, какой у нее рост, но почему-то мне кажется, что девушка миниатюрная.

— Ты новенький? — начинает разговор первой.

Хмыкаю.

— Ты даже не представляешь, насколько я в этом универе старенький.

Девушка в недоумении приподнимает бровь.

— Меня несколько раз отчисляли. — Поясняю. — Я восстановился.

С пониманием кивает.

— Ясно… — задумчиво тянет, продолжая меня рассматривать. — У тебя такие интересные татуировки.

Непроизвольно перевожу взгляд на свои руки, покрытые различными рисунками.

— Хочешь рассмотреть их поближе? — снова смотрю на брюнетку. Пристально. Прямо в ее кошачьи глаза, подчеркнутые черными стрелками.

Девушка, безусловно, понимает мой намек. Правый уголок ее губ тянется вверх, оголяя белоснежные зубы.

— Как тебя зовут? — спрашивает.

— Миша.

Готов поспорить, на что угодно: у нее будет какое-нибудь дурацкое имя.

— А меня Виолетта.

Так я и думал.

— Красивое имя. — Вслух, естественно, говорю не то, что думаю. — Редкое.

Она согласно кивает. Склоняет голову набок и снова меня рассматривает. Задерживает взгляд на татуировках.

Черт, я уже ее хочу. Уложил бы прямо тут на стол.

— У меня тоже есть одна татуировка, — произносит и прикусывает губу.

— И в каком месте?

Виолетта хмыкает.

В этот момент в аудиторию заходит препод, и мы с Кошкой вынуждены прервать зрительный контакт. Боковым зрением замечаю, как девушка достает из сумки тетрадь с ручкой и принимается быстро записывать за преподавателем. Она настолько увлекается процессом, что, мне кажется, забывает про меня.

Я тоже заставляю себя слушать занудного деда, расписывающего на доске трехэтажные формулы, но аппетитная грудь Виолетты привлекает мое внимание куда больше, чем скучный старик. К концу пары мои джинсы в районе паха уже чуть ли не рвутся.

Когда дед объявляет об окончании занятия, Виолетта поднимается с места, представляя моему вниманию стройные ноги на каблуках.

Я сейчас волком завою.

— Кофе? — обращаюсь к ней. Хотя мне сейчас хочется совсем не кофе.

— У нас через 10 минут следующая пара.

— А она нам нужна?

— Знаешь, я иду на красный диплом и не хотела бы упустить его на последнем курсе.

— Да ладно тебе, — поднимаюсь с места следом за ней. — В жизни есть куда более интересные вещи, чем универ. И уж тем более красный диплом.

— Например?

Мы пробираемся к ступенькам и идем вниз с толпой студентов.

— Ну вот у меня свой бойцовский клуб. Я основал его в 19 лет, и диплом экономиста мне нигде не нужен.

— Что ты тогда тут делаешь? — удивляется.

— Родители переживают, что у меня нет высшего образования.

Следующей парой у нас семинар в маленькой аудитории, и мы с Виолеттой садимся за одну парту. Признаться честно, находиться к ней так близко и не иметь возможности сорвать это обтягивающее платье, то еще мучение.

Виолетта представляет мне наших одногруппников, они все на три года младше меня. К концу дня меня уже приглашают на несколько студенческих тусовок в ночных клубах, на две вписки у кого-то дома и на один день рождения. Но посещать все это мне некогда. Я же не школота, как они. У меня вообще-то клуб и гонки. Мне еще с новыми ментами нужно договариваться.

— Пойдешь сейчас с нами в бар отмечать первое сентября? — Виолетта спрашивает с надеждой в глазах, когда мы уже выходим из универа.

— Не могу, у меня много дел в моем клубе.

— Каких? — загорается интересом.

— Сегодня ночью бой, нужно все подготовить и проконтролировать.

— А у тебя прямо на ринге дерутся?

— Да.

— Как Конор Макгрегор и Хабиб Нурмагомедов?

Ее вопрос меня смешит.

— Типа того. Только у бойцов UFC есть правила и судья, а у меня нет ни того, ни другого. У меня бои без правил, пока один из участников не отключится.

— Как интересно, — говорит с придыханием.

Я еще раз оглядываю брюнетку. В джинсах снова становится тесно. Хочу ее.

— Приходи посмотреть.

— Когда? — тут же интересуется.

— Начало в 12 ночи. Можешь прийти в 11, я проведу тебе экскурсию по своему клубу.

— Давай! — расплывается в улыбке.

Я достаю из кармана смартфон.

— Скажи свой номер, я скину тебе адрес.

Виолетта диктует мне цифры, я сохраняю телефон и пишу ей сообщение с улицей и номером дома.

— Буду тебя ждать, — смотрю пристально в ее кошачьи глаза. — И ты так и не ответила на мой вопрос, где у тебя татуировка.

— Я приду, — многозначительно обещает. — И, может, даже покажу тебе свою татуировку.

Одариваю девушку последней улыбкой и направляюсь к мотоциклу, чувствуя на себе ее кошачий взгляд.

Завалю ее этой же ночью.

Виолетта…

Дерзкая, своенравная и обольстительная Кошка. Хитрая. Знает, когда промолчать, а когда подать голос. Знает, как успокоить меня, когда я на взводе. Знает, как расслабить меня, когда я устал.

Мне особенно нравится, как она меня расслабляет.

И ее татуировка на ягодице тоже мне нравится.

И нравится, что, когда мы едем в машине, она может неожиданно попросить меня съехать на обочину, а потом расстегнуть мои джинсы и забраться на меня сверху.

Ненасытная страстная Кошка.

Но в конечном счете Виолетта все равно типичная баба, потому что через несколько недель безудержного секса она с чего-то вдруг берет, что у нее есть на меня какие-то права и я ей что-то должен. Но прямым текстом в лоб это не говорит. А хитро так, как бы между прочим:

— Алексей Самойлов у тебя в друзьях — это же твой брат? Я зашла на его страницу, просто из любопытства, и увидела пост о том, что он послезавтра выступает на каких-то соревнованиях по плаванию. Давай сходим посмотреть? Мне всегда нравилось плавание.

Очень тонкий намек на желание познакомиться с моей семьей.

— У меня аллергия на хлорку, которая в бассейнах. — Вру. — Давай лучше проведем время вдвоем. — Вжимаю ее лицом в стену и задираю платье.

Хотя Виолетта не самая плохая кандидатка на представление ее семье в качестве моей девушки. Умная, интересная, дочка каких-то профессоров. С учебой, клубом и гонками у меня совсем нет времени смотреть на других девушек, и в какой-то момент я понимаю, что, в общем-то, кроме Виолетты у меня сейчас никого больше нет.

И это необычно. Раньше у меня могло быть несколько девушек параллельно или же я постоянно их менял. А тут уже месяц только одна Виолетта. Не могу сказать, что я испытываю к ней какие-то невероятные чувства, но мне определенно с ней хорошо. Она интересна в общении и раскрепощена в сексе. Что еще нужно? Меня все устраивает.

Поэтому когда в начале октября в Золотом ручье традиционно собирается огромное сборище людей по случаю дня рождения дедушки Игоря, я решаю пойти с Виолеттой. Тем более мать заметила, что я стал часто не ночевать дома, и уже не стесняясь выносит мне мозг на тему того, что хочет познакомиться с моей девушкой. У нее прямо идея фикс какая-то.

Сообщение о том, что мы через несколько дней едем на день рождения моего деда, приводит Виолетту одновременно в восторг и в замешательство.

«А кто там будет?»

«А как мне одеться?»

«А что мне говорить?»

«А если я не понравлюсь твоей маме?»

Я не могу сдержать смеха.

— Все будет нормально, не переживай. У меня хорошая семья.

Мы сидим в столовой в универе, через полчаса мне надо уезжать в клуб.

— У тебя родители, брат и сестра, верно? — не унимается Виолетта.

— Да.

— А еще какие-то родственники там будут?

— Ну, собственно, сам виновник торжества — дедушка. Ну и бабушка. Остальные сто человек — это его знакомые и партнеры.

— А у тебя нет двоюродных братьев и сестер? — удивляется.

— Нет, и отец, и мать — единственные дети. — Я замечаю, что очередь у кассы стала меньше. — Пойду возьму себе кофе. Ты будешь?

— Нет.

Встаю из-за стола и направляюсь за американо. Когда я через пять минут возвращаюсь к Виолетте, замечаю, что она поджала губы и стала уж слишком серьезной. Рассматривает свои ногти, отсела от меня на противоположный конец дивана.

— Что-то не так? — пристально наблюдаю за ней и пью из стаканчика.

— Тебе звонил абонент по имени Бестия, — произносит, не отрывая глаз от своего маникюра.

Небольшой глоток кофе резко обжигает пищевод и желудок. Я хватаю со стола телефон и действительно обнаруживаю один пропущенный от Лизы.

Сердце начинает биться чаще.

Я не видел ее почти полтора месяца. С той самой ночи, когда забирал из клуба Ильи. Я знаю, что она приходила к нам домой несколько раз, но я в эти моменты отсутствовал. Однажды разминулся с ней буквально на пару минут. Когда зашел в квартиру, сразу почувствовал аромат айвы. Глубоко вдохнул и на мгновение задержал дыхание. После удушающе сладких духов Виолетты, которыми насквозь пропах салон моей машины, запах Лизы был, как глоток чистого горного воздуха.

Дрожащей рукой продолжаю держать телефон и просто смотрю на слово «Бестия», написанное красным цветом, что означает пропущенный вызов.

В груди бушует целый микс чувств: удивление, злость, трепет, восторг, настороженность, гнев… Только Лиза может вызывать во мне столько эмоций одновременно.

Но самое яркое ощущение все-таки удивление. Что ей было нужно? Я по пальцам одной руки могу пересчитать разы, когда мне звонила Лиза.

В последнее время я думаю о ней. Часто. Полтора месяца — это не самый долгий срок, который мы не встречались. Бывало, я не видел Лизу по полгода. Но это первый раз, когда я долго ее не вижу и думаю о ней каждый проклятый день. Замираю на улице при каждой проходящей мимо девушке, хоть чем-то похожей на Лизу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Кто это? — доносится до меня голос Виолетты.

А я продолжаю смотреть на экран, словно загипнотизированный. Силой заставляю себя заблокировать телефон и повернуть голову к Ветте. Выражение ее лица непроницаемо, но я почувствовал напряжение в голосе.

Она ждет от меня ответа, а я снова не знаю, что мне сказать. Какое-то чертово дежавю.

— Мне сложно объяснить, кто это, — честно отвечаю.

— Твоя бывшая? — ухмыляется.

— Нет.

— А кто тогда?

Дочь моего отца. Казалось бы, что сложного произнести эти слова? Но я не могу. Во мне все протестует, когда я хочу сказать это вслух. Это ровно тот самый протест, который испытал я четырехлетний, когда мне впервые показали Лизу и сказали, что она моя сестра. Что тогда 20 лет назад, что сейчас, во мне все вопит:

ОНА МНЕ НЕ СЕСТРА.

И с каждым днем мой протест набирает все больше оборотов. Это просто какое-то безумие, такого еще никогда не было. Я каждый день просыпаюсь с отрицанием действительности. Если раньше я никогда не считал Лизу родственницей молча про себя, то теперь каждая клеточка моего тела кричит об этом ежесекундно.

— Она никто, — говорю Виолетте с легкой улыбкой, собрав кое-как свои чувства в кулак. — Правда. Вообще никто.

Она смотрит на меня с недоверием.

— Иди сюда, — протягиваю к ней руку и тяну к себе. Как только она оказывается рядом, тут же целую ее. Глубоко, с языком. Чтобы выбить из ее головы все то, что она сейчас себе надумала.

— И все-таки, кто она? — шепчет мне в губы, когда мы прерываем поцелуй.

— Никто. — Я отстраняюсь от Виолетты и поднимаюсь с места. — Давай отвезу тебя домой? Мне пора в клуб.

Лизе я решаю не перезванивать. В нашем с ней случае это странно. Наверное, она набрала мне по ошибке, случайно тыкнув пальцем не в того абонента на букву «Э». Я у нее в телефоне записан как «Этот придурок».

День рождения дедушки в Золотом ручье проходит, как и любое другое торжество, которое он устраивает — сотня каких-то непонятных людей и деловой формат мероприятия. Гости пришли сюда не столько, чтобы его поздравить, сколько чтобы обсудить возможные варианты сотрудничества. Строительную компанию хоть официально и возглавляет мама, но дед все равно продолжает ею заниматься, сидя на пенсии.

Мы с Виолеттой приезжаем вдвоем. По торжественному случаю я одет в брюки и белую рубашку, а она выбрала белое платье до колен. Волосы закрутила в локоны, сделала неброский макияж. В универ она красится намного ярче.

Я паркую автомобиль у ворот, и мы заходим во двор. Начало октября, и еще на удивление тепло, поэтому празднование проходит в саду, а не в доме. Людей уже довольно много, и мне приходится долго смотреть по сторонам, выискивая свою семью. Наконец-то я замечаю у беседки маму.

— Пойдем, — беру смущающуюся Виолетту за руку и веду к родительнице.

Когда мы подходим ближе, я замечаю рядом с мамой Иру, Лешу и… Лизу. При виде Бестии сердце неприятно щемит.

— Всем привет, — громко говорю, подойдя к ним. Боковым зрением замечаю, как Лиза резко обернулась на мой голос. — Это Виолетта. — Представляю им свою девушку. — Вет, это моя мама Кристина Игоревна, брат Леша и сестра Ира. — Киваю на каждого головой.

Лизу я решил не представлять. Она стоит чуть поодаль, в паре метров. Как бы с семьей, но в то же время и нет.

— Очень приятно познакомиться! — мама расплывается в улыбке и с любопытством смотрит на Виолетту, которая уже залилась краской. — Наконец-то Миша показал нам свою девушку!

Виолетта отвечает матери что-то вежливое, а я щекой чувствую Лизин взгляд. Он прожигает кожу. Не выдерживаю и поворачиваю к ней голову. На ней красивое светло-розовое платье чуть выше колен, подчеркивающее ее идеальную фигуру, волосы собраны в прическу. Смотрит на меня широко распахнутыми стеклянными глазами.

Я видел у Лизы этот взгляд только один раз: четыре с половиной года назад, когда пришел домой, кажется, с девушкой и случайно застал там ее. Она смотрела на меня ровно такими же стеклянными глазами, а потом с ее ресницы сорвалась слеза, и она убежала. Я догнал Лизу в подъезде, где она уже рыдала навзрыд, и пытался понять, кто ее обидел, но она так и не сказала мне.

И вот сейчас у нее такие же стеклянные глаза, как и тогда.

Приближение отца заставляет меня оторваться от Бестии.

— Добрый день! — папа подходит к нам с улыбкой.

— Виолетта. — Указываю ему на девушку. — Максим Алексеевич, мой отец, — представляю ей папу.

Родители что-то спрашивают у Виолетты, даже Ира задает ей какой-то вопрос, а я продолжаю чувствовать Лизин стеклянный взгляд. Хочется поежиться от него. И спрятаться.

Замечаю возле Лизы движение и снова поворачиваю голову. К ней подходит Ярослав.

Что этот придурок тут делает???

Недобейсболист смеряет меня и Виолетту скептическим взглядом, демонстративно хмыкает, берет Лизу за руку и уводит от нас к шатру, где вовсю веселятся гости. Она, как тряпичная кукла, послушно следует за ним. Я замечаю, что ее движения несколько заторможены.

— Виолетта, ну ты повлияй на Мишу, чтобы он учился в институте, — доносится до меня голос матери.

— Мам, я же обещал, что доучусь! — резко поворачиваюсь к ней.

— Ты все время это обещаешь, но в итоге тебя или отчисляют, или ты сам бросаешь.

— Пойдемте к столу, — предлагает папа.

Мы заходим в шатер и занимаем свои места за большим круглым столом. Я выискиваю глазами деда, чтобы поздравить его, но нигде не нахожу.

— Мам, а где дедушка? — интересуюсь у родительницы.

— У него сейчас важные переговоры.

Ей-богу, это смешно. Он устраивает деловые встречи по любым поводам и без. Дед даже на похороны ходит, чтобы переговорить там с нужными людьми.

За нашим столом свободны еще два стула, и интуиция подсказывает мне, что это места Лизы и Ярослава. Ровно напротив меня. Через минуту действительно появляются горе-бейсболист и Бестия. Лиза выглядит бледной. И еще меня настораживает ее молчаливость. Обычно на семейных торжествах она болтает без умолку.

Но в этот раз она молча ковыряется в тарелке, пока ее дружок распинается перед сидящей по левую руку от него Ирой. А вот это мне уже не нравится. Сестра смеется каждой его шутке и чуть ли не заглядывает ему в рот. Краем уха я наслышан об этом парне и знаю его отношение к девушкам. Если он обидит Иру, клянусь, я пробью ему череп его же бейсбольной битой.

— Все в порядке? — склоняюсь я к сидящей рядом Виолетте.

— Да, все хорошо, — улыбается и берет меня под руку.

Я и сам замечаю, что она стала расслабленнее, уже без смущения разговаривает с мамой. Я возвращаюсь к своей тарелке и непроизвольно бросаю взгляд на сидящую напротив Лизу. Она развела губы в усмешке и смотрит на нас с Виолеттой изучающе. Но ее глаза все такие же стеклянные.

Мне некомфортно находиться так близко к Лизе. Я бы с удовольствием увел Виолетту в дом, но мама конкретно присела ей на уши. Через час мучений музыка становится чуть громче, а гости раскрепощеннее. Отец уходит из-за стола пообщаться со своим лучшим другом дядей Егором. Его дочка — Наташа — к слову, танцует с каким-то парнем. Я перевожу вопросительный взгляд на Лешу, но он лишь пожимает плечами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ты думаешь, этот парень прошел у дяди Егора фейс-контроль? — склоняюсь к его уху.

— Понятия не имею, — безразлично отвечает.

— Пригласи ее на танец.

Я еще раз бросаю взгляд на Наташу Кузнецову. На ней длинное сиреневое платье с разрезом до бедра, светлые волосы по пояс идеально выпрямлены. Эта девчонка, как фотомодель.

— Зачем? — Леша задает самый тупой вопрос, какой только можно.

— Слушай, хватит прикидываться, что она тебе не нравится. Пока ты жуешь сопли, она танцует с другим.

— Миш, да мне вообще по фиг! — Леша возмущенно повышает голос. — Я не отрицаю, что Наташа красивая, но проблем я с ней огребу больше.

— С чего ты это взял?

— А как ты думаешь, что будет, если я затащу в постель дочку папиного друга? В лучшем случае наши семьи просто разругаются, а в худшем случае меня принудят на ней жениться. Зачем мне эти проблемы?

— Что за бред ты несешь! — я даже слегка смеюсь словам брата. — Мы в каком веке живем? Никто не заставит тебя ни на ком жениться.

— Все равно. Наши семьи дружат десятилетиями, и я не хочу это портить.

— Сейчас ты рассуждаешь о взаимоотношениях семей, а потом будешь лайкать фотки с ее свадьбы. Подумай об этом.

— Знаешь, лучше я полайкаю фотки с ее свадьбы, чем стану на ее свадьбе женихом, — брат, смеясь, встает из-за стола и направляется в сад.

Наивный Леша еще верит, что от себя можно убежать.

Проводив брата взглядом, я возвращаюсь к столу. Виолетта продолжает держать меня под руку, а Лиза продолжает прожигать во мне дыру. Снова не выдерживаю и смотрю на нее. Выпитый бокал красного вина не придал ее щекам румянца, и она по-прежнему бледная, а глаза все такие же стеклянные.

В груди снова начинается вихрь из самых разных эмоций. Хотя Лиза ничего не делает и ничего не говорит, а всего лишь смотрит, но я уже испытываю целый калейдоскоп чувств: от лютой ненависти к ней до…

До чего?

Мне не нравится слово, которое неожиданно пришло в голову.

В этот момент Ярослав говорит что-то на ухо Лизе, она кивает, они оба встают и направляются в танцевальную зону. Придурок кладет руки ей на талию, Лиза обнимает его за шею, и они начинают крутиться в медленном танце. Наблюдать за ними — сродни мазохизму, но я продолжаю это делать.

Вот он снова что-то шепчет ей на ухо. Она сдержанно улыбается, как-то односложно отвечает и опускается лбом на его плечо. Ярослав ведет ладони от ее талии к спине и заключает Лизу в кольцо своих рук.

Так я и знал, что они спят!

Вообще, это, конечно, просто поразительная парочка. Такой формат отношений называется свободным: люди периодически проводят время вместе, но при этом у каждого своя жизнь. В принципе, у меня всегда только такие отношения и были, но ладно я.

Но как так может Лиза!?

Протанцевав одну песню, они возвращаются за стол. Недобейсболист своими обжиманиями не поднял Бестии настроение, она по-прежнему бледная и грустная. Но зато конкретно испортил его мне.

Новый приступ протеста против действительности, в которой я живу, ослепляет глаза. Он вспыхнул неожиданно, и мне приходится вцепиться руками в края стола, чтобы сдержать в себе эмоции.

— С тобой все хорошо? — голос Виолетты проникает в уши, будто сквозь вату.

Прикосновение ее руки к моему плечу заставляет меня посмотреть на девушку. Она выглядит обеспокоенной.

— Все в порядке, — отвечаю ей хрипло, заглушая в груди протест.

Вета улыбается, и я выдавливаю улыбку ей в ответ. Чувствую, что Лиза наблюдает за нами, поэтому, не стесняясь никого вокруг, я слегка целую Виолетту в губы.

И это снова, как контрольный выстрел тогда в машине.

Слышу, как отодвигается ее стул, замечаю боковым зрением, как она уходит в сторону дома. Идет очень быстро, почти бежит.

— А что это за девушка? — тихо спрашивает Виолетта про Лизу.

— Знакомая, — отвечаю на автомате.

— Миша, как тебе не стыдно так говорить! — возмущенно повышает голос мама. Черт, она все слышала. — Лиза сестра Миши по отцу, — поясняет Виолетте. — Это дочь моего мужа от другого брака.

— А, понятно, — тихо отвечает Виолетта и бросает на меня взгляд.

У меня нет цензурных слов.

Я раздраженно высвобождаю руку из захвата Веты и тру лицо. Крепко зажмуриваю глаза, чтобы сдержать снова нарастающий протест. Опять это чувство. Опять этот крик души, что Лиза мне никто. Внутри меня просто все вопит об этом.

Резко открываю глаза, запрокидываю голову и делаю глубокий вдох.

Это все ложь, ложь, ложь.

— Миша, с тобой точно все хорошо? У тебя на лице пот выступил и ты побледнел. — Прикосновение Виолетты прокатывается волной раздражения по всему телу.

— Я же сказал, что все в порядке, — резко бросаю и встаю со стула.

— Ты куда?

— В туалет.

Быстро направляюсь в сторону дома, пока за мной никто не увязался. На первом этаже ходят посторонние люди. Во время таких торжеств гости пользуются уборной в доме под лестницей. А вот на второй этаж и далее на третий они не поднимаются.

Взбегаю вверх по ступенькам и сразу иду в ее комнату. Не стучась, опускаю ручку и врываюсь. Запах айвы тут же наполняет легкие, но Лизы нет. Странно. Я не спешу уходить, вдыхаю все глубже и глубже.

Чистый кайф.

Но я должен ее найти, поэтому закрываю дверь и иду искать дальше. Я открываю комнату за комнатой, но Лизы нигде нет. Дохожу до спальни родителей. Немного посомневавшись, опускаю ручку.

Она тут.

У родителей комната совмещена с ванной, и я вижу полоску света из-за прикрытой двери в уборную. Громкий шум воды заглушает остальные звуки, поэтому Лиза не может знать, что я вошел. Странно, что она пошла в ванную родителей. Наверное, подумала, что общей туалетной комнатой на втором этаже могут воспользоваться гости.

Я тихо подхожу к двери и вижу в щель, как Лиза стоит, облокотившись о раковину, в которую бежит вода из крана. Ее плечи трясутся. Плачет.

Хватаюсь рукой за дверной косяк и что есть силы зажмуриваю глаза. Меня рвет на части. Протест рвется наружу, а отрицание реальности уже достигло своего пика.

Глубокий вдох, и я вхожу в ванную.

Лиза вздрагивает. Резко поворачивает на меня заплаканное лицо и тут же становится ко мне спиной, вытирая щеки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Что тебе надо? — ее голос звучит глухо.

Я не отвечаю. Не потому что не хочу говорить с ней, а потому что у меня нет ответа на ее вопрос. Я не знаю, что мне надо. Я не знаю, зачем пошел искать ее.

Льющаяся из крана вода нервирует, и я закрываю его. В ту же секунду тишина резко бьет по ушам, и я слышу, как Лиза всхлипывает. Делаю еще шаг и встаю ровно у нее за спиной. Я настолько близко, что чувствую запах ее волос.

Снова проклятый протест. Он судорогой сводит все тело.

Лиза продолжает плакать. Тихо скулит в ладони, плечи дергаются.

— В чем дело, Лиза? — спрашиваю шепотом и разворачиваю к себе.

Я держу ее ладонями чуть выше локтей и жду, что она посмотрит на меня и что-то ответит, но вместо этого Лиза просто утыкается лицом мне в грудь и начинает рыдать еще сильнее. Тонкая рубашка тут же промокает, и я кожей чувствую ее горячие слезы.

Снова протест и отрицание действительности. Снова все кажется ложью.

Моя жизнь — ложь.

Эту неожиданную мысль, только что пришедшую в голову, перебивает Лизин голос:

— Обними меня, — тихо просит.

— Что? — я не сразу понимаю ее слова.

— Обними меня, Миша.

Ее просьба настолько неожиданна, что я мгновение стою в ступоре. Впрочем, все происходящее сейчас — слишком неожиданно.

Я веду ладони от ее предплечий к спине и заключаю Лизу в крепкие объятия. Опускаюсь лбом на ее макушку и спешу вдохнуть запах волос.

И это просто наркотик, который за секунду отправляет меня на седьмое небо. Вот так держать Лизу в своих руках и вдыхать ее запах — моя личная, моя персональная нирвана.

Это лучше, чем марихуана, экстази, героин или любой другой наркотик.

Это лучше, чем шоколадное мороженое, клубника со сливками и сладкая вата.

Это лучше, чем прыжок с парашютом, американские горки и формула один.

Это лучше, чем футбол Криштиану Роналду и Лионеля Месси.

Это лучше, чем секс и оргазм.

Это лучше, чем свобода.

Это лучше, чем жизнь.

Это — моя нирвана.

Я нахожусь в каком-то странном состоянии полутранса. Ее запах полностью проник в легкие и пропитался под кожу. И я не хочу останавливать это.

Лиза продолжает плакать. Сейчас даже еще сильнее. А я вдруг понимаю, что первый раз в жизни обнимаю ее. Сжимаю в руках еще крепче.

— Все могло бы быть по-другому, — говорит сквозь слезы.

Ее слова резко вытаскивают меня из транса, и я распахиваю глаза.

— Что могло бы быть по-другому? — мой голос выходит глухим и севшим.

— Если бы мы встретились не так… — всхлипывает. — А при других обстоятельствах… Все было бы по-другому…

Я не понимаю, о чем она говорит. Я вообще ничего не понимаю. Есть только Лиза в моих руках, ее запах у меня под кожей и протест, который разрывает грудь.

Ее рыдания усиливаются. Лиза уже почти кричит, и я понимаю, что это пора останавливать. Хотя я пребываю сейчас, будто в тумане.

Я нахожу в себе силы подхватить Лизу на руки и заношу ее в комнату. Аккуратно кладу на кровать и хочу уйти за успокоительным, но она хватает меня за шею и прижимает к себе.

— Не уходи, пожалуйста, — просит, заикаясь.

— Лиза, тебе надо выпить успокоительное. Я сейчас приду.

Силой снимаю ее руки со своей шеи и пулей бегу на первый этаж. К счастью, ванная под лестницей свободна. Я открываю подряд все шкафчики в поисках аптечки, пока не нахожу необходимый пакет с лекарствами. Высыпаю их на стиральную машину и перебираю таблетки. Успокоительного нет, но есть снотворное. Думаю, подойдет.

Набираю на кухне стакан воды и бегом поднимаюсь к Лизе. Она продолжает рыдать в подушку.

— Выпей, — я аккуратно приподнимаю ее голову и засовываю в рот таблетку. Затем подношу к губам стакан. Лиза послушно глотает.

Вода слегка приводит ее в чувство, она несколько раз громко вздыхает, а затем ложится на подушку. Я сажусь возле кровати и беру Лизу за руку.

Ее грудь еще трясется, но новых слез нет. Лицо красное и опухшее, косметика размазалась. Я слегка улыбаюсь, смотря на нее такую.

— Давай, скажи, что я страшная, как колдуньи из мультиков, — говорит сипло.

Я улыбаюсь еще шире, понимая ее намек.

— Не скажу.

— В детстве ты говорил, что я толстая и страшная, как колдуньи из мультиков.

— Я обманывал.

Лиза не отвечает. Ее веки плавно опускаются, грудь перестает дергаться, а дыхание через несколько минут становится размеренным. Уснула.

Я остаюсь сидеть возле кровати и держать Лизу за руку. И чем дольше я смотрю на ее спящее лицо, тем сильнее пульсирует в висках:

Я вспоминаю все. Как увидел ее первый раз. Как в груди вспыхнул протест:

ОНА МНЕ НЕ СЕСТРА.

Как она в детстве всегда засыпала в обед, а я садился возле кровати и смотрел на нее. Ровно, как сейчас. Только за руку не держал. Разглядывал ее спящую, а внутри все вопило:

ОНА МНЕ НЕ СЕСТРА.

Вспоминаю ее пышное розовое платье принцессы, которое я порезал ножницами. Потому что она была слишком красивая в нем.

Вспоминаю, как она раньше ездила с нашей семьей на море, и ветер доносил до меня запах ее волос. Я вдыхал глубоко и закрывал глаза, наслаждаясь ароматом. А потом ненавидел себя за это и мстил Лизе, делая ей какую-нибудь гадость.

Я вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю…

А протест все нарастает, нарастает, нарастает…

И доходит до пика, до финиша. Достигает своего апогея.

Я никогда не был прилежным студентом, но запомнил, что нам говорили на психологии. Интуиция — это постижение истины, минуя опыт, доказательства и логические рассуждения.

Ученый Никола Тесла, благодаря интуиции, изобрел генератор переменного тока. В дальнейшем этот генератор послужил созданию крупнейшей электростанции на Ниагарском водопаде.

Интуиция три раза спасала жизнь Уинстону Черчиллю.

Да даже химические элементы во сне Дмитрия Менделеева — это интуиция.

Именно интуиция движет мною, когда я встаю с пола и начинаю искать в ящиках стола ножницы. Именно интуиция движет мною, когда я, не найдя их, спускаюсь вниз на кухню и беру большой нож. Именно интуиция движет мною когда я возвращаюсь к Лизе, распускаю ее волосы из этой красивой прически и срезаю прядь.

Именно интуиция движет мною, когда я бегу в библиотеку на первом этаже, включаю компьютер и набираю в поисковой строке одну фразу:

«Сдать анализ ДНК в Москве».

Мною движет всего лишь интуиция. Но я уверен, что это самый правильный поступок за всю мою жизнь.

Выписываю несколько адресов первых попавшихся клиник, чищу историю браузера, выключаю компьютер и выхожу из дома. Прядь Лизиных волос аккуратно сложена в пластиковый пакетик и прожигает карман брюк. Я все еще на взводе. Мною движут непонятные чувства и эмоции. Но я узнаю их. Именно эти чувства и эмоции по отношению к Лизе неоднократно вспыхивали у меня раньше, но я силой заглушал их. Каждый раз, когда я хватал Бестию за шею или за волосы, я боролся с сумасшедшим желанием обнять ее.

— Мы уходим, — объявляю Виолетте, когда возвращаюсь к нашему столу.

Она прерывает разговор с мамой и поднимает на меня удивленное лицо.

— Уже? — опускает глаза на мою грудь. — Что с твоей рубашкой?

Автоматически смотрю в то же место на своем теле, что и она. Посередине грудной клетки на белоснежной ткани большое яркое пятно: черный, красный, коричневый и бежевый цвета вперемешку. Лиза плакала мне в грудь, и ее косметика размазалась.

— Испачкался.

— Чем?

— Что-то пролил на себя. — Говорю первое, что приходит на ум. — Поехали, — бросаю нетерпеливо.

Мама все это время молча за нами наблюдает. Поворачиваюсь к родительнице.

— Передай дедушке поздравления и подарок, — киваю на синий глянцевый пакет, что висит на моем стуле.

Мама поднимается с места.

— Мог бы и лично дедушку поздравить, он уже скоро вернется.

— Мне пора.

— Куда?

Хороший вопрос. Подальше отсюда. Подальше от Лизы.

— В клуб. — Быстро обнимаю маму. — Ладно, увидимся. Скажи папе, что я уехал.

Беру Виолетту за руку и уже собираюсь уйти, как замечаю, что Ира танцует с Ярославом. Наши с бейсболистом взгляды встречаются, и улыбка с его лица тут же исчезает. Секунду посомневавшись, я решаю все-таки не вмешаться. Ира всегда была умной и никому не позволит лишнего по отношению к себе. К тому же мама все видит и наверняка контролирует.

Но Ярослав сам решает догнать меня, когда мы с Ветой уже подходим к машине.

— Миша.

Останавливаюсь, слыша его голос. Киваю Виолетте на пассажирское сиденье, давая понять, чтобы залезала в машину. Она послушно открывает дверь и забирается в салон.

— Чего? — поворачиваюсь к нему.

— Где Лиза? — подходит ко мне вплотную. Смотрит серьезно.

— Спит в доме.

— С чего вдруг она спит средь бела дня?

Я мгновение молчу, разглядывая его сведенные брови. Он напряжен.

— У тебя какая-то особая тяга к девушкам с фамилией Самойлова? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что ты всю жизнь ошивался вокруг Лизы, а теперь взял в оборот Иру. Лучше оставь их обеих.

— А то что? — повышает голос и усмехается.

— А то зубов не досчитаешься.

Яр скептически смеется. Как же он меня бесит. С детства. Эта их дружба с Лизой меня всегда просто вымораживала. Вечно он везде с ней. Весь Инстаграм в совместных фотографиях что у нее, что у него. И бейсбол этот, в который Лиза играет вместе с ним…

Что это вообще за игра дебильная?

— А я смотрю, ты все не успокоишься по поводу нашей с Лизой дружбы. — Говорит, отсмеявшись. — Завидуешь? Или ревнуешь?

Последнее слово вгоняет меня в ступор. Потому что, черт возьми, оно как никак лучше подходит к тому, что я чувствую, когда вижу их вдвоем.

И это как чистосердечное признание самому себе.

Ведь нет ничего сложнее, чем признаться самому себе в том, в чем признаваться не хочется.

— Я тебя предупредил, — выдавливаю, глядя в глаза Ярославу, и сажусь в машину.

За секунду завожу мотор и бью по газам, оставляя придурка стоять в столбе пыли. Я выжимаю педаль почти до упора, хотя Золотой ручей это всего лишь небольшой элитный поселок, и максимально допустимый здесь скоростной режим — 60 километров в час. Но это признание самому себе разъедает внутренности, словно ядовитая кислота, заставляя творить на дороге безумные вещи.

— Миш, давай чуть помедленнее, — осторожно говорит Виолетта, которая уже вжалась в кресло.

Я и сам понимаю, что пора бы успокоиться, но не могу, потому что руками и телом до сих ощущаю тепло Лизы. Как она прижималась ко мне в ванной, когда я ее обнял. Как схватила за шею и притянула к себе, когда я опустил ее на кровать. А ее запах… Он всегда не давал мне покоя.

Постепенно беру себя в руки и снижаю скорость. Мы уже выехали на трассу и действительно не хочется, чтобы на хвосте повисли менты, требующие в громкоговоритель остановиться. Еще минут через десять мне окончательно удается совладать с собой, и я даже включаю музыку.

— У тебя очень милая семья, — подает голос Виолетта.

— Ты им тоже понравилась.

Замечаю боковым зрением, как она улыбается.

— У тебя такая крутая мама! Она училась в Гарварде! — восхищенно выпаливает. — Это же обалдеть просто! Гарвард!

— Угу.

— Теперь понятно, почему твои родители так хотят, чтобы ты получил диплом, — слегка смеется. — У них ведь такое престижное образование.

— Да, и только я один в нашей семье всегда ненавидел учиться.

— Но внешне ты на своих родителей не очень похож, кстати.

— Мама говорила, что я пошел в ее бабушку.

Однажды лет в 13 я и сам задал родительнице этот вопрос: почему Ира и Леша похожи на них с папой, а я — нет? Мама ответила, что я точная копия ее бабушки, которой уже давно нет в живых.

Вета тянется ко мне рукой и взлохмачивает волосы на макушке. Затем аккуратно ведет пальцами к затылку, спускается по шее, слегка царапает ее ноготками. Ненасытная кошка.

Сворачиваю машину на проселочную дорогу и отъезжаю метров 500 на безлюдный пустырь. Виолетта уже расстегивает мои брюки и забирается на меня сверху. Я же спешу расстегнуть молнию ее платья и спустить его вниз, оставляя девушку лишь в красивом белом лифчике. Несколько секунд просто смотрю на Виолетту.

Кареглазая брюнетка с загаром. Мой идеальный типаж. Именно таких девушек я всегда себе выбирал. Бывали еще шатенки, рыжие с веснушками, крашенные в экстремальные цвета типа розового или зеленого, но чаще все-таки брюнетки. И только блондинок у меня никогда не было.

Давай, Миша, скажи честно самому себе, почему у тебя никогда не было блондинок. Сделай еще одно чистосердечное признание.

Расстегиваю ее лифчик и бросаю на соседнее сиденье. Привлекаю Виолетту к себе и глубоко вдыхаю приторно сладкий запах девушки. Мне нужно вытравить из головы запах айвы. Беру в ладонь длинные черные волосы и просеиваю их сквозь пальцы. Нужно вытравить из памяти светлые волосы.

У меня нет ничего кроме чертовой интуиции, а записывать себя в извращенцы очень не хочется. Поэтому и не было никогда блондинок. Потому что любая светлая женская голова слишком напоминает.

Утром ближайшего понедельника я вместо осточертевшего института еду в клинику, специализирующуюся на анализах ДНК. Я не колеблюсь ни секунды. Со мной только моя интуиция, а против меня все остальное: факты, доказательства, здравый смысл… Но я все равно делаю это.

— Здравствуйте, мне нужно провести анализ ДНК, — говорю на ресепшене девушке в белом халате.

— Что именно хотите проверить? Генетическую предрасположенность к заболеваниям, этническую принадлежность, родство?

— Родство!

— С кем?

— С девушкой, с которой у меня предположительно общий отец. Матери разные.

— В вашем случае нужно делать анализ ДНК «Универсальное родство», — она просовывает мне в окошко какую-то бумажку. — Заполните анкету и привозите биоматериал. Анализ будет готов через пять дней после того, как мы получим образцы: ваши и вашей предполагаемой сестры.

— У меня с собой биоматериал. Волосы.

Сотрудница регистратуры отрицательно качает головой.

— Стандартный биоматериал — это забор слюны ватными палочками с внутренней стороны щеки. Называется буккальный эпителий. Палочки необходимо запечатать в чистый белый конверт…

— У меня нет слюны, — перебиваю ее. — Разве нельзя сделать тест по волосам?

Она немного медлит.

— Можно, — наконец-то говорит. — Но это уже будет нестандартный биоматериал, а значит, результата ждать на пять дней дольше. Волосы с луковицами и неокрашенные?

— С чем? — не понимаю ее вопрос.

— Волосы выдернуты из головы? И ваша предполагаемая сестра их не красит?

— Волосы срезаны, — отвечаю, а затем мгновение медлю, вспоминая, красилась ли Лиза когда-нибудь. По-моему, она год назад или чуть больше свои светлые волосы еще как-то дополнительно осветляла. — И да, наверное, немного окрашенные.

— Тогда анализ невозможен, — бескомпромиссно заявляет девушка. — Волосы должны быть исключительно, вырваны из головы с луковицей. А если они окрашены, то точность результата снижается. Все-таки советую вам пойти стандартным путем и предоставить образцы слюны.

У меня внутри все просто опускается. Как мне без каких-либо объяснений засунуть Лизе в рот ватную палочку?

Нет, я, конечно, могу…

— А еще как-нибудь можно сдать анализ ДНК? — нетерпеливо спрашиваю. — Помимо слюны есть варианты?

— Из нестандартных образцов также принимаются кровь на ткани, ушная сера, жевательная резинка, окурки от сигарет, выделения из носа, ногти, зубная щетка. Если проверяете родство с девушкой, то еще подойдут прокладки или тампоны с менструальной кровью.

Охренеть.

— Что-то из этого вы можете предоставить? — беззаботно спрашивает, будто не назвала мне сейчас список невозможного.

— Тампоны! — рявкаю и разворачиваюсь, чтобы сесть на диван в холле и обдумать услышанное.

Итак, что я могу сделать?

Могу по традиции схватить Лизу за шею, вжать в стену и силой засунуть ей в рот ватную палочку. Но это будет ппц странно. Теоретически могу вытащить волосы с луковицей из ее расчески в Золотом ручье. Но, во-первых, они у нее немного окрашены, во-вторых, Лизиной расческой могла пользоваться Ира. Кровь в любом виде не вариант, жвачка тоже. Окурков нет, потому что Лиза не курит.

А вот зубная щетка — это уже более вероятно. Можно забрать ее щетку из Золотого ручья.

Подскакиваю с дивана и тут же подлетаю обратно к ресепшену.

— Извините, а к зубным щеткам есть какие-нибудь требования?

— Да, они должны быть с ежедневным сроком использования не менее, чем 30 дней. Для транспортировки помещаются в чистый бумажный конверт.

Черт. Лиза редко остается в Золотом ручье, а значит, ее зубная щетка, которая там хранится, редко используется.

Честное слово, никогда бы не подумал, что сдать анализ ДНК — это такой квест! В 21 веке! Когда медицина, казалось бы, колоссально шагнула вперед. Уже даже зафиксированы два случая полного излечения от СПИДа! А сделать анализ ДНК по срезанным окрашенным волосам нельзя.

— Вот требования, как обращаться с зубными щетками, — протягивает мне листок.

На бумаге формата А4 пошагово изображено, как правильно брать в руки щетку и запечатывать в конверт.

— Спасибо, — буркаю в ответ.

Я выхожу из клиники, сажусь в машину, но не уезжаю. Барабаню пальцами по рулю и думаю, думаю, думаю.

Все-таки самый простой вариант — это зубная щетка. Но как мне ее получить? У меня нет ключей от Лизиной квартиры.

Решение проблемы приходит ко мне словно озарение. Я быстро достаю из кармана мобильник и звоню Ване — гаишнику, который когда-то давно постоянно тормозил меня на дорогах, а затем привел заниматься в мой клуб своего сына и помог мне договориться о трассах для гонок.

— Вань, привет! — ору в трубку, как только он отвечает.

— Привет! — смеется. — Дай угадаю, новые гаишники не дают тебе спокойно кататься?

— И это тоже, но сейчас я к тебе по другому поводу.

— По какому?

— Мне срочно нужен мелкий вор-домушник, который умеет открывать двери отмычками. Найдешь мне такого?

На том конце провода повисает молчание.

— Зачем? — произносит единственное слово через несколько секунд.

А я уже подпрыгиваю на кресле от нетерпения.

— Вань, очень надо! Правда!

— Миш, — начинает серьезным тоном. — Проникновение на чужую частную собственность уголовно наказуемо.

— Это собственность моего отца! — я уже злюсь. — Блин, Вань, хватит лирики. Ты можешь помочь или нет?

Приятель тяжело вздыхает.

— Перезвоню тебе в течение часа.

Следующим утром я приезжаю в Лизин двор вместе с предоставленным мне Ваней домушником. Он не внушает мне доверия от слова совсем, но других вариантов у меня нет. Маленького роста, в дешевом спортивном костюме и кепкой на голове, он быстро рыскает глазами по салону моего автомобиля.

— Если из машины что-то пропадет, я тебя из-под земли достану, — предупреждаю тихо, но твердо.

Парень замирает, будто его поймали с поличным.

— Я только из тюрьмы, пять лет отсидел. Назад не хочу.

— Вот и отлично.

Дверь Лизиного подъезда открывается, и из него выходит она. У меня дыхание сбивается. На ней классическое черное пальто для ранней осени, синие джинсы и черные ботинки. На плече висит объемная сумка, наверняка с конспектами. Я провожаю Лизу взглядом, пока она не скрывается за углом дома, выжидаю 15 минут и говорю домушнику выходить.

По дороге к подъезду я успеваю несколько раз передумать и прозвать себя полным идиотом, но все же интуиция ведет меня вперед. У меня нет ничего кроме нее.

Мы выходим из лифта на нужном этаже, парень в спортивном костюме с опаской оглядывается по сторонам и подходит к двери. Быстро орудует в замке какими-то шпильками, и он щелкает. Дверь слегка открывается.

— Жди между этажами, — тихо бросаю ему и захожу в квартиру.

В нос тут же проникает Лизин запах, а ее вещи давят чуть ли не физически.

Очень. Много. Ее. Вещей.

Косметика на столике с зеркалом. Куртки на крючках. Обувь у стены. Шарф на пуфике.

У меня ощущение, что я попал туда, где мне быть нельзя. Здесь ничего не предназначено для моих глаз. Это ее личная территория, ее личная жизнь, где мне нет места.

Но я все же снимаю ботинки и прохожу в квартиру. На диване в гостиной плед, а на журнальном столике ноутбук. Рядом с ним кружка. Я тут же представляю, как Лиза лежит тут вечерами, смотрит фильмы и пьет чай.

Хотя нет, какао. По вечерам Лиза любит пить какао.

Дальше по коридору кухня. Аккуратный светлый гарнитур, навороченная кофемашина, в раковине одна тарелка. Зачем-то открываю холодильник. Йогурты, овощи, кастрюля с супом. Вдруг понимаю, что никогда не ел ее стряпню. А ведь Лиза, должно быть, умеет готовить, раз уже два года живет одна.

Выхожу из кухни и иду дальше. Закрытая дверь. Опускаю ручку и попадаю во все розовое. Я узнаю эту комнату. Это ее детская спальня. Та же кровать с балдахином, те же игрушки: куклы, мягкие единороги. Она до сих пор спит в этой вселенной принцессы? Судя по толстому слою пыли на поверхностях — вряд ли. Складывается ощущение, что в эту комнату давно никто не заходил.

Закрываю дверь и направляюсь в последнюю спальню. Ванная тут рядом, она открыта, но я не спешу заходить за зубной щеткой. Попав в третью комнату я понимаю, что тут теперь Лиза и спит, а не в том детском розовом безобразии. Стильные бежевые и коричневые тона, мягкий серый ковер, в котором тонут ноги. Кровать большая, двуспальная, как в европейских отелях. Огромный зеркальный шкаф на всю стену. Я подхожу к нему и отодвигаю дверцу.

Лизин аромат бьет в лицо порывом воздуха. Тут же обволакивает меня. Я провожу рукой по ее платьям на вешалках. У нее много одежды, но больше половины из тут висящего я никогда на Лизе не видел. Хотя вот это небесно-голубое платье, мне кажется, очень подойдет к ее серым глазам.

Силой заставляю себя закрыть шкаф. Нужно сделать то, за чем я сюда пришел. В ванной в стаканчике у раковины всего одна зубная щетка. Кажется, еще мокрая после использования этим утром. Достаю чистый пинцет из пластикового пакета, аккуратно цепляю им зубную щетку и помещаю ее в новый белый конверт. Надеюсь, Лиза использует эту щетку больше 30 дней, а не купила ее неделю назад. Иначе я не знаю, как мне еще взять образец ее ДНК. Не в мусорке же копаться в поисках использованной прокладки. Хотя, мне кажется, я уже способен и на это.

Обувшись в прихожей, я бросаю последний взгляд на Лизину квартиру. Ощущение — что я прикоснулся к ее жизни. Той, что скрыта ото всех посторонних глаз. Интересно, почему она два года назад в 18 лет резко решила жить одна? Я в 24 продолжаю жить с родителями. Просто я люблю свою семью, люблю мелких, люблю наши вечера в гостиной под монотонный звук телевизора. Когда живешь один, конечно, проще водить к себе девушек, но, выбирая между телками и семейным уютом, я выбрал второе. К тому же у меня в кабинете в моем клубе раскладывается диван, а в шкафу лежат несколько комплектов постельного белья. И там же в кабинете есть своя ванная. Мы с Виолеттой теперь спим в моем клубе, если хотим провести ночь вместе.

Силой заставляю себя покинуть Лизину квартиру. Домушник осторожно выглядывает из-за лестницы, и я глазами даю ему знак закрыть дверь. Он возится с замком, и он снова закрывается. У машины я даю парню несколько пятитысячных купюр.

— Если я узнаю, что ты вернулся в эту квартиру, что-то оттуда стащил и, не дай бог, тронул девушку, которая там живет, ты покойник. Все ясно?

Домушник послушно кивает, быстро прячет в карман деньги и чуть ли не бежит прочь со двора.

Я направляюсь в ту же клинику, игнорируя звонки и сообщения Виолетты с вопросами, почему я не на парах. Мне пришлось проделать целую спецоперацию, и отступать я не намерен. Хотя все факты продолжают кричать о том, что я сумасшедший. У нас один отец, это железно. Да, в детстве я был уверен, что Лиза — это какая-то левая девочка, которой папа помогает из жалости, но сейчас я не могу не замечать их внешнего сходства. Лиза похожа на отца.

Но я все равно захожу в клинику, уверенно направляюсь к ресепшену и говорю той же самой девушке за стеклом, что и вчера, о наличии необходимого биометариала. Она узнает меня, кивает головой и выдает талон на очередь к врачу.

Меня принимает мужик в белом халате. Я отдаю ему заполненную анкету, а также два конверта с зубными щетками: моей и Лизиной.

— Результат будет готов через десять дней. — Говорит мужик. — Вам придет письмо на почту.

— Почему так долго?

— Потому что нестандартный биоматериал. Если бы была слюна, то результат был бы через пять дней. А так в два раза дольше.

— У нас один отец, но разные матери. Что там будет написано? Родство 50 %?

— Нет, — отрицательно качает головой. — Если индекс родства больше 10, то родство есть. Если индекс меньше 0,1, то родства нет. Если индекс родства будет от 0,1 до 10, это означает, что результат не определился и нужно повторить анализ.

Как все сложно.

— Хорошо, спасибо, буду ждать письма на почту.

И с чувством выполненного долга я выхожу из клиники.

10 дней.

Самые тяжелые и одновременно самые счастливые 10 дней в моей жизни.

В эти дни есть все: радость, счастье, восторг, беззаботность, наслаждение…

А еще томительное ожидание и страх.

Страх — увидеть результат. Каким бы он ни был.

Я учу Иру водить машину. Сестра психует, капризно хнычет и от злости бьет по рулю. А я смотрю на мелкую и забавляюсь. Точно так же, когда ей было четыре года, я учил ее водить двухколесный велосипед. Она падала, разбивала до крови коленки и лила слезы. Но все равно твердо и упорно шла к своей цели, пока не добилась ее.

В этом вся Ира. Как бы тяжело ни было, она продолжает идти вперед. Плачет, ругается, но идет вперед. Несмотря ни на что.

С Лешкой мы устраиваем заезд на мотоциклах. Брату всего 14, но он уже отлично водит железного коня. Обкатываем с ним с ветерком мой новый гоночный маршрут под Мытищами, а потом идем на всю ночь на рок-концерт любимой группы.

Несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, мне никогда не было скучно с Лешей. Мы с ним не только родные братья, но еще и лучшие друзья. Через несколько лет он уедет учиться в Гарвард, как того желает мама, и мы редко будем видеться.

— Ты хоть хочешь туда? — спрашиваю я Лешку, когда мы едем домой с концерта.

— Куда?

— В Гарвард.

Брат пожимает плечами.

— Не столько хочу в Гарвард, сколько просто уехать подальше отсюда. Не важно, куда.

Я отрываюсь от дороги и перевожу взгляд на брата.

— Чтобы кое-кого никогда больше не видеть и не встречать?

Леха не отвечает, но я и так понимаю, что угадал.

Я еду в Золотой ручей лично поздравить дедушку с прошедшим днем рождения. Мама, конечно, передала ему подарок и мои наилучшие пожелания, но я все равно мучаюсь угрызениями совести, что уехал с его юбилея, не увидевшись лично. Дедушка Игорь крепко меня обнимает и говорит, что ни капли не обижается. Мама тогда передала ему, что мне нужно было в клуб, а уж Игорь Морозов, как никто другой, уважает собственный бизнес.

Я иду с родителями в театр. Это настоящее мучение, но я вдруг подумал, что давно не проводил время с отцом и матерью. Мы смотрим «Три сестры» Чехова в исполнении известных актеров, а потом отправляемся ужинать в ресторан.

Говорим о разном, но больше о нашей семье, чем о делах и работе. Ира в 11 классе, и надо думать, что ей подарить на выпускной. Что-то помимо машины, о которой она мечтает. Леша делает хорошие успехи в плавании, и мама уже размечталась, что его возьмут в команду пловцов Гарварда, когда он туда поступит.

Этот ужин с родителями мог бы быть идеальным, если бы у родителей резко не испортилось настроение из-за случайной встречи с неизвестным мужчиной.

— Здравствуй, Кристина, — слышится откуда-то сбоку, и мы втроем резко оборачиваемся.

Рядом с нашим столом стоит пожилой мужчина, похожий на типичного «нового русского». Бритая голова, толстая золотая цепь на шее. Малинового пиджака только не хватает. Рядом с ним тощая блондинка на шпильках с маленькой собачкой в руках.

— Здравствуйте, — выдавливает мать, уставившись на мужчину глазами, полными ужаса.

— Очень давно не виделись, — он слегка улыбается. — Ты такая же, как и 20 лет назад. Я сразу узнал тебя.

Кровь отлила от маминого лица, отец быстро переводит взгляд с мужчины на меня и обратно на мужчину. «Новый русский», видимо, ждет от мамы какого-то ответа, но она, кажется, разучилась говорить. Тогда мужчина решает продолжить:

— Я знаю, что ты навещаешь могилу моей дочери. Ты была ей настоящей подругой. — Затем впивается глазами в меня. — А это ваш старший сын Михаил, я так понимаю?

— Да, — твердо заявляет отец. — Это наш с Кристиной сын. Вы что-то еще хотели?

Мужчина расплывается в улыбке.

— Нет, что вы. Просто не смог пройти мимо, когда увидел. Хорошего вечера.

Он кивает нам, напоследок задерживается взглядом на мне и ведет блондинку на полголовы выше него в другой конец зала.

— Кто это был? — тихо спрашиваю я у родителей.

— Никто, — отрезает папа и подзывает официанта, чтобы попросить счет.

Уж не отец ли этой той самой маминой подруги, на могилу к которой она таскает меня каждый год? Задавать этот вопрос вслух я не решаюсь, поскольку родители и так белее, чем скатерть на столе в ресторане.

И, конечно, все 10 дней у меня драйв и безудержное веселье с Виолеттой. Это просто огонь-девушка. В ней идеально сочетаются ум и отвязность. Просто поразительно, как днем она может внимательно слушать каждое слово преподавателя, записывать за ним трехэтажные формулы, лучше всех отвечать на семинарах, а ночью…

О, а ночью она такое вытворяет…

Но с Виолеттой нет ощущения нирваны, рядом с ней меня не рвет в клочья. И мне нравится это. Мне нравится, что рядом с ней я могу владеть собой и своими эмоциями, могу держать все под контролем, могу сохранять здравый смысл. Впрочем, думаю, так было бы рядом с любой другой девушкой, а не только с Виолеттой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Ведь крышу мне сносит только от одного конкретного человека. И это просто больное сумасшествие.

Я не смог найти в себе силы выбросить срезанную прядь ее волос. Положил пластиковый пакетик в ящик стола в своем кабинете в клубе и иногда достаю его. Беру в пальцы мягкую шелковистую прядь, а потом ощущаю на них ее запах.

Я чертов псих. Параноик. Пора уже признать это.

Лиза, Лиза, Лиза…

Четыре буквы ее имени убивают и исцеляют меня одновременно.

Вся наша история — это бомба замедленного действия. Однажды она должна была рвануть.

Письмо приходит на почту дождливым октябрьским днем. У меня будто весь воздух из легких выбивает, когда я вижу пуш на экране смартфона. Несколько бесконечно долгих секунд я гипнотизирую уведомление, а потом все же заставляю себя дрожащими пальцами открыть почту.

Я пропускаю стандартное приветствие в теле письма и спешу тыкнуть на прикрепленный пдф-файл. Глаза тут же цепляются за фразу:

«Индекс родства <0.1 — родство отсутствует»

И я чувствую, как в глазах резко темнеет, а земля уходит у меня из-под ног…

Быстро моргаю, пытаясь прогнать темную пелену. Экран телефона снова приобретает свои очертания, но в глазах пляшут противные букашки. Я не знаю, сколько секунд, минут или часов я смотрю на эту фразу. Счет времени для меня остановился.

Сердцебиение заглушает все внешние шумы. Я не слышу гул голосов в коридоре института. Я не слышу, как кто-то включает на телефоне музыку без наушников. Я не слышу вопрос Виолетты, обращенный ко мне.

Единственное, что слышу — это мое сердце, которое колотится о ребра до острой боли в груди.

Кто-то трясет меня за плечо. Мозг очень медленно воспринимает чужое прикосновение к телу. Меня как будто засосало в черную дыру, из которой не выбраться.

Чужая рука касается моего лица и поднимает его на себя. Расфокусированным взглядом я вижу обеспокоенную Виолетту. Она что-то говорит, но я не слышу.

Я смотрю на нее непонимающим взглядом, пока сзади кто-то резко на меня не налетает.

— Сорри, чувак, я случайно, — говорит какой-то парень и тут же исчезает в толпе студентов.

И это как толчок со дна на поверхность. Глубокий вдох — и я прихожу в себя.

— Мне надо уехать. Прости, — быстро бросаю Виолетте и несусь в сторону лестницы.

Перепрыгивая через ступеньки и расталкивая всех локтями, я вылетаю из здания. В лицо моментально бьет холодный ливень, но я его не чувствую. Добегаю до машины и залезаю в салон. Тело колотит мелкая дрожь, руки трясутся. Но я все равно завожу мотор и направляюсь в клинику.

Этого просто не может быть. Это какая-то ошибка. У нас с Лизой один отец, это железобетонно. Она ведь так на него похожа.

Какой же я идиот. Дебил. Придурок. Мне надо лечь в психбольницу.

Нормальный человек никогда бы не сделал такую глупость. Как я вообще мог думать, что мы с ней не родственники?

Не останавливаясь на светофорах и не пропуская пешеходов, я доезжаю до клиники за каких-то 15 минут. Врываюсь в здание, бегу прямиком в кабинет врача и открываю дверь чуть ли не с ноги.

— Молодой человек, вы что себе позволяете!? — мужик в белом халате давится чаем. Возле него стоит открытый контейнер с котлетами.

— Мне пришел результат! — ору. — Тут какая-то ошибка!

Не обращая внимания на его ошарашенное лицо, я быстро достаю из кармана мобильник и открываю пдф-файл. Тут же тычу им врачу.

— Вот! Написано, что нет родства.

Мужчина смотрит на экран, затем поднимает на меня безразличный взгляд. Он настолько спокоен, что на контрасте с ним я, должно быть, выгляжу, как человек, который только что прошел забег с препятствиями. Слышу, как возле меня что-то капает. Опускаю глаза в пол и вижу, растекающуюся подо мной огромную лужу. Я промок до нитки и не надел бахилы, когда вошел в клинику.

— Если написано, что нет родства, значит, его нет. — Пожимает плечами.

— Но это невозможно! — кричу. — У нас один отец!

Мужик тяжело вздыхает и снимает с себя очки. Трет глаза. А мой нос улавливает тошнотворный запах жаренных котлет, что доносится из его контейнера. Быстро сглатываю, пытаясь прогнать рвотный рефлекс.

— Молодой человек, — начинает ровным тихим голосом. — Если у вас есть сомнения в достоверности результата ДНК-анализа, то можете его пересдать. Но как врач, семь лет работающий в этой клинике, я вас уверяю: ошибки быть не может. У вас, — он снова переводит взгляд на экран смартфона и читает, прищурившись, — и у Елизаветы Самойловой нет никаких родственников. Вообще. Вы чужие посторонние друг другу люди.

— У нас общий отец! — настаиваю на своем.

— У вас нет общего отца. У вас вообще ничего общего нет: ни отца, ни матери, ни дедушки, ни троюродной тети. Но, повторюсь, если не верите, можете пересдать анализ. Если сомневаетесь в нашей клинике, можете пойти в другую. В Москве их полно. — Мужчина смотрит на меня с сочувствием. — А теперь покиньте, пожалуйста, мой кабинет, будьте так добры. У меня законный обеденный перерыв.

Врач возвращается к котлетам, теряя ко мне всякий интерес. Я послушно разворачиваюсь и на ватных ногах выхожу из клиники. Дождь по-прежнему льет, а я по-прежнему не чувствую его. Подхожу к машине и опускаюсь руками на капот.

«У вас нет общего отца».

Эти слова пульсируют в висках, и я крепко зажмуриваюсь, чтобы остановить букашек, которые снова заплясали перед глазами.

Боже… В памяти всплывает ее лицо.

Я ведь всегда это чувствовал.

Лиза, Лиза, Лиза…

Всегда ведь знал, что у нас с ней нет совершенно ничего общего. С самой первой секунды, как увидел ее.

Я помню себя с четырех лет. И мое первое воспоминание — Она.

Уже тогда, в четыре года, я понял, что это все какая-то разводка. Не сестра она мне.

Отрываюсь от машины и встаю ровно на ноги. Дождь усилился. У меня полные ботинки воды, ливень заливает за шиворот, воздух свистит от порывов ветра. Удивительно, но я ничего этого не чувствую.

На автомате дергаю ручку водительской двери, и она тут же открывается. Я даже не закрыл автомобиль, когда приехал сюда. Падаю лбом на руль и так и сижу. В голове какой-то кисель. Мне не удается зацепиться ни за одну мысль из тех, что пчелиным роем крутятся сейчас в голове.

Я нахожусь в каком-то странном состоянии полузабытья. Не понимаю, сон это или явь. Уже не жизнь, но еще и не ад — чистилище.

Зубы отбивают чечетку. Вдруг неожиданно чувствую озноб. Он пробирает до костей.

Господи, как же холодно.

Отрываюсь от руля, чтобы включить в салоне печку, но ничего не вижу. Темнота застилает глаза. Я будто в ледяном подвале без освещения. Судорожно верчу головой по сторонам и не сразу понимаю, что на улице ночь.

Сколько я так просидел?

Тянусь к мобильнику в кармане, касаюсь пальцем экрана и с удивлением обнаруживаю множество пропущенных вызовов от Виолетты, Сени и мамы. 20:00 — свидетельствуют цифры на экране.

Я что, уснул? И не слышал, как мне звонили?

Черт, надо ехать.

Ключи почему-то торчат в зажигании, поэтому я просто поворачиваю их. Я бросил открытую машину с ключами в ней, когда торопился в клинику.

По-прежнему ни черта не вижу, но продолжаю куда-то ехать. В мутном сознании медленно всплывают минувшие события. Домой, надо домой. Надо спросить, как так вышло.

Все тело колотит, как будто я стою голый в Крещенскую ночь. Печка включена на максимум, но не помогает.

И почему так темно?

Сбоку раздается громкий сигнал клаксона и возмущенный крик:

— Фары включи, дебил!

Что?

На автомате тянусь к кнопкам и нажимаю. Становится светлее.

От ужасного холода зуб на зуб не попадает. Каким-то чудом я доезжаю до дома, хотя практически не соображаю. Странно, как я даже в аварию не попал.

— Миша, ты куда пропал!? — мама выбегает со стороны кухни, когда я вваливаюсь в квартиру. С подозрением осматривает меня с головы до ног. — Ты попал под дождь? Не взял с собой зонт?

Подходит ко мне и прикладывает ладонь ко лбу.

— Ты заболел! — восклицает. — Лоб горит. Снимай давай всю мокрую одежду.

Боже, о чем она вообще говорит??

— Где папа? — задаю вопрос. Голос выходит севшим и хриплым. Горло пробирает такой болью, будто кошки разодрали.

— На кухне. Мы чай пьем. Ира и Леша вот-вот вернутся от репетиторов.

Я обхожу мать и, не снимая с себя куртки и ботинок, направляюсь прямиком на кухню. Отец действительно сидит за столом с кружкой в руках.

— Виолетта объявила тебя в розыск, — смотрит на меня и смеется.

— Миша, сними мокрую одежду, — мама забегает следом на кухню. — Не хватало еще воспаления легких!

Я не замечаю ее. Вглядываюсь в лицо отца и вижу Лизу. Тело дрожит, руки дрожат, сердце сбивается с ритма. То учащается, то, наоборот, замирает.

И как же больно смотреть на него и осознавать, что я ни грамма, ни капли на него не похож. А Лиза похожа.

— Я не твой сын, да? — произношу не своим голосом.

— Что? — не понимает моего вопроса.

— Я не твой сын. Так ведь?

Его лицо за секунду искажается гримасой ужаса. Чувствую движение справа и поворачиваю голову. Мама вжалась в стену. Хлопает огромными синими глазами.

— Миша, ты о чем? — произносит мужчина за столом.

— Я сделал анализ, сравнил свой ДНК и Лизы. Мы с ней не родственники. Значит, или она не твоя дочь, или я не твой сын.

Я продолжаю смотреть на него выжидающе. В груди загорается надежда. Маленький-маленький лучик. Я не хочу замечать их с Лизой внешнего сходства, я просто хочу услышать от него слова о том, что я его сын.

Мало ли на свете похожих внешне людей? В кино же подбирают похожих актеров, чтобы они играли родственников.

Но он не произносит ни слова. Просто смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Побледнел.

— Зачем ты это сделал? — наконец, выдавливает из себя.

Сбоку раздаются странные скулящие звуки. Механически поворачиваю голову. Мама закрыла лицо ладонями и плачет, согнувшись пополам.

— Потому что всегда чувствовал, что она мне не сестра, — отвечаю на его вопрос.

— Миша… — мужчина поднимается из-за стола и делает ко мне шаг. Он растерян. И… я вижу в его глазах слезы. — Мы сейчас с мамой тебе кое-что скажем…

— Замолчи! — мать отрывает заплаканное лицо от ладоней. — Максим, замолчи!

— Кристина, мы должны…

— Нет! — вопит. — Нет!

— Время пришло, — шепчет.

Я перевожу взгляд с него на нее и с нее на него. Это будто происходит не со мной. Я как будто стою и смотрю на все это со стороны.

На женщину, которая горько плачет и сползает спиной по стене.

На мужчину, который не обращает на ее слезы внимания и делает еще один шаг ко мне.

«А обычно он ее обнимает и утешает, когда она плачет», — вдруг проносится в голове.

— Миша, — голос мужчины проникает в уши эхом. Прикосновение его руки к моей заставляет меня оторвать взгляд от рыдающей женщины и посмотреть на него. — Миша, мы с мамой тебя очень любим. Ты же знаешь это?

Я не отвечаю. Ведь это все не со мной.

Это не со мной. Это не со мной. Это не со мной.

— Миша, сынок, — продолжает, крепко сжимая мою ладонь. — Мы… — запинается. — Мы не твои настоящие родители. — Он набирает полную грудь воздуха. — Мы усыновили тебя.

В эту секунду женщина издает истошный вопль.

— А? — только и могу выдавить.

Это не со мной. Это не со мной. Это не со мной.

Громкий хлопок двери, и я спиной, затылком, кожей чувствую ЕЕ появление.

— Всем привет! — ЕЕ голос. Звонкий. Веселый. — Ну и погода! Так холодно! Я к вам сегодня с ночевкой.

Мужчина продолжает держать мою руку в своей, по его щеке скатывается одинокая слеза. Женщина у стены продолжает рыдать белугой.

— Миша, это ничего не меняет. Ты наш сын, несмотря ни на что, — тихо говорит он.

Это не со мной. Это не со мной. Это не со мной.

Я выдергиваю руку и отшатываюсь назад. ОНА заходит на кухню.

— Что случилось? — обеспокоенно оглядывает нас всех. — Пааап, — она подходит к нему. — Папа, что произошло? — ее голос срывается.

«Папа».

Для нее он — папа.

Делаю еще шаг назад. И еще.

Мужчина не отвечает на ее вопрос. Женщина у стены продолжает громко плакать. И тогда ОНА поворачивается ко мне.

— Миша, — направляется в мою сторону. — Миша, что произошло?

Я продолжаю пятиться назад. Смотреть на нее и пятиться назад.

— Миша! — онауже тоже срывается на плач.

Это не со мной. Это не со мной. Это не со мной.

Это со мной.

Осознание сказанных мужчиной слов вонзается в грудь смертельными пулями. Душа кричит и истекает кровью. Воет раненным зверем. Умирает.

Я останавливаюсь, уперевшись спиной в какой-то предмет. Она подходит вплотную, не сводя растерянного взгляда с моего лица.

— Меня усыновили, — хриплю не своим голосом.

Надо же, еще жив. Еще могу говорить.

Она делает глубокий глоток воздуха через рот и уже через секунду обнимает меня.

— Миша… — выдыхает мое имя. — Все будет хорошо. Я с тобой, слышишь?

Ее щека касается моей щеки. Запах айвы проникает в ноздри и доходит до нервных окончаний.

И тогда просыпается гнев.

— Я… тебя… ненавижу… — шепчу ей на ухо и в ту же секунду силой отшвыриваю к стене.

Лиза отлетает к шкафу в коридоре, и я будто на собственной шкуре чувствую физическую боль от ее удара. Первый порыв — броситься к ней, но я сдерживаю себя. Она зажмуривает глаза и сгибается пополам, издавая стон.

Пользуясь этой секундной заминкой, я стремительно направляюсь в свою комнату. Но как только я переступаю ее порог, на меня начинают давить стены. Спальня будто уменьшается в размерах, захватывая меня в тиски. Я трясу головой, чтобы прогнать это ощущение. Ноги еле держат, и я хватаюсь рукой за письменный стол.

Медленно обвожу глазами комнату, в которой я вырос. Вдруг резко все начинает казаться чужим. Я прожил в чужой комнате, в чужой квартире, с чужой семьей.

Я прожил чужую жизнь.

Мне даже мое тело начинает казаться чужим, и появляется сумасшедшее желание содрать с себя кожу. Если бы это было возможно, клянусь, я бы сделал это незамедлительно. Содрал бы с себя скальп, а затем и весь кожный покров.

Хочется быстрее убежать отсюда. Подальше от этой чужой жизни и никогда в нее не возвращаться.

Я подхожу к кровати и достаю из-под нее спортивную сумку, с которой раньше ездил на соревнования по каратэ. Открываю шкаф и начинаю быстро снимать одежду с вешалок, но через несколько секунд замираю. Смотрю на тряпки в своих руках и пытаюсь понять: я их сам себе покупал или мне их купили они?

Я ничего от них не хочу.

Швыряю шмотки обратно в шкаф. Глаза цепляются за несколько толстовок и рубашек, которые я совершенно точно купил себе сам за свои личные деньги. Кидаю их в сумку. Быстро перебираю вешалки, отбирая только те вещи, которые были приобретены мною самостоятельно. У мамы, то есть, у этой женщины дурацкая привычка покупать мне, Леше и Ире одежду. До сих пор, несмотря на то, что мы уже взрослые.

Тело будто парализует, когда я вспоминаю об Ире и Леше. Жадно хватаю ртом воздух от осознания того, что они мне не брат и сестра. Боже… Они мне чужие. Я не их старший брат, на которого они всегда хотели равняться и к мнению которого всегда прислушивались.

Перед глазами стремительно темнеет, и я валюсь на кровать. Она кажется мне чужой. Не моей.

Абсолютно все здесь мне чужое. Люди. Предметы. Воспоминания. Жизнь.

Все чужое, все не мое.

И я как будто тоже сам себе чужой. Я — не я. Не Самойлов Михаил Максимович.

Даже мое имя кажется мне чужим.

С большим усилием я отрываю себя от этой чужой кровати и поднимаюсь на ноги. Я еле на них стою, еле двигаюсь. Хочется просто упасть и сдохнуть, но вместо этого я кидаю в сумку еще несколько вещей и выхожу из комнаты. Нужно нахрен убираться отсюда. От них всех. От всего чужого. И от всей этой лжи, в который они меня держали.

Лиза продолжает сидеть на полу у шкафа в коридоре. Она подтянула к себе колени и опустила на них лицо. Я на секунду замираю у входной двери, не имея возможности отвести от нее взгляда. Она медленно поднимает голову, и наши глаза встречаются.

Что я вижу в ее двух бездонных серых озерах? Что угодно, кроме удивления. Все происходящее совершенно точно не кажется ей странным.

Правый уголок ее губ едва заметно ползет вверх.

— Ты всю жизнь орал до посинения, что я тебе не сестра, — произносит глухо. — Накаркал.

До меня вдруг доносится плач женщины из кухни и тихий голос мужчины, ее утешающий. Игнорирую слова Лизы и, пошатываясь, направляюсь к ним. Мужчина обнимает женщину, которая рыдает ему в плечо. Как только я появляюсь на кухне, они оба вздрагивают и поворачиваются ко мне.

— Мои настоящие родители живы? — спрашиваю прямо.

Они оба смотрят на меня в испуге, опускают взгляд на сумку в руке.

— Миша, ты куда? — лепечет женщина.

— Я задал вопрос, — обрываю резко. — Мои настоящие родители живы?

При каждом произносимом мною звуке горло раздирает от боли. Кажется, что я наглотался битого стекла. Я едва держусь на ногах, меня кидает то в жар, то в холод, а сырая прилипшая к телу одежда заставляет ощущать себя будто на дне болота.

Впрочем, я и есть на этом самом дне.

— Мать нет, — тихо отвечает мужчина.

— А отец?

Он медлит с ответом.

— Мы не знаем, кто твой отец, — наконец, произносит.

На этом я разворачиваюсь и под новую порцию громких рыданий женщины направляюсь на выход. У двери снова опускаю взгляд на продолжающую сидеть у шкафа Лизу.

— Из нас двоих несчастной сироткой оказался я. — И у меня даже находятся силы издать легкий смешок. — Поздравляю. Ты выиграла в нашей войне длиною в жизнь.

Лиза поднимается с пола и подходит ко мне вплотную. Ее глаза слегка покраснели, но она совершенно точно не плачет. Ну да, чего ей плакать. Она радоваться должна, что уничтожила меня.

— Знаешь, я, пожалуй, открою бутылку шампанского, — произносит довольно дерзко и ухмыляется. — Мне действительно есть, что отпраздновать. Иди к своей Виолетте, — кривит физиономию, — пусть утешит тебя. А когда отойдешь от шока, позвони мне. Выпьем кофе как-нибудь.

Я в недоумении смотрю на ее самоуверенное лицо. Еще десять минут назад она, увидев произошедшее на кухне, срывалась на плач. А сейчас довольная собой скалит зубы.

Воистину Бестия.

— Я ненавижу тебя, — шепчу ей со всем чувством, каким могу, и падаю спиной на дверь, потому что силы совсем иссякли.

Это все из-за нее. Если бы не она, я бы никогда не узнал то, что не хочу знать.

Бестия улыбается еще шире. Медленно тянется к моему лицу и накрывает ладонью щеку. Я тут же откидываю голову назад, подальше от ее обжигающего прикосновения.

— Не смей меня трогать, — хриплю.

— Почему? — широко распахивает глаза. — Теперь ведь можно. Наконец-то.

Если бы у меня были силы, клянусь, я бы приложил ее лицом о стену, чтобы стереть это радостное выражение. Но я уже не держусь на ногах, поэтому просто опускаю дверную ручку и вываливаюсь в подъезд.

Не знаю, каким чудом мне удается спуститься по лестнице. Дождь и ветер усилились, и сейчас на улице практически ураган. Я делаю шаг по направлению к машине, но тут же торможу, глядя на «Хонду».

Эту машину они подарили мне на совершеннолетие.

Достаю из кармана джинс ключи и вышвыриваю их на дорогу, а затем ковыляю к проезжей части и начинаю голосовать. Сильнейшие порывы ветра сносят меня с ног, и, чтобы не упасть, мне приходится облокотиться на чей-то автомобиль.

Возле меня наконец-то тормозят разбитые «Жигули». Пассажирская дверь открывается, и я вижу через нее водителя кавказской национальности.

— На Ленинскую Слободу отвезешь? — пытаюсь своим севшим и хриплым голосом перекричать свистящий ветер.

— Садись, — басит водитель.

Я забираюсь в салон и, стуча зубами, пытаюсь согреться. В машине воняет перегаром и дешевыми сигаретами. Вдруг резко хочу курить. Нащупываю в кармане джинс пачку, пытаюсь вытащить ее, но не получается, потому что бумажная упаковка с никотиновыми палочками внутри промокла насквозь и крошится прямо в руках.

— Возьми, — водитель протягивает мне пачку «Примы».

Боже, они еще существуют?

Но мне сейчас не выбирать, поэтому трясущимися пальцами я достаю папиросу и пытаюсь поджечь ее спичкой. Получается только с третьего раза. Первая же затяжка оборачивается приступом неконтролируемого кашля, но я продолжаю втягивать в себя никотин. Хочу, чтобы он меня убил. Жаль, что это произойдет только лет через 30 непрерывного курения, а не сейчас.

Через 15 минут быстрой езды под хлещущий ливень водитель высаживает меня у моего клуба. Остался последний рывок. Держась рукой за стену, я кое-как добираюсь до своего кабинета и валюсь на диван, мечтая больше никогда не открывать глаза.

Я просыпаюсь от того, что нахожусь в воде. Вот только ощущение не приятной прохлады, которое испытываешь, когда плаваешь в озере в летнюю жару, а противной сырости, которая раздражает кожу. Поднять веки получается только со стоном.

— Миша, ты как? — доносится знакомый женский голос, и чья-то рука тут же опускается мне на лоб. — Не горячий. Температура спала.

Сквозь пелену в глазах мне еле-еле удается различить лицо Виолетты.

— Я жив? — выдавливаю с трудом. Голос выходит хриплым и севшим.

— Конечно, жив! — восклицает строго. — У тебя была температура почти 40 градусов. Я скорую вызывала.

Со стоном опускаю веки. В мутном, как болото, сознании постепенно всплывают минувшие события, а следом и желание сдохнуть.

Просто не могу поверить, что все это правда… Что все это произошло со мной…

В горле тут же образовывается ком. Попытки его сглотнуть оборачиваются неимоверной болью, и я морщусь.

— Миш, давай я поменяю постельное белье, — Виолетта гладит меня по лицу. — Ты сильно вспотел.

Ах вот откуда сырость.

— Сколько я так пролежал? — сиплю и кривлюсь от боли в горле.

— Два дня.

Я открываю глазу и оглядываю постель. Диван разобран, я раздет и укрыт одеялом.

— А кто разложил диван? Я засыпал на собранном.

Виолетта состраивает удивленную физиономию.

— Я раскладывала его и раздевала тебя. Потом вызвала скорую. Ты разве не помнишь?

— Нет.

— Ты умчался из института, ничего мне не сказав. — Произносит с обидой. — Я тебе целый день звонила и писала, ты не отвечал. Следующим утром мне написала твоя мама с вопросом, не знаю ли я, где ты находишься. Я ответила, что, наверное, ты в клубе. И вместо института я поехала утром сюда. Обнаружила тебя в насквозь мокрой одежде и с температурой почти 40. Тут же вызвала скорую и сказала твоей маме, что ты заболел. Ты не помнишь, как тебя осматривали врачи?

Я не отвечаю на вопрос. Каждое ее «мама» — ножом по сердцу. Чувствую, как под одеялом дрожат руки.

Боже, я просто не могу в это поверить…

— Она не моя мама, — говорю шепотом. Просто потому что ком в горле не дает произнести это нормальным голосом.

И эти слова — как вылить кипяток в лицо. Самому себе.

— Что? — не понимает Виолетта.

— Они меня усыновили, — выходит едва слышно. — Они не мои родители. Я узнал об этом в тот день, когда ушел из института.

Глубокий вдох наполняет легкие не кислородом, а ядом, так, что они разрываются. Я снова опускаю свинцовые веки. Не хочу видеть этот мир, полный лжи и песочных замков.

Рука Виолетты пробирается под одеяло и сжимает мою ладонь.

— Миш… — шепчет и тут же замолкает.

— Ничего не говори, — даже не прошу, а умоляю.

Она и не говорит. Ложится на диван рядом со мной и обнимает меня свободной рукой. Виолетта знает, когда нужно заткнуться. За это она мне и нравится.

И в идеальной тишине кабинета мозг один за одним подбрасывает мне воспоминания моего счастливого беззаботного детства.

Родители ведут меня в первый класс. Портфель за моей спиной, кажется, больше меня самого. Мама то и дело промокает глаза платком, а папа, наоборот, радуется.

— Начинается самый веселый и незабываемый период твоей жизни, Миша, — хлопает меня по плечу и широко улыбается. — Это подари учительнице, — дает мне в руки букет.

Мама одной рукой смахивает слезы, а второй бесконечно меня фотографирует. Через пару дней с десяток фотографий меня с букетом и большим портфелем за спиной украшают всю нашу квартиру.

Мы с родителями летом в Воронеже в гостях у дедушки по папе. Дед и отец собираются на всю ночь на рыбалку и берут меня с собой. Сначала я неумело управляюсь маленькой удочкой, которую дедушка Леша соорудил специально для меня, а потом бросаю это дело и иду в палатку. Но не ложусь спать, а слегка вытягиваю из нее спальник, забираюсь в него и смотрю на звездное небо. Слух приятно ласкают смех отца и деда вперемешку с пением сверчков. Я лежу довольный и мечтаю, чтобы эти летние каникулы не заканчивались никогда.

У меня детские соревнования по каратэ. Я довольно интенсивно занимаюсь с тренером, но дома перед выступлением отец отрабатывает со мной приемы дополнительно. Он приходит с работы пораньше, и мы оттачиваем удары в гостиной на ковре. На следующий день родители отменяют все свои дела и приходят за меня поболеть. А я на ринге кожей чувствую их поддержку.

Таких счастливых воспоминаний — тысячи. Ни разу за всю мою жизнь у меня не возникло мысли, что я расту в неродной семье, что Самойловы Максим и Кристина не мои настоящие родители. Я всегда был уверен, что это Лиза какая-то левая девочка, но никак не я.

Лиза…

Перед глазами тут же встает лицо девчонки. Вспоминаю ее с детства и по сегодняшний день. Лиза всегда была для меня, как красная тряпка для быка. Раздражала и бесила одним своим существованием. А чем старше я становился, тем сильнее росла моя одержимость ею. И наконец-то достигла своего апогея, принеся мне лишь разрушение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Все то, чем я бил ее на протяжении нашей войны длиною в жизнь, — обернулось против меня. Это хуже, чем пресловутый бумеранг.

В нашем случае это смертельные пули. Я пускал их в нее, а они развернулись в воздухе и прилетели мне в грудь.

Мне требуется 10 дней, чтобы полностью оправиться от болезни. Я целыми днями ем, лежу, смотрю в потолок и думаю о жизни. Виолетта живет со мной и помогает, как может, за что я ей безмерно благодарен. С одной стороны, я чувствую ее поддержку, а с другой, она не лезет с навязчивыми вопросами и глупыми словами утешения из серии «не переживай, все наладится». Она просто рядом и просто помогает.

Я не общаюсь эти 10 дней с родителями. Пока не готов к этому. Я не знаю, что им сказать и я не знаю, как мне теперь себя с ними вести и как к ним обращаться. В голове я по-прежнему называю их отцом и матерью, но просто потому что привык. Называть их по имени и уж тем более по имени-отчеству мне странно и дико.

Они тоже не выходят со мной на связь, и я знаю, почему. Во-первых, потому что у них всегда была позиция: «обиженному ребенку нужно дать пообижаться вдоволь, когда наобижается, сам выйдет из своей комнаты». Во-вторых, я уверен, что Виолетта все им докладывает, и они, будучи уверенными, что я в надежных руках, сильно не переживают.

Я много размышляю. О себе, о семье, о том, как мы жили. Постепенно привыкаю к мысли, что я усыновленный ребенок. И чем спокойнее я начинаю воспринимать эту информацию, тем больше вопросов у меня появляется.

Кем были мои настоящие родители?

Почему Максим и Кристина Самойловы меня усыновили?

У меня есть биологические родственники?

А кто еще знает о том, что я приемный?

Ира и Леша совершенно точно ничего не знают. Я бы это понял. Лиза тоже не знала, пока не стала свидетельницей сцены. Уж Бестия-то, завладев таким оружием против меня, тут же поспешила бы им воспользоваться.

А еще я вспоминаю все, что говорилось в нашей семье о прошлом родителей. В частности, о том, как они поженились. По легенде, они были женаты два раза. Первый раз, когда якобы родили меня, но не смогли сохранить брак, а второй раз несколько лет спустя. Вскользь говорилось, что первый раз они развелись, потому что мама училась в Америке, поддерживать брак на расстоянии было тяжело, к тому же родился я, а бросать учебу она не хотела. Поэтому они с отцом развелись, меня оставили с ним и на бабушек с дедушками, а мама уехала завершать учебу.

Сейчас я понимаю, что большего бреда, чем эта легенда, не существует. Также я неожиданно понимаю, что не видел ни одной фотографии с их якобы первой свадьбы. И нет ни одной фотографии, когда мать была беременна мною. А с их с отцом «второй» свадьбы миллион фотографий. И еще один миллион фотографий, на которых мама беременна Ирой и Лешей.

Я уже молчу о том, что нет ни одного фото меня новорожденного. Все снимки со мной начинаются примерно с трехлетнего возраста. Стоит ли говорить о том, что новорожденными Ирой и Лешей заполнены все семейные альбомы?

Раньше я обо всем этом не задумывался. Просто как-то даже в голову не приходило. Да и на якобы первой свадьбе родителей внимание никогда не акцентировалось. Я бы даже сказал, что о ней в принципе никогда не говорили. Как будто ее и не было.

Теперь ясно, что ее на самом деле не было.

И вот теперь возникает вопрос о Лизе и ее матери. Опять-таки по легенде, Ольга была второй женой отца. В перерыве между «первым» и «вторым» браком с Кристиной он успел жениться на матери Бестии.

Сердце опускается вниз, когда я осознаю, что Ольга была первой женой отца, а Лиза его первый ребенок.

Вопросов становится все больше и больше, и я пытаюсь понять, кто может на них ответить помимо родителей. Новая волна разочарования накрывает меня с головой, когда я нахожу такого человека. Он всегда был рядом и тоже всегда лгал.

— Миша, ты куда? — обеспокоенно спрашивает Виолетта, когда я резко подрываюсь с постели и направляюсь в душ. Она сидит за моим письменным столом и делает домашнее задание к завтрашним занятиям.

— Надо кое-куда съездить.

— Но ты еще слаб! — вскакивает со стула.

— Все в порядке, температуры уже нет.

Я тут же скрываюсь за дверью ванной, чтобы не продолжать с ней спор. Быстро принимаю душ, еще быстрее одеваюсь, чтобы не слушать нравоучения Виолетты, и вылетаю из кабинета, не ответив на ее вопрос, куда я собрался. Выйдя из клуба, я по привычке устремляюсь к месту на парковке, где обычно стоит моя машина, но останавливаюсь, как вкопанный, когда вспоминаю, что выбросил от нее ключи.

Вызываю такси и еду. По дороге еще раз прокручиваю в голове легенду и лишний раз убеждаюсь, что мне необходимо знать ответы на вопросы. Вряд ли они что-то изменят в моей жизни, но просто мне это нужно. Хватит лжи. Теперь я хочу правды.

— Илья тут? — спрашиваю у первой попавшейся официантки, когда захожу в ночной клуб друга.

— А вы кто? Я не могу раскрывать такую информацию, — испуганно от меня пятится.

Обхожу девушку и направляюсь в его кабинет. Открываю дверь, даже не постучав. Токарев сидит за компьютером.

— Миша!? — вскидывает на меня удивленный взгляд и тут же тушуется, из чего я делаю вывод, что ему уже обо всем известно.

— Привет, — произношу спокойно, хотя в груди бушуют эмоции. — Есть минута?

— Да, конечно, — начинает суетиться и указывает мне на стул напротив его стола.

Я подхожу к Илье, жму ему руку и сажусь на указанное место. Приятель тоже опускается в свое большое кожаное кресло и складывает руки замком.

— Ну ты все уже знаешь, — констатирую факт.

— Ты о чем? — включает дурака.

— Илья, хватит водить меня за нос! — не выдерживаю и повышаю голос. — Я всю жизнь жил во лжи. Больше я этого не потерплю.

Ток тяжело вздыхает и отводит глаза в сторону.

— Что ты хочешь от меня услышать? — тихо спрашивает.

— Правду. Кто я такой?

Друг качает головой.

— Спроси у Кристины и Максима. Не я должен тебе это рассказывать.

Я начинаю злиться. Следовало ожидать, что Токарев решит сыграть в молчанку и отправит меня к родителям. Но я пока морально не готов к встрече с ними. А он все знает. И расскажет мне. Без этого я не уйду.

— Илья, — стараюсь произнести его имя, как можно спокойнее, но нотки раздражения все равно вырываются. — Мне сейчас не до правил морали, и мне глубоко наплевать, кто должен рассказывать мне правду, а кто не должен. Ты ее знаешь и ты мне ее расскажешь. Повторяю вопрос: кто я?

Он откидывается на спинку кресла и смотрит на меня, сцепив челюсть. Ток понимает, что я не уйду отсюда, пока не услышу то, что мне нужно. Я даже готов применить по отношению к нему силу, если потребуется. Он не Ксюша, которая терминатор в юбке, так что преимущество будет на моей стороне.

— Ты Самойлов Михаил Максимович, — изрекает, что тут же вызывает у меня волну истеричного неконтролируемого смеха.

— Илья, мать твою, — цежу сквозь зубы, когда успокаиваюсь. — Не заставляй меня выбивать из тебя правду кулаками. — Я замолкаю, чтобы сделать глубокий вдох, и сдержать ярость в груди. — Я пришел к тебе не для того, чтобы препираться. Просто ответь на мои чертовы вопросы.

— Не я должен…

— Да мне плевать! — взрываюсь громким криком, не давая ему договорить. — Я пришел к тебе, и я хочу услышать ответы от тебя! Черт возьми, я считал тебя всю свою жизнь лучшим другом в то время, как ты держал меня в песочном замке вместе с родителями! ХВАТИТ. МНЕ. ЛГАТЬ.

Илья выглядит загнанным в угол. Открывает рот, порываясь что-то сказать, но тут же закрывает его. Затем беспомощно проводит пятерней по светлым волосам с сединой, тянется к графинчику виски на столе и наливает в стакан. Вертит его в руках, рассматривая коричневую жидкость, и, наконец, делает несколько глотков. Я спокойно все это наблюдаю, давая ему время подготовиться к ответам.

— Ты спросил, кто ты. — Тихо говорит. — Ты Михаил. Это твое настоящее имя, которое было дано тебе при рождении.

Прекрасно. Но не это мне интересно.

— Почему Максим и Кристина усыновили меня?

Илья поднимает на меня грустные глаза. Секунду медлит с ответом.

— Потому что твоя мать погибла, а ее родители не захотели забирать тебя к себе.

Эта информация заставляет меня на секунду задержать дыхание. Злость сменяется волнением, и я понимаю, что и дальше буду слышать честные ответы, какими бы они ни были.

— Кем была моя настоящая мать? — спрашиваю с напряжением.

— Лучшей подругой Кристины.

— Как ее звали?

Ответ на этот вопрос возникает в моей голове быстрее, чем его озвучивает Илья. Сердце начинает стучать в ушах, когда друг произносит всего четыре буквы, которые мне уже и так известны:

— Вика.

Тяжелые веки опускаются против моей воли.

Вика…

Та самая подруга Кристины, на могилу которой она таскает меня каждый год 18 августа. На могилу которой я всю жизнь ненавидел ходить, потому что потом со мной происходили странные вещи: на душе скребли кошки, мне не хотелось никого видеть и ни с кем разговаривать, я закрывался в своей комнате и не выходил из нее до следующего дня.

— Как она умерла?

Я открываю глаза и пристально смотрю на друга. Видно, что ему тяжело на них отвечать.

— Миш… — осторожно начинает. — Ну зачем тебе все это?

— Как она умерла? — повышаю голос.

Илья качает головой и делает еще глоток из стакана.

— Она покончила с собой.

— Что? — я не сразу понимаю его слова.

— Прыгнула с крыши. — Смотрит пристально мне в лицо и секунду медлит, как бы сомневаясь, говорить ли дальше. — На глазах у Кристины.

Я в недоумении смотрю на Илью, будто ведром ледяной воды облитый. А другу тем временем виски явно придал смелости, поэтому он продолжает.

— Твоя настоящая мать была больна. Во-первых, у нее было биполярное расстройство. Во-вторых, она употребляла наркотики. В-третьих, она пила. Кристина пыталась ее лечить, но не помогло. Твоя мать прыгнула с крыши в одном из своих пьяных угаров. Кристина и Егор пытались ее остановить, но Вика все равно сделала шаг в пропасть. Тебе тогда было три года. Родители Вики не захотели забирать тебя к себе, потому что у каждого из них была своя жизнь, ну а Кристина просто не смогла отдать тебя в детский дом, поэтому усыновила. Когда она вышла замуж за Максима, тебя усыновил и он. От кого Вика тебя родила, никому неизвестно. По-моему, этого даже она сама не знала. Переспала с кем-то, будучи под кайфом, и забеременела.

Мне требуется время, чтобы переварить услышанное. Я сглатываю тяжелый ком в горле и тру лицо ладонями. Дыхание сбивается, ритм сердца тоже. Оно то быстро-быстро стучит где-то в районе глотки, то, наоборот, пропускает удары. Следовало ожидать, что легко не будет.

Илья тем временем просто сидит и смотрит на меня грустными пьяными глазами.

— Ты сказал, ее пытались остановить Кристина с Егором, — выдавливаю слова. — С каким Егором?

— Егор Кузнецов. Друг Максима. Ты его прекрасно знаешь.

— Каким боком он там оказался?

— Это уже совсем другая история и не имеет отношения к твоему усыновлению. — Илья делает последний глоток из стакана. — Еще вопросы?

Пожалуй, на сегодня с меня хватит правды.

— Нет. Я услышал то, что хотел.

Я встаю со стула и медленно, будто в тумане, направляюсь к двери, спиной чувствуя тяжелый взгляд приятеля. У двери я останавливаюсь, чтобы все-таки задать ему еще один вопрос.

— Ты правда меня крестил?

— Да.

— Родители всегда говорили, что ты крестил меня с Викой, якобы поэтому я каждый год должен ездить на ее могилу. Кто моя настоящая крестная мать?

И я снова знаю ответ на свой вопрос раньше, чем его озвучивает Илья.

— Кристина. Я крестил тебя вместе с ней. Так что она все-таки твоя мама. Не биологическая, но крестная.

Я киваю и быстро скрываюсь за дверью. На ватных ногах выхожу из заведения и тут же попадаю в ледяную осеннюю ночь. Голые деревья качаются из стороны в сторону, ветер завывает. Дождя нет, но небо такое черное, что даже обилие фонарей не освещает улицу. Я поправляю шарф на еще слегка побаливающем горле, вызываю такси и еду на кладбище.

Я хочу посмотреть ей в лицо. Хоть оно и всего лишь нарисовано на памятнике.

Ботинки тонут в сырой земле кладбища, засасывающей меня, словно болото. Я иду почти наугад, потому что ночь настолько темная, что фонарик в телефоне ни черта не освещает. Но за столько лет походов сюда путь к семейному склепу Степановых увековечился в моей памяти, так что я уверен, что иду верной дорогой.

Я первый раз в жизни ночью на кладбище, но я совсем не испытываю страха, даже когда над головой громко каркает ворона. Адреналин по крови все-таки разливается, но отнюдь не от того, что я бреду в кромешной тьме между могилами.

Совсем скоро я встречусь со своими умершими родственниками…

Там ведь не только моя биологическая мать похоронена, но и еще кто-то. Я не знаю, кто именно, я никогда не придавал значения другим могилам. Я и могиле родной матери значения не придавал. Просто приходил сюда, потому что Кристина заставляла, и ерзал на скамейке, считая минуты до ухода. А ей всегда хотелось посидеть подольше.

Боже… Если бы я только знал, что все это означает и зачем мама меня сюда водит.

Тяжелая железная дверь в склеп открывается с громким скрипом, распугивая птиц на соседних ветках. Я нащупываю на стене выключатель и нажимаю его. Одна тусклая лампочка загорается в обшарпанном потолке, но совсем не освещает помещение.

Тут еще мрачнее и холоднее, чем на самом кладбище. С моим появлением по углам сразу же запищали крысы, а над головой кто-то резко пролетел. Я направляю фонарик в сторону движения и вижу на балке у потолка летучую мышь. Получше поправив куртку и шарф, я подхожу к могиле Степановой Виктории.

— Ну привет, — громко хмыкаю, и мой голос эхом проносится по склепу, вновь распугивая мелкую живность, что здесь обитает.

Она смотрит на меня с памятника и улыбается. Ее лицо нарисовано белым на черном камне. Широкая улыбка оголяет зубы и формирует ямочки на щеках. Курносый нос, широкий разрез глаз. Молодая. 26 лет, судя по годам жизни.

— Мама, — совсем тихо произношу, пытаясь примерить к ней это слово. Не подходит.

И вдруг мне так противно становится от того, что кровь этой женщины течет по моим венам. Я продолжаю вглядываться в ее лицо, пытаясь найти общие черты с моим и, черт возьми, нахожу. Кажется, я так же слегка прищуриваю левый глаз, когда улыбаюсь. И у меня такой же широкий слегка выпирающий лоб.

Видеть в ней себя — это ножом по сердцу. Но я продолжаю смотреть на нее, продолжаю вглядываться, тем самым забивая кинжал глубоко себе в грудь.

Женщина, которая меня родила и которой я оказался не нужен.

Сырой затхлый воздух склепа вдруг начинает казаться густым и сладковатым. Меня мутит, и я быстро выбегаю из помещения. Сгибаюсь пополам и пытаюсь вдохнуть ледяной осенний воздух глубоко-глубоко. Над головой какая-то птица издает странные звуки, похожие на уханье совы. Вокруг и так кромешная тьма, но у меня еще вдобавок темнеет в глазах.

Мне удается прийти в себя только через несколько минут. Я выпрямляюсь и поднимаю голову к небу, но не вижу даже луны, потому что все затянуто плотными тучами. Я еще не закончил, поэтому возвращаюсь в склеп.

Виктория Степанова по-прежнему смотрит на меня с улыбкой. А мне отчаянно хочется стереть ее, например, разбив гребанный памятник. Так сильно хочется, что руки судорогой сводит. Мне приходится засунуть их в карманы куртки, чтобы ненароком действительно не двинуть кулаком по граниту. Камню от этого ничего не будет, а вот я пальцы сломаю.

Психически больная наркоманка и алкоголичка — вот кто моя мать. Не мудрая, утонченная и аристократичная Кристина Самойлова, а чокнутая психопатка, покончившая с собой, несмотря на маленького сына. Эгоистка до мозга костей, ведь только эгоисты способны совершить такой поступок.

Отвращение к этой женщине, в утробе которой я по какой-то причине зародился, нарастает все больше и больше, а вместе с ним и отвращение к самому себе. Ведь я — часть нее.

Глухой смех вырывается из груди, когда я вдруг понимаю, что мой биологический отец, скорее всего, такой же, как и она. Ведь от кого могла родить наркоманка и алкоголичка? Только от такого же наркомана и алкоголика, как и она сама. Не от приличного же парня с высшим образованием.

Новая порция громкого истеричного смеха эхом проносится по склепу, заставляя крыс метаться из угла в угол, а летучую мышь рассекать воздух. Теперь понятно, почему в такой гиперумной семье Самойловых я был пожизненным двоечником. Ну да, а в кого мне быть отличником. Не в наркоманов и алкоголиков же.

Я отрываюсь от лица Виктории и решаю пройтись по склепу, чтобы посмотреть, кто тут еще погребен. Помещение довольно большое, но очень старое. Серые бетонные стены уже сыпятся, с потолка падает штукатурка. Наверное, это считается престижным — иметь собственный семейный склеп, в Москве большие проблемы с похоронной землей. Все кладбища держат несколько мафиозных групп, которые наживаются на семьях умерших, продавая землю для погребения втридорога.

Факт наличия собственного семейного склепа — пусть и в таком чудовищном состоянии — означает, что моя биологическая мать была явно не из простой семьи. Съехавшая с катушек дочка богатых родителей? Не исключено. Этот вопрос мне тоже нужно будет задать, когда придет время.

Я останавливаюсь у самой первой могилы. Совсем старый памятник, с которого на меня смотрит пожилая женщина. Степанова Людмила Сергеевна. Судя по годам жизни, она умерла 22 года назад в возрасте 75 лет. Рядом с ней Степанов Степан Юрьевич. Умер 26 лет назад в возрасте так же 75 лет.

Интересно, кто они мне? Бабушка и дедушка? Или прабабушка и прадедушка?

Рядом с ними третья могила, в которой покоится Ведерникова Александра Степановна. Она умерла 15 лет назад в возрасте 55 лет.

Я подхожу к последней, самой дальней могиле. Она маленькая и с маленьким памятником без фотографии. Степанова Ангелина Валерьевна. Она умерла на следующий день после того, как родилась.

Отчество Валерьевна заставляет меня вернуться к могиле биологической матери. Она тоже Валерьевна. Сестры? Ангелина младше на 10 лет.

Моя настоящая фамилия, видимо, Степанов. Самойлов мне нравится больше, но я не уверен, что мне следует продолжать ходить с этой фамилией. Лиза — Самойлова, получается, я ношу ее фамилию…

В меня будто бьет молния, не давая закончить мысль, когда я вдруг вспоминаю Бестию. А именно, как несколько лет назад она увязалась на это кладбище со мной и мамой. Мать, как обычно, села на лавочку возле могилы Степановой Виктории и погрузилась в себя, я стоял рядом со скучающим видом, а Лиза впилась глазами в памятник и даже не моргала. В ее мозгу явно происходили какие-то важные процессы, потому что вид у Бестии был, будто она решает задания со звездочкой из Олимпиады по алгебре.

А потом в машине она начала странный разговор:

— Кристина, а из-за чего умерла твоя подруга?

— Трагически погибла, — сухо ответила мать. Она не любила говорить на эту тему.

— А сколько Мише было лет, когда это случилось?

— Три годика.

Вот какая разница, сколько мне было лет, думал я, слушая их диалог.

— А у нее был муж?

— Нет, Вика была не замужем, — ответила мама, слегка растерявшись. Явно не ожидала такого вопроса.

— А какие-нибудь родственники у нее были? — продолжала допрос Лиза.

— Были, но она с ними не очень ладила.

— То есть, ты была для нее самым близким человеком?

— Да. — Просто ответила мама и сконцентрировалась на дороге, давая падчерице понять, что больше не хочет говорить на эту тему.

Но Лиза не унималась и повернулась ко мне.

— Миша, ты вообще ее не помнишь?

— Вообще, — отрезал и засунул в уши наушники, повернувшись к окну.

Я прокручиваю в голове этот диалог снова и снова, чувствуя, как внутри все холодеет, и отнюдь не от минусовой температуры на улице. А мой жестокий беспощадный мозг подсовывает мне новые воспоминания.

— Все дети как дети в нашей семье, один ты непонятно, в кого пошел, — Лиза качает головой осуждающе. — Как там Кристина? Живая хоть? Или ты уже до могилы ее довел?

— Закрой рот, — цежу. — И даже не произноси имя моей мамы.

Бестия громко смеется.

— Хорошо, я не буду произносить имя твоей мамы. — Она делает акцент на слове «твоей».

— Однажды ты загонишь меня в могилу, — тихо говорю.

— Ты сам себя загоняешь, — так же тихо отвечает. — А папа и Кристина этому способствуют.

— При чем тут мои родители? — удивляюсь ее словам.

Лиза возвращает взгляд ко мне.

— Миша, открой глаза, — шепчет. — Как ты можешь не замечать такую очевидную вещь?

Таких воспоминаний — огромное множество. Ее неосторожные слова, неосторожные взгляды, усмешки… Я разворачиваю свое одеревеневшее от шокирующей догадки тело и направляюсь к двери. До выхода из кладбища я бегу со всех ног.

Пришла Лизина очередь отвечать на мои вопросы. И допрашивать ее я буду строго.

Часы на телефоне показывают час ночи, когда я стою во дворе Лизиного дома и смотрю на ее окна. Свет не горит. Пока я ехал сюда на такси, вспомнил еще с десяток случаев, когда она так или иначе намекала на мое реальное происхождение. Иногда с издевкой, а иногда с печалью. Я же был настолько слеп, что в упор не замечал ее прямых намеков.

И вот сейчас я стою у ее подъезда, испытывая противоречивые чувства. Негативных больше, чем положительных. Я бы даже сказал, что положительных вообще нет. А откуда им быть, если она всегда знала, но молчала? И самое главное, откуда она это знала??? Мое усыновление было тайной, покрытой мраком. С чего вдруг Бестия была посвящена в эту тайну??

Я несколько раз глубоко вдыхаю и выдыхаю, чтобы успокоиться. Мне нужно нормально с ней поговорить. Как с Ильей. Просто задать вопросы и уйти.

И больше никогда ее не видеть.

Эта неожиданная мысль заставляет меня зависнуть на несколько мгновений. Действительно, а зачем мне еще когда-то с ней встречаться? Я теперь точно знаю, что мы с ней не родственники, к тому же в семье Самойловых мне теперь вообще никто не родственник, а значит посещение семейных праздников, где я мог увидеть Лизу, больше не значится в списке моих обязанностей. Ну и жить с родителями, куда она иногда приходит в гости, я тоже больше не буду. Надо заняться поиском квартиры.

Я бы, наверное, все-таки хотел иногда общаться с родителями и я совершенно точно хочу общаться с Ирой и Лешей, но видеться с Лизой у меня просто больше не будет поводов. Да и желания нет.

Я захожу в подъезд с мыслью, что увижу сейчас Лизу последний раз в своей жизни. Когда я наконец-то поднимаюсь на нужный этаж, то в ступоре замираю напротив ее двери. Нет, мой запал не выдохся, но я вдруг подумал, а что если она там не одна. Может, она прямо сейчас занимается сексом с очередным парнем, а тут я нарисовался.

Впрочем, возможность обломать Лизе кайф мне нравится, но я все-таки решаю не долбить со всей силы в дверь, как в прошлый раз, а цивилизованно нажать на звонок. В конце концов, я больше никогда ее не увижу. Почему бы напоследок не досадить ей?

Трель от звонка настолько громкая, что на мгновение мне кажется, проснутся соседи. Когда через несколько минут никто не открывает, я решаю позвонить повторно. Мысль о том, что ее может не быть дома, я отгоняю подальше. Мне жизненно необходимо задать ей вопросы сейчас.

— Кто там? — слышится ее слабый голос из-за двери.

— Угадай с трех раз, — громко отвечаю. Чересчур громко для часа ночи.

Я нутром чувствую, как она мнется в неуверенности за дверью. Черт возьми, я знаю Лизу наизусть. Иногда мне кажется, что я знаю ее лучше, чем самого себя. Не зря ведь я всю жизнь украдкой за ней наблюдал, когда она этого не видела.

«Но больше этого не будет, — проносится в голове. — Больше ты никогда ее не увидишь».

Знаю, что сейчас Лиза нервно обхватывает себя руками и поджимает пальцы на ногах, сомневаясь, открывать мне или нет. Взвешивает все «за» и «против». Она тоже хорошо меня выучила и прекрасно понимает, что если я заявился к ней в час ночи, значит, это не просто так.

Я знаю, что она сейчас делает глубокий вдох и тянется к замку.

Через секунду он действительно щелкает, дверь слегка приоткрывается, и я вижу в щель ее сонное лицо.

— Привет, — тихо выдыхает и растерянно смотрит.

— Ты, кажется, предлагала мне попить кофе. Вот я пришел.

Не дожидаясь Лизиного приглашения, я отодвигаю дверь в сторону вместе с ней и прохожу в квартиру. Мой взгляд тут же встречается с пронзительно желтыми глазами кошки. От удивления я на секунду замираю. Ее совершенно точно не было, когда я приходил сюда за зубной щеткой.

— У тебя кошка? — зачем-то задаю очевидный вопрос.

— Да. Ее зовут Жуля. — Смущенно отвечает и закрывает дверь, пока я рассматриваю животное серо-голубого окраса. Кажется, это британская порода. — Ты что-то хотел? — Лиза неуверенно спрашивает, заставляя меня оторваться от кошки.

И я впервые с того момента, как она мне открыла, нормально ее рассматриваю. Лиза стоит в одной шелковой ночной сорочке кремового цвета чуть выше колен. Она перехватывает мой откровенный взгляд и смущенно скрещивает на груди руки.

— Ты проходи на кухню, я сейчас, — быстро тараторит и скрывается за углом, ведущим в коридор.

А я после ее ухода еще несколько секунд пытаюсь прийти в себя от увиденной картины. Это оказалось еще интимнее, чем когда я видел ее в нижнем белье. Кажется, сейчас под сорочкой на ней не было лифчика.

Быстро трясу головой, пытаясь прогнать эти мысли. Что за бред? Почему я вообще об этом думаю? Я пришел задать ей вопросы.

Сняв с себя куртку и ботинки, я прохожу на кухню. Через минуту появляется Лиза, одетая в шорты и футболку. Ее волосы уже не такие растрепанные, а глаза не такие сонные, как несколько минут назад в прихожей. Сейчас она снова похожа на себя, а не на беззащитного сонного котенка.

С уходом этой трогательности в ее внешнем виде уходит и моя мягкость, неизвестно откуда взявшаяся, когда я увидел сонную Лизу. Сейчас мы стоим с ней посреди кухни и просто смотрим друг на друга. Это наша первая встреча с того злосчастного вечера.

Странно, но я не чувствую ничего необычного. Когда ехал сюда, думал, что как-то иначе взгляну на Лизу, теперь точно зная, что мы с ней не родственники. Но я скольжу по ней взглядом и понимаю, что ничего не изменилось. Она была мне чужой тогда, она есть чужая и сейчас. Как будто доказательства того, что мы с ней не брат и сестра, были у меня всю жизнь, а не появились пару недель назад.

— Ты что-то хотел? — первая прерывает затянувшуюся тишину.

— Да, — выхожу из своих мыслей. — У меня есть к тебе вопросы.

— Какие?

Я мгновение медлю, пытаясь подобрать слова. Очевидно ведь, что ей давно обо всем известно. Злость на Лизу накатывает на меня волнами, нужно постараться сдержать это чувство. Я пришел нормально с ней поговорить. У меня сейчас нет цели хватать ее за шею, но почему-то когда она так близко, мне плохо удается себя контролировать. Вот и сейчас она просто стоит и молчит, а меня уже трясет от ее столь близкого присутствия.

— Как давно ты знаешь, что меня усыновили? — заставляю себя произнести эти слова.

Ее глаза расширяются в страхе. Я обращаю внимание, что Лизина грудь перестала вздыматься. Она задержала дыхание.

— Эээ… Я не знала… — осторожно мямлит, спустя несколько секунд.

Я вспыхиваю, как спичка. Во-первых, она слишком близко, а во-вторых, она нагло лжет, глядя мне ровно в глаза.

— Не заставляй меня выбивать из тебя правду силой. — Стараюсь произнести спокойно, но из-за севшего голоса звучит слишком зловеще. — Я ведь могу, ты знаешь. Я повторяю вопрос и жду на него честный ответ: как давно ты знаешь, что меня усыновили?

Лиза продолжает медлить с ответом, а я накручиваюсь все сильнее и сильнее.

— Лиза, тебе лучше меня не злить, — предупреждаю в последний раз. Если она не хочет говорить по-хорошему, я поговорю с ней по-пло…

— Четыре с половиной года, — выпаливает, прерывая мою мысль.

Я хоть и ждал ее ответа, но все-таки услышать его оказалось неожиданно.

— Сколько? — удивленно переспрашиваю, хотя прекрасно расслышал сказанное.

— Четыре с половиной года.

Она слегка приподнимает уголки губ в печальной улыбке и переминается с ноги на ногу. Обхватывает себя руками и снова выглядит беззащитной, как десять минут назад в прихожей. Я мысленно возвращаюсь на четыре с половиной года назад, пытаясь вспомнить, что тогда происходило, но Лиза не дает мне догадаться самому.

— Помнишь тот день на майских праздниках, когда ты пришел домой с девушкой и обнаружил там меня? Я заплакала и убежала, а ты догнал меня в подъезде.

— Помню, — отвечаю напряженно. — Ты так и не сказала мне, почему плакала.

Она разводит губы еще шире, вот только ее улыбку нельзя назвать радостной. Скорее, очень печальной.

— Я плакала, потому что узнала в тот день о твоем усыновлении. Я нашла в папином сейфе свидетельство об этом.

Я вспоминаю тот день. Я зажал Лизу в подъезде, где она рыдала навзрыд, и пытался выяснить, кто ее обидел. Как придурок, вытирал с ее лица слезинки и был готов разорвать любого, кто ее тронул.

— Ты плакала из-за моего усыновления? — переспрашиваю, не веря в то, что это действительно может быть так.

— Да.

— Почему?

Лиза делает глубокий вдох и, задержав дыхание, медленно выдыхает. Машинально облизывает губы, явно пытаясь подобрать слова, а я почему-то залипаю на это. Как кончик ее языка проходится по красным пухлым устам и как оставляет на них влажный след…

Снова трясу головой и поднимаю взгляд на ее глаза, заставляя себя смотреть ровно в них. Впрочем, их серый цвет настолько магнетический, что, кажется, проникает мне ровно в душу.

Черт, на нее лучше вообще не смотреть.

Отвожу глаза на стену за ее головой.

— Я не знаю, почему… — наконец, отвечает. — Просто заплакала и все.

— Бред какой-то, — смотреть поверх ее головы неудобно, поэтому я вовсе поворачиваюсь к ней спиной и опускаюсь руками на столешницу.

Она молчит, а я затылком чувствую ее пронзительный взгляд. Надо побыстрее завязывать с ней и убираться отсюда.

— Второй вопрос. Почему ты молчала? Почему ты не сказала мне об этом?

— Потому что я не могла, — понижает голос почти до шепота.

— Что не могла? — моя же интонация наоборот повышается в раздражении.

Она снова молчит, а я уже настолько взвинчен, что крепче хватаюсь руками за столешницу, чтобы ненароком ничего от злости не разбить.

Боже, почему в ее присутствии меня так ломает!? Я сейчас даже не смотрю на нее, но все мои рецепторы накалены до предела. Даже волоски на руках встали дыбом.

Я слышу, что она делает шаг ко мне. Потом еще один. Я инстинктивно напрягаюсь, но пока ничего не делаю и не говорю. Еще один ее шаг — и Лиза оказывается вплотную к моей спине. А уже в следующую секунду ее руки опускаются мне на пояс.

Вздрагиваю, как будто огнем опалили.

— Я говорил тебе, чтобы ты ко мне никогда не прикасалась. — Сбрасываю с себя ее ладони и тут же сжимаю свои руки в кулаки. — Отвечай на мой вопрос: почему ты столько лет молчала? — Мне все-таки приходится повернуться к ней лицом, но я тут же начинаю об этом жалеть. Потому что Лиза стоит ко мне еще ближе, чем я думал.

Нос улавливает ее запах.

Твою ж мать…

— Лиза, ответь уже, — мой голос садится до могильного шепота. — Не испытывай мое терпение.

— Потому что я не могла причинить тебе такую боль, — наконец-то говорит.

Ее слова вызывают во мне волну неконтролируемого смеха.

— Да ладно!? — продолжаю смеяться. — Не верю, что ты осознанно не использовала против меня это оружие.

Мой истеричный смех прекращается сразу, как только Лиза кладет ладонь мне на лицо. Я инстинктивно подаюсь корпусом назад, но упираюсь затылком в кухонный шкаф.

— Не трогай меня, я же сказал! — зло рычу.

— А если буду? — она касается моего лица уже двумя ладонями.

От такой наглости и неожиданности я теряюсь. А Бестия тем временем мягко ведет пальцами по моей коже и смотрит на меня жадными глазами. Так смотрят голодные львы на антилоп.

— Лиза, прекрати немедленно.

Она не прекращает. А я не могу ее оттолкнуть, потому что мое тело словно одеревенело.

— Я люблю тебя, Миша, — произносит дрожащим шепотом.

— ЧТООО!!??? — только и успеваю сказать прежде, чем она быстро встает на носочки и льнет к моим губам.

Я в такой растерянности, что не могу пошевелиться. А она тем временем продолжает меня целовать. Касается своими мягкими губами моих, слегка проходится по ним кончиком языка. Я все еще стою, как памятник, когда она усиливает поцелуй. Ее пальцы блуждают по моим волосам, она вжимается в меня всем телом, приоткрывает языком мой рот и проникает внутрь.

И в этот момент во мне что-то ломается. Поток воздуха с шумом вырывается из легких, веки опускаются сами собой, правая ладонь, которая была сжата в плотный кулак, разгибается и ложится на Лизину талию.

Я, должно быть, сошел с ума, раз отвечаю на ее поцелуй.

Лиза обнимает меня за шею, я уже обеими руками держу ее за талию. Мозг в отключке, моим телом управляют только инстинкты. Животные инстинкты. Запускаю ладонь в ее мягкие волосы, в нос снова проникает Лизин запах, и мне хочется стонать от удовольствия. Это чистая нирвана. Моя личная, моя персональная нирвана. Только моя.

Ее губы мягкие, теплые, податливые. Сладкие.

Черт, разве могут губы быть такими сладкими?

Ее ладонь под моим джемпером. Ноготки аккуратно царапают пресс, вызывая по телу волну мурашек. Поцелуй становится неконтролируемым, а сердце грохочет, как бешенное. На инстинктах запускаю ладонь под ее футболку и прохожусь вверх по нежной коже. Внутри все сжимается от наслаждения. Отрываюсь от ее губ и целую лебединую шею. Здесь концентрация ее запаха сильнее, и я просто растворяюсь в этой нирване.

— Я люблю тебя, — шепчет сбивчиво, и эти слова прилетают мне словно обухом по голове.

Я резко останавливаюсь, а через секунду отрываюсь от ее шеи и смотрю в недоумении. Поплывший мозг моментально собирается в кучу, и осознание того, чем мы только что занимались, простреливает меня молнией. В ту же секунду я отталкиваю от себя Лизу.

Твою мать, как я мог целовать Лизу?????

ЛИЗУ!!!!!!!!!!

БЕСТИЮ!!!!!!!!!!!

— Не приближайся ко мне больше, — вытягиваю вперед руку. — Ты просто чокнутая! — повышаю голос почти до крика.

Это просто охренеть можно.

Я.

Целовал.

Лизу.

Ппц…

Мне даже в самом страшном сне такое никогда не могло присниться.

— В чем дело, Миша!? — она тоже переходит на злой крик. — Ты тоже этого хотел! Признайся давай, что ты давно уже этого хотел! Иначе какого хрена ты пошел проверять родство со мной!?

Ее вопрос загоняет меня в тупик. Я понятия не имею, какого хрена пошел проверять родство с ней. Но какой бы ни была причина, я совершенно точно проверял родство с Лизой не для того, чтобы с ней целоваться.

Меня аж передергивает от мыслей о том, что мы только что делали. И как далеко могли зайти.

Твою мать… Чем я только думал????

— Видеть тебя не хочу. Никогда. Это была наша последняя встреча. — Предупреждаю и направляюсь на выход.

— Вали к своей Виолетте, — доносится ее крик из кухни, когда я быстро обуваю ботинки. — Только не забудь рассказать своей девушке, что ты только что изменил ей со мной. Иначе я сделаю это за тебя.

Стерва. Пусть только пикнет, и я точно ее придушу. Надеюсь, она поняла это по тому, как громко я хлопнул дверью.

По дороге в клуб я просто не могу поверить в произошедшее. Снова и снова прокручиваю в голове наш с Лизой поцелуй и отказываюсь верить в него. Я бы легко убедил себя в том, что мне все это причудилось, если бы губы до сих пор не горели адским пламенем.

Прикасаюсь к ним пальцами и закрываю глаза. Еще каких-то 15 минут назад их ласкала Лиза.

Разве это не фантастика?

У входа в свой кабинет я стараюсь успокоиться и перевести дыхание. Виолетта не должна ничего заподозрить. Тихо опускаю дверную ручку, но по горящему ночнику понимаю, что девушка не спит.

— Привет, — едва слышно подает голос. Она уже в постели, но действительно еще не уснула.

— Привет, — прохожу в кабинет и снимаю куртку. — А ты чего не спишь?

— Тебя жду. Где ты был?

Я бросаю взгляд на настенные часы. Почти два ночи. К Илье я уехал, кажется, между девятью и десятью. Виолетта все это время не писала мне и не звонила, хотя, уходя, я не сказал ей, куда направляюсь.

— Ездил к Илье. Это мой друг, я рассказывал тебе про него.

— Помню.

Я раздеваюсь, чтобы лечь в постель, как замечаю на своем животе легкие красные царапины. От Лизиных ногтей.

Черт, только этого мне не хватало. Бестия оставила на мне вполне очевидные отметины, и непонятно, сколько они будут сходить. У Виолетты нет привычки царапать меня во время секса, поэтому, если она заметит на моем прессе красные полосы, то в ее голове возникнут логичные вопросы. А я не знаю, как объяснить ей, откуда взялись царапины. О том, что я целовался с другой девушкой, естественно, я говорить не собираюсь.

Достаю из шкафа первую попавшуюся старую футболку, натягиваю на себя и ложусь в ней на диван. Вета тут же тянется ко мне за поцелуем. На автомате я склоняюсь к ее губам, но в сантиметре от них неожиданно торможу. А затем, не отдавая себе отчета в том, что я делаю, быстро чмокаю ее в лоб.

Вету такой расклад явно не устраивает.

— Миша, поцелуй меня, — тихо просит.

Я прижимаю девушку к груди и целую в макушку. Больше всего на свете я хочу, чтобы Виолетта просто уснула, но она совершенно точно не собирается это делать. Поняв, что я инициативу проявлять не намерен, девушка сама тянется рукой к моим боксерам.

— Вет, давай спать? Я еле живой. — Осторожно ее прошу.

Она замирает, наполовину спустив с меня трусы. Медленно отрывает от моей груди голову.

— Миш, в чем дело? — спрашивает с беспокойством.

— Ни в чем, просто правда устал. У меня был тяжелый разговор с Ильей, а потом я ездил на кладбище.

— Зачем? — удивляется.

Я шумно вздыхаю.

— На могилу своей биологической матери. Илья рассказал мне, кем она была.

— И кем?

— Маминой подругой. В смысле Кристининой подругой.

Виолетта улавливает мое настроение, поэтому возвращает резинку от боксеров на место, обнимает меня за пояс и кладет голову на подушку. Я выдыхаю с облегчением. Вот конкретно сейчас я совершенно точно не готов к сексу с ней. Во-первых, на моих губах еще жив Лизин поцелуй, а во-вторых, живот-то в царапинах.

Ну Бестия.

Виолетта погружается в тихий сон, а вот я совсем никак не могу заснуть. Мысли лезут в голову, продолжая меня шокировать, хотя куда уж больше. За последнее время было столько сенсационной информации, что я еле успеваю от нее оправиться. Я оказался приемным ребенком, моя биологическая мать была наркоманкой, которая покончила с собой, несмотря на маленького сына, а Лиза призналась мне в любви и поцеловала.

Какие еще сюрпризы мне приготовила жизнь!?!?

Внутри все сжимается, когда я вспоминаю Лизино признание, произнесенное дрожащим шепотом. И ее губы: мягкие, теплые, сладкие.

Боже, какие же они были сладкие. Я не могу сдержаться и зажмуриваюсь от удовольствия, когда вспоминаю их вкус.

Горло перетягивает тугим кнутом и становится сложно сделать вдох. Я не должен об этом думать. Нельзя. Нужно, как можно скорее выбросить из головы поцелуй и больше никогда его не вспоминать. Это была чудовищная ошибка. Мало ли, что Бестия вдолбила себе в голову. Она же дурочка совсем. Сейчас Лизе причудилось, что она якобы испытывает ко мне какие-то чувства, хотя еще совсем недавно она кувыркалась со своим недопарнем, а через пару дней после этого пьяная целовалась в ночном клубе с первым встречным, даже не спросив его имя. И неизвестно, как бы она закончила ту ночь, если бы я силой не увез ее домой.

Почему-то мысль о том, что я не единственный, кого Лиза целовала так же страстно и неистово, слегка коробит меня. Не сильно, но что-то неприятно царапает где-то в районе сердца. Вспоминаю тот день, когда я, как дурак, привез ей новый телефон, а она встретила меня неглиже прямо из постели, в которой развлекалась с парнем, и неприятная тупая боль в груди усиливается.

Чувствую себя… обманутым, что ли. Хотя с чего бы это, Лиза мне ничего не должна. Да и между нами совершенно точно ничего не может быть. Это даже вообразить невозможно.

Я и Лиза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Пробую эту мысль на вкус.

Нет, точно нет.

Крепче прижимаю к себе Виолетту и проваливаюсь в сон.

— Миш, просыпайся, — кто-то трясет меня за плечо. Медленно разлепляю глаза и пытаюсь сфокусировать взгляд на Виолетте.

— Ну чего? — ворчу и повыше подтягиваю одеяло.

— Как чего? Вставать пора!

— Куда?

— В институт!

О, Господи.

— Я спать хочу, — переворачиваюсь на другой бок.

— Миша, тебя уже выписали, больничный официально окончен. Нужно отнести его в деканат. И с сегодняшнего дня все твои пропуски будут считаться прогулами.

— По фиг.

— Миша, я обещала твоей маме! — Виолетта повышает голос, а с меня сон будто рукой сняло.

Упоминание о матери больно режет по сердцу. Я понимаю, что поступаю неправильно, игнорируя семью вот уже три недели. Они ко мне сейчас первыми не лезут, потому что знают: мне нужно прийти в себя.

С тяжелым вздохом я поднимаюсь с дивана. Вета заливает кипятком растворимый кофе в кружках и подогревает в микроволновке сэндвичи, которые вчера нам привезла доставка. Я оглядываю свой кабинет, похожий сейчас на свинарник, и понимаю, что дальше так дело не пойдет. Нужно снимать нормальную квартиру. Потому что если есть, пить, спать и работать в одном и том же помещении размером 15 метров, то можно медленно сойти с ума.

— Останешься сегодня у себя? — осторожно спрашиваю Виолетту после занятий в универе.

Она вскидывает на меня удивленный взгляд.

— А почему не у тебя?

— Потому что в клубе сегодня важный бой.

— И что?

Действительно: и что? Она же кучу раз оставалась со мной в клубе, когда проходили бои. Послушно ждала меня в кабинете, делая для нас домашнее задание.

Но просто сегодня у меня будет сложный день, и я, скорее всего, захочу побыть один. Да и в целом не мешает подумать обо всем хорошо в спокойной обстановке, когда рядом никого нет. Я безумно благодарен Вете за помощь и поддержку, но я не привык каждый день с кем-то засыпать и просыпаться. А мы с ней уже фактически живем вместе, как муж и жена: я перевожу ей на карту деньги, чтобы у нас было все необходимое, а она готовит еду (насколько это позволяет микроволновка в моем кабинете), гладит мне одежду и сама моет полы, хотя в клубе есть уборщица. Недавно Виолетта и вовсе принесла несколько цветков в горшках и поставила их на подоконник, пояснив это тем, что «так уютнее».

— Вет, в кабинете уже просто тесно и некомфортно. Я в ближайшее время сниму квартиру. — Притягиваю обидевшуюся девушку к себе. — Ну чего ты дуешься? — шепчу ей на ушко и целую в шею.

— Я привыкла засыпать с тобой, — она обвивает меня руками. — Не хочу больше спать без тебя.

Ее слова загоняют меня в тупик. Я молчу, не зная, что на это ответить. Чувствую, как напрягается ее тело.

— Вет, я сниму квартиру, и мы будем засыпать вместе, — аккуратно говорю.

Она отрывает голову от моей груди и поднимает на меня лицо.

— Каждый день? — спрашивает с надеждой.

— Каждый день мы друг другу надоедим, — слегка смеюсь, пытаясь разрядить обстановку. — Ладно, я поехал по делам. Напиши мне, когда будешь дома. Хорошо?

— Хорошо.

Я быстро целую ее в щеку и спешу капитулироваться, пока не начались новые обиды.

У выхода из института я вызываю такси и еду по адресу, который для меня, как второй дом. В детстве я проводил там очень много времени. Для меня даже была выделена отдельная игровая комната через стенку от маминого кабинета.

В стеклянную дверь-вертушку «Капитал-Строя» я прохожу с легким волнением. Заметив меня, знакомый охранник расплывается в улыбке и нажимает кнопку, чтобы пропустить через турникет. Я иду по до боли знакомому коридору, захожу в лифт и поднимаюсь на последний этаж, который полностью занимает президент и председатель правления компании Кристина Самойлова.

— Здравствуйте, — здороваюсь с секретаршей в ее приемной. — Мама у себя?

— Здравствуйте, — тут же улыбается. — Да, но у нее сейчас совещание.

— Я подожду. — Опускаюсь на большое кожаное кресло.

Секретарша по имени Светлана, которая работает маминой помощницей, сколько я себя помню, поднимает трубку рабочего телефона, нажимает одну кнопку и через мгновение едва слышно произносит:

— Кристина Игоревна, ваш сын Михаил ожидает в приемной.

Светлана опускает трубку на место, а через несколько секунд дверь маминого кабинета распахивается, и из него стремительно выходят человек пять с папками в руках.

— Можете проходить, — говорит Светлана.

Я поднимаюсь с кресла и направляюсь в кабинет. Волнение усиливается, но я стараюсь задвинуть его подальше. Его не должно быть. Ведь это моя мама.

— Привет, — тихо говорю ей, плотно закрывая за собой дверь. — Тебе не обязательно было прерывать совещание из-за моего прихода. Я бы подождал.

Мать стоит у своего письменного стола в безупречном брючном костюме. По ее внешнему виду никогда нельзя сказать, какие времена она переживает. Что бы ни происходило в жизни Кристины Самойловой, она всегда выглядит идеально.

— Привет, — разводит губы в едва заметной улыбке и медленно, с опаской, идет ко мне. — Мы не обсуждали ничего, что было бы важнее тебя.

Я тоже делаю несколько шагов ей навстречу, пока мы не останавливаемся напротив друг друга посередине кабинета. Возникает неловкая пауза, как обычно бывает, когда людям много есть что сказать друг другу, но они не знают, с чего начать. Шумно выдыхаю и беру мать в объятия. Она тут же обнимает меня в ответ.

— Мам, прости за мое ужасное поведение, — мычу ей в затылок. — Это было настолько неожиданно… Мне нужно было все обдумать.

— Все хорошо, сынок, тебе не за что извиняться. Я понимаю, что это было ударом для тебя. — Она одной рукой прижимает меня к себе за затылок, а второй водит по моей спине. Я непроизвольно улыбаюсь, вспоминая, что в детстве она успокаивала меня точно так же.

Мы выпускаем друг друга из рук и направляемся к дивану у стены.

— Мам, расскажи мне все, — тихо прошу. — Я кое-что уже узнал от Ильи, но только в общих чертах. Эта женщина, на могилу которой ты меня всегда возила, она моя настоящая мать, верно?

Кристина кивает головой. Несколько секунд она медлит, явно собираясь с мыслями и силами.

— Вика была моей подругой детства, — медленно начинает. — Моя мама и Викина мама были лучшими подругами, мы жили в соседних домах. Это было очень давно, отец только-только начал заниматься строительным бизнесом, «Капитал-Строя» еще не было, и мы жили, как простая семья. Мы с Викой ходили вместе на танцы, и наши мамы забирали нас оттуда поздно вечером по очереди. То был день, когда забирать нас должна была моя мама. Но я сильно заболела и осталась дома, поэтому вечером мама пошла только за Викой. Путь от танцевальной студии до дома лежал через гаражи местных жителей. Там хоть и было всегда мрачновато, но все же не страшно, к тому же никогда ничего подозрительного не происходило. Но в тот вечер трое неизвестных взломали чужой гараж и делали там что-то противозаконное. Что именно, никто не знает. Когда Вика и мама поравнялись с этим гаражом, мою маму убили. Выстрелили в голову на глазах у восьмилетней Вики.

Я чувствую, как на этих словах дрогнул ее голос. Конечно, я знаю о том, что бабушка по маме давно умерла, но подробности смерти никогда в семье не обсуждались. Просто каждый год в декабре на годовщину смерти мама ездит на ее могилу.

— Так вот, — продолжает, сделав глубокий вдох. — Неизвестные убили мою маму на Викиных глазах. После этого ее психическое состояние пошатнулось. С ней занимались детские психологи, ее клали в специальные клиники, но время шло, а существенно лучше ей не становилось. И однажды Вике поставили диагноз: биполярное расстройство. Родители Вики — тетя Лена и дядя Валера — всегда плохо жили, а после произошедшего их брак и вовсе стал трещать по швам. Тетя Лена стала пить, дядя Валера занимался бизнесом, а Вика была сброшена на нянек. — Мама замолкает, чтобы перевести дыхание. — Но и нянькам Вика особо не была нужна, хоть им и платили за это деньги. В итоге всю ответственность за нее на себя взяла я. Мы учились в одном классе, жили в соседних домах, и я стала Вике старшей сестрой.

Мама замолкает и тянется к графину с водой на журнальном столике. Наливает в стакан и делает жадные глотки. Я же пока пытаюсь переварить услышанное. Ни о чем подобном я никогда в нашей семье не слышал.

— В общем, шло время. Тетя Лена и дядя Валера жили каждый сам для себя, Вика была полностью под моим крылом, и вроде как жизнь у всех наладилась. Но близился конец школы, и мне нужно было принимать решение о поступлении в университет. Я мечтала учиться в Гарварде и готовилась к поступлению туда. Но было и еще кое-что. — Мама поднимает на меня виноватый взгляд. — Я очень устала от Вики, — произносит с горечью. — В какой-то момент она стала меня душить. Вика не взрослела, а я уже просто не могла возиться с ней, как с ребенком. И… — она запинается, опуская взгляд в пол. — В общем, я не только мечтала учиться в Гарварде, я еще мечтала отделаться от Вики.

Она замолкает. Ее плечи ссутулились, и я кожей чувствую, как она сейчас корит себя за это. Аккуратно нащупываю ее ладонь и крепко сжимаю.

— Мам, ты не должна себя ни в чем винить, — тихо говорю.

Свободной рукой она вытирает слезу, побежавшую по щеке.

— Я уехала в Америку на восемь лет и ни разу за это время не приехала и не позвонила Вике. — Виновато произносит. — А когда вернулась, узнала, что ее родители все-таки развелись, дядя Валера женился на молодой любовнице, а Вика еще в начале первого курса собрала вещи и ушла из дома. И никто не знал, где она и что с ней. Родители ее не искали. — Мама снова тянется за стаканом с водой и жадно пьет. С шумом ставит его на столик. — Я наняла частного детектива, чтобы он нашел Вику. И он нашел. Сказал, что она употребляет наркотики, живет с торговцем героином и у нее трехлетний сын.

На этих словах мама замолкает и быстро вскидывает на меня взгляд. Я же сижу и боюсь пошевелиться. Горло будто проволокой связали — трудно вдохнуть.

— Я поехала по указанному адресу, — тихо продолжает, глядя на меня. — И забрала Вику с тобой к себе. Я пробовала лечить ее от зависимостей, она лежала в клинике, но… — мама запинается. — Ничего не помогло.

— Как она умерла? — спрашиваю с напряжением. — Илья сказал, что прыгнула с крыши на твоих глазах.

— Да…

— Почему она сделала это? Ей было настолько на меня наплевать?

Мама быстро качает головой.

— Нет. Вике совершенно точно не было на тебя наплевать. Она любила тебя и была хорошей матерью.

Я не могу удержаться от нервного смеха.

— Серьезно? Любила меня? Была хорошей матерью? Она бросила меня на произвол судьбы.

Кристина снова быстро качает головой в разные стороны.

— Нет. Вика… — Она замолкает, пытаясь подобрать слова. — В общем, Вика знала, что я тебя не оставлю, поэтому нельзя сказать, что она бросила тебя на произвол судьбы. Она знала, что я позабочусь о тебе.

Мне неприятно, что она защищает эту женщину, которую язык не поворачивается назвать матерью.

— Как она умерла? — напоминаю свой вопрос, чтобы прекратить оправдания наркоманки, кровь которой по какой-то причине течет по моим венам.

— Это была годовщина смерти моей мамы. — Медленно произносит, смотря перед собой ровно в одну точку. Возвращается мысленно в тот день. — После кладбища я поехала навестить Вику, но не обнаружила ее в квартире. Ты был там один. Я стала метаться в поисках подруги, а ты сказал, что несколько дней назад вы с ней поднимались на крышу дома. Я бросилась туда и обнаружила Вику с бутылкой водки в руках у самого края. Мне не удалось ее остановить. И после ее гибели я тебя усыновила, потому что Викины родители не захотели тебя забирать. Ее мать окончательно спилась, а у отца была новая семья.

В кабинете воцаряется молчание. Мама продолжает смотреть ровно перед собой, явно вспоминая события двадцатилетней давности, а я пытаюсь понять, как ко всему этому отношусь. Не знаю. Но совершенно четко понимаю одно: эту погибшую женщину я своей матерью не считаю. Более того — мне противно думать о ней как о своей матери. Сразу хочется помыться.

— Илья сказал мне, что ты была на крыше вместе с дядей Егором, — прерываю затянувшуюся тишину. — А как он там оказался?

— А, Егор в тот день позвал меня замуж.

— Что!? — громко восклицаю, не веря своим ушам.

— Замуж меня позвал, говорю. Но я отказалась.

Я чувствую, как моя челюсть опускается до колен. Мама смотрит на меня, а затем начинает смеяться.

— Ой, да у нас там такие страсти кипели, — машет рукой. — Сейчас, конечно, смешно это все вспоминать.

— А как же папа? — это единственное, что я могу из себя выдавить.

И почему-то мне становится очень обидно за отца…

— Папа тогда был женат на Ольге. Они ждали Лизу.

Упоминание о Бестии тут же отрезвляет меня.

— Значит, Лиза его первый ребенок, да?

Мама кивает головой.

— Да, Ольга была первой женой Максима, а Лиза его старший ребенок. Я вторая жена. Он развелся с Ольгой, когда Лизе было два месяца или около того. После нашей свадьбы Максим тоже тебя усыновил. Ну а дальше ты все уже сам знаешь.

Мать замолкает и смотрит на меня с грустной улыбкой. Тянется ко мне рукой и гладит несколько раз по голове.

— Миша, мы всегда считали тебя родным сыном. — Тихо говорит.

— Я знаю, — отвечаю, и голос выходит хриплым от напряжения. — Но почему вы никогда не рассказывали мне?

— Мы не хотели, чтобы ты знал.

— Почему?

— Потому что ты наш сын.

— Я должен был знать, — настаиваю на своем.

— А что бы это изменило?

Ее вопрос попадает ровно в цель. Но мне нечего ответить ей на него. Мне бы хотя бы самому себе ответить.

«Это изменило бы абсолютно все в моих взаимоотношениях с Лизой», — честно себе признаюсь.

И вдруг в эту самую секунду я понимаю, насколько она добрее и лучше меня. Столько лет знать правду и ни разу — ни разу! — не использовать ее против меня. Даже когда я поступал с ней гадко и некрасиво, даже когда сильно ее обижал. Даже когда обзывал ее «несчастной сироткой», коим являюсь сам.

Она молчала. Четыре с половиной года она знала и молчала, чтобы не причинять мне боль.

А я так с ней поступал…

Мама обнимает меня одной рукой и кладет голову мне на плечо, заставляя отвлечься от мыслей о Лизе. Я же напряжен до предела и смотрю перед собой в одну точку, вспоминая все те гадости, которые делал по отношению к ней.

— Знаешь, как ты первый раз назвал меня мамой? — тихо спрашивает, выдергивая меня из воспоминаний.

— Как?

— Это был февраль, я вышла погулять с тобой в Музеон у дома. Мне позвонили с работы, и я отвлеклась на звонок. Ты устремился вперед по дорожке и остановился возле каких-то старушек, которые гуляли с внуками, и я услышала, как они тебя спросили: «Мальчик, а ты один гуляешь?». А ты им ответил: «Нет, я с мамой». Я заплакала, когда услышала, что ты назвал меня мамой. И ты еще ко мне подбежал и спросил: «Мама, почему ты плачешь?».

Я чувствую, как губы трогает легкая улыбка. Поворачиваюсь к ней и крепко обнимаю.

— Ты самая лучшая мама на свете. — Шепчу. — И я очень тебя люблю.

Она опускается лбом мне на плечо, а через несколько секунд я чувствую, как джемпер становится мокрым от ее слез.

После тяжелого разговора с мамой меня ждет не менее тяжелый разговор с отцом. Я уже знаю, какие вопросы он будет задавать. И ответов на них у меня нет.

Именно поэтому к офису его адвокатской фирмы в «Москва-Сити» я подъезжаю с камнем на душе. Долго курю у входа в башню, пока ноябрьский холод не пробирается сквозь верхнюю одежду, и думаю, что ему отвечать. Ухмыляюсь про себя. В разговоре с мамой вопросы задавал я, а в разговоре с отцом вопросы будет задавать он.

Выбрасываю окурок и решительно захожу внутрь. Я не могу и дальше избегать семью, рано или поздно мне придется поговорить с папой.

Секретарша говорит, что отец не занят, и я, слегка постучав, захожу к нему.

— Миша!? — тут же восклицает он и быстро поднимается с места.

— Привет, — тихо отвечаю и притворяю за собой дверь.

Папа подходит ко мне вплотную и без слов крепко меня обнимает.

— Как ты, сынок?

— Все нормально… — мычу ему в плечо. — Я уже привык к этой мысли. Все хорошо. Прости, что вспылил тогда.

— Ничего страшного. — Мы выпускаем друг друга из рук.

Отец направляется к своему рабочему месту. Я следую за ним и сажусь на стул напротив его стола. Папа смыкает пальцы в замок и долго на меня смотрит.

— Миша, я хочу, чтобы ты понимал, что ничего не изменилось, — аккуратно начинает. — Ты наш с Кристиной сын. Ты старший брат Лизы, Иры и Леши.

Ее имя в контексте моей сестры тут же порождает во мне волну протеста. Того самого, что я всегда испытывал и который довел меня до правды.

— Про Иру и Лешу я согласен, а про Лизу нет. — Говорю негромко, но достаточно твердо, чтобы он понял, насколько я серьезен.

Папа несколько секунд сверлит меня глазами, а затем с шумным выдохом опускается на спинку кресла, ослабляя галстук. Я знаю, что сейчас он задаст самый главный вопрос.

— Миша, почему ты решил проверить свое родство именно с Лизой? Не со мной. Не с мамой. Не с Ирой и Лешей… А с Лизой. Почему с ней?

Я молчу, рассматривая свои ботинки под столом. Так некстати в памяти всплывает наш поцелуй и как я чуть не поехал крышей от удовольствия, когда сжимал Лизу в руках и касался ее губ своими.

«Потому что, когда она рядом, я в нирване», — отвечает внутренний голос.

— Я не знаю… — вслух, естественно, говорю другое. — Я лишь могу сказать, что никогда не считал и не чувствовал ее своей сестрой. Да ты и сам это знаешь. Ты же помнишь, как я всегда протестовал, когда ты говорил, что она моя сестра и поэтому я не должен ее обижать.

Я чувствую на себе всю тяжесть его взгляда. Он смотрит долго, явно о чем-то серьезно размышляя. И на секунду мне кажется, что ему сейчас так же нелегко обо всем этом говорить, как и мне.

— Миша, мне есть о чем переживать? — наконец, произносит.

— В каком смысле?

— Не знаю… — пожимает плечами. — В любом. Вот теперь ты точно знаешь, что Лиза тебе не родственница. Что ты собираешься делать с этой информацией?

— Ничего.

— А зачем она тогда была тебе нужна?

Его хитрые вопросы вокруг да около начинают подбешивать. Он смотрит на меня натренированным взглядом адвоката, как будто ведет допрос в суде.

— Задай свой вопрос прямо, — прошу твердо.

— Между тобой и Лизой что-то есть? — чеканит.

— Нет.

— Ты допускаешь, что между вами что-то может быть?

Я не могу удержаться от легкого смеха.

— Нет, что ты. У нас с Лизой слишком разные социальные статусы. Она внучка министра и дочка известного адвоката, а я несчастный сиротка, сын наркоманки и алкоголички.

— Миша, не поясничай, — повышает тон. — Я сейчас серьезно тебя спрашиваю.

— А я серьезно тебе отвечаю. — Тоже повышаю тон. — Кто я, а кто Лиза. Я ей не ровня.

Отец тяжело вздыхает и качает головой, явно недовольный моим ответом.

— Миш, — начинает мягко и примирительно. — Просто я хочу, чтобы ты понимал всю серьезность ситуации. — Многозначительно смотрит, а я внимательно слушаю. — У меня четверо детей: ты, Лиза, Ира и Леша. Ты такой же мой ребенок, как и остальные трое. У тебя моя фамилия, мое отчество и ты вписан в мой паспорт. Людей, которые знают о твоем усыновлении, можно пересчитать по пальцам одной руки. И даже если мы сейчас публично на весь свет объявим, что ты нам не родной ребенок, согласись, твой потенциальный союз с Лизой будет выглядеть, мягко говоря, странно.

— Это говорит мне человек, который женился на своей сводной сестре? — мне не удается сдержать раздражения.

Он согласно кивает, будто ожидал, что я скажу это.

— Да, я женился на своей сводной сестре. — Снова пристально на меня смотрит профессиональным адвокатским взглядом. — Но нас с Кристиной не растили, как брата и сестру. Я не носил фамилию и отчество ее отца, я не был вписан в его паспорт в качестве сына. Мы с Кристиной познакомились задолго до того, как встретились моя мать и ее отец. А в 17 лет мы просто снова нашли друг друга. Чувствуешь разницу между мной с Кристиной и тобой с Лизой?

Я снова смеюсь. Мне просто нечего ему ответить. Я даже не знаю, задевает ли меня тот факт, что он явно против нашего с Лизой потенциального союза. Интересно, как он отреагирует, если я сейчас скажу, что Лиза призналась мне в любви, и мы целовались.

— Я тебя понял, — серьезно говорю, наконец-то отсмеявшись. — Я обещаю тебе, что между мной и Лизой ничего не будет. Можешь спать спокойно. Твоя репутация не пострадает. Как и репутация мамы. Никто никогда не скажет, что Максим и Кристина Самойловы устроили в своей семье инцест.

И сейчас я вдруг вспоминаю наш разговор дома после найденной в моей комнате травки несколько месяцев назад. Если сын известного московского адвоката и главы крупнейшей строительной компании, торгующейся на бирже, попадется с наркотой, то будет скандал. А скандал — это удар и по цене акций маминой компании, и по репутации папиной фирмы.

Примерно то же самое произойдет, если вдруг мы с Лизой станем целоваться в публичном месте, и нас увидят какие-нибудь друзья родителей. Или еще хуже: не друзья, а их конкуренты. Случится скандал, от которого не отмыться, а на репутации родителей будет красоваться жирное пятно. Ведь они довольно публичные люди, а о том, что я усыновлен, никто не знает. И понятно, как все это будет выглядеть со стороны.

— Я не буду препятствовать вашим с Лизой отношениям, если вдруг вы очень захотите. — Неожиданно произносит, что меня сильно удивляет. — Но я просто хочу, чтобы ты понимал всю серьезность ситуации.

— Я понимаю, — уверенно отвечаю. — Тебе не о чем переживать. Никто никогда не скажет, что у Самойловых в семье инцест.

Отец одобрительно кивает. Видно, что после моего обещания ему полегчало.

— Мне жаль, что Лиза стала свидетельницей той сцены. — Переводит тему. — Ей было нежелательно обо всем знать. И Ире с Лешей тоже, но они вернулись домой сразу после твоего ухода, и увидели, в каком мы все были состоянии. Пришлось им сказать. — Папа шумно вздыхает. — Но это должно было остаться только между тобой, мной и Кристиной.

— Лиза давно знает, что меня усыновили. — Спокойно парирую.

От моих слов он замирает.

— Как знала? Откуда?

— Четыре с половиной года назад она нашла в твоем сейфе свидетельство о моем усыновлении. Лиза уже очень давно обо всем знает.

Отец смотрит на меня немигающим взглядом. Кажется, эта информация шокировала его еще больше, чем меня, когда я понял, что Лиза давно в курсе.

— Но… — произносит и тут же запинается. — Как она ни разу себя не выдала, а я ни разу не заподозрил? — задает риторический вопрос, скорее, самому себе, чем мне.

— А ты вообще много о чем не подозреваешь, что касается Лизы.

— В смысле?

Теперь моя очередь подбирать слова. Но реальность такова, что во мне вдруг ни с того ни сего проснулись злость и негодование на отца. За Лизу и за ее боль. И дипломатичные слова подобрать трудно.

Я не адвокат, в конце концов.

— Ты даже не представляешь, насколько твоя дочь росла несчастным ребенком. — Бросаю ему обвинительно. — И является им до сих пор. Прости, что говорю тебе это, но как отец ты с Лизой конкретно облажался.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — повышает голос. — У Лизы всегда все было.

— Кроме главного! — резко перебиваю его.

— Чего главного?

— Нормальной семьи! — выкрикиваю со злостью.

Отец резко осекается, а меня тем временем уже не остановить:

— Ты дал Лизе абсолютно все: квартиру, деньги, образование, путешествия по заграницам и даже свою фирму, но ты не дал ей главное — нормальную человеческую семью! Ты хоть раз думал, какого Лизе так жить? У всех нормальных детей мама и папа, а у нее мама, отчим, папа, мачеха и куча каких-то сводных братьев и сестер. Ты когда-нибудь думал, насколько она несчастна, живя так?

Он смотрит на меня во все глаза, шокированный моей тирадой. А я завелся не на шутку, потому что мне вдруг по какой-то причине стало больно за Лизу. Как будто я взял на себя часть ее мук и страданий.

— Ты дал семью усыновленному ребенку, но ты не дал семью своей родной дочери, — добиваю его этой фразой.

— С чего ты вообще взял, что Лизе чего-то не хватало? — наконец-то подает голос. Он тоже разозлен. Аж покраснел.

— Я читал в детстве ее дневник, — заявляю без какого-либо стеснения, хотя, конечно, понимаю, насколько мой поступок гадкий. — И знаешь, о чем она писала? О том, что мечтает жить со своими мамой и папой.

— То есть, я должен развестись с Кристиной и снова жениться на Ольге? Я правильно понял твой намек?

— Нет. Я не говорю, что ты должен разводиться с мамой, но я говорю, что хотя бы изредка ты мог бы ходить с Лизой ужинать в ресторан не вдвоем, как вы это делаете сейчас, а втроем. Вместе с ее матерью.

— То есть, ты предлагаешь мне ходить на ужины с бывшей женой!? — выгибает бровь.

— И вашим с ней совместным ребенком. Потому что для вашего совместного ребенка это очень важно — проводить время с обоими родителями одновременно, а не по отдельности. И желательно, чтобы во время таких ужинов вы с бывшей женой поменьше говорили о своих нынешних супругах и детях, а больше о самой Лизе.

Я заканчиваю тираду и перевожу дыхание. Отец выглядит загнанным в тупик, хотя, учитывая тот факт, что он адвокат, его очень сложно припереть к стене. Какое-то время мы молчим, а потом я снова начинаю, уже слегка успокоившись:

— Пообещай мне, что ты будешь делать это ради Лизы. Хотя бы раз в месяц, но ты и твоя бывшая жена будете проводить с ней время втроем. Ты даже не представляешь, насколько это важно для Лизы. Для тебя это всего лишь ужин в ресторане раз в месяц, а для Лизы это самая заветная мечта.

Он трет ладонями уставшее лицо и тяжело вздыхает.

— Хорошо. Я не против, если Ольга будет не против. — Бросает на меня взгляд. — Я не знал, что Лиза этого хочет. Я ведь не читал ее дневник.

Я игнорирую последнее заявление, сказанное с очевидной издевкой.

— Ты даже не представляешь, насколько сильно Лиза об этом мечтает и как ей было больно расти в такой неполноценной семье, где вроде бы родственников много, но при этом никого близкого.

— И где старший брат постоянно подливал масла в огонь, — буравит меня злым взглядом. — Да-да, Миша, я прекрасно помню, как ты говорил Лизе в детстве, что она в нашей семье лишняя.

Мне снова режет слух словосочетание «старший брат», но я решаю не заострять на нем внимания.

— Ты должен был сильнее меня за это ругать. — Поднимаюсь с места. Пора ехать по делам. Главное я отцу сказал.

— Это как? — встает следом за мной. — Ремнем тебя бить?

— Может, и ремнем, если по-другому я не понимал.

Я обнимаю отца на прощание и выхожу из кабинета с ощущением, будто с плеч свалилась гора. И от того, что совсем скоро Лиза станет чуточку счастливее я становлюсь счастливее сам.

После разговора с отцом я еду домой. У входа в подъезд глаз падает на машину, ключи от которой я на эмоциях выбросил. Где-то в ящиках стола в моей комнате, кажется, лежат запасные.

По шуму телевизора в квартире я понимаю, что мелкие дома. Захлопываю дверь и кричу:

— Всем привет!

На мой голос из своей комнаты тут же вылетает Ира. Сначала устремляется ко мне, а затем резко тормозит и смущенно смотрит. Я быстро скидываю с себя куртку и обувь.

— Ну чего замерла? — спрашиваю с улыбкой. — Иди сюда.

Ира будто ждала моего разрешения. Тут же срывается навстречу и виснет в моих объятиях.

— Мишка… — ревет мне в плечо.

— Что за потоп? — смеюсь и целую ее в макушку. — Поверь, поводов нет.

— Миша, я хочу сказать, — отрывает от моего плеча заплаканное лицо, — ты самый лучший брат на свете! Даже лучше, чем Лешка.

Ира снова прижимается лицом мне в грудь и продолжает плакать.

— Хватит реветь, дуреха, — смеюсь. — Никто не умер.

Я слегка приподнимаю голову и вижу Лешу, привалившегося к дверному косяку своей комнаты. Он стоит в нерешительности и явно не знает, куда себя деть.

— А ты чего там, как партизан? — обращаюсь к нему. — Иди давай сюда.

Леша медленно направляется к нам и где-то в полушаге неуверенно останавливается. Я кладу ему руки на плечи и притягиваю к нам с Ирой.

— Так, хватит разводить потоп, — строго обращаюсь к сестре. — Ничего не изменилось. Я по-прежнему ваш старший брат, а вы по-прежнему мои мелкие.

Ира вытирает слезы и быстро кивает головой. Леша крепче меня обнимает и тихо говорит:

— Не исчезай больше так. Я думал, мы тебе уже не нужны.

— С ума сошел? Вы самое главное, что у меня есть.

— Ты три недели не звонил и не появлялся. Родители сказали не трогать тебя. Я думал, ты больше не придешь.

— Мне нужно было немного времени. Сейчас все в порядке.

Мы с братом крепче сжимаем друг друга в объятиях и отпускаем. Ира уже наконец-то прекратила лить слезы и, размазав по лицу косметику с соплями, даже стала немного улыбаться.

— Ну что? — обращаюсь к ним. — Какие новости?

И они оба, перебивая друг друга, начинают рассказывать, что у них произошло за эти три недели. Ира уже выучила почти все правила дорожного движения, а Леша готовится к новым соревнованиям по плаванию. Если победит, то это станет ему существенным плюсом при поступлении в Гарвард.

Я не знаю, насколько глубоко они осведомлены о моем реальном происхождении, но мне вопросов не задают, а сам я не рассказываю. Да и к чему это? Какая разница, кто моя биологическая мать? Разве это что-то изменит между нами? Нет, абсолютно нет.

Поздно вечером возвращаются родители. Мама при виде меня тут же расцветает. Мы ужинаем все вместе, как раньше, и, кажется, что действительно ничего не изменилось. Мне даже становится стыдно за свое слишком эмоциональное поведение в тот злосчастный вечер. Просто это было слишком неожиданно. Я всю жизнь считал в нашей семье левой Лизу, а оказался левым сам.

Мысли о ней то и дело лезут в голову. Вот и сейчас во время ужина я обвожу глазами стол и понимаю, что ее не хватает. Эта ни с того ни с сего пришедшая в голову мысль кажется такой странной. Никогда я раньше не вспоминал Бестию во время семейных вечеров и уж тем более никогда не думал, что ее нам не хватает.

Внимательно смотрю на уставшего отца и вдруг понимаю, что он оставил жену и родного ребенка ради другой женщины и приемного ребенка. Я знаю, насколько сильно он любит Лизу и как всегда старался дать ей по максимуму самое лучшее, но он не воспитывал ее, как меня. Все-таки для Лизы он был воскресным папой. Наверное, это тяжело, когда твой любимый ребенок растет не на твоих глазах.

После ужина я ухожу в свою комнату и внимательно ее осматриваю, решая, что взять с собой в съемную квартиру. Я никогда не страдал тягой к большому количеству шмоток, но сейчас понимаю, что у меня их действительно много. Достаю из кладовки чемодан и начинаю закидывать в него вещи, уже не разбирая, какие из них были куплены мною, а какие мамой.

В дверь раздается тихий стук.

— Да? — оборачиваюсь.

В проеме появляется мать. Бросает удивленный взгляд на меня и на чемодан.

— Я решил снять квартиру, — отвечаю на ее немой вопрос.

— Зачем? — тут же пугается. — Миша, это твой дом.

— Я знаю, мам. — Улыбаюсь ей. — Я хочу снять квартиру не потому что вы меня усыновили.

— А почему?

— Потому что мне скоро 25 лет и пора бы уже пожить самому.

— Глупости какие, — злится. — Зачем тебе куда-то съезжать? Или вы с Виолеттой решили вместе жить? Так она может переехать к нам, квартира огромная, места всем хватит.

Упоминание о совместном проживании с Виолеттой тут же пугает меня.

— Нет, мам, мы с Ветой не планируем вместе жить, — спешу ее заверить. — Я один буду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Тогда тем более не понимаю, зачем тебе съезжать.

Я перешагиваю через чемодан и подхожу к матери.

— Мам, — обнимаю ее. — Ты во сколько лет начала одна жить?

— В 18.

— Ну а мне скоро 25.

— Я поехала учиться в другую страну! — спорит.

— И что? Я никуда не исчезаю, буду часто к вам приезжать. Да и все свои вещи не буду с собой забирать. Половина тут останется.

Родительница грустно вздыхает.

— Для меня ты навсегда останешься ребенком.

Я смеюсь ей в затылок.

— Не спорю с этим. Но пора бы уже как-то и самому.

— Давай мы тогда купим тебе квартиру?

— Не надо. — Тихо отвечаю. — Я сам на нее заработаю.

Через неделю я снимаю стильную однушку на 25 этаже новостройки недалеко от моего клуба. Она отделана в стиле лофт и оснащена всей необходимой техникой. Виолетта ожидаемо заводит разговор о совместном проживании, но я тут же его пресекаю. При всем моем хорошем отношении к ней, вместе жить — это лишнее. Достаточно того, что мы каждый день видимся в институте, и она остается у меня пару раз в неделю. Вета бесконечно прекрасна, но переводить наши отношения на новый уровень я не хочу.

Идет время, жизнь возвращается в привычное русло, и вроде бы все хорошо, но мне как будто чего-то не хватает. Даже не чего-то, а кого-то. Мне не хватает одного конкретного человека.

Так уже бывало раньше, когда я долго ее не видел. В глубине души начинал скучать по нашим перепалкам, по ее вампирским серым глазам. По ее запаху.

Ее запах — это отдельная тема. Самая настоящая нирвана для меня.

Иногда я зависаю на рабочем месте, думая о ней. По миллионному кругу прогоняю в памяти наш поцелуй и ее признание в любви. Сомневаюсь, было ли оно искренним. В сотый раз открываю ящик стола и достаю пакетик с ее прядью волос. Наркотический запах уже выветрился, но от осознания того, что это именно ее прядь, кожа покрывается мурашками.

В какой-то момент меня уже просто начинает ломать. Она мерещится мне в каждой встречной блондинке. Целую Виолетту, а представляю Лизу. Это самое ужасное, что только может быть. Раньше такого не было. Никогда я раньше не представлял на месте своих девушек Лизу. Даже мыслей таких не было.

А сейчас вдруг совершенно четко осознаю: хочу ее до умопомрачения. Вообще, это очень странные чувства. Слово «любовь» в своем классическом понимании к ним вряд ли применимо. Это какой-то больной микс из одержимости, зависимости и потребности в одном конкретном человеке. В итоге все выливается в безысходность и отчаяние: когда и с этим человеком быть не можешь, и без него плохо.

Ломает. Как же меня ломает.

В конечном счете это все перерастает в агрессию. Я срываюсь на Виолетте, я срываюсь на подчиненных в клубе. Ору, бью предметы, пытаясь выместить скапливающуюся злость, но ни черта не помогает. Это все доходит до такой критической точки, что у меня остается только один путь — на ринг.

Я начинаю выступать на своих же боях без правил. Бью кому-то морды, кто-то бьет морду мне. А я с каждым ударом пытаюсь вытравить из себя больное влечение к ней. Ведь его не должно быть. Она дочь человека, который меня вырастил, который стал мне настоящим отцом. Я не могу, не должен испытывать к ней такую тягу.

Ринг помогает. Жестокие бои без правил хорошо выпускают из меня пар и прочищают мозги. В какой-то момент мне даже начинает казаться, что я наконец-то взял себя в руки. Даже выбрасываю прядь Лизиных волос. Нефиг, как дебил, залипать на нее.

Отношения с Виолеттой трещат по швам из-за моего поведения. Ей надоело, что я постоянно психую, срываю на ней зло. А сейчас еще и в бои подался, все время хожу с побитой мордой. Вета хорошая девушка и не заслужила всего этого. Чувствую себя последней сволочью и последним мудаком.

А еще боюсь, что если потеряю ее, то окончательно поеду крышей по Лизе. Вета для меня, как спасательный круг. Я наконец-то перестал представлять в постели на ее месте Лизу. Специально долго всматриваюсь в ее карие глаза и черные волосы, глажу загорелую кожу.

— Вета, прости меня, — говорю девушке. Она игнорировала меня несколько дней после того, как я в очередной раз наорал на нее ни за что.

Молчит, отводит глаза в сторону.

— У нас давно не было свиданий, — притягиваю ее к себе за талию. — Давай сходим куда-нибудь?

Не отвечает.

Сжимаю ее в своих руках и зарываюсь лицом в густые темные волосы. Глубоко вдыхаю сладкий запах. Вот так хорошо.

С Виолеттой тихо и спокойно. Никаких эмоциональных качель, никакой больной одержимости. Все просто и понятно. Разве не так должно быть в нормальных здоровых отношениях?

— Вета, ты нужна мне, — шепчу ей на ухо.

И это чистая правда. Потому что если ее не будет, я окончательно сорвусь в пропасть по имени Лиза. Ненароком убью кого-нибудь на ринге. А Вета приземляет меня, помогает помнить, что я вроде как нормальный человек, а не больной псих.

Хотя последнее мне сейчас больше подходит.

Ну и Виолетта просто не заслужила такого отношения к себе. После всего того, что она для меня сделала, я совершенно точно не имею никакого права так ее обижать.

— Миша, что происходит? — наконец-то подает голос. — Я уже вообще ничего не понимаю.

— Я кретин. Прости меня.

Она тяжело вздыхает и к моему великому счастью в очередной раз меня прощает.

Неделя до Нового года. Традиционно мы отмечаем его с семьей в Золотом ручье. Заранее узнав через Иру, что Лиза уезжает в Испанию навестить своего деда-министра, я приглашаю Виолетту отметить праздник с моей семьей.

Я уже две недели не дрался на ринге и больше не тянет. Даже лицо зажило. Лизина прядь покоится где-то на московской свалке, и я наконец-то перестал сжимать ее в руках, как последний придурок. Ну и на месте темной головы Виолетты мне больше не мерещится светлая Лизина.

Хочется верить, что вот теперь жизнь наладилась.

За несколько дней до Нового года в Москве валит сильнейший снег, который заметает все дороги. Я по своей дурацкой привычке отложил покупку подарков на самый последний момент, а именно на 31 декабря, поэтому в Золотой ручей мы с Виолеттой едем очень поздно, рискуя опоздать на бой курантов. Из-за снегопада по дорогам не проехать, и на выезде из Москвы образовалась огромная пробка.

Вета нервно ерзает на пассажирском сиденье и томно вздыхает.

— Да успеем, — успокаиваю ее, хотя сам не верю своим словам.

— Миш, ну вот обязательно было так поздно выезжать!? — взрывается. — Ты не знал, что ли, что пробки?

— Вет, не психуй. Мы уже подъезжаем.

— На время посмотри!

А время показывает 23:00. Мы все еще стоим в пробке на Рублевском шоссе и, кажется, что она бесконечная. Навигатор вдобавок показывает, что впереди авария. На телефон сыпятся сообщения от мамы с вопросом, скоро ли мы прибудем.

Признаться честно, мне тоже как-то не очень хочется встречать Новый год в пробке. От безысходности я решаю уже нарушить все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения и съезжаю на обочину.

— Что ты делаешь? — обеспокоенно спрашивает Виолетта.

— По обочине поедем, по-другому не успеем.

Я разгоняю автомобиль, проезжая огромную вереницу машин, но, когда мы доезжаем до места аварии, нас тормозят менты.

— Лейтенант Краснов. — Представляется гаишник. — Молодой человек, в неположенном месте едете, выходите из автомобиля с документами.

По тяжелому вздоху Виолетты я понимаю, что она мне это не простит.

Быстро выскакиваю из машины и сую менту пятитысячную купюру.

— Так, а вот это уберите, — строго указывает на деньги в моих руках. — Иначе проведете новогоднюю ночь в участке.

— Слушай, через час Новый год. Давай договоримся? — теряю терпение. Боже, да я первый раз в жизни вижу мента, который отказывается от денег.

— Мне с вами, молодой человек, договариваться не о чем. — Категорично заявляет. — Проследуйте за мной с документами.

Выругавшись, я накидываю куртку и иду за парнем.

— Оформление штрафа займет некоторое время, подождите. — Обращается ко мне.

Да он издевается!

Достаю телефон и звоню другу-гаишнику, не раз меня выручавшему.

— Алло, — раздается в трубку его пьяный голос.

— Вань, выручай! Меня тормознули и не хотят быстро отпускать, а я тороплюсь. Деньги не берут.

— Миш, вот ты бы хоть раз позвонил мне, просто спросить, как у меня дела, — произносит заплетающимся языком. — А ты все время звонишь, когда тебе что-то надо.

Ппц. Да они сговорились все.

— Вань, — начинаю спокойно, — пожалуйста, очень тебя прошу. На Рублевском шоссе авария, тут некто лейтенант Краснов не хочет меня быстро отпускать. Помоги, и я сделаю все, что хочешь!

— Я думал, ты звонишь меня с Новым годом поздравить, а ты опять о чем-то просишь.

— Так я же тебе деньги всегда плачу! — уже ору в трубку. — Блин, Вань, вот реально ты не вовремя обиды включил!

Приятель тяжело вздыхает в трубку.

— Ладно. Щас. — И отключает звонок.

Остается только надеяться, что он, будучи в стельку пьяным, все-таки действительно поможет, а не продолжит отмечать праздник дальше.

Менты все еще выясняют отношения с устроившими аварию. Один из водителей явно выпил. Через 10 минут наконец-то очередь доходит до меня, и мне предлагают подышать в трубочку. Во время этого процесса у лейтенанта Краснова звонит телефон, и он со злостью бросает взгляды на меня.

— Понял, — слышу его недовольный голос.

— Ты, блатной, — обращается ко мне. — Можешь ехать.

— Спасибо! — все-таки сую ему в руки пять тысяч и бегу к автомобилю.

— Ну что? — тут же налетает на меня Вета.

— Все в порядке, едем.

Я выжимаю педаль газа на максимум, продолжая топить по обочине и игнорируя сигналы недовольных водителей в пробке. В Золотом ручье дорогу замело еще сильнее, поэтому мы бросаем машину у въезда в поселок и, схватив пакеты с подарками, буквально бежим к дому.

— Миша, у меня сапоги на каблуках! — ноет Виолетта.

Я разворачиваюсь к ней и подхватываю на руки.

— Когда бы ты меня еще на руках носил! — смеется. — Знаешь, ради этого стоило в новогоднюю ночь попасть в пробку.

Я не отвечаю, чтобы не отвлекаться.

В дом мы влетаем в 23:50 с видом, будто пробежали кросс. А мы и правда его пробежали. Вернее, я.

— Мы приехали! — восклицаю, быстро стаскивая с себя верхнюю одежду в коридоре.

К нам навстречу торопится мама.

— Где вы так долго!? Я уже думала, вы не успеете.

— В пробку встали.

Родительница здоровается с Ветой, обнимает меня, и мы с девушкой, красные и взмыленные, проходим в гостиную, где уже давно накрыт праздничный стол, за которым собралась вся семья.

— Давайте быстрее, — папа указывает на наши места.

— Опоздавшие пьют штрафной! — смеется дедушка.

Пока мы садимся, по телевизору уже начинается речь президента, отец наполняет нам бокалы шампанским, я поворачиваюсь к что-то говорящему мне Леше, а потом будто что-то щелкает, и я нутром чувствую ЕЕ присутствие.

С ней всегда так. Мне нужно видеть Лизу, чтобы знать, что она в комнате.

Не успеваю обернуться, как отец говорит, смотря поверх моего плеча:

— Лиза, давай быстрее.

— Иду-иду, — звенит ее голос. — Привет, Миша и Виолетта, — обращается к нам с девушкой, занимая свое место.

Я так и застываю, будто вкопанный, не имея сил ни на нее посмотреть, ни ответить на Лешин вопрос, который я даже не расслышал. Ее взгляд снова пробирается под кожу.

Какого черта она не уехала???

Все-таки поворачиваю к ней голову. Ее волосы собраны в очень красивую высокую прическу, на лице макияж, явно сделанный профессионалом, сиреневое платье с довольно глубоким вырезом подчеркивает грудь. Не могу понять по Лизиному взгляду, что происходит в ее голове. Она вроде бы смотрит серьезно, но в то же время будто с какой-то издевкой. Отрывает глаза от меня и принимается рассматривать Виолетту, которая тихо переговаривается с мамой.

— А Лиза разве не должна была уехать? — спрашиваю шепотом у Леши.

— Папа сказал, она передумала за несколько дней до поездки. — Так же тихо отвечает.

У меня внутри все опускается. Бьют куранты, играет гимн, семья поднимается с мест, чтобы удариться бокалами. Я встаю на автомате вместе с остальными, беру бокал и еще даже не успеваю ни к кому с ним потянуться, как Лизина рука пересекает стол и касается стекла в моих пальцах. Непроизвольно поднимаю на нее взгляд.

Она улыбается. Такой простой, широкой и, кажется, искренней улыбкой. Глаза ее смотрят с грустью, но вот губы оголяют белые зубы. Ее улыбка, как смех сквозь слезы, и я непроизвольно улыбаюсь ей в ответ. Все это занимает считанные секунды, но вот именно в это мгновение кажется, что время остановилось. И что в этой комнате никого больше нет. Только я и Лиза.

Какая же она красивая…

Меня приводит в чувство удар чужого бокала о мой.

— Миша, с Новым годом, — голос Виолетты отрезвляет. Я автоматически поворачиваю к ней голову, девушка тут же тянется к моим губам и целует. Замечаю боковым зрением, как Лиза на это смотрит. Но ко мне тут же устремляются с поздравлениями другие участники застолья: родители, Ира и Леша, бабушка с дедушкой. Лиза тоже на них отвлекается.

А мне же теперь становится резко неуютно. Хочется убежать туда, где нет Лизы. Если бы знал, что она все-таки будет, не приехал бы. С Лизой даже в одном помещении находиться невозможно. Ее аура слишком на меня давит.

Праздник безнадежно испорчен ее близостью.

Начинается вручение подарков. Я дарю всем, кроме Лизы. Ну я же не знал, что она тут будет. Да даже если бы и знал, все равно не стал бы ей ничего готовить. У нас с Лизой не принято дарить друг другу подарки. Мы с ней обычно дарим друг другу незаживающие раны и боль.

— С Новым годом, Миша, — раздается ее тихий голос из-за спины.

Нехотя поворачиваюсь. Лиза протягивает мне сверток в праздничной темно-синей бумаге.

— Спасибо, не надо. У меня для тебя ничего нет. — Стараюсь не смотреть на нее в этом красивом платье, довольно сильно открывающим декольте.

— Я тебе просто так дарю, а не в обмен на что-то. — Настаивает. — Возьми, Миша.

— Нет. — Качаю головой и разворачиваюсь, чтобы уйти, но она останавливает меня за руку.

— Можешь не открывать сейчас. Можешь вообще не открывать. Можешь выбросить, если хочешь. Но возьми, я готовила его специально для тебя, — она продолжает сжимать мою ладонь и настойчиво протягивать мне сверток.

Замечаю, что отец стоит чуть поодаль от нас и пристально наблюдает. Черт.

— Спасибо, — быстро бурчу Лизе, выхватываю из ее рук подарок и отворачиваюсь к Виолетте. На всякий случай обнимаю ее за плечи и целую в щеку.

Не хватало еще, чтобы папа подумал о том, чего нет. Конечно же, он не одобрит никакие отношения между мною и Лизой, кроме братско-сестринских. Хоть отец и сказал тогда, что не станет препятствовать нашему с ней потенциальному союзу, но я знаю, что он не будет ему рад. Причины понятны и в дополнительных объяснениях не нуждаются. Тогда во время разговора в его кабинете он их обрисовал достаточно четко.

Быстро откладываю Лизин подарок в сторону и начинаю по максимуму уделять внимание родственникам. Ночь протекает дальше, как и любая ночь с 31 декабря на 1 января. Телевизор работает вперемешку с музыкой из колонок, салатницы с оливье и селедкой под шубой постепенно пустеют, бутылки от выпитого алкоголя складываются в углу. Я разговариваю и смотрю, на кого угодно, кроме Лизы, хотя кожей чувствую и ее близкое присутствие, и ее взгляд в мою сторону. Ладно, меня ей не жалко, но отца хотя бы пожалела. Он же все это замечает и наверняка переживает.

Часа в два ночи в гости приходят дядя Егор Кузнецов с женой и дочкой. Лешка при виде красавицы Наташи тут же меняется в лице, отворачивается и делает вид, что не замечает ее.

Неужели я так же глупо выгляжу, когда делаю вид, что Лизы тут нет?

— Привет, Миша, — Наташа подходит ко мне. — Как дела? Очень давно не виделись.

На девушке красное платье по колено, длинные волосы по пояс закручены красивыми кудрявыми локонами. Честное слово, эта девушка — настоящая фотомодель. С такой внешностью и ногами ей по подиуму ходить надо.

— Нормально, — улыбаюсь. — Как ты? Как школа?

— Все хорошо! Закрыла четверть на все пятерки.

— Поздравляю! Решила уже, куда будешь поступать?

— Ой, — отмахивается. — Еще нет, если честно.

— Но в России учиться будешь или во Францию поедешь?

Она на секунду задумывается.

— Тоже не знаю. С одной стороны, хочется в Париж, а с другой, вроде как жить мне больше нравится в России. Во Францию я люблю на каникулы к бабушке с дедушкой ездить, а вот постоянно там жить — не знаю, не уверена.

— Понятно, — я нахожу глазами брата, который сейчас усердно делает вид, что занят разговором с бабушкой. — А Лешка вот в Гарвард уже готовится. Ну ты, наверное, знаешь.

— Нет, — качает головой. — Первый раз слышу.

— Странно, — удивляюсь. — Это вроде не секрет.

Наташа пожимает плечами.

— Леша со мной не общается.

— Почему?

— Не знаю, — слегка хмыкает.

— Вы же с ним в одном классе учитесь.

— Да, но при этом даже не здороваемся. Иногда мне кажется, что Леша не знает о моем существовании. — Мне слышится толика грусти в ее голосе.

— Поверь, он очень даже знает о твоем существовании. — Тихо смеюсь. — Иногда парень не общается с девушкой, как раз-таки потому, что очень даже хочет с ней общаться.

— Это как? — непонимающе спрашивает. — В чем логика?

— А нет логики, Наташ. Люди вообще очень нелогичные существа. А мужчины — так особенно.

Щелкаю удивленную девчонку по носу и отхожу поздороваться с ее отцом. Сейчас я смотрю на дядю Егора другими глазами. Не как на друга отца, а как на свидетеля смерти моей биологической матери. Он жмет мне руку, как ни в чем не бывало, дежурно интересуется моими делами, говорит несколько общих фраз о себе…

А процессы в моей голове уже не остановить. Он был одноклассником родителей. Значит, хорошо знает и мою биологическую мать, ведь она тоже училась с ними в одном классе. И он был на крыше вместе с мамой, когда Виктория Степанова с нее прыгала. Видел ее прыжок собственными глазами.

Снова вдруг появляется ощущение, что я все эти годы жил во лжи. Медленно оглядываю гостиную и понимаю, что почти все здесь присутствующие люди всегда знали. Даже Лиза знала.

Нахожу глазами Бестию. Она сидит за столом с траурным лицом. Наконец-то сняла с себя маску веселья, с которой ходила два часа, всем улыбаясь, даже Виолетте. Вертит в пальцах полупустой бокал с шампанским и чуть ли не плачет. Будто чувствуя на себе мой взгляд, медленно поднимает на меня глаза.

В них столько боли, что мне хочется умереть. В памяти снова всплывает наш поцелуй. Как мне крышу снесло от ее губ. Как хотел ее. Я ведь действительно мог не остановиться и дойти до непоправимых последствий.

Невозможно больше находиться с ней в одном помещении, поэтому я направляюсь на второй этаж в свою комнату. Опускаюсь руками на письменный стол, стараясь привести мысли в порядок и унять дрожь в теле.

Но не проходит и двух минут, как без стука заходит она. Я стою спиной к двери, но всеми рецепторами своего тела, чувствую ее появление.

— Как дела? — спрашивает с усмешкой.

Я разворачиваюсь к ней лицом. Лиза проходит в комнату, оставив дверь наполовину открытой. Приближается ко мне вплотную.

— Спасибо, все хорошо, — стараюсь ответить, как можно спокойнее.

— Что нового? — скрещивает руки на груди.

— Все так же. Спасибо за беспокойство.

Она склоняет голову слегка набок.

— Не спросишь, как мои дела?

— Спрошу, какого черта ты не уехала в свою Испанию? — вопрос вырывается со злостью.

— Мы с Яром вдвоем планировали ехать, но у него резко изменились планы, а одна я не захотела. Но знаешь, я не жалею, что осталась. Тебя вот увидела.

Лиза тянется ко мне рукой и проходится кончиками пальцев по рубашке в районе плеча. Резко скидываю с себя ее руку.

— Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты ко мне не прикасалась?

— А чего ты так боишься? — вскидывает бровь.

— Я ничего не боюсь, мне просто неприятны твои прикосновения.

В этот момент по коридору второго этажа слышится цокот шпилек Виолетты.

— Миша, ты где? — громко спрашивает.

Я порываюсь обойти Лизу и выйти навстречу своей девушке, как вдруг Бестия резко хватает меня за руку и разворачивает к себе.

— Что ты делаешь? — только и успеваю сказать.

И в момент, когда Виолетта заходит в комнату, Лиза резко притягивает меня к себе и впивается в мои губы поцелуем.

Все происходит очень быстро. Я и сама не успеваю осознать, что именно делаю. Просто он стоит передо мной такой холодный и безразличный. Просто в коридоре звучит ее бесячий голос с вопросом, где он, будто у нее есть право интересоваться его местоположением.

Впрочем, у нее действительно есть это право. В отличие от меня.

Мое тело действует быстрее, чем я успеваю подумать. Притягиваю Мишу к себе и целую в губы, когда заходит Виолетта. Он тут же отталкивает меня от себя, но поздно: она уже увидела.

Несколько секунд он в растерянности вертит головой между мною и ей.

— Вета, все было не так! — устремляется к ней, видимо, когда до него доходит, что произошло.

Девушка стоит, замерев, как будто увидела призрака.

— Все было именно так, — хмыкаю, подливая масла в огонь.

Виолетта в шоке открывает и закрывает рот, пытаясь что-то сказать. Миша берет ее за предплечье, но она резко выдергивает руку и делает шаг назад обратно в коридор.

— Вета, послушай… — начинает оправдываться, но девушка уже развернулась и побежала вниз.

Миша мчится за ней. Я стою некоторое время в его комнате, не зная, куда себя деть, а потом решаю побежать за ними. На первом этаже громко орет музыка, пьяные гости и родственники увлечены друг другом и не замечают, что происходит вокруг.

Пересекаю гостиную, оставшись никем неувиденной, быстро натягиваю сапоги и накидываю на плечи шубу. Выбегаю из дома и слышу громкие голоса Миши и Виолетты где-то за воротами. Аккуратно приближаюсь к калитке, тихо ее открываю и выхожу. Они в метрах двадцати стоят под светом фонаря.

— Вета, да все не так было! — Миша активно жестикулирует и пытается удержать вырывающуюся из его рук Виолетту. — Я не целовал ее!

— Я, по-твоему, похожа на дуру!? — кричит не своим голосом. — Я все видела своими глазами!

— Нет! Вета, я говорю тебе, что она это подстроила!

— Отпусти меня! — она все-таки вырывается из его захвата. — Видеть тебя не хочу! Как ты мог!?

— Ну почему ты мне не веришь!? — Миша преграждает ей путь. — Вета, я клянусь тебе, я не целовал ее! Я понятия не имею, зачем она это сделала!

— Как ты мог!? — снова восклицает, и, кажется, уже плачет. — Я думала, у нас все серьезно…

— У нас все серьезно! — перебивает ее. — Вета, я не изменяю тебе! Ни с кем! И почему Лиза это сделала, я не знаю. Может, она напилась.

Наблюдаемая картина больно режет по сердцу. Миша без куртки в одной тонкой рубашке стоит на пятнадцатиградусном морозе и пытается удержать Виолетту, приговаривая, что у них все серьезно.

— Ты же знаешь, как ты мне нужна, — продолжает, что заставляет мое сердце разбиваться на тысячи осколков. — Вета, девочка моя, ты так нужна мне, — снова пытается притянуть ее к себе, но она вырывается.

— Боже, как я могла тебе довериться!? — она отворачивается от него и накрывает лицо ладонями.

Миша подходит к ней сзади и обнимает, прижимая к груди.

— Вета, клянусь тебе, ничего не было. Лиза всегда была странной в нашей семье. Я понятия не имею, почему она это сделала. Слишком много выпила, наверное.

Горло уже тяжелеет от кома, который в нем образовался. Я приваливаюсь спиной к воротам и чувствую, как начинает щипать в глазах.

«Лиза всегда была странной в нашей семье», — звенит в ушах Мишин голос.

Виолетта сбрасывает с себя его руки и резко поворачивается.

— Миша, я не слепая и не дура. Я все видела. Вы целовались! — кричит в слезах. — Как это вообще возможно!? Она же твоя сестра!

— Она мне не сестра! — тут же протестует. — Но я с ней все равно не целовался! Вета, она это подстроила! Ну почему ты мне не веришь!?

— Потому что я достаточно себя уважаю, чтобы не быть с человеком, который позволяет себе такое поведение! Ты целовал ее!

Тут на девушку накатывает новая порция рыданий, и она снова отворачивается от Миши, уткнувшись в ладони.

— Вета, милая моя, пожалуйста, поверь мне, — он подходит к ней вплотную сзади, но в этот раз не трогает руками. — Клянусь, что я ее не целовал и не собирался это делать. Мне нужна ты, а не она. Переезжай ко мне жить!

Чем больше я вижу, как он перед ней оправдывается, тем сильнее мне хочется умереть. Я почему-то до последнего была уверена, что Виолетта — это какая-то очередная телка, которую он просто трахает. Даже факт того, что он познакомил ее с семьей, меня не разубедил.

Мало ли у него было таких Виолетт?

Но сейчас, когда я вижу, как он на морозе в одной рубашке, клянется Виолетте, что ему нужна только она, все, о чем я мечтала, рушится в одночасье. С чего я вообще взяла, что мы можем быть вместе? Почему я думала, что узнав о себе правду, он будет со мной?

«Но ведь он так меня целовал тогда», — шепчет внутренний голос, но я тут же его затыкаю, пристально глядя на суровую действительность.

А действительность такова, что он снова обнимает ее за плечи и прижимает к груди.

— Вета, переезжай ко мне жить, — говорит ей, и непрошенная слеза стекает по моей щеке.

Она снова сбрасывает с себя его руки.

— Посмотри на себя, Миша, — цедит ему сквозь зубы. — В кого ты превратился? Ты считаешь нормальным свое поведение в последнее время?

— Нет, не считаю. Прости меня, пожалуйста, прости!

— Я терпела все твои выходки! Но измены я терпеть не собираюсь! Я достаточно себя уважаю, чтобы не быть с мужчиной, который мне изменяет!

— Вета, пожалуйста, прости меня!

Я не знаю, за что он перед ней извиняется, да это и не важно. Главное — сам факт. Он просит, нет, он умоляет ее о прощении.

Сколько раз Миша меня обижал? Миллион. Сколько раз он просил у меня прощения? Ноль.

Миша извинялся передо мной ровно ноль раз.

А ее он умоляет простить его. Говорит, что она ему нужна. Просит переехать к нему жить.

Слезы уже вовсю бегут по лицу, когда я понимаю, что совсем не нужна Мише. Сама себе придумала замки, а они оказались песочными. Его реальное отношение ко мне именно такое, каким всегда и было: неприязнь и ненависть. А я с чего-то вдруг взяла, что за ними могут скрываться чувства.

Какая же ты наивная дура, Лиза! Думала, что можешь быть ему нужна.

А ему нужна Виолетта, а не ты. Он ее любит, а не тебя.

Мне приходится закрыть ладонью рот, чтобы подавить громкий всхлип, когда вдруг все мои карточные домики рушатся и я осознаю свою реальность.

— Оставь меня, Миша, — говорит ему, успокоившись. — Между нами все кончено.

— Вета, пожалуйста, не руби с плеча! — хватает ее за руки. — Клянусь тебе, у меня ничего с ней не было и быть никогда не может. Я хочу быть только с тобой!

— Но я больше не хочу быть с тобой, Миша. Не после того, что я увидела.

Виолетта разворачивается, чтобы уйти, но он снова ее удерживает.

— Дай хотя бы отвезти тебя домой!

— Ты выпил, во-первых. А во-вторых, я не желаю больше находиться рядом с тобой.

— Ну куда ты собралась ночью? — держит ее. — Давай утром спокойно поговорим.

— Я вызову себе такси. — В подтверждение своих слов она достает из сумки телефон и тычет по экрану.

Миша стоит рядом с ней с выражением лица будто кто-то умер. Снова и снова пытается убедить Виолетту, что ему нужна только она. Снова и снова просит ее переехать к нему жить. Снова и снова клянется, что между мной и им ничего не было и быть не может.

Снова и снова убивает меня и хоронит с моими несбывшимися мечтами…

Но приезжает такси, и Виолетта садится в машину, оставляя Мишу стоять на дороге. Все это время он даже не замечал трескучего мороза, умоляя ее о прощении в одной тонкой рубашке. Машина скрывается за поворотом, и Миша медленно направляется к дому. У ворот замечает меня и подходит вплотную.

— Ты еще и подслушивала? — зло хмыкает.

— Да, — честно отвечаю.

Он не может не видеть слез на моем лице. Но в отличие от Виолетты меня он даже не пытается успокоить и утешить.

— Довольна? Добилась своего?

Я смотрю на него, просто не веря, что ему действительно нужна эта Виолетта, что он с ней был не просто так ради секса.

— Ты любишь ее? — зачем-то спрашиваю.

Он блуждает по мне пьяными глазами. Но пьяными отнюдь не от алкоголя, Миша мало пил за столом. Это выброс адреналина опьянил его.

— Да, люблю ее, — отвечает, помедлив. — Ее, а не тебя. Поняла?

Он прожигает меня ненавидящим взглядом в ожидании ответа. А мне нечего ему ответить. Слова потеряли всякий смысл. Как и жизнь.

Я отрываюсь от ворот и ухожу в неизвестном направлении. Миша, естественно, не идет меня догонять и останавливать, не спрашивает, куда я направилась одна ночью.

Я бреду долго, особо не разбирая пути. Холодный ветер пронизывает до костей, но у меня нет желания возвращаться в теплый дом. Сильнее перевязываю на поясе шубу и поправляю застежку от капюшона на шее. Мыслей никаких нет, слез тоже. Только желание испариться с этой земли.

Я выхожу к замерзшей реке и сажусь на лед. Вокруг — ни души. Смотрю в черную ночь и понимаю: только что в моей душе разрушился последний песочный замок, сломался последний карточный домик, погас последний лучик надежды на совместное счастье с Мишей. Теперь только выжженное поле.

Наверное, так перегорают люди. Наверное, так они ставят точку с теми, кого любили.

Все происходит настолько стремительно, что я не успеваю толком ничего осознать. Четко понимаю лишь одно — я не должен упустить Виолетту. Если эта девушка уйдет, то мне конец. Я окончательно и бесповоротно провалюсь в бездну по имени Лиза.

Я уже на коленях готов умолять Вету поверить мне. Честное слово, еще чуть-чуть и предложу ей выйти за меня замуж. Что угодно — но только не оставаться наедине со своими реальными чувствами.

Виолетта — мой персональный буфер и спасительный круг. Она как преграда на пути между мною и Лизой. Если этой преграды не будет, я пропал.

Но она все-таки уезжает, оставляя меня один на один с моими запретными чувствами. Медленно плетусь обратно в дом, хотя больше всего на свете мне не хочется переступать его порог. Потому что там ОНА.

Ан нет. ОНА тут. Ну конечно же, Бестия не могла не подслушать. В детстве она все время это делала. По всей видимости, с возрастом ее мерзкая привычка никуда не делась.

Плачет. Мне редко доводилось видеть Лизу в слезах, по пальцам одной руки можно пересчитать, когда она допускала такую слабость при мне.

Вот зачем она это подстроила? Неужели не понимает, что натворила?

— Ты любишь ее? — спрашивает в слезах.

Дурочка. Ну вот какой ответ ты ожидаешь от меня услышать? Честный? Что Виолетта нужна мне, чтобы не сорваться к тебе?

— Да, люблю. — Отвечаю, помедлив. — Ее, а не тебя. Поняла?

Жду, что она на это скажет. Но Лиза молчит, пристально смотря мне в лицо, и я замечаю, как что-то гаснет в глазах девушки. Ее бездонные серые озера наполняются болью и разочарованием. Не произнося больше ни слова, Лиза уходит. Я не иду ее догонять. Приваливаюсь лбом к воротам и опускаю веки. Ощущение — будто жизнь снова рухнула. В этот раз по моей собственной вине.

Возвращаюсь в дом, где еще продолжает шуметь праздник. Кажется, что эта новогодняя ночь бесконечная. Иры и Леши уже не видно. Наверное, ушли спать. Семейство Кузнецовых по-прежнему тут, и, судя по тому, как отец увлеченно разговаривает с дядей Егором, потягивая виски из стакана, уходить гости не спешат.

Я незаметно поднимаюсь в свою комнату и, плотно закрыв дверь, падаю на кровать. По закону подлости в спальне еще слегка чувствуется запах Лизиных духов, поэтому я достаю из-под головы подушку и накрываю лицо, чтобы не чувствовать аромат Бестии. Только сейчас, оказавшись в теплом доме, я понимаю, что продрог на морозе, как осиновый лист.

Сердце продолжает колошматить с утроенной силой. Снова появляется ощущение, что это все произошло не со мной. До сих пор чувствую прикосновение Лизиных губ к моим, хотя оно длилось от силы пару секунд.

Что же ты наделала, Лиза? Зачем? Сумасшедшая.

На самом деле она всегда такой была, всегда шла ва-банк за своим. Остается надеяться, что Виолетта все-таки остынет и нормально меня выслушает. Пускай переезжает ко мне, раз она этого так хочет, наплевать уже. Вета в принципе спокойная и ненапряжная девушка: знает, когда надо молчать и не лезть. У нас с ней и ссор-то не было за эти полгода.

Нужно любой ценой вернуть Виолетту и окончательно раз и навсегда оборвать все контакты и возможные встречи с Лизой. Вообще никогда не посещать никакие семейные торжества, с родителями встречаться на нейтральной территории, с Ирой и Лешей тоже. Необходимо всеми способами избегать встреч с Бестией, и только тогда, возможно, меня отпустит. И то не факт, но сейчас я об этом думать не хочу.

Еще через полчаса я наконец-то согреваюсь и более-менее придумываю план, как вернуть спасительный круг по имени Виолетта. В этот момент обращаю внимание, что музыка на первом этаже играть перестала, слышны только громкие голоса собирающихся уходить гостей.

Через пять минут я спускаюсь в гостиную и застаю родителей одних.

— Миша, ты еще не спишь? — удивляется мама.

— Собираюсь.

— Хорошо, сынок, спокойной ночи, — она, зевая, идет к лестнице наверх.

— И тебе.

— Миша, а куда делась Лиза? — вдруг интересуется отец.

Я на секунду замираю, в недоумении глядя на него.

— Не знаю, — отвечаю, помедлив. — Спит, наверное. — Быстро вру.

— В своей комнате?

— Ну а в чьей еще? — рявкаю. — Не в моей же!

Отец резко осекается, понимая, что задал, как минимум, странный вопрос. Я же тем временем мысленно молюсь, чтобы он не пошел в комнату Бестии проверять ее сон.

— Ладно, — произносит примирительно. — Я спать. Спокойной ночи, Миша.

— Угу.

Отец поднимается вверх по лестнице, а я, скрестив пальцы, смотрю, куда он направится. Папа заходит в их с мамой комнату, и я выдыхаю с облегчением. Если бы он пошел проверять Лизу и не обнаружил ее в своей постели, то поднялась бы паника, и все бросились на ее поиски.

А меня тем временем начинает коробить ее столь долгое отсутствие. Я замечаю в углу дивана Лизин клатч. Беру его в руки, открываю и нахожу внутри телефон и кошелек. Значит, она ушла в неизвестном направлении без денег и средства связи.

А вот тут мне уже становится не до злости на Бестию и не до планов по возвращению Виолетты, потому что, черт возьми, ЛИЗА ОДНА НОЧЬЮ НЕИЗВЕСТНО ГДЕ.

Я выбегаю из дома, на ходу застегивая на себе куртку, и мчусь к машине, которая осталась брошена у въезда в поселок. Сейчас мне глубоко наплевать, что в моей крови присутствует алкоголь. Я сажусь за руль и отправляюсь на поиски Лизы. Понятия не имею, куда она могла отправиться одна ночью без телефона и без денег, но все равно намерен ее искать.

Сначала я петляю по заснеженным дорогам Золотого ручья. Часы показывают три часа ночи, во многих домах свет уже не горит, а на улицах встречаются редкие пьяные прохожие.

Изъездив поселок вдоль и поперек и не найдя Лизу, я решаю выехать за пределы Золотого ручья. С каждой минутой поисков моя паника нарастает все сильнее и сильнее. В определенный момент отчаяния пальцы на руле начинают трястись. Я уже молчу о сердце, которое каждый раз при мыслях о том, что с Лизой могло что-то случиться падает вниз.

Как я мог дать ей уйти одной в ночь??? Почему я не остановил ее???

Если с ней произойдет что-то плохое, я никогда себе этого не прощу.

Я не нахожу Лизу и в соседнем с Золотым ручьем поселке. Выезжаю на трассу и ищу ее там. Уже думаю бросить машину на обочине и пойти на ее поиски в лес. Перед тем, как все-таки осуществить это, я решаю заехать домой и проверить, не вернулась ли Лиза.

Как только я переступаю порог коттеджа, с плеч моментально падает гора. Я не вижу Лизу, но, как всегда, кожей чувствую ее близкое присутствие. Доказательством мне служит ее висящая на вешалке шуба. Я поднимаюсь на второй этаж и тихо подхожу к двери ее комнаты. Аккуратно опускаю ручку и смотрю на спящую Лизу.

Я точно знаю, что сейчас она спит, а не притворяется. В детстве Лиза любила обеденный сон, а я, наоборот, терпеть не мог тихий час. И вот когда Лиза засыпала, я садился рядом с ее кроватью и смотрел на нее спящую. Со временем я научился отличать, когда Лиза действительно спит, а когда притворяется.

Она тихо посапывает, свернувшись калачиком и натянув одеяло до подбородка. Я на минуту зависаю, рассматривая спящую Лизу. Неожиданно чувствую, как меня с головой накрывает нежность к этой девушке. Не ненависть, не злость, не раздражение, а щемящая нежность. В эту самую секунду я даже забываю о ее подлом провокационном поступке. Хочется тихо подойти к кровати, лечь рядом и обнять Лизу, прижав к своей груди.

Но нельзя. Поэтому я просто закрываю дверь, захожу в свою комнату, забираю вещи и спускаюсь вниз. У выхода из гостиной глаза цепляются за сверток в синей оберточной бумаге. Лизин новогодний подарок. Я подхожу к столу и беру его в руки. Там что-то твердое, похожее на книгу или на прямоугольную шкатулку. Я решаю забрать ее сюрприз с собой.

Бесшумно выхожу из дома, сажусь в машину и еду в Москву. Сейчас совершенно нет сил о чем-то думать и переживать. Хочется уже, чтобы наконец-то наладилась жизнь, и все стало, как раньше. Но я прекрасно понимаю, что как раньше, уже никогда не будет.

В первый учебный день после новогодних праздников я переступаю порог универа, уже заранее зная, что вряд ли удастся помириться с Виолеттой. Все долгие выходные она упорно не отвечала на мои звонки и сообщения.

Я захожу в аудиторию и сразу выхватываю девушку глазами. Она сидит за одной партой со своей лучшей подругой, хотя с тех пор, как я появился в их группе, мы сидели вместе. Я спокойно опускаюсь на свое место, решая поговорить с ней после пары. Вета же упорно делает вид, что не замечает меня, увлеченно разговаривая с подружкой и еще несколькими девушками.

— Вет, давай поговорим? — беру ее за локоть, когда она выходит из аудитории после занятия, и слегка отвожу в сторону.

— Я тебе уже все сказала, — сухо бросает.

— Почему ты мне не веришь? — сильнее сжимаю ее руку. — Разве я когда-то тебя обманывал.

— Думаю, да, — пристально смотрит мне ровно в глаза.

Меня удивляет ее ответ.

— Не понял.

— Я не дура, Миша. — Высвобождает руку из моего захвата. — Я всегда чувствовала, что в твоих мыслях плотно сидит другая девушка.

— Полный бред! — категорично заявляю. — У меня никого не было, кроме тебя, с тех пор, как мы познакомились.

Она скептически фыркает.

— Не о чем больше говорить, Миш. Удачи тебе. И привет своей сестричке передавай, — на слове «сестричке» она хмыкает и уходит к ожидающей ее в стороне подруге.

Я больше не предпринимаю попыток помириться с Виолеттой, потому что знаю: это бессмысленно. В универе она сдержанно со мной здоровается, а через две недели я обращаю внимание, что она перестала приходить.

— А куда делась Вета? — спрашиваю как-то раз у ее подруги Маши.

— Она уехала в Испанию по обмену на этот семестр, — беспечно отвечает.

Я удивленно смотрю на девушку. Виолетта хотела на последний семестр бакалавриата поехать учиться в Мадрид. У нашего института какое-то партнерство по обмену студентами с одним из универов столицы Испании. Как я понял, у Веты были такие планы до моего появления в ее жизни. Но после того, как мы начали встречаться, она передумала уезжать в Мадрид, хотя я не просил ее оставаться со мной. Вообще, я не понимаю, как можно из-за другого человека так кардинально менять свои намерения, но это было ее дело, я не спрашивал и не лез.

— Так подача заявок вроде в октябре завершилась, разве нет? — уточняю.

— Да, но Виолетта — лучшая студентка на нашем курсе, и деканат пошел ей навстречу, отдельно договорившись с мадридским универом, чтобы в виде исключения Вету приняли с опозданием. — Машка смотрит на меня с ехидством. — А ты, Миша, настоящий мудак. — На этих словах она обходит меня и направляется в сторону столовой.

Я приваливаюсь спиной к стене и тру лицо ладонями. С одной стороны, я рад за Виолетту. Она действительно очень хотела поехать учиться по обмену и непонятно, зачем изменила планы ради меня. Я ведь по сути ничего серьезного ей не предлагал. Ну да, встречались. Я действительно за полгода ни разу ей не изменил, если не считать того случая, когда Лиза поцеловала меня на своей кухне, а у меня отключился мозг, и я ей ответил. Но отказываться ради меня от своей мечты Виолетте не следовало.

Я еду в свою съемную квартиру и собираю в мусорный мешок все вещи девушки: ее зубную щетку, шампунь с кокосовым запахом, миндальный гель для душа, несколько комплектов нижнего белья, крем для лица, расческу… Вета не захотела все это забрать, ну а мне следы ее присутствия в моей жизни больше ни к чему.

Отношу полный мусорный пакет ее вещей на помойку и возвращаюсь в квартиру. В сердце даже ничего не екнуло, хотя, по сути, это были первые серьезные отношения в моей жизни. Я постоянно проводил с Виолеттой время, никогда ей не изменял, представлял всем как свою девушку, посвящал в личные дела, даже с семьей познакомил.

Но вот сейчас, когда из моей квартиры исчезли все ее личные вещи, я не испытываю ровным счетом ничего. Разве что, пожалуй, чуточку радости за то, что Вета все-таки поехала учиться по обмену, как давно этого и хотела. Надеюсь, у Виолетты все сложится в жизни, и она будет счастлива.

Падаю на кровать и смотрю в белоснежный потолок.

А буду ли счастлив я?

Медленно опускаю веки и, шумно выпустив из легких воздух, представляю лицо сероглазой блондинки. Не специально. Если бы я мог себе приказать, то никогда в жизни бы о ней не думал. Но это сильнее меня, и вот снова и снова мозг-предатель восстанавливает в памяти ее образ.

Лиза была такой красивой в новогоднюю ночь. Мне стоило больших усилий не смотреть на нее. Хотя Лиза всегда была красивой, чего уж тут скрывать. Именно поэтому я и дразнил ее в детстве толстой и страшной. Сам себе пытался доказать, что это так. Но, конечно же, это не так.

В груди вспыхивает совершенно дикое и неконтролируемое желание обнять Лизу. Сжать ее крепко в своих руках, зарыться лицом в волнистые волосы, вдохнуть их запах. А потом найти ее губы, накрыть своими и целовать до исступления.

Никогда в жизни еще не хотел никого целовать так сильно, как Лизу. На ее фоне все остальные девушки меркнут и превращаются в сплошную серую массу. Они могут быть бесконечно красивее, умнее и лучше, чем она, но у них всех есть один большой жирный минус: они не Лиза.

Почему из всех девушек мне нужна именно Лиза?

Риторический вопрос, на который нет ответа. Силой заставляю себя перестать о ней думать, хотя знаю, что это ненадолго. Стоит отвлечься — и она снова вернется в мои мысли. Моя персональная Бестия.

Я направляюсь в душ и долго стою под горячими струями. Затем готовлю ужин из магазинных полуфабрикатов, но почти не чувствую их вкуса. Часы показывают полночь, сна нет ни в одном глазу, по телевизору ничего интересного, в соцсетях сплошной тупняк, поэтому я одеваюсь и направляюсь в один из любимых баров в центре Москвы. Когда был первокурсником, часто тут зависал.

Громкая музыка сильно бьет по ушам сразу же, как переступаю порог заведения. Я не был тут несколько лет, но в интерьере ничего не изменилось: та же барная стойка в центре зала, тот же танцпол вокруг него, те же столики у стены. И контингент такой же: пьяные первокурсники, только что вылетевшие из-под мамкиного крыла и распробовавшие вкус свободы.

Неожиданно чувствую себя старым среди них. Через пару недель мне исполнится 25. Черт, а я и забыл про день рождения. Никогда особо его не любил, а теперь так тем более. 25 лет назад какая-то обдолбанная наркоманка родила меня на этот свет, потому что, будучи под кайфом, не соизволила воспользоваться презервативом. Жаль, что у нее не случился выкидыш от наркоты или она не сделала аборт. Думаю, без меня этот мир был бы лучше.

И все-таки интересно, кто же мой биологический отец. Не то что бы я жажду встречи с ним, но просто любопытно. Наверняка он был таким же наркоманом, как и мать. Жив ли он или сдох в вонючем подъезде от передозировки? Делаю ставку на второе.

— Скучаешь? — громко спрашивает у меня на ухо какой-то тип.

Я уже знаю, что он хочет мне предложить.

— У меня есть то, что может тебя развеселить, — и подмигивает мне, слегка высовывая из кармана джинс прозрачный пакетик с белым порошком.

Я захожусь громким неконтролируемым смехом. Это, должно быть, такая шутка вселенной?

— У меня хороший товар, а не лажа, — его явно оскорбляет мой смех.

— Я не употребляю наркотики, — твердо отвечаю, закончив смеяться.

— Да брось. — Слегка задевает меня плечом. — Я же вижу по тебе, что ты из тех, кто любит дунуть. Иначе бы я к тебе не подошел.

— Я. Не. Употребляю. Наркотики. — Повторяю четко каждое слово. — Тебе лучше уйти и больше не появляться мне на глаза.

Но парень оказывается на удивление настырным.

— Думаешь, я не могу отличить того, кто употребляет, от того, кто не употребляет? Да у тебя на лбу написано, что ты из наших…

Дальше, как в тумане.

Не дав ему договорить, я со всей силы бью его прицельно в челюсть. Парень отлетает в дрыкающуюся на танцполе толпу и валится к ее ногам. Ко мне тут же подлетают секьюрити и заламывают руки за спину. Я не сопротивляюсь. У самого нет ни малейшего желания оставаться в этом заведении. Меня вышвыривают на заметенный снегом тротуар, даже не вернув куртку, которую я сдал в гардероб. Хорошо, что ключи, телефон и кошелек я всегда ношу в кармане джинс.

Быстро ловлю проезжающее мимо желтое такси и еду в клуб Ильи. Друг вряд ли сейчас там, по ночам он все-таки дома, а за порядком следит управляющая. В заведении Тока такая же пьяная вакханалия, как и в предыдущем баре, но все-таки тут мне уютнее. Беру стакан виски и, сидя на высоком барном стуле, смотрю на дрыкающихся людей. Вдруг вспоминаю, как всего полгода назад точно так же тут сидел и наблюдал за танцующей Лизой.

Снова она закралась в мои мысли. А следом за ней и непонятный тип, об которого она терлась на танцполе. С ним же потом Лиза целовалась.

Сердце неприятно саднит, когда я вспоминаю это. Какой-то придурок лапал Лизу, прижимал к себе, а она позволяла ему. Ни капли не сопротивлялась. Даже наоборот, сама к нему льнула всем телом. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее завожусь. Аж трясти начинает.

Сколько у нее их было? Тех, кто вот так лапал ее, а она разрешала. И сколько их еще будет?

Сжимаю от злости кулаки.

Ненавижу все те обстоятельства, что мешают мне прямо сейчас сорваться к Лизе и сделать ее своей: семья, просьба отца не подводить, мое обещание ему, что между мною и Лизой ничего не будет, наше с ней формальное родство…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Как дела, красавчик? — словно из ниоткуда прямо передо мной возникает брюнетка с явно надутыми губами. — Грустишь?

Я отвлекаюсь от мыслей о Лизе и прохожусь по незнакомке взглядом. Очевидно, что у нее надуты не только губы, а еще и сиськи. Но какая разница, если она сама изъявила желание скрасить мое одиночество?

— А ты можешь поднять мне настроение? — ухмыляюсь.

Она отвечает какую-то банальность. Я беру ей апероль. Потом она рассказывает тупую шутку. Я делаю вид, что мне смешно…

Через 40 минут я завожу ее в свою квартиру и сразу валю на кровать. Меня бесят ее искусственные губы и сиськи, поэтому я переворачиваю девушку на живот, чтобы не видеть эти «прелести».

— Меня, кстати, Катя зовут, — зачем-то решает назвать свое имя, когда я уже спускаю с нее трусы.

— Мне было очень важно это знать, — издаю легкий смешок.

— А тебя как зовут? — поворачивает на меня лицо.

— Помолчи и отвернись, — возвращаю ее отштукатуренную физиономию в подушку.

Секс с этой Катей абсолютно пресный и безвкусный, а ее стоны только раздражают.

— Это было классно, — шумно выдыхает девушка, когда я перекатываюсь с нее на кровать.

— Душ прямо по коридору и направо, — отвечаю. — Я вызову тебе такси.

Девушка резко поворачивает ко мне голову и недоуменно хлопает нарощенными ресницами.

— Ты не позволишь остаться у тебя?

— Нет, конечно.

Катя обиженно поджимает силиконовые губы и уходит в указанном направлении. Через 20 минут я закрываю за ней входную дверь.

Все эти Кати, Светы, Маши смешались в безликую толпу. Еще полгода назад я с удовольствием на них засматривался и ловил кайф от секса, а сейчас не различаю лиц и имен. Весь мой мир свелся к одной-единственной девушке.

Время идет, а ничего не меняется. В свой день рождения я, как придурок, сжимаю телефон в руках в ожидании поздравления от Лизы, но оно так и не приходит. Она не звонит и не пишет, хотя банальное «с днем рождения» мы с ней всегда друг другу отправляли, несмотря на наши ужасные отношения. Это первый раз, когда она меня не поздравляет.

С каждым днем я все больше и больше проваливаюсь в бездну по имени Лиза. Эта черная дыра засасывает меня, а я уже даже не сопротивляюсь. Просто сдался. В итоге я дохожу до того, что мне становится наплевать на все: на семью, на обещания отцу, на обстоятельства…

Вот просто наплевать! Мне нужна Лиза, и пропади оно все пропадом!

Но каким-то непонятным образом мне все-таки еще удается сохранять здравый смысл и не совершать ошибку. Пока однажды я не звоню Ире.

— Алло, — раздается в трубку ее будто запыхавшийся голос.

— Привет, Мелкая! — начинаю звонко. — Как дела?

— Да нормально, — на заднем фоне я слышу шумы улицы.

— Ты куда-то идешь?

— Да, Лизу навестить. Ты знаешь, что она в больнице?

У меня внутри все холодеет от ужаса.

— Нет, — напряженно отвечаю. — Что с ней?

— Да какой-то придурок сбил ее на пешеходном переходе несколько дней назад. Вроде не сильно, без переломов, но Лиза в больнице. Папа уже делает все возможное, чтобы посадить этого урода. Он вроде пьяный был.

— В какой она больнице? — выдавливаю из себя. — Скажи адрес.

— Сейчас отправлю тебе смской. Ладно, Миш, давай, я уже захожу. — Ира кладет трубку и через минуту присылает мне геолокацию.

Я сижу какое-то время, уставившись в одну точку на белой стене своего кабинета. Буквально вчера я минут 40 разговаривал по телефону с отцом, и он не обмолвился мне и словом. Очевидно, по какой причине: в глубине души он опасается, что между мною и Лизой что-то может быть, и об этом узнают посторонние люди.

Но мысль о том, что Лизина жизнь могла оборваться в один момент, перечеркивает все обещания, данные отцу, приоритеты семьи и здравый смысл. Все это становится настолько неважным по сравнению с ЕЕ жизнью и благополучием.

Я даже думать боюсь, что Лизы вот так просто в один день могло не стать. Какой-то урод сел пьяным за руль и наехал на нее на пешеходном переходе. И пока я тут непонятно какой херней занимаюсь, она лежит в больнице. Поднимаюсь с места и стремительно направляюсь на выход из клуба.

В жопу все обещания, мнение чужих людей и наше с Лизой общее отчество.

Гиперопека от близких уже напрягает. Со мной, в общем-то, не произошло ничего серьезного, но меня насильно держат в частной клинике, опасаясь, что от ДТП могут быть скрытые для здоровья последствия. Хотя все рентгены и снимки показали, что никаких переломов и разрывов мышечных тканей у меня нет. Правда, сильно болит левая сторона тела, потому именно на нее пришелся удар. Водитель поздно заметил пешеходный переход, стал резко тормозить, но все равно не успел и наехал на меня. В его крови был обнаружен алкоголь.

— Лиза, ты как? — в палату врывается обеспокоенная Ира. — Здрасьте, теть Оль, — замечает мою маму и кивает ей.

— Здравствуй, Ира, — здоровается с ней мама.

— Привет, — улыбаюсь я сестре.

Ира садится на стул возле моей койки.

— С тобой точно все в порядке?

— Да, — улыбаюсь. — Болит левый бок и больно наступать на левую ногу, а так все в порядке. Думаю, скоро выпишут.

Ира недовольно хмурит в брови, и я обращаю внимание, что в этот момент она очень похожа на Кристину. У нас с сестрой хорошие теплые отношения, но мы не лучшие подруги. Да, дружим, поскольку у нас один отец и более-менее совпадают интересы в плане книг, сериалов и модных течений, но не более того. Очень личными сокровенными вещами мы не делимся.

— Ужас, конечно, — продолжает сетовать. — Как так вообще? Я прям хочу, чтобы папа того урода за решетку упек.

Я пожимаю плечами.

— Он не специально. Но наказание ему за это, конечно, полагается.

Ира еще продолжает причитать, потом постепенно переходит на рассказ о своих делах, спрашивает, что нового у меня… Мы непринужденно болтаем, как это всегда бывает, когда мы давно не виделись. Мама выходит из палаты, чтобы не мешать нам. Наверное, снова пошла пытать врачей о моем состоянии. Ей все не верится, что ничего страшного с моим здоровьем не произошло.

— Мишка с Виолеттой расстался, кстати, — как ни в чем не бывало повествует сестра.

От этого заявления я замираю. Не потому что я еще на что-то надеюсь с Мишей, нет, я отпустила его в ту новогоднюю ночь и закрыла за ним дверь. Не интересуюсь больше ни им, ни его жизнью, ни его новостями. Но просто что-то мне подсказывает, что их расставание произошло из-за моего необдуманного поступка.

— Почему? — спрашиваю у сестры.

— Ой, я точно не знаю. Миша даже не сразу сказал нам об этом. Просто мама пригласила их с Виолеттой к нам на ужин, а он ответил, что они расстались. Причин не назвал.

— Ясно…

Ира перескакивает на другую тему, жалуется, что никак не может выбрать платье для школьного выпускного, и на удивление я ее внимательно слушаю, даже не зацикливаясь на известии о том, что Миша теперь снова свободен. А раньше я бы уцепилась за это, как утопающий за соломинку, и снова начала бы мечтать, что вот однажды мы с ним…

Сейчас даже смешно вспоминать об этом.

Ира и мама уходят, а я остаюсь лежать в одиночестве и ждать Ярослава. Он должен прийти ко мне ближе к вечеру. Одной в палате скучно, долго ходить по коридору я не могу, поскольку больно наступать на левую ногу, поэтому просто туплю в телефон. Листаю соцсети, смотрю смешные видео в тиктоке, переписываюсь с одногруппниками…

Дверь палаты тихо открывается.

— Ну наконец-то! — откладываю телефон в сторону. — Я уже решила, ты передумал приходить.

Бесит меня, когда Яр опаздывает.

— Привет, — раздается тихий голос. Не Яра.

Я резко поворачиваю голову к двери и удивленно смотрю на Мишу. На всякий случай несколько раз моргаю. Вдруг у меня все-таки сотрясение, и он мне привиделся.

Но нет, не привиделся. Стоит, неуверенно держась за ручку двери, и смотрит такими испуганными глазами.

Что он тут делает?

— Эээ, — начинаю растерянно. — Ты не ошибся палатой? — задаю довольно глупый вопрос.

Просто мне не верится, что Миша пришел меня навестить. До этого я лежала в больницах три раза, и он никогда меня не проведывал. А сейчас вдруг пришел. Может, у него в этой больнице находится кто-то из знакомых, и он просто ошибся дверью?

Миша слегка улыбается.

— Ну раз я вижу тебя, значит, не ошибся.

Он закрывает за собой дверь и под мой изумленный взгляд подходит к койке и садится на стул у нее. Смотрит на меня с щенячьей тоской в глазах.

— Лиза… — произносит шепотом и сжимает мою ладонь в своей.

Это прикосновение настолько неожиданно, что я слегка вздрагиваю. Его рука холодная после улицы, а моя, наоборот, теплая, и мне становится слегка неуютно. Я пытаюсь аккуратно высвободить свою ладонь, но он еще крепче ее сжимает.

— Лиза, прости меня, пожалуйста, — быстро шепчет. — Я был не прав. Во всем. Я все испортил, прости меня, я очень тебя прошу…

— За что простить? — удивленно перебиваю.

— За все! — восклицает. — За детство прости. За все те случаи, когда обижал тебя. Прости, что резал ножницами твои платья. Ты была такая красивая в них, и я сильно злился из-за этого. Прости, что обзывал тебя, прости, что всегда портил твою жизнь. Я все исправлю, клянусь, только дай мне шанс.

Я изумленно смотрю на Мишу и понимаю, что, кажется, только что потеряла дар речи. Открываю рот, чтобы что-то ему ответить, но тут же захлопываю его.

Это прикол такой? Он решил меня разыграть?

— Кхм, — я все-таки высвобождаю свою ладонь из его захвата и быстро прячу ее под одеяло. — Я на тебя ни за что не обижаюсь. — Стараюсь произнести это как можно более спокойным голосом. — Спасибо, что навестил. — Даю понять, чтобы уходил.

Но Миша то ли не понимает моего намека, то ли не хочет понимать. Он засовывает руку под одеяло и снова берет мою ладонь в свою.

— Лиза, я думаю о тебе все время, — тихо произносит, и из его голоса сочится такая боль, что это заставляет меня удивиться происходящему еще больше.

Хотя куда уж больше.

— Зачем? — задаю еще один тупой вопрос. Просто все происходящее настолько необычно, что я никак не могу поверить. Или Миша сейчас прикалывается, или мне все это снится. Третьего не дано.

Вместо ответа Миша обводит меня свободной рукой и опускается лбом вниз на подушку рядом с моей головой. Я замираю, даже не дыша, потому что… Миша меня обнимает.

— Что ты делаешь? — сипло спрашиваю, боясь пошевелиться.

— Моя Лиза… — его горячий шепот обжигает тонкую кожу на шее.

Сердцебиение начинает постепенно ускоряться, а в горле становится сухо, как в пустыне.

— Миш, не надо, пожалуйста, — напряженно прошу. Я хочу скинуть с себя его руку, но тело словно одеревенело. — Я ни за что на тебя не обижаюсь. Что было в детстве, там и осталось. Ты много раз предлагал мне делать вид, что нас не существует, а я упорно не хотела. Я думаю, это действительно самый лучший выход в нашей ситуации. Ты тоже прости меня за вредность. И прости, пожалуйста, что подставила тебя перед Виолеттой. Это был подлый и необдуманный поступок. И еще прости, что тогда в 13 лет кинула в огонь твой загранпаспорт.

Выпаливаю это все, как на духу, и резко замолкаю. Миша проводит носом по моей шее, от чего она тут же покрывается мурашками. Напряженно сглатываю, не зная, как себя вести в его объятиях. Я не вижу Мишу, но чувствую, что он улыбается.

— Именно тогда-то я и прозвал тебя Бестей — когда ты сожгла мой загранпаспорт, чтобы я не уехал.

— Извини, я была не права.

Он шумно выдыхает поток воздуха мне в шею, что разгоняет дурацких мурашек еще сильнее. Я так и не поняла, зачем он пришел и что ему нужно. С чего вдруг решил начать извиняться? Зачем обнимает?

— Лиза, ты так нужна мне, — тихо говорит.

Снова в его голосе сквозят боль и тоска, а я вдруг понимаю, что он сейчас не шутит и не прикалывается…

Горло стягивает тугой ком. Я не знаю ни как отреагировать, ни что ответить. В моей памяти еще свежа та сцена между Мишей и Виолеттой, когда он стоял на морозе в одной рубашке и умолял ее поверить ему.

— Всего каких-то два месяца назад ты говорил Виолетте, что это она нужна тебе, а не я, — ненавижу себя за то, что голос так дрожит.

— Нет… — сжимает меня еще крепче. — Всегда была только ты… Пожалуйста, Лиза, дай мне шанс все исправить.

Сглатываю проклятый ком, который все никак не хочет уходить и мешает дышать и говорить нормально.

— Нечего исправлять, Миш. В прошлом мы оба были не правы и сейчас попросили за это прощения друг у друга. Я прощаю тебя. И ты тоже прости меня.

— Тебе не за что извиняться.

Миша поднимается с моей подушки и ослабляет объятие, что позволяет мне наконец-то вздохнуть нормально. Но я рано радуюсь, потому что руку, которой он меня обнимал, Миша перемещает к моей голове и кладет на щеку, поворачивая лицо на себя. Он всего в паре десятков сантиметров от меня, и на секунду мне кажется, что Миша меня сейчас поцелует.

Чтобы этого не произошло, быстро убираю от себя его ладонь.

— Я ни за что не держу на тебя обиды, — снова повторяю. — Спасибо, что навестил, — даю понять, что ему уже пора.

Миша выпрямляется и тяжело вздыхает, продолжая смотреть на меня с тоской.

В этот момент, на мое счастье, дверь палаты резко распахивается и на пороге возникает Ярослав.

— Привет пострадавшим! — влетает, но тут же резко тормозит, заметив, что я не одна.

Друг удивленно переводит взгляд с меня на Мишу и обратно на меня. Яру прекрасно известно, что Миша никогда не навещает меня и не интересуется моими делами. Кажется, приятель удивлен его приходу не меньше, чем я.

Миша же при виде Ярослава стремительно меняется в лице, и мне это не нравится… Я обращаю внимание, что мягкость и доброта, которые были в его чертах еще несколько минут назад, сменились жесткостью и злостью.

— Ну вы только посмотрите, кто пожаловал! — с сарказмом замечает Яр и закрывает дверь палаты. — Какими судьбами?

Я посылаю другу сигнал глазами, чтобы немедленно заткнулся. Миша всегда терпеть не мог Ярослава, между ними пару раз даже случались драки, и я бы не хотела, чтобы они тут сцепились. Зачинщиком потасовок всегда был Миша, Яр к нему первый никогда не лез. Но друг отлично умеет держать удар, и если Миша сейчас взбесится, то Ярослав в долгу не останется.

— Миша, спасибо большое, что навестил меня, — громко говорю, отвлекая его внимание с Яра на себя.

Господи, он уйдет сегодня или нет???

— Я была рада тебя видеть, — вежливо произношу, уже который раз давая ему понять, чтобы убирался восвояси. Обид я на него никаких не держу, сама за свои плохие поступки тоже извинилась. Самое время отпустить прошлое и каждому идти своей дорогой, старательно делая вид, что мы не знакомы.

Миша несколько секунд прожигает во мне дыру, а затем шумно выдыхает и поднимается со стула.

— Я приду к тебе завтра, — громко объявляет и направляется к выходу. Проходя мимо Ярослава, слегка задевает его плечом.

Яр выжидает несколько секунд после Мишиного ухода, а затем приближается ко мне.

— Зачем он приходил? — опускается на стул, на котором только что сидел Миша.

— Я так и не поняла, если честно, — растерянно отвечаю. — Извинился.

— За что?

— За детские обиды.

Яр слегка смеется.

— Ну вот, я же говорил, что наступит день, и он сам к тебе придет, а ты не верила.

— Он пришел, когда мне это уже не нужно.

— Ты уверена? — его бровь ползет вверх.

— Уверена, — отвечаю, немного помедлив.

Яр издает саркастичный смешок и пускается в рассказ о своей недавней поездке на Байкал. Я хотела с ним, но не получилось из-за учебы. Два препода неожиданно задали писать рефераты по их предметам на 25 страниц каждый.

Друг в таких красках все рассказывает, что уже через несколько минут я напрочь забываю о Мишином приходе. Мы много смеемся, как это у нас с Яром обычно бывает, и планируем, куда рванем на майских праздниках. Через час в больнице заканчивается приемное время, и Ярослава просят покинуть палату. Приятель уходит, оставив меня в прекрасном расположении духа. Надеюсь, через несколько дней мне все-таки разрешат выписаться. Ну правда ведь я чувствую себя хорошо, если не считать боли в левой части тела. Но отлежаться с ушибами я и дома могу.

Я достаю из прикроватной тумбы планшет, поудобнее устраиваюсь на больничной койке и включаю первую серию нового сериала с любимым актером. У меня хорошее настроение, уже через пару недель я закрою сессию третьего модуля, и начнутся каникулы. Поеду с мамой, отчимом и Костей (это брат Лизы по матери, если кто забыл — примечание автора) на неделю в Красную поляну. Кататься на лыжах после ДТП вряд ли смогу, но все же побывать в горах приятно.

— Елизавета Самойлова? — в палату заглядывает незнакомая медсестра.

— Да, — ставлю сериал на паузу.

— Это вам прислали, — она заходит ко мне с букетом благоухающих нежно-розовых роз. Мои любимые цветы.

Я удивленно беру их в руки.

— Вазу я вам сейчас принесу. — Девушка удаляется.

Я недоуменно смотрю на букет и замечаю среди бутонов маленькую записку. Беру ее в руки и с замиранием в сердце читаю:

«Всегда была только ты».

Миша приходит меня навестить на следующий день, как и обещал. Признаться честно, я не восприняла его слова всерьез, думала, он это специально перед Яром говорит, поэтому когда в дверь раздается короткий стук, а затем возникает Миша, я сильно удивляюсь.

— Привет, — тихо говорит и проходит ко мне. — Как твое самочувствие?

— Привет, нормально.

Миша садится на тот же стул и снова смотрит на меня с болью и тоской в глазах. Я же начинаю чувствовать себя очень неловко. Вообще, это уже не смешно. Чего он ко мне ходит? Его букет (хоть в записке и не было подписи, я все равно уверена, что цветы от Миши) благоухает в вазе на прикроватной тумбе. От этого становится еще неуютнее. Может, мне следовало выкинуть цветы?

А то похоже, что я поставила их возле кровати, чтобы любоваться и нюхать. На самом деле так оно и есть, цветы действительно шикарные, но я бы не хотела, чтобы Миша об этом знал.

— Спасибо за букет, — прерываю неловкую паузу. — Он ведь от тебя? Там не было подписи…

— От меня, — поднимает вверх уголки губ и тянется взять меня за руку, но я вовремя успеваю ее одернуть.

И замолчали. Тишина становится настолько гнетущей, что я уже чуть ли не молюсь, чтобы в палату кто-нибудь зашел. Хоть медсестра. Кто угодно — но только не находиться в этом неловком молчании с Мишей и не чувствовать на себе его взгляд.

— Когда тебя выписывают? — прерывает тишину.

— Надеюсь, что уже через несколько дней.

— Хорошо… Ты точно не сильно пострадала?

— Точно, — коротко отвечаю. — Со мной все в порядке.

— Как у тебя дела в институте? — вдруг спрашивает.

Этот неожиданный вопрос заставляет меня все-таки посмотреть на Мишу. С чего вдруг он интересуется моими делами в учебе? Он же наверняка даже не знает, где я учусь.

— Нормально, — пожимаю плечами.

О том, как обстоят его дела в учебе, я решаю не спрашивать. Во-первых, это не мое дело, а во-вторых, мне неинтересно.

Миша с видом побитой собаки сидит у меня еще минут 20 и пытается как-то завязать разговор, который у нас не клеится. Вечером он снова присылает мне букет цветов. На этот раз вообще без какой-либо записки, но я и так знаю, что розы от него.

Он навещает меня и на следующий день, и мы снова преимущественно молчим. Я стараюсь смотреть куда угодно, но только не на него. Миша же наоборот не сводит с меня глаз.

Неожиданно я понимаю, что нам с Мишей совершенно не о чем разговаривать. Мы всю жизнь воевали и, наверное, никогда не общались, как нормальные люди. Поэтому сейчас, когда для войны уже не осталось ни сил, ни желания вдруг выясняется, что а по-другому-то мы не умеем. Вот он сидит возле меня и не знает, с чего начать разговор. И я тоже не знаю, что нейтрального и вежливого ему сказать.

Я могу на него наорать и потребовать, чтобы он убирался. Миша может схватить меня за шею и впечатать в стену. А просто поговорить мы не можем. Не умеем.

Миша приходит ко мне в больницу каждый день, пока меня не выписывают, и каждый день присылает цветы. В итоге под конец моего пребывания в палате она оказывается полностью заставлена благоухающими розами.

— Лиза, от кого столько цветов? — лукаво интересуется мама.

— Да так, от одного знакомого, — расплывчато отвечаю.

— Ой, ну не скромничай! — лучезарно улыбается. — Признавайся давай: кто он?

Я закидываю в спортивную сумку последние вещи и застегиваю ее.

— Мам, хватит. Пойдем уже.

— И ты не заберешь всю эту красоту? — она обводит руками многочисленные букеты.

— Нет, они мне не нужны.

Мама негодующе качает головой, мол, это преступление — бросать такие цветы, но, к счастью, больше не произносит ни слова. Прихрамывая на левую ногу, выхожу с родительницей из больницы и еду к ним с отчимом домой. Мать настояла на том, чтобы после выписки я еще какое-то время пожила у них под наблюдением. В глубине души я рада. Почему-то у меня есть опасения, что Миша начнет приходить ко мне домой. А если я не открою ему дверь, то он ее просто выбьет.

Когда Мишу останавливала закрытая дверь? Никогда.

Причем, закрытая дверь как физически, так и образно. Сейчас он упорно пытается взломать ту дверь, что я захлопнула за ним в своей душе на Новый год.

Миша пишет мне каждый день. Обязательно желает мне доброго утра и спокойной ночи, а также присылает сообщения в течение дня. Это ничего не значащие смски, но я не отвечаю даже на них. Я не включаю специально гордость и не пытаюсь набить себе цену, но просто… Я не знаю, что ему отвечать. И самое главное — я не знаю, для чего ему отвечать.

Моя мечта быть с Мишей теперь уже кажется мне детской и наивной. Ну вот как мы с ним будем, если все вокруг думают, что у нас один отец? Когда я хотела быть с Мишей, я почему-то думала, что вот однажды он узнает правду о своем усыновлении, и все вокруг тоже узнают, и мы с ним каким-то чудом начнем встречаться. Но на деле оказалось, что о Мишином усыновлении из посторонних людей по-прежнему никто не знает. Эта тайна так и осталась только внутри семьи.

И вот как это все будет выглядеть со стороны?

Идет время, а Миша не прекращает присылать мне сообщения. Я их все читаю, от некоторых у меня сжимается сердце, но я силой заставляю себя закрывать мессенджер. Наш с ним диалог, который всегда был пустым, теперь превратился в его сплошной монолог. Я все жду, когда же Миша перестанет писать мне, но он все не перестает и не перестает.

Иногда он пишет какие-то воспоминания из детства:

«Сегодня в супермаркете видел сцену, как девочка лет пяти со слезами выпрашивала у мамы киндер, и сразу вспомнил, как ты их в детстве любила. Это я воровал твои игрушки из киндеров. Прости, я был мелкий дурак»

«Ты слышала, что Дисней переснимает Русалочку? В детстве ты меня так ею изнасиловала, что я до сих пор помню некоторые диалоги из этого мультика»

А иногда он пишет что-то такое, от чего перехватывает дыхание:

«Мечтаю снова увидеть тебя»

«Ты нужна мне»

«Я обязательно все исправлю, только дай мне шанс»

Такие сообщения побуждают меня напечатать Мише ответ, но каждый раз, когда я заношу над смартфоном палец, я вспоминаю новогоднюю ночь и Виолетту.

— Ты любишь ее? — мой вопрос.

— Да, люблю. Ее, а не тебя. Поняла?

Его ответ уничтожил во мне все: надежды, мечты, любовь. Сейчас в душе лишь пустота, изредка заполняемая предательски теплым чувством, когда Миша пишет мне что-нибудь очень трогательное.

— Кто тебе там столько пишет? — с улыбкой интересуется мама, когда я в очередной раз сжимаю в ладони телефон с новым сообщением от Миши.

«Ты мне сегодня снилась»

— Да так… Никто. — Убираю гаджет в сторону.

Я уже закрыла сессию, и мы поехали в Красную поляну. Мама, Артем и Костя каждый день катаются на лыжах, я же сначала до обеда сплю, а потом просто гуляю по красивой заснеженной местности. От сильных нагрузок левая нога еще ноет. В первый день я попробовала встать на лыжи, но после съезда со склона сняла их из-за боли. Больше не рискую.

— Лизочка, что тебя беспокоит? — мама подходит ко мне и садится рядом на кровать. Отчим и Костя еще катаются, родительница вернулась раньше и зашла ко мне в номер.

С шумным выдохом я устраиваю голову на маминых коленях. Она тут же берется гладить меня по волосам. Точно, как в детстве.

Мамины ласковые руки успокаивают. Я смотрю перед собой в стену гостиничного номера, отделанную деревом, и чувствую, как в глазах начинает щипать. Родительница не торопит меня с ответом, но я знаю, что она уже всерьез беспокоится за мое состояние. Ведь я только и делаю, что сжимаю со слезами на глазах пиликающий телефон.

— Мам, почему вы с папой развелись? — произношу вслух совсем не то, что она ожидает от меня услышать.

Ее руки резко замирают у меня в волосах. В целом, я знаю о причинах развода родителей, но зачем-то хочу спросить у нее.

— Твой папа захотел быть с Кристиной, — спокойно отвечает через какое-то время.

— Он любил ее, а не тебя?

— Да, — коротко произносит, возобновляя движения у меня в волосах.

— А ты любила его? — продолжаю задавать уж слишком личные вопросы. Мы с мамой всегда были близки, но такие вещи я никогда раньше у нее не спрашивала.

— Я любила, — снова спокойный ответ.

— Как ты переживала развод?

— Тяжело. — Мама шумно выдыхает. — Но у меня была ты. А потом я встретила Артема и полюбила его. — При упоминании об отчиме я чувствую, как мама слегка улыбается, хоть и не вижу ее лица. — Максим был моей первой любовью: сильной, яркой, но она прошла. В общем-то, как это чаще всего и бывает. Просто нужно понимать, что бывает первая любовь, а бывает настоящая любовь. И не всегда они совпадают.

Эти слова заставляют меня перевернуться на спину, чтобы увидеть маму. Я смотрю на ее доброе родное лицо снизу вверх и решаюсь задать еще один вопрос:

— А первая любовь всегда проходит, да?

— Нет, не всегда. Но чаще всего да. По крайней мере я не знаю никого, кто создал бы долгий союз со своей первой любовью.

— А как же папа и Кристина?

Мама на секунду задумывается.

— Ну, если честно, я не знаю подробностей их отношений. В школе, пока в наш класс не пришел Максим, Кристина встречалась с другим парнем. Но любила она его или нет, я понятия не имею.

— С кем она встречалась? — удивленно спрашиваю.

— С Егором Кузнецовым.

Мои глаза, наверное, лезут на лоб. Мама замечает, насколько я изумлена, и слегка смеется.

— Это было так давно… Ощущение уже, что в прошлой жизни.

Я мысленно пытаюсь представить Кристину и дядю Егора вместе. Это кажется такой дикостью.

— И долго они встречались? — осторожно интересуюсь.

— Вроде бы класса с десятого и до конца школы. Но точно я уже не помню.

Я делаю глубокий вдох, чтобы набраться смелости для самого важного вопроса.

— А ты знала настоящую маму Миши? — быстро выпаливаю, пока не передумала спрашивать.

Рука родительницы, которая только что аккуратно гладила меня по щеке, резко замирает. Мама смотрит на меня с испугам и явно не знает, как реагировать на вопрос.

— Я знаю, что Мишу усыновили, — быстро добавляю. — И Миша тоже уже знает. В общем, в папиной семье уже все знают, это больше не секрет.

Я замечаю, как мама медленно расслабляется и облегченно выдыхает.

— Я не знала, что Максим и Кристина рассказали Мише правду.

Я решаю не говорить маме, что Мише никто ничего не рассказывал, а он сам узнал. Сравнив свой ДНК с моим.

— Так ты была знакома с его родной матерью? — возвращаюсь к первоначальному вопросу.

— Да, — отвечает, помедлив. — Вика тоже была нашей одноклассницей.

— И какой она была?

От предвкушения рассказа о биологической матери Миши сердцебиение почему-то ускоряется. Я сейчас испытываю то самое чувство, которое обычно бывает, когда чего-то очень сильно ждешь и вот-вот получишь. Как долгожданный велосипед в детстве. Или как поездка в Диснейленд, о которой всегда мечтал.

— Я не дружила с Викой, хоть мы и учились в одном классе, — мама медленно начинает рассказ. — Но она была довольно странной.

— В чем? — меня удивляет такое начало.

— По школе ходили слухи, что у нее проблемы с головой в прямом смысле. Якобы Вика регулярно наблюдалась у психиатров. Я не знаю, насколько это правда, но назвать Вику странной я действительно могу.

— А в чем проявлялась ее странность?

Мама на мгновение задумывается, как бы вспоминая.

— Ну, Вика могла ни с того ни с сего заплакать, а через несколько минут уже смеяться. Могла сама с собой разговаривать. Иногда она очень медленно реагировала. Ну и в целом она отставала в умственном развитии для нашего возраста. Когда нам всем было по 16–17 лет, ей как будто было 13.

Наверное, я ожидала услышать о Мишиной матери что угодно, но только не такое.

— Максим, кстати, ее очень не любил в школе. — Родительница тем временем продолжает. — Он называл Вику тупой блондинкой из анекдотов.

— А почему она умерла? — решаю спросить все, что меня давно интересует. — Кристина всегда говорила фразу «трагически погибла».

— Вика покончила с собой. У нее были проблемы с алкоголем и наркотиками. — Мама отрывает от моего лица взгляд и задумчиво смотрит в окно, а у меня от этой шокирующей информации даже рот слегка приоткрывается. — Жаль, что у Вики так трагично сложилась жизнь. Плохим человеком она не была. Да, очень странная, но точно не злая и не жестокая. Просто, видимо, действительно были проблемы со здоровьем. К сожалению, от них никто не застрахован.

— А кто Мишин отец?

— Этого я не знаю.

— А почему Кристина дружила с Викой, если она была такой странной?

Мама едва заметно пожимает плечами.

— Этого я тоже не знаю. Но после Викиной гибели она сразу усыновила Мишу. Мы с Максимом тогда были женаты и ждали тебя.

— А потом папа развелся с тобой, женился на Кристине и усыновил Мишу? — догадываюсь.

— Да.

Я замолкаю, погрузившись в свои мысли. Ну вот я и спросила все, что давно хотела. Я провела небольшое расследование, когда почти 5 лет назад узнала о Мишином усыновлении, например, я выяснила, что мама была у отца первой женой, а я его первый ребенок, но все же многое мне осталось неясным.

— Почему тебе вдруг так интересно узнать про Мишину настоящую маму? — неожиданный вопрос родительницы застает меня врасплох. Ответа на него у меня нет.

Мама тем временем все еще мягко ковыряется в моих волосах, терпеливо ожидая, что я ей скажу. Но я лишь отвожу взгляд в сторону.

— Это Миша тебе пишет каждый день? — аккуратно интересуется.

— Да, — отвечаю едва слышно.

Мама продолжает успокаивающе гладить меня по голове.

— И цветы в больнице тоже от него были?

— Да.

Я набираюсь смелости и перевожу на родительницу взгляд. Она слегка улыбается.

— Ты с детства ему покоя не давала. Не надо было Максиму и Кристине так долго скрывать от него правду.

— Это будет очень странно, если мы с Мишей… — я запинаюсь, боясь произнести вслух «будем вместе». — Ну, ты поняла, — быстро добавляю.

— Ты переживаешь о том, что подумают люди? — уточняет.

— Да.

Мама слегка смеется.

— Лизочка, я тебя уверяю, люди про вас вообще ничего не подумают по одной простой причине: все люди думают только о себе. — Родительница склоняется ко мне и целует в макушку. — Мне Миша видится очень порядочным молодым человеком, — говорит на ухо. — Ответь уже хотя бы на одно его сообщение.

Мы одновременно смеемся, и на душе сразу становится легче. Такие разговоры с мамой о сокровенном имеют какое-то особое целительное свойство.

И все-таки, несмотря на душевный разговор с мамой, я не сразу решаюсь ответить Мише. Он продолжает писать мне сообщения, я продолжаю их читать, но напечатать ему что-то в ответ у меня как будто не хватает сил. Заканчивается наше пребывание в Красной поляне, мы возвращаемся в Москву, и я решаю уже снова жить у себя, а не у мамы.

Вечером перед первым учебным днем четвертого модуля я спокойно собираюсь в институт, когда раздается звонок в домофон.

— Кто там? — удивленно спрашиваю.

— Елизавета Самойлова? — произносит мужской голос.

— Да.

— Это курьер. У меня для вас доставка.

— Ну поднимайтесь, — удивленно говорю и запускаю его в подъезд. Странно, я вроде бы ничего не заказывала.

Через несколько минут оживает звонок в дверь. Я открываю и вижу курьера.

— Вот, возьмите, — протягивает мне большой бумажный пакет. Я быстро заглядываю в него и вижу что-то прямоугольное, завернутое в подарочную бумагу. — Распишитесь, пожалуйста. — Дает мне листок с ручкой. Я быстро ставлю подпись. — Всего доброго, — разворачивается и уходит к лифту.

Я закрываю за курьером дверь и удивленно смотрю на пакет. В последнее время дарить мне подарки способен только один человек, и сердце предательски сжимается. Вот только не пойму от чего: то ли от страха, то ли от предвкушения.

Я прохожу в гостиную и достаю прямоугольную коробку в красной бумаге. Сначала слегка как бы трушу ее в руках, пытаясь догадаться, что внутри. Коробка издает звук, как будто в ней много предметов, которые трясутся. Заинтригованная, я снимаю обертку.

Улыбка сама непроизвольно ползет до ушей, а на глазах выступают слезы умиления, когда я вижу, что внутри.

Коробка киндеров… Моя детская мечта…

Как Миша узнал?

Лет до 12 я обожала киндеры, но мама считала, что есть их в большом количестве вредно, поэтому выдавала мне только одно шоколадное яйцо в день. То же самое она строго-настрого наказала делать папе, когда он забирал меня к себе. На удивление отец слушал свою бывшую жену и тоже давал мне только одно шоколадное яйцо в день.

А я мечтала о целой коробке. Я думала, что однажды вырасту, куплю себе целую коробку киндеров и все их съем за один раз! И никто больше не будет мучить меня, ограничивая в любимом лакомстве.

И вот я держу в руках коробку любимых шоколадных яиц и чувствую, как по щекам текут слезы. Конечно, я уже давно не мечтаю съесть разом сто киндеров, но просто сам факт того, что прямо сейчас осуществилась моя заветная детская мечта, трогает до глубины души.

В этот момент мобильник, лежащий на журнальном столике у дивана, издает звук входящего сообщения. Беру его в руки и читаю с новой порцией слез:

«Я буду исполнять каждую твою мечту»

Пальцы сами тянутся напечатать Мише ответ:

«Как ты узнал?»

Мое отправленное тут же загорается двумя синими галочками, отчего сердце-предатель делает сальто, а руки начинают слегка дрожать, потому что…

О БОЖЕ, ОН ПРОЧИТАЛ МОЕ СООБЩЕНИЕ.

Миша тут же печатает:

«Я все о тебе знаю. Всегда знал»

Меня это очень удивляет. Уж кому-кому, но Мише я совершенно точно о своих мечтах никогда не рассказывала.

«Это еще откуда?»

«Я всегда смотрел на тебя, когда ты этого не видела, и запоминал все, что с тобой связано»

Рука непроизвольно сильнее сжимает телефон, а дыхание учащается. Миша печатает еще одно сообщение:

«А что касается киндеров, то лет в 8 ты со злостью выкрикнула отцу, что, когда вырастешь, купишь себе целую коробку и всю ее съешь. Это было когда он снова дал тебе всего одно яйцо»

Я смотрю с улыбкой на экран и вытираю вновь побежавшие по щекам слезы. Мокрым пальцем тянусь напечатать ответ:

«Спасибо. Ты правда исполнил мою детскую мечту»

«Я исполню все твои мечты. Спокойной ночи, моя любимая»

Когда я читаю «моя любимая», волоски на руках становятся дыбом, а кожа покрывается мурашками. Быстро блокирую телефон и откладываю его в сторону, а затем поворачиваю голову к коробке любимого детского лакомства. Беру одно яйцо, снимаю с него фольгу, разделяю половинки и закидываю по очереди в рот.

Это так вкусно, что я зажмуриваюсь от удовольствия. Открываю «желток», чтобы достать игрушку. В моем детстве были бегемотики, интересно, что в них сейчас. На ладонь вываливаются несколько деталей с инструкцией. Поразмыслив пару минут, я догадываюсь и без подсказок, как собрать игрушку. Скрепляю детали и получаю принца с сердечком в руках.

На пятом киндере я решаю остановиться, иначе на следующий день проснусь вся в прыщах. Ну и как говорила мама в детстве: «В попе слипнется». Впервые за долгое время я ложусь спать счастливой. В кровати я еще долго перечитываю сообщения от Миши. Просто открываю наш диалог и читаю все, что он мне отправлял. Где-то улыбаюсь, а где-то вытираю с щек слезы.

Конец марта, но в Москве еще очень холодно и лежит снег. У меня начинаются мои традиционные будни: утро, кофе, универ, дом, ужин, сериал, сон. Иногда я разбавляю этот график походами на работу к папе, встречами с Яром, тусовками с одногруппниками, но чаще всего они проходят по одному и тому же сценарию.

Я натягиваю на себя любимые джинсы, серую толстовку, делаю едва заметный макияж и, нырнув в тимберленды с пуховиком, выхожу из дома. В первый день после каникул все делятся рассказами о том, как их провели. Я, как обычно, сажусь за одну парту со своей ближайшей подругой по универу Лерой, сзади нас сидят две другие наши приятельницы — Алена и Таня. С первого курса мы ходим везде вчетвером.

В аудиторию заходит и Дима. Мой бывший, с которым я чуть не лишилась девственности. Но так не вовремя пришедший Миша не только обломал мне первый раз, но еще и сломал Диме челюсть. До сих пор удивляюсь, почему бывший парень не написал на Мишу заявление в полицию.

Дима сдержанно мне кивает, я киваю ему в ответ, и он садится за парту к своей новой девушке. Аня сохла по нему с первого курса, а как только мы расстались, тут же поспешила взять быка за рога. Носила ему в больницу куриные бульончики. С поломанной челюстью он не мог жевать, только пить.

Когда Диму выписали, и он уже вовсю начал встречаться с Аней, она при каждом удобном случае подчеркивала, какая я неудачница. Мол, Дима бросил меня ради нее. Мой бывший не только не написал заявление в полицию, но еще и не раскрыл причины нашего расставания. Я тоже предпочла молчать, решив, что лучше побуду в глазах Ани и ее тупых подружек неудачницей, чем они узнают, что во время моего первого раза заявился «непонятный тип и сломал Диме челюсть».

А впрочем, я и есть неудачница.

— Давайте посидим где-нибудь после занятий? — предлагает Лера, когда заканчивается пара.

— Я не против! — тут же подхватывает Алена.

— И я, — вторит ей Таня. — Лиз, ты как?

— Да, давайте, — соглашаюсь без особого энтузиазма.

Пару часов назад Миша прислал мне традиционное сообщение с пожеланием доброго утра, а я не ответила. Счастливый вчерашний вечер превратился в совершенно гадкое утро, когда я проснулась, первым делом подумала о Мише, улыбнулась, а потом в памяти всплыла Виолетта.

Ей он тоже писал такие сообщения?

Ее мечты он тоже исполнял?

«Ее люблю, а не тебя. Поняла?», — эхом прозвенело в голове.

— Ты чего без настроения сегодня? — вырывает меня из мыслей Лера, когда мы идем по коридору в другую аудиторию.

— Все нормально, — буркаю.

— Познакомилась с кем-нибудь в Сочи?

Я незаметно от подруги закатываю глаза. У Леры какая-то идея фикс найти мне парня.

— Нет.

— Почему!? — удивляется.

— Потому что я была там с семьей! — рявкаю.

— И что? — не отступает. — Семья на лыжах катается, а ты в своем собственном распоряжении. На дискотеку хоть сходила какую-нибудь?

— Для дискотек сейчас в Сочи не сезон!

Лера недовольно цокает и пускается по второму кругу рассказывать о своих приключениях на каникулах. Стоит ли говорить, что среди ближайших подруг я единственная девственница? К слову, через месяц мне 21 год.

— Лиз, ко мне двоюродный брат из Саратова в гости приезжает, — не унимается Лера. — Давай я тебя с ним познакомлю?

— Ну он ведь потом уедет.

— Да пока он уедет, ты от него самое главное уже получишь, — многозначительно играет бровями.

— Лер, — грубо обрываю подругу, которую занесло не туда. — Хватит!

Она тянется меня обнять.

— Лизочек, ну я же за тебя переживаю. — Чмокает меня в щеку, а я тут же спешу вытереть тыльной стороной ладони след от ее помады. — Что-то ты совсем без настроения в последнее время. Надо тебе мужика хорошего.

Я выбираюсь из оков подруги и спешу на последнюю пару. Нашему преподу по международному праву, наверное, под 90 лет. Мне кажется, что он сам себя уже не слышит, чего уж говорить о нас, студентах, особенно тех, которые сидит на дальних рядах.

Наконец-то первый учебный день подходит к концу, и мы с девочками направляемся к гардеробу.

— Лиз! — окликает меня знакомая из другой группы.

— Что? — становлюсь в очередь за верхней одеждой.

— Там у входа про тебя тАААкой парень спрашивает!

Я замираю. Лера, Алена и Таня рядом со мной тоже.

— В общем, он тебя ждет у центрального входа.

— Спасибо, — едва слышно произношу сиплым голосом вслед удаляющейся знакомой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Подруги смотрят на меня с видом, требующим объяснений. Я же отворачиваю от них голову и пытаюсь унять участившееся сердцебиение. Мы с Мишей не виделись месяц, с его последнего визита ко мне в больницу. Весь этот месяц он непрерывно писал мне, а я ответила только вчера. Но уже сегодня утром снова проигнорировала его сообщения.

Хотя, может, это не он? Он же не знает, где я учусь.

Эта мысль меня слегка приободряет. Мало ли кто меня ждет? Может, Яр? Скорее всего. Решил нагрянуть сюрпризом. Правда, это очень на него не похоже, никогда он не заявлялся ко мне без предупреждения, но мало ли, что на него нашло.

Но когда я выхожу с девочками из универа, я вижу не Ярослава, а Мишу… Он стоит, привалившись к крылу своего автомобиля, и не сводит глаз с двери, будто боится меня пропустить. Я на мгновение замираю, когда наши взгляды встречаются. Оставив подруг, я делаю несколько шагов к нему.

— Привет, — неуверенно начинаю.

— Привет, — он улыбается.

Миша стоит в расстегнутой куртке, под которой виднеется синий джемпер. Летающие в воздухе снежинки садятся на его темные волосы. Миша без шапки, без шарфа, и мне вдруг становится тревожно, что он может заболеть. Руки хотят потянуться к нему и застегнуть куртку, чтобы он не стоял так на холоде, поэтому я быстро убираю их в карманы и сжимаю в кулаки.

— У тебя же уже закончились занятия? — спрашивает.

— Да. А как ты узнал? И откуда ты знаешь, где я учусь?

Миша улыбается еще шире. Это так непривычно — видеть его улыбающимся мне. Не кому-нибудь, а именно мне. Никогда раньше Миша не одаривал меня своими улыбками.

— Я все про тебя знаю, Лиза. — Тихо отвечает. — И расписание твое знаю.

Я удивленно на него смотрю, не находясь, что ответить.

— Давай пообедаем вместе? — предлагает.

От этого вопроса я теряюсь.

— Эээ, — быстро верчу головой в поисках подруг и замечаю их чуть поодаль. Стоят уже с недовольными лицами, мол, ну ты скоро? — я с подругами договорилась уже, — слегка машу на них рукой. — Как-то неудобно будет бросать их…

Мягкость и легкость медленно сходят с Мишиного лица и появляется выражение, полное боли, отчего тут же сжимается сердце.

— Лиз, ну ты идешь!? — возмущенно кричит Алена.

— А куда вы собираетесь? — Миша тихо спрашивает. — Я могу забрать тебя из кафе и отвезти домой.

— Я думаю, это лишнее, — быстро тараторю. — Я не знаю, как долго мы просидим. Неудобно будет, если ты отложишь из-за меня свои дела…

— У меня нет дел важнее тебя, — перебивает.

— Лиз, ну ты скоро!? — доносится до меня крик Тани.

Боже, да они сговорились все.

— Ладно, Миш, мне пора. — Собираюсь уходить. — Рада была тебя увидеть.

И оставив его одного, я спешу к подругам.

— Кто это был? — налетает на меня сходу Лера.

— Да так… — отвечаю расплывчато. — Неважно.

Я ускоряю шаг, чтобы побыстрее скрыться за углом, поскольку затылком чувствую Мишин взгляд мне вслед. Только свернув на другую улицу, я спокойно выдыхаю. На душе скребут кошки и не покидает ощущение, что я очень некрасиво с ним поступила. Но ведь с подругами я договорилась раньше? Неудобно было их бросать.

— Лиз, а что это за парень был? — спрашивает Таня, когда мы уже садимся за столик в нашем любимом кафе.

Не успеваю ответить, как меня опережает Алена:

— Судя по тому, что ты выбрала нас, а не его, он тебе не очень нравится.

Подруги хором смеются, а вот мне не до смеха.

— Лиз, а он очень даже симпатичный, — начинает Лера. — Познакомь меня с ним?

И вот тут я уже взрываюсь.

— С чего это вдруг!? — рявкаю. — Час назад ты рассказывала, что на каникулах у тебя с Игорем был лучший секс в твоей жизни!

Лера закатывает глаза.

— Ну а вдруг этот красавчик, что к тебе приезжал, в постели лучше, чем Игорь? У меня же не такой богатый сексуальный опыт… Надо посравнивать.

— Да, парень зачетный, — подхватывает Таня. — И тачка у него приличная. Сразу видно, что при деньгах. Где ты с ним познакомилась?

— Я давно его знаю, — говорю обтекаемо.

— Давно знаешь, сама с ним не мутишь и нас не знакомишь!? — обижается Лера. — Лиза, я требую, чтобы ты меня ему представила! Иначе обижусь.

Внутри все закипает от злости. Я ловлю какое-то чертово дежавю. Вот почему я ненавидела ездить на отдых с семьей отца, так это потому что там на Мишу вешались все девушки пляжа. Еще бы! Профессиональный каратист с идеальным телом и кубиками на прессе.

Миша проводил с нами время только в первые пару дней, пока еще не успевал ни с кем познакомиться. Но потом он быстро обрастал новыми знакомствами среди представительниц прекрасного пола и тусовался все время с ними. А на меня даже не смотрел. В общем-то, тоже понятно, по какой причине. Я была мелкой, некрасивой и все время его нервировала.

Вот и сейчас: девочки только его увидели, а уже растеклись лужицами. И это Миша еще был в свитере и куртке. А что с ними будет, если они его увидят хотя бы просто в майке?

— Лизааа, — толкает меня в бок Лера. — Если этот парень тебе не нужен, то я с радостью с ним познакомлюсь.

— НУЖЕН! — ору так, что половина кафе на меня оборачивается.

Я резко замолкаю, но не от того, что привлекла к себе внимание посторонних, а от того, что сама себе призналась: мне нужен Миша…

Нужен.

Лера обиженно поджимает губы, а Таня, которая видит, что запахло жареным, торопится перевести разговор на другую тему. Обед с подругами проходит очень вяло. Я почти не принимаю участия в разговоре, Лера на меня дуется, и только Алена с Таней пытаются спасти ситуацию, но у них это очень слабо выходит.

Домой я возвращаюсь уставшая и разбитая. Падаю на диван в гостиной и просто лежу, глядя в потолок. Через час мяукающая кошка заставляет меня подняться, чтобы дать ей еды. Готовлю быстрый ужин и себе, но почти не чувствую его вкуса. Глаза то и дело падают на коробку с киндерами. Я тянусь к ней и беру в руки шоколадное яйцо. С огромным удовольствием засовываю в рот любимое лакомство.

Телефон издает звук входящего сообщения.

«Я был так рад тебя сегодня увидеть. А что ты делаешь завтра? Давай куда-нибудь сходим?»

В горле моментально встает ком, а глаза наливаются слезами. Я заношу над телефоном палец и, ни секунды не колеблясь, печатаю:

«Приезжай сейчас ко мне»

«Скоро буду»

Ответ от Миши приходит моментально.

Я тут же блокирую телефон и отбрасываю его в сторону. Надпочечники как-то очень резко начали вырабатывать гормон адреналина, и вот он уже разливается по венам, заставляя сердце стучать со скоростью света.

Господи боже мой, что же делать!? Миша едет ко мне…

Резко подскакиваю с места и несусь в спальню. Там я внимательно оглядываю себя в зеркало: утренний уже поплывший макияж, волосы завязаны в пучок, домашние штаны и футболка. Открываю шкаф, пытаясь быстро сообразить, как одеться. Снимаю вешалку с новым платьем и прикладываю его к себе, снова смотрясь в зеркало.

Может, его надеть?

Но оно слишком праздничное, и тогда Миша подумает, что я как-то специально наряжалась перед его приходом. А я не хочу, чтобы он так думал. Убираю платье обратно в шкаф.

В итоге я решаю переодеться в те же джинсы, в которых была сегодня в универе, домашнюю футболку оставляю, она чистая. Только надеваю под нее лифчик. Волосы распускаю и прохожусь по ним расческой.

Когда я обновляю макияж, в голову приходит мысль, что надо было сходить в душ.

Черт.

Но с другой стороны, зачем? Я принимала его сегодня утром, голова у меня чистая. Я же не собираюсь заниматься с Мишей сексом. Мы просто попьем чай с киндерами.

И вообще, как говорит моя подруга Лера: «Небритые ноги спасают от необдуманных поступков». Хотя я брила их сегодня утром, и конкретно сейчас это крылатое выражение ко мне неприменимо. Но все равно. Я просто пригласила Мишу в гости на чай без какого-либо подтекста.

Продолжаю наносить румяна. С макияжем тоже нельзя перебарщивать, а то еще подумает, что я специально перед его приходом красилась.

Не успеваю я пройтись тушью по ресницам, как раздается звонок в дверь. Я вздрагиваю, кошка на кровати вместе со мной. Быстро закручиваю тушь и медленно плетусь открывать. Сердце так колотится, что, кажется, Миша слышит его из подъезда.

Делаю глубокий вдох, шумно сглатываю и, мысленно перекрестившись, открываю дверь.

— Привет, — смотрю на него с замиранием сердца.

Миша в той же куртке, что и сегодня днем, выглядит не менее нервничающим, чем я.

— Привет, — он слегка улыбается.

Я открываю дверь шире, впуская его внутрь. Адреналин снова разливается по всему телу. Пока Миша снимает верхнюю одежду и разувается, я медленно поворачиваю замок и не спешу становиться лицом к гостю. Почему-то ужасно боюсь встретиться с ним взглядами.

И это так странно. Казалось бы, чего бояться. Ведь это Миша, которого я знаю всю свою жизнь.

Неожиданно его руки опускаются мне на плечи, от чего я тут же подпрыгиваю.

— Лиза, с тобой все в порядке? — его голос слышится над самым ухом.

Ох, я и не заметила, как закрыла дверь и осталась стоять к ней лицом.

— Да-да, — тут же разворачиваюсь, скидывая с плеч его руки. — Ты так быстро приехал!

— Я просто живу недалеко от тебя.

— Да? — удивляюсь. — Это где?

— На Пролетарской. Там мой клуб находится. Я снял квартиру возле него.

— Ааа, — тяну. — Понятно. Ну да, действительно недалеко.

Боже, мы еще и соседи.

Возникает неловкая секундная пауза.

— Будешь чай? — спрашиваю первое, что приходит на ум.

— Буду, — улыбается.

— Пойдем на кухню, — и я спешу обойти Мишу только бы поскорее скрыться от его внимательного взгляда.

Впрочем, это не на долго, потому что Миша входит следом за мной. Я включаю чайник, достаю из верхнего шкафчика над раковиной две кружки, насыпаю листовой чай в заварник. Почему-то сильно суечусь и в итоге роняю пачку чая на столешницу.

— Черт! — тянусь к раковине за тряпкой, чтобы вытереть рассыпавшиеся листья.

— Тише ты, — Миша снова становится вплотную и кладет ладони мне на предплечья.

Вздрагиваю. Он опускается лбом на мою макушку и захватывает меня в кольцо своих рук. Сердце шарашит, как бешеное. Я натягиваюсь струной и боюсь пошевелиться, пока Миша водит носом по моим волосам на затылке. Чувствую легкое прикосновение его губ. Он перемещается к виску и целует его, затем чуть ниже касается моей скулы.

— Что ты делаешь? — спрашиваю сиплым голосом.

— Целую свою любимую девушку. — И в доказательство идет губами вниз по щеке.

Я и охнуть не успеваю, как Миша резко разворачивает меня лицом к себе и накрывает мои губы. Сопротивляться бесполезно. Спиной я упираюсь в столешницу, его руки крепко держат меня в кольце, а язык уже хозяйничает у меня во рту.

И мне ничего не остается, кроме как ответить…

Миша целует меня страстно, властно, плотнее прижимает мое тело к своему. Если бы он не держал меня так крепко, я бы, наверное, грохнулась на пол от того, что трясутся коленки. Мы так отчаянно целуемся, как будто оба дорвались до самого желанного.

— Моя Лиза, — произносит сквозь поцелуй и, отпустив губы, спускается вниз по шее.

Все тело словно простреливает молнией. Я встаю на носочки и, запрокинув голову назад, невольно издаю стон. С каждым прикосновением Мишиных губ к моей коже крепость, которую я выстроила между нами, рушится по кирпичикам до самого основания. Нет ни малейшего желания сопротивляться ему, отвергать его. Есть только одно желание — чтобы Миша целовал меня так вечно.

— Лиза, любимая моя, — он осыпает поцелуями лицо, а затем снова доходит до губ и накрывает их своими.

Мы целуемся, как сумасшедшие. Мозг в отключке, телами управляют только чувства. А их через край. Будоражащие эмоции накрывают с головой и сносят все на своем пути, словно цунами. Мы прерываем поцелуй для глотка воздуха и соприкасаемся лбами.

— Мне нужна только ты, — шепчет в губы.

От этих слов по всему телу разливается приятное тепло, а по щекам ползет улыбка.

Но ровно до того момента, пока в голове не загорается красный светофор по имени Виолетта.

— Ты говорил так своей бывшей девушке, я слышала, — быстро выпаливаю и хочу отстраниться, но Миша меня удерживает. Крепость стала возрастать обратно вверх по кирпичикам.

— Нет, — тихо отвечает. — Всегда была только ты.

— Не правда, — спорю. — У тебя всегда было много девушек.

— Ни одна из них не сравнится с тобой.

— Но они тебя интересовали больше, чем я.

— Нет, — качает головой. — Прошу тебя, поверь мне.

Миша зарывается лицом в мои волосы на затылке и глубоко вдыхает. Снова целует меня в шею.

— Лиза, будь со мной. Будь моей, — шепчет, а я замираю.

Вот они эти заветные слова, которые я мечтала услышать от Миши много лет. Он сжимает меня в руках, целует и просит стать его. Я так плотно прижимаюсь своей грудью к Мишиной, что чувствую, как быстро бьется его сердце. Он продолжает целовать меня, снова завладевает моим ртом, и я понимаю, что мне даже нет надобности отвечать согласием на его слова.

Миша уже все решил и никуда не отступит, сколько бы я ни сопротивлялась. Он будет дальше и дальше осаждать мою крепость, ему никогда не надоест, он никогда не устанет и не передумает. Он будет завоевывать меня, пока я не сдамся.

И я сдаюсь.

Мы еще долго целуемся, просто стоя на кухне. А я не могу поверить своему счастью. Вот она в моих руках тает, как воск, отвечает на прикосновения губ, постанывает, от чего мне просто сносит крышу, и крепко меня обнимает. Моя Лиза. Наконец-то я дождался дня, когда с уверенностью могу так ее называть.

Эти полтора месяца были сущим адом. Засыпал с мыслями о ней, просыпался с мыслями о ней. Как долбанный сталкер круглосуточно следил за ее страницей в Инстаграме в ожидании новых фотографий. Бесился, когда узнал, что она едет в Сочи, хоть и с семьей. Тут же нарисовал в голове миллион картин ее знакомств с различными парнями и чуть было не сорвался туда к ней. Мне не составило бы труда узнать через Иру, в какой Лиза гостинице. Но вместо этого я снова и снова продолжал писать ей сообщения, уже даже не надеясь на ответ.

Сжимаю Лизу в руках до хруста ее косточек. Целую лицо, шею, волосы и снова губы. Мне не нужна наркота, чтобы улететь в нирвану, потому что у моей нирваны есть имя. Лиза.

Умереть можно от удовольствия, когда она целует меня в шею.

— Моя, — шепчу ей на ухо.

Не отвечает, но чувствую, как улыбается. А потом слегка привстает на носочки и сама тянется за поцелуем. Мы заходим на новый круг, и я уже совершенно точно теряю связь с реальностью, пока мне что-то резко не вонзается в ногу.

— Ааай, — я отрываюсь от Лизы и смотрю вниз. Кошка впилась в меня зубами. — Брысь отсюда! — я трясу ногой, пытаясь скинуть с себя животное.

Лиза заливается звонким смехом, а потом склоняется к кошке.

— Иди сюда, моя девочка, — животное послушно забирается к ней на руки.

Я все еще чувствую неприятную боль в ноге, наверняка эта желтоглазая стерва прокусила меня до крови.

— Почему твоя кошка меня укусила? — возмущенно спрашиваю. Я зол на животное, потому что из-за него я был вынужден выпустить Лизу из рук.

— Потому что ты для нее чужой, — продолжает смеяться, а затем обращается к кошке. — Жуля, познакомься, это Миша.

— Он теперь парень твоей хозяйки, так что придется мириться с его присутствием, нравится тебе это или нет, — добавляю.

— На самом деле она просто проголодалась. — Лиза бросает быстрый взгляд на часы. — У нее сейчас время ужина. Она съедает пакетик корма и идет спать.

Лиза отходит к мискам в углу кухни, опускает животное на пол и вываливает ему корм.

— У твоей кошки ужины по расписанию? — удивляюсь.

— Ага. У нее режим. Следующий раз ее нужно будет кормить в 5 утра.

— И ты специально ради этого просыпаешься так рано?

— Если я дома, то да. Она сама меня будит. А если я не дома, то есть автоматическая кормушка, которая насыпает ей сухой корм в заранее указанные часы.

— Ясно, — бурчу.

У нас дома никогда не было домашних животных, поэтому мне это все кажется странным. Да и с чего вдруг Лиза решила завести кошку?

Я тоже непроизвольно смотрю на часы. Уже 10 вечера, и мне пора бы в клуб, потому что сегодня в полночь бой, который я снова хочу проконтролировать лично. Я доверяю своим сотрудникам, но не так, как себе. А когда хочешь сделать что-то хорошо, как говорится, сделай это сам.

От Лизы не укрывается мой взгляд.

— Ты торопишься? — пока кошка чавкает у миски, Лиза подходит ко мне. Поднимает на меня лицо и вопросительно смотрит. Я медлю несколько мгновений, просто любуясь ее красотой.

— Сегодня бой в клубе, но ничего страшного, справятся и без меня. — Я резко притягиваю ее к себе и снова целую. Нет, я совершенно точно не готов сейчас уходить от Лизы.

Я слегка приподнимаю ее и кружу по кухне. Лиза крепче обнимает меня за шею и смеется.

— Знаешь, а я всегда мечтала побывать в твоем клубе, — говорит, когда я ставлю ее на пол. Закусывает губу и задумчиво смотрит в потолок. — Это ведь дело всей твоей жизни, и мне всегда было интересно, какое оно.

— Я покажу тебе свой клуб в любой момент, когда захочешь.

Лиза лукаво щурится,

— Я хочу сейчас.

— Сейчас там два здоровенным потных мужика будут избивать друг друга до полусмерти, пока один из них просто не отключится. А толпа вокруг ринга будет скандировать имя того, на кого поставила деньги. Еще и передерется между собой. Ты уверена, что хочешь на это посмотреть? — выгибаю бровь.

— Да. — Лиза уверенно кивает головой. — Мне нравится бокс.

— Это не бокс. В боксе есть судья и правила, а у меня нет ни того, ни другого. Кровь и зубы летят с ринга прямо на зрителей. А иногда и части тела. — Предупреждаю, глядя на нее внимательно. — Был один придурок, который откусил своему сопернику палец и выплюнул его в толпу.

Лиза брезгливо морщится.

— Это зрелище не для таких хороших девочек, как ты, — мурлычу ей на ушко и плотнее прижимаю к себе.

— А я не хорошая, — слегка смеется. — И я хочу посмотреть! — настаивает.

Мне ничего не остается, кроме как тяжело вздохнуть.

— Кто я такой, чтобы отказывать своей любимой девушке? — смиренно вопрошаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Лиза, словно ребенок, радостно подпрыгивает и хлопает в ладоши, а затем скрывается из кухни, чтобы переодеться. Я же с улыбкой до ушей остаюсь наедине с Жулей, которая уже прикончила свой ужин и сейчас умывается, предварительно обслюнявив лапы.

Я настолько сейчас счастлив, что готов даже расцеловать эту вредную кошку, хотя животных вообще не люблю. Но это Лизин питомец, а значит, нужно смириться.

Через 10 минут девушка появляется в тех же джинсах, но в другой кофте.

— Я готова! — торжественно объявляет.

— Ты 10 минут выбирала кофту?

Лиза застывает, будто ее поймали на месте преступления.

— Обязательно комментировать? — огрызается.

Я спешу поднять руки вверх.

— Молчу-молчу.

— Пойдем уже.

— Заряди своей кошке кормушку, неизвестно, во сколько ты вернешься домой. Бой может растянуться на всю ночь.

Лиза послушно кивает и идет выставлять тайминг. Через пять минут мы выходим из подъезда и садимся в машину.

— А как называется твой клуб? — вдруг спрашивает Лиза.

Ее вопрос меня удивляет.

— А ты разве не знаешь?

— Неа.

— Fight Club.

— Бойцовский клуб? Как фильм? — не верит.

— Ага. Просто я так торопился с открытием, что не было времени, как следует подумать над названием. Ну и не хотелось пафоса типа «Черный дракон» или что-то в этом роде.

— И у тебя тоже есть первое правило клуба?

— Да, — смеюсь.

— Никому не рассказывать о клубе? — выдвигает очевидную версию.

— Никому не рассказывать о том, что происходит в моем клубе по ночам.

— И что же там такого происходит?

— Увидишь.

Осознание того, что Лиза сидит на соседнем пассажирском сиденье, приятно обволакивает. По пальцам одной руки можно пересчитать, когда она ездила в моей машине. И раньше ее присутствие накаляло каждый нерв до предела, а сейчас я чувствую такое спокойствие и умиротворение, как будто так и должно быть.

До клуба мы доезжаем меньше, чем за 10 минут. Парковка возле него постепенно заполняется тонированными автомобилями, на улице посетители курят группами. В это время суток мой клуб не самое безопасное и не самое приятное место для девушек. Представительницы прекрасного пола приходят ко мне днем, чтобы накачать задницу для своих парней. По ночам же у меня собирается совершенно другая аудитория.

Сначала я устраиваю Лизе экскурсию. Вожу ее по залам для секций: детских и взрослых. Показываю ринги, на которых тренируются днем посетители секций боевых искусств. Экскурсия могла занять от силы 15 минут, но учитывая, что мы на каждом углу целуемся, как подростки, на нее уходит час. Я просто все еще не могу поверить, что крепость по имени Лиза сдалась, и теперь принадлежит только мне.

На самом деле больше всего сейчас хочу оказаться с ней вдвоем там, где кроме нас никого не будет. Хочу наслаждаться ее запахом, ее телом, целовать каждый сантиметр ее кожи. Раздевать. Ласкать. И спускаться поцелуями все ниже и ниже.

Но неугомонная Бестия хочет смотреть бои без правил.

Бросаю взгляд на наручные часы.

— Пойдем, скоро уже начнется.

Я беру ее за руку, переплетая наши пальцы, и веду в самое главное место своего клуба. Днем оно закрыто на десять замков и скрыто ото всех посторонних глаз. А вот ночью оно начинает жить.

Мы заходим в огромный зал, в котором уже ревет обезумевшая толпа. Зрители боев без правил — это отдельная когорта людей. Большинство из них — садисты, которые любят смотреть на чужую физическую боль. Есть такая категория психов.

Но есть и другие. У них чисто коммерческий интерес. Они делают ставки на бойцов и пытаются на этом заработать. Психи тоже участвуют в тотализаторе, без этого их бы просто не пустили внутрь, но коммерсов в отличие от психов интересует только выигрыш. Для них это как лошадиные скачки. Есть любимые лошадки, на которых они все время ставят и расстраиваются, если лошадка не смогла перепрыгнуть через преграду.

И девушкам, конечно, тут не место. Но я не могу отказать Лизе, поэтому провожу ее сквозь ревущую толпу изголодавшихся по крови людей. Мы останавливаемся в более-менее спокойной точке, я становлюсь сзади Лизы и крепко обнимаю ее обеими руками. Все зрители — мои постоянные проверенные гости, и знают меня в лицо, поэтому никто из них не рискнет соваться к девушке, которая явно пришла со мной. Но все же я на чеку. Просто на всякий случай.

На ринг выбегает Сеня.

— Всем привет! — громко салютует толпе, отчего она тут же ревет. — Сегодня сражаются ваши любимчики: Тигр и Кобра! — два здоровенных мужика выходят на середину ринга и приветствуют болельщиков.

И последняя категория завсегдатаев моих ночных боев — это, собственно, сами бойцы. Зачем им это? По большей части только ради денег. Я могу предложить им быстрый легкий кэш. Всего-то нужно вырубить соперника. Но есть среди них и такие, кто сводит на моем ринге счеты друг с другом.

Тигр и Кобра — в реальной жизни Валера и Коля — скорее, относятся ко второй категории, и это не очень хорошо, учитывая, что у меня сегодня в гостях Лиза. Когда-то они начинали драться тупо ради быстрых денег, но Кобра, он же Коля, оказался злопамятным и мстительным. Когда Тигр, он же Валера, победил несколько раз подряд, Коля стал одержим реваншем. В общем, сегодня они снова сцепятся не на шутку, и моим секьюрити нужно быть особенно внимательными.

Следит охрана не только за бойцами, но и за обезумевшей толпой, которая зачастую ведет себя еще неадекватнее, чем сражающиеся на ринге. Нередко драки начинаются и среди болельщиков.

— Правило у нас только одно, — громко продолжает Арсений. — Не убивать друг друга. Если нашим секьюрити не понравится ваше поведение на ринге, они остановят вас принудительно. Ну а так, пусть победит сильнейший! — Сеня жмет руки Тигру и Кобре и спрыгивает с ринга.

Он заметил меня, когда объявлял о начале боя, поэтому сейчас направляется ко мне, не забыв перед этим пройтись удивленным взглядом по Лизе.

— Сегодня снова все поставили на Тигра, — быстро тараторит мне на ухо. — В наших интересах, чтобы уже наконец-то победил Кобра, больше проигравших — больше наш заработок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Я знаю. Но здесь моя позиция не меняется: если Кобра достает откуда-то из трусов нож или пистолет, то мы его тут же останавливаем. Я не хочу объяснять ментам, почему в моем клубе кого-то убили.

Сеня послушно кивает и уходит к готовым разнимать бойцов секьюрити.

Ну а на ринге начинается бойня не на жизнь, а на смерть. Я крепче сжимаю Лизу, то и дело жалея, что все-таки привел ее сюда. Но она спокойно стоит в моих объятиях, лишь изредка дергаясь от неожиданности. Кобра, как всегда, существенно уступает Тигру, от чего бесится. Эта неконтролируемая злость плохо на него влияет, поэтому он начинает проигрывать намного быстрее, чем мог бы. Да он в принципе и выиграть может, если сумеет совладать со своими эмоциями.

Но вдруг неожиданно тактика Тигра начинает давать сбой, и вот уже Кобра наступает, обрушивая на соперника удар за ударом. Толпе, поставившей на Тигра, такой расклад сил не по душе, и вот в зале уже начинаются волнения. Зрители все громче кричат и все ближе подбираются к рингу, хотя есть черта, за которую им переступать нельзя.

Когда несколько моих секьюрити выходят успокаивать зрителей, а они все не унимаются, я понимаю, что пора уводить отсюда Лизу.

— Пойдем, — говорю ей на ухо.

— Куда? — удивленно на меня смотрит.

— Лиз, сейчас могут начаться сильные волнения среди зрителей. Тебе тут лучше не находиться.

— Но я хочу досмотреть, кто из них победит! — она кивает головой в сторону ринга.

— Я обещаю тебе, что ты посмотришь от начала и до конца любой другой бой, но сейчас действительно лучше уйти. Сегодня не самый удачный день для твоего нахождения тут.

И не дожидаясь ее нового протеста, я, так же продолжая крепко держать Лизу за плечи, быстро веду ее к запасному выходу. Там дальше я беру ее за руку и увожу коридорами в свой кабинет.

— Вот тут я работаю, — открываю дверь ключом и завожу ее внутрь. Обычное офисное помещение размером 15 метров со шкафом для документов, столом, компьютером, раскладывающимся диваном и ванной комнатой. К счастью, следов Виолетты тут уже давно нет. Даже запах ее духов выветрился.

Лиза с любопытством обводит глазами пространство.

— Это тут ты часто ночевал, когда еще не снимал квартиру?

— Да, почти каждый бой я предпочитаю контролировать лично. Они поздно заканчиваются, поэтому я всегда остаюсь ночевать тут. Диван раскладывается, чистое постельное белье в шкафу. Если захочешь, можешь лечь спать.

— А ты не останешься со мной? — то ли удивляется, то ли пугается.

— Не могу, — притягиваю ее к себе и быстро целую. — Надо возвращаться в зал и успокаивать придурков. Закройся изнутри на замок и никому не открывай.

Черт, все-таки плохая была идея — приводить Лизу именно сегодня.

— Ладно, — подозрительно покорно соглашается и обвивает меня за шею. — Я буду тебя ждать.

— Я думаю, сегодня бой долго не продлится. Пара часов максимум.

— Хорошо, — согласно кивает.

Я снова целую ее. Сминаю губы, ласкаю, запускаю ладонь в волосы. От Лизы не оторваться, и я уже совершенно точно знаю, что она никогда мне не надоест, я никогда от нее не устану, как от всех своих предыдущих девушек. Я не помню себя без нее и хочу, чтобы так всегда и оставалось.

Выпускаю Лизу из рук и, напомнив ей, чтобы закрылась, ухожу из кабинета. К счастью, толпа в зале уже порядком успокоилась. Оно и понятно, Тигр снова выбивает из Кобры мозги. Но последний на удивление не спешит отключаться и все еще пыжится из последних сил. Поскорее бы они уже закончили, и я вернулся к Лизе.

— Мне кажется, нам нужно усиление охраны, — словно из ниоткуда рядом со мной возникает Сеня.

— Я уже думал об этом. Ну повесь вакансию на сайт.

— Хорошо. — Сеня как-то странно на меня смотрит, будто хочет что-то спросить, но не решается.

Я вопросительно выгибаю бровь, подгоняя приятеля.

— Это та самая девчонка, из-за которой ты чуть не разбился насмерть? — выпаливает.

Я на мгновение теряюсь, просто тупо пялясь на друга. Раньше Сеня никогда себе таких вопросов не позволял.

— Твой комментарий неуместен, — резко отрезаю.

— Извини, — поднимает ладони вверх. — Просто она показалась мне знакомой, хотя раньше ты совершенно точно не приводил ее в клуб. Я пытался вспомнить, где ее видел, и вспомнил.

— Можешь снова забыть, — сухо бросаю.

— Что думаешь по поводу того, что Змей уже второй клуб открывает?

Сеня рассчитывает, что перевел тему разговора в нейтральное русло, но при упоминании о Никите внутри все закипает еще сильнее. Особенно теперь, когда Лиза со мной.

— Я думаю, что тебе следует пойти повесить на сайт вакансию охранника прямо сейчас.

И даже в этом шуме от галдящих зрителей я слышу, как приятель тяжело вздыхает. Но не спорит и направляется в сторону выхода из зала. Через 20 минут он присылает мне ссылку на опубликованную вакансию.

Судя по тому, что Кобра уже не в кондиции, до конца боя осталось не долго. Я отпускаю Сеню домой, заверив, что справлюсь сам. Через полчаса Кобра отключается и валится на ринг. Бригада врачей, с которыми у меня договоренность, тут же грузит его на носилки и отвозит отдыхать в больничку. Толпа радуется победе Тигра и идет к кассиру за своим выигрышем. Сам Валера спрыгивает с ринга и, слегка прихрамывая, направляется ко мне.

— Ты отлично держался, — жму ему руку. — Впрочем, как всегда.

Тигр размером, как три меня, поэтому рядом с ним я чувствую себя лилипутом. Но в целом он нормальный мужик. Бывший морской пехотинец со слегка отшибленными мозгами.

— Мне уже скучно сражаться с Коляном, если честно. Ведет себя, как девчонка.

— Хочет реванша, — пожимаю плечами.

— Ну удачи ему, — громко смеется.

— Твои деньги у бухгалтера.

Тигр быстро кивает и направляется в сторону раздевалки.

Я жду, когда зрители получат свой выигрыш и покинут клуб. На это уходит еще где-то час. Несколько поклонников Кобры предпринимают попытки подраться с поклонниками Тигра, и их приходится разнимать, выгоняя на улицу. Когда уходит последний гость, приезжают менты, и я отдаю им три конверта с деньгами за то, что полиция административного округа делает вид, что не знает о происходящем в моем клубе.

И уже выпроводив весь персонал, я наконец-то закрываю двери клуба и спешу к Лизе. Часы на руке показывают 5 утра, поэтому я открываю дверь ключом очень тихо. Свет от уличного фонаря попадает в окно, и я вижу спящую Лизу. Она разложила диван, застелила его и спит, укрывшись одеялом. На стуле замечаю ее аккуратно сложенные джинсы и кофту.

Я на мгновение теряюсь, не зная, что мне делать. Раздеться и лечь под одно одеяло с Лизой? Хоть это и то, о чем я уже давно мечтаю, чтобы это все-таки осуществить, мне требуется некоторое время для моральной подготовки. Я не знаю, как поведу себя, когда она окажется так близко, да еще и в одном нижнем белье.

В итоге я не выдерживаю и быстро скидываю с себя лишнюю одежду. Стараюсь лечь с ней рядом тихо, чтобы не разбудить, но Лиза все равно просыпается. В первую секунду смотрит на меня испуганно, а потом расслабляется.

— Извини, что разбудил.

Она шумно вздыхает и трет глаза.

— Ничего, все в порядке. Как прошел бой?

— Нормально. Все, как всегда.

— Кто победил?

— Тигр.

Мы лежим в полуметре друг от друга. Одеяло спускается с ее плеча, оголяя черную лямку лифчика. У меня аж дыхание замирает от этой картины. Воображение тут же дорисовывает ее белье под одеялом, а это уже очень опасно. Я же не железный все-таки.

Лиза ничего не делает и ничего не говорит. Просто лежит ко мне лицом, подложив под щеку ладонь, и смотрит. А мне уже дышать трудно — настолько сильно я ее хочу.

И я срываюсь.

Рывком притягиваю Лизу к себе и тут же целую. Она не сопротивляется, покорно отвечает на мои поцелуи, будто ждала их. Я блуждаю рукой по ее спине, пальцы спотыкаются о застежку бюстгальтера. Переворачиваю Лизу на спину и перекатываюсь на нее сверху.

Целую еще отчаяннее, отрываюсь от губ и спускаюсь вниз по шее, втягивая полные легкие ее запаха. Лиза выгибается дугой и издает тихий стон, который сводит меня с ума еще сильнее. Слегка покусываю ее ключицы, вожу ладонью по ноге, другой рукой спускаю с плеча лямку лифчика… Если существует рай на земле, то он здесь и сейчас.

— Миш, — выдыхает мое имя с полустоном. — Подожди секунду.

А для меня каждая секунда промедления подобна смерти.

Продолжаю целовать ее дальше, спуская уже вторую лямку.

— Миша, — произносит более настойчиво и будто слегка с испугом. — Я должна тебе кое-что сказать.

Боже, какие сейчас могут быть разговоры?

— Миш, — она силой отрывает меня от своей шеи.

Я все-таки заставляю себя сфокусировать поплывший взгляд на ее растерянном лице.

— В чем дело? Что не так? — быстро спрашиваю.

— У меня еще никого не было, — смущенно произносит.

— А? — не понимаю ее слов.

Даже в темноте я замечаю, как слегка краснеют ее щеки.

— Я еще никогда не… — запинается. — Я девственница.

Несколько секунд я просто тупо на нее смотрю, пытаясь осознать услышанное.

— В смысле девственница? — все еще не понимаю, что она имела в виду.

— В прямом… Это проблема? — и снова это испуганное выражение на ее лице.

И только когда я вижу страх уже и в ее глазах, до меня наконец-то доходит. Шумно выдыхаю и падаю лбом ей на плечо.

Какой же я тупой осел…

Быстро перекатываюсь с Лизы обратно на диван. Лежу на спине, глядя в потолок и пытаясь прийти в себя. Но Лиза, видимо, трактует это как-то по-своему, потому что ложится на бок и тихо произносит:

— Извини…

Резко разворачиваю к ней лицо.

— С ума сошла? Это ты меня извини! — поворачиваюсь к ней. — Лиза, я полный придурок, прости. Просто… — замолкаю, пытаясь подобрать слова. — Но как это возможно, если я сам видел тебя голой с тем парнем!? — почти кричу.

— Ты про Диму? — осторожно уточняет. — Я планировала в тот день лишиться с ним девственности, но ты своим неожиданным приходом мне все обломал. — Она выдавливает из себя скромную улыбку. — Да еще вдобавок сломал Диме челюсть, из-за чего он меня бросил.

Я чувствую, как у меня медленно открывается рот от изумления.

— Но… — снова запинаюсь. — А Змей? А этот твой Ярослав?

— С Никитой я начала встречаться назло тебе и ничего серьезного с ним не планировала. Только тебя побесить хотела и все. А с Яром мы просто лучшие друзья.

— Да ну? — не верю ей. — Он что, ни разу не пытался затащить тебя в постель?

— Яр? Нет, конечно! Ты что!

— Я не верю в эту вашу дружбу! — начинаю ни с того ни с сего злиться и повышаю голос. — Вечно, блин, он вокруг тебя крутился! С детства! Вы, может, и не встречались никогда серьезно, но секс по дружбе-то у вас наверняка был!

Лизины глаза расширяются до размера монеты номиналом в два евро, а я от злости сжимаю под одеялом кулаки. Этот придурок всю жизнь возле нее! Не верю, что ни разу не воспользовался этим.

— Если ты сомневаешься, что я девственница, то можешь проверить это прямо сейчас, — злится и повышает голос в ответ. — Впрочем, это, видимо, является для тебя проблемой. Ну что же, мне снова очень жаль, что ты заявился ко мне так не вовремя, когда я была с Димой.

Лиза резко отворачивается от меня на другой бок, и только в этот момент я осознаю все в полной мере: ее признание и свою реакцию на него.

Беспомощно опускаю веки.

Дурак.

Самый настоящий тупой дурак.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Лиз, — тихо ее зову через какое-то время.

Молчит.

Придвигаюсь ближе и обнимаю ее со спины.

— Лиз, прости, пожалуйста. — Повторяю. — Я просто не ожидал… Ну и я же видел тебя тогда в белье с тем Димой… — замолкаю, не найдя дальше подходящих слов.

Лиза продолжает демонстративно молчать. Я привстаю на локте и аккуратно переворачиваю ее на спину лицом к себе.

— Моя девочка, — мягко глажу ее по щеке. — Прости, пожалуйста. Я полный придурок.

Ее глаза блестят, как будто бы слегка прослезились, и я начинаю корить себя за тупость еще сильнее.

— Это для тебя проблема, да? — спрашивает со злостью.

— Нет! — спешу ее заверить. — Ты что? — я склоняюсь к Лизе и целую несколько раз. — Это самая лучшая новость, какую я только мог услышать. И знаешь, я безумно рад, что помешал тебе тогда с тем Димой и не секунды не жалею, что сломал ему челюсть. Ибо он покушался на мое!

Лиза слегка смеется, и я замечаю, как она расслабляется.

— Твоим тогда еще ничего не было! — язвит.

— Было! — я возвращаюсь на подушку и прижимаю Лизу к груди. — Ты всегда была моей. Всегда.

Она резко вскидывает на меня взгляд и щурится. Узнаю в этом выражении свою любимую Бестию.

— С чего это вдруг я была твоей? Не была!

Меня смешит, как она пытается это отрицать. Чтобы перестать спорить, несколько раз целую ее, а затем уютнее устраиваю в своих руках.

— Давай спать? — произношу устало.

— Спать!? — восклицает. — Ты же только что сказал, что моя девственность не является проблемой.

— Не является, — соглашаюсь. — Но твоей первый раз должен быть не на этом продавленном диване.

— А где должен быть мой первый раз?

— Я подумаю об этом.

Чувствую, как Лиза улыбается мне в грудь.

— Да ты романтик, оказывается.

— Нет… — Ее слова меня смешат. — Я совсем не романтик. Но твой первый раз совершенно точно не будет на этом диване.

— Хорошо, — лениво соглашается и обвивает меня рукой.

— Нам некуда спешить, — произношу сквозь сон. — У нас впереди целая жизнь.

Я просыпаюсь раньше Лизы. Судя по свету, который бьет из окна, мы с ней нещадно проспали свои институты, но я все равно не спешу будить Лизу и торопить ее на занятия. Да и сам не хочу расставаться с девушкой даже на несколько часов.

Она лежит на спине, повернув голову в мою сторону, буквально в полуметре. Такая красивая: пухлые губы, аккуратный носик, слегка выпирающий подбородок, как у отца. Не сильно, но достаточно, чтобы заметить их внешнее сходство.

Наверное, это все-таки странно, что мы с Лизой называем отцом одного и того же человека. Но я не могу начать называть его по имени, даже несмотря на то, что мы с Лизой теперь вместе. Он вырастил меня, как родного сына, и я не хочу звать папу как-то иначе.

При мысли о том, что надо будет аккуратно известить семью о наших с Лизой отношениях, настроение тут же портится. Чего греха таить, никто из них не обрадуется. Даже расстроятся. Но вслух, конечно, ничего не скажут, сдержанно улыбнутся, мама обнимет нас с Лизой и уйдет в другую комнату плакать. Отец пожмет мне руку, скажет пару наставлений — уже не как своему сыну, а как претенденту на руку и сердце его дочери — и пойдет утешать мать. А заодно и запивать это известие крепким алкоголем.

Леша покрутит пальцем у виска, Ира брезгливо скривит лицо и обязательно спросит, а как наш с Лизой союз отразится на ее будущей политической карьере.

«А вдруг из-за вас за меня не проголосуют?», — я прямо слышу в голове ее голос.

Глубоко вдыхаю и шумно выдыхаю. Пожалуй, пока что семье лучше ничего не сообщать. Расстроить близких людей никогда не поздно.

Я тихо встаю с постели, беру вещи и иду принимать душ в мужскую раздевалку. Не хочу будить Лизу шумом воды. Затем одеваюсь и выхожу из клуба, чтобы купить нам в соседней кофейне завтрак: ее любимый пряный латте на кокосовом молоке и несколько пончиков с шоколадом. Себе беру обычный американо и сэндвич.

Когда я возвращаюсь, Лиза уже не спит. Сидит сонная на постели и растерянно вертит головой по сторонам.

— Привет, — улыбаюсь ей такой растрепанной, когда захожу в кабинет.

— Привет, — тихо говорит и тоже расплывается в улыбке. — Я сначала не поняла, где проснулась. Смотрела по сторонам и вспоминала минувшую ночь. Думала, что мне все это приснилось. А чем это у тебя там так вкусно пахнет? — Лиза переводит любопытный взгляд на бумажный пакет в моих руках.

— Я сходил нам за завтраком. — Бросаю взгляд на часы. — Хотя уже скоро обед.

Лиза смотрит на время вслед за мной. Стрелка показывает 12 часов.

— Я проспала универ, — закатывает глаза.

— Расстроена? — снимаю с себя куртку и подхожу к Лизе. Но сажусь не на диван, а на пол рядом с ним, поставив на постель пакет с едой.

— Неа, — смеется. — От одного прогула ничего не будет. Да и в принципе я к красному диплому не стремлюсь.

— Твой любимый пряный латте, — достаю из пакета стакан.

— Кофе в постель? — выгибает бровь в своей излюбленной манере Бестии. — Миша, ты хоть понимаешь, что принес мне кофе в постель!? Ты! Тот, кто меня всегда ненавидел!

Я смеюсь ее словам. Возразить мне нечего. Лиза абсолютно права. Тот, кто всю жизнь ее ненавидел, принес ей кофе в постель.

Она поднимает повыше подушку, чтобы поудобнее сесть, и делает глоток.

— Ммм, как вкусно. — Жмурится.

— Там еще пончики с шоколадом.

Лиза тянется в пакет и достает один.

— Класс, — довольно улыбается.

Я делаю глоток американо, не сводя глаз с Лизы. Она сидит, облокотившись на спинку дивана. Одеяло закрывает ее по пояс, оставляя моим глазам ее плоский живот и грудь в черном кружевном лифчике. Понимаю, что от греха подальше мне лучше не смотреть на Лизу в бюстгальтере, но ничего не могу с собой поделать: от нее не отвести взгляд.

— Ты слишком пристально меня рассматриваешь, — ехидно замечает.

— Ты красивая, — честно отвечаю.

— Да неужели? — язвит. — В детстве ты говорил, что я страшная, как колдуньи из мультиков. Что изменилось?

Я немного медлю с ответом, пытаясь подобрать слова. Лиза спрашивает шутливо, у нее сейчас хорошее настроение, а вот я, наоборот, воспринимаю ее вопрос чересчур серьезно.

— Изменилось то, что я могу больше не сопротивляться своим чувствам к тебе, — говорю через некоторое время. — Они всегда были, но я подавлял их в себе. Теперь наконец-то могу этого не делать.

Я слишком серьезно ответил на ее вопрос, заданный в шутку. Лиза тянется к пакету, достает из него салфетку и вытирает губы, на которых остались следы шоколада. Затем поднимает на меня взгляд и долго смотрит.

— В какой момент у тебя все началось?

Хороший вопрос. Но ответа на него у меня нет.

— Я не знаю. Я просто всегда понимал, что никакие мы с тобой не брат и сестра. Вот с самой первой секунды, как увидел тебя.

— Расскажи мне, как ты увидел меня в первый раз.

— Было лето. Мы ехали с родителями на машине, остановились в твоем дворе, отец зашел в подъезд и через несколько минут спустился с тобой. Открыл заднюю дверь, где сидел я, показал мне тебя и сказал, что тебя зовут Лиза и ты моя сестра. А я глянул на тебя и в мозгу будто заорала пожарная тревога: ОНА МНЕ НЕ СЕСТРА. И мое мнение об этом так ни разу за 20 лет и не поменялось. Когда ты была совсем маленькой, я не обращал на тебя внимания, но потом ты стала подрастать, и абсолютно все вокруг начали твердить, что ты моя младшая сестренка. Меня это бесило, потому что я-то чувствовал, что это не так. От безысходности я срывался на тебе. Но… — запинаюсь. — Но на самом деле я просто глушил так чувства к тебе. Всегда была только ты, Лиза.

Она издает саркастичный смешок.

— Всегда была я в перерывах между твоими одноразовыми телками? Я видела и слышала тебя с какой-то брюнеткой. Я спала в комнате Иры, когда ты пришел с девушкой. Я вышла на ваши причмокивающие звуки и увидела, как ты в своей комнате лежишь на ней сверху. Когда она потянулась расстегивать ремень на твоих джинсах, я поняла, что дальше мне лучше не смотреть, и вернулась в спальню Иры. Ну а потом последовала музыкальная композиция из ваших стонов. Ты называл ее «деткой».

Лиза смотрит на меня то ли с обидой, то ли с разочарованием. Но она сейчас не злится, не язвит. Ей, скорее, грустно. И мне, черт возьми, тоже.

— Если я называл ее «деткой», то это означает, что я не помнил ее имени.

Лиза смеется и качает головой.

— Если бы родители не скрывали, что усыновили меня, то у нас с тобой все было бы по-другому с самого детства. — Продолжаю. — Но все сложилось так, как сложилось, и мне лишь остается радоваться, что я все-таки узнал правду, хоть и очень поздно. Мы еще можем все исправить и наверстать упущенное. Мне никто не нужен, кроме тебя.

Лиза не отвечает, молча продолжая есть свой завтрак. Я тоже перехожу к сэндвичу, но настроение от нашего первого совместного утра уже не такое хорошее, как было изначально. Я понимаю, что легко не будет. И дело даже не столько в семье, которая все равно смирится, сколько в нас самих. Нам с Лизой предстоит большая работа над собой.

Во-первых, нам нужно научиться разговаривать друг с другом. Не кричать, не драться, а разговаривать. Найти общие интересы, общие темы, придумать себе общий досуг. Во-вторых, нам нужно научиться уступать друг другу. Всю жизнь каждый из нас гнул свою линию, наплевав на второго. Теперь так нельзя.

Я готов меняться, готов идти на компромиссы, даже готов смотреть ее любимые слезливые мелодрамы, если это сблизит нас как пару. Но готова ли к компромиссам Лиза, если раньше каждый раз, когда что-то было не так, как Лиза хочет, она все равно получала свое, но только каким-нибудь подленьким способом? Поцеловать меня в новогоднюю ночь на глазах у Виолетты — это абсолютно в ее стиле. Именно такими путями Лиза всегда и получала свое. Но она должна понимать, что в здоровых отношениях нельзя делать подлости.

— В пятницу я иду ужинать с мамой и папой. — Вдруг радостно заявляет. — Представляешь, несколько месяцев назад папа вдруг предложил иногда ходить нам куда-нибудь втроем: я, он и моя мама!

Я непроизвольно улыбаюсь.

— Ты рада?

— Да! Я всю жизнь об этом мечтала — хотя бы изредка проводить время с родителями вместе. Не по отдельности с мамой и по отдельности с папой, а с ними вдвоем одновременно.

Она выглядит такой счастливой сейчас, и я лишний раз убеждаюсь, что интересы и благополучие Лизы для меня теперь на первом месте.

— Какие у тебя планы на сегодня? — спрашиваю. — Все еще хочешь успеть в универ?

Лиза качает головой.

— Нет. Не хочу туда.

— Тогда я приглашаю тебя на свидание.

— Куда? — спрашивает с любопытством.

— Пойдем, куда ты хочешь.

— Ой, я на самом деле ничего особенного не хочу. Мне достаточно того, что мы просто будем целый день вместе. — Тараторит. — Можем даже никуда не ходить, а целый день валяться у меня дома и смотреть какие-нибудь фильмы.

Нет, целый день просто лежать в обнимку с Лизой выше моих сил. Вероятность того, что я не сдержусь в первые же 10 минут после начала фильма, составляет 99,9 %.

— Можем сходить в кино, — предлагаю альтернативу. — А потом решим, куда дальше.

— Хорошо.

Она ставит на пол пустой стакан от латте и встает с постели. Без малейшего стеснения проходит мимо меня в нижнем белье, останавливается у стула, на котором сложена ее одежда, но не спешит одеваться. Лиза встает на носочки и тянется, томно выдыхая.

Да она хочет моей смерти…

Из клуба мы едем домой к Лизе. Ей нужно принять душ и переодеться. Я бы с удовольствием остался ждать девушку в машине, но Бестия утягивает меня за собой. И вот я сижу у нее в гостиной и с муками слушаю шум воды, представляя Лизу в мыльной пене.

Сам себя не узнаю. Раньше я бы просто зашел в ванную к девушке и ни о чем не парился. Но с Лизой я так не могу, хоть и прекрасно понимаю, что она именно этого и добивается. Бестия же.

Но раз у Лизы еще никого не было, то я хочу все сделать правильно. Хотя, признаться честно, я не люблю девственниц. Вечно им то больно, то страшно, то они стесняются. Была у меня одна девственница, которая во время этого процесса расплакалась. Я настолько растерялся, что у меня все упало. После того случая я решил с девственницами завязать, благо мне тогда было 20 лет, и большинство ровесниц уже познали прелести половой жизни до меня.

Но стать первым у Лизы — это другое. Большего подарка судьбы и представить сложно. Аж сердце замирает, когда думаю, что Лиза не просто моя, а ТОЛЬКО моя. И я обязательно все сделаю правильно, как бы она меня ни провоцировала раньше времени.

Шум воды затихает, и через несколько минут передо мной предстает Лиза, обернутая в одно короткое полотенце.

— Можно попросить тебя помазать мне спину лосьоном? — и глазками блым-блым.

Секунду мы боремся взглядами.

— Можно, — отвечаю, как ни в чем не бывало.

Лиза довольно улыбается и скрывается в коридоре, а через минуту возвращается с кремом в руках. Садится на диван спиной ко мне и спускает полотенце. Я спокойно открываю банку с лосьоном, макаю в него два пальца и начинаю растирать по ее спине.

— Ммм, как хорошо, — томно тянет.

Я держусь из последних сил, но все-таки держусь.

— Готово! — объявляю, когда полностью размазываю крем по спине. Закручиваю банку и ставлю ее на журнальный столик. А Лиза так и продолжает сидеть со спущенным полотенцем. Замечаю, как часто задышала.

Резко возвращает полотенце на место и оборачивается ко мне.

— Да ты кремень! — метает глазами молнии.

— Я просто не хочу начинать отношения с секса.

— Что же ты тогда ночью на меня лег и стал спускать лифчик?

— Не удержался. Лиз, — кладу ладонь ей на щеку. — Я правда очень хочу, чтобы наши отношения начались правильно, потому что ты для меня особенная.

Я склоняюсь к ней и аккуратно целую в губы.

— Мне не важно, где будет мой первый раз, мне важно, чтобы он был с тобой, — тихо говорит.

— Все обязательно будет, — нежно целую ее шею. — Ты потом еще жалеть будешь, что так торопилась.

— Почему? — слегка запрокидывает голову назад, предоставляя мне больше пространства для поцелуев.

— Потому что я такое буду вытворять с тобой каждую ночь. Хочешь, расскажу?

— Лучше наглядно покажи.

— Бестия.

Силой заставляю себя оторваться от ее шеи. Перед глазами все плывет, джинсы уже чуть ли не рвутся. Очень вовремя Лиза встает с дивана и уходит одеваться, потому что еще пара секунд промедления, и я бы сорвался.

Лиза выходит через полчаса одетая и накрашенная. Мы едем в кино в ближайшем торговом центре, смотрим слезливую мелодраму с ее любимыми актерами, потом обедаем в ресторане.

Я не выпускаю Лизу из своих рук. К моему счастью, у нас даже находятся темы для разговора, когда мы сидим в ресторане. Лиза спрашивает меня про клуб и про учебу, рассказывает мне про Испанию, упоминает придурка Ярослава и бейсбол. На этом моменте ее повествования меня охватывает внезапная злость, но я стараюсь ее подавить. Не хочу портить наше первое свидание выяснением того, что связывает Лизу и Ярослава. Но я обязательно вернусь к этому в самое ближайшее время. Мне никогда не нравилась их дружба, а сейчас она мне не нравится еще больше.

Дружбы между мужчиной и женщиной не существует, и никто никогда не убедит меня в обратном. Поэтому я не намерен терпеть возле Лизы «друга» Ярослава.

— Как планируешь отмечать день рождения? — перевожу тему с горе-бейсболиста на более приятную для меня. Через месяц Лизе исполнится 21.

— Никак.

— Совсем? — удивляюсь.

— Да… Ну а что там отмечать? Не хочу.

У меня в голове тут же рождается миллион способов, как отпраздновать Лизин день. Пожалуй, устрою ей сюрприз. Независимо от того, хочет она этого или нет.

После ресторана мы гуляем немного по улочкам центра, а потом я везу Лизу домой. Наш поцелуй в машине выходит таким жарким, что мне снова едва удается сдержать себя в руках. Я совершенно точно и бесповоротно сошел с ума по Лизе. Провалился в пучину чувств и желаний. Все остальные девушки этого мира погасли, и для меня осталась только Лиза.

— Я снова хочу уснуть в твоих руках, — тихо говорит, когда мы прерываем поцелуй для глотка воздуха.

— И я хочу с тобой уснуть.

— Если мы оба этого хотим, тогда почему ты собрался уезжать?

Я опускаюсь лбом ей на плечо. Ее рука гладит меня по затылку, дыхание щекочет шею.

— Мы могли бы просто вместе уснуть, как прошлой ночью. — Осторожно предлагает.

— Второй раз подряд я не смогу просто уснуть рядом с тобой.

— Ладно… — отвечает, помедлив. — Спасибо за этот день, Миша. У нас было прекрасное первое свидание.

— Чем оно прекрасное? Кино, кафе, прогулка. Банальнее не придумать. Я обязательно приготовлю для тебя особенное свидание.

— Для меня каждый день с тобой особенный. — Чувствую, как улыбается мне в шею. — Мне не нужны красивые свидания, цветы, сюрпризы… Мне просто нужен ты.

— И ты нужна мне, моя девочка. Каждый день, каждую ночь. И так всю жизнь.

— Мы могли бы начать с сегодняшнего дня, но ты вдолбил себе в голову непонятно что, — смеется. — Хотя мы и так столько лет потеряли. Ладно, упрямец, — Лиза целует меня в щеку. — Я пошла.

— Напиши мне сообщение, как поднимешься в квартиру.

— Хорошо.

Лиза выходит из машины и скрывается в подъезде. Через несколько минут в окнах ее гостиной загорается свет, а следом мне на телефон падает сообщение «Я дома».

Нужно бы заводить мотор и ехать к себе, но я продолжаю стоять в Лизином дворе. Ложусь лбом на руль и закрываю глаза. В голове то и дело крутятся ее последние слова о том, что мы потеряли слишком много лет.

Не знаю, сколько я так сижу в машине, пока не открываю рывком дверь и не выхожу на улицу. Через 5 минут я звоню в ее дверь.

— Миша? — только и успевает удивиться Лиза, когда открывает.

Она все в том же платье, в котором была днем, а в руках держит пакетик кошачьего корма. Я делаю уверенный шаг вперед и закрываю дверь, а уже через секунду подхватываю Лизу под ягодицы и крепко целую.

Она стаскивает с меня куртку, я наощупь скидываю с себя кроссовки и несу Лизу в спальню. Кошачий корм полетел на пол вместе с моей верхней одеждой, и теперь девушка блуждает пальцами в волосах у меня на затылке.

В комнате я аккуратно ставлю Лизу на пол и начинаю покрывать поцелуями ее шею.

— Что заставило тебя передумать? — спрашивает сквозь тихие стоны.

— Ты права, мы потеряли слишком много лет. Начиная с сегодняшнего дня, мы не потеряем больше ни минуты. — Возвращаюсь глазами к ее лицу. — А начиная с завтрашнего дня, ты будешь жить у меня.

Она тихо смеется и обнимает меня за шею.

— Обсудим.

— Обсудим, — соглашаюсь и снова целую Лизу.

Я разворачиваю ее к себе спиной и, продолжая касаться губами шеи и плеча, медленно расстегиваю молнию на платье. Оно тут же падает к ногам, и Лиза остается в одном кружевном белье. Я блуждаю руками по ее телу, сжимаю в объятиях, при этом не прекращая целовать.

Лиза поворачивается ко мне лицом и начинает расстегивать пуговицы на моей рубашке. Когда на пол летит и она, я подталкиваю девушку к кровати и аккуратно укладываю, ложась на нее сверху. Снимаю с Лизы белье и иду поцелуями все ниже и ниже.

Из головы не уходит мысль, что мы потеряли слишком много времени. И хоть нам некуда спешить и у нас впереди еще целая жизнь, неизвестно, сколько нам на самом деле отмерено.

Я обнимаю Лизу обеими руками, уложив ее голову у себя на груди. Вожу по волосам и лицу девушки пальцами, едва касаясь, и, наверное, до сих пор не могу поверить в случившееся.

— О чем ты думаешь? — тихо спрашивает.

— О нас, — так же тихо отвечаю.

Лиза приподнимается на локте и задумчиво смотрит на мое лицо.

— Сейчас я точно понимаю, что могла сделать это только с тобой.

Я не могу удержаться от легкой улыбки. Тянусь ладонью к ее щеке и аккуратно глажу.

— Моя любимая девочка, — шепчу, и Лиза жмурится, как довольная кошка. — Ты точно в порядке?

Лиза хоть и старалась не подавать вида, но ей совершенно точно было больно, причем довольно сильно. Несколько раз я останавливался, не в силах больше наблюдать ее муки, но она настаивала на продолжении.

— Все хорошо, не переживай. — Склоняет голову набок и лукаво щурится. — А ты со всеми девушками такой заботливый, внимательный и чуткий?

— Нет, только с тобой.

Она недоверчиво смеется.

— И чем же я заслужила такое внимательное отношение к себе?

— Тем, что ты любовь всей моей жизни, — говорю это как что-то само собой разумеющееся.

Смотрю на ее растерянное и удивленное лицо, и ни капли не жалею о сказанном. Наоборот, эти слова кажутся мне самым правильным из всего, что я когда-либо произносил вслух.

— Я любовь всей твоей жизни? — осторожно уточняет.

— А это разве не очевидно?

Лиза слегка дергает плечами.

— Я привыкла к тому, что ты меня терпеть не можешь.

— Ну, знаешь ли, я тоже привык к тому, что ты меня специально выбешиваешь.

Она смеется, а затем поудобнее устраивается на локте и внимательно меня осматривает. Мы продолжаем лежать обнаженными, и мне нравится, что Лиза не испытывает стеснения. Она тянется к моей правой руке и начинает медленно водить по ней кончиками пальцев.

— Что означают твои татуировки? — тихо спрашивает. — Мне всегда было интересно.

— Ничего не означают.

— Зачем ты тогда их делал? — удивляется.

— Просто так.

Лиза теперь вовсе садится на постели и приступает внимательно рассматривать рисунки на моем теле. Сначала разглядывает руки, которые у меня полностью в тату от плечей и до запястий. Потом водит пальцами по рисунку под правыми ребрами.

Какой только ерундой я себя не изрисовал! Тут тебе и черепа, и какие-то эксозтические цветы, и Иисус, распятый на кресте.

— У тебя ведь еще на спине татуировки? — уточняет.

— Да.

— Покажи. Мне редко удавалось видеть твою спину голой.

Я послушно переворачиваюсь на живот. Сейчас Лиза касается моей самой первой татуировки на правой лопатке, которую я сделал в 15 лет. Там изображен феникс, возрождающийся из пепла. Он не несет для меня абсолютно никакого смысла. Просто понравился рисунок, поэтому я его набил.

Я сказал себе «Стоп» и перестал делать татуировки в 23 года, когда набил последнюю под ребрами. Рисунки на теле — это своего рода наркотик. Сделаешь один, и дальше уже сложно остановиться. Но я себя заставил.

Сейчас, когда Лиза с таким усердием рассматривает изображения на моем теле, я задаюсь одним-единственным вопросом: зачем я изрисовал себя непонятно чем, если все это не имеет для меня никакого значения?

Просто родители никогда не запрещали, вот я и игрался. У папы с мамой тоже есть татуировки. Их значение никогда в нашей семье не обсуждалось, но, насколько я понимаю, определенный смысл они для родителей несут. Может, поэтому родители и разрешали мне набивать на своем теле все, что я хотел.

Рассмотрев все рисунки на моей спине, Лиза склоняется к ней и аккуратно целует. От одного легкого прикосновения ее губ желание снова накатывает на меня такой мощной волной, что аж приходится задержать дыхание.

— Остановись, — прошу тихо.

— Почему? — продолжает целовать, теперь слегка покусывая кожу зубами.

— Потому что я снова тебя хочу, а у тебя только что был очень болезненный первый раз.

— А вдруг второй раз будет не таким болезненным? — мурлычет мне на ухо.

— Безусловно, но не сейчас, а через пару дней.

— Я хочу сейчас, — кусает меня за мочку уха.

— Ненасытная Бестия, — смеюсь.

— Да-да, — охотно соглашается. — Я твоя Бестия.

Перехватываю ее рукой за талию и укладываю на кровать, а через секунду уже оказываюсь сверху.

— Ты моя Нирвана, — произношу, глядя ей в глаза. — С тобой чистый кайф, а без тебя ломка. Так всегда было. Поэтому я и пошел сравнивать наши ДНК. Жалею, что не сделал это раньше. И почему ты столько лет знала и молчала?

— Потому что я понимала, что это тебя убьет. — Осторожно отвечает. — Так ведь и было, Миш.

Я опускаюсь лбом ей на плечо.

— Да… В тот момент мой мир рухнул. Я всю жизнь жил во лжи, мне было сложно это принять. — Я снова пристально смотрю на Лизу. — Но если бы ты рассказала мне сразу, как узнала о моем усыновлении, мы с тобой уже пять лет могли бы быть вместе, между прочим!

— Ну нет, — категорично заявляет и в подтверждение своих слов качает головой. — Пять лет назад мне было 16, а тебе 20. Я еще училась в школе, а ты уже менял девушек, как перчатки. Вряд ли я была бы тебе интересна в тот период, учитывая, что каждый раз, когда я слышала слово «секс», тут же краснела.

— Была бы, — однозначно заявляю. — Ты всегда была мне интересна. А что касается секса, то я бы подождал твоего совершеннолетия.

— Пффф, — фыркает и тут же громко смеется. — Ты? Два года без секса? Не верю!

— Очень зря, — заявляю на полном серьезе. Мне даже немного обидно, что Лиза не поверила моим словам. — Я бы водил тебя на романтические свидания, дарил цветы, провожал до дома, целовал у подъезда и держал свои руки при себе. Но зато когда бы тебе исполнилось 18… — я многозначительно на нее смотрю, не заканчивая фразу.

— Что бы ты сделал? — тут же загорается любопытством.

— Как в той старой песне группы «Руки вверх». Прямо в день твоего 18-летия увез бы тебя за сто морей и целовал бы тебя везде.

Лиза смеется, а я в подтверждение своих слов начинаю целовать ее везде.

Утром я отвожу Лизу в институт и еду на учебу сам. Потом занимаюсь делами в клубе, а вечером снова встречаюсь с Лизой. В этот раз она остается у меня. Все настолько хорошо, что даже не верится.

Так идут дни.

А однажды я заезжаю в тату-салон своего приятеля, потому что давно его не видел, и неожиданно решаю сделать еще одну татуировку. Единственную из всех, которая будет иметь для меня значение.

— Готово! — объявляет друг, выключая машинку.

Я встаю с кресла, подхожу к зеркалу и довольно улыбаюсь, когда вижу на всю грудь слово Nirvana.

— Ты с ума сошел!? — восклицает Лиза, когда видит мою новую татуировку.

— Да, по тебе. — Притягиваю ее к себе и целую.

Но Лиза вырывается из моих рук и вновь приступает рассматривать татуировку. Мы не виделись несколько дней, за это время покраснение сошло, и слово Nirvana отлично смотрится.

— Я не буду делать в честь тебя татуировки! — сердито изрекает. — Это бред какой-то!

— Не делай, — смеюсь. — Я тебя не заставляю.

Сегодня я остаюсь у Лизы, завтра у нее день рождения. Мы так и живем весь месяц: одну ночь я у нее, следующую она у меня. Лиза не захотела нормально съезжаться, поэтому просто остаемся друг у друга.

И это космос какой-то. Обожаю чувствовать ее дыхание себе в шею, обожаю слушать ее стоны, когда она подо мной, обожаю прижимать ее к себе во сне. Хочу, чтобы так было всю жизнь.

Мы еще не обсуждали наши отношения, но на публике я стараюсь избегать поцелуев и объятий. Только если Лиза сама за ними потянется. Учитывая, что она без стеснения может поцеловать меня, например, в кинотеатре, пока мы ждем, когда начнут запускать в зал, Лиза и не думает скрывать наши отношения. Может, она и права, но я пока не хотел бы сильно афишировать.

Утром я просыпаюсь от звонка курьера, который привез Лизе цветы. Быстро принимаю огромный букет ее любимых нежно-розовых роз и иду к девушке. Аккуратно кладу их на свою половину кровати и склоняюсь над ней.

— С днем рождения, любимая, — шепчу ей на ухо и целую нежно в висок.

Лиза улыбается сквозь сон, лениво тянется и, наконец, открывает глаза.

— Чем так приятно пахнет?

— Твоими любимыми цветами, — киваю в сторону роз рядом с ней.

Она поворачивает голову и удивленно смотрит на охапку цветов.

— Откуда ты знаешь, какие мои любимые цветы?

— Я все про тебя знаю.

Я поворачиваю ее лицо на себя и крепко целую. За этот месяц я неоднократно дарил Лизе цветы, но это были просто красивые букеты из магазинов. Отдельно охапку ее любимых роз я дарю Лизе первый раз.

Наш поцелуй прерывает звонок в дверь.

— Ой, это, наверное папа приехал меня поздравить, — Лиза быстро подскакивает с кровати и спешно переодевается из шелковой ночнушки в спортивные штаны и майку.

— Ты не говорила, что он приедет, — осторожно замечаю.

— Забыла, — отвечает, как ни в чем не бывало.

Звонок повторяется, и Лиза несется со всех ног в прихожую.

— С днем рождения! — слышу веселый голос отца и шелест каких-то пакетов.

— Ой, папа, спасибо! — восклицает Лиза. — Чай будешь?

— Если только очень быстро. Как твои дела?

Лиза закрывает дверь и, продолжая переговариваться, они идут на кухню. Я по-прежнему стою в спальне и не знаю, что мне делать: оставаться прятаться тут или выйти поздороваться с отцом? Четыре дня назад день рождения был у него, я заезжал домой к родителям поздравить папу, но не обмолвился о нас с Лизой ни словом. Даже немного обрадовался, что она приехать не смогла и поздравила папу только по телефону.

Но рано или поздно семье придется про нас сказать, а прятать голову в песок, как страус, и притворяться, что ничего не происходит, — отнюдь не выход. Пора уже сделать это важное объявление.

Глубоко втягиваю в легкие воздух, чтобы набраться смелости, и направляюсь на кухню, откуда доносятся веселые голоса Лизы и папы.

— Привет, — произношу, вставая в дверном проеме.

Отец резко вскидывает на меня изумленный взгляд и так и замирает.

— Миша? — говорит всего одно слово и тут же замолкает.

На столе стоит торт, видимо, только что привезенный отцом, и две кружки: одна для него и одна для Лизы.

— Тебе кофе? — невозмутимо спрашивает меня она.

— Да.

Лиза кивает и отворачивается к кофемашине.

— Пап, мы с Лизой вместе, — твердо заявляю. — Думаю, тебе пора уже об этом узнать.

От меня не укрывается его растерянность, но он бы не был профессиональным адвокатом, если бы не мог быстро взять себя в руки.

— Давно? — спокойно спрашивает.

— Месяц.

Отец молчит несколько секунд, видимо, обдумывая эту информацию.

— Я рад за вас, — произносит таким траурным голосом, как-будто кто-то умер.

— Спасибо, — я прохожу на кухню и сажусь за стол напротив него.

Лиза ставит передо мной кофе, наливает себе и отцу чай и принимается резать торт.

— Ой, ты купил мой любимый маскарпоневый, — счастливо улыбается.

— Конечно, — отвечает папа и делает глоток чая.

Лиза ставит перед нами тарелки с тортом и тоже садится за стол. Я смотрю на нее и не могу понять: она на самом деле такая счастливая сейчас или делает вид?

Мы едим торт под Лизино щебетание об учебе. Отец изредка задает ей вопросы, спрашивает, когда она наведается к нему в фирму, потом интересуется моими делами в клубе.

Чувствую я себя, мягко говоря, плохо. Вспоминаю, как давал отцу обещание, что между мною и Лизой ничего не будет, и настроение падает ниже плинтуса. Но делать нечего: однажды он бы все равно про нас узнал.

Засунув в рот последний кусочек торта, папа тут же встает со стула и объявляет, что ему пора в суд.

— Миша, проводишь меня, пока Лиза будет убирать со стола?

Вообще-то Лиза явно сама намеревалась проводить его и еще раз поблагодарить за подарок в цветной упаковке, что стоит на столешнице. Но отец настолько четко и грамотно задал вопрос, что нам с Лизой ничего не остается, кроме как сделать то, что он сказал: мне его проводить, а ей начать убирать со стола.

Я послушно выхожу в прихожую следом за папой. Он не спеша завязывает шнурки на туфлях, надевает пальто и только после всего этого с укором смотрит мне в глаза.

— Прости, что не сдержал обещание, — первый прерываю затянувшееся молчание. Лиза гремит на кухне посудой, поэтому можно не переживать, что она услышит. — Но мы с Лизой будем вместе, нравится тебе это или нет.

— Я могу хотя бы попросить вас быть осторожными в общественных местах? Пока мы с мамой не решим, что со всем этим делать.

— Да, конечно. — Тут же спешу его заверить. — Мы не собираемся никак афишировать наши отношения.

— Спасибо. — Берясь за ручку, отец поворачивает голову. — Миша, пожалуйста, не подведи. Ты должен понимать, как это все выглядит со стороны. Это будет очень серьезный репутационных удар. Я не возражаю против ваших отношений, но я прошу вас быть осторожными.

— Я все понимаю, пап. И я обещаю тебе сделать все возможное, чтобы никак не бросить тень на ваше с мамой имя.

— Я очень на это рассчитываю, Миша.

Я закрываю за отцом дверь и приваливаюсь к ней лбом. Гадкое чувство, что я подставляю самых близких и родных мне людей, медленно разливается по всему телу, заставляя чувствовать себя паршиво. С тяжелым камнем на душе возвращаюсь на кухню и застаю там сияющую от счастья Лизу.

— Ну раз папа уже про нас знает, мы можем больше не скрывать наши отношения! — произносит с улыбкой до ушей. — Пойдешь со мной на свадьбу моей однокурсницы?

— Когда она? — стараюсь задать вопрос, как можно более спокойным, безразличным тоном.

— В следующую субботу.

Возвожу глаза к потолку, делая вид, будто вспоминаю, что у меня в этот день.

— По-моему, в следующую субботу в клубе будет очень важный бой. Я уточню у Сени и скажу тебе.

Я прохожу мимо Лизы к раковине, чтобы помыть посуду. У нее ведь сегодня день рождения. Не хочу ни расстраивать ее просьбой скрывать наши отношения, ни заставлять что-то делать по дому.

— Ты про каждый бой в клубе говоришь, что он важный.

— Так и есть. Ты же видела, какие придурки дерутся у меня на ринге. Они запросто и убить друг друга могут.

Я открываю кран и приступаю к мытью кружек с тарелками. Лиза подходит ко мне сзади и обнимает за пояс.

— Папа нормально отреагировал, — тихо говорит.

— Ну а как еще ему было реагировать? Скандал бы он вряд ли устроил.

— Я немного боялась, что он запретит нам быть вместе.

— Он бы с удовольствием запретил, если бы у него были хоть какие-то рычаги давления на тебя или на меня. А так что он может сделать? Перестать давать тебе деньги? Я достаточно зарабатываю, чтобы содержать тебя вместо него.

Лиза прижимается ко мне еще плотнее, а я замираю с кружкой в руке, пытаясь сконцентрироваться на тепле ее тела.

— Как бы то ни было, папа уже знает, значит, мы можем жить полной жизнью, — продолжает. — Сеня не может сам проконтролировать бой? Я очень хочу пойти на эту свадьбу с тобой. И хочу познакомить тебя со всеми своими друзьями.

— Я тоже хочу этого, Лиз, — домываю последнюю кружку и, поставив ее сушиться рядом с раковиной, поворачиваюсь к девушке и обнимаю ее обеими руками. Зарываюсь лицом в ее волосы, целую затылок, потом шею. — Я обязательно познакомлюсь с твоими друзьями. Надо только выбрать день. Сходишь на свадьбу сама? Мне правда нужно будет находиться целый день в клубе.

Лиза недовольно цокает.

— Ладно, — наконец-то изрекает. — Схожу сама.

— Много там людей будет?

— Почти весь наш курс. Это свадьба-вечеринка. Для родственников они отдельно устраивает, а для друзей отдельно.

— Понятно…

На душе начинают неприятно скрести кошки, когда я думаю, что Лиза будет без меня на какой-то тусовке. «Почти весь наш курс» — это и тот Дима, которому я сломал челюсть, тоже? И хоть у нее с ним так ничего и не было, каждый раз, когда я вспоминаю ту картину, — Лиза в нижнем белье и он наспех застегивает ремень — внутри все переворачивается.

Как далеко они тогда зашли? Он успел засунуть руку ей в трусы?

Надо было сломать ему еще и руку.

С Лизой не как со всеми девушками до нее. Даже не как с Виолеттой. С Ветой все было просто и понятно: она была рядом, помогала и не парила. Лиза тоже рядом и тоже не парит, но я парюсь сам. Каждый раз, когда она пишет мне после занятий сообщение «Иду с девочками посидеть в бар», в голове тут же рисуются картины, как в этом баре на нее все пялятся и пытаются познакомиться.

Я не ограничиваю Лизу в перемещениях и стараюсь держать свою паранойю при себе, но, твою мать, как же меня ломает при мысли, что она будет на этой свадьбе-вечеринке одна. Еще и наверняка оденется туда во что-нибудь соблазнительное.

Наше крепкое объятие прерывает звонок ее телефона. Лиза отрывается от меня, берет гаджет в руки и тут же расплывается в счастливой улыбке.

— Алло, Яр, привет! — и направляется на выход из кухни, чтобы поговорить с этим придурком.

Вот еще один персонаж, которого мне убить хочется. Лиза переписывается с ним почти каждый день. Зная мое отношение к нему, она старается не делать это при мне, но я все равно то и дело вижу от него входящие сообщения на экране ее телефона.

И ушла разговаривать с ним в другую комнату. Но до меня все равно доносится ее смех.

— У меня в пятницу пары до часу, потом можем встретиться, — слышу ее веселый голос. — Да, давай поиграем. Я приеду к тебе на стадион.

Бейсбол. Бесит меня эта тупая игра и тот факт, что Лиза им увлекается.

Через несколько минут, поговорив с придурком, она возвращается на кухню.

— Почему ты спланировала пятницу, не обсудив со мной? — сходу на нее налетаю.

Лиза замирает в дверном проеме.

— Эээ, не знаю… А ты хотел что-то в пятницу?

— Хотел, — вру. Не было у меня никаких планов на пятницу, но просто какого фига она договорилась об игре в бейсбол с этим дебилом, не спросив меня?

— Ты не говорил. А что ты хотел?

— На балет в Большой театр! — рявкаю.

Лиза округляет глаза в удивлении.

— На балет?? В Большой театр?? Ты шутишь?? — упирает руки в боки. — Миш, давай ты прежде, чем что-то планировать для нас обоих, сначала будешь спрашивать меня? Я уже договорилась с Яром об игре в бейсбол в пятницу, так что на балет в другой раз сходим. Ты же еще не купил билеты?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я чувствую, как все пульсирует от злости.

— А ты меня спросила, когда договаривалась о пятнице с этим придурком?

Лиза моментально меняется в лице.

— Во-первых, я договорилась о СВОЁМ времяпровождении, а не о НАШЕМ. А во-вторых, Ярослав — не придурок! Я не хочу больше слышать, как ты о нем отзываешься! Яр мой друг, нравится тебе это или нет.

На этих словах она резко разворачивается и выходит из кухни, а я так и остаюсь стоять. Внутри все уже закипает от ярости: на себя, на нее, на обстоятельства. Зажмуриваю глаза, пытаясь унять злость.

Это утро так хорошо начиналось…

Успокоившись, иду в комнату. Лиза оделась в нарядное платье по случаю дня рождения и закручивает волосы в локоны.

— Прости, — тихо говорю.

Она бросает на меня сердитый взгляд в зеркало и продолжает крутить кудри.

— Меня просто немного расстроило, что ты спланировала пятницу, не обсудив со мной.

— Давай честно, Миш. Тебя бомбит от всего, что касается Ярослава. Если бы я спланировала провести пятницу с мамой, ты бы и слова не сказал.

— Да, — обреченно выдыхаю. — Я терпеть не могу этого Ярослава. С детства. Меня всегда бесило, как он возле тебя крутился. Меня всегда бесило, как ты смеялась над его шутками. И меня всегда бесило, когда я видел в твоих соцсетях фотографии с бейсбольной битой, потому что я понимал, что ты играешь с ним.

— Ты никогда даже не пытался узнать его получше, — обиженно произносит. — Сразу записал его во враги народа.

— Я не хочу узнавать получше парней, которым ты улыбаешься. Я хочу ломать таким парням челюсть.

Спорю на что угодно: сейчас Лиза вспомнила того Диму.

— Полечи нервишки, — фыркает. — Я твоим бабам волосы не выдирала. Даже когда сидела с ними за одним столом. Даже когда слышала, как ты занимаешься с ними сексом через стенку. — Лиза откладывает плойку в сторону и поворачивается ко мне. — Ярослав — мой друг, нравится тебе это или нет.

Мне нечего ей на это ответить, поэтому я просто разворачиваюсь и иду в прихожую. Обуваю кроссовки, снимаю с крючка куртку, беру с тумбочки ключи от машины и выхожу из квартиры. Вообще, я должен был отвезти Лизу в институт, но сейчас не могу находиться рядом с ней, иначе мы снова поругаемся. Мне нужно все хорошо обдумать.

Целый день из-за ссоры с Лизой я не нахожу себе места. То и дело порываюсь позвонить ей, но в последний момент одергиваю себя. Я ведь даже не вручил ей подарок, хотя собирался сделать это после цветов. Но сначала пришел отец, а потом мы поругались.

После пар в универе Лиза пойдет отмечать день рождения с одногруппниками. Они собирались посидеть в баре возле их института. По нашей договоренности, я должен забрать оттуда Лизу в 8 вечера, но теперь не знаю, ехать ли за ней.

В итоге в 19:15 я бросаю недоделанные дела в клубе и направляюсь в бар, в котором должна была отмечать день рождения Лиза. Паркую автомобиль у панорамных окон заведения и сразу нахожу ее глазами. Лиза сидит на большом диване в компании человек 10 девушек и парней, их стол заставлен коктейлями, они смеются, и по всей видимости Лиза никуда уходить не собирается, хотя стрелка часов уже приближается к 8.

Пишу ей сообщение:

«Я у бара»

Лиза берет телефон в руки, и улыбка тут же сползает с ее лица. Это немного неприятно, как будто я своим смс испортил ей настроение. Вижу, как печатает мне ответ:

«Мы еще посидим. Заходи, если хочешь»

Откладывает телефон в сторону и тут же возвращается к своим друзьям. Сейчас как раз какой-то парень явно рассказывает что-то смешное, раз все смеются, включая Лизу.

Я просто смотрю на нее такую счастливую и беззаботную и не знаю, куда себя деть. С одной стороны, я рад, что в свой день рождения она веселится, несмотря на нашу ссору. Но с другой стороны, мне неприятно: в то время, как я целый день не находил себе места, у нее было прекрасное настроение.

«Мы же договаривались, что я заберу тебя в 8. У нас были планы»

Бросает быстрый взгляд на телефон и принимается печатать:

«Я хочу еще посидеть с друзьями. Ты можешь присоединиться к нам. Если не хочешь, то увидимся в другой раз»

Откладывает смартфон в сторону и возвращается к своей компании. Я опускаюсь лбом на руль и пытаюсь успокоить нервы. Она мне так мстит за утреннюю ссору? Или ей действительно однокурсники важнее меня?

Я не могу войти в этот бар, представиться Лизиным парнем и сидеть с ней в обнимку. Я пообещал отцу, что в общественных местах мы будем вести себя острожно, и это обещание я нарушать не намерен. Да, я больше не мог сопротивляться чувствам к Лизе, но в моих силах не подводить семью.

Я больше ничего не пишу Лизе и остаюсь ждать ее в машине. Они начинают расходиться только ближе к 12 ночи. Все это время Лиза без умолку болтает, смеется и пьет один коктейль за другим. Ни разу на ее лице не мелькнуло грустное выражение, хотя я не зашел в бар, и она, должно быть, подумала, что я уехал.

Когда Лиза выходит из заведения и прощается с друзьями, расцеловывая их всех в щеки, я коротко сигналю. Она дергается и удивленно смотрит в сторону моей машины, а потом, бросив приятелям что-то на прощанье, спешит к автомобилю.

— Привет, — открывает пассажирскую дверь и удивленно на меня смотрит. — Ты стоял тут все это время?

— Да. Садись, — киваю на кресло.

Лиза открывает заднюю дверь, сгружает на нее цветы и пакеты с подарками, а потом забирается вперед. Салон автомобиля тут же наполняется запахом алкоголя, исходящим от девушки. Ничего не говоря, я завожу мотор и выезжаю с парковки.

— А почему ты не зашел? — первая прерывает тишину.

— Не хотел вам мешать.

— Ты бы не помешал.

— Вам было весело без меня.

Лиза качает головой и отворачивается к окну. Мы договаривались, что я заберу ее из этого бара в 8 часов, а потом мы поедем ужинать в ресторан на Останкинской телебашне, но теперь все планы полетели к чертям, поэтому я просто везу ее домой.

Я помогаю Лизе достать из машины пакеты с подарками и цветы. Мы по-прежнему не произносим ни слова, в лифте едем молча. При этом она отнюдь не выглядит грустной. Наоборот, бесконечно с кем-то переписывается и улыбается.

Дома, сняв верхнюю одежду и обувь, я притягиваю Лизу к себе.

— Прости меня, пожалуйста, за это утро, — шепчу ей на ухо и целую в висок.

— Да все нормально, я не обиделась, — ее голос действительно звучит звонко и без тени обиды.

Я кладу ладонь ей на щеку и заглядываю в глаза.

— Я так и не вручил тебе подарок.

— Ты приготовил мне что-то еще, кроме цветов? — удивляется.

— Конечно.

Я подхватываю Лизу на руки и несу в комнату. Там аккуратно опускаю ее на кровать и тянусь к тумбочке. Достаю красную бархатную коробку.

— С днем рождения, моя любимая. — Глажу ее несколько раз по лицу. — Я сделаю все для того, чтобы ты была счастлива.

Лиза разводит губы в скромной улыбке и открывает коробку.

— Ого, — на секунду замирает. — Красиво…

Она достает золотую цепочку с подвеской Nirvana, украшенную маленькими бриллиантами, и подносит ближе к глазам.

— Вот ты вдолбил себе в голову это слово, — звонко смеется. — Нирвана… И придумал же. — Качает головой. — Поможешь мне надеть?

— Конечно.

Я беру цепочку в руки и застегиваю ее на Лизиной шее. А затем сжимаю девушку в руках и целую несколько раз в щеку.

— Я целый день себе места не находил, — шепчу, приваливаясь лбом к ее плечу. — Прости меня, пожалуйста.

— Я не обиделась, Миш. Все хорошо. Почему ты не зашел к нам в бар?

— Не хотел вам мешать.

— Ты бы не помешал. Был удобный случай, чтобы представить тебя моим друзьям.

— Еще будет много случаев, — расплывчато отвечаю.

Лиза шумно выдыхает, а я сжимаю ее в руках еще крепче. И вот вроде бы мы уже помирились, а до сих пор на душе скребут кошки.

И все-таки это было больно — наблюдать из машины, как Лиза веселится, явно не думая обо мне. Да, я виноват, устроил утром ссору на ровном месте, но ведь у нас были планы на этот вечер. А она легко от них отказалась и продолжила веселиться с однокурсниками, даже не переживая о том, что я не зашел в бар. Я ведь не сказал Лизе, что буду ждать ее на улице, так что она думала, что я уехал. И ее это абсолютно не беспокоило.

— Если вдруг случится так, что мы с тобой расстанемся, ты хотя бы расстроишься? — зачем-то задаю такой вопрос.

От неожиданности Лиза дергается.

— Почему мы расстанемся? — ошарашено спрашивает. — Разве есть для этого предпосылки?

— Нет.

— Тогда почему ты это спрашиваешь?

— Просто интересно.

Лиза тихо смеется.

— Не говори ерунду.

— Так расстроишься или нет?

Она сбрасывает с себя мои руки и встает с кровати.

— Я в душ.

— Ты не ответила на вопрос.

— Потому что он дурацкий! — снова смеется и выходит из комнаты.

— А ты про балет в Большом театре серьезно говорил или пошутил? — спрашивает Лиза следующим утром за завтраком.

— Пошутил, конечно. Где я, а где балет.

— А я бы сходила. — Заявляет на полном серьезе. — Я никогда не была в Большом театре.

Отрываю глаза от омлета и поднимаю их на Лизу. Я не замечал за ней любви к такого рода досугу, но если сейчас она вдруг захотела на балет, то, безусловно, я ее туда свожу.

— Хорошо, посмотрю билеты на ближайшие дни.

— Лучше на субботу.

Я согласно киваю. И заметить не успел, как желания Лизы оказались для меня на первом месте. Никакая другая девушка никогда в жизни не затащила бы меня на балет. Но стоило Лизе заикнуться о том, что она хочет на него сходить, как первое, что я делаю, когда приезжаю в клуб, — это смотрю билеты в Большой театр. И радуюсь, когда нахожу два свободных места в партер на «Лебединое озеро» в 17:00 в субботу. После можно будет поужинать в ресторане.

Спустя несколько дней после Лизиного дня рождения, я уже чуть более спокойно воспринимаю просьбу отца не светиться в общественных местах. В глазах посторонних людей мы брат и сестра, почему же мы не можем, например, погулять по парку? С Ирой же я спокойно везде хожу. Просто нам с Лизой не следует проявлять на публике чувства друг к другу.

В пятницу я остаюсь ночевать у себя, а Лиза у себя. Она в этот день допоздна играла в бейсбол с Ярославом, а потом куда-то с ним ходила. Я больше не сказал ей ни слова, хотя всю пятницу не находил себе места. Попытки успокоить себя тем, что Лиза любит меня, а не его, не возымели особого эффекта.

Я впервые в жизни испытываю такие чувства и просто не знаю, что с ними делать. Это даже не любовь, а намного больше. Одержимость? Зависимость? Пожалуй, эти два слова подходят намного больше.

Руки трясутся, когда представляю Лизу с этим Ярославом. А от осознания своей беспомощности и невозможности запретить ей с ним общаться, становится еще хуже. Я остаюсь один на один со всем спектром чувств, которые испытываю: ревность, злость, отчаяние, безысходность… И они поглощают меня с головой. В итоге вечером я напиваюсь в хлам и засыпаю в клубе.

Но в субботу в 16:00 я с букетом из нежно-розовых роз, в брюках и рубашке, как ни в чем не бывало, стою у Лизиного подъезда и жду, когда она спустится, чтобы поехать на балет. Естественно, я ей ни слова не скажу по поводу вчерашнего бейсбола, чтобы не дай бог снова не поругаться.

Она спускается в красивом коктейльном платье сиреневого цвета и на каблуках. Уже начало мая, и погода резко улучшилась. Если еще в конце апреля все ходили в пальто, то сейчас жарко даже по вечерам.

— Привет, — Лиза забирается на переднее пассажирское и тянется за поцелуем.

— Привет, — целую ее в губы. — Это тебе, — протягиваю букет с заднего сиденья.

— Спасибо, — берет его в руки и нюхает. — Очень красивый.

Дорога до Большого театра занимает 20 минут, но куда больше времени уходит на то, чтобы найти место для парковки в самом центре столицы.

— Цветы лучше в машине оставь, — говорю Лизе, когда мы уже выходим из автомобиля. — Там они мешать будут.

Лиза бросает взгляд на букет.

— Ну ладно, — произносит с тоской. — А я хотела взять их с собой.

— В театре наверняка сейчас очереди везде будут, — на ходу сочиняю. — Помнутся еще. К тому же два часа держать их в руках неудобно.

Лиза нехотя оставляет букет на заднем сиденье, и мы направляемся в здание театра. Чтобы ненароком ее не обнять, я засовываю руки в карманы брюк и иду примерно в метре от девушки. На мое счастье, сама Лиза ко мне не тянется.

Я был прав насчет очередей. Протиснуться сквозь желающих сделать селфи на фоне золотых колонн — то еще испытание.

— Давай сфотографируемся, — Лиза тянет меня за руку к большому зеркалу.

Пока решаю ей не отказывать. Послушно становлюсь рядом и жду, когда Лиза вдоволь нащелкается. После десятка снимков мы наконец-то заходим в партер и пробираемся к нашим местам.

На удивление балет оказывается неплохим зрелищем. Сюжет «Лебединого озера» вообще непонятен, но танцуют красиво. Худенькие девочки в пачках крутятся и скачут на одном большом пальце ноги. Мужики, обтянутые лосинами, периодически подбрасывают их в воздухе. И все это под всем известную музыку Чайковского.

— Ты смотрел фильм «Черный лебедь» с Натали Портман? — Лиза склоняется над моим ухом.

— Нет, — шепчу ей. — А что?

— Да вспомнила сейчас. Там тоже «Лебединое озеро» было.

Лиза выглядит довольной балетом, что меня радует. Так как теперь весь мой мир крутится вокруг одной Лизы, то главное для меня, чтобы ей было хорошо.

Меня уже пора записывать в подкаблучники?

— Мне очень понравилось! — с восторгом восклицает Лиза, когда балеруны, раскланявшись перед зрителями, удаляются за кулисы. — Так классно!

— Ага, только я так и не понял сюжет. Но танцевали красиво.

— Я тоже не поняла сюжет, — машет рукой. — Да какая разница?

Лиза обнимает меня за пояс, и так мы направляемся к выходу. Я хочу аккуратно скинуть с себя ее руку, но боюсь, что это обидит ее. Быстро верчу головой по сторонам и, не обнаружив вокруг нас знакомых лиц, решаю ничего не говорить девушке. Но на улице я все-таки ускоряю шаг, чтобы обогнать Лизу.

— Сейчас куда? — спрашивает, закрывая дверь в машину.

— Я забронировал столик в ресторане.

— Отлично.

Лиза продолжает счастливо улыбаться, и ее легкость и беззаботность передаются мне. Я слишком сильно парюсь в последнее время, слишком много думаю и переживаю. Нужно отпустить ситуацию и наслаждаться каждым днем. Все хорошо. Никто не заболел и не умер.

Я проезжаю примерно километр по Неглинной улице и останавливаюсь у ресторана ровно напротив Центрального банка. Несколько лет назад в этом заведении у меня была встреча выпускников с одноклассниками. Тут довольно неплохая кухня и симпатичная веранда. Но самое главное — у родителей нет знакомых среди сотрудников ЦБ, которые даже по выходным составляют больше половины посетителей этого ресторана.

— Я возьму цветы с собой, — безапелляционно заявляет Лиза, когда мы выходим из машины. — А то они завянут, надо попросить официантов поставить их в воду.

— Ладно, — соглашаюсь, скрипя душой. Для себя на будущее решаю больше не дарить Лизе букеты на свиданиях. Буду приходить с цветами к ней домой.

У ресторана нас встречает хостес.

— Столик на Михаила, — обращаюсь к девушке.

Она заглядывает в какой-то журнал, а Лиза в это время берет меня под руку, от чего я натягиваюсь, как струна.

— У вас забронирован столик на двоих на веранде. Пройдемте со мной.

Следуя за девушкой, я снова ускоряю шаг, чтобы высвободиться из Лизиного захвата. У нее какая-то тяга держаться за меня в общественных местах. Я пытаюсь успокаивать себя тем, что нет ничего страшного в том, что сестра возьмет за руку брата, Ира же берет иногда меня или Лешу за руку, но все равно. Мы с Лизой сейчас слишком нарядные, а она еще и с цветами в руках.

Ладно, брат с сестрой же могут сходить куда-нибудь поесть. Что в этом такого? С Ирой и Лешей я постоянно хожу в бургерные.

— Присаживайтесь, сейчас принесем вазу для букета, — улыбается хостес.

Мы занимаем места друг напротив друга, Лиза с любопытством оглядывается вокруг.

— Никогда тут не была. Здесь очень мило.

Мне приятно, что ей нравится ресторан, который я выбрал. Через минуту официант приносит нам меню и ставит цветы в вазу. Когда парень удаляется, Лиза накрывает мою ладонь своей.

— Миша, спасибо за этот день, — скромно улыбается. — Мне очень понравился балет. И ресторан тоже нравится. И цветы. Извини, что так повела себя на свой день рождения. У нас были планы, и мне не следовало отменять их ради однокурсников.

От ее слов на душе сразу становится легко, а нежность к этой девушке снова переполняет меня с головой, и я расплываюсь в дурацкой счастливой улыбке, сжимая ее ладонь в ответ. Все-таки все эти дни после ее дня рождения между нами чувствовалось легкое напряжение. Я корил себя за несдержанность, а Лиза была слишком замкнута.

Ее пальцы такие нежные и мягкие. Всю жизнь бы держал ее руку в своей.

— Миша? Лиза? — раздается откуда-то сбоку очень громкий мужской голос. Я резко выдергиваю ладонь и поворачиваю голову. Возле нашего столика стоит до боли знакомый мужчина, а рядом с ним женщина. — Аня, познакомься, — обращается к ней. — Это дети адвоката Максима Самойлова.

У меня внутри все холодеет от ужаса, когда я думаю, как мы с Лизой выглядим со стороны: вечер, ресторан, столик на двоих, я в костюме, она в коктейльном платье, держались за руки, в вазе стоит букет цветов.

— Здравствуйте, Аркадий Викторович — Лиза беззаботно улыбается. — Это ваша супруга, я так понимаю? Приятно познакомиться.

Аркадий Викторович. Теперь я вспомнил мужика. Это судья, с которым у отца очень хорошие отношения.

— Здравствуйте, Аркадий Викторович! — тут же восторженно восклицаю. — Очень рад вас видеть! А мы вот с сестрой зашли поесть. Присаживайтесь с нами! — начинаю быстро вертеть головой по сторонам в поисках персонала заведения. — Думаю, официанты смогут пододвинуть к нам второй столик.

Я чувствую на себе удивленный взгляд Лизы, но стараюсь на нее не смотреть.

— Ну что ты, Миша, — по-доброму улыбается судья. — Мы не хотим вам мешать.

— Вы не помешаете! Мы просто зашли поесть. — Я изо всех сил стараюсь изобразить, что у нас никакое не свидание. Надеюсь, он не обратит внимание на цветы, что стоят в вазе. — Я просто стажируюсь тут в Центральном банке, — киваю головой на здание через дорогу. — Вот после работы решил поужинать, а сестра была неподалеку и присоединилась ко мне.

Я замечаю боковым зрением, как Лиза в возмущении приоткрывает рот и, кажется, даже краснеет. От злости.

— Стажируешься в ЦБ? — удивляется судья.

— Да, я на экономическом учусь.

— Так сегодня же суббота.

Черт. У меня есть ровно секунда, чтобы выкрутиться.

— Ой, да нас, стажеров, даже по выходным заставляют, — слегка смеюсь.

— Понятно. И в каком ты департаменте?

— Эээ, департамент денежно-кредитной политики, — называю первое подразделение ЦБ, которое вспоминаю.

— Таргетируешь инфляцию? — смеется.

— Да… Типа того…

Боже, надеюсь, он сейчас не начнет в подробностях спрашивать, что входит в мои обязанности.

— Ладно, ребята, — судья снова улыбается. — Рад был вас повидать. Папе привет передавайте.

— Ага, обязательно, — мямлю.

Аркадий Викторович с женой уходят к своему столику недалеко от нас, и я облегченно выдыхаю. Кажется, пронесло.

— Что это было? — цедит Лиза.

— А что я должен был сказать? — шепчу. — Что у нас свидание?

— Ты за эти пять минут назвал меня сестрой больше раз, чем за всю жизнь. — Со злостью бросает на стол смятую салфетку. — Какого хрена, Миша? Ты теперь всегда будешь изображать на публике моего брата?

Я делаю глубокий вдох, готовясь к тяжелому разговору с девушкой. Примерно такой реакции я от нее и ожидал.

— Лиз, ты должна понимать, что в глазах общества мы брат и сестра. Никто не знает о том, что я усыновленный ребенок. А даже если и узнают, то наши отношения все равно будут выглядеть крайне странно.

— И что ты теперь предлагаешь? Всю жизнь прятаться?

— Я не знаю… — честно отвечаю. — Папа просил меня быть осторожными на публике, пока они с мамой что-нибудь не придумают.

— А что они могут придумать? — шипит. — Они ничего не придумают! Они зачем-то всю жизнь ото всех скрывали, что усыновили тебя, а расхлебывать теперь должны мы!

Я устало облокачиваюсь на спинку плетеного кресла. Я старался задвигать эти размышления подальше, откладывал их на потом, но теперь уже невозможно бежать от той реальности, в которой мы находимся. Пора признать это:

В Москве живут 17 миллионов человек, но нам с Лизой все равно нужно будет всю жизнь прятаться.

— Кому вообще какое дело до нас? — продолжает, уже повысив тон.

— Говори тише, — прошу ее. — Судья сидит не так уж и далеко.

— Я думаю, что это была Кристинина идея — не говорить тебе о том, что ты приемный ребенок. Она ведь первая тебя усыновила.

— Какая разница, чья это была идея? — раздражаюсь. — В любом случае я не намерен подставлять свою семью. У мамы публичная компания.

— Она не твоя мама!

Лиза выпаливает это явно быстрее, чем успевает подумать. Девушка тут же замолкает и смотрит на меня с испугом.

— Да, она не моя мама, — произношу с горечью. — К сожалению. Хотя я бы все отдал за то, чтобы Кристина Самойлова была моей настоящей матерью.

Лиза молчит, понимая, что сказала лишнее. И без того плохое настроение падает еще ниже. Я молча открываю меню и листаю страницы, но даже не вчитываюсь в текст.

— Определились с заказом? — подходит улыбчивый официант.

— У вас есть стейки? — смотрю на него.

— Конечно, в горячих блюдах.

— Мне стейк средней прожарки и салат цезарь. — Закрываю меню и отдаю официанту.

— Из напитков, что желаете?

— Американо без ничего.

— Что для вас? — обращается к Лизе.

— Я ничего не буду. — Возвращает ему меню.

Слегка удивленный официант удаляется, и мы с Лизой молча погружаемся в свои телефоны. Через минут 20 мне приносят заказ, и я приступаю к еде в то время, как Лиза с кем-то переписывается. У нее тоже нет настроения и, видимо, пропал аппетит. Ну или она ведет себя так мне назло.

Но судья в нескольких метрах от нас сейчас интересует меня куда больше, чем недовольная Лиза. Аркадий Викторович, к счастью, сидит к нам спиной и увлечен разговором со своей супругой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я быстро все съедаю и оплачиваю счет. Когда мы встаем с мест, Лиза тянется за букетом в вазе.

— Оставь цветы, — строго говорю ей.

— Что? Почему?

— Потому что. Я куплю тебе новые.

— Но мне нравятся эти!

— Лиза, оставь цветы тут, — говорю тихо, но очень твердо.

Она упирает руки в боки, становясь в воинственную позу.

— Меня не устраивает такой расклад. Мы будем прятаться всю жизнь?

— Я не знаю. Но сейчас ты молча пойдешь на выход из ресторана и оставишь цветы тут. — Цежу сквозь зубы. Вдруг понимаю, что разговариваю с Лизой так, как говорил с ней всегда раньше: жестко и грубо. — На выход, я сказал.

Лиза вспыхивает, как спичка. Я уже готов по нашим старым добрым традициям схватить ее силой и вывести. Удерживает только тот факт, что жена судьи на нас поглядывает.

Каким-то чудом Лизе удается сдержать в себе порыв заорать на меня. Она молча разворачивается и направляется в сторону автомобиля. Насколько Лиза сейчас зла, можно понять по тому, как громко она хлопает дверью моей машины.

— А можно не показывать мне свой характер? — рычу, заводя мотор.

— Не нравится мой характер — можешь со мной расстаться.

Я решаю не отвечать на ее заявление. Мы оба сейчас на взводе и ни к чему усугублять ссору. Половину дороги до Лизиного дома мы молчим, но я замечаю боковым зрением, как ей едва удается сдерживать бурю.

— Что такого в том, что я бы забрала цветы!? — все-таки взрывается криком на весь салон. — Мало ли кто мне их подарил!? Может, я сама себе их купила!

Я резко торможу автомобиль у цветочного ларька, который мы сейчас проезжаем. Быстро выскакиваю из салона и забегаю в магазин.

— Здравствуйте, — обращаюсь к продавщице за прилавком. — Дайте, пожалуйста, самый дорогой букет.

Тучная женщина средних лет открывает витрину-холодильник и достает огромную охапку самых разных цветов, завернутых в красивую бумагу. Расплатившись, я возвращаюсь в машину.

— Это тебе, — сую букет Лизе.

— Он мне не нравится, — кривит лицо.

— Возьми, пожалуйста, цветы, мне нужно продолжать ехать, мы стоим на аварийке, — стараюсь сказать, как можно спокойнее.

— Я сказала: мне не нравятся эти цветы, — демонстративно скрещивает руки, давая понять, что не возьмет букет. — Мне нравились те цветы, но ты не разрешил мне их забрать.

Мои нервы уже накалены до предела. Я со злостью кидаю веник на заднее сиденье и резко трогаюсь с места. Наверняка собрав кучу штрафов за превышение скорости, я наконец-то торможу в Лизином дворе.

— До свидания, и попрошу дверью не хлопать, — сухо бросаю ей, продолжая смотреть в лобовое стекло.

Но Лиза не спешит выходить. Продолжает сидеть, все так же скрестив руки.

— Как ты видишь развитие наших отношений? — поворачивает ко мне голову.

Наверное, нам нужно это обсудить, но сейчас я не в том настроении.

— Сейчас не лучший момент, чтобы говорить об этом.

— А почему нельзя рассказать всем, что ты приемный ребенок?

— А что от этого изменится? — все-таки поворачиваюсь к ней. — Нас растили в одной семье, у нас одна фамилия и одно отчество.

— Ты можешь поменять фамилию и отчество.

Я на мгновение теряюсь. Смотрю на нее в растерянности, не зная, что ответить.

— Почему ты не хочешь взять фамилию своей родной матери? — невозмутимо продолжает. — И у тебя же есть какие-то родственники по ее линии?

— Родственники по линии моей биологической матери отказались от меня, когда она умерла.

— А сейчас они могли бы тебе очень пригодиться!

— Каким образом? — повышаю голос. — Я не хочу их видеть и не хочу иметь с ними никаких дел!

— Если бы ты взял фамилию своей родной матери и стал общаться с ее родственниками, может быть, со временем все окружающие и привыкли к мысли о том, что ты не ребенок Самойловых!

— Я не хочу менять фамилию, — отрезаю. — Возьми ты девичью фамилию своей матери. Или фамилию отчима.

— А я с какой стати должна менять фамилию? — возмущается. — Максим Самойлов мой настоящий папа и это моя фамилия!

Я прямо чувствую, как Лиза хотела добавить «а не твоя», но вовремя сдержалась.

Молчу, изо всех сил стараясь успокоиться. Наш спор бессмысленен, потому что все равно каждый из нас останется при своем мнении. В итоге это тупик.

— Иди домой, Лиза. — Произношу сквозь зубы. — Я тебе позвоню.

— Значит, всю жизнь будем скрываться, да? — язвит. — Чтобы не дай бог не бросить тень на компанию Кристины?

— Иди. Домой. — Повторяю каждое слово по отдельности.

Лиза еще несколько секунд прожигает во мне дыру, а потом вылезает из салона и снова хлопает дверью так, что она чуть ли не слетает с петель.

Я не звоню Лизе ни этим вечером, ни на следующий день, ни через день. Она тоже не идет со мной на контакт первой. Через два дня я порываюсь набрать ее номер, но в итоге отбрасываю телефон в сторону. Я все еще сержусь на нее, на себя, на обстоятельства. Мы действительно находимся в тупике, и у меня нет ни идеи, как из него выбраться. Не то что бы я жажду постить с Лизой фотки в Инстаграм и подписывать их сердечками, но сам факт того, что я не могу никуда спокойно сходить со своей девушкой, меня убивает. Нам всю жизнь придется оглядываться по сторонам. И у меня нет ни малейшей идеи, как нам с Лизой строить в будущем семью.

А я хочу с ней семью. Хочу общий дом, общий быт и даже детей. Не сейчас, попозже, когда она окончит институт, а я закрою нелегальные бои в своем клубе и найду способ зарабатывать на безбедную жизнь законным путем. С уличными гонками тоже пора заканчивать. Я ни секунды не сомневаюсь, что Лиза та самая девушка, с которой я хочу прожить жизнь, вот только как нам выбраться из той ловушки, в которой мы находимся, — я понятия не имею.

Приближается суббота, а я помню, что в этот день Лиза собирается на свадьбу своей однокурсницы. На гадкое ощущение от нашей ссоры теперь накладывается и ревность, накатываемая на меня приступами. Она пойдет на эту вечеринку одна, без меня. На нее будут пялиться все присутствующие парни, наверняка кто-то и танцевать пригласит.

Как представлю чужие мужские руки на ее талии — так сразу убивать хочется.

В субботу я не выдерживаю и, узнав через Иру место проведения свадьбы, в 7 вечера приезжаю к ресторану. Я решаю все-таки не тревожить Лизу своим появлением и, обуздав ревность, просто жду на парковке, когда закончится торжество, и девушка соберется домой. Я не вижу Лизу в окно ресторана и ее нет среди тех, кто выходит покурить, но я точно знаю, что она на вечеринке.

В 11 вечера, когда я уже скурил полпачки сигарет, Лиза веселая и счастливая выходит из заведения в компании нескольких парней и девушек, но не вызывает такси, а просто стоит с ними, пока они курят. По их пьяному смеху я понимаю, что вечеринка еще не заканчивается.

Я уже устал ждать, поэтому все-таки звоню ей. Лиза достает из клатча телефон, на мгновение замирает с ним в руке, а потом отходит в сторону, чтобы принять вызов.

— Алло, — слышу в трубке ее голос.

— Я на парковке у ресторана, поверни голову вправо.

Лиза послушно поворачивается и видит меня.

— Сейчас подойду, — сбрасывает вызов и направляется к автомобилю.

Я замечаю, что она тут же серьезнеет. Уже нет того задора, который был на ее лице, когда она вышла на улицу с курящими друзьями.

— Привет, — садится на переднее пассажирское. — А ты давно тут?

— С семи часов.

Лиза удивленно смотрит на меня.

— А почему раньше не позвонил?

— Чтобы не мешать тебе веселиться.

— Ты бы не помешал.

Мы оба замолкаем и просто смотрим друг на друга. Я ужасно соскучился по Лизе за эту неделю. Сгрести бы ее в охапку и зацеловать до потери пульса. Но вместо этого я сжимаю руль, пытаясь совладать со своими эмоциями. Самыми разными: от трепета и нежности до злости и ревности.

Лиза первая тянется меня обнять. Обхватывает могу шею и притягивает к себе. Я тут же обвиваю ее руками в ответ.

— Я так соскучилась, — шепчет и трется своей щекой о мою.

— И я соскучился, — целую ее в висок и иду ниже.

Наши губы встречаются и сливаются в крепком поцелуе. В нем вся боль и отчаяние, в которых мы оба находимся. Я сжимаю ее в руках еще крепче, усиливаю поцелуй. Мне мало, мало этой девушки. Не видеть ее неделю — сущая пытка, настоящий ад.

— Лиза… — шепчу сквозь поцелуй, прерываясь на маленький глоток воздуха. — Моя Лиза…

— Твоя… — шепчет в ответ.

Я вжимаю ее в свое тело и зарываюсь лицом в волосы на затылке, вдыхая запах любимой айвы поглубже. Хочется раствориться в ней.

— Малыш, поехали домой, — тихо скулю ей в макушку.

Лиза отрывается от меня и смотрит в лицо, тянется ладонью к щеке и гладит по трехдневной щетине.

— Я побреюсь, — тут же обещаю, вспоминая, как ей не нравится, когда я колючий.

Она расплывается в улыбке, а на глазах выступают слезы.

— Я тебя и колючим люблю.

Я так и застываю, глядя на Лизу. Это ее первое признание мне в любви с той ноябрьской ночи, когда я приехал к ней домой после посещения могилы своей родной матери. За несколько месяцев наших отношений мы ни разу не говорили друг другу этих слов. Я их не произносил, потому что мои чувства к Лизе гораздо сильнее любви. А она не знаю, почему.

— Давай ты зайдешь внутрь хотя бы на 10 минут? — тут же задает вопрос, не давая мне ответить на ее признание. — Там нет никого из наших общих знакомых. Все гости с моего курса и одноклассники жениха и невесты. Они учились не в тех школах, что мы с тобой. Нас там никто не знает.

Я молчу в растерянности.

— Пожалуйста, Миша, — слезно просит. — Всего лишь 10 минут, и мы поедем домой.

Я не могу отказать Лизе, когда она смотрит на меня такими глазами.

— Пойдем, — поворачиваюсь к двери и открываю ее.

Мы выходим из автомобиля в теплую майскую ночь и, держась за руки, направляемся в ресторан. Зал довольно большой и красиво украшен, Лиза уверенно ведет меня к одному из пяти круглых столов. Садится на стул, на спинке которого висит табличка «Елизавета Самойлова», а меня сажает на соседний — на спинке которого указано «Михаил Самойлов».

Это тут же коробит меня. Я испуганно кручу по сторонам головой, но пьяным Лизиным однокурсникам нет до меня никакого дела. Ведущий о чем-то шутит в микрофон, и гости увлечены им куда больше, чем появлением нового человека в зале.

— Я до последнего надеялась, что мы придем на эту свадьбу вместе, — Лиза отвечает на мой немой вопрос. — Поэтому для тебя было приготовлено место.

— А они не спросили, почему у нас одна фамилия? — осторожно интересуюсь.

— Спросили.

— И что ты ответила?

— Что мы однофамильцы.

Я глубоко вдыхаю и шумно выдыхаю. Ко мне тут же подходит официант с вопросом, что я буду есть и пить. Прошу просто воды. Я действительно не нахожу в этом зале ни одного знакомого лица. Это позволяет мне немного расслабиться и даже начать слушать ведущего.

Лиза держит меня за руку и периодически кладет голову на мое плечо. Мне нравится находиться вместе с ней в обществе, нравится открыто демонстрировать свои права на нее, например, обнимая за талию. Я никогда не был сторонником проявления чувств на людях, но с Лизой мне всего этого хочется: ходить вместе с ней на свадьбы и дни рождения знакомых, ездить вместе отдыхать, целовать ее, когда захочу. Жаль, что перед этим нам нужно оглянуться по сторонам и убедиться, что поблизости нет никого из знакомых.

— Давай один танец и поедем домой? — шепчет мне на ухо. Ведущий как раз перестал травить шутки, и настал звездный час диджея.

— Сейчас слишком быстрые песни.

— Дождемся медленной, потанцуем и поедем.

— Хорошо, — соглашаюсь.

Через несколько клубных треков диджей включает медленный, и Лиза тут же тянет меня на танцпол. Я обнимаю ее за талию, она обвивает меня за шею, и мы начинаем крутиться под «Богемскую рапсодию» группы Queen. Покойный Фредди Меркьюри поет своей маме о том, что он убил человека, прощается со всеми и говорит, что ему нужно идти.

Я люблю Queen, но сейчас меня вдруг охватывает тревога. Я совсем не суеверный, но мне не нравится, что наш с Лизой первый совместный танец под такую грустную песню. Не под просто медленную, а именно под трагичную.

— Поехали домой, — тихо прошу ее, не в силах больше двигаться под эту композицию.

— Дотанцуем и поедем.

— Мне не нравится эта песня.

— Ты же любишь Queen, — удивляется.

— Да, но эта песня слишком трагичная для нашего первого танца.

— Да брось, — смеется и еще крепче сжимает мою шею.

Силой заставляю себя дотанцевать до конца, хотя неприятное ощущение только усиливается.

— Nothing really matters, — Лиза тихо подпевает последним словам песни и смеется. — Тебе следует прислушаться к этой фразе, Миш.

— Давай домой, — нетерпеливо прошу.

Лиза согласно кивает. Мы возвращаемся к столу, она берет свой клатч, прощается с друзьями, затем идет к жениху с невестой и расцеловывает в щеки их. Когда мы наконец-то садимся в машину, я спокойно выдыхаю. Завожу мотор и везу нас к себе домой. В моей квартире достаточно Лизиных вещей, так что заезжать к ней не будет надобности.

Мы едем молча, каждый из нас погружен в свои мысли. Уже возле двора Лиза берет меня за руку и переплетает наши пальцы. И в том, как она сжимает мою ладонь, столько невысказанных чувств. Не нужно, чтобы она озвучивала их вслух, я понимаю без слов.

Как только мы переступаем порог квартиры, я тут же подхватываю ее на руки и несу в комнату. Аккуратно положив Лизу на кровать, я накрываю ее собой, не переставая целовать. Иду губами все ниже и ниже, запускаю ладонь под короткое платье. Лиза выгибается дугой, а я целую ее тонкую кожу на шее, ключицах.

Из ее груди вырываются тихие стоны, когда моя рука достигает цели. Дрожащими пальцами она наощупь пытается расстегнуть ремень у меня на джинсах. Лиза так быстро старается избавить меня от одежды, что путается в ней. В итоге я сам стягиваю с себя футболку, а затем принимаюсь раздевать Лизу. На секунду задерживаюсь, рассматривая ее новый комплект белья и тонкие, почти прозрачные чулки.

— Ты такая красивая, — провожу пальцами от ее груди до пупка.

Лиза расплывается в улыбке и тут же переворачивает меня на спину, садясь сверху. Медленно блуждает ладонью по моему торсу, заводя меня еще сильнее. Дразнит.

— Nirvana, — читает самую главную из всех моих татуировок, проводя пальчиком по надписи.

Затем склоняется к ней и целует каждую букву, а я закрываю глаза от удовольствия и на самом деле проваливаюсь в нирвану.

Следующим утром мы просыпаемся обнаженные, счастливые и в обнимку. В воскресенье нам обоим никуда не надо, поэтому мы целый день проводим в постели, прерываясь только на еду. Но даже ее мы не готовим, а заказываем несколько коробок пиццы и сет роллов из ресторана. К вечеру все-таки отрываемся друг от друга и включаем на ноутбуке кино.

Это замечательный выходной день, когда мы не выходим даже на балкон. Живем в своем собственном мире из нас двоих. Удивительно, но у нас целый день не звонят телефоны. Как же это прекрасно.

Мы не обсуждаем нашу ссору, не обсуждаем сложившуюся ситуацию, хотя я прекрасно помню, что Лиза спрашивала, как я вижу развитие наших отношений. У меня нет ответа на этот вопрос. Иногда мне кажется, что у наших отношений нет развития, но я стараюсь задвигать эту мысль подальше. Наверное, мне следует меньше думать и больше наслаждаться моментом.

Наступает 25 мая, мамин день рождения. Она празднует его в Золотом ручье и приглашает довольно большое количество гостей. В основном это друзья семьи и ключевые сотрудники ее строительной компании.

Мы с Лизой приезжаем в Золотой ручей по отдельности. Я никак не обсуждал с родителями наши отношения, отец больше ничего мне не говорил. Он просил меня быть осторожными на публике, и я выполняю его просьбу, хоть Лиза и очень недовольна этим. Периодически у нас случаются ссоры, когда я не позволяю ей обнимать меня в кино или выкладывать в Инстаграм совместную фотографию.

Последний раз как раз был вчера, поэтому на мамином дне рождения Бестия демонстративно делает вид, что не замечает меня. Но я не расстраиваюсь такому ее поведению. Тем лучше, если сегодня у нас с Лизой будет минимум общения.

День рождения празднуется в саду нашего дома. Всего присутствуют человек 40. Сначала все идет нормально, Лиза общается с Ирой и еще несколькими девушками примерно нашего возраста. Все они дочери каких-то маминых партнеров. Но потом я обращаю внимание, что к Лизе проявляют интерес и парни.

То один подаст ей бокал шампанского, то второй начнет рассказывать что-то смешное. Я смотрю, как Лиза смеется шуткам этих парней и возвращаюсь мысленно лет на 15 назад, когда на каждом ее дне рождения она веселилась с Ярославом и так же смеялась его историям. И чем больше я наблюдаю непринужденное Лизино общение с противоположным полом, тем сильнее начинаю беситься.

Пробую отвлечься на присутствующих тут людей. Общаюсь с Ильей, он радостно делится со мной новостью о том, что все-таки решил открыть в Лондоне ресторан.

— Круто-круто, поздравляю, — хлопаю друга по плечу.

— И я пока еще не нашел управляющего, — многозначительно на меня смотрит.

— Я уверен, что найдешь, — смеюсь и отхъожу в сторону.

Ко мне подходят несколько девушек. Болтаю о какой-то ерунде с одной, затем смеюсь с другой. Боковым зрением слежу за Лизой и с горечью отмечаю, что она вообще не обращает на меня никакого внимания.

Это бесит. Я не могу понять: ей действительно на меня по фиг или она делает вид, чтобы отомстить мне за то, что я не разрешил ей вчера выложить в соцсеть совместную фотографию?

— Лиза так изменилась, — ко мне подходит со стаканом виски в руках один из парней, с которым она заигрывала. Кирилл, сын маминого заместителя. — Давно ее не видел. Похорошела.

Я смотрю на придурка, изо всех сил сдерживая в себе желание заехать ему по морде.

— У нее есть парень, — со злостью бросаю ему.

— Да? — удивляется, не заметив агрессии в моем голосе.

— Да. У них очень серьезные отношения.

— Почему его тогда тут сегодня нет? — делает глоток из стакана, оглядывая вокруг гостей, рассредоточившихся по саду.

Желание вмазать ему по роже усиливается.

— У него командировка вроде бы, — сочиняю находу.

— И что, у них прямо все серьезно? — проходится по Лизе, разговаривающей сейчас с Ирой, похотливым взглядом.

— Я же сказал, что да! — повышаю голос. — Они женятся! — выпаливаю это быстрее, чем успеваю осознать смысл слов.

Пьяный идиот наконец-то отрывается от Лизы и переводит удивленные глаза на меня.

— Да? А она ничего не говорила.

— Потому что это ее личное дело, она не обязана трубить о нем всем подряд. Так что не советую сильно вокруг нее крутиться, тут полно свободных девушек, обрати внимание на них.

Парень с поникшим видом снова осматривает гостей.

— Да что-то тут больше нет симпатичных. Вторая твоя сестра еще слишком мелкая. Ладно, — ударяется своим стаканом о мой. — Спасибо, что предупредил.

И он снова направляется к Лизе, что меня выбешивает окончательно. От греха подальше, чтобы не затеять драку и не испортить мамин день рождения, я ухожу в дом. Закрываюсь в своей комнате, но вместо того, чтобы лечь на кровать и успокоиться, я подхожу к окну и, как маньяк, продолжаю смотреть на Лизу, любезничающую с этим придурком и еще парой парней.

Конечно, никто по-прежнему не знает, что я приемный ребенок. Входе застолья неоднократно поднимались тосты за детей Максима и Кристины Самойловых, в числе которых называли и меня. По маминому счастливому виду в этот момент я понял, что она вряд ли когда-то захочет рассказать всем вокруг, что я был усыновлен. И ее очень сильно расстроит, если это начну требовать я.

Через минут пять смеха и веселья с тремя парнями Лиза идет в дом. Я слышу, как хлопает входная дверь на первом этаже, и Лизины каблуки стучат по лестнице на второй этаж. На секунду позволяю себе с надеждой подумать, что Лиза, заметив мое отсутствие, решила меня найти. Но нет. Она доходит до ванной второго этажа и скрывается в ней.

Выхожу из своей комнаты и подхожу к двери туалета. Через несколько минут она открывается, и Лиза врезается мне в грудь.

— Ой, — только и успевает растерянно произнести, когда я затаскиваю ее обратно в ванную и закрываю замок.

— Специально злишь меня, улыбаясь тут всем придуркам? — вжимаю ее в стиральную машину.

Лиза с вызовом смотрит мне в лицо.

— А что тебя так удивляет? Мы же брат и сестра.

— Хватит! — громко рявкаю, из-за чего Лиза слегка дергается.

Самые разные чувства — от любви до ненависти — снова переполняют меня. На Лизе слишком соблазнительное платье персикового цвета с довольно приличным вырезом на груди. Я прохожусь глазами по ее ключицам, шее, задерживаю взгляд на пульсирующей венке и припадаю к ней губами. Руки уже вовсю блуждают по ягодицам девушки, сминая шелковую ткань наряда.

— Подожди-подожди, — Лиза силой отрывает мою голову от своей шеи. — Меня тут Кирилл поздравил с наступающей свадьбой, — и вопросительно выгибает бровь.

— Да, я сказал ему, что у тебя есть парень, чтобы он наконец-то перестал к тебе подкатывать. Иначе я бы не выдержал и заехал ему по морде, а это всем бы испортило настроение, — я снова сжимаю Лизу в руках и пытаюсь поцеловать в губы, но она уворачивается.

— «Есть парень» и «Выхожу замуж» — это совершенно разные вещи.

— Одно и то же, — нетерпеливо бросаю. Опять хочу поцеловать ее в губы, а она опять не дает мне это сделать.

— Нет, Миша, это не одно и то же. Мне мой парень предложение выйти за него замуж не делал! — язвит.

— Сделает, — наконец-то ловлю ее губы и целую, держа крепко затылок, чтобы не вырвалась. Лиза пытается сопротивляться, но я не даю ей шансов меня оттолкнуть. В итоге она сдается и целует меня в ответ так же жадно, как я ее.

Но когда я прерываюсь на маленький глоток воздуха, она пользуется этим и уворачивается от нового поцелуя.

— И когда же мой парень сделает мне предложение?

— Однажды когда-нибудь… — потеряв надежду завладеть ее губами, целую шею и снова запускаю руки под платье. — Умираю, как хочу тебя.

Лиза хватает меня за ладони и силой убирает их со своих бедер. Я на секунду теряюсь, а ей достаточно этого мгновения, чтобы выбраться из моего захвата.

— Секс только после свадьбы! — объявляет, ехидно улыбаясь, и быстро выбегает из ванной, оставляя меня изнемогать от желания, ревности и чувства безысходности.

Я больше не спускаюсь к гостям и не наблюдаю за Лизой в окно. Лежу на кровати в своей комнате, смотрю в потолок и пытаюсь придумать выход из ситуации. И как ни крути, а выхода никакого нет. Даже если объявить всем вокруг, что я приемный ребенок. Нас растили в одной семье, как брата и сестру. Никто ведь не знает, что мы с Лизой никогда не считали друг друга таковыми.

Гости разъезжаются только ближе к 12 ночи. Семья еще долго не может разойтись по своим комнатам, шумя в холле. Ира с Лешей громко смеются, бабушка что-то эмоционально обсуждает с папой. В мою дверь раздается тихий стук.

— Войдите, — громко говорю.

На пороге появляется мама. Она выглядит очень счастливой, но все же по ней видно, как она устала за этот день.

— Миша, с тобой все хорошо?

— Да, мам. — Сажусь на кровати. — Я хотел кое о чем с тобой поговорить.

Родительница проходит в комнату, прикрывает за собой дверь и садится рядом со мной на кровать.

— Что такое, сынок? — обеспокоенно спрашивает и накрывает мою ладонь своей.

— Папа же говорил тебе, что мы с Лизой вместе?

Она тяжело вздыхает и кивает головой. Я замечаю, как она погрустнела, и тут же корю себя за то, что начинаю этот разговор в ее день рождения.

— Я хотел спросить, жив ли кто-нибудь из моих биологических родственников?

Мама дергается, как будто ее ошпарили кипятком, и испуганно на меня смотрит.

— Почему ты спрашиваешь?

— Я думаю, что пришло время мне с ними встретиться. — Мне тяжело даются эти слова, потому что на самом деле я не испытываю ни малейшего желания видеть людей, которые бросили меня на произвол судьбы, когда я остался сиротой.

— Зачем!?

— Мам, надо как-то всем рассказать, что я приемный ребенок. И я думаю, что мне следует сменить фамилию. — Стараюсь произнести это все, как можно спокойнее. — Я возьму фамилию своей биологической матери.

Мамины и без того большие глаза сейчас становятся чуть ли не на пол-лица.

— Миша, — начинает дрожащим голосом. — Ты наш с папой сын…

— Да, мам, — резко перебиваю ее. — Но так не может продолжаться вечно. Мы не можем с Лизой всю жизнь прятаться.

— Даже если мы всем скажем о том, что ты приемный ребенок и даже если ты сменишь фамилию, это ничего не изменит. Вы с Лизой выросли в одной семье.

— Я понимаю, но все же это лучше, чем все думают, что я ваш сын.

— Я даже не представляю, как публично объявить, что мы тебя усыновили, — разводит руками. — Написать в социальных сетях? Просто взять и обзвонить всех знакомых со словами «А Миша на самом деле не наш с Максимом сын»? Вот как это сделать? — смотрит на меня с вопросом.

— Я не знаю, мам… Но давай хотя бы начнем с того, что я познакомлюсь с биологическими родственниками и поменяю фамилию? А дальше решим.

Мама молчит, потупив взгляд. Я вижу, как ей тяжело. И мне на самом деле не легче, но другого выбора нет.

— Из биологических родственников у тебя остался только дедушка, — тихо начинает, а у меня отчего-то тут же разгоняется адреналин по крови. — Викина мать давно умерла от алкоголизма.

— И кто мой дедушка?

— Ты его видел один раз, — поднимает на меня глаза, полные слез, а я вдруг замираю. — Помнишь, ты, я и папа ходили в театр в октябре, кажется? А потом зашли поужинать в ресторан.

— Помню, — киваю головой. По пальцам одной руки можно пересчитать, сколько раз я был в театре, поэтому каждый поход я хорошо помню.

— Когда мы сидели за столом, к нам подошел мужчина…

В памяти тут же всплывает незнакомый мужик явно в возрасте, но хорошо выглядящий, под руку с девицей легкого поведения. Он благодарил маму за то, что она навещает могилу его дочери и с любопытством смотрел на меня…

— Помню, — выдавливаю хриплым голосом.

— Вот это был Викин отец, твой дедушка. Помимо него самого у тебя из родственников только его сын, родившейся в браке с его второй женой. Но и с ней он давно развелся. Больше у него нет детей, насколько мне известно. У Вики еще были какие-то двоюродные братья и сестры, но никого из них я не знаю, они живут в других городах.

— Мне надо в ним встретиться. Его зовут Валерий Степанов? — вспоминаю отчество биологической матери, написанное на ее памятнике.

— Да.

— У тебя есть его контакты?

Мама молча кивает головой. Видно, что ей тяжело. Мне тоже.

— Извини, — только и могу вымолвить я. — Я бы очень хотел, чтобы ты была моей настоящей мамой.

Я тянусь крепко ее обнять.

— Ты же не перестанешь называть нас мамой и папой? — тихо спрашивает.

— Нет, конечно.

— Папа очень расстроится из-за того, что ты решил сменить фамилию.

— У меня нет другого выхода. Какое у меня было отчество при рождении?

— Александрович. Степанов Михаил Александрович, так тебя звали.

Я выпускаю маму из рук.

— Моего биологического отца звали Александр?

— Нет. Вика не помнила имя твоего настоящего отца. Это условное отчество, которое, по ее мнению, сочеталось с именем Михаил.

— Понятно… — только и могу сказать.

Пожелав мне спокойной ночи, мама уходит. Я жду, когда все разойдутся по своим комнатам и в доме потухнет свет, снимаю одежду и иду к Лизе. Она лежит в кровати, но не спит. Наверняка ждет меня, но из вредности никогда это не признает.

Я забираюсь к ней под одеяло и спешу прижать к себе.

— Секс только после свадьбы, я помню, — говорю со смехом. — Но хотя бы обнимать тебя можно?

— Можно, — довольно улыбается мне в грудь и обвивает рукой за пояс.

Лиза моментально погружается в сон, а вот я все еще продолжаю раздумывать о нашем отнюдь не радужном будущем.

Мама дает мне контакты моего деда на следующий же день. Его номер телефона, домашний адрес, место работы. У него своя строительная фирма. Конечно, не таких размахов, как мамина, но все же явно приносит приличную прибыль.

Но я не спешу с ним встречаться. Убеждаю себя, что оттягиваю встречу из-за госов в институте и защиты диплома, но на самом деле ищу для нас с Лизой дополнительные варианты выхода из ситуации. Нахожу один, но он мне нравится еще меньше, чем смена фамилии и встреча с биологическим дедом.

— Почему ты такой задумчивый в последнее время? — мурлычит Лиза мне на ухо, прижимаясь всем телом к моему, когда мы лежим на диване.

— Через пару недель диплом защищаю, переживаю.

Лиза смеется мне в шею и запускает ладонь под футболку.

— Неужели ты сам его писал?

— Нет, конечно. Мне делать нечего, что ли? Заплатил главному ботанику нашего универа.

Бестия недовольно цокает.

— А я уже, было, хотела вознаградить тебя за успехи в учебе, — проводит ноготками от моего пупка вниз к ремню.

— Так секс же только после свадьбы? — выгибаю бровь.

После маминого дня рождения я принципиально не пристаю к Лизе первым. Просто мне очень интересно, насколько ее самой хватит. Судя по тому, что Лиза все чаще стала дефелировать при мне в белье и всячески меня соблазнять, она уже сдается. Но из вредности никогда в этом не сознается. Хочет, чтобы я первым сорвался. Вчера вот прислала мне фотографию себя без лифчика.

Лиза тут же строит обиженное выражение лица, как будто это я ей сказал, что секс будет только после свадьбы.

— Я тебе, между прочим, вчера фотографию прислала! — язвит.

— Я ее посмотрел.

— И ничего не ответил!

— Я хотел прислать тебе в ответ фотографию себя без трусов, но меня что-то отвлекло, а потом я забыл.

Лиза недовольно хмурит брови и хочет отвернуться от меня к стенке, но я удерживаю ее рукой. Поворачиваю на спину и перекатываюсь на девушку сверху.

— Ты просто Бестия, — обреченно выдыхаю и тут же целую, параллельно снимая с Лизы одежду. Сквозь наш поцелуй я чувствую ее довольную победоносную улыбку.

Я сдаю госы, защищаю диплом, и поводы для дальнейшего избегания встречи с биологическим родственником заканчиваются. С Лизой отношения становятся все напряженнее и напряженнее. Злость и раздражение растут в нас обоих, из-за чего мы каждый день ругаемся. Правда, ночью мы бурно миримся, но это не спасает нас от уже назревшей проблемы. Необходимость постоянно оглядываться по сторонам, моя и ее ревность съедают каждого из нас.

И я все-таки решаюсь на это. В субботу утром я еду по домашнему адресу Валерия Степанова. Останавливаю автомобиль у ворот элитной высотки на Рублевском шоссе, но не сразу решаюсь набрать код домофона, которой мне написала мама. Выкуриваю несколько сигарет, пытаясь продумать диалог с родственником, но от нервов мысли разбегаются, как тараканы.

Когда-то этот человек безразлично отказался от меня, а теперь я первый иду к нему просить о помощи. Я ненавижу себя за это, но понимаю, что должен совершить такой шаг ради Лизы. Набравшись смелости, я выхожу из машины.

Мама говорила, что не была тут 20 лет, но код от домофона до сих пор не изменился. Я попадаю в большой красивый двор с фонтанами и садом, пересекаю его и становлюсь возле подъезда. Тут мне требуется еще одна сигарета.

Выкурив две, я набираю второй код из маминой бумажки, и дверь открывается. Сверкающий мрамор, золотые колонны — тут все кричит о роскоши. Лифт поднимает меня на последний этаж и я оказываюсь на огромной лестничной площадке, где всего одна квартира. Пентхаус на крыше элитной высотки.

Дверь сделана под красное дерево, но мне сразу становится понятно, что на самом деле она бронированная. Такую и пулеметная очередь не пробьет. А ручка, кажется, из настоящего золота. Меня разбирает смех. Не удивлюсь, если в туалете этой квартиры будет еще и золотой унитаз.

Закончив истерично смеяться, я нажимаю звонок. До меня не доносится его трель. Очень хорошая шумоизоляция.

Проходит не меньше минуты прежде, чем распахивается дверь, и на пороге появляется блондинка модельной внешности. Маленький халатик едва прикрывает задницу, а через его шелковую ткань прорисовывается очертание силиконовой груди.

— Вы кто? — удивленно хлопает искусственно-длинными ресницами.

— Валерий Степанов дома?

— Вы не ответили на мой вопрос! — возмущенно пищит. — Кто вы такой? Я сейчас позову охрану!

Мне хорошо знакомы такие девушки, как эта. Они за новый айфон и норковую шубу мать родную продадут. В постели творят космос. Осуществляют любую, даже самую извращенную мужскую фантазию. Они станут кем угодно: медсестрой, стюардессой, учительницей… Примерят на себя любую роль, в которой их захочет увидеть спонсор.

Я смотрю на эту содержанку, и меня переполняет отвращение.

— Юля, кто там? — звучит громкий мужской бас, и уже через секунду его хозяин оказывается перед дверью. Видит меня и застывает.

— Здравствуйте, — уверенно произношу. — Мне нужно с вами поговорить.

Я замечаю его растерянность. На нем спортивный костюм от Kiton стоимостью, как годовая зарплата хирурга где-нибудь в Саратове, на шее толстая золотая цепь. Бритый череп, очень сильные руки и практически полное отсутствие пивного живота выдают в нем отчаянные попытки молодиться.

— Котик, кто это? — пищит блондинка, переводя взгляд с меня на него и обратно.

— Проходи, Миша, — обращается ко мне, игнорируя свою содержанку. Он открывает дверь шире, давая мне зайти в дом.

Я переступаю порог и оказываюсь в стильном пентхаусе с панорамными окнами размером во всю стену. Удивительно, но тут нет золотых колонн. Ремонт дизайнерский и со вкусом.

— Юля, я буду занят, — сухо бросает ничего непонимающей блондинке и ведет меня вглубь квартиры.

Мы поднимаемся на второй этаж, проходим длинный коридор и оказываемся в кабинете. Тут нет шкафов с книгами, как в кабинете папы или дедушки Игоря. Вместо литературы здесь множество статуэток. Он явно их коллекционирует.

— Присаживайся, — указывает мне на большое кресло из мягкой кожи. Сам садится на диван напротив меня.

Мужчина хоть и старается смотреть на меня уверенно, но видно, как он нервничает. Я тоже нервничаю.

— Извините, что побеспокоил, — начинаю, слегка прочистив горло.

— Все в порядке. Я так понимаю, ты уже знаешь правду о своем рождении?

— Да.

Мужчина слегка ухмыляется.

— Не думал, что Кристина когда-то расскажет тебе.

— Я сам узнал.

На его лице появляется слегка удивленное выражение. Возникает неловкая пауза, когда каждый из нас не знает, что сказать. Если вдуматься, ситуация до ужаса нелепая: я сижу напротив человека, который от меня отказался. Он сделал это не потому что у него не было денег меня растить. Я оказался ему просто не нужен.

— Что ты хочешь услышать от меня? — прерывает затянувшееся молчание.

Я не знаю. Ничего. На самом деле мне хочется сбежать отсюда поскорее и больше никогда не видеть этого человека.

Но вместо этого я заставляю себя произнести:

— У меня сейчас такие обстоятельства в жизни, из-за которых мне нужно сменить фамилию. — Я на мгновение замолкаю, а мужчина пристально на меня смотрит. — И я подумал, что, возможно, я мог бы взять фамилию своих биологических родственников…

Мужчина безразлично пожимает плечами.

— Бери.

Снова молчание. В этом кабинете так тихо, что начинает звенеть в ушах. Оксюморон какой-то.

Мужчина издает тяжелый вздох и облокачивается на спинку дивана.

— Мне на самом деле нечего сказать тебе, Миша. — Тихо начинает. — Не думаю, что тебе интересны причины, по которым я отказался забирать тебя после смерти моей дочки. Да и нет уважительных причин, если уж честно говорить. У меня была новая семья, молодая жена, недавно родившийся сын. Я надеялся, что мой второй брак окажется удачным, но мы все равно развелись. Я застукал ее с молодым любовником, — на этом он слегка смеется. — Брак с моей первой женой, твоей бабушкой, был хоть и по большой любви, но очень неудачным. Она всегда любила спиртное, а женский алкоголизм не лечится. Это я усвоил на всю жизнь. С детьми нам тоже не повезло. Вика, твоя мама, была очень больна. Вторая наша дочь Ангелина умерла в роддоме на следующий день после рождения. Я надеялся, что мой второй брак окажется удачным. Это была основная причина, по которой я не стал тебя забирать. Жена была против. Ну и я знал, что скорее всего тебя возьмет Кристина, а значит, ты будешь в надежных руках. Так и вышло.

Я вспоминаю, как мама говорила, что моя биологическая мать почти сразу после школы ушла из дома и скиталась по наркопритонам, а родители ее даже не искали. Отвращение к мужчине напротив меня увеличивается в геометрической прогрессии.

— Я похоронил двух дочек, Миша, — продолжает дрогнувшим голосом. — Это самое большое несчастье для любого родителя.

— Возможно, если бы вы стали искать Викторию, когда она ушла из дома, то она бы не умерла.

— Возможно, — соглашается. — Но вышло так, как вышло. Жена пила, а я много работал.

— И вам даже не было интересно, где ваша дочь и что с ней? — слегка повышаю голос. — Ее ведь не неделю дома не было. Ее не было восемь лет.

Мужчине явно не нравятся мои слова.

— Ты пришел для того, чтобы сказать мне все это? — в его голосе чувствуется раздражение.

Отвращение уже достигло критической точки. Мне противно находиться в его доме и дышать с ним одним воздухом. И снова я испытываю чувство ненависти к самому себе за то, кем я являюсь на самом деле, за то, чья кровь течет по моим венам.

— Извините, что побеспокоил вас, — произношу не своим голос и встаю с кресла. Мне нужно поскорее отсюда уйти, иначе меня стошнит прямо на этот итальянский паркет.

Он поднимается следом за мной.

— Когда Кристина тебя усыновила, я сразу решил, что никак не буду вмешиваться в твою жизнь. Я знал, что ты в хорошей семье и что у тебя всегда будет все необходимое. И я догадывался, что тебе не скажут о том, что ты приемный ребенок, а значит, мое присутствие в твоей жизни будет крайне нежелательно. Но тем не менее я завещал тебе ровно половину своего состояния. Другую половину получит мой сын от второго брака. Больше у меня нет наследников. Уж не знаю, как так вышло, что ты сам узнал об усыновлении, но эта новость все равно бы настигла тебя после моей смерти, потому что ты в моем завещании.

Его слова проникают в уши, словно сквозь вату. На теле выступает испарина, а тошнота подбирается к горлу.

— Мне ничего от вас не надо. Исключите меня из завещания. — Я разворачиваюсь и на ватных ногах направляюсь к выходу. Слышу, что он следует за мной. — Не провожайте, — бросаю ему, не оборачиваясь, — я помню дорогу.

— Если хочешь, я покажу тебе комнату твоей мамы, — его голос дрожит. — Там ничего не изменилось с тех пор, как она перестала в ней жить.

Я уже взялся за ручку, но последние слова мужчины заставляют меня остановиться и посмотреть на него.

— Я не считаю вашу дочь своей мамой.

Я не даю ему ответить. Быстро выхожу за дверь и буквально бегу прочь из этого роскошного пентхауса. Я не помню, как оказался в подъезде, как спустился на лифте, как сел в машину и поехал куда глаза глядят. Пришел в себя где-то за МКАДом, когда меня остановили менты за превышение скорости. дал им несколько пятитысячных купюр, и они уехали. А я так и остался стоять на обочине и смотреть в поле перед собой.

Нет, я не смогу взять его фамилию и называться его внуком даже ради Лизы. Мы по-прежнему в тупике. Значит, мне нужно переходить к плану «Б».

Лиза пишет сообщение, что уже вернулась домой из папиной фирмы. Она стажируется там на летних каникулах. Я завожу мотор и еду к ней. Вчера днем мы снова поругались, ночью помирились, но утром все равно не разговаривали. Мы живем так изо дня в день, и так не может больше продолжаться. Необходимость скрываться тяготит не только ее, но и меня тоже.

Зачем вообще нужны эти отношения, если я не могу никуда нормально сходить со своей девушкой? И не просто с девушкой, а с будущей женой и с матерью моих будущих детей. В графе «отец» их свидетельства о рождении будет стоять прочерк, чтобы никто не узнал, что им являюсь я?

— Привет, — говорит Лиза, когда я открываю квартиру своими ключами. Она уже давно не встречает меня.

Раньше, не видевшись целый день, мы могли по пять минут целоваться в прихожей, как подростки. Теперь же мне прилетает сухое «привет», а хозяйка этого привета продолжает смотреть сериал на ноутбуке или пилить ногти.

— Привет, — отвечаю ей и иду мыть руки.

— Там на кухне картофельная запеканка, — громко кричит, чтобы я расслышал ее, несмотря на шум воды. — Подогрей, если хочешь.

Еще месяц назад она сама бы бросилась ее подогревать. Но сейчас, конечно, сериал важнее.

— Нам надо поговорить, — захожу в гостиную, где она смотрит очередной «шедевр» от нетфликса.

Лиза нажимает паузу и переводит на меня вопросительный взгляд. Я ставлю стул напротив дивана, на котором она лежит, и сажусь.

— Я сегодня встречался со своим биологическим дедушкой.

Ее глаза тут же расширяются в удивлении.

— Зачем?

— Как-то раз ты сказала, что мне следует поменять фамилию и начать общаться с моими биологическими родственниками. Я долго не мог на это решиться, но вот сегодня все-таки встретился с дедом.

Лиза откладывает ноутбук в сторону и выпрямляется на диване.

— И ты поменяешь фамилию, да? — старается спросить спокойно, но я все равно слышу надежду в ее голосе.

— Нет. После встречи с ним я понял, что никогда не смогу это сделать.

На ее лице снова появляется недовольное выражение. В принципе, я уже месяц его наблюдаю, так что даже не удивляюсь.

— И зачем ты тогда решил рассказать мне о встрече с ним, если она ничего не меняет?

Я издаю непроизвольный смешок.

— Извини, что отвлек от просмотра сериала.

— Дело не в этом.

— А в чем?

— В том, что время идет, а ничего не меняется. Уже август, мы вместе полгода, но это все топтание на месте.

— А тебе, конечно, завтра же надо в загс? — срываюсь на злость. — С белым платьем, сотней гостей и фотографиями во всех соцсетях!

— Не завтра, конечно, — спокойно отвечает. — Но и отношения без будущего смысла не имеют.

Я несколько секунд молчу, пытаясь успокоиться. Нужно поговорить конструктивно, не переходя на эмоции.

— Есть еще один выход, — спокойно начинаю.

— Какой?

— Уехать.

Лиза непонимающе смотрит на меня.

— Куда уехать?

Я слегка прочищаю горло, собираясь с мыслями.

— Илья открывает в Лондоне ресторан. Он уже давно предлагает мне стать в нем управляющим. Давай уедем туда, где нас никто не знает?

Лиза растерянно хлопает глазами. Я терпеливо жду от нее ответа.

— И что мы там будем делать? — наконец, произносит.

— Я буду работать в его ресторане. Тебе тоже что-нибудь придумаем.

По выражению Лизиного лица я понимаю, что мое предложение ей не понравилось. Примерно такой первой реакции я от нее и ожидал.

— Я слабо представляю, чем мне заниматься в Лондоне, — говорит через какое-то время. — И мне еще год в институте учиться.

— Год как-нибудь потерпим, и у тебя будет хорошее юридическое образование.

— У меня хорошее юридическое образование в России, а в Англии я никто и звать меня никак.

— Твой диплом можно будет перевести на английский язык, — спокойно предлагаю ей вариант, максимально сдерживая в себе реальные эмоции.

— И кем я там буду работать? — повышает голос. — Я знаю английский, но говорю с сильным русским акцентом, быть адвокатом и выступать в суде я не смогу. Максимум на что я могу рассчитывать в Англии — это работа мелким юристом в каком-нибудь душном офисе. — Лиза качает головой. — Дурацкая идея, Миш. Ты хоть понимаешь, что мы там будем бесправными русскими мигрантами?

— Но зато нам не придется каждый день оглядываться по сторонам! — тоже не выдерживаю и повышаю голос.

— Нет, Миша, — снова качает головой. — Я не вижу себя в качестве мигрантки без каких-либо прав и карьерных перспектив.

— Перспективы есть, — говорю с нажимом. — И мы не будем бесправными мигрантами. Илья сделает мне рабочую визу, а у тебя вообще европейский вид на жительство.

— Великобритания вышла из состава Евросоюза, — напоминает с раздражением.

Ее скептицизм и пофигизм бесят. Я стараюсь придумать для нас хоть какие-то варианты, она же только критикует и не предлагает никаких альтернатив, кроме смены моей фамилии!

— Возможно, — задумчиво начинает. — Если бы папа и Кристина купили нам в Лондоне квартиру, и мы бы получили гражданство…

— Нет! — тут же перебиваю Лизу. — Я не буду просить у родителей квартиру в Лондоне!

— Я могу попросить у папы.

— Нет! — рявкаю еще громче. — Я запрещаю тебе просить у отца квартиру в Лондоне! Даже не думай об этом.

Лиза тут же вспыхивает возмущением.

— Я что, у своего папы попросить ничего не могу? — упирает руки в боки.

— Просить у него квартиру в Лондоне я тебе не разрешаю, — повторяю четко и строго.

— И где ты предлагаешь там жить?

— Будем снимать квартиру. Со временем заработаем на свою.

— Ну сейчас посмотрим, сколько стоит снимать квартиру в Лондоне. — Возвращает на колени ноутбук и начинает быстро печатать. — Ну вот я нашла какую-то. Однокомнатная квартира с совмещенной кухней-гостиной, приличным ремонтом и мебелью стоит 2900 фунтов в месяц. Сейчас посмотрю, сколько стоит фунт. — Снова печатает. — Один фунт стоит 101 рубль, — громко объявляет. — То есть, аренда этой квартиры размером 45 квадратов с балконом нам обойдется в 292 900 рублей в месяц. — Поднимает на меня глаза. — Какую зарплату тебе предложил Илья?

— Я с ним еще не обсуждал, — отвечаю, помедлив.

Я предполагал, что Лизе не понравится мое предложение. Мне и самому не очень хочется переезжать в другую страну. Но все-таки я надеялся, что у нее будет более адекватная реакция.

— В общем, Миш, — откладывает ноутбук в сторону. — Я никуда не поеду.

— Но это наш единственный выход, — все-таки пытаюсь до нее достучаться.

— Не единственный! Ты все еще можешь поменять фамилию, сказать, что ты приемный ребенок, и начать общение с биологическими родственниками, чтобы все знали, что ты на самом деле не Самойлов!

Я заставляю себя не реагировать на ее заявление.

— Хорошо, ты не хочешь переезжать за границу. Давай переедем в другой город. В России.

— В какой?

— В любой! Выбери любой город, какой тебе нравится.

— Мне нравится Москва.

Я тяжело вздыхаю. Это тупик. Не потому что у нас нет выхода из ситуации, у нас их аж два. А потому что тот выход, который предлагает Лиза, не устраивает меня. А тот, что предлагаю я, не устраивает ее.

— Тогда наши отношения не имеют смысла, — поднимаюсь со стула.

— Ты прав, — спокойно соглашается.

Я быстро направляюсь в комнату, чтобы не поругаться с Лизой окончательно. Сажусь на кровать и пытаюсь успокоиться. Перебираю в голове еще варианты.

Предложить ей переехать в Испанию?

Но там будет нечем заниматься мне. Да и ей тоже, Лиза не знает испанский. И я не знаю.

Через 20 минут я выхожу из комнаты, и до меня сразу доносится звук ее сериала. Хотя, если честно, я ждал, что она ко мне придет, и мы поговорим более спокойно. Но, видимо, сериал интереснее.

— Лиз, — возвращаюсь в гостиную. Она тут же нажимает паузу и поднимает на меня глаза. — Я правда стараюсь найти для нас выход. Но брать фамилию своих биологических родственников и тем более с ними общаться я не могу.

Она тяжело вздыхает и встает с дивана. Медленно подходит ко мне.

— Ну ты же понимаешь, что на нормальную жизнь в Лондоне мы там не заработаем. И что будет с твоим клубом?

— За клубом будет смотреть Сеня.

— А как же важные бои, которые не могут проходить без твоего личного контроля?

— Нелегальные бои я закрою. Это становится слишком опасно. Гонки тоже брошу.

— Тогда твой клуб ничего не будет зарабатывать. Все, что ты получаешь вбелую, тратится на налоги, аренду, коммуналку и зарплаты персоналу. Проще закрыть его.

— Я не хочу его закрывать.

Лиза закрывает глаза и тяжело вздыхает.

— Мне очень тяжело так, Миш.

— Мне тоже тяжело. Если ты думаешь, что мне нравится прятаться и оглядываться на улице по сторонам, то это не так.

Я кладу руки ей на талию и притягиваю к себе.

— Давай уедем? — шепчу ей в висок. — Пока Илья еще не нашел управляющего в новый ресторан. Будем жить в другой стране, где нас никто не знает. Только ты и я.

— Ты же сам прекрасно понимаешь, что это дурацкая идея, — говорит почти шепотом. И сейчас ее спокойные тихие слова разбивают мне сердце.

— Что нам тогда делать? — зарываюсь лицом в ее волосы и глубоко вдыхаю.

Лиза стоит в моих руках неподвижно. И я вдруг понимаю, что она не обнимает меня в ответ, как обычно, не прижимается ко мне всем телом и не тянется за поцелуем.

— Возможно… — осторожно начинает и тут же замолкает. Я понимаю, что она хочет сказать что-то важное и пытается набраться смелости. — Возможно, нам действительно лучше расстаться.

В Лизиных словах нет ни тени эмоциональности. Она произносит их так, как будто уже давно обдумала и приняла для себя решение.

Я стою, замерев, машинально продолжая обнимать ее. Тогда Лиза сама аккуратно снимает с себя мои руки и отходит на шаг назад.

— Прости, Миш, — говорит с дрожью. — Но я устала прятаться, бояться подвести семью или не оправдать чьих-то надежд. Это наша жизнь, и мы никому не обязаны ничего объяснять, даже если папины знакомые увидят нас целующимися на улице.

— Я никогда не подставлю так людей, которые меня вырастили и дали мне все.

Лиза пожимает плечами.

— Значит, и говорить больше не о чем.

Я все еще не верю, что она это серьезно. Продолжаю стоять, как истукан, и смотреть на нее во все глаза.

— Лиза, ты хоть понимаешь, что сейчас сказала?

— Да. Я думала об этом весь последний месяц, — смотрит на меня открытым, ясным взглядом.

Чувствую, как начинают трястись руки.

Я думал, что мой мир рухнул, когда узнал об усыновлении? Нет. Мой мир рушится здесь и сейчас, когда Лиза абсолютно спокойно и взвешенно говорит о нашем расставании.

— Если я сейчас уйду, — начинаю не своим голосом. В горло будто стекловаты напихали. — То это будет настоящий конец.

Она молча смотрит на меня.

— Я не позвоню тебе завтра, — продолжаю, не дождавшись от Лизы ответа. — Я не приеду к тебе домой. Я не буду по несколько часов ждать под дверями ресторанов, пока ты навеселишься с друзьями. Ничего этого больше не будет.

Лиза несколько секунд медлит, а потом произносит:

— Я знаю, Миша.

Ее слова звучат, как судебный приговор.

Лиза больше ничего не говорит. И мне тоже сказать больше нечего. Я разворачиваюсь и направляюсь в прихожую. Уже когда я обулся, Лиза выходит ко мне.

— Ты не заберешь свои вещи? — осторожно спрашивает.

— Это будет долго. Выброси их.

— Хорошо.

Я кладу на тумбочку ключи от ее квартиры и открываю дверь. Выходя в подъезд, не выдерживаю и напоследок оборачиваюсь.

По Лизиным глазам я понимаю, что она приняла окончательное решение и не жалеет о нем.

Первые дни без Лизы кажутся адом. Желание все бросить и поехать к ней возникает ежеминутно. Мне стоит огромных усилий сдерживать себя. Все смешалось: день, ночь, утро, вечер. Я не различаю ни время суток, ни погоду за окном, ни лица людей. Не помню, как засыпаю, не помню, как просыпаюсь и что делаю.

Нет, что-то все-таки делаю. Езжу в клуб, как обычно. Подписываю там какие-то бумаги, общаюсь с какими-то людьми, провожу бои. А вечером напиваюсь в хлам и засыпаю, где придется. Утром, еле разодрав глаза, начинаю все по новой.

В какой-то момент возникает желание снова начать драться и участвовать в гонках. Я покупаю спортивный автомобиль и возобновляю заезды. Мне все равно, что когда-то в такой же гонке я чуть было не погиб. Возможно, теперь я специально ищу смерти.

То же самое и с рингом. Я вымещаю злость, отчаяние и боль на ни в чем не повинных соперниках. Довольно прилично получаю по морде и от них. Иногда по несколько дней провожу в больницах. А потом все по новой: днем гонка, ночью бой.

Идет время, я не вижусь с Лизой, ничего о ней не знаю. Изредка встречаюсь с семьей, но только в те дни, когда у меня не разбито лицо. Не хочу их шокировать. Мне неизвестно, осведомлены ли они о нашем расставании. Я им не говорил, а сами они ничего не спрашивали. Может, им сказала Лиза. А может, и нет.

Однажды не выдерживаю и все-таки еду к ней. Но не поднимаюсь в квартиру, а стою под ее окнами. На улице поздний сентябрь, ночью уже холодно, поэтому, застегнув куртку до горла, я вылезаю из автомобиля, сажусь на капот и просто смотрю на горящий в ее гостиной свет.

Часы показывают второй час ночи, интересно, почему Лиза до сих пор не спит. Ей ведь завтра в институт. Дверь балкона открывается, и она выходит с кружкой в руках. Перед сном Лиза всегда пьет какао. Она не может меня видеть, я припарковался в темноте, куда не попадают лучи уличного фонаря.

У меня хорошее зрение, но разглядеть ее лица я не могу. Вижу лишь, что на плечи девушки наброшена теплая кофта. Она делает глотки из кружки и смотрит куда-то вдаль. Изредка поднимает голову к небу и рассматривает свинцовые тучи, закрывшие даже луну. Минут через пять Лиза возвращается в квартиру, и свет в окнах гаснет. А я все еще стою под окнами и смотрю на них, пока холод не пробирает до костей.

Еду в клуб и снова напиваюсь.

— Але, гараж! — кто-то трясет меня за плечо.

Еле-еле разомкнув веки, я вижу склонившееся надо мной лицо Сени.

— Чего? — хриплю.

— Вставай давай!

— Я спать хочу, — переворачиваюсь на другой бок.

Но Сеня не дает мне это сделать, рывком возвращая меня на спину.

— Ты помнишь, кто сегодня дерется? — спрашивает.

— Кто?

— Тигр и Кобра.

Я обреченно выдыхаю, обдавая Арсения мощным шлейфом перегара. Даже мои пропитые мозги понимают, насколько сегодня важный бой.

— Миш, хватит уже убиваться из-за телки. Что ты как сопливый подросток?

Я не имею привычки рассказывать друзьям о своей личной жизни, но Сеня и сам все видел. Курьеры постоянно привозили в клуб то букеты, то подарки в красивой упаковке для Лизы. Да и сама девушка часто сюда приходила. Пару месяцев назад это все прекратилось, а я стал напиваться, участвовать в гонках и боях.

— Не твое дело, — раздраженно говорю, садясь на диване. — Вот скажи, Сень, у тебя когда-нибудь была девушка, которую ты любил?

Друг закатывает глаза к потолку.

— Миша, иди лучше прими душ.

— Ответь на мой вопрос.

Сеня никогда не приводил девушек в клуб, хотя у него тоже есть кабинет с диваном. Я вообще никогда не видел его в компании девиц.

Может, он гей?

— Ну была, — отвечает без особого энтузиазма.

Не гей. Это уже хорошо.

— И почему вы расстались? — продолжаю допрос, поднося к губам бутылку воды.

— Не сошлись характерами.

— Очень емкий ответ.

— Миш, давай вставай уже. Ты время видел?

Я перевожу взгляд на часы на стене. Стрелка приближается к 4. Боже, я проспал почти весь день.

Сеня уходит, а я, осушив полностью бутылку воды, иду принимать контрастный душ. Чашка растворимого кофе и позавчерашний сэндвич более-менее приводят меня в чувство, и я принимаюсь за дела.

Ставок сегодня в разы больше, чем обычно. Я сначала даже не верю своим глазам, смотря на эти цифры. И, как обычно, все ставят на Тигра. В то, что Кобра однажды его обыграет, никто уже не верит, хотя поначалу таких людей было довольно много.

— Сень, зайди ко мне, — звоню другу.

Через минуту он возникает на пороге моего кабинета.

— Чего?

— Смотрю сейчас ставки. Рост на 70 %. И все ставят на Тигра.

— Ну так всегда все ставят на Тигра, — пожимает плечами. — У него 35 боев подряд без проигрыша.

— Да, но все-таки у Кобры же есть поклонники. К тому же он тоже часто побеждает.

— Но не в схватке с Тигром, — правильно замечает.

— А если вдруг случится так, что Коля сегодня уделает Валеру? — признаться честно, их псевдонимы на ринге Кобра и Тигр меня всегда смешили, поэтому сейчас я решаю назвать парней реальными именами.

— Мне слабо в это верится.

Арсений уходит, а я остаюсь смотреть ставки. Увеличилось не только их количество, но и объем. Вздохнув, я убираю бумаги в сторону и принимаюсь заниматься другими делами.

В 9 вечера мой клуб закрывает двери для обычных посетителей спортивных секций, и начинается серьезная подготовка к бою. Охранники, больше похожие на шкафы, уже готовы утихомиривать сумасшедшую толпу, постоянно приходящую поглазеть на жестокие бои без правил. Приезжает бригада врачей из одной частной клиники, с которой у меня негласное партнерство. Я раскладываю пачки денег по конвертам для ментов, которые припрутся к дверям клуба ровно в 5 утра, и убираю их в сейф.

Сегодня все, как обычно. Все, как и во все остальные дни.

Но тем не менее меня почему-то одолевает чувство тревоги.

Зал с рингом заполняется болельщиками. Большинство из них или пьяные, или под кайфом. По обрывкам их фраз я понимаю, что в сегодняшней победе Тигра никто не сомневается. Среди некоторых из них я узнаю даже постоянных почитателей Кобры.

Часы бьют полночь, и на ринг выбегает Сеня.

— Всееем привет! — салютует ревущей толпе. Сегодня зрителей раза в два больше, чем обычно. — Мы давно ждали этот бой! Сегодня сражаются ваши кумиры Тигр и Кобра!

Валера и Коля залезают на ринг и становятся на его противоположных концах.

— Перед тем, как начнется бой, я повторю наше единственное правило: никто никого не убивает. Ну а так, пусть победит сильнейший!

Сеня спрыгивает на землю и направляется в мою сторону, толпа ревет не своим голосом, ну а на ринге начинается жестокое побоище. Тигр, как всегда, наступает, что очень радует зрителей. Он обрушивает на Кобру удар за ударом, валит его и принимается бить ногами.

Толпе нравится. Если бы у меня продавалось пиво, то обезумевшее сборище зрителей сейчас бы обливалось им с головы до ног. Тигр входит в такой кураж, что мне начинает казаться необходимым вмешательство секьюрити.

Поворачиваю голову в их сторону: ребята стоят наготове, но пока не приближаются к рингу. Решаю не подгонять их. Охрана не хуже меня знает, когда нужно разнимать бойцов.

Вдруг вспоминаю, как приводил сюда Лизу. В ту ночь тоже бились Тигр и Кобра. Я держал ее в своих руках, прижимал к телу, вдыхал запах волос. А потом было наше первое совместное утро и наше первое свидание, закончившееся в ее постели.

Закрываю глаза, пытаясь успокоиться и отогнать некстати нахлынувшие воспоминания. Все кончено. Она поставила точку. Решила, что завершить отношения будет проще, чем вместе искать выход из проблемной ситуации.

Неожиданные звуки вынуждают меня открыть веки.

— Твою мать, — шокированно произносит Сеня и несется вместе с охраной и врачами к рингу.

Я, как и вся толпа в зале, не сразу понимаю, что происходит. Приглядываюсь и вижу, что Кобра — он же Коля — стоит на ногах и вонзает в шею Тигра нож.

В первую секунду тело немеет от шока. В следующую секунду я уже срываюсь с места и лечу к рингу.

— Я ВЫИГРАЛ! — бьет себя в грудь Кобра, но охрана тут же его скручивает. Из рук бойца выпадает окровавленный нож.

Под головой Тигра — то есть Валеры — медленно растекается красная лужа. Он хрипит и пытается что-то сказать, пока врачи предпринимают попытки остановить кровь.

Все происходит, как в замедленной съемке. Кобра старается вырваться из рук охраны, продолжая кричать, что он победит. Зрители в зале, сделавшие ставки на Тигра, взрываются возмущением. Охрана пытается их успокоить, но получается слабо, они уже вплотную подошли к рингу, заступив за черту, которую им запрещено пересекать.

Я растерянно верчу по сторонам головой, не зная, за что хвататься. Сеня спрыгивает с ринга, чтобы помочь секьюрити успокоить толпу, но получается слабо. Недовольные проигрышем своих денег устраивают драку с пытающейся удержать их охраной.

— Зажимай рану! Зажимай! — доносится до меня будто сквозь вакуум голос врача. Я перевожу взгляд на истекающего кровью Валеру и с ужасом обнаруживаю, что у него закатываются глаза.

— Звони в скорую! — орет на меня врач. — Мы не справляемся!

— Что? — не сразу понимаю смысл его слов.

— Скорую, говорю! Срочно скорую!

Я нащупываю в кармане джинс мобильник и набираю номер 112. Гудки, дежурный женский голос.

— Ножевое ранение. Потеря крови, — говорю автоматически.

— Адрес?

Я диктую улицу и номер дома и сбрасываю звонок.

Толпа тем временем уже пробилась через кольцо секьюрити. В воздухе раздаются выстрелы. Это кто-то из охраны прибегнул к крайней мере. У них есть разрешение на ношение оружия, но им еще ни разу не доводилось пользоваться. На пару десятков секунд это помогает, а потом волнения возобновляются.

— Все, — слышу откуда-то сбоку.

Опускаю голову и вижу, как трое врачей по локоть в крови, бросают попытки привести в чувство Валеру. Сам он бледный и с закрытыми глазами лежит, не двигаясь.

Врачи быстро поднимаются на ноги, и по их суете я понимаю, что они собрались уходить.

— Вы куда? — только и успеваю спросить.

— Подальше от места убийства, — отвечает один и спрыгивает с ринга в сторону запасного выхода.

Я не иду их догонять.

Все происходящее похоже на страшный сон. Один из охранников, удерживающих Колю, бросает это дело и идет помогать коллегам успокаивать толпу. Кобра все-таки нехило получил от Тигра прежде, чем засадил ему в шею нож, так что сил одного здоровенного мужика хватает, чтобы его удержать.

Я понимаю, что есть только один способ остановить все это, пока не произошло новое убийство. Достаю из кармана телефон и набираю уже другой трехзначный номер: 102.

— Алло, — снова дежурный женский голос.

— Здравствуйте. Произошло убийство. Срочно нужна полиция.

— Адрес.

Я диктую улицу и номер дома и сбрасываю звонок, прекрасно осознавая, какое наказание за все это может мне грозить. Незаконное ведение букмекерской деятельности, уход от уплаты налогов, взяткодательство, нелегальные бои без правил…

И убийство в стенах моего клуба.

Сглотнув тяжелый ком в горле, я разблокирую экран смартфона, открываю телефонную книгу и жму контакт «Папа».

Отец берет трубку после второго гудка.

— Алло, — слышу его сонный голос.

— Пап, — говорю и тут же замолкаю.

— Миша, что-то случилось? — моментально становится бодрым и собранным.

— Да, — произношу и запинаюсь.

— Миша, в чем дело?

— Пап, у меня в клубе человека убили. Я вызвал полицию.

На несколько секунд на том конце провода повисает молчание. Я смотрю на то, как охрана безуспешно пытается успокоить обезумевшую толпу, и ощущение глобального апокалипсиса накрывает меня с головой.

— Я сейчас приеду, — строго говорит. — До моего появления никаких показаний полиции не давай, вину не признавай. У тебя будут проводить обыски, уничтожь максимум доказательств своей нелегальной деятельности.

— Хорошо.

Отец сбрасывает вызов, а я понимаю, что до приезда наряда полиции не так уж и много времени. И мне нужно успеть спасти всех людей, которых я в это втянул.

Я спрыгиваю с ринга и бегу к Сене, который в этот момент разнимает драку между двумя посетителями. Судя по крови из носа, ему самому уже досталось. Я хватаю друга за локоть и оттаскиваю в сторону, что позволяет двум придуркам накинуться друг на друга снова.

— Миш, что ты делаешь? Это надо остановить! — возмущается.

— Сеня, сюда едет полиция. Тебе надо уходить.

— Что? Почему?

— Чтобы тебя не привлекли за соучастие во всем этом. Ты хоть понимаешь, какой срок может грозить?

— Ну не мы же убили Тигра!

— Но мы все это организовали! — я теряю терпение. — Сеня, немедленно убирайся отсюда. Если полиция к тебе все-таки заявится как к моему заместителю, то говори, что тебе ни о чем не было известно.

Арсений начинается смеяться.

— Миш, да тут миллион свидетелей, что я здесь был.

— Сеня, тебе лучше уйти до приезда полиции, — говорю с нажимом.

Видимо, мне удается достучаться до друга, раз он резко осекается и, кивнув головой, направляется на выход. Я смотрю на свою многочисленную охрану. Конечно, им всем тоже грозит какое-то наказание за то, что они знали о происходящем в клубе и не докладывали куда надо. А у них у всех семьи, дети, кредиты, ипотеки…

Я бегу к черному выходу из зала, оттуда по коридорам к своему кабинету, трясущимися руками пытаюсь попасть ключом в личинку. Наконец-то открыв дверь, подхожу к шкафу и достаю громкоговоритель. Быстро возвращаюсь в зал.

— Скоро сюда прибудем полиция, — объявляю в громкоговоритель. — Немедленно покиньте помещение, если не хотите быть арестованными.

Мое объявление моментально утихомиривает толпу, хотя 10 минут назад это не удалось сделать выстрелам в воздух. Народ тут же бросает бунтовать и сейчас бежит в сторону выхода. Начинается давка, но на это мне уже наплевать. Дверь с табличкой «Exit» они найдут.

Я подхожу к охранникам.

— Ребята, быстро покиньте клуб. Этой ночью вас тут не было и вы ничего не видели.

— Но… — начинает главный из них.

— Никаких «Но»! — рявкаю. — Через черный ход быстро все на выход пошли!

Больше они не возражают, а послушно бегут прочь. Остался последний охранник, который продолжает удерживать Кобру. Я запрыгиваю на ринг.

— Выруби его и уходи.

Он не задает лишних вопросов и не перечит, бьет в нужную точку на затылке мужчины и бежит к выходу. Я снимаю с джинс ремень и быстро перевязываю убийце руки.

Осталось последнее важное дело, надеюсь, я успею его сделать до появления полиции.

Я возвращаюсь в свой кабинет и останавливаю запись видеонаблюдения на всех камерах. Открываю архив с видео со всех боев и полностью удаляю его без возможности восстановления.

Теперь сейф. Достаю из него все секретное содержимое. Не придумав ничего лучше, я бросаю бумаги и деньги в мусорное ведро и поджигаю. Все, что касалось боев и нелегальных доходов, я хранил только в сейфе и нигде больше. В шкафах документы по «дневному» бизнесу, который я веду законно и за который плачу налоги. И когда урна уже догорает, я слышу за окном вой полицейской сирены. Долго они ехали на убийство.

Иду их встречать, как и полагается гостеприимному хозяину. Аж четыре машины стоят у входа.

— Я провожу вас к трупу и убийце, — говорю им.

Удалив запись видеонаблюдения, я лишился доказательства того, что Валеру смертельно ранил именно Кобра, а не, например, я, но на ринге валяется нож с отпечатками. Надеюсь, этого будет достаточно. Еще есть вариант, что он сам признает вину.

Кобра уже очнулся и дрыкается, пытаясь встать. Мой ремень сменяют наручники, несколько полицейских осматривают труп и место преступления.

— Майор Свиридов, — подходит ко мне один из приехавших полицейских. — Что тут произошло?

Я не успеваю открыть рот, как распахивается дверь и в зал залетает отец, а вместе с ним еще три человека. Я узнаю в них папиных сотрудников, которые, насколько мне известно, специализируются на уголовке. Папа все-таки больше по корпоративным спорам и арбитражу. Они все в костюмах и галстуках, что почему-то вызывает у меня смех.

А дальше все, как в тумане. Допрос длится шесть часов. Перед ним отцу и его команде дают на общение со мной полчаса. Я коротко излагаю все, как есть, и они быстро делают пометки в блокнотах, выстраивая линию защиты. У меня четыре адвоката, и по удивленным лицам полицейских я понимаю, что давно у них такого не было.

Я просто разрешил двум знакомым парням померяться силами на ринге в своем клубе — вот легенда для следствия, которую успели сочинить за полчаса папины адвокаты. Никаких нелегальных ставок, никаких подпольных боев, поставленных на поток, никаких скрытых от государства доходов. Я подозреваю, что в соседней комнате из Кобры без единого адвоката в прямом смысле слова выбивают совсем другие показания, а значит, дальше его слово будет против моего слова.

Кому поверит следствие?

Русская рулетка, черт возьми.

По итогам шестичасового допроса, я остаюсь свидетелем в этом деле. С меня берут обязательство о явке и отпускают домой, но я знаю, что в клубе будут проходить обыски. Наверняка вызовут на допросы моих сотрудников. Кобра ведь дал признательные показания и выложил им все, как есть.

— Пап, прости, — тихо говорю, когда мы выходим с допроса. Я не спал всю ночь, пережил жуткий стресс, но на удивление сна нет ни в одном глазу. Адреналин шпарит по венам, как бешеный.

Вместо ответа отец просто крепко меня обнимает.

— Я подвел вас всех… — скулю ему в шею.

— Не говори ерунды. Все будет хорошо, сынок.

— Пап, полно свидетелей… Мои сотрудники, зрители, которые постоянно приходили на бои… Мне завтра же выдвинут обвинение.

— Не выдвинут, — уверенно говорит. — Я все связи подключу. Не переживай, Миша, тебе ничего не грозит. Ты останешься свидетелем.

Отец отлично держится, но я все равно знаю, что он сильно нервничает. Успокаивает меня, вот только кто бы успокоил его самого?

Мы едем к Арсению. По его внешнему виду я понимаю, что он не спал.

— Ну что? — сходу спрашивает, когда видит меня с отцом и еще тремя адвокатами.

— Кобра дал признательные показания, его отправили в сизо. Я пока свидетель.

Сеня облегченно выдыхает.

А дальше мы разрабатываем детальный план. Все мои сотрудники, связанные с ночными боями, — от уборщицы и до главного бухгалтера, принимающего ставки, — не были оформлены официально. Я платил им зарплату в конверте, по штатному расписанию никого из них нет. Они выходили на работу после 9 вечера и только в те дни, когда проходили бои. То есть, с «дневными» законными сотрудниками они не пересекались.

Сеня поедет домой к каждому из них и предупредит никуда не ходить и ничего не говорить. Понятное дело, что если о чем-то знают больше двух человек, то это уже не секрет, но все же есть надежда, что никто из них трепаться не будет. В конце концов, никто не хочет загреметь в тюрьму за соучастие.

Что касается моих дневных сотрудников, то, естественно, они подозревают о том, что происходит в клубе по ночам, но воочию никогда не видели. Доказательств у них тоже не должно быть. Остаются менты, которым я платил взятки. Но за этих ребят я спокоен. Вот уж кто-кто, но они точно не станут трепаться, что брали от меня деньги и покрывали происходящее в клубе.

Зрители? Им тоже грозит определенное наказание за ставки на подобного рода мероприятия. Не думаю, что кто-то из них захочет открыть рот.

Но весь наш план, можно сказать, держится на соплях. Любое неосторожное слово от кого бы то ни было — и вот я уже не свидетель, а подозреваемый. А там недалеко и до обвиняемого. К тому же Кобра выложил все, как есть, а значит, следствие будет копать.

И оно, черт возьми, копает. Меня таскают с одного допроса на другой. В клубе обыски проходят по пятому кругу. Изымают все документы, все компьютеры, все записи с камер видеонаблюдения. Мне еще на руку играет, что у Тигра то ли не было семьи, то ли он не особо с нею общался. В общем, из-за его смерти никто особо не скорбит и не требует наказать всех виновных.

Идет время, а я так и остаюсь свидетелем по делу. И я догадываюсь, что это не просто так. Родители никогда мне не скажут, но я уверен, что они залили деньгами всю прокуратуру и весь следственный комитет — только бы я так и остался свидетелем.

В период всего этого ада я живу с ними. Информация о том, что в клубе сына Максима и Кристины Самойловых произошло убийство, уже просочилась везде, куда можно. Акции маминой строительной компании подешевели. Когда первое лицо организации, торгующейся на бирже, вдруг оказывается в эпицентре скандала, это неминуемо отражается на стоимости бумаг.

Ну а с какими глазами отец ходит в прокуратуру, следственный комитет и суды мне даже представить страшно. Все ведь понимают, что я до сих пор на свободе, только потому что мой отец не простой человек. Деньги и связи решают все, поэтому я так и остаюсь свидетелем. Мне даже страшно представить, сколько родители отвалили за то, чтобы я не получил никаких обвинений.

Этот ад длится четыре месяца. Отец говорит, что это еще мало. Клуб продолжает работать днем, как обычно, но факт убийства в его стенах распугал половину клиентов. В итоге мне ничего не остается, кроме как закрыть его и распустить весь персонал. По пальцам одной руки я могу пересчитать разы, когда я за 25 лет своей жизни плакал. Но когда я отдал ключи от клуба владельцу здания, в глазах выступили слезы. Я любил этот клуб.

Лиза? Я не видел ее все четыре месяца. Я сказал родителям, что мы расстались, оказалось, что они не знали.

— Это ваше дело, мы с мамой не вмешиваемся, — ответил отец. — Мы не препятствуем вашим отношениям. Если вы хотите быть вместе, то будьте.

— Не хотим, — довольно резко заявил ему.

Я не знаю, известно ли Лизе о том, что произошло в клубе и что его больше нет. Я думаю, она в курсе. Но ни разу не написала, ни разу не позвонила, ни разу не приехала. Я ведь действительно был на волоске от реального тюремного срока.

Можно ли считать это предательством?

Думаю, можно.

Я еду в офис к Илье обсудить его уже открывшийся ресторан в Лондоне. Он так и не смог найти управляющего своей мечты, поэтому сам проводит по полмесяца в столице Англии.

— Какие люди! — встает с кресла, чтобы поприветствовать меня.

Мы крепко обнимаемся.

— Рад видеть тебя на свободе, — смеется.

— Да уж, я тоже.

Илья ведет меня к большому дивану. Секретарша заносит нам два кофе и удаляется.

— Ты как? — участливо спрашивает, делая небольшой глоток.

— Все нормально. Я закрыл клуб. Ну, ты, наверное, знаешь.

Он кивает головой.

— Твое предложение о должности управляющего ресторана в Лондоне еще в силе? — я решаю не ходить вокруг да около и сразу задаю интересующий вопрос.

Илья тут же расплывается в довольной улыбке.

— Конечно, в силе. Там работы непочатый край, а я не могу уже по полмесяца проводить в Лондоне.

— Я теперь безработный и согласен принять твое предложение.

— А как же твой многострадальный диплом экономиста? — выгибает бровь.

— Я подарил его родителям.

Илья громко смеется, а успокоившись, принимается серьезно излагать мне суть дела. Ресторан открыт в центре Лондона в одном из деловых кварталов. Но пока что его посетители в основном русские, а надо привлечь и англичан. Для этого предстоит существенно поменять меню и запустить маркетинговую кампанию.

Мы проводим два часа за детальным обсуждением ресторана и дальнейших планов по его развитию. Ничего невозможного нет, но тот факт, что я ни черта не понимаю в ресторанном бизнесе меня сильно пугает. В Англии я был кучу раз и англичан знаю, но развивать ресторан в чужой стране — это серьезный вызов.

Илья тут же приступает к оформлению для меня рабочей визы. У него собственная недвижимость в Лондоне, он открыл бизнес и теперь является там работодателем, так что проблем не возникает, и через месяц я получаю разрешение на работу в Англии.

Мне грустно уезжать. Семью теперь черт знает сколько не увижу. Но они рады, что теперь я буду заниматься законными делами. Родители ни разу не упрекнули меня за то, что я так сильно их подставил, но все равно словами не передать, насколько я чувствую себя виноватым перед ними. И мне даже сложно представить, какую сумму они отстегнули, чтобы меня отмазать. Наверное, за эти деньги можно было купить квартиру в Лондоне.

Я провожу с семьей последние выходные. Мы едем в Золотой ручей к бабушке с дедушкой. Лизы с нами нет. Мне по-прежнему неизвестно, в курсе ли она всего, что со мной случилось. В глубине души мне хочется верить, что нет, но я понимаю, что это невозможно. Даже если ей не сказал папа, то наверняка донесли Ира или Леша.

Я принципиально не захожу в ее соцсети и не пытаюсь узнать, как она живет, не спрашиваю ничего о ней у семьи. Это не значит, что я ее больше не люблю. Нет, иногда мне кажется, что я не способен разлюбить Лизу. Нервотрепка со следствием закончилась, и теперь я снова остался наедине со своими чувствами. Они рвут душу в клочья, но я все равно не позвоню ей и не поеду к ней, как бы хреново мне ни было.

Я не выдерживаю и спрашиваю у сестры, в курсе ли Лиза случившегося со мной. Ира мнется в нерешительности, не зная, что мне ответить, а я молюсь, чтобы она сказала о том, что Лизе ничего неизвестно.

— Знает, конечно, — сочувственно на меня смотрит.

— Кто ей сказал?

— Да все мы. Она же еще у папы стала на полставки работать, видела твое дело в подробностях.

— Почему она мне даже не позвонила? — хрипло спрашиваю.

— Я не знаю, Миш… — сестра переминается с ноги на ногу. — Мы с Лизой не близкие подруги. Мне кажется, она думает, что ты не хочешь ее видеть.

Ощущение, что почва плывет под ногами.

— Но она все время про тебя спрашивает! — тут же поспешно добавляет Ира. — Ну, то есть, ей на тебя не наплевать. И она рада, что с тобой все обошлось!

Мне едва удается сдержать нервный смех. «Ей на тебя не наплевать». Буду теперь успокаивать себя этим. Когда мне было так погано, что я чуть не сдох, она обо всем знала и даже не позвонила, даже сообщения не прислала.

Благодаря клубу, у меня есть определенный запас сбережений, который позволит мне снимать квартиру в Лондоне. Не за 2900 фунтов, как тогда нашла Лиза, а существенно дешевле, но все же не в самом плохом районе английской столицы. Вдобавок я продаю обе свои машины. Да и Илья предложил зарплату значительно больше, чем я рассчитывал.

В понедельник рано утром я прощаюсь в Золотом ручье с семьей и еду к себе. Я зачем-то продолжал снимать квартиру, хотя во время следствия большую часть времени жил у родителей.

Мой самолет через три дня, и я начинаю неспешно собирать чемоданы. В квартире полно Лизиных вещей. Я так и не смог их выбросить после нашего расставания. Рука не повернулась. Иногда я брал какую-нибудь ее кофту и глубоко вдыхал запах айвы. Как гребанный наркоман.

Наркоман…

Воспоминание о биологической матери заставляет меня замереть. Я не был на ее могиле больше года, с того момента, как поехал в склеп после разговора с Ильей, который рассказал мне правду о моем усыновлении. В день ее рождения 18 августа я могилу не навещал, хотя мама звонила и просила меня это сделать. Теперь я уезжаю на неопределенный срок. Не знаю, следует ли мне навестить Викторию Степанову напоследок.

Думаю, нет.

Я продолжаю собирать вещи дальше, но они то и дело валятся из рук. Мои мысли сейчас не здесь, а в склепе семьи Степановых. В итоге я бросаю сборы, вызываю такси и еду на кладбище.

В середине марта тут сыро и холодно, как тогда в ноябре. Я кладу на могилу небольшой букет ее любимых тюльпанов, купленный где-то по дороге, и остаюсь смотреть на улыбающуюся мне с памятника Викторию.

Моя настоящая мама.

Как бы сложилась моя жизнь, если бы она не сделала с собой то, что сделала?

Я бы знал Лизу как падчерицу подруги моей матери.

Мы бы выросли вместе, и я бы с самого детства ее любил, а не обижал в попытках подавить в себе это чувство.

Я бы не резал ножницами ее платья и не обзывал обидными словами. Наоборот, я дарил бы Лизе цветы и говорил, что она самая красивая девочка на свете.

И не было бы у меня других девушек, кроме нее. Ни одна бы не сравнилась с Лизой в моих глазах.

Думаю, мы уже могли бы быть женаты. Каждую ночь я бы засыпал с Лизой, а каждое утро я бы с ней просыпался. И моя нирвана не закончилась бы никогда.

Все в наших жизнях было бы по-другому, не прыгни моя настоящая мать с крыши.

И все-таки…

Умереть — это лучшее, что Виктория Степанова могла для меня сделать.

По дороге с кладбища домой начинается сильный дождь, что почему-то опускает мое и без того плохое настроение ниже плинтуса. Собирать вещи для переезда в другую страну на постоянное место жительства оказалось морально тяжело. В отпуск чемоданы упаковываются с куда большим энтузиазмом.

Когда я собираю большую часть своих вещей, возникает вопрос, что делать с Лизиными. Мы расстались полгода назад, но даже ее зубная щетка до сих пор стоит в стаканчике вместе с моей. Не долго думая, начинаю сваливать ее барахло в мусорный мешок. Косметика, фен для волос, нижнее белье, которое я ей покупал, платье, несколько пар обуви… Собираю это все в пакет и спускаю в мусоропровод.

Вернувшись в квартиру, я падаю на кровать и просто смотрю в потолок. Ощущение — будто с Лизиными вещами я выбросил часть своей жизни. Хотя, наверное, так оно и есть. Я опускаю веки и под звук грозы за окном медленно проваливаюсь в сон.

Меня будит настойчивый звонок в дверь. Я подскакиваю на кровати, но не сразу понимаю, что звонят в мою квартиру. За окном уже стемнело, но ливень до сих пор идет. Тру ладонями лицо, пытаясь прогнать сон, и иду открывать.

На пороге стоит Лиза. Мокрая насквозь, тяжело дышит. Я сначала даже не верю своим глазам и несколько раз моргаю.

— Можно войти? — спрашивает, пытаясь отдышаться, будто после забега.

— Да-да, конечно, — отмираю и спешу раскрыть шире дверь, чтобы впустить ее в квартиру.

Лиза уверенно делает шаг в прихожую. Я поворачиваюсь к ней и еще раз удивленно осматриваю. На ней черные ботинки, черные джинсы и черный свитер. На улице хоть и плюсовая температура, но все же в середине марта в Москве очень холодно, а сейчас еще и гроза. Лиза без куртки, без зонта. Вода в прямом смысле слова стекает от ее макушки до самых пят и расплывается лужей по ламинату. По лицу размазана косметика, тушь потекла по щекам вместе с каплями дождя.

— Ты хоть собирался сказать мне, что уезжаешь!? — истерично восклицает.

Я несколько секунд стою в ступоре, все еще не веря в то, что это действительно Лиза. Ее грудь слишком сильно вздымается, по чему я делаю вывод, что она зла.

— Нет, — честно отвечаю на ее вопрос. — А должен был?

Лиза фыркает и издает саркастичный смешок.

— То есть, ты бы уехал, даже не попрощавшись со мной?

— Да, — пожимаю плечами.

И в этот момент ее глаза выражают столько боли, что сердце сжимается. Мы стоим, молча смотря друг на друга. Я замечаю, как дрожит ее верхняя губа. У Лизы всегда так бывает, когда она пытается сдержать слезы.

— А что ты хотела? — прерываю затянувшееся молчание. — Ты бросила меня, потому что не видела у наших отношений перспектив. Не захотела отказываться от своей комфортной жизни ради переезда со мной в другую страну. Когда у меня возникли серьезные проблемы, и я был на волоске от тюрьмы, ты мне ни разу не позвонила и не написала, даже не поинтересовалась, как я. А теперь ты заявляешься, как ни в чем не бывало, и предъявляешь претензии, что я уезжаю, не попрощавшись с тобой? Ты это серьезно?

— Я не звонила и не писала, потому что знала, что тебе это не нужно! — кричит. — Я знала, что ты не хочешь меня видеть. Да, я предложила тебе расстаться. Но ты просто взял и безразлично ушел, даже не попытавшись поговорить со мной!

— А что я должен был сделать? Упасть перед тобой на колени?

— Ну перед Виолеттой же ты чуть не падал! Ее ты умолял не расставаться с тобой! А когда об этом сказала я, ты молча развернулся и ушел!

Ее претензия повергает меня в такой шок, что я теряю дар речи. А Лиза, тем временем, продолжает:

— И да, я не писала тебе и не звонила, но я все время спрашивала про тебя у папы и Иры! Каждый гребанный день я начинала с того, что писала кому-то из них с вопросом, какие новости по твоему делу. А ты хоть раз спросил у кого-нибудь из них, как мои дела?

Я продолжаю молчать.

— Я знаю, что не спрашивал! — обвинительно бросает.

— Тебе не кажется, что мы немного в разных ситуациях находились? — наконец-то снова обретаю дар речи. — Ты в порядке и благополучии, а я на волоске от тюрьмы. Если бы что-то подобное случилось с тобой, и я бы об этом знал, то пришел бы к тебе и поддержал в трудную минуту! Несмотря на расставание, несмотря ни на что!

— А ты никогда не хотел, чтобы я поддерживала тебя в трудную минуту!

— Что за бред ты несешь!?

— Когда ты узнал об усыновлении, я хотела быть рядом с тобой! А ты сказал, что ненавидишь меня и ушел к своей Виолетте!

— Потому что у нас с тобой тогда были совсем другие отношения!

Вот же ей Виолетта покоя не дает, оказывается. Больше года прошло, как я расстался с этой девушкой и напрочь забыл о ее существовании, а Лиза до сих пор помнит.

— Как ты узнала, что я уезжаю? — перевожу тему.

— Папа сказал.

Лиза еще несколько секунд смотрит на меня, тяжело дыша, а потом накрывает лицо ладонями и начинает рыдать навзрыд. Я медленно подхожу к ней и опускаю руки на плечи. Ее свитер не только мокрый до нитки, но еще и очень холодный.

— Почему ты без зонта? И где твоя куртка?

— Я торопилась к тебе, — произносит сквозь рыдания. — Выбежала из дома в чем была.

— Ты можешь заболеть. Иди под горячий душ.

Я берусь за края свитера и тяну его вверх, чтобы снять с Лизы. Опускаюсь на корточки и снимаю с нее ботинки, затем расстегиваю джинсы и стягиваю их. Лиза, как тряпичная кукла, послушно поднимает руки и ноги, чтобы я раздел ее, при этом продолжает тихо плакать. Я подхватываю девушку на руки и несу в ванную. На ней остается белье. Я немного сомневаюсь, но в итоге снимаю и его. Включаю душ и делаю воду погорячее.

— Согрейся. Я приготовлю тебе чай. Чистое полотенце в шкафчике.

Я задергиваю шторку и выхожу из ванной. В прихожей собираю ее вещи и закидываю их в стиральную машину на кухне. Пока за стеной шумит вода, я завариваю чай с лимоном и медом. У Лизы слабый иммунитет и заболеть после такого дождя для нее раз плюнуть.

Она выходит из ванной минут через 15, завернувшись в полотенце. Садится на стул и смотрит на кружку с чаем, которую я для нее поставил. Я замечаю, что она плохо вытерла волосы, поэтому иду за новым полотенцем. Сажусь на стул рядом с Лизой и начинаю аккуратно вытирать волосы.

— Я просил тогда Виолетту не расставаться со мной, — тихо начинаю, — потому что она была последним барьером на пути к тебе. Я понимал, что наши с тобой отношения будут неправильны, поэтому цеплялся за все, что может помешать мне быть с тобой. Например, за Виолетту.

Лиза смотрит на меня из-под опущенной головы.

— Когда я тогда спросила, любишь ли ты ее, ты сказал, что любишь. Ее, а не меня.

— Я тебя обманул. Все, что я говорил и делал в ту новогоднюю ночь, было неправдой: от попыток удержать Виолетту до слов о том, что я люблю ее, а не тебя. Пей чай.

Лиза послушно делает глоток.

— Когда ты уезжаешь? — едва слышно спрашивает. Ее голос как будто сел.

— В четверг утром. Еще два полных дня я буду в Москве.

Лиза держит в руках чай и смотрит в одну точку на столе. По ее щеке стекает крупная слеза и падает прямо в кружку.

— Можно я поеду с тобой? — произносит дрожащим голосом.

Я поворачиваю на себя ее лицо и вытираю большими пальцами слезинки.

— Не плачь, пожалуйста, — тихо прошу. — Поверь, нет для этого поводов.

— Ты не ответил на мой вопрос.

Смотрит ровно мне в глаза.

— Не думаю, что это хорошая идея, — отвечаю, помедлив.

— Почему?

— Потому что мы расстались, Лиза, и это было правильно. Ну и еще потому что ты на самом деле не хочешь никуда ехать.

Ее верхняя губа снова начинает дрожать.

— Прошу тебя, не надо слез.

Забираю у нее кружку с чаем и сам подношу к ее губам.

— Лиза, выпей, у тебя может быть ангина.

Она делает медленные глотки, что помогает удержаться от новой порции рыданий. Чай уже наполовину остыл, поэтому Лиза быстро его допивает.

— Где мои вещи? Я поеду домой, — начинает суетиться.

— Я закинул их в стиральную машину.

— А другие мои вещи? Которые оставались у тебя.

— Я их выбросил несколько часов назад. — Произношу виновато. — Извини.

Лиза растерянно на меня смотрит.

— Оставайся сегодня у меня. До завтра твоя одежда высохнет.

Она коротко кивает головой, а я иду в комнату, чтобы подобрать для нее что-нибудь из своих вещей. Я еще не всю одежду упаковал, поэтому нахожу одну большую футболку, которая будет закрывать ягодицы.

Отдаю ее девушке и направляюсь в душ, где долго стою под струями воды, надеясь, что Лиза уснет до моего появления. У меня одна кровать, и нам придется спать вместе. Это не лучшая идея, учитывая, что мы расстались.

«Можно я поеду с тобой?», — вспоминаю ее слова, сказанные на кухне, и хмыкаю. Когда мне это уже не нужно, она захотела поехать со мной.

Я давно понял, что обижаться на кого-то — неблагодарное дело. У каждого человека своя правда, истина же где-то посередине. Так и у нас с Лизой. Я не держу на нее никаких обид. Надеюсь, и она на меня не держит. Нужно уметь расставаться с людьми.

Я тихо выхожу из душа, стараясь не разбудить Лизу. Достаю из стиральной машины ее одежду, вешаю на батарею в ванной, чтобы быстрее высохла, и иду в комнату. Лиза лежит на своей половине кровати, и я на секунду замираю, смотря на нее и вспоминая то время, когда мы были вместе, и она у меня оставалась.

Тихо залезаю под одеяло и по первому взгляду на лицо девушки понимаю, что она не спит. Так и есть. Лиза открывает глаза и смотрит на меня. Мы лежим всего лишь в полуметре друг от друга, но такое ощущение, что между нами тысячи километров.

Лиза осторожно тянется ко мне ладонью и кладет ее на мою щеку. Меня тут же простреливает сумасшедшее желание прижать к себе Лизу.

Что я и делаю.

Резким рывком притягиваю к себе и тут же целую. Лиза отвечает, прижимаясь ко мне всем телом. Я переворачиваю ее на спину и ложусь сверху, продолжая целовать. Тело охватывает мелкая дрожь: от желания, от предвкушения, от того, как сильно я по ней скучал.

Лиза целует меня так же жадно и отчаянно, как я ее. Наши руки блуждают по телам друг друга, я снимаю с нее футболку, она стягивает с меня боксеры. Ее запах проникает глубоко в легкие, и я зажмуриваюсь от удовольствия.

Где-то на задворках сознания я понимаю, что мы совершаем ошибку, но остановиться уже невозможно.

Моя голова лежит на Мишиной груди. Я слушаю его размеренное сердцебиение и вдыхаю запах кожи. Его пальцы путаются у меня в волосах. Казалось бы, все, как раньше.

Но не все, как раньше.

Он аккуратно перемещает мою голову на подушку и идет в ванную. В горле тут же образовывается тяжелый ком. Раньше Миша бы подхватил меня на руки и понес принимать душ вместе с ним. На мои шутливые протесты он бы серьезно ответил, что в мире большая нехватка пресной воды и в целях ее экономии нужно мыться вдвоем.

В душе мы бы занялись любовью еще раз, а потом вернулись счастливые в комнату и легли в кровать в обнимку. И уже когда бы я засыпала, Миша прошептал мне на ухо что-нибудь нежное, что заставило бы меня улыбнуться сквозь сон.

Теперь же я лежу в постели одна и слушаю шум воды, доносящийся до меня из ванной. В голову закрадывается мысль нагло взять и зайти к нему, но я все-таки не решаюсь.

Через 10 минут Миша возвращается, ложится рядом и смотрит в потолок. Мне хочется спросить, означает ли наш секс, что мы снова вместе, но я боюсь услышать от него честный ответ, поэтому молча ухожу в душ. Там рыдания накатывают на меня с новой силой. Я сажусь на белое чугунное дно ванны и опускаюсь лицом в колени.

Время идет, я не спешу выходить. На самом деле я надеюсь, что Миша забеспокоится, почему я так долго, и зайдет спросить, все ли в порядке. Мало ли, вдруг я тут утонула.

Но он, конечно, не приходит.

Когда я возвращаюсь в комнату, по размеренному дыханию Миши понимаю, что он уснул. Придвигаюсь к нему вплотную и обнимаю со спины. Мне все равно, что через два дня он уедет. Сейчас Миша в одной постели со мной, и я буду обнимать его, сколько захочу.

Утром я просыпаюсь в дичайшем страхе. Во-первых, я не обнаруживаю Мишу рядом, а во-вторых, понимаю, что мне сейчас придется одеться и уйти. С кухни доносится небольшой шум, по которому я делаю вывод, что Миша там. Сажусь на кровати и тру глаза, боясь встретиться с парнем.

Но он сам заходит в комнату.

— Доброе утро, — приваливается к дверному косяку, скрестив руки. Слегка улыбается.

— Привет, — пытаюсь растянуть губы в ответной улыбке.

— Я приготовил на завтрак твои любимые панкейки.

Сердце делает кульбит. Миша у плиты — редкость. Миша у плиты, готовящий мое любимое блюдо — еще бОльшая редкость.

— Ого, — только и могу вымолвить я.

Он отрывается от дверного проема и медленно направляется ко мне. На нем лишь серые спортивные штаны. Я жадно всматриваюсь в его сильный торс, покрытый татуировками, и особенно в слово Nirvana на груди. Миша садится на краешек постели, и я поднимаю глаза на его лицо.

— Лиза, — тихо начинает, — послезавтра я уезжаю.

Я быстро киваю головой, а он смотрит на меня, будто собирается что-то сказать, но не решается.

— Ты хочешь сказать, что сегодняшняя ночь ничего не значила? — догадываюсь.

— Сегодняшняя ночь значила для меня очень много, как и все ночи с тобой. Но я уезжаю. — Мгновение медлит. — Один.

От того, насколько твердо и решительно Миша произносит последние слова, по позвоночнику ползет холодный пот. И хоть я потеряла Мишу в тот же день, когда сказала ему о расставании, сейчас мне все равно больно. Потому что понимаю: теперь точно конец.

— Можно я побуду с тобой до твоего отъезда? — спрашиваю с дрожью в голосе.

Миша пристально смотрит на меня несколько секунд, явно не зная, что ответить. Я вижу по нему: он сомневается.

— Пожалуйста, Миша, — на глаза наворачиваются слезы. — Можно я останусь с тобой на эти два дня?

— Останься, — отвечает полушепотом.

Не спрашивая разрешения, я тянусь к нему и обнимаю. Миша обвивает мою талию одной рукой и зарывается в волосы на затылке. Слезы все-таки текут из глаз. Конечно, Миша их чувствует.

«Я знал двух влюбленных, живших в Петрограде в дни революции и не заметивших ее», — сказал в 1941 году Борис Пастернак в беседе с советским драматургом Александром Гладковым.

Эта фраза лучше всего описывает наши последние два дня.

Я пишу маме сообщение с просьбой забрать мою кошку к себе. Я пропускаю институт. Я забиваю на работу у папы. Я выключаю телефон, потому что не хочу отвлекаться ни на кого и ни на что. Каждую оставшуюся секунду до Мишиного отъезда я хочу провести с ним.

Эти два дня наш мир существует только из нас двоих. А что там за окном — не важно, не интересно. Хоть потоп, хоть война, хоть апокалипсис.

Миша целует меня, как в последний раз. Втягивает запах моей кожи, как будто хочет запомнить его навсегда. Чтобы, может быть, вспоминать одинокими вечерами, как я пахну. Миша не произносит вслух, но я чувствую: он прощается со мной. Каждое прикосновение его губ к моему телу говорит об этом.

— У тебя был кто-то, кроме меня, за это время? — отрывается от моей шеи и смотрит мне ровно в глаза. Я не могу удержаться от довольной улыбки. Все-таки он меня до сих пор ревнует.

— Нет, — честно отвечаю. — Никого не было.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Миша облегченно выдыхает и накрывает мои губы своими.

Я даже не представляю, как это — быть с кем-то, кроме Миши. Я скорее умру в окружении кошек, чем подпущу к себе другого мужчину.

Полгода наших отношений были раем и адом одновременно. Я постоянно думала о том, что у него до меня было много девушек. Миша у меня первый, а я у него миллионная. Виолетта еще не выходила из головы. Воспоминание о том, как он в новогоднюю ночь умолял ее не уходить, отлилось в моей памяти гранитом.

Я никогда не страдала заниженной самооценкой, но тут просто не могла не сравнивать себя с ней. У Виолетты на лбу было написано, что в постели она, как порноактриса. А я девственница, которая ничего не умеет. Мне все время казалось, что Мише со мной скучно, не интересно, что я не даю ему в сексе то, что он хочет…

«Дурочка», — сказал он мне, когда однажды я призналась в своих переживаниях.

Со временем я, конечно, успокоилась. Да и Миша эту самую порноактрису во мне очень быстро пробудил и вытащил наружу. Но все равно тень Виолетты, как будто была рядом.

Невыносимо больно смотреть, как он собирает вещи. Я сижу на широком подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрю, как Миша безразлично достает из шкафа одежду и бросает ее в чемодан. Вдруг резко замирает и смотрит на полку со шмотками, будто увидел там привидение. Медленно тянется рукой и достает какой-то синий предмет. Я прищуриваюсь и узнаю в нем свой новогодний подарок, который вручила ему в ту ночь, когда разлучила с Виолеттой.

Миша поворачивает голову в мою сторону и вопросительно смотрит.

— Ты до сих пор не открыл его? — в моих словах сквозит обида.

— Нет. Тогда я забросил его в шкаф, а потом забыл.

Я хмыкаю.

Миша тянется раскрыть упаковку.

— Подожди, — останавливаю его голосом.

Он снова смотрит на меня.

— Открой в самолете. Сейчас не надо.

Миша медлит пару секунд, а затем убирает синий сверток в рюкзак.

Я продолжаю наблюдать за ним. Мы не обсуждаем наше будущее, но оба понимаем, что это окончательное расставание. Миша уедет в Лондон и будет строить там новую жизнь. Я останусь в Москве, окончу через несколько месяцев бакалавриат и поеду в Женеву поступать в магистратуру. Туда же, где учился папа. Проучусь там два года и вернусь в Москву, чтобы работать в его фирме.

Я хочу поехать с Мишей, но даже не заикаюсь об этом. Он ясно дал понять, что уедет один.

Интересно, какой будет наша дальнейшая жизнь? Общаться мы не будем, это я точно знаю. Миша из тех людей, которые считают, что уходя надо уходить. Но ведь однажды мы с ним встретимся. На папином юбилее, например. Или на Ириной свадьбе. Или на бабушкиных похоронах.

Тянусь рукой к золотой цепочке со словам Nirvana на шее, которую он подарил мне на день рождения год назад.

— Ты будешь кого-то еще называть своей нирваной? — вдруг спрашиваю и чувствую, как слезы наворачиваются.

Миша застывает с джемпером в руках. Медленно поднимает на меня взгляд и смотрит бесконечные несколько секунд. Затем бросает его в чемодан и подходит вплотную ко мне. Я инстинктивно подаюсь назад, вжимаясь спиной в окно.

— Моей нирваной всегда была, есть и будешь только ты, — произносит, глядя мне ровно в глаза.

Миша никогда не говорил мне фразу «Я тебя люблю», но я поняла это, когда он сделал татуировку.

От кома в горле и накатывающих слез, становится трудно дышать. Миша заправляет мне за уши волосы и берет в ладони мое лицо. Склоняется и целует в губы. Сначала нежно, потом сильнее. Я обнимаю его за шею, обхватываю ногами торс. Миша снимает меня с подоконника и несет к постели. И снова я в каждом прикосновении его губ чувствую, что он со мной прощается.

В ночь перед его отъездом я не смыкаю глаз. Смотрю на тусклую луну в окне и слушаю шум дождя, который не прекращался все эти два дня. Как будто даже погода плачет из-за нашего расставания.

— Я провожу тебя в аэропорт, — говорю Мише утром, как только звенит его будильник.

— Не надо.

— Почему?

Миша тяжело вздыхает.

— Потому что это усложнит все еще больше.

— Но я хочу проводить тебя, — голос уже срывается.

— Проводи до такси.

Миша встает с постели и направляется в душ. Я остаюсь сидеть на кровати и глотать слезы.

Это худшее утро в моей жизни. Смотреть, как Миша упаковывает последние вещи — ножом по сердцу. За завтраком кусок в горло не лезет ни ему, ни мне. Через час приезжает хозяин квартиры, и Миша отдает ему ключи.

Когда мы спускаемся с чемоданами вниз, мое сердце стучит так, что заглушает все вокруг: дождь, шум машин, голоса прохожих. Мне трудно дышать, меня тошнит (Лиза не беременна — примечание автора), я, кажется, чуть ли не теряю сознание.

— Ну ты чего? — Миша замечает мое полуобморочное состояние.

Такси вот-вот приедет.

Я цепляюсь пальцами за его пальто. Миша поправляет на мне свою куртку, я ведь примчалась к нему, в чем была, когда папа позвонил и спросил, в курсе ли я, что Миша уезжает.

Холодный ветер бьет меня по лицу, снося слезы к вискам.

— Миша, — задыхаюсь, — может, мы могли бы… Я бы приехала…

Он крепко зажмуривает глаза.

Во двор заезжает желтый автомобиль и останавливается возле нас. Сердце падает вниз.

— Миша, пожалуйста… — шепчу.

Он резко притягивает меня к себе и целует. Крепко, жадно. Как целуют в последний раз. Как целуют, когда прощаются навсегда. Я все еще цепляюсь пальцами за края его пальто, хоть руки и одеревенели без перчаток.

Таксист нетерпеливо сигналит.

Моя жизнь останавливается.

Миша прерывает поцелуй, отстраняясь от меня. Смотрит в мое лицо так, будто пытается запомнить его напоследок.

— Я тебя люблю, — шепчу одними губами.

Но он лишь застегивает на мне до конца молнию своей куртки и, как в стихотворении Анны Ахматовой, говорит:

— Не стой на ветру.

Я медленно пробираюсь в салон самолета сквозь очередь из других пассажиров. Не сосчитать, сколько раз я летал этим рейсом «Москва-Лондон». Но первый раз я лечу в любимую столицу Англии с таким большим грузом на душе.

Впереди — неизвестность. Позади — дом, семья, любовь.

Я занимаю свое место у иллюминатора в эконом-классе. Пристегиваю ремень и смотрю, как специальная машина поливает крылья самолета. Салон постепенно полностью заполняется пассажирами, рядом со мной садится почтенная дама в летах, и стюардессы приступают к рассказу о правилах безопасности на борту.

Я тянусь к своему рюкзаку под впереди стоящим креслом, достаю оттуда наушники, телефон и Лизин подарок. В плеере начинает играть музыка, самолет разгоняется, и я с учащенным сердцебиением снимаю синюю подарочную бумагу.

Это ее дневник. Тот самый, который я прочитал однажды лет в 14. Она писала в нем, что мечтает, чтобы папа был вместе с ее мамой.

Я застываю на несколько секунд, держа в руках толстую тетрадь в твердом переплете. Тогда, когда я читал ее, она была исписана примерно на четверть. Сейчас же в ней нет пустых страниц.

Сглотнув ком в горле, я открываю дневник и сразу вижу обращение ко мне, приклеенное к первой странице:

«Миша, я знаю, что в детстве ты читал мой дневник. Ты тогда бросил его на кровати, хотя я, уходя из своей комнаты, оставила его в ящике стола. Кроме тебя, больше никто не мог его трогать. Но то было очень давно, когда я писала сюда свои детские переживания о родителях. Потом мои мысли кардинально изменились.

Потому что их занял ты.

Здесь 320 страниц, из которых 200 — о тебе.

Я хочу, чтобы ты прочитал их».

Не дыша, я открываю 120 страницу, пронумерованную Лизиной рукой, и вижу дату шестилетней давности. Мне тогда было 20 лет, а ей 16.

«Дорогой дневник!

Сегодня я узнала, что папа и Кристина усыновили Мишу. Я не могла поверить, когда нашла в папином сейфе свидетельство о его усыновлении. Это был синий лист с российским гербом. Я перечитывала его снова и снова и не могла поверить, что это правда. А потом я услышала за окном рев мотоцикла. С таким хамством и неуважением к прохожим может ездить только Миша. Я быстро убрала свидетельство в сейф, закрыла его и заторопилась на выход из квартиры, но распахнулась дверь и зашел ОН. Не один, а с какой-то рыжеволосой красоткой. И… Я заплакала у него на глазах.

Ненавижу себя за эту слабость. Я ведь давно поклялась, сама себе, что Миша никогда не увидит, как я плачу! Я выбежала в подъезд, а он помчался за мной. Догнал меня на лестнице, прижал к стене и вдруг стал спрашивать, кто меня обидел. А я смотрела на него и поверить не могла, что он и правда никакой мне не брат. И глядя на Мишу, я поняла, что он не знает правду. Папа и Кристина всю жизнь скрывают ее от него.

Это до сих пор не укладывается в голове. И чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что и я никогда не смогу рассказать Мише правду, как бы он меня ни обижал и что бы он мне ни говорил. Ведь это так сильно его ранит! Он так любит папу и Кристину, и Иру с Лешей. Меня только не любит, но это мне уже кажется сущей ерундой. Вся наша с ним война теперь мне кажется такой не важной по сравнению с тем, что я сегодня узнала.

Нет, я совершенно точно никогда ему не скажу. Хотя знаешь, дорогой дневник, когда я плакала в подъезде и смотрела на Мишу я вдруг подумала, что он очень красивый. И еще мне так хочется посмотреть его татуировки! Но он ведь никогда мне не разрешит. Интересно, он их делает просто так или они для него что-то значат?».

Я закрываю дневник, чтобы перевести дух. Горло будто стягивает колючей проволокой. Я думаю отдышаться и продолжить читать дальше, но не тут-то было. В плеере начинает играть «Богемская рапсодия» группы Queen. Под нее был наш с Лизой первый и единственный танец.

Я откидываю голову на спинку сиденья и закрываю глаза, мысленно перемещаясь в один из самых счастливых дней в своей жизни, только сейчас осознавая, насколько эта песня оказалась для меня пророческой.

Лондон встречает меня еще большим ливнем, чем был все эти два дня в Москве. Я получаю багаж, ловлю такси и еду по адресу квартиры, которую снял, еще находясь дома. Рискованно, конечно, арендовать жилье только по фотографиям, но я не хотел селиться в гостинице и ходить на осмотры квартир. Некогда этим заниматься, нужно работать.

Я смотрю в окно автомобиля на серую, залитую дождем столицу Англии, и совсем не чувствую того восторга, который испытывал каждый раз, когда сюда приезжал. Сейчас вместо красивых зданий перед моими глазами по-прежнему Лизин дневник.

Я прочитал его весь в самолете. Все ее мысли, все ее чувства на протяжении тех лет, что она меня любила, а я даже не подозревал об этом. Она в подробностях описала мою аварию тогда на гонке со Змеем и как приходила ко мне в больницу. Иногда мне кажется, что я до сих пор чувствую ее слезы на своей руке. Я ведь так и не сказал ей, что не спал тогда и все слышал.

Больше половины жилой недвижимости в Лондоне была построена в первой половине XX века. Я снял квартиру в такой. Это небольшие двух- или трехэтажные домики, идущие ровной линией по улице. От тротуаров они ограждены небольшими калитками, за которыми находятся ступеньки, ведущие к деревянной двери подъезда.

Пожилой хозяин выходит на улицу сразу, как я достаю из багажника чемоданы. Седовласый мистер Дженкинс, вежливо улыбаясь, сопровождает меня на последний, третий этаж. На лестничной площадке всего две квартиры. Левая дверь темно-коричневого цвета — моя.

Мистер Дженкинс отпирает ее ключом, и я сразу попадаю в просторную гостиную точно, как на фотографиях. Напротив большого мягкого дивана находится телевизор, по бокам от него книжные шкафы, у окна большой круглый стол для семейных обедов.

Спальня маленькая, но меня устраивает. Кровать, шкаф и комод помещаются, а больше мне и не надо. Далее мистер Дженкинс показывает мне кухню, довольно просторную, но с небольшим столом на двоих, и ванную. По русским меркам я снял двухкомнатную квартиру, но у англичан гостиная не считается комнатой, поэтому по местной системе оценивания у меня однушка.

— Мне все нравится, — отвечаю с улыбкой мистеру Дженкинсу.

Мы подписываем договор аренды, и я отдаю ему оставшуюся часть денег. Задаток я перевел ему, еще находясь в Москве.

Так начинается моя жизнь в английской столице.

До ресторана Ильи от моего дома добираться 20 минут на общественном транспорте. Мне как человеку, который с 18 лет всегда ездил на собственном автомобиле, а до 18 лет с личным водителем, нанятым родителями, каждое утро и каждый вечер садиться в автобус, мягко говоря, непривычно. Конечно, я пользовался общественным транспортом Лондона, когда приезжал сюда как турист, но это было, скорее, из любопытства.

Но по-другому тут никак. Иметь в английской столице свою машину возможно, но очень дорого и невыгодно. Именно поэтому все британцы ездят или на общественном транспорте, или на велосипедах.

Вот возможно ли представить, чтобы в России депутат Госдумы ехал утром на работу на велосипеде? Скорее мир перевернется, чем российский слуга народа пересядет с «Мерседеса» с мигалкой на велосипед.

А тут это в порядке вещей. Каждое утро деловые дядьки в костюмах и галстуках — политики или бизнесмены — едут на работу на двухколесных конях с педалями. На голове обязательно каска, за плечами рюкзак.

Все мое русское существо вопит о том, что передвигаться по городу на велосипеде — это дико, но в итоге я сдаюсь и покупаю его. Автобусом пользуюсь только в дождливые дни.

В Лондоне много наших соотечественников. То и дело на улице можно услышать русскую речь. По одежде сразу становится понятно, кто перед тобой: зажравшийся сынок богатых родителей с Рублевки или эмигрант, приехавший сюда в поисках лучшей жизни. Иногда я задумываюсь, к какой из этих двух категорий отношусь сам.

По разговорам с Ильей я понимал, что работы будет много, но чтобы настолько… Да, ресторанный бизнес — новая для меня сфера, но даже будучи новичком я понимаю, в какой его заведение заднице. Он слишком русский. Не по меню и кухне, а по интерьеру и атмосфере в нем. Вот сюда и ходят только русские. Но не олигархи, а именно эмигранты.

За неделю я готовлю концепцию по изменению ресторана и в виде презентации отправляю ее Илье. Нужно сделать заведение в британском духе: с портретами Beatles и Queen на стенах. Убрать эти торжественные белые скатерти и оставить столы просто деревянными. И посуду заменить надо. Из таких фарфоровых тарелок в Англии ест разве что королевская семья, а не обычный средний класс, который хочет привлечь Илья.

На самом деле Токарев это все и без меня знает, но, видимо, за кучей забот в Москве ему совсем некогда было заниматься развитием лондонского заведения. Илья одобряет мою концепцию, и я нанимаю бригаду рабочих, которые за несколько недель полностью меняют дизайн заведения внутри. Пока ресторан стоит закрытый на ремонт, я нахожу нового шеф-повара. Он араб, но родился и вырос в Лондоне. Вместе мы разрабатываем меню, вводим отдельную линейку завтраков и ланчей, а также напитки и еду на вынос.

И еще мне не нравится название. Ток. Англичане могут его прочитать, но если в русском языке название «Ток» имеет смысл, то в английском эти три буквы ничего не означают. Но у Ильи бзик, что он называет все свои заведения в честь себя любимого. В итоге я предлагаю ему альтернативу: «Eat&Talk». Последнее Talk произносится как «ток». Скрипя душой, он соглашается.

Когда обновленный ресторан открывается, я нанимаю smm-менеджера и таргетолога. Первый создает и ведет страницы заведения во всех популярных социальных сетях, а второй их продвигает.

Грамотная реклама в интернете, близость к нескольким крупным учебным заведениям и обновленный дизайн делают свое дело. По утрам к нам забегают студенты и офисные работники, чтобы взять кофе и сэндвич на вынос, в обед они же приходят на ланч, вечером у нас собираются молодежные компании, чтобы выпить пива и съесть бургер.

Это немного не то, что изначально хотел Илья. Он хотел именно ресторан, в котором бы собирались семьи или деловые партнеры. Но такие сюда не ходили, а аренда, коммунальные платежи и зарплаты персоналу обходились Токареву в кругленькую сумму. Моя же концепция, хоть и отличается от его видения, но приносит прибыль. В итоге он с ней соглашается.

Я ухожу в работу с головой. Сначала требуется много сил и времени на ремонт и обновление, потом на то, чтобы все работало, как часы. За первые полгода у меня нет ни одного выходного. Да они мне и не нужны, мне некуда и не с кем тут ходить.

В августе ко мне в гости на неделю приезжает семья. Родители останавливаются в отеле, Ира с Лешкой у меня. Сестре я уступаю свою комнату, а с братом мы спим на раскладном диване в гостиной. Когда мама видит, какая у меня, по ее мнению, маленькая квартира, она тут же заявляет, что они с папой купят мне нормальную, но я категорически отказываюсь. Родительница ни в какую не хочет уступать, поэтому мне приходится даже немного поругаться с ней.

Ира рассказывает мне про Лизу. Она окончила бакалавриат и поступила в магистратуру в Женеву, как и планировала. Сейчас она в Испании у бабушки с дедушкой, а в сентябре поедет в Швейцарию.

Мы не общаемся. Я не звонил Лизе, когда приехал, не поздравлял ее с днем рождения в конце апреля и с окончанием университета в конце июня. Иногда я вспоминаю ее слова, сказанные мне в наши последние два дня, о том, что она хочет поехать со мной. Но все равно не звоню ей, не пишу и не зову.

У нас всегда все было сложно. Сначала она тайно любила меня, а я об этом не знал. Потом я любил ее, а она просто позволяла мне это делать. Затем она не захотела менять свою комфортную жизнь ради нашего совместного будущего. Когда у меня произошли серьезные проблемы, ее не было рядом. За два дня до отъезда она пришла со словами: «Люблю тебя, хочу с тобой», но это уже было не нужно мне.

Я не разлюбил Лизу. Но я отпустил ее.

Когда начинается сентябрь, я изредка захожу в ее соцсети. Листаю фотографии веселой студенческой жизни и искренне надеюсь, что она на самом деле так же счастлива, как на фото.

Я по-прежнему работаю семь дней в неделю, но уже не потому что работы очень много, а просто чтобы чем-то себя занять. Я замечаю взгляды девушек в свою сторону, со мной часто пытаются познакомиться посетительницы кафе, пишут на салфетках свои номера и просят официантов передать мне, но ни одна из них меня не цепляет. А беспорядочного секса в моей жизни было слишком много, я им уже сыт по горло.

Ну или мне нужен толчок для того, чтобы вступить в отношения с девушкой. Этим толчком становится одна фотография в Лизином инстаграме, на которой она отмечена. Ее обнимает парень, а она смеется. Кадр не постановочный, а сделанный в моменте. Я перехожу в аккаунт человека, разместившего фото, и вижу у него еще несколько таких фотографий с Лизой. Парня зовут Лукас, и он ее однокурсник.

И хоть Лиза сама не выкладывает к себе фотографии с этим Лукасом, вполне очевидно, что у них близкие отношения. Не долго думая, я лайкаю все их совместные снимки.

На Новый год я еду в Россию. Лиза тоже приезжает, но мы не встречаемся с ней. И это до ужаса странно — находиться с ней в одном городе, но не увидеться. В какой-то момент меня даже начинает ломать, и я едва не срываюсь к ней. Просто чудом удерживаю себя в последний момент. Когда возвращаюсь в Лондон, снова погружаюсь с головой в работу.

Со временем я замечаю, что в наше кафе регулярно ходит одна и та же девушка. У нас уже много постоянных посетителей, но она отличается от них тем, что приходит в определенные дни и в определенное время. А именно по понедельникам, средам и субботам ровно с 14:00 до 17:00. Девушка всегда садится за один и тот же столик, если он свободен, достает книги, больше похожие на учебники, и вдумчиво их читает, выделяя что-то важное маркерами.

Она британка, это сразу видно. У нее рыжие волосы, зеленые глаза, а лицо слегка покрыто веснушками. Носит кеды и джинсы, на плече всегда рюкзак.

Я знакомлюсь с ней. Не специально, как-то само собой выходит. Однажды на работу не выходят сразу три официанта: двое заболели, а третий неожиданно решил уволиться. Наплыв клиентов большой, и мне самому приходится взять в руки поднос. И это как раз суббота, когда приходит она. Садится за свой любимый столик у окна и достает из рюкзака книги. Не дожидаясь когда она подзовет официанта, я приношу ей то, что она всегда заказывает: средний капуччино и клаб сэндвич.

— Но… — растерянно поднимает на меня зеленые глаза. — Я же еще не делала заказ.

— Наше заведение научилось предугадывать желания клиентов, — слегка улыбаюсь ей.

Она удивленно на меня смотрит, а я улыбаюсь еще шире.

— Простите, — продолжаю. — Но вы разве хотели заказать что-то другое?

— Нет, я хотела заказать ровно то, что вы принесли, но все-таки, как вы узнали? — она переводит взгляд на мой бейджик. — Майкл.

Я пожимаю плечами.

— Вы всегда заказываете одно и то же. Я давно заметил.

— Боже, — закатывает глаза. — Как же я предсказуема!

Я ставлю перед ней заказ.

— А знаете, что? — смотрит на меня с дерзостью. — Я не хочу капуччино и клаб сэндвич. Принесите мне, пожалуйста, чизкейк и апероль.

— Апероль у нас только алкогольный, — осторожно замечаю.

— И это прекрасно!

Смеясь, я ставлю капуччино и клаб сэндвич обратно на поднос, а через пять минут возвращаюсь к посетительнице с чизкейком и коктейлем. Девушка опрокидывает в себя четыре апероля подряд, будто пытается кому-то что-то доказать, из-за чего слишком напивается и с трудом поднимается на ноги.

Пьяные посетители у нас не редкость, но по этой девушке видно, что она редко берет в рот алкоголь, и я как будто чувствую ответственность за то, что она пьяна. Быстро забегаю в свой кабинет, беру рюкзак, снимаю бейджик, говорю старшему по залу, что ухожу, и спешу на улицу за этой посетительницей.

— Давай я провожу тебя? — догоняю ее на углу. — Где ты живешь?

Боже, она еле на ногах стоит.

— Да тут, в паре кварталов, — машет рукой вперед.

— Пойдем, — беру ее под руку и веду.

Она не сопротивляется, но видно, что ей некомфортно. От моего прикосновения она сначала дернулась, а потом будто разом протрезвела.

— Как тебя зовут? — спрашиваю, чтобы как-то прервать неловкую тишину.

— Эмили, — отвечает, помедлив.

Я чувствую, насколько она напряжена. Как будто боится меня. Поэтому решаю больше не лезть к ней с разговорами и молча довожу ее до дома. Она действительно живет в паре кварталов.

Она не приходит в понедельник, как должна была, и не приходит в среду. Нет ее и в субботу. Меня это почему-то задевает. Как будто я чем-то провинился перед ней, хотя это не так.

Но через две недели она приходит. Я разговариваю с барменом, и она прямиком направляется ко мне.

— Привет, Эмили, — удивленно на нее смотрю. Бармен в этот момент отходит.

— Слушай, — неуверенно начинает. — Извини за тот раз. На самом деле я не пью.

— Все в порядке.

Она мнется в стеснении, и я замечаю, как слегка краснеют ее щеки.

— Может, выпьем кофе как-нибудь? — вдруг спрашивает.

Я вижу, как тяжело ей это дается. Она будто делает над собой усилие, чтобы пригласить меня на этот кофе.

— Знаешь, в нашем заведении далеко не самые вкусные клаб сэндвичи, увы. Тут неподалеку есть одно местечко. Ты будешь в восторге от их клаб сэндвичей.

Она смеется, а я снимаю с себя бейджик, быстро бегу в кабинет за рюкзаком и выхожу к ней.

Эмили родом из Шотландии, ей 23 года, и она приехала в Лондон изучать историю искусств в магистратуре. С ней легко общаться на отвлеченные темы, у нее есть чувство юмора, и она очень милая. Что еще нужно?

Поэтому я целую ее в этот же вечер. Когда я касаюсь ее губ своими, нас обоих будто бьет током. Не знаю, от чего дергается Эмили, но я дергаюсь от того, что вдруг вспоминаю губы Лизы. Вдыхаю запах Эмили и вспоминаю Лизин.

Но я все равно продолжаю целовать Эмили. Пожалуй, даже еще настойчивее. Наверное, чтобы выбросить Лизу из головы.

Мы начинаем встречаться. Это вряд ли можно назвать отношениями в классическом понимании. Я не хожу на встречи с ее друзьями, не еду с Эмили в Шотландию к ее семье на длинные праздники и не прихожу к ней, когда ее навещают тетя с дядей. Также я не предлагаю ей познакомиться с моей семьей, когда родители, Ира и Леша снова приезжают ко мне в гости.

Мы живем по отдельности, но два-три раза в неделю проводим время вместе. Или она у меня остается, или я у нее. У Эмили примерно такая же небольшая съемная квартирка, как и у меня.

Мы не особо много говорим о личном. Я не знаю, как она жила до Лондона и сам не рассказываю, как жил в России. Мы обсуждаем ее учебу, мою работу, какие-то текущие важные новости Англии и мира, смотрим по вечерам фильмы и не строим никаких планов на совместное будущее.

Спустя больше полугода таких отношений, Эмили не выдерживает.

— У меня к тебе несколько вопросов, Майк, — мы сидим на моей кухне и едим пасту болоньезе, которую Эмили приготовила.

— Каких? — нанизываю спагетти на вилку.

— Расскажи о своей семье?

Я на секунду замираю.

— В смысле? Что именно?

— Что угодно. Просто мне интересно узнать о твоей семье.

Я оставляю вилку на тарелке, тянусь к салфетке, вытираю губы. Делаю все медленно, почему-то оттягивая момент рассказа.

— Я усыновленный ребенок, — говорю громко и четко.

Лицо Эмили вытягивается в удивлении. Несколько секунд она хлопает глазами, а я понимаю, что впервые с того момента, как узнал правду, вот так просто взял и сказал ее вслух постороннему человеку, как будто быть усыновленным — это что-то само собой разумеющееся.

— Усыновленный? — переспрашивает.

— Да. Меня усыновили, когда мне было три года.

— А почему? — осторожно уточняет.

— Моя настоящая мама погибла, отца у меня не было, и подруга моей родной матери усыновила меня. У меня родители, одна младшая сестра и один младший брат. Папа адвокат, а у мамы строительный бизнес. Сестра учится в университете на факультете политологии, а брат еще в школе.

— И ты всегда знал, что тебя усыновили?

— Нет, я узнал об этом несколько лет назад.

— То есть, ты думал, что они твои настоящие родители? — продолжает допрос.

— Да.

— И у тебя даже подозрений не возникало?

— Нет. Меня любили и растили, как родного ребенка.

По ее лицу видно, что она все еще удивлена.

— Ладно, — продолжает. — Следующий вопрос. Почему ты решил переехать из Москвы в Лондон?

— У меня случились крупные проблемы, из-за которых я потерял свое любимое дело. Мне больше нечем было заниматься в Москве, а мой друг владел рестораном в Лондоне. Ну и он предложил мне стать управляющим. Я согласился и переехал.

Эмили удовлетворенно кивает головой.

— Еще один вопрос. — Смотрит ровно мне в глаза. — Как ее зовут?

— Кого? — не сразу понимаю я.

— Девушку, которая стоит между нами.

Теперь моя очередь удивляться.

— Да брось, Майк, — слегка смеется. — Я же не тупая и прекрасно чувствую, что есть другая девушка, из-за которой ты не можешь сблизиться со мной.

Я медлю пару десятков секунд. Весь вид Эмили говорит о том, что она ждет от меня ответа.

— Ее зовут Елизавета, — отвечаю. — Элизабет по-английски.

— Надо же, как наша королева.

Я хмыкаю.

— Как вы с ней познакомились? — снова пристально смотрит.

— Я всегда знал ее.

— В смысле? — не понимает.

— Я знаю ее всю свою жизнь. Я не помню себя без нее.

Эмили с пониманием кивает.

— Почему вы расстались?

Мне уже не нравится отвечать на ее вопросы. Они слишком личные и они слишком бередят раны.

— Слушай, давай есть?

Я снова берусь за вилку и начинаю нанизывать спагетти.

— У меня осталось всего два вопроса! — она накрывает мою ладонь своей, останавливая попытку намотать пасту. — И я обещаю, что отстану от тебя!

Я нетерпеливо смотрю на нее.

— Так почему вы расстались?

— Из-за определенных обстоятельств.

— Каких?

— Это и есть второй вопрос?

— Нет, это уточнение первого.

— Важных, — отвечаю резко. — Были очень важные обстоятельства, из-за которых мы расстались.

— Хорошо, — быстро кивает. — И теперь последний вопрос, Майк. Какая из всех твоих татуировок посвящена ей?

Я замираю. Эмили слегка склоняет голову на бок и пытливо смотрит в ожидании. По моему растерянному виду она понимает, что на ее вопрос есть ответ.

— Нирвана, — тихо срывается с губ.

Эмили печально улыбается.

— Ты называл ее своей нирваной, верно?

— Да.

Девушка еще смотрит на меня несколько секунд, а затем возвращается к своей тарелке с пастой. Я делаю то же самое, но аппетит уже пропал.

Прошло уже больше полутора лет с тех пор, как я уехал из России. Все эти полтора года я не видел Лизу и не общался с ней. От семьи я знаю, что она завершает учебу в магистратуре и летом возвращается домой. Будет работать у папы. Про ее личную жизнь мне никто ничего не рассказывает, а сам я перестал заходить и к ней, и к тому парню. Она так и не выложила с ним ни одной фотографии на тот момент, когда я последний раз открывал ее соцсети.

Иногда Лиза снится мне. Тогда я просыпаюсь среди ночи, достаю из тумбочки ее дневник и снова читаю, хотя уже знаю его наизусть. Периодически меня начинает ломать по Лизе. Хочется все бросить и поехать к ней. Хотя бы просто увидеть одним глазком.

— Ну а что насчет тебя? — спрашиваю Эмили, силой заставляя себя перестать думать о Лизе. — Кто твой бывший парень и почему вы расстались?

— Его звали Гарри, мы были одноклассниками, и мы не расставались.

— Тогда почему вы не вместе?

— Он умер три года назад.

Ответ Эмили заставляет меня оторвать взгляд от тарелки и посмотреть на нее.

— Автокатастрофа, — отвечает на мой немой вопрос. — Я была за рулем. Не справилась с управлением и въехала в дерево. Он погиб, а я выжила. — Девушка на секунду замолкает. — Ты стал первым за три года, кого я смогла подпустить к себе. Все вокруг твердят мне, что моя жизнь продолжается, несмотря на смерть Гарри. Наверное, это так и есть. Вот попыталась построить новую жизнь с тобой, но выходит хреново.

Я ничего не отвечаю Эмили, и пасту мы доедаем в тишине.

Мы не расстаемся после этого разговора, но и не особо сближаемся. Все остается так же, как и было: встречи два-три раза в неделю, разговоры обо всем на свете и ни о чем конкретно, секс.

Так проходят еще несколько месяцев. Иногда мне кажется, что мы с Эмили — это две одинокие души, которые случайно встретились. Вот только от этой встречи мы не перестали быть одинокими. Я по-прежнему часто думаю о Лизе, вспоминаю ее лицо, голос, смех. И я так и не разлюбил ее.

У меня есть догадки, что Эмили винит себя в смерти своего парня. «Не справилась с управлением и въехала в дерево. Он погиб, а я выжила», — сказала она тогда на кухне. Я не спрашиваю у нее, был ли суд. Вообще, не справиться с управлением — это уголовно наказуемо, тем более если кто-то погиб. Но раз девушка на свободе, значит, ее вины не было. Великобритания — не Россия. Это меня за деньги отмазали, а ее вряд ли.

Моя вторая годовщина в Лондоне. Ничего особенного, обычный день. Вечером Эмили приезжает ко мне, мы заказываем пиццу, включаем телевизор, где показывают какое-то популярное шоу, и ложимся на диван, вытянув ноги на журнальный столик. Время близится к часу ночи, глаза уже слипаются. Я хочу предложить Эмили пойти спать, но она слишком увлечена происходящим по ящику, поэтому молчу.

Мой телефон заряжается рядом с телевизором. Неожиданно он издает звук входящего сообщения. Я бросаю взгляд на настенные часы и поднимаюсь с дивана, удивляясь, кто может писать мне смс так поздно.

Беру смартфон и чувствую, как начинают трястись руки, когда вижу, от кого пришло сообщение. Дрожащим пальцем пытаюсь разблокировать экран, не слыша ничего вокруг: ни телевизор, ни вопрос Эмили, кто это.

«Сегодня два года, как ты уехал. Тысячу раз брала телефон в руки, чтобы написать или позвонить тебе, но каждый раз отбрасывала его, не решаясь это сделать. А сегодня в кафе услышала голос, очень похожий на твой. У меня кофе из рук выпал и разлился лужей на кафеле. Обернулась, а это не ты. Я так скучаю по твоему голосу, Миша. Сейчас понимаю, что то время, когда мы с тобой воевали, было самым счастливым в моей жизни, потому что тогда я могла слышать твой голос».

Я перечитываю это смс снова и снова, забывая дышать.

— Кто там, Майк? — нетерпеливо спрашивает Эмили. — Все в порядке?

— Все в порядке, — сухо бросаю ей и направляюсь с телефоном в спальню.

Я закрываю за собой дверь и, даже не включив свет, сажусь на пол, привалившись к стене. Не раздумывая, нажимаю кнопку вызова.

Гудок, второй, третий.

— Алло.

Крепко зажмуриваюсь.

— Я тоже скучал по твоему голосу.

Лиза шумно вздыхает, и я догадываюсь, что она сейчас плачет.

— Как ты? — тихо спрашиваю.

— Плохо, — так же тихо отвечает. — А ты?

— Не знаю… никак.

Она тяжело дышит в трубку. Ее слезы передаются мне, в горле образовывается тугой ком, который я пытаюсь сглотнуть.

— Лиза…

— М?

— Я так хочу увидеть тебя, — сжимаю телефон еще крепче.

Она молчит. Снова слышу ее сдавленный плач.

— Ты можешь приехать ко мне? — спрашивает.

— Могу.

— Я в Женеве.

— Я знаю, — улыбаюсь. — Я приеду к тебе.

— Когда?

— А какие у тебя планы на завтра?

Чувствую, как и она улыбается сквозь слезы.

— На завтра никаких планов.

— Тогда я приеду завтра.

— Буду тебя ждать, — шепчет.

Я опускаюсь лбом на колени, продолжая слушать Лизино дыхание в трубке.

И как будто не было этих двух лет одиночества и тоски по ней. Как будто не было нашего расставания и проблем, которые вынудили нас это сделать. Как будто сейчас за стенкой не сидит моя девушка.

Как будто всего этого нет и никогда не было.

Потому что уже завтра я увижу Лизу.

Я выхожу из зоны прилета с небольшой сумкой на плече и сразу вижу Лизу. Первое, что бросается в глаза: она изменилась. Отрезала волосы до плеч, но дело не только в этом. Лиза в целом стала… взрослее, что ли.

Она замечает меня. На секунду застывает, а потом медленно направляется мне навстречу.

— Привет, — подходит вплотную и завороженно смотрит. Блуждает глазами по моему лицу, будто не верит, что перед ней действительно стою я.

— Привет, — также рассматриваю ее в ответ.

Сбрасываю с плеча сумку и притягиваю Лизу в объятия. Она крепко обнимает меня за шею, я ее за талию. Запах девушки не изменился, и я улыбаюсь ей в шею. Через полтора месяца Лизе исполнится 24 года, а она пахнет так же, как и 10, 20 лет назад.

Она трется своей щекой о мою. Как раньше. Я веду ладонью по ее лицу, и мы соприкасаемся лбами.

— Не могу поверить, что ты приехал, — шепчет.

Между нашими губами ничтожных два сантиметра. Я чувствую ее дыхание, такое знакомое и родное. Не выдерживаю и целую ее. Аккуратно, нежно. Лиза прижимается ко мне еще плотнее, а я зажмуриваю глаза от удовольствия.

— Боже, Миша, это ты… — произносит мне в губы.

— Я. — Сжимаю Лизу в руках еще сильнее.

Мы не можем оторваться друг от друга. Кажется, что время остановилось. Мимо нас снуют люди с чемоданами, кто-то из них задевает меня плечом, но мы не замечаем всего этого.

Лиза улыбается. Я так скучал по ее улыбке. Отстраняюсь немного, чтобы еще раз полюбоваться.

— Поехали? — берет меня за руку.

— Поехали.

Мы выходим из аэропорта, ловим такси и едем к Лизе. Она тоже снимает квартиру, но ее жилье чуть больше и просторнее, чем мое. Я догадываюсь, что его подбирал папа, наверное, даже не советуясь с ней.

— Хочешь что-нибудь есть или пить? — Лиза оборачивается ко мне. Снимает пальто и шарф.

— Тебя хочу, — снова притягиваю ее в объятия и целую, уже намного сильнее, чем в аэропорту.

Вещи и обувь летят на пол. Мы на ощупь, не отрываясь друг от друга, добираемся до кровати и падаем, продолжая судорожно скидывать друг с друга остатки одежды. Целую ее шею, грудь, снимаю белье и иду губами ниже. Лиза выгибается дугой, стонет, вонзается ногтями мне в плечи. Затем переворачивает меня на спину и садится сверху. Сначала блуждает взглядом по лицу, поглаживая мою щеку, а потом опускается и целует шею, ключицы. На секунду задерживается у татуировки, гладит ее ладонью, касается губами.

Мы проводим в постели весь вечер, не отрываясь друг от друга и даже почти не разговаривая. Все понятно без слов: мы вместе. И будем теперь вместе всегда, несмотря ни на что.

Я не задаю Лизе вопросов о других мужчинах, но сразу понимаю, что они у нее были. Только ли тот Лукас, фотографии которого я видел, или кто-то еще, я не знаю, да и не хочу знать. Я сам отпустил ее, логично, что она пыталась построить отношения с другими.

Но все равно не смогла. Как и я без нее не смог.

Утром я просыпаюсь раньше Лизы, тихо одеваюсь, беру с тумбочки в прихожей ключи и выхожу из дома. Я первый раз в Женеве, но тут сложно заблудиться. Маленький городок, который смело можно назвать европейской деревней. Слегка влажный из-за озера воздух, Альпы — куда ни глянь, и прохожие, которые совсем никуда не спешат.

Так даже и не скажешь, что в этом маленьком городишке сосредоточены миллиарды долларов, ведь швейцарские банки — самые надежные и безопасные в мире — находятся именно в Женеве, и миллиардеры со всего света хранят свои деньги только здесь.

Я иду вверх по улице и попадаю в центр. Мне везет, и я нахожу ювелирный магазин почти сразу. Он только открылся, поэтому я пока что единственный посетитель. Продавщица вполне сносно изъясняется на английском и помогает мне подобрать кольцо.

— Какой размер пальца у девушки? — спрашивает.

— Шестнадцать с половиной, — отвечаю.

Я выбираю классическое золотое кольцо с бриллиантом, расплачиваюсь картой и спешу обратно к Лизе, пока она не проснулась. Стараюсь зайти в квартиру тихо, но Лиза тут же выбегает в прихожую.

— Миша, ты куда уходил!? — кричит, чуть ли не плача.

— Тише-тише, — прижимаю ее к себе.

— Я проснулась, а тебя нет.

— Я здесь. Я с тобой, — целую Лизу, чтобы она успокоилась.

— Куда ты ходил?

— Решил пройтись вокруг дома.

Мы не обсуждали наше будущее. Вообще. После телефонного разговора с Лизой позавчера вечером я сказал Эмили, что мы расстаемся. Она не задавала лишних вопросов, не устраивала сцен, не плакала. С пониманием кивнула головой и быстро собрала свои немногие вещи, что хранились в моей квартире. Уходя, сказала:

— Давно было понятно, что у нас ничего не выйдет, Майк. Я не она. И ты не он.

Я закрыл за Эмили дверь и пошел включать компьютер, чтобы купить билет на ближайший утренний рейс в Женеву. Обратного у меня нет, но я не смогу пробыть у Лизы больше трех-четырех дней.

Мы идем на кухню, где Лиза готовит быстрый завтрак. Она все еще напугана, и я корю себя за то, что ушел, не предупредив ее.

— Хочешь, сходим на прогулку? — спрашивает, убирая посуду в раковину.

Я засматриваюсь на Лизу. На ней простые шорты и майка, и сейчас она почти такая же, как и три года назад, когда мы были вместе.

— Иди сюда, — подзываю к себе.

Она подходит вплотную, и я усаживаю ее на колени. Нащупываю в кармане маленькую бархатную коробочку и достаю. Лиза удивленно переводит взгляд с меня на кольцо и обратно на меня.

— Ты выйдешь за меня замуж? — тихо спрашиваю.

Ее глаза за секунду наполняются слезами. Лиза не отвечает, а только быстро кивает головой. Я надеваю кольцо и тут же целую. По ее щекам все-таки текут слезы.

— Ну ты чего? — шепчу и собираю ее слезинки губами. — Не плачь.

— Это от счастья, — слегка отстраняется, чтобы рассмотреть кольцо. — А как ты узнал, какой у меня размер?

— Я все про тебя знаю. Забыла?

— Даже размер безымянного пальца моей правой руки!?

— Особенно размер безымянного пальца твоей правой руки!

Лиза смеется и тянется меня поцеловать.

Я провожу у нее четыре дня. Днем перед моим ночным самолетом мы берем плед и идем к Женевскому озеру. В середине марта тут намного теплее, чем в Лондоне, нет дождя. Мы садимся у воды, я обнимаю Лизу сзади и облакачиваю к себе на грудь, обняв обеими руками. Ровно неделю назад я даже подумать не мог, что буду так счастлив.

Все эти дни мы обсуждали наше будущее. Решили, что Лиза закончит этот учебный год, получит диплом магистра со степенью юриста-международника и переедет ко мне в Лондон. Я не потратил деньги, которые у меня остались еще от клуба и гонок. Тогда два года назад перед отъездом я перевел их в фунты стерлинги, но они мне не пригодились. Так и пролежали на банковском вкладе, увеличившись, благодаря процентам. Плюс за пару лет жизни в Лондоне моей единственной крупной покупкой стал только велосипед. Так что я еще смог накопить.

Этих денег хватит, чтобы внести первоначальный взнос по ипотеке на обычную трехкомнатную квартиру в спальном районе Лондона. Купив свое жилье, мы сможем получить вид на жительство, а потом и гражданство. Лиза устроится на работу юристом, а я буду управлять уже не одним, а двумя ресторанами. Илья хочет открыть в Лондоне второй.

Остается нерешенной юридическая формальность с нашим родством. В мае я поеду в Россию и займусь этим вопросом. Фамилию оставлю, а отчество поменяю. Ну и перестану официально быть сыном Максима Самойлова, хоть фамилия и сохранится. В принципе, она распространенная, так что ничего такого в этом нет.

Мы сказали родителям, что решили пожениться, и они даже обрадовались, пообещав помочь со свадьбой. Но мы не хотим свадьбу. Распишемся вдвоем в Лондоне, когда Лиза закончит учиться, и все. Вот только я уверен, что родители все равно приедут, даже несмотря на наше объявление о том, что празднования не будет.

И у нас с Лизой обязательно будет своя нормальная семья. У нашего ребенка будет один папа и одна мама. Никаких отчимов, мачех и сводных братьев и сестер.

— Миша, я люблю тебя, — Лиза опускается затылком на мое плечо, подставляя лицо лучам солнца.

Я целую ее несколько раз в щеку.

— И я тебя люблю. Очень сильно.

Лиза улыбается, щурясь от солнечных лучей.

В моей жизни менялось многое, но одно оставалось неизменным — Лиза. В математике и физике есть понятие постоянной величины, константы, которая никогда не меняется. Так вот Лиза — моя константа: всегда была, есть и будет.

Ведь я помню себя с четырех лет. И мое первое воспоминание — Она.

Дорогие читатели!

Благодарю всех и каждого, кто дочитал до этого момента. Заканчиваю книгу со слезами на глазах.

В первую очередь, я хотела рассказать историю человека, который в осознанном возрасте узнал о том, что его усыновили. Именно поэтому книга написана от лица Миши, а не от лица Лизы. Я прочитала множество форумов с признаниями людей, которые в осознанном возрасте узнали о том, что мать/отец или оба родителя им не родные. Кто-то случайно нашел свидетельство о своем усыновлении, кому-то рассказали приемные родители, а кто-то сам всегда это чувствовал на интуитивном уровне. Были и такие, кому донесли третьи лица из «добрых» соображений: соседи, знакомые родителей и так далее.

Люди описывали свою реакцию по-разному. Кто-то замыкался в себе, кто-то психовал, кто-то уходил из дома и прекращал общение с приемной семьей… Вы критиковали Мишу за его реакцию, но я не придумала тут ничего нового. Я списала Мишину реакцию с того, что рассказывали люди. Со временем человек привыкает ко всему, даже к такой шокирующей информации. И Миша тоже привык.

Я долго шла к написанию этой книги. Она получилась на 100 % такой, как я хотела и задумывала изначально. Я дико довольна.

Кому не хватило детей в эпилоге и — тцать лет спустя счастливой жизни, тем предлагаю дождаться третью книга этого цикла про младшую сестру Миши и Лизы Иру. Действие книги про Иру развернется, спустя 10 лет после этих событий. У Миши и Лизы будет одна дочка по имени Мэри. По-русски Маша. Ну или Марья Михална, как ее шутливо будет называть Ира))

Теперь приглашаю всех к чтению книги про Лешу Самойлова и Наташу Кузнецову «Мне тебя запретили». Там Миша и Лиза тоже чуть-чуть будут)))

Не забудьте поставить звездочку и написать комментарий, если книга вам понравилась. Жмите кнопочку «Подписаться на автора», если вам интересно следить за моим творчеством.

Всех целую!

Ваша Инна.

Питчер — тот, кто подает мяч, чтобы игрок с битой его отбил.

База — квадратная штука в земле, до которой должен успеть добежать игрок, отбивший мяч, прежде чем соперники его поймают.

Дом — точка, на которой стоит игрок с битой и отбивает мяч, брошенный питчером.