В кабинете было свежо. После августовской жары и духоты, что стояла на улице с самого утра, даже немного прохладно. Его приняли сразу, без промедления. С момента, когда он вошёл в холл на первом этаже и, представившись дежурному, сообщил о том, что намерен просить политического убежища в обмен на сотрудничество, прошло минут пять.

— Беленко, Андрей Владимирович, старший лейтенант ФСБ… сын полковника РВСН Беленко, Владимира Степановича… — на безупречном русском зачитал с экрана ноутбука русоволосый широкоплечий мужчина с неприметным лицом в костюме клерка.

Мужчина сидел за простым офисным столом в узком — всего метра три в ширину — прямоугольном кабинете с единственным окном. Несмотря на небольшой размер, в кабинете было просторно, из-за высокого потолка. Из предметов мебели здесь были только стол, пара стульев — на одном сидел неприметный человек, второй был свободен, — сейф в углу и на сейфе горшок с полуметровым декоративным деревцем с округлыми мясистыми листьями — толстянка, сразу определил Беленко, такое было у его тётки, державшей дома целую оранжерею.

— Прошу вас, Андрей Владимирович, садитесь, — мужчина указал на стоявший напротив стола офисный стул.

Беленко сел.

— Что заставило вас, русского офицера, пойти на предательство? — спросил неприметный человек.

От этого вопроса Беленко внутренне содрогнулся, но не подал вида. Он ожидал этого вопроса, но предполагал, что его зададут позже и в более мягкой форме. Но ничего, он потерпит, он был достаточно умён, чтобы не вестись на столь грубую провокацию.

— Я не патриот России, и я не люблю Россию, — спокойно ответил Беленко.

— В чём причина вашей нелюбви к России?

— Я либерал и космополит. Меня не устраивает режим, — копируя безэмоциональную манеру собеседника, произнёс Беленко и, заметив промелькнувшее на лице того одобрение его игры, добавил чуть экспрессивно: — Совок развалился двадцать восемь лет назад, а сами совки так никуда и не делись. В Украине не так.

— Наверное, было трудно скрывать ваши взгляды во время обучения в Академии ФСБ? — человек чуть расслабил позу и добавил в тон доверительности.

— Я почти не скрывал, — пожал плечами Беленко. — У нас на курсе патриотизм был больше показной. За пять лет учёбы не припомню ни одного совка или ватника.

Неприметный человек опустил глаза на экран, несколько раз коснулся экрана рукой, потом задал следующий вопрос:

— Ваши отношения с отцом, они стали хуже после смерти матери?

Это было больно, почти физически. Беленко почувствовал, что закипает.

— Мой отец всегда был совком. Мать правильно сделала, что ушла от него. Она была достойна большего, но свои лучшие годы, свою молодость и красоту отдала ему… и потому её жизнь не сложилась…

— Потому, что у неё были вы?

У Беленко потемнело в глазах, он их прикрыл и сделал глубокий вдох, потом медленно и спокойно выдохнул, открыл глаза и ответил:

— И поэтому тоже.

— Что вы хотите нам предложить? — сменил тему неприметный человек.

— Доступ к «Периметру».

Когда-то это место было крупной железнодорожной развязкой. От расположенного неподалёку посёлка остались только заросшие лесом огрызки стен и фундаментов да несколько монолитных строений из армированного бетона и плит перекрытия. На станции, рядом с поселением племени, уже пятьдесят восемь лет как ржавели несколько составов из цистерн и полувагонов. Остановившаяся здесь когда-то электричка сгнила сильнее товарняков; лишённая большей части оконных стёкол (кто-то хозяйственный их в своё время аккуратно демонтировал вместе с полезными в быту деталями интерьера), она стояла продуваемая всеми ветрами, регулярно заливаемая дождями и заметаемая снегом — стены нескольких вагонов от этого проржавели до состояния трухи и крыши просели. Рельсы местами скрывал слой грунта, ещё прикрытый кое-где потемневшей снежной коркой. Снег на крышах ржавых вагонов давно растаял, растопленный нагретым скупым февральским солнцем металлом. В нескольких местах между вагонами выросли полувековые деревья. Здание станции, с часами без стрелок и провалившейся крышей, усугубляло картину запустения.

Волк стоял на расчищенной от деревьев и кустарника площадке, между зданием станции и электричкой. На нём была удлинённая одежда из волчьих шкур, мехом вовнутрь, с нашитыми поверх шкуры растянутыми человеческими лицами; широкую грудь мужчины наискось перетягивал нейлоновый ремень от плеча к пояснице, за плечом были довоенный пластиковый лук для спортивной стрельбы и колчан со стрелами. Одни «маски» на волчьей шкуре изображали ужас и боль, другие «улыбались». Голову Волка накрывал капюшон, сделанный из волчьей морды так, что издалека он был похож на египетского бога Анубиса.

Волк был вождём племени.

Перед ним собрались одетые в шкуры и какие-то лохмотья люди, числом не меньше полусотни — его племя. Вооруженные копьями и топорами, обросшие бородами, с колтунами в грязных волосах и безбородые (среди них были и женщины), все они смотрели на своего вождя с ожиданием.

У ног Волка лежал труп умершего явно не своей смертью человека. Это был бритый наголо мужчина, одетый в куртку из хорошо выделанной чёрной кожи, тёмно-серые штаны и высокие ботинки. На правом виске мертвеца было вытатуировано изображение молнии, стилизованное под латинскую «S».

— Кто это, Кирпич? — спросил Волк, обращаясь к крепкому бородатому мужику с внимательными как у зверя круглыми навыкат глазами — старшему малой стаи из семерых охотников, от которой теперь осталось пять. Это они принесли лысого мертвеца и теперь стояли рядом с понурым видом. Все пятеро были заметно потрёпаны и сильно измотаны.

Волк уже знал ответ из доклада Кирпича. Вопрос он задал для собравшихся.

— Это один из чужаков, Волк, — ответил Кирпич и принялся по новой сбивчиво пересказывать события. — Мы встретили их на дороге… Их было много… большая стая… Мы убили этого, и ранили двоих… Они убили двоих наших — Бобра и Хряка… — Кирпич потупил взгляд.

— Как далеко отсюда?

— Если идти по «железке», два дня пути отсюда… но у них лошади… Мы шли всю ночь через лес, чтобы предупредить, а чужаки остановились на ночлег… Если бы они знали эти земли и шли ночью, то они были бы уже здесь…

— Где мясо убитых?

— Мы не смогли забрать мясо наших… Только этого… Когда мы его убили, сразу отнесли его в лес… Потом мы напали на оставшихся чужаков и ранили их… их было двое. Но когда напали, тогда увидели многих всадников… — Кирпич дважды сжал и разжал кулаки, показывая число всадников. — Они быстро приближались, и мы бежали… У чужаков была крепкая одежда и такие луки… с прикладами, как у ружья… Из них чужаки убили Бобра с Хряком… когда мы бежали… Эти чужаки хитры как лисы, действуют складно! И ещё… у них у всех на головах были такие вот знаки… — он указал пальцем на татуировку мертвеца, — и ещё такие… — достав из ножен самодельный клинок, Кирпич начертил на земле: «SS». — А у одного, на руке вот такой… — он изобразил знак, похожий на колесо с прерывистым ободом.

— Хм… — Волк почесал подбородок, — интересное кино... — он употребил слово, понятное только ему одному.

Подранки, смотрели на него с тупым выражением на лицах.

— Это, — он указал пальцем на изображение, — знак солнца… — Волк выдержал короткую паузу и продолжил: — Чужаки, которых вы встретили — солдаты. Это такая стая охотников, обученная охотиться не только на мясо, но и на других охотников.

Волк замолчал, погрузившись в размышления. Стоявшие вокруг люди ждали несколько минут, пока он не поднял вверх правую руку, подавая тем знак, что собирается сделать важное объявление.

— Слушать всем! К нам идут чужаки. И эти чужаки опасны. Но! — Волк окинул взглядом внимавшее ему племя. — Нас больше в два раза, и мы здесь у себя дома. Мы здесь хозяева!.. Мы можем уйти в лес, оставить это место, можем начать искать новое место… а можем встретить чужаков здесь и убить! Тогда у нас появится оружие, лошади и много свежего мяса! — Волк улыбнулся, показав остро заточенные зубы. — Что же мы сделаем? — театрально пафосно вопросил он племя, взиравшее на него как бандерлоги на удава Каа. — Уйдём?!

— Нет! — послышались выкрики из толпы. — Нет! Мы останемся здесь!

— Может быть, кто-то хочет уйти? — прокричал Волк.

— Нет! — закричали в толпе. — Убьём чужаков! — Заберем их мясо! — Убьём! — Встретим их и нападем! — Убьём! — Убьём чужаков!

— Что мы сделаем с чужаками?! — завопил тогда Волк.

— Убьём! Убьём! Убьём! — единогласно ответило ему племя.

Стояли первые дни весны, когда с неба уже не летели «белые мухи», а от зимних сугробов остались лишь мелкие серые кучки грязного снега по тенистым углам. В этот день весна в Новом Городе чувствовалась по-особенному, во многом благодаря царившей с раннего утра атмосфере праздника.

Народ прибывал, постепенно заполняя главную городскую площадь. Сегодня Фюрер будет говорить со своим народом, и каждый житель Нового Города, если только он не был на смене, или на службе, считал своим долгом находиться здесь. Исключение составляли лишь те немногие, без кого никак не могли обойтись производства (сталелитейное, автотехническое и оружейное, а также животноводческие фермы, пекарни и городские службы)…

От когда-то пятнадцатиподъездного девятиэтажного дома (такие раньше называли «китайская стена») осталось всего четыре подъезда. Причём один подъезд был теперь пятиэтажным, и входить в него избегали даже самые отчаянные искатели. База искателей располагалась в четырёхкомнатной квартире на девятом этаже уцелевшей части здания. Здесь было тепло, сухо и даже уютно. Искатели из посёлка Свободного останавливались здесь по причине удобного расположения здания: здание доминировало над окружавшей его застройкой.

Квартира была обустроена для скрытного, удобного и безопасного проживания. Светомаскировка, отопление, удобства, даже сигнализация — всё было в наличии. В окнах — целые стеклопакеты с жалюзи, печная труба сквозь дыру в потолке выведена на технический этаж, откуда дым расходился по множеству вентиляционных окошек. Дождевая вода с крыши собиралась в специальную ёмкость на техническом этаже и по пластиковому шлангу подавалась в ванную комнату, где можно было принять душ. Усовершенствован был и туалет: трудолюбивые товарищи демонтировали унитаз и пробили в полу дыру в квартиру ниже, над дыркой возвели постамент из кирпичей и водрузили сверху традиционное в былые времена пластмассовое кольцо с откидывающейся крышкой. На входе стояла металлическая дверь, надёжная и древняя, сваренная кустарным способом лет за тридцать до Войны; в двери установлен тяжёлый гаражный замок и прорезано специальное квадратное окошко с задвижкой для стрельбы с колена. Год назад, стараниями Ивана Кувалды, командира свободненского отряда искателей, и его пасынка Виктора, на базе появилась сигнализация, — искатели протянули «сигналки» из лески через шахту лифта прямо в квартиру и теперь, если в здании или его окрестностях шарились упыри, на специально оборудованном на наблюдательном посту пульте глухо бренчали звоночки и подрагивали флажки.

На фишке дежурил Ящер — на вид щуплый мужичок с обожжённым наполовину лицом, на котором был только один глаз, всегда внимательный и колкий. Он стоял у окна и смотрел вдаль на красневшие в лучах заката редкие руины, оставшиеся после чудовищной волны, пронёсшейся здесь в направлении города пятьдесят восемь лет назад.

В любую минуту могли появиться товарищи, которых нужно было встретить, обеспечив, если понадобится, необходимое прикрытие, — мало ли какая тварь сейчас прячется там, внизу… За стенкой, на кухне, кашеварил Коля — одногодок Витькá, парень крепкий, с лицом, о котором можно было сказать: «не обезображено интеллектом». Но это была лишь видимость, — Коля, помимо того, что был начитан, ещё и стихи писал (о чём мало кто знал, так как парень стеснялся этого своего увлечения). Зато всякий в Свободном знал, что Николай может запросто вырубить с одного удара любого (ну, кроме, разве что, Кувалды). В комнате, занятой под кладовку, спали Олег — взрослый мужик, ровесник Кувалды, чья очередь дежурить была через час, и снайпер Вася по кличке Стрелок — обладатель единственной во всём Содружестве СВУ-АС — снайперской винтовки укороченной автоматической с сошками, калибра 7,62 миллиметра. В бывшей гостиной на старом диване расположились Кувалда и Витёк. Кувалда, нависая могучим торсом над придвинутым к дивану журнальным столиком, сосредоточенно чистил разобранный и аккуратно разложенный на промасленной тряпке АКС-74. Своё «Весло» (того же калибра 5,45, что и складной «Калаш» отчима, только с деревянным прикладом и цевьём) Витёк уже привёл в порядок и теперь листал найденную вчера книжку — фантастический роман Сергея Снегова «Люди как боги».

Вчера, по пути в «Екатеринодар», который в кубанском Содружестве было принято называть «Краснодаром», и никак не иначе, их отряд нарвался на выродков. Шайка из девяти человек атаковала отряд в одном из мёртвых посёлков, действуя на удивление слаженно. Кувалда даже предположил, что некоторые из выродков когда-то давно были кем-то вроде искателей, пока не скурвились…

Кубанцы выродков обычно не трогали, если те не нападали первыми, не пакостили и не были пойманы на людоедстве. Главными отличиями выродков для кубанских общинников были: неспособность жить в общине, нежелание ставить общественное выше личного, болезненный индивидуализм, единоличничество, скопидомство и просто запредельная половая распущенность. Кроме того, половина выродков были мутантами — имели лишние конечности, уродливые наросты на теле, встречались трёхглазые, а иногда даже двухголовые. Если такой урод рождался в общине, его топили сразу после рождения (в первые два десятилетия после Войны таких много рождалось, теперь меньше). Выродки часто сожительствовали с собственными детьми, не чурались педерастии, лесбиянства, «шведских семей», садизма и других извращений, вплоть до скотоложства. Большинство выродков были каннибалами, но встречались и такие, кто не опускались до такого, поэтому у кубанских искателей и было правило: выродка сторонись, не садись с ним за стол и вообще не прикасайся к нему, чтобы не запомоиться, а если точно знаешь, что выродок — людоед, тогда убей. Упырями же называли таких выродков, каких сторонились и сами выродки. Упырь — это окончательно опустившийся человек; часто это безумец или калека с мутациями, которого некому было утопить во младенчестве. Упыри обычно прятались от нормальных людей, но при численном превосходстве могли напасть и сотворить с жертвой страшное: изнасиловать, снять с живого кожу или расчленить; нанизать живого на кусок трубы и изжарить над огнём; подвесить и вскрыть вены, чтобы спустить кровь… — что угодно, что могло взбрести в их больные головы.

…Среди выродков, что напали на отряд Кувалды, было всего две бабы, весьма уродливые, и один пидор, по-видимому компенсировавший половой дисбаланс в шайке. С шайкой пришлось повозиться. Никто из отряда не пострадал (разве что Колю одна сука страшная за ногу укусила, несильно) но на то, чтобы перебить шайку, ушло время. Почти пять часов Кувалда с товарищами гоняли выродков по мёртвому посёлку, пока не истребили всех до последнего. Поэтому заночевать пришлось в посёлке. (Там, в одном из домов Витёк и разжился фантастической книжкой.) Так график движения отряда оказался скорректирован обстоятельствами, и на место встречи они пришли позже запланированного времени.

А причина сбора была весьма необычная.

Серёга Хмурый, искатель из Свободного, ходивший за каким-то делом в район Тихорецка вместе с махновцами, утром 21-го числа прилетел к Кувалде, весь в мыле, на своём «коне педальном» (так среди искателей было принято называть велосипеды, на которых они перемещались по Пустоши) и сообщил о замеченном им на трассе М-29 отряде, состоявшем сплошь из каких-то неместных лысых мужиков в одинаковой серой одежде.

За лысыми установили наблюдение. Выяснилось, что лысые эти идут откуда-то из-под Ростова-на-Дону или даже дальше, и путь они держат не куда-нибудь, а в Краснодар.

Но не интерес пришельцев к Краснодару, и даже не то, что эти лысые все одинаковые, как братья-близнецы (то, что это подразделение, слаженное по типу армейского, было понятно сразу), а их средство и способ передвижения привлёк интерес искателей. Передвигались те на… «паруснике». Сухопутном.

Это было нечто среднее между трамваем и парусным кораблём. Стоявшее на широко расставленных в разные стороны авиационных шасси, по четыре с каждой стороны, «судно» передвигалось под самыми настоящими парусами! На носу «корабля» был установлен устрашающих размеров пулемёт на станке, который один из махновцев опознал как «Утёс» калибра 12,7 миллиметра. Количество лысых разведчики определили как: «не меньше тридцати рыл». Вооружены эти подозрительные гости были «автоматами, арбалетами, мечами и хрен знает чем ещё».

Махновцы заметили их ещё 18-го числа днём. Двигались лысые в направлении Кропоткина и, если бы не вставший тогда на несколько дней штиль, числа 21-22-го могли бы быть уже в Краснодаре. Наблюдателям штиль оказался очень на руку… вернее, на ногу, — педали-то крутить отсутствие ветра не мешает, а вот чудо-техника лысых без ветра — что любой мёртвый довоенный транспорт, стоит на месте…

На Сходе в Свободном решили послать товарищей в Октябрьский, Красный хутор и в Вольный. Махновцы уже были в курсе дела и обещали поставить в известность соседей. То, что эти лысые приедут со стороны Усть-Лаби́нска, было ясно как божий день, и потому под наблюдение решили взять именно это направление.

Свои базы в Краснодаре имели не все поселения Содружества, потому некоторые помещения использовались совместно, — в этой квартире, помимо свободненских, останавливались ещё и махновцы (искатели из деревни Махновки), реже — товарищи из Октябрьского. Оставленное в кладовке барахло никто не трогал, — это закон. После себя обычно оставляли что-нибудь из еды: сало, крупу, сухари, — это традиция.

Дом стоял на заросшем кустарником и утыканном ещё прошлогодними колючками пустыре, бывшем когда-то пригородным посёлком. После того как «Краснодарское море» — огромнейшее искусственное водохранилище — вышло из берегов, а точнее было выпущено из берегов при помощи одной из четырёх ударивших по Краснодару боеголовок, посёлок превратился сначала в болото, а после — в пустырь. Основная масса воды ушла расширяющимся клином на юг, лишь подтопив при этом Па́шковский, но встретившиеся здесь две взрывные волны (одна пришла со стороны аэропорта, другая со стороны разрушенной дамбы) превратили посёлок в сплошной пустырь с разбросанными по нему холмами из обломков зданий разной величины. От устоявших тогда при двойном ударе многоэтажек остались лишь редкие руины в один-два этажа высотой, две кирпичные пятиэтажки и этот вот девятиэтажный уродец, который даже спустя почти шестьдесят лет не собирался падать.

Дочитав главу, Витёк отложил книжку и, посмотрев на Кувалду, спросил:

— Как думаешь, дядь Вань, нахрена лысые сюда едут?

Кувалда пожал плечами:

— А хрен его знает… — Искатель начал собирать автомат. — Мы здесь чтобы узнать это наверняка. Чего гадать-то?

— Ну, анализ типа…

— Анализ… — усмехнулся Кувалда, пристраивая затворную раму на место. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Ну, вот смотри… — произнёс он, подумав. — Воинское подразделение, одетое в форму, это — фактор номер раз. Вооружение — автоматы и пулемёты у всех… тридцать, а то и сорок стволов, не меньше… это — фактор номер два. Техника эта ихняя… Покажи мне колхоз, который подобную штуку, какую Хмурый описывает, сделать может! У нас в Содружестве таких нет. Хотя мы, Витя, лаптями щи не хлебаем… Это, значит — фактор номер три… — Кувалда накрутил на ствол дульный тормоз, потом оттянул затвор, придирчиво заглянул в коробку. Отпустил. Клац. По привычке отвёл ствол в сторону окна, нажал на спуск. Щёлк. — Значится, что мы имеем? — продолжил анализировать Кувалда. — Крупное поселение, с развитыми производственными мощностя́ми, с инженерáми, конструкторáми, с армией, заинтересовалось чем-то, что есть здесь, у нас, на Кубани, на нашей земле. Что это может быть такое интересное? Довоенная техника? Возможно. Но какая техника? Строительная? Не думаю, что кто-то станет тащить за сотни километров какой-нибудь кран или бульдозер. Самолёт? Нахер кому сегодня нужен самолёт!.. Да и, опять же, можно всё найти рядом, а не переться за сотни километров. Что ещё? Станки с какого-нибудь завода уникального? Это да. Могут понадобиться. И за ними можно и за тысячу километров сгонять. Но вот только не было здесь до Войны уникальных производств, Витя. Не было. Все уникальные производства попилили и продали ещё в девяностые… Оружие они ищут, Витя.

— Хм… в Краснодаре-то? — с сомнением посмотрел на Кувалду Витёк.

— Сам Краснодар им может и без надобности. Может им поблизости надо?

— Но ведь тут нихрена нет, — возразил Витёк. — Были бы тут военные склады, мы бы их давно нашли и вынесли… Даже не мы, а ещё первые искатели…

— А вот это мы скоро и узнаем, Витя, — произнёс Кувалда.

Пока они анализировали, по квартире распространился ароматный запах пшёнки с мясом. Запах усилился, когда в комнате появился сам кашевар.

— Товарищи аналитики! — обратился кашевар с порога к Кувалде и Витькý. Ему на кухне были слышны анализирования командира. — Товарищ Ящер! — добавил он, обращаясь к дежурному, не проронившему за время разговора ни слова. — Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста!

— Ну что, пошли, пожуём! — Кувалда встал с дивана и направился на кухню. Выйдя в прихожку, постучал увесистым кулаком в дверь, из-за которой раздавался размеренный храп. — Эй, пожарные! Подъём! А-то мясо всё сожрем, вам не достанется!

Перед Войной рекламы было много. Очень много. Реклама была повсюду. Реклама занимала всякую свободную плоскость, на которую мог упасть взгляд потенциальной жертвы маркетологов — профессиональных лжецов и манипуляторов. Баннеры покрывали борта автобусов и трамваев, подвешивались на растяжках через улицы, здоровенные экраны крепились на стенах домов, объёмные светящиеся логотипы устанавливались вдоль улиц, в скверах и на городских крышах. Некоторые рекламные щиты и экраны размерами не уступали многоэтажным домам, — такие устанавливали возле главных дорожных развязок крупных городов и на склонах гор. И вот один такой установили на северо-западной стороне дорожной развязки на въезде в Краснодар, и несколько лет жители Па́шковского микрорайона днём и ночью могли наблюдать огромный светящийся экран размером с пятиэтажный жилой дом. Экран этот стоял на трёх массивных железобетонных опорах и во время порывов ветра раскачивался на полметра в каждую сторону, заставляя проезжавших внизу водителей усиленно давить на педаль газа. Когда в дамбу ударила 300-килотонная боевая часть американской ракеты Minuteman III, экран вместе с одной из опор сдуло ударной волной, ещё одна опора сильно наклонилась, но рухнула только спустя несколько лет, а третья так и осталась стоять. И теперь стоит.

Кувалда, Вася Стрелок, Хмурый и Витёк третий час сидели на самом верху уцелевшей опоры. Внизу, под путепрово́дом дорожной развязки притаился посыльный, специально назначенный для связи сидевших на опоре с отрядом Молотова.

Отряд Молотова засел по другую сторону развязки в развалинах торгового центра, похожего со стороны на большую дохлую птицу. Ящер, Коля и Олег расположились в трёхстах метрах западнее железобетонной башни-огрызка среди торчавших то тут, то там из земли стен, оставшихся от домов частного сектора. Место было удобно тем, что рядом имелся незаметный со стороны вход в подвал одного из стоявших там когда-то коттеджей. Человеку, не знавшему, где искать лаз, было бы нелегко найти дырку, заботливо обложенную затейливыми искателями кустами тёрна. А уже из того подвала имелся ход в подвал коттеджа напротив, через улицу, от которого теперь оставался лишь поросший бурьяном холмик с такой же, как и в первом доме, замаскированной норой лаза. Дед Кондрат с красными и махновцами засели в районе развязки Уральской и Восточного обхода, сразу за стеклянным полем, что образовалось после надземного ядерного взрыва на месте аэропорта. Опасного для жизни радиационного фона на стеклянном поле давно уже не было, но растительность всё ещё не спешила там произрастать.

«Нормальные люди, конечно, лишний раз лазить в том месте не стали бы, — говорил на ночном собрании Дед Кондрат, — но ведь эти же неместные, и транспорту их дороги не особо нужны… есть ровное поле — могут себе спокойно ехать. Кусты там какие — им не помеха. Идут лысые по карте, это всем понятно, и если им в центр города нужно, то заходить по Уральской — самое то. Имея на руках карту города, догадаться нетрудно. А есть ли на тех картах отметки, где были взрывы?.. То-то же!.. Да и если б имелись, что им с того? Ну, проедут по полю — ничего страшного в том нет, если быстро. В общем, на Уральскую вполне себе могут выйти наши гости дорогие…»

— А вот и наши гости дорогие!.. Едут… — наконец объявил Хмурый, сидевший в позе лотоса на автомобильной покрышке и рассматривавший горизонт в полевой бинокль. — Вась, глянь-ка в свою трубу!

Вася Стрелок приложился к оптике СВУ.

— Вижу.

— Быстро идут? — спросил Васю Кувалда.

— Минут через двадцать будут здесь.

Хмурый молча передал Кувалде бинокль. Кувалда всмотрелся в прибор.

Вдали, то появляясь, то исчезая в неровностях рельефа, двигался самый настоящий парусник. То, что двигался он не по водной глади, а по суше, выглядело, мягко говоря, необычно. Впрочем, и натуральные водоплавающие парусники не сказать, чтобы были нынче штукой обычной… Искатели видели их только на довоенных картинках и фотографиях, а про сухопутные и слыхом не слыхивали. Рассмотреть пока можно было только землисто-серые паруса. Корпус трамвая был еле-еле различим.

— Надо же хрень какая!.. — заметил Кувалда, опустив бинокль.

Он выглянул с верхотуры, придерживаясь за торчавший из бетона кусок гнутого ржавого швеллера, и свистнул посыльного:

— Эй, Камрад! Давай дуй к Молотову, передай: едут гости дорогие. Пускай ждут сигнала.

Камрад кивнул и припустил в сторону развязки.

— Ну что, товарищи… — Кувалда посмотрел на искателей. — Будем посмотреть — куда поплывут эти корсары… Витя, давай к ребятам, и далее — по обстановке, как обговаривали… Хмурый, спустись, дверь запри. Сидим пока тихо. Не шумим. Нас здесь нет.

В этом месте взрывная волна, растерявшая часть своей сокрушительной силы, не смогла нанести таких серьёзных повреждений как в прилегавших к аэропорту районах. Большáя часть городской застройки представляла собой выжженные огненным штормом коробки с чёрными квадратами окон, но на стенах домов уже не встречались причудливые и пугающие тени, запечатлевшие последние мгновения жизни своих хозяев. Проходя вблизи от эпицентра, Первослав то и дело направлял автомат в сторону возникавших на уцелевших фрагментах строений «призраков».

Здесь «призраки» больше не появлялись. За новостройками второго десятилетия ХХI века начиналась более старая, застроенная ещё при Союзе, часть города, отделённая улицей носившей имя человека, которого большинство граждан давно не существующей страны считали преступником. Но, несмотря на мнение граждан, в последние годы перед Войной его именем назывались проспекты, улицы и площади, ему ставились памятники, в честь него назывались (вернее, переименовывались) ВУЗы… Улица Ельцина была широкая (настоящий проспект!) и вся заставленная сгоревшими автомобилями. До улицы Николая 2-го, названной в честь ещё одного «горячо любимого» в народе государственного деятеля, по карте было пять кварталов. Там ориентир: трамвайная остановка, от которой следовало двигаться вглубь жилого квартала в направлении центра города. Через сто метров будет нужный дом — четырёхэтажное жилое здание постройки семидесятых годов прошлого века…

Они шли осторожно. Пока им везло, и они не встретили ни собак, ни нелюдей.

Пуля прошла навылет, не задев кость. Навыкам оказания первой помощи при подготовке военных в Рейхе уделяли должное внимание, и Первослав имел такие навыки. Ему не раз уже приходилось работать иголкой и ниткой по раненым бойцам, и в этот раз у него вышло весьма неплохо. Яросвет держался и был условно боеспособен. Левое плечо Яросвета было перевязано (Первослав продезинфицировал рану и наложил швы), рука покоилась на приспособленном под это дело автоматном ремне. Точно стрелять из своего «сто четвёртого» Яросвет пока вряд ли сможет, но с ПММ и одной рукой вполне управится.

За время, прошедшее после боя, они лишь один раз сделали большой привал, чтобы наложить швы капитану и немного поспать, — требовалось восстановить силы. Пришлось делать немалый крюк, чтобы снова не нарваться на местных. Местные наверняка взяли пленных и выпытали у тех всё относительно целей отряда. Но точный адрес могли назвать только три человека из команды: Яросвет, Первослав и Ведагор. Вряд ли местным удалось взять штабс-сержанта живым. И, тем не менее, полностью исключить возможность засады в месте назначения было нельзя. Деваться было некуда. Они должны были попасть в одну из квартир на первом этаже старого дома и уйти незамеченными. Или всё было зря.

Светало. Они почти подошли к перекрёстку с улицей Николая 2-го. Яросвет уже заметил нужную остановку, чуть поодаль от которой, прямо на перекрёстке, стоял остов сгоревшего трамвая. Они с Первославом ушли влево, решив пробираться чрез дворы, чтобы не привлечь внимания возможной засады. Но было поздно… — за ними уже несколько минут наблюдал в прицел СВУ командир местных Иван Кувалда. Он мог бы положить их обоих там же, на заросшей бурьяном и заставленной ржавыми машинами улице Ельцина. Лишь необходимость выяснить конечный пункт назначения чужаков удерживала Кувалду от выстрела…

Наручные часы показывали: 9:52 — это означало, что прямо сейчас планета повернута к солнцу восточным полушарием, что солнце над уже бывшей Украиной прямо сейчас поднимается к зениту, часы не обманывали. За окном должно было быть светло. Но снаружи стояла ночь. Третью неделю. И падал снег. Чёрный снег.

На Киев не упало ни одной бомбы. Как и на Украину, насколько знал предатель Родины Андрей Беленко, сидевший в кресле у окна в холодной квартире, в которую его поселил ровно месяц назад куратор. И, тем не менее, государство Украина — вот же ирония истории! — уже сейчас, без всяких атомных бомб, можно было с уверенностью считать бывшим. По крайней мере то, что происходило сейчас на улицах Киева, ясно свидетельствовало о том.

Грабежи, убийства, поджоги, полное отсутствие каких-либо признаков порядка и законности. Полиция, армия, городские службы никак себя не проявляли. Городом в открытую правили банды вооружённых, преимущественно автоматическим оружием, людей в тулупах и военных бушлатах. Будучи сам — пусть теперь уже в прошлом — офицером, Беленко ясно видел, что большинство этих людей — вчерашние полицейские и военные. Банды были разношёрстные. Одни — трезвые, другие — пьяные, третьи — с жовто-блакитными флагами, четвёртые — с флагами ЕС, пятые — вообще со свастиками. Единовременно в городе действовали то ли четыре, то ли пять «майданов», боевики которых то и дело выясняли меж собой — кто из них свидомее и незалежнее.

Первые две недели Беленко выходил в город и осторожно собирал информацию, избегая контактировать с группами людей численностью более двух. Он вооружился, сделал запасы еды, лекарств, патронов, тёплой одежды и других полезных для выживания вещей, навроде туристических газовых обогревателей и сухого горючего. Нужно было переждать какое-то время, пока бушевавшая в городе гражданская война утихнет. А она непременно утихнет, в этом Беленко не сомневался. Замёрзнет.

Температура опускалась всё ниже с каждым днём. Прошлой ночью было -15°.

Куратор забыл о нём уже через неделю. Пока было электричество и работал Интернет, он, куратор, писал Беленко в соцсетях и дважды приезжал, но потом пропал со связи. Последние два дня перед отключением электричества куратор перестал появляться в Сети; телефон его сначала не отвечал, а потом и вовсе стал «вне зоны». О Беленко забыли.

Из Киева нужно было уходить. В сельскую местность. Но своевременно. Сейчас, пока снаружи всё ещё много голодных и злых людей, способных убить просто за недостаточное, по их мнению, владение укрáинской мóвой, не говоря уже о владении честно награбленным Беленко добром из магазина «Мисливець-риболов-турист», а также съестными припасами в большом количестве, лучше сидеть тихо и не отсвечивать. А потом, позже, он найдёт подходящую машину (желательно джип), погрузит в неё добытое имущество и отправится в какую-нибудь тихонькую деревеньку. Ядерная зима и ночь когда-нибудь закончатся, и на земле прожить будет можно.

Сидя в кресле у окна в холодной квартире, укрывшись несколькими одеялами, попивая горячий чай, предатель Родины Андрей Беленко строил планы на будущее. Он был намерен выжить в новом мире. Мире без России и Украины.

Город был пуст. Масштабных разрушений здесь не было, как и в других городах этой бывшей страны. Следы пожаров — да, сгоревшие машины, пни от городских деревьев, на которых местами выросли новые деревья, разбитые окна и витрины, оборванные провода, перевёрнутые автобусы — всё это было. Следы отгремевшей гражданской войны, следы страшного голода и холода, скелеты и мумии в домах. Но не было фонящих воронок, не было сметённых взрывными волнами городских кварталов, не было жутких теней на стенах домов. Украину не бомбили, — кому нужна Украина! — она сама загнулась, сама устранилась с политической карты мира. Как и прочие мелкие страны, ничего не значившие без метрополий, которые эти мелкие страны обслуживали, поставляя в метрополии батраков, проституток и горничных. Соседняя Беларусь получила свою порцию радиоактивного внимания из заокеанской «Цитадели Свободы и Демократии»; и маленькая Молдова получила. «Великая» Польша получила долго выпрашиваемый «подарок» из «тоталитарного русского Мордора». Латвия, Литва, Эстония, Чехия… А Украину обделили вниманием. Потому что Украина никому на хрен не была нужна. И, тем не менее, она развалилась. Андрей Беленко встречал людей с Запада, слышал от них, что творилось там в девятнадцатом. Радиация, болезни, банды… Люди ели людей. А на Украине только выпадали радиоактивные осадки — тот самый fallout — и была долгая зима, как везде. И люди ели людей, как и везде. Но это зимой, а развалилась она, Украина, ещё до. Винница была типичным украинским городом — городом-призраком.

Стояла сухая жара. Штиль. В городе было тихо. Пережившие зиму горожане все ушли на село. А кто зиму не пережил, тех или съели соседи, теперешние селяне, или — если у них двери оказались крепкие — лежали теперь мумиями по своим квартирам. Последние как раз и представляли для Андрея Беленко интерес. Не мумии, а квартиры.

В таких квартирах можно было найти золото, семейные драгоценности, — в голод они никому нужны не были, никто за серьги с камешками не давал и сухаря. Золото и теперь несильно интересовало поглощённых работой селян, чьи заботы были об урожае, да о редкой скотине, которая теперь была дороже золота и бриллиантов. Но Андрей Беленко смотрел дальше. Общины худо-бедно крепли, обрабатывались поля, медленно росло поголовье коров, свиней, где-то даже кроликов и домашней птицы. Придёт время, и между общинами начнётся обмен излишками. Обязательно начнётся. Ведь так уже было. И так снова будет. И снова потребуется универсальный товар, без которого не обойтись — деньги. И это будут вовсе не бумажные обязательства центробанков несуществующих государств, и даже не крышечки от «Coca-Cola». Это будет золото, серебро, камни. Беленко собирал будущий капитал.

Стоявшая углом панельная девятиэтажка ничем не выделялась среди соседних домов, в которых Беленко уже побывал. Окна с первого, бывшие витринами магазинов, по четвёртый этаж были подчистую выбиты, выше — уже местами, а этажа с шестого по девятый почти все целы, за исключением нескольких выгоревших квартир. Начиная с третьего этажа, попадались запертые квартиры, которые Беленко ловко вскрывал, в основном при помощи отмычек. Некоторые, особо добротные и дорогие двери вырубал из проёмов при помощи молотка и зубила или отжимал домкратом. В открытые квартиры тоже заглядывал, но не в поисках золота, а больше для собственной безопасности. (Притаится в такой квартирке такой же «старатель», а то и несколько «старателей», подождут, пока ты в соседнюю войдёшь, и всё, ты в ловушке. А может и кто похуже притаиться… Город был пуст, но ведь он, Беленко, бы́л здесь. Могли быть и другие. Наверняка были. И, конечно же, были те, кто похуже…)

Неожиданных встреч с «коллегами» Беленко избегал. Ничего хорошего такие встречи не сулили. Мародёры ходили группами по два-три человека, а он, Беленко, был одиночкой. Если заметят они его, а не он их, попытаются грохнуть и забрать добычу. Обязательно попытаются. Уже пытались… безуспешно. Потому что дилетанты. Сам Беленко, когда оказывался в выгодном положении, таким положением всегда пользовался — валил невнимательных «коллег» и забирал всё, что у тех было. У «старателей» всё просто: можешь завалить и обобрать «коллегу», завали и обери; не можешь — сиди тихо и останешься цел. Но были и другие — те, кто похуже — беспредельщики, любители человечины. Тех не интересовало золото и камни. Из имущества покойных горожан их интересовало только оружие — огнестрельное, холодное, любое. Им нужен ты сам, в качестве пищи… и, на некоторое время, твой хер и твоя задница, или и то и другое… Беленко приходилось наблюдать со стороны, что творили банды беспредельщиков со своими жертвами. Впрочем, в Виннице он таких пока не встречал.

К вечеру Беленко полностью прочесал два подъезда и поднялся до седьмого этажа третьего. Из восьмидесяти четырёх квартир, запертыми оказались восемнадцать. Все с крепкими железными дверями, открывавшимися наружу. Двенадцать открыл быстро, а с шестью пришлось повозиться. Мертвецы были не во всех. Семь квартир были просто заперты, причём две совершенно пустые. Золотишко нашлось в тринадцати, — где колечко, где цепочка, а где и прилично так. У одной мумии, в квартире на восьмом этаже второго подъезда, оказался полный рот золотых коронок, которые Беленко все выдрал пассатижами. На пальцах большинства мумий были кольца, — у кого-то одно, обручальное, у кого-то больше, — Беленко просто ломал сухие пальцы; чтобы снимать с шей колье и цепочки с крестами и кулонами, отламывал головы. Но основная масса украшений была не на трупах. Беленко ворошил вещи в шкафах и комодах, обыскивал серванты и туалетные столики, и находил там шкатулки и коробочки с деньгами и драгоценностями. Деньги отбрасывал в сторону, а драгоценности сортировал по целлофановым пакетам: золото — в один пакет, серебро — в другой, часы — в третий. С утра его рюкзак потяжелел, примерно, на полкилограмма.

Двери всех четырёх квартир на седьмом этаже оказались закрыты. Три железные, одна деревянная. Беленко решил начать с последней. Достал из рюкзака «фомку» и быстро отжал обитую дерматином дверь, расщепив дверной короб возле замка.

Из квартиры тут же пахнуло гнилью. Отступив от двери, Беленко набрал в лёгкие воздуха, потом быстро прошёл внутрь, не особо осматриваясь, — в квартире более десяти лет не было живых людей, — открыл окна на кухне и в единственной комнате, где на почерневшей от гнили кровати белели кости, и, не дыша, направился обратно в подъезд. Эту квартиру следовало вначале проветрить.

До выхода оставалось пара метров, когда от двери квартиры напротив раздался щелчок, потом другой.

Беленко среагировал моментально. Положив «фомку» без стука на стоявшую в прихожей стиральную машину, он быстрым движением взял в руки висевший на груди короткий автомат и опустился на колено, уперев приклад автомата в плечо. Ствол его автомата смотрел точно на дверь квартиры напротив. Если из-за двери выкатится граната, он успеет отскочить влево, в открытую дверь санузла, где укроется в ванной. Если человек за дверью вооружён, Беленко выстрелит первым, он уже готов стрелять, а противнику надо ещё прицелиться. И даже если там двое, — один открывает, второй стреляет, — Беленко успеет выстрелить первым. У него подготовка офицера спецслужбы; вряд ли тот, кто за дверью, ровня ему. Но зачем тому, кто за дверью, так подставляться? Почему бы не подождать, когда он, Беленко, вскроет соседнюю квартиру, начнёт её обыскивать, и тогда быстро уйти? Конечно, следующей могла стать и квартира напротив… но и тогда лучше затаиться и открыть огонь внезапно, когда Беленко вскроет замок и войдёт в квартиру.

— Прошу вас, не стреляйте, — произнёс из-за двери старческий голос, едва та приоткрылась. — Я безоружен.

— Обе руки в щель высунуть, чтобы я видел! — приказал Беленко негромко, так, чтобы человек за дверью его чётко слышал. — Дверь толкай коленом, медленно!

— Вот… — из-за двери показались сухие ладони с длинными узловатыми пальцами. — Не нужно меня бояться, чадо, — добавил незнакомец и легко толкнул дверь. Дверь распахнулась и Беленко увидел говорившего.

Это был действительно старик. Причём весьма чудной старик. Скорее даже не старик, а прямо старец из сказки. Седой как лунь, с длинными прямыми волосами, перехваченными по лбу шитой тесьмой, с белой, по грудь бородой, в свободной льняной вышиванке и красных шароварах. На груди старика, пониже бороды, на цепи висела стилизованная под солнце железная свастика; узоры на головной ленте и на вышиванке тоже были все из свастик. Руки старик сразу опустил, как только дверь открылась. Стоял он прямо, с достоинством, смотрел на Беленко дружелюбно светло-голубыми внимательными глазами.

— Ну, здравствуй, чадо! — улыбнулся старик, глядя в глаза камуфлированному человеку с автоматом.

— Ты ещё кто такой? — спросил старика опешивший Беленко, продолжая держать того на мушке.

— Я Коловрат, жрец Рода Единого… — ответил старик, нисколько не придавая значения направленному на него оружию.

Погода стояла сухая, ветра почти не было, на небе ни облачка. Солнце уже ушло из зенита и заметно клонилось к западу. Полчаса назад двое искателей — один из Вольного, другой из Махновки — Шава и Железный перешли вброд речку Среднюю Чубурку возле заброшенного хутора Тауруп Второй и теперь катили по засыпанной неглубоким слоем землицы и поросшей мелкой травкой асфальтированной дороге. Справа стояла разросшаяся вековыми дубами, орехами и робиниями лесополоса, превратившаяся за минувшие после Войны без малого шесть десятилетий в настоящую чащобу; слева тянулся молодой лес всё из тех же дубов и орехов с ложными акациями, разросшийся прямо на бывшей пашне. На дороге тут и там попадались островки кустарника и молодые деревца, но ехавшие небыстро искатели их легко объезжали, дорога была знакома. Вызываемый скоростью ветерок приятно обдувал лица товарищей, дорога была ровная, — крути себе педали, да смотри в оба, чтобы не пропороть шину о какую-нибудь ржавую железку.

Они были давно знакомы, но шапочно; на выходы вместе не ходили и в одном отряде не числились, а теперь вот обоих Комитет назначил в отряд к товарищу Молотову, — Шаву — 27-го мая, а Железного — 5-го июня, сразу в напарники. Шаву назначили старшим, просто потому, что тот знал дорогу, по которой к тому времени уже ездил дважды: с «молотовским» отрядом в Батайск, и с Вечным Ёсей обратно. За те три дня, что Шава и Железный несли на пáру службу, они успели притереться, так как оба были мужиками взрослыми и в своих общинах уважаемыми, и искателями они были опытными; никто ни перед кем понтов не колотил, — назначили одного над другим старшим, значит так надо, могло быть и наоборот, ничего бы от того не поменялось.

— Слушай, Саня, всё хочу тебя спросить, за что тебя Железным прозвали? — поинтересовался у спутника Шава — невысокий жилистый армянин с гладко выбритым лицом, в камуфляже расцветки «Дубок» и со снайперской винтовкой Мосина за спиной, мерно крутивший педали выкрашенного в тёмно-зелёный цвет тщательно ухоженного спортивного велосипеда.

— За моральную стойкость, — ответил Железный, усмехнувшись.

Саня Железный был высок, плечист, белокур и голубоглаз. Женился поздно, в двадцать пять, но за семь лет брака с Натальей — одной из самых видных в селе женщин — успел стать отцом четыре раза. У Железного росли три на загляденье хорошенькие дочери и младший сынишка. (Это, разумеется, официально, поскольку до своего двадцатипятилетия Александр совсем не монашествовал и, по меньшей мере, ещё двое детишек в Махновке были такие же голубоглазые и белокурые.)

— Это как понимать? Не изменяешь жене, когда очень хочется, не пьёшь и не дерёшься?

— Жена у меня такая, Шава, что мне ей изменять совсем не хочется, — ответил Железный. — Пить я не любитель, а дерутся просто так, под настроение только дураки. Драка — это всегда урон, не здоровью, так отношениям с людьми. А часто и тому и другому… — Искатель быстрым движением поправил на груди ремень автомата, который был у него за спиной. — Для драки всегда нужна причина веская.

— Верно говоришь, Саня… Хотя и жёстко. За такую прямолинейность лихой человек может и в драку полезть. Он может любитель в охотку кулаками помахать, а потом мировую распить… или вообще спортсмен-боксёр, а ты его в дураки записал…

— Спортсмены не дерутся, — сказал на это Железный. — У спортсменов бои и спарринги. А любителю просто так подраться, то есть дураку, можно и навалять, если станет залупаться. Глядишь и поумнеет.

— Так в чём моральная стойкость? — не отступал Шава.

— Расскажу, смеяться будешь.

— Ты сначала расскажи, а там посмотрим.

Железный снова усмехнулся и быстро посмотрел на ехавшего слева от него Шаву. Они катили рядом, колесо в колесо. Несмотря на заросшие подлеском обочины, дорога всё ещё оставалась достаточно широкой, и была прямая как стрела.

— В пятьдесят пятом… мне тогда было десять лет, нашли мы с пацанами один погреб… — начал рассказ Железный. — А в погребе ящик вина был, две тысячи десятый год на бутылках… — (Шава заулыбался) — Я в той компании малолетних джентльменов был самый младший. Ну и решил отличиться… «Давайте», говорю, «одну бутылку разопьём». Старшакам было лет по четырнадцать, они уже на девчонок вовсю поглядывали, считай взрослые. И тут им шкет выпить предлагает… «Говно вопрос», говорит самый старший, «нас пятеро, давайте две разопьём, а оставшиеся бутылки приныкаем. Потом на что-нибудь сменяем!».

— Ну и как вино? — Шава уже начал догадываться, какое будет продолжение. — Сорок пять лет выдержки — не хухры-мухры, хе-хе…

— Кому как, — ответил Железный. — Пацаны два дня дристали и блевали, а в перерывах огребали люлей от родителей, а я только захмелел. До вечера прятался от бати, а как протрезвел, накурился его самосада и пошёл домой. Батя табак унюхал, дал по шее, но перегара не заметил. Только потом узнал, когда ко мне кличка эта прилипла. Её кто-то из засранцев удачно ляпнул. Дескать, «ну, Саня, ты и железный!» Такая вот стойкость организма, — подытожил Железный. — А к спиртному я с тех пор равнодушен. Могу чуть выпить, но без фанатизма.

В ста метрах впереди показалась Т-образная развилка, — это была поперечная дорога, на которой им нужно было поворачивать направо. Но сначала следовало осмотреться.

— А знаешь… — начал Шава, но не договорил. Грохнул выстрел, и Шава, словно налетев на торчавшую над дорогой невидимую ветку, охнул и свалился с велосипеда.

Железный сориентировался мгновенно, определив, что снайпер — а стреляли точно из СВД — засел прямо по курсу, в чащобе за поперечной дорогой. Дав резко по тормозам, он отпрыгнул от велосипеда к раненому товарищу. В этот момент раздался ещё один выстрел, пуля чиркнула по велосипеду Шавы, ушла в рикошет. Схватив Шаву за разгрузку, Железный диким кабаном рванул с товарищем в молодой лес.

Оттащив раненого метров на пять от дороги, Железный положил его на землю. Быстро осмотрел. Пуля прошла над сердцем, пробила лёгкое. На губах Шавы пузырилась кровь. «Не жилец», — сказал он про себя.

— Ну, вот и всё… — прохрипел с нелепой улыбкой Шава, угадав мысли Железного. — Забирай пакет… и «Мосинку»… и уходи скх-кх-кх… — Шава закашлялся, при этом кровотечение из раны заметно усилилось, — скх… скорее… д-давай! — Он вяло хлопнул Железного по руке. — Выживи, брат!

Железный быстро и молча выполнил всё, что требовалось. Забрал из внутреннего кармана кителя Шавы пластиковый пакет с довоенной школьной тетрадью, исписанной рукой Молотова, отстегнул подсумок с «семерками» для винтовки и аккуратно снял с раненого саму винтовку, оптика которой оказалась цела.

— Я тут неподалёку буду, брат, — произнёс Железный, сжав напоследок руку товарища. — За тебя плату возьму.

— Подожди… — хрипло позвал Железного Шава, когда тот уже хотел уйти. — П-помоги с гранатой. — Шава непослушной рукой полез в карман разгрузки и достал потёртую с облезлой краской «эфку».

Опустившись рядом с раненым на одно колено, Железный взял у Шавы гранату, разогнул усики и извлёк чеку, вложил гранату в липкую от крови ладонь.

— Всё… иди! — сказал тогда Шава. — А я тут ч-чутка полежу…

— От оно как! — присвистнув, прокомментировал открывшийся с железнодорожного переезда вид Иван Кувалда. Осторожно почесав зудевшее плечо, — рана уже затянулась и теперь сильно чесалась, — Кувалда принялся заворачивать самокрутку.

Поросшая тонкими молодыми деревцами двухпутная железнодорожная линия здесь заканчивалась. Дальше, в направлении бывшей станции, метрах в двадцати от переезда, рельсы понемногу плавились, растекались и исчезали в гладком, слегка вогнутом к центру, поросшем мелкой густой травкой округлом поле, в центре которого — где когда-то стояло здание вокзала — голубым зеркалом блестело озеро.

Верхнебаканский давно уже не фонил. Пятьдесят восемь лет назад, когда по станции Тоннельная был нанесён удар, уровень радиации здесь был такой, что в первый месяц после удара желающему пройтись по посёлку лучше было сразу вставить в задницу урановый стержень и никуда не ходить. На месте, где была станция, образовалась воронка глубиной в полсотни и диаметром в полторы сотни метров, превратившаяся впоследствии в озеро. Стоявшие возле станции дома попросту сдуло взрывной волной вместе со скудным слоем грунта и оплавило обнажённый камень. Домá, что стояли подальше, повалило, но фундаменты остались, а те, что на дальних от станции окраинах — просто выгорели, остались одни чёрные от копоти стены. Корпуса цементных заводов устояли, и теперь стоят, только трубы посносило, — при Союзе крепко строили. Сейчас Верхнебаканский, как и большинство посёлков, станиц и деревень необъятной страны, что когда-то называлась Россией, представлял собой покрытый руинами участок Пустоши, и лишь округлое озеро свидетельствовало о том, что данный ПГТ не просто заброшен, а сподобился персонального точечного удара (ну, надо же было затруднить грядущим поколениям «русских варваров» доступ к удобному порту на Чёрном море; сам порт, а заодно и город, что вокруг порта, на всякий случай тоже разбомбили).

— Красиво… — добавил махновец Лёха Длинный. — Прям как по циркулю!

В отряде Кувалды было девять человек, — все опытные искатели. Пятеро из Свободного: сам командир, Витёк, Стас, Камрад и Сёрега Хмурый; и четверо из Махновки: Длинный, Коля Че и братья Ваган, он же Вагон, и Армен, прозванный Армяном. Ехали на «конях педальных» по трассе А-146 «Екатеринодар — Верхнебаканский», ближе к Верхнебаканскому заставленной убитыми электромагнитным импульсом ржавыми машинами. К переезду от трассы вела зигзагообразная, поросшая редкими кустами терновника дорога — начало улицы Улагáя (бывшей Ленина). За переездом дорога упиралась в невысокую бетонную террасу, по которой от несуществующей теперь станции Тоннельная к цемзаводу «Первомайский» тянулась железнодорожная ветка; вправо начиналась Заводская улица, а Улагáя резко сворачивала влево вдоль террасы и через сотню метров растворялась в травянистом поле. Там дальше до Войны был ещё один переезд, через те самые рельсы, что тянулись к цемзаводу, но теперь там было поле.

Им — туда, через поле, мимо озера, к порталам Большого новороссийского тоннеля.

— Отсюда, если что, добро можно будет возить по железке в Нижнюю Баканку, — практично заметил Вагон, осмотревшись по сторонам.

— Ага, вагонами! — подколол Вагона Че — известный балагур, прозванный так вовсе не за сходство с жившим в прошлом веке кубинским революционером аргентинской национальности, а за здоровенные оттопыренные в стороны округлые уши при маленьком лице, невеликом росте и субтильном телосложении. Внешностью, в свои тридцать два года, Коля Че — примерный семьянин, отец двоих девочек-погодок, восьми и семи лет — смахивал на хулиганистого пацана лет шестнадцати.

— А это видно будет, — серьёзно ответил Вагон. — Может и вагонами. — Потом подумал и добавил: — Хотя, нет, лучше не в Нижнюю, а в Жемчужный. Он небольшой, проще перекрыть, много более-менее целых домов, есть помещения под склады, «железка» рядом…

— Будем посмотреть… — Кувалда задумчиво потянул самокрутку.

— Угости табачком, командир! — К Кувалде подошёл, катя рядом горный велосипед с широкими толстыми колёсами, Лёха Длинный, бывший в отряде вторым после Кувалды и старшим над махновцами.

Кувалда протянул Длинному кисет с табаком. Тот взял кисет, достал из нагрудного кармана кителя старинную трубку и споро начинил.

— Бывал в тоннелях-то, Ваня? — раскурив трубку, поинтересовался Длинный.

— Бывал, — коротко ответил Кувалда.

Он не хотел сейчас, при Викторе, рассказывать о том, что бывал он в этих тоннелях пятнадцать лет назад, вместе с Андреем, лучшим своим другом, которого потерял на следующий день в Новороссийске…

Железный проснулся рано, едва засветало. Не завтракая, — только выпил остававшийся в графине узвар, — сел на приготовленного с вечера «коня педального» и покатил обратно, по прежним следам. «Если кто по следу будет идти, потратит время», — сказал про себя Железный, наминая широкими колёсами своего «фэтбайка» густо спрыснутую росой мураву.

В чём главное преимущество «коня педального» против коня настоящего, живого? Уж точно не в скорости. Хоть на дороге, хоть в чистом поле, конь всяко обскачет велосипедиста. Ещё конь высок, наезднику с него дальше видно. Конь способен двинуть неприятеля копытом, и даже навалить на него кучу. Ни на что такое «конь педальный», конечно же, не способен. Но есть у «коня педального» одно весьма существенное преимущество: скрытность. Искатель легко может поднять его на руки и перенести в укромное место, — положить набок и засунуть под ржавый автобус (только руль ослабить и развернуть), закинуть на крышу гаража или сарая, подвесить на дерево, разобрать и положить в багажник давно неезженой машины… В общем, «коня педального» легче спрятать, чем коня живого. Другое его преимущество это — тоже скрытность. В смысле передвижения. Велосипед тихо едет (если, конечно, искатель его своевременно смазывает), а вот конь… Коня слышно далеко. Ещё конь иногда ржёт и иногда громко пердит. Все вышеперечисленные недостатки ни в коем случае не делают этих благородных и очень красивых животных ущербными и недостойными человеческой любви, заботы и восхищения, но для искателя они, всё же, менее подходят, чем велосипеды. В Содружестве на лошадях и верхом ездят, и в телеги их запрягают, и в сани, землю на них пашут (хотя, на пашне в последние годы используют больше быков), но вот искатели им предпочитают «коней» железных, а вернее «педальных», так как «железными» в прошлом называли больше мотоциклы, кои теперь все ржавеют в Пустоши, а если у кого и сохранились, то в качестве экспоната, для истории.

Топот двух десятков подкованных копыт Железный услышал, когда почти доехал до самого конца — или начала? — Пионерской улицы, где та примыкала к дороге, ведущей с хутора. До развилки оставалось метров восемьдесят. Железный не видел всадников, и те, соответственно, не видели его, — их друг от друга скрывал крайний дом справа и разросшийся во дворе дома лес, — но вот он их слышал, а они его — нет.

Плавно остановившись, — чтобы не оставить тормозной след на мокрой траве, — Железный аккуратно встал на колею, — благо та была широкая, — взял в руки велосипед и широкими шагами, ступая на носок, перебежал к ближайшему двору справа.

На всё ушло максимум полминуты. Забежал в дом, положил велосипед на пол в комнате. Комната большая, просторная, три широких окна смотрят прямо на улицу, одно, поменьше — во двор слева. Снял из-за спины автомат и откинул приклад.

Когда всадники появились справа, метрах в пятидесяти, поравнявшись с соседним, крайним на улице двором, Железный уже сидел за средним окном. Лысые, в серой с множеством карманов форме, с арбалетами; причём арбалеты у всех в руках. Они ни минуты не задерживались на развилке, явно ехали по следу Железного. Трое… нет, пятеро. Вон ещё двое сзади едут. У одного за плечами СВД. Другого огнестрельного оружия ни у кого не видно, но это не значит, что такового нет.

Автомат в режиме ОД, патрон — всегда в патроннике.

«Как быть? Сидеть и ждать: авось не заметят следов? — спрашивал себя Железный. — Это вряд ли… Обязательно заметят! Не сейчас, так на обратном пути. Как пить дать заметят…»

Нужно было действовать, пока он в выгодном положении.

«Эх! Двум смертям не бывать!..»

И Железный стал действовать.

Выцелил первым всадника с СВД, его конь шёл последним, и отсёк двоечку — та-тах! В грудь. Не стал ждать, пока тот упадёт, перевёл ствол на ехавшего перед ним, с торчавшей из перемётной сумки антенной рации. Та-тах! Есть!

Повёл стволом дальше влево и… вовремя успел отпрыгнуть назад, к соседнему окну! В окно влетел болт, метко пущенный арбалетчиком, что скакал в кавалькаде третьим. Этот был сейчас прямо напротив окна, из которого вел огонь Железный, и среагировал живо. Болт должен был угодить Железному точно в голову.

— Не успел ты, пидор лысый! — зло процедил сквозь зубы искатель, беря на мушку арбалетчика из крайнего левого окна дома. Та-тах! Мимо! Та-тах! Та-та-тах! — Вот так-то!

Арбалетчик кулем свалился с лошади.

Остались двое. Один, шедший первым, пришпорил коня и стал быстро удаляться, второй — спешился и, прикрываясь крупом лошади, выцеливал Железного из короткого автомата. «Ксюха».

«Вот же блядь!» — выругался про себя искатель, уходя за стену, когда пули зацокали по кирпичному фасаду дома.

Первый всадник удалился уже метров на сто, почти уйдя из сектора обстрела Железного.

Железный быстро перескочил к соседнему окну, что смотрело во двор, — оно не простреливалось с позиции лысого автоматчика. Вон он, всадник, скачет во весь опор, пригнувшись к телу лошади. «Прости, хорошая!» — мысленно извинился Железный перед животным, перещёлкнул режим стрельбы на АВ и дал по лошади длинную очередь…

Попал! Лошадь повело, она замедлилась, жалобно заржала, всадник быстро соскочил с лошади и ломанулся в ближайший двор. Теперь стрелок с «укоротом»…

Быстро сменив магазин, Железный подобрал с пола валявшуюся там книгу в добротном твёрдом переплёте, глянул на обложку: А. Солженицын «Архипелаг ГУЛАГ», — отец рассказывал ему про эту поганую книжку… Открыл, плюнул в бородатую морду «неполживого» автора, закрыл и со всей дури зашвырнул в дальнее окно, в кусты. Тотчас по кустам ударила короткая очередь, а Железный вскочил и дал очередь по стрелявшему. Стрелок вскрикнул.

«Хорошо, коняшек отбежал…», — порадовался Железный, что не пришлось стрелять по ещё одной лошади.

— Эй, уёбок! Ты там как, живой? — окрикнул Железный стрелка. Уёбок не ответил.

«Порядок», — решил Железный и, пригнувшись, выбежал во двор. Посмотрел из-за поваленного забора в сторону двора, в котором скрылся лысый кавалерист. Не видно никого.

Нужно было уходить как можно скорее. Кто знает, сколько конных фашистов тут ещё?

Дав короткую очередь по стонавшему на дороге фáшику, Железный вернулся в дом за велосипедом, снова осмотрел дорогу перед домом: никто из лысых не подавал признаков жизни. Только кони беспокойно топтались поодаль от убитых наездников. Четверо. Пятый лежал на боку в сотне метров, подёргивал ногами, фыркал и прял ушами. Железный усилием преодолел порыв пойти и добить несчастное животное. «Нельзя», — сказал он себе и побежал, катя велосипед рядом, среди молодых деревьев, срезая угол к выезду с хутора.

Направо, через двести метров был перекрёсток с дорогой в прошлом районного значения, по которой вчера и приехал Железный. На севере, за мостом через реку Ея дорога вела к Заводскому, а на юге, через четыре километра была развилка: налево — к Кущёвской, направо — к Шкýринской. Два дня назад утром они с Шавой проезжали эту развилку. На ночёвку они останавливались на временной базе в Кущёвской и в Нардегин не заезжали, а двигали сразу через мост и на Заводской. Дорога была асфальтированная. Выметенный ветром асфальт дороги от времени распался на островки, трещины меж которых расширились от многолетних размораживаний, дождей и суховеев; местами из трещин торчали пучки неприхотливой травы и кое-где кустарник. След от колёс на таких как эта дорогах виден не так отчётливо, как на поросших травой грунтовках и, если ездить по ним осторожно и резко не тормозить, можно и вовсе не оставлять следов. Если бы Железный не свернул вчера с дороги к Нардегину на своём «коне педальном», а аккуратно перенёс оба велосипеда — свой и Шавы — метров на двести, а также трофеи и выходные мешки, не оставляя чёткого следа, вполне вероятно, что лысые кавалеристы проехали бы мимо хутора. Но Железный не железный, не двужильный и не робот, он еле крутил педали от усталости и попросту забил болт на предосторожность. За что чуть не поплатился жизнью. То, что ему удалось уложить четверых фашистов и обратить в бегство пятого, он считал большим везением.

Добежав до дороги, Железный подхватил велосипед на руки, пробежал метров пятьдесят в сторону моста и перескочил в подступавшие к дороге кусты, коими в этом месте густо порос берег реки. Ступая на носок, он быстрым широким шагом пошёл кустами вдоль берега к стоявшему в километре от Нардегина небольшому посёлку домов на десять, тоже мёртвому и запустелому. Метрах в двадцати слева была ведущая к посёлку заросшая густой травой дорога. На неё Железный выходить не стал, чтобы не наследить, а, перейдя снова на бег, так кустами и добрался до первого заросшего леском огорода. Там он поставил велосипед на колёса и покатил рядом. Шёл дворами, чтобы не оставлять следов на, похоже, единственной улице. Когда же дворы кончились, Железный оказался на сильно заросшем проселке.

«А и хер с ним!» — едва прошевелил губами Железный, смахнул дрожащей ладонью с лица и шеи крупные капли пота, уселся на велосипед и, налегая на педали, сколько было мочи, покатил по просёлку. Впереди была станица Шкýринская.

Ветер был попутный, северный. По расчищенной от ржавых машин дороге корабль шёл быстро, так, что приходилось подтормаживать. Если бы не поперечные эстакады и путепрово́ды, для прохода под которыми приходилось снимать паруса и мачты и толкать корабль вручную, всей командой, а потом снова устанавливать мачты на место и поднимать паруса, Батайск бы «Степан Бандера» обошёл часа за полтора, а то и за час. Но не ломать же дорожные развязки, которые Рейху ещё пригодятся в будущем, ради удобства прохода под парусом…

Конечно, можно было бы выйти из Нового Города по Западному мосту и без утомительных манипуляций с мачтами пойти на Азов, потом свернуть на Павловку и через хуторá идти к Самарскому… Вот только это лишние тридцать километров местами забитой ржавым транспортом, а местами просто слишком узкой дороги. Проще четыре раза снять и поставить мачты и идти до самого Самарского с ветерком под полными парусами по расчищенной недочеловеками М-4.

Рейхсмайор Велемудр сидел в командирском кресле в кабине управления, оборудованной в носовой части парусника. Рядом в кресле рулевого сидел первый помощник и штурман корабля Светокол, бывший в чине лейтенанта. Он управлял парусником посредством руля от грузовика КрАЗ, рычагов, педалей и голосовых команд, которые периодически подавал на верхнюю палубу через спускавшуюся с потолка кабины латунную переговорную трубу с амбушюром. Стоявшая снаружи жара прокалила «Бандеру» так, что на незакрытых деревом частях верхней палубы можно было изжарить яичницу. Слабые обрывки ветра, что залетали в кабину через опущенные боковые бронестёкла, не приносили облегчения. Рейхсмайор и его помощник были без кителей, в одних майках.

— Что думаешь насчёт «Сварога», Свет? — прокряхтел Велемудр. Он был грузен и уже пару лет страдал отдышкой, поэтому жару переносил тяжело. — Живы наши парни?

— Всяк может быть, командир, — сиплым басом ответил лейтенант — крепкий мужик с двумя молниями на лысом, со складками на затылке черепе. — Неисправность радиостанции, поломка корабля, потеря корабля, смерть экипажа… — Светокол бросил взгляд на закреплённый между двумя передними бронестёклами спидометр и потянул рычаг общего, на все двенадцать колёс, тормоза. — Только оно ведь как получается, командир, — продолжил лейтенант. — Полмесяца прошло со дня, как «Сварог» замолчал… Две недели. За две недели можно было пешком в Новоград вернуться… Это если допустить, что трамвай их сверхманевренный… — он усмехнулся, — внезапно сгорел или в яму угодил, из которой его достать нельзя… — Глянув на спидометр, Светокол снова чуть притормозил. — Если бы Яросвет со своими бойцами дошёл до Новороссийска, он нашёл бы способ выйти на связь с центром. А раз не вышел, значит, не дошёл.

Велемудр потянулся к стоявшему у кресла в специальном креплении термосу с горячим чаем. Отщёлкнул «лягушку», взял термос и открутил крышку.

— Будешь? — спросил он лейтенанта.

— Не, командир. И так жарко.

— В жару — самое то, — сказал Велемудр. — У меня слуга чуркмен в этом деле разбирается. Говорит, их предки, ну в их Чуркестане, в жару так только и спасались. Ещё и в халаты байковые при этом заворачивались.

— Чурки, одно слово! — буркнул Светокол. — Ладно, давай, командир!

Лейтенант скрутил колпак со своего термоса, в котором у него был холодный квас, перевернул, превратив колпак в кружку, и протянул Велемудру. Рейхсмайор взял колпак-кружку, плеснул в неё чаю и вернул лейтенанту. Тот подул в исходившую ароматным паром посудину и осторожно отпил.

— Ух! И правда, хорошо!

— Жара внутри борет жару снаружи, — объяснил Велемудр.

Светокол перестал притормаживать, и «Бандера» начал набирать скорость. Впереди, метров через триста начинался подъём на путепрово́д через Ольгинский тупик.

— Третий парус поднять! — скомандовал Светокол в амбушюр переговорной трубы.

— Есть! — прогудел из трубы голос сержанта, ответственного за передачу команд. Затем тот же голос принялся отдавать чёткие команды подчинённым (это уже было слышно через открытые окна), а те столь же чётко отвечали, докладывая о выполняемых действиях.

На путепрово́д «Бандера» поднялся резво, и лейтенант скомандовал наверх опустить два паруса. Дорога пошла под затяжной уклон. Снаружи, сквозь гудение колёс снова послышались голоса.

— Вечером будем в Самарском, — шумно отхлебнув чаю, довольно прокряхтел Велемудр, — а завтра… — Он взял испещрённую разноцветными пометками карту со столика рядом с креслом, почесал череп над татуировкой с молниями, которых у Велемудра было три, посмотрел на свежие пометки. — А завтра до Павловской дойдём… В Кущёвке нас будут ждать ребята из патруля… Отгрузим им паёк. Двенадцатого пройдём на Романов и станем под Казанской, а тринадцатого обойдем Тбилисскую и во второй половине дня будем в Ладожской… — Рейхсмайор отложил карту. — Дорога чистая. Мы идём следом за «Власовым». Где какие заторы были, власовцы или почистили, или объезд нашли и как проехать в центр передали. Так что, проблем не ожидается. Придём в срок.

— А если как «Сварог» нарвемся?.. — засомневался Светокол.

— Маршрут безопасен, Свет. Нормально всё будет, — заверил Велемудр первого помощника. — Разведка свое дело знает. Если сказали «чисто», значит чисто. «Сварог» дальше ушёл. Там, начиная от Усть-Лаби́нска, какие-то унтеры живут. Их наша разведка и разведывает.

Впереди уже показалась очередная развязка.

— Будем мачты снимать или через кольцо объедем? — спросил лейтенант.

Чтобы пройти через Батайское кольцо, следовало, не сбрасывая скорость, через двести метров принять вправо, а там по дуге идти налево на путепрово́д. Если же двигаться дальше прямо, то под тем самым путепроводом корабль придётся проталкивать вручную, сняв паруса и мачты.

— Снимем мачты, — сказал Велемудр. — За кольцом ветер в борт будет… полкилометра ползком ползти… Время потеряем. Быстрее мачты снять, да толкнуть. Рули под мост, Свет.

Штурман молча кивнул.

«Степан Бандера» был старейшим парусником Нового Славянского Рейха. Он уступал более новым кораблям в скорости, манёвренности и проходимости, был тяжёл, неповоротлив, мог застрять в степи, но по относительно ровной и чистой дороге был способен перевозить до двадцати тонн груза. И это при команде в пятнадцать человек с вооружением, боеприпасами и провизией на десять дней. «Бандера» был изначально боевым кораблём, но с появлением у Рейха «Генерала Власова» и «Адольфа Гитлера» чаще выполнял роль грузовика, обеспечивая находившиеся в дальних рейдах корабли всем необходимым.

Эта экспедиция «Бандеры» имела целью переброску дополнительных сил разведки, а также боеприпасов, спецсредств и провизии к пункту временной дислокации разведгрупп ВС НСР. Разведчики отбыли из Нового Города 26-го мая, через сутки после того, как «Сварог» перестал выходить на связь, и уже две недели действовали в районе Екатеринодара и на черноморском побережье.

Корабль подкатился к развязке уже со спущенными парусами и, скрипнув тормозами натужно и гулко, остановился.

Неожиданно бодро для своей комплекции, Велемудр вскочил с кресла, надел пыльный китель с плетёными из стальных тросиков погонами со стальными же свастиками, водрузил на череп серую кепку и вышел из кабины в кубрик, где разместилось отделение из десяти бойцов в серо-зелёном камуфляже с молниями на лысых черепах.

— Так, парни! Хорош сидеть, прохлаждаться! Выходи толкать старика «Бандеру»!

Было без четверти семь, когда Железный подъехал к северному КПП Свободного. Солнце клонилось к закату, подсвечивая красным низкие пунцово-серые тучи. С полудня в спину дул тёплый ветер, эти самые тучи и пригнавший.

«Ночью будет дождь, — в который раз подумал Железный, взглянув на небо. — Точно польёт…»

— Мужики! Саня анархист едет! — крикнул с водонапорной башни, служившей заодно и наблюдательной вышкой, в сторону крайнего дома однорукий старик Сергеич, прозванный за глаза, по странному недоразумению, Джоном Сильвером.

— Один? — спросил его, выходя из дома, Лумумба — сильно смуглый, почти как негр, плечистый цыган по имени Толик, дежуривший в этот день в охране посёлка. Дорогу Лумумба не видел из-за полутораметрового окружного вала, за которым стоял дом. Валом этим был обнесён весь Свободный. Рядом с КПП и за каждым двором в ва́ле имелись ДОТы, в которых по общей тревоге должны были занимать оборону свободненцы. Лумумба не пошёл к ДОТу, из которого дорога просматривалась, а просто спросил наблюдателя.

— Один! — ответил ему Сергеич и, повернувшись в сторону дороги, по которой метрах в пятидесяти уже ехал на своём «коне педальном» Железный, крикнул ему:

— Саня, а где Шава?

— Нет его больше, — сказал негромко Железный, крутя педали. — Убили его.

— Чего? — переспросил малость глуховатый Сергеич.

Железный не ответил, продолжая работать гудевшими от усталости ногами. Он был вымотан. Сил почти не оставалось. Дорога от Нардегина до негласной столицы Содружества — Свободного заняла у Александра Коваленко по прозвищу Железный больше трёх суток. Кричать тугому на ухо однорукому Сильверу о том, что искателя Шаву из Вольного, с которым он, Железный, выехал через это самое КПП 5-го числа, подстрелил выродок, попросту не было сил.

После стычки с конным патрулём фашистов в Нардегине утром 9-го числа, в ходе которой он уложил четверых, на след Железного вышел другой патруль, оказавшийся на момент перестрелки где-то неподалёку, а потом и третий… Два дня Железный скрывался от лысых кавалеристов по мёртвым станицам. Сначала в Шкýринской, потом в Канéловской, затем в Староминскóй… О том, чтобы ехать в Свободный прежним маршрутом, — через Кущёвскую, Кисляковку, Октябрьскую, Павловскую и дальше через окраины Тихорецка… — каким они ехали с Шавой в Батайск, не могло быть и речи. Фашисты наверняка уже вычислили тот маршрут, — велосипед — не самолёт, кое-где они оставили следы. «Если уж выродок Мыкола додумался устроить на нас засаду, — решил тогда Железный, — то лысым сам Перун велел… или кому там эти долбоверы поклоняются…» От Староминскóй он поехал на Новоми́нскую и далее на Тимашéвск…

Тянувшаяся среди хлебных полей грунтовка перед КПП зазмеилась между приходящих не встык, а внахлёст оголовков окружного ва́ла и Железный притормозил, объезжая препятствия. Водонапорная башня стояла слева от дороги, прямо напротив обложенного камнем-дикарём оголовка западного вала, а справа за валом стоял дом охраны.

Едва он объехал вал, как из стоявшей у дома будки выскочил лохматый цепной пёс и принялся басовито лаять, энергично бегая взад-вперёд и покачивая свёрнутым в кольцо хвостом.

— Тихо, тихо, Дозор! — успокоил пса Лумумба. — Свои.

Кобель пару раз гавкнул и замолчал, но обратно в будку не полез, продолжая внимательно следить за происходящим.

— Здорова, Железный! — Лумумба поприветствовал искателя, выйдя на дорогу и протянув для пожатия руку.

Железный остановился, пожал руку охранника:

— Здорово, Лумумба!

За Лумумбой подошёл помощник дежурного по имени Тахир, сидевший на лавке возле дома:

— Здоров, Саня! — он тоже протянул Железному ладонь.

Несмотря на имя, Тахир имел внешность вполне славянскую. Дед Тахира по отцу был узбек — в его честь и назвали. Дед был уважаемым человеком в Свободном. Большой зимой сохранил двух тёлочек и бычка, а когда небо очистилось и закончилась длившаяся больше года ночь, коровы те первый раз отелились, — так в Свободном начало нарождаться собственное поголовье скота.

— И тебе здравия, Таха! — Искатель пожал ладонь второго охранника.

Обернувшись к водонапорной башне, Железный поднял лицо и поприветствовал стоявшего за железными перилами под устроенным наверху башни навесом старика:

— Сергей Сергеич, здравствуй!

— Здоров, здоров, — Сергеич махнул ему левой.

— Без Шавы… — осторожно заметил Лумумба.

— Без, — коротко ответил искатель. Помолчал, потом всё же добавил: — Мы в засаду угодили… Выродок один его подстрелил.

— Царство небесное… — сняв с головы выцветшую камуфлированную кепку, Лумумба перекрестился.

Стоявший рядом Тахир был без кепки, и потому просто склонил голову, но креститься не стал, так как был неверующим. Услышавший на этот раз ответ Железного Сергеич на вышке тоже снял головной убор — с широкими полями панаму — и изобразил кре́стное зна́мение единственной рукой.

Помолчали.

— Далеко? — возвращая на место кепку, спросил Лумумба.

— Далеко. Километров двести отсюда… Кущёвская где знаешь?

— По карте знаю, — ответил Лумумба. — Только до туда вроде поменьше… около ста пятидесяти…

— Это, Толя, если на вертолёте летать, полторы сотни будет, — назидательно заметил с вышки Сергеич, — а в Пустошах прямых дорог нету. Там и все триста накрутить можно.

Сергеич-Сильвер в прошлом сам искательствовал. Причём был он из тех, первых искателей, кто искал долгой ядерной зимой 19-го — 20-го, кого так прозвали выжившие женщины, укрывавшиеся от лютых морозов в подвалах и землянках. Руки Сергеич лишился уже потом, спустя три десятка лет после Войны. На выходе лишился. Потом запил одно время, но взял себя в руки… или в руку. Тосковал он по Пустоши. Но куда ему в Пустошь, однорукому калеке-инвалиду? Вот и оставалось ему одно только — караулить посёлок да травить пацанам искательские байки. Любил поговорить на эту тему. Бывало, приукрасит, насочиняет всякого, чего и не было. Вот только брехуном старого Сильвера никто не называл, потому, как человек он был героический, без дураков. Только про свои настоящие подвиги — про то, как спасал женщин и детей от голода, как дозу хватал, как один завалил шайку людоедов, и про многое другое — Сергеич-Сильвер не рассказывал. Другие рассказывали, когда он не слышал. Сергеича уважали. Много молодых ребят из Свободного, наслушавшись его историй, подались в искатели. Над ним иногда посмеивались, но по-доброму.

— Верно Сергей Сергеич говорит, — подтвердил Железный, — можно и триста. Так вот, в Ростов мы съездили, а на обратном пути недалеко от Кущёвки попали под огонь снайпера… Шаву выродок ранил тяжело… Из СВД пидор стрелял… лёгкое пробил… — Железный недолго посмотрел вдоль начинавшейся от КПП улицы. — В общем, Шава потом этого снайпера и ещё двоих гранатой подорвал… Мне и отплатить за него не перепало.

— Выродок с СВД?.. — присвистнул Сергеич.

— Ага, — подняв лицо на старика, подтвердил Железный, — выродок, самый настоящий, шестипалый. И с ним ещё один такой же, только моложе, а третий так вообще как девка с косами был, размалёванный, серёжки в ушах женские… таких до Войны ещё называли то ли транспортниками, то ли как-то так… — Железный задумчиво почесал соломенного цвета короткую бороду. — Не помнишь, Сергеич?

— Да трансвеститами их называли, — усмехнулся старик. — Это такие пидорасты были, бабами наряжались и требовали, чтобы нормальные люди их «Машками» да «Наташками» звали… В основном в Европе да в Америке эта нечисть водилась, но в последние лет десять перед Войной и у нас завелась… в основном в Москве, Питере, в больших городах… одновременно с другой пóганью — с феминистками и евролеваками… — Сергеич поморщился и брезгливо сплюнул в сторону пó ветру. — И паспортá трансвеститам тем бабские выдавали и всячески оберегали на законодательном уровне…

— Ну вот, — сказал Железный, — третий был трансвестит… Зато пальцев по пять, как полагается… И всех троих Шава на тот свет отправил. Я только похоронил его потом. А выродков волкáм оставил.

— Давно было-то? — спросил Тахир.

— Восьмого.

— А чего назад так долго ехал? — поинтересовался Лумумба.

— Да на конных лысых нарвался на следующий день… таких, как те, что на трамвае под парусами в Краснодар приехали… эсэсовцев с молниями… — (Лумумба присвистнул) — Ага, — покивал головой Железный. — И вот этих я четверых пострелял… один живой остался… Но потом ещё пятеро конников прискакали… и пришлось мне, мужики, туго…

— От это ты, Саша, попал в переплёт… — покачал головой Сергеич и уселся в обложенное со стороны Пустоши мешками с песком автомобильное кресло. — И как уйти смог? — Сергеич достал из портсигара папиросу и прикурил от зажигалки, пустив на ветер густое облако дыма.

— Днём прятался, — ответил, пожав плечами Железный, — ночью шёл лесами… Лысые видать с рацией были, вызвали подкрепление… Понаскакали ещё человек двадцать. Дороги до самого Тимашевска перекрыли… Подзаебался я зайцем от них бегать.

— Ну, это ты не прибедняйся, Саша, — пыхнув дымом, сказал Сергеич. — Ты лысых долбоёбов пострелял, а они тебя — нет. Всем бы такими зайцами быть.

— Повезло мне, — хмыкнув, сказал Железный, и без всякого драматизма сухо добавил: — А вот Шаве нет… — Он немного помолчал. — Ладно, — сказал искатель, усаживаясь удобнее в кресло велосипеда, — какие новости в столице? Порадуете чем?

Цыган и старик переглянулись. Тахир в этот момент отошёл к будке, чтобы поправить запутавшуюся цепь Дозору.

— Расскажи ему, Толик, — пустив очередное облако дыма, махнул рукой с папиросой Сергеич. — Порадуй анархиста.

— Борис Михалыч, хакер наш, разобрался с компьютером, который Кувалда с Молотовым из Краснодара тогда привезли… — начал рассказывать Лумумба. — Седьмого числа дело было… — Он достал из нагрудного кармана кителя готовую самокрутку и задымил. — Восьмого Кувалда со сводным отрядом из наших и ваших, — Лумумба имел в виду махновцев, — уехали в Новороссийск, с картой от Михалыча… а третьего дня притаранили оттуда добра всякого…

— Чего притаранили-то? — спросил Железный. Он достал трубку и попросил Лумумбу: — Угости табаком, брат! Свой весь скурил, пока по лесам скитался…

— Держи… — Лумумба протянул Железному кисет.

Искатель сноровисто набил трубку и раскурил от золотой зажигалки, которой разжился пару лет назад в особняке какого-то довоенного буржуя.

— Благодарствую! — Железный вернул кисет охраннику.

— Ага, — Лумумба убрал кисет. — Так вот… — он с явным удовольствием затянулся из самокрутки, — притаранили, значит, из Новороссийска, из бункера какого-то под горой, гору оружия… «Калаши» сотой серии, АЕКи, «Абаканы», патроны всякие специальные, гранаты РГН и РГО, пластиковую взрывчатку, электронику всякую… обмундирование как у космодесантников… И говорят, что там такого добра ещё до-хре-на.

Лумумба снова затянулся. Железный внимательно смотрел на цыгана, ожидая продолжения и усердно пыхтя трубкой. Но тот, похоже, уже закончил перечисление сокровищ из неведомого бункера, а большего он просто не знал.

Сам Железный был в курсе дела: знал, что Объект под Новороссийском имел отношение к РВСН, о чём на Сходе публично не объявляли, упомянув лишь, что фашисты из Ростова-на-Дону имели особый интерес к некоему «Объекту». А что там такое — склад с оружием, или производственная линия, или ещё что-то нужное — дело десятое. Важнее был факт появления опасного врага, о котором прежде ничего не знали. О принадлежности Объекта к Ракетным войскам стратегического назначения давно несуществующей Российской Федерации учреждённый на Сходе Комитет Безопасности решил не распространяться. Лишнее это. Теперь, когда все искатели Содружества поступили, по сути, на военную службу — в прямое подчинение Комитета, ему, искателю и разведчику, полагалось знать несколько больше, чем «гражданским». Так что, Железный сразу предположил, что перечисленное Лумумбой вооружение — лишь малая часть того, что нашёл на Объекте Кувалда.

— Ну что ж, — от души затянувшись из трубки, искатель выпустил через нос две струйки густого дыма, которые тотчас подхватил и унёс ветер. — Новость, и правда, хорошая…

— Сегодня днём Серьга, односельчанин твой, и Вечный Жид в Ростов уехали, — сказал, выпрямившись, Тахир, наконец размотавший перекрученную собачью цепь (благодарный пёс принялся скакать и прыгать от радости вокруг охранника, норовя лизнуть ему руку). — Вчера только вернулись вечером, темно уже было, а сегодня снова на выход… С собой повезли полные мешки подарков из бункера для фашистов… Ты, я так понимаю, их по дороге не встретил? Часа в два они выехали.

— Нет, Таха, и не должен был, — покачал головой Железный. — У нас с ними маршруты изначально разные были, а сюда я так вообще не по плану ехал… Ладно мужики, — искатель взялся за руль велосипеда и поставил ногу на педаль, — поехал я в штаб Комитета, докладываться…

— Давай, Саша, езжай, — сказал с башни Сергеич. — Жаль, конечно, Шаву. Хороший человек был…

Шёл летний дождь. Настоящий ливень. Недели две дул суховей, на небе ни облачка, и вот за ночь нагнало откуда-то с севера тяжёлых пунцовых туч и с рассвета полило… Деревья за окном раскачивались от порывов ветра, разбрызгивая крупные капли с листьев; справа от окна сверху падала толстая струя воды, где-то вдали над мёртвым городом раскатисто гремел гром. Невысокий узкоплечий немного нескладный человек неопределённого возраста стоял у окна и смотрел сквозь стекло рассеянным взглядом. Одет человек был в серую форму подразделения «Молния», без знаков отличия. Он любил дождь, особенно летний. В дождь хорошо думается, а после дождя хорошо гулять; воздух свежий и деревья пахнут. С минуты на минуту должен был прийти Колояр. Восемь минут назад адъютант доложил о телефонном звонке из Штаба ВС НСР. От расположения «Молнии» до Рейхстага пять минут неспешным шагом.

Стук в дверь. Это адъютант.

— Да! — ответил человек.

— Мой Фюрер! — на пороге кабинета появился рослый штабс-капитан с гладко выбритым черепом. На правом виске офицера были вытатуированы две молнии; каждая из молний представляла собой нечто среднее между латинской «S» и символом электричества, какие в прошлом трафаретно наносились на электрощиты. — Прибыл полковник Колояр!

— Пропустить.

— Есть! — адъютант исчез за дверью, и тотчас в кабинет плавной бесшумной и вместе с тем стремительной походкой вошёл командир спецназа Нового Славянского Рейха — мощный коренастый лысый как колено, с четырьмя оплетёнными узором из свастик молниями на тяжёлой, словно вытесанной из гранита, голове. Лет военачальнику было под пятьдесят, движения его были скупы и практичны; Колояр двигался так, словно не его собственные ноги носили его, а какая-то неведомая сила.

— Мой Фюрер! — выйдя на середину кабинета, полковник приветствовал маленького серого человека древнеславянским жестом «от сердца к солнцу».

— Фёдор Николаевич… — хозяин кабинета подошёл к полковнику и протянул руку для пожатия. — Что-то срочное, не так ли? Удалось поймать того велосипедиста?

— Владимир Анатольевич, — соблюдя формальность, Колояр обратился к Фюреру по имени-отчеству, — велосипедиста мы не поймали, но узнали — что из себя представляют такие, как он… Но об этом чуть позже. На связь вышла группа дальней разведки. Они узнали, что произошло со «Сварогом».

— И что же?

— Мы потеряли «Сварог».

Фюрер Владимир Анатольевич помолчал, переваривая услышанное. Развернулся, подошёл к окну, посмотрел на покачивавшую мокрыми ветвями берёзу.

— Что произошло?

— Группа Яросвета столкнулась с местными…

— Дикари?

— Я бы не стал называть этих людей «дикарями». Как выяснила разведка, это селяне. Живут небольшими общинами, которые сами называют «колхозами». В отличие от обычных дегенеративных сообществ, среди колхозников нет людоедства, кровосмешения и мужеложства. Живут трудом: сеют поля, растят сады, разводят скот… Поселения, в среднем, на двадцать-тридцать дворов, грамотно фортифицированны, охраняются, внутри порядок и дисциплина. На территории Кубанской области, бывшего Краснодарского края нам удалось разведать пять таких поселений. Самое крупное — посёлок Свободный. Все вместе эти поселения-колхозы образуют «содружество общин», связанных общими экономическими и… хм… политическими интересами. В каждом колхозе имеются поисковые группы… — таскают всякое из Диких земель. Перемещаются исключительно на велосипедах, как и тот, который положил наших патрульных… С отрядом таких вот велосипедистов столкнулся Яросвет…

Фюрер отвернулся от окна, посмотрел на полковника:

— Кто-нибудь выжил? Есть пленные среди наших солдат?

— Подтверждённой информации о пленных нет. Но не исключено. Мы не знаем точное число погибших. Бой был под Екатеринодаром. На месте боя обнаружена братская могила, которую наши разведчики тревожить не стали… из соображений секретности. Колхозники похоронили наших бойцов…

— Благородно, — заметил Фюрер, коротко покивав.

— Да, — сказал полковник. Помедлив, он продолжил: — «Сварог» селяне перегнали в Свободный — так называемую «столицу» своего так называемого «Содружества». Этот факт и даёт нам основания предполагать, что кого-то из команды колхозники взяли в плен. Парусник — техника сложная, нужны определённые навыки, чтобы ей управлять, а от места боя до Свободного — почти тридцать километров.

— Расскажите о поселениях, Фёдор Николаевич, — Фюрер принялся неспешно прохаживаться по кабинету от окна к стене напротив и обратно. — Вы сказали, что поселения… хм… колхозников фортифицированны.

— Так точно, Владимир Анатольевич, — полковник оставался стоять на месте, посреди кабинета, лишь каменная голова его медленно поворачивалась на бычьей шее вслед за Фюрером. — В каждом хуторе по две-три вышки с наблюдателями, ДОТы, дома прикрыты вала́ми, окрестности патрулируются.

— А какова предположительная численность населения, и сколько всего способных воевать мужчин?

— Семьи большие, детей много, много молодёжи… Предположительно, сто — сто тридцать человек на хутор. В Свободном — около двухсот. Мужчин, способных держать оружие — от одного до троих на двор… от двадцати пяти до сорока человек на хутор. В Свободном, соответственно, от сорока до шестидесяти. Огнестрельное оружие, предположительно, есть в каждом доме, нарезное и гладкоствольное.

— То есть, всего не более двухсот человек… — Фюрер заложил руки за спину. — Если поселений всего пять.

— На настоящий момент разведано пять поселений. Посёлок Свободный, хуторá: Красный, Вольный и Октябрьский, а также село Махновка с колхозом имени Нестора Махно. Но я не готов ручаться, что других нет.

— Надо же какие названия! — Фюрер остановился и посмотрел на полковника. — Это ведь новые топонимы?

— Так точно, — полковник коротко кивнул.

— Большевики и Гуляйполе! — Фюрер усмехнулся. — Неужели и правда, коммунисты с анархистами?

— Не думаю, что колхозники зачитываются Марксом, Лениным и Кропоткиным, — без тени иронии ответил полковник, — но быт у них, я бы сказал, коммунистический. Конюшни, хлева́, амбары — все общие. Во дворах, разве что, небольшие огороды, катухи́ и птичники. Поля общие. Решения принимают на так называемых Сходах…

Фюрер молча прошёлся по кабинету несколько раз и остановился напротив полковника.

— Это ведь ещё не всё, что вы имеете сообщить, Фёдор Николаевич?

— Пять дней назад крупный отряд колхозников появился в районе Новороссийска.

Фюрер побледнел.

— Значит, они знают о цели экспедиции «Сварога»… — медленно произнёс он. — Знают о ракете…

— Знают, — подтвердил полковник. — Думаю, у них есть ключ от Объекта…

Дождь полил с ночи. Утром, когда «Степан Бандера» продолжил путь, ветер усилился, задул с порывами, то и дело гремел гром. От поворота перед Романовым скорость снизили до десяти — пятнадцати километров в час; поскольку бóльшую часть пути до Тбилисской ветер дул в правый борт «Бандеры», во избежание опрокидывания пришлось спустить верхние паруса с обеих мачт и идти на двух нижних, развернув паруса наискось. Даже так корабль сильно кренился влево.

Четверо рядовых и сержант, находившиеся на крыше-палубе, вымокали до нитки в первые же минуты, как только заступали на дежурство. Но дождь был тёплый, летний, — не заболеют. Дежурили по часу, потом сменялись. Остальная команда и перебрасываемое отделение разведки «Молнии» все сидели на нижней палубе — внутри крытого 17,5-метрового железнодорожного вагона модели 11-1807-01, превращённого мастерами Инженерно-технического департамента Рейха в сухопутный корабль «Степан Бандера».

Командир парусника рейхсмайор Велемудр и его первый помощник и штурман корабля лейтенант Светокол находились на своих местах, в кабине управления: Велемудр — в командирском кресле, Светокол — в кресле рулевого.

— Через час будем на месте, — сказал Велемудр, глядя сквозь бронестекло на, пусть и медленно, но уверенно подминаемый парусником вымытый дождём асфальт дороги.

Дорога — прямая как стрела на протяжении последних пяти километров — тянулась среди заросших кустарником и редкими деревьями полей и вековых лесополос. Слева параллельно с дорогой от оставшейся позади Тбилисской тянулась железнодорожная ветка. Сейчас «железку» от дороги заслонила широкая — метров в сто — полоска леса, за которой по карте была ж/д станция Потаённый. Машин на дороге не было, — лишь несколько ржавых остовов валялись перевёрнутые в кустах у дороги. Это власовцы чистили дорогу, когда шли здесь первыми. В Ростове и его окрестностях этим обычно занимались недочеловеки из концентрационного лагеря, коих в необходимом количестве пригонял конвой, вдали же от Ростова дорогу расчищали сами команды парусников. Так что, экипажу «Бандеры» было куда легче, нежели экипажу «Власова», которому потребовалось пять дней, чтобы добраться до Ладожской от Нового Города. «Бандера» же вышел из Ростова 10-го и уже был почти на месте.

— По карте там дальше дорога поворачивает влево… под ветер встанем, — произнёс Светокол, кивнув вперёд, где в километре уже был виден поворот. — Может даже быстрее доедем.

— Спешить не будем, — сказал командир парусника. — Тише едешь — дальше будешь.

— И то верно.

Дождь ослаб и прекратился в течение пары минут, а ещё через минуту сквозь поредевшие тучи тут и там стали пробиваться солнечные лучи.

— Ну вот, — довольно прокряхтел Велемудр, — скоро подсохнет.

Когда «Бандера» подъезжал к повороту, из спускавшейся сверху переговорной трубы раздался свист, — это вызывал сержант с верхней палубы. Светокол вытащил из латунного амбушюра пробку со свистком и произнёс в трубу:

— Слушаю, сержант!

— Господин лейтенант! — прогудела труба голосом сержанта. — Там впереди на дороге что-то есть… Примерно сто метров, по левой стороне…

Светокол тотчас присмотрелся в указанном внимательным сержантом направлении. В дороге была выбоина, закрытая каким-то то ли пластиком, то ли листом жести.

— Спускай паруса, сержант! — рявкнул штурман и плавно потянул рычаг общего тормоза, одновременно забирая чуть вправо.

Подминая широкими ребристыми колёсами от трактора К-700 подступавшие к дороге кусты, «Бандера» привычно прогудел тормозами и остановился в полусотне метров от подозрительной выбоины.

— Ну, что, Свет, — произнёс Велемудр, — похоже, местные о власовцах уже знают…

— Думаешь то же, что и я, командир? — невесело усмехнулся Светокол.

— Думаю, — ответил рейхсмайор. — Пойдём, посмотрим!

Обоз из четырнадцати запряжённых лошадьми повозок двигался по трассе «Екатеринодар — Новороссийск» от самого «Екатеринодара» (как в разгар «декоммунизации» перед самой Войной обозвали город Краснодар) и в половине четвёртого подъехал к заросшему лесом хутору Новоукрáинскому.

Шесть повозок с крепкими мужиками и бабами выехали из Свободного вчера утром, — тридцать человек с запасом еды на неделю, ломами, лопатами, топорами, косами и прочим инструментом. Ближе к вечеру к свободненцам присоединились ещё четыре повозки с восемнадцатью колхозниками из Махновки. Вечером они объехали Краснодар и на ночь встали лагерем в Северской, а утром подъехали товарищи из Прикубанского — ещё двадцать человек. И вот теперь в обозе ехало без малого полсотни — тридцать мужчин и восемнадцать женщин. Сопровождали этот трудовой отряд двенадцать искателей на «конях педальных», из которых двое — Вагон и Дрон — были комитетчики.

— Стой! — махнул рукой возни́чему первой повозки Вагон.

Возничий натянул вожжи, и низкорослая с широкой грудью гривастая лошадка остановилась, фыркнув. Следом за головной повозкой остановился и весь обоз. Вагон скомандовал:

— Занимай круговую оборону!

Ехавшие на повозках колхозники с колхозницами, действуя уже привычно и слаженно, принялись соскакивать на растрескавшийся асфальт дороги и рассредоточиваться вдоль поросших низким кустарником обочин.

Это была штатная ситуация, повторявшаяся перед каждым некогда населённым пунктом. Пятеро искателей ехали передовым дозором, осматривали лежавший на пути обоза хутор, посёлок или станицу на предмет наличия в них засад, активности упырей и выродков и вообще всего подозрительного, после чего возвращались к занявшим оборону колхозникам и давали добро на проезд. А пока работала разведка, общинники, вооружённые в большинстве гладкостволом, отрабатывали тактику круговой обороны под контролем и руководством старшего обоза Микояна Вагана Ивановича, члена Комитета Безопасности Содружества, известного под прозвищем Вагон.

Непосредственно с обозом ехали шестеро искателей. Все с автоматами и пулемётами. Эти шестеро — среди них был и Саня Железный — были сейчас по сути сержантами. Они поддерживали в обозе дисциплину, помогали колхозникам советом, подбадривали крепким матерным словом, и личным примером показывали, как и что следовало делать, чтобы, случись нападение, колхозники остались целы и живы, а осмелившиеся на них напасть — нет.

— Петрович, твою мать, ты чего голову высунул?! — послышался от обоза окрик одного из искателей. — Снайпер тебя уже бы упокоил.

— Татьяна! Прижмись к земле грудью! И попу опусти, тебя за километр видно! — кричал другой «сержант». — Увидят тебя выродки, перемрут от стояка!

— Так и хорошо же, что перемрут! — хохотнула женщина.

— Да Синица сам щас от стояка помрёт! — задорно пошутил кто-то из колхозников. — Вон, третья нога из штанов уже лезет.

Раздался дружных хохот.

— Федька! Ружьё на Серёгу не наводи, балбес!

— Петрович! Ну ёклмн! Опусти лысину, говорю!

— Зоя молодец! Всем брать пример с Зои!

Вагон бросил быстрый взгляд на сноровисто залёгшую на обочине с «Сайгой» крепкотелую фигуристую девицу с тугой толстой косой до пояса из хутора Прикубанского, потом на кобелировавшего поблизости молодого искателя по кличке Кот из того же хутора и усмехнулся в усы.

— Эй, товарищ, как тебя звать?.. Саня? Ну, значит тёзки мы… — это Железный, ответственный за пятую и шестую повозки, наставляет бойкого паренька с видавшей виды «Мосинкой». — Ты, Саня, всё правильно делаешь, удачно залёг. Но только ты больше для себя удачно залег, а для отряда — нет. Тебе надо бы левее на пять метров переместиться… во-он за тот холмик с кустом, видишь?.. Вот. И сектор возьми на одиннадцать часов… Вот! Так-то лучше будет, тёзка!

— Серёга! Хорош трепаться с Федькой! Следи за своим сектором!

Где-то на хуторе протрещала длинная очередь. «Автомат. Расстояние — полтора-два километра», — тотчас отметил Вагон про себя. Затем несколько коротких очередей и пара одиночных выстрелов.

— Всем внимание! — громко скомандовал Вагон, продублировав команду жестом.

Он откатил велосипед к обочине и прислонил к молодому деревцу.

Снова треск автомата и одновременно второго. Пара ружейных выстрелов.

— Железный, Кот, пеше ко мне! Синица — здесь за старшего! — Вагон скинул АКМС из-за спины и, сняв с предохранителя, взял в руки. — За мной, мужики! — приказал он подбежавшим искателям и лёгким бегом двинулся вдоль обочины к хутору. Железный с Котом побежали следом, держа автоматы наизготовку.

«Давай, парень, покажи Зое какой ты отчаянный герой!» — мысленно обратился Вагон к бежавшему за ним молодому искателю. Никто не заметил мелькнувшую на обрамлённом кучерявой чёрной бородой лице Вагона мимолётную улыбку.

Минута, и трое искателей скрылись с глаз обозников в подступившем к дороге подлеске.

Стреляли ещё несколько раз, короткими скупыми очередями, где-то на западной окраине хутора, ближе к Крымску. Поэтому Вагон решил двигаться по главной дороге, она же улица Темченко, — так быстрее.

Примерно через километр над кронами обступивших дорогу деревьев возвышался надземный пешеходный переход, уже знакомый искателям по прошлым поездкам через Новоукрáинский. Возле этого теперь никому ненужного сооружения они встретили одного из ребят Дрона — Пашу Негра — молодого парня двадцати двух лет, ровесника и однохуторянина Кота, который никаким негром, конечно же, не был. (Просто угодил Паша на первом своём выходе в резервуар с мазутом. Старшие товарищи Пашу оперативно из резервуара того выловили, и кто-то при этом сказанул, что, дескать, перед ними не Паша, а какой-то негр. После того случая звали Пашу некоторое время то Мёрфи, то Обамой, то Манделой, — причём за Манделу Паша одному острослову даже в ухо дал, — но в конечном итоге стал Паша просто Негром.) Негр, сидевший наверху на переходе и охранявший оставленные внизу велосипеды, увидел Вагона с товарищами издали и спустился вниз, чтобы не кричать им сверху и тем не нервировать, — а-то мало ли… тут стреляют… Вооружён был Негр подаренной ему отцом снайперской модификацией трёхлинейки Мосина с прицелом ПЕ, обладанием которой очень гордился. И, надо сказать, обладал он этим прославленным оружием заслуженно, потому что был в Прикубанском и в отряде Дрона вторым снайпером, — снайпером, по признанию некоторых старших товарищей, «от Бога», — а первым был его отец.

— Что тут у вас? — сходу спросил у Негра Вагон.

— Выродки. Трое, — сказал Негр и сразу поправился: — Было… Один сейчас наверху лежит с дыркой в голове, — он кивнул на переход, — а двое ломанулись как лоси огородами… Все вооружены. Те, что побежали — с ружьями, а тот, который наверху — с убитым в хлам «Калашом» был…

— Твой клиент? — Вагон усмехнулся.

— Мой, — коротко подтвердил Негр.

— Наши все целы?

— Были, — ответил парень. — Того, наверху, я сразу снял. Дебил в молоко полмагазина выпустил… по дроновскому колесу только рикошетом попало… — Он кивнул на лежавший на обочине велосипед с пробитой покрышкой на переднем колесе. — Ну и я его вторым выстрелом уложил. А остальные тика́ть… Они вон там засели… — парень указал на один из заросших дворов. — Хрен знает, на что долбоёбы рассчитывали…

— На внезапность, — сказал Железный. — Хотели взять оружие и вéлики с налёту. Это хорошо, что наверху дурак криворукий сидел с убитым, как ты говоришь, автоматом, а не снайпер с СВД…

Негр только хмыкнул и согласно кивнул. Окажись на месте выродка он со своей «Мосинкой», пятерым велосипедистам на дороге не довелось бы больше крутить педали.

На дальнем краю хутора треснула короткая автоматная очередь — та-тах, потом ещё — та-та-тах.

— Похоже, догнали, — спокойно прокомментировал выстрелы Негр.

Далеко на западе горизонт ещё светился красным, а вверху, над оставленным людьми Батайском, уже раскрылась звёздная бездна, перечёркнутая мутной дорожкой Млечного Пути. Луны не было, — она появится часа через два, — и заброшенные, захламленные, засыпанные степной пылью батайские улицы заливала густая чернота. Семь молчаливых пеших фигур бесшумно вошли в город с северо-востока и, сократив дистанцию, двинулись по улице Северной, между заросшим молодым лесом частным сектором и похожими на большие чёрные ульи одиннадцатиэтажками…

Молотов разделил отряд на три группы. Две группы — вторая и третья — по три человека, состояли из искателей, работавших в Ростове на протяжении всего разведвыхода. Один снайпер, один автоматчик, один пулемётчик. Командиром второй тройки назначил Олега Щуку, третьей — Павла Сапожника. В первую группу, состоявшую из четырёх человек, вошли: сам Молотов, Вечный, ходивший в Ростов только первые два дня, а потом мотавшийся посыльным между Батайском и Свободным, Серьга, в Ростове прежде не бывавший, и Миша Пельмень.

Комитет поставил задачу: во-первых — уничтожение складов с оружием и боеприпасами и, по возможности, уничтожение парусников; во-вторых — уничтожение продовольственных запасов Рейха; в-третьих — дестабилизация обстановки. Первый пункт взял на себя сам Молотов, второй и третий поручил тройкам Щуки и Сапожника.

Что касалось заданий для троек, то у них основная часть приготовлений была выполнена ещё 9-го и 10-го числа. Оставалось всё перепроверить, установить радиовзрыватели, что привезли Вечный с Серьгой, и подорвать в назначенное время. А вот по первому пункту следовало работать с нуля. Взрывчатка — девяносто килограммов скального аммонала в бумажных шашках — лежала поблизости в тайнике, но минирование не проводилось. Теперь к имевшемуся аммоналу добавлялись ещё пятьдесят килограммов пластита ПВВ-5А, который Молотов со товарищи разделили поровну по выходным мешкам. Охрана складов вооружения у фашистов была поставлена основательно, — не подползёшь, не подкопаешься. Тут нужно было всё делать разом, быстро и отходить…

В 5 часов утра рейхсмайор Велемудр поднялся на верхнюю палубу «Степана Бандеры» с кружкой чая и уселся на стоявший там специально для него металлопластиковый стул. Осторожно отхлебнул из горячей кружки, глядя на восток через Кубань, где над вековыми лесополосами и поросшими мелким кустарником полями уже поднялся солнечный диск.

Пункт временной дислокации небольшого гарнизона Вооружённых Сил Нового Славянского Рейха, представленных в этом районе Диких земель командами «Бандеры» и «Власова», расположился на южной окраине станицы Ладожской, на улице Белой (бывшая Красная), на пустыре возле выгоревших когда-то давно дома культуры и детской библиотеки. Рядом, через дорогу, были руины ещё одного культурного заведения с большим залом внутри и, правее от заведения, уцелевшая церковь из красного кирпича с большим золотым куполом, внутри которой обнаружилось великое множество человеческих костей (несколько сотен черепов). Место для ПВД выбрали по причине его близости к мосту через Кубань, к которому от улицы Белой вела дорога, начинавшаяся возле церкви и под крутым уклоном спускавшаяся к пойме реки. Через этот мост две недели назад ушла к Новороссийску разведгруппа майора Родомира, прибывшая сюда на «Власове», а вчера — прибывшая на «Бандере» группа сержанта Добромысла.

Сейчас в гарнизоне было 27 человек, только команды парусников — двенадцать власовцев и пятнадцать бандеровцев. Все прибывшие на парусниках разведчики — три разведгруппы численностью от десяти до пятнадцати человек — были на заданиях в так называемом «Содружестве». Командиры групп регулярно докладывали по ЗАС-связи на радиоузел «Генерала Власова» о ходе деятельности своих подразделений, передавали разведсведения, а узел уже отправлял доклады дальше в Новый Город. Маленький гарнизон в Ладожской был постоянно занят делом, никто не бездельничал. Все, от офицера до рядового, за исключением командиров кораблей, радистов и поваров, несли караульную службу и ходили в патрули. Кроме того, раз в несколько дней в «Содружество» отправлялись группы с продовольствием.

До прихода «Бандеры», гарнизон состоял из одной команды «Власова», и командовал им командир крейсера рейхсмайор Боян, но теперь, когда парусников стало два, и в гарнизоне появилось два рейхсмайора, потребовалось как-то распределить роли. И в Штабе ВС НСР распределили: назначили Бояна начальником гарнизона, а Велемудра — его заместителем.

С Бояном у Велемудра отношения были не сказать, чтобы дружеские, но и прямых конфронтаций между ними не было. Боян был моложе Велемудра на пять лет, звание рейхсмайора и третью молнию на череп он получил уже после назначения на должность командира крейсера. Велемудр считал это назначение несправедливостью по отношению к нему — заслуженному солдату Рейха, бывшему с Колояром с первых дней существования Вооруженных Сил НСР. Велемудр считал, что это он должен был стать командиром «Власова». Но полковник Колояр — а значит и сам Фюрер — решил иначе. Потом, когда начали строить «Сварог», Велемудр таил надежду, что уж этот корабль точно отдадут ему, но самый быстрый, самый манёвренный и проходимый, самый надёжный парусник Рейха вручили какому-то Яросвету — лейтенанту, которого перед назначением повысили в звании до капитана, а Велемудр снова остался на своём товарном вагоне.

«Степан Бандера» стоял на самой улице Белой, перегородив дорогу к мосту, а «Генерал Власов» — на пустыре возле руин дома культуры. Дома вокруг имели вид ненамного лучший, чем у ДК и культурного заведения с залом. Крыши просели, окна выбиты, дворы заросли лесом. Человек покинул станицу, замёрз, умер, съел сам себя, и на место человека пришла нелюдь. Когда «Власов» только прибыл в Ладожскую, разведчики прочесали станицу и перебили пару десятков дикарей, в ней обитавших. Теперь здесь не было никого. Рейхсмайор подул на чай и сделал ещё глоток. Посмотрел на «Власова».

Выкрашенный в тёмно-зелёный цвет трёхмачтовый парусник «Генерал Власов» был собран на основе пассажирского плацкартного вагона. Крейсер стоял на шести разнесённых в стороны четырёхколёсных самолётных шасси, поднимавших его над землёй на полтора метра (двигаясь по дорогам и улицам, «Власов» обычно занимал проезжую часть почти полностью). Ощерившийся во все стороны пулемётными стволами, «Власов», бывший фактически половиной «Адольфа Гитлера», состоявшего из двух сцепленных вместе таких же вагонов, выглядел весьма внушительно. Куда внушительнее «Степана Бандеры». Впечатление усиливали торчавшие из оборудованных в окнах вагона бойниц пулемёты ПКБ, по три на сторону, и закреплённый на носу крейсера пулемёт конструкции Никитина, Соколова и Волкова «Утёс» калибра 12,7 миллиметров. Велемудр отвёл глаза от корабля, которым мечтал командовать и командиру которого завидовал. Посмотрел снова вдаль, на восход. Тёплые солнечные лучи приятно грели лицо рейхсмайора, воздух был свеж, небо — чистое. Ни тучки. Тишина.

Внезапно на «Власове» открылась задняя дверь, и наружу выскочил ефрейтор Яроврат, связист с «Бандеры», откомандированный на радиоузел крейсера. Увидев Велемудра, ефрейтор припустил бегом к родному кораблю.

— Что случилось, боец? — спросил его рейхсмайор, когда тот подбежал.

— Там это… на Новый Город напали! — сбивчиво зачастил ефрейтор, забыв про форму доклада. — Арсенал взорван… склады, зернохранилища, фермы… «Адольф Гитлер» сгорел… в лагере унтеры взбунтовались… часть разбежалась, другие перебили охрану, захватили оружие… на западе идут бои…

— Что с Фюрером? — Велемудр вскочил со стула, отбросив кружку в сторону.

Кружка покатилась по палубе.

— Фюрер жив, господин рейхсмайор! — ефрейтор наконец взял себя в руки и встал смирно, задрав лицо на командира корабля.

— Бояну доложили?

— Господина рейхсмайора пошли будить.

— На узле связи люди есть?

— Есть, господин рейхсмайор.

— Тогда давай наших поднимай, кто в отдыхающ…

Рейхсмайор не договорил. В небе послышался свист, сначала тихий, низкий, потом свист стал выше, пронзительнее и… купол церкви, до которой от «Бандеры» было около полусотни метров, взорвался — бóльшая часть покрывавших купол золотых лепестков взметнулась и разлетелась в разные стороны, один из лепестков чиркнул по шее Стоявшего на крыше-палубе рейхсмайора — он инстинктивно прижал к шее ладонь, из-под которой обильно, толчками полилась алая в свете восходящего солнца кровь.

Ефрейтор-связист в ужасе уставился на командира, который, не отнимая руки от раны, сделал шаг вперёд к окружавшим палубу перилам, как-то неловко развернулся, медленно наклонился вбок, а потом обмяк и кулем перевалился через перила, упав между колёсами прямо перед ефрейтором. В этот момент в небе снова послышался свист, и через секунду «Бандера» вздрогнул, внутри закричали… Снова свист… мина легла в четырёх метрах от ефрейтора, и его разорвало на части. Следующая мина прилетела точно в крышу-палубу «Бандеры», за ней ещё, и ещё, и ещё… Мины сыпались с неба одна за другой. Свист, рёв, взрыв, свист, рёв, взрыв… вопли боли. 5-я мина, 6-я, 7-я… Крики боли, огонь… На «Бандере» запылал пожар… 10-я… 12-я… 15-я… от 16-й мины рванул боекомплект на «Власове»… 17-я, 18-я… свист, рёв, взрыв, свист, рёв, взрыв, пронзительный вопль безногого бойца… взрыв… взрыв… крик боли…

Обстрел продолжался три минуты. Когда обстрел закончился, оба парусника имели вид жалкий, превратившись в металлолом. Создатели их попросту не рассчитывали на то, что противник станет применять против них оружие тяжелее ружья, или автомата… В «Степана Бандеру» попало четыре мины; в «Генерала Власова» — восемь; остальные легли вокруг. Несколько мин угодило в рядом стоявшие дома; досталось и дому культуры с детской библиотекой, и другому культурному заведению.

Из двадцати одного человека, находившихся в пункте временной дислокации (шестеро были в это время в патруле), в живых остались только двое: один техник по ходовой части с «Бандеры», второй — фельдшер с того же парусника. Этим двоим повезло, — на момент начала обстрела оба находились в нужнике, под который приспособили один из близстоящих домов. Рядом с тем домом тоже упала одна из мин, но бойцов спасли стены; оба залегли там же и молились Роду, Перуну, Велесу и другим богам, и даже Солнцу, пока обстрел не закончился.

Из отсутствовавших в ПВД шестерых патрульных живы были только трое — один из двух патрулей. Второй патруль уже полчаса как пребывал в мире Нави. Уцелевшие же патрульные (все трое с «Генерала Власова») перед обстрелом двигались по улице Белой в восточном направлении. Они подходили к перекрёстку с улицей Длинной, когда позади них грохнул первый взрыв. Эти трое тоже залегли, как и посетители нужника, а когда обстрел закончился, капрал Любобрат, старший патруля, рванул вместе с подчинёнными к ПВД, намереваясь соединиться с уцелевшими товарищами и оказать помощь пострадавшим. Встретив бежавших им навстречу двоих выживших, капрал развернул малодушных и приказал следовать с ним, увеличив таким образом свой маленький отряд численно.

Стояла тёплая летняя ночь. Прибывающая луна на безоблачном звёздном небе светила ярко-жёлтым светом, дорожкой отражаясь в речном зеркале, огибавшем высокий в этом месте берег. В километре севернее чернели среди леса корпусá и трубы завода, шестьдесят лет назад производившего детали спутников и ракет, а теперь давшего приют общине славяно-ариев. Посреди священной поляны горел костёр, вокруг которого, взявшись за руки, водили хоровод «заводчане». Меж людьми и костром в небо устремлялись искусно обтёсанные островерхие древесные стволы с вырезанными на них вытянутыми ликами богов и богинь, мечами, рунами, свастиками и украинскими «тризубами». Отблески пламени играли на ликах идолов, оживляя их в воображении людей. Люди, кружась, громко и торжественно пели гимн, в котором на своеобразном суржике славили Рода, Ярилу, Перуна, Велеса, Мокошь, Ладу, Мару и других богов, чьи идолы возвышались на священной поляне.

Поодаль от главного костра и идолов, ближе к лесу, горели костры поменьше, дымили мангалы, ломились от угощений столы. Вокруг столов шумно играли дети и хлопотали женщины-служительницы. В стороне в тени кучковались пацаны-подростки; эти не шумели, лишь иногда громко посмеивались, косясь в сторону леса, откуда уже слышалась возня и девичьи вздохи, — это наевшаяся, напившаяся, накружившаяся в хороводах молодёжь славила богов самым богоугодным в эту летнюю ночь способом.

Пение хоровода оборвало громкое гудение рожков, в которые дудели появившиеся на поляне четверо юношей, одетые в праздничные льняные вышиванки. Смеявшиеся подростки тотчас притихли, хлопотавшие у столов служительницы быстро уняли самых маленьких, и из леса на поляну потянулись раскрасневшиеся парочки. Рожки гудели несколько минут, пока вокруг идолов и главного костра не собрались все учувствовавшие в празднестве. Потом гудение разом оборвалось, — четверо юношей опустили свои рожки, — и над священной поляной разнёсся басовито-низкий удар барабана.

Тишина колпаком накрыла поляну с людьми. Только слышно было потрескивание от костров, да где-то далеко в лесу едва слышно завыл одинокий волк.

Со стороны завода на поляну вышли несколько фигур и стали приближаться к собравшимся вокруг костра и идолов людям. Люди молча расступились «подковой», пропуская в круг подошедшую процессию из шести участников.

Впереди процессии шёл волхв Белогор в расшитой свастиками длинной рубахе, с жезлом, навершие которого украшал золотой «тризуб», в одной руке, и с коротким обоюдоострым мечом в другой. Позади волхва шли четверо крепких бородатых мужиков в рубахах покороче и попроще и в простых серых шароварах. Двое бородачей вели под руки босую женщину с непокрытой головой, в длинной цветастой юбке и пёстрой кофте. Другие двое шли позади.

Это была молодая цыганка. Высокая, худощавая и с большим животом. Она была беременна, и, судя по животу, время рожать было уже близко, — месяц, максимум полтора.

Цыганка шла, опустив голову, руки её были связаны впереди и лежали на животе, рот перевязан платком. Она не пыталась вырываться, просто шла туда, куда её вели бородачи.

Когда процессия вошла внутрь круга идолов, кольцо людей снова сомкнулось, немного отступив назад. Никто при этом не проронил ни слова. Молчали даже дети.

Подойдя к идолу Рода, волхв Белогор остановился и посмотрел на идола так, будто перед ним живой и весьма уважаемый человек.

— Род всевышний и великий! — обратился волхв к идолу. — Ты создатель сущего и пресущего, создатель Яви, Прави и Нави, бог Великой Расы. Право славим тебя, отец наш… — волхв минут десять непрерывно славословил истукана, закончив славословие словами: — Прими же жертву нашу, великий Бог ариев! — с этими словами он развернулся к стоявшим у него за спиной бородатым помощникам.

Четверо бородачей стояли чинно перед волхвом: двое по правую руку, двое — по левую. Двое держали цыганку, не давая ей опуститься на траву, хотя ноги её заметно подкашивались, — женщина была истощена не столько физически, сколько морально, она была сломлена, крупные слёзы непрестанно скатывались по её смуглым обветренным щекам. Белогор передал посох крайнему помощнику, затем положил освободившуюся руку на голову цыганки, обречённо смотревшей на него округлившимися от ужаса глазами, чуть надавил вниз, и удерживавшие цыганку помощники опустили её на колени, после чего взял меч двумя руками и резким движением вонзил в грудь женщины. В этот момент снова ударил барабан.

Волхв рывком извлёк меч из груди трепыхавшейся в агонии жертвы, поднял его над головой и взмахом окропил идола. Жестом он приказал помощникам положить цыганку у основания истукана, — бородачи тотчас исполнили приказание, — а он тем временем, приняв обратно в левую руку посох с «тризубом», и держа окровавленный меч в правой, воздел обе руки крестом и торжественно возгласил:

— Великий Род доволен нашей жертвой, брáтие и сéстры! Слава ему!

— Слава! — в один голос ответили собравшиеся.

— Слава Роду нашему!

— Слава! — снова ответили люди.

— А теперь, продолжим наш праздник! И пусть родные боги подарят вам больше здоровых и крепких чад! Веселитесь и любите друг друга, брáтие и сéстры! С нами Род!

После этих слов волхва юноши в вышиванках принялись снова дудеть в свои рожки, ещё пуще прежнего, и часто забил барабан. Люди взялись за руки и завели весёлый хоровод, громко славя богов; и лишь самые маленькие среди них продолжали с любопытством поглядывать на бездыханное тело цыганки, лежащее у деревянного идола бога Рода. В животе жертвы ещё некоторое время теплился огонёк жизни. Когда этот огонёк угас, никто не заметил.

— Что вы хотите нам предложить? — спросил русоволосый широкоплечий мужчина с неприметным лицом в костюме клерка, сидевший за столом напротив Андрея Беленко, бывшего старшего лейтенанта ФСБ РФ, предателя и перебежчика.

В кабинете с высоким потолком и единственным окном были только стол, пара стульев и сейф в углу, на котором стоял горшок с полуметровым растением с округлыми толстыми листьями. Неприметный человек, ведший допрос Беленко, — а это был именно допрос, — смотрел внимательно на допрашиваемого каждый раз, когда задавал очередной вопрос и когда Беленко ему отвечал. В паузах человек опускал глаза на экран стоявшего перед ним ноутбука и читал там то ли следующий вопрос, который ему подсказывал кто-то, кто наблюдал сейчас онлайн за ходом допроса где-нибудь в соседнем кабинете, а может и в другом городе, или даже в другой стране… то ли изучал личное дело Беленко, которое, — как стало ясно Беленко из характера задаваемых ему вопросов, — у СБУ имелось.

Беленко ответил прямо:

— Доступ к «Периметру».

— О какого рода доступе вы говорите? — уточнил мужчина. Казалось, ответ Беленко его нисколько не удивил.

— О прямом, физическом. Другого к «Периметру» быть не может.

— А зачем нам «Периметр»? — последовал вопрос.

Неприметный человек, казалось, получал удовольствие от допроса. Ему нравилось задавать Беленко вопросы, которые либо задевали его лично, либо ставили в глупое — как должно быть казалось человеку, или тому, кто наблюдал — положение.

— Вам может и не надо, — медленно произнёс Беленко, глядя в неприметное лицо напротив, — а вашим друзьям за океаном коды запуска, которые хранятся в базе данных «Периметра», точно пригодятся.

Неприметный человек не отреагировал на наглость перебежчика.

— Что вы хотите взамен? — равнодушно спросил человек.

— Взамен кодов?

— А разве мы не о кодах говорим?

Беленко выдержал паузу, продолжая смотреть на человека в костюме клерка.

— Есть ещё кое-что… небольшой бонус…

— Говорите, Андрей Владимирович. Не тяните. И помните: мы можем выдать вас России в любой момент. — Уголки губ на неприметном лице добродушно поползли вверх.

— Шестьдесят миллионов долларов.

Неприметный человек едва заметно приподнял бровь, опустил глаза на экран ноутбука, что-то там прочёл и снова посмотрел на Беленко выжидательно.

— Шестьдесят миллионов долларов США, — повторил предатель и перебежчик Андрей Беленко. — Именно столько я хочу получить за шесть термоядерных тактических боеприпасов. Мощность каждого боеприпаса — триста килотонн. По десять миллионов за каждый боеприпас. Доступ к кодам «Периметра» — мой жест доброй воли, который, я на это надеюсь, ваши друзья оценят по достоинству…

— По достоинству это…

— …Грин кард.

В кабинете на минуту повисло молчание, во время которого молчавшие внимательно изучали друг друга. Наконец неприметный человек произнёс:

— Почему вы пришли сюда, а не на Сикорского, четыре?

— Потому, что я прошу политического убежища в Украине, а не в США, — ответил Беленко.

— А зачем вам гражданство США?

— Два гражданства лучше одного.

— Хм… — неприметный человек посмотрел на Беленко с нескрываемой иронией. — А вы — практичный человек, Андрей Владимирович. — Он откинулся на спинку стула. — Скажите, а где сейчас боеприпасы, которые вы предлагаете у вас купить?

— В России, — спокойно ответил Беленко, — в шахте, в головной части межконтинентальной баллистической ракеты…

Сержант Доброгнев и капрал Любомил скрытно вышли к назначенному командиром разведгруппы месту наблюдения затемно. Лёжку эту они уже использовали однажды, шесть дней назад, и с того времени местные так и не обнаружили место. Место было удобное. Поросший сосняком пологий склон здесь позволял подобраться почти вплотную к огибавшей в этом месте склон дороге «Екатеринодар — Новороссийск», за которой деревья уже не росли, а начиналось наклонное поле с идеально круглым озером в низине, где в прошлом была ж/д станция Тоннельная. Перед дорогой склон круто уходил вниз метра на четыре, образуя естественную террасу. До берега озера от лёжки было примерно четыреста, а до заваленных порталов Большого новороссийского тоннеля — около шестисот метров. О всех перемещениях местных и любой их активности Доброгнев с Любомилом должны были докладывать командиру группы по радиосвязи, — не голосом, а щелчками тангенты.

Наблюдение несколько осложнялось присутствием в районе отряда местных боевиков, численностью тринадцать человек, которым командовал бодрый крепкий старик лет за шестьдесят. Отряд обосновался на цемзаводе «Первомайский» и патрулировал окрестности Верхнебаканского. Причём перемещались патрульные не на велосипедах, как принято у местных, а на своих двоих. Разведчики НСР несколько раз уже едва не сталкивались с появлявшимися словно из ниоткуда боевиками. Вооружены и экипированы те были не как армейское формирование, — то есть, не одинаково, — а, как выразился на их счёт командир разведгруппы майор Родомир, по-партизански: все в разномастном камуфляже, с разным нарезным (в большинстве автоматическим) оружием. Несмотря на «неуставной» вид, действовали они слаженно; в отряде была железная дисциплина. Военным Нового Славянского Рейха прежде не приходилось сталкиваться со столь организованными противниками. С вооружёнными огнестрелом дикарями — да, с группами дикарей — да. Бойцы «Молнии» истребляли дикарей преимущественно из арбалетов, редко используя против тех автоматическое оружие, боеприпасы к которому были в дефиците. Но с этими такая тактика не пройдёт. Потому, едва командиру стало ясно, с кем группе придётся иметь дело, тот приказал оставить арбалеты на «Власове» и выдал каждому бойцу ПБС и боекомплект патронов с уменьшенной начальной скоростью.

Другой отряд местных численностью около десяти человек контролировал тоннели и обеспечивал охрану небольших групп гражданских специалистов, которые в основном копались где-то в тоннелях. Только последние пару дней несколько гражданских работали снаружи: делали замеры на уцелевшей железной дороге и на берегу озера; рядом с этими постоянно были минимум двое боевиков. Командовал этим вторым отрядом здоровенный рыжий амбал, энергично перемещавшийся по всей контролируемой местными территории, от цемзавода до южных порталов тоннелей, где был устроен блокпост. Но эти работе разведки Рейха не мешали, в отличие от подчинённых шустрого деда.

Одновременно с Доброгневом и Любомилом сейчас за Верхнебаканским наблюдали ещё две пары: с юго-запада — Хотомир и Остромысл, и с северо-запада — Здеслав с Путиславом. Пятеро разведчиков — сам майор Родомир, с ним Лютень, Рус, Путята и Есислав — отправились сегодня в Жемчужный, куда вчера в течение дня собралось около двух сотен человек местных «колхозников», большей частью вооружённых мужчин. До вчерашнего дня там стояли лагерем пятнадцать человек из боевиков, которые занимались тем, что зачищали близлежащие хуторá и дачные посёлки от обитавших в них нелюдей и проводили по дороге на Екатеринодар немногочисленные обозы из Верхнебаканского с имуществом. Имущество это местные брали, по-видимому, со складов под горой, захватить которые должна была группа Яросвета. В лагере разведгруппы во Владимировке — пригороде Новороссийска — сегодня оставались двое: Ведамир и Любород.

У Доброгнева с утра было плохое предчувствие. Ночью его мучили кошмары.

Доброгневу снилось, будто он снова стал мальчишкой, и они с отцом, матерью и младшей сестрёнкой живут в доме из красного кирпича в заброшенном хуторе близ мёртвого города со странным названием Шахты. Маленького Тёму (так звали тогда Доброгнева) это название пугало; ему казалось будто город Шахты — это что-то вроде большой ямы, дно и стены которой испещрены тёмными норами, в которых живут те, кого отец называл «не́людями». Дом был крепким, с железной крышей, которая в дождь совсем не протекала. Снилось, как однажды нелюди пришли в его дом, который Тёме до того казался неприступной крепостью; как забили кусками арматуры отца; как изнасиловали мать и сестрёнку, которая умерла во время этого насилия; как разрубили на части ещё живую мать и как она умирала от потери крови и боли, растерзанная, голая, без рук и без ног, с отрезанными грудями; как нелюди развели во дворе костёр и жарили на огне разрубленные и разрезанные тела… Снилось, как он, Тёма, сидевший в печи, смотрел на происходившее в зале (так в семье называли самую большую комнату). Было лето, и печь не топили; мать сразу, как только во двор ворвались нелюди и отец схватился с ними, велела ему залезть в печь. Сестрёнка была во дворе, и её схватили сразу… Доброгневу-Тёме снились звуки и запахи. Проснувшись, он ещё некоторое время ощущал эти запахи.

До лёжки они с Любомилом дошли беспрепятственно. Обошли с востока перевал Волчьи ворота с громадиной телебашни и спустились через сосняк к дороге. Когда рассвело, они уже лежали с биноклями под масксетью на расстоянии трёх метров друг от друга. Каждый наблюдал за своим сектором, храня молчание.

Доброгнев был раздражён. Ему хотелось забыть сон, но чем больше он этого желал, тем ярче картины возникали в памяти. Воспоминания отвлекали его. И это сказалось на внимании: он услышал звук отодвигаемой в сторону ветки слишком поздно, за секунду до выстрела. Местный шёл бесшумно. Ни Доброгнев, ни Любомил не заметили, как боевик подошёл к ним сзади. Если бы не присыпанная сосновыми иголками сухая веточка, которая слабо хрустнула, когда кравшийся нащупывающим движением носка ботинка сдвинул её в сторону, боевик наверно подошёл бы ещё ближе и, может быть, даже пнул Доброгнева берцем по заднице.

Та-тах! — дважды басовито выстрелил автомат совсем рядом. Калашников. 7,62.

— Лежать! — произнёс голос за спиной. — Башкой не крутить. Руки в стороны вытяни, крестом. Два раза не повторяю.

Доброгнев подчинился.

— Алексей Геннадьевич! — громко позвал боевик кого-то, кто был, по-видимому, поблизости, но не слишком близко. — Один в минус, второй на мушке. Подходите вязать!

В этот момент над посёлком послышались ещё выстрелы. Сначала на юго-западе, потом, спустя буквально несколько секунд — на северо-западе. Стреляли сначала скупыми очередями по два-три выстрела, потом кто-то дал щедрую очередь на полмагазина. Пауза, секунд пятнадцать. Одиночный. Тишина.

— Слыхал? — снова обратился к Доброгневу стоявший сзади местный. — Это твоих дружков на ноль множат. Так что, повезло тебе. Лежи, не дёргайся только, и будешь жить. У нас уже двое ваших на киче сидят. Военнопленные. Третьим будешь.

Послышались шаги. Шли двое.

— Смирный? — спросил низкий с хрипотцой голос.

Доброгнев догадался, что это подошёл тот самый Алексей Геннадьевич, которого позвал пленивший Доброгнева боевик, и что Алексей Геннадьевич и есть командир отряда — бодрый старик.

— Смирный, — ответил боевик своему командиру.

— Ну, вяжите его тогда. Федя, помоги Степану! А я подстрахую… Эй, как тебя?.. — старик обратился к Доброгневу.

— Доброгнев, — ответил Доброгнев.

— А нормальное русское имя у тебя есть?

— Артём.

— Ну вот. Артём. Хорошее имя. Греческое, правда, но хорошее. Руки заведи за спину, Артём, только медленно… не глупи. Мы — люди простые. Говорим один раз, потом стреляем…

Артём-Доброгнев выполнил приказ. К нему подошли двое, один слева, другой справа. Стянули масксеть, забрали автомат — АКМ с ПБСом, рацию, стянули руки за спиной пластиковыми хомутами (двумя, видимо для большей надёжности) и, взяв с двух сторон под руки, рывком поставили на ноги. Развернули. Разворачиваясь, Артём-Доброгнев увидел Любомила. Любомил был мёртв, — обе пули попали разведчику точно в затылок. От попаданий лысый череп с вытатуированным на правом виске знаком «Молнии» деформировался, стал каким-то неправильным. Артём-Доброгнев не стал присматриваться. Он знал, что после таких попаданий лица у Любомила не было.

— Вот так, молодец, Артём, — произнёс среднего роста жилистый старик с аккуратной бородкой и усами, одетый в «цифровую флору». Если бы старик носил округлые очки и, если бы Артём-Доброгнев знал историю бывшей страны, на территории которой жил, он бы наверняка отметил поразительное сходство старика с Всесоюзным старостой Михаилом Ивановичем Калининым. Но Артём-Доброгнев учил историю по «Славяно-Арийским Ведам» в Школе Мужества и про Калинина не знал, потому и сходства не заметил. В руках у старика был АН-94 — легендарный «Абакан». В Рейхе такое оружие было только у одного человека — у полковника Колояра. — Мы за вами давно присматривали, — сказал старик. — Но завтра здесь начнутся работы, приедут люди… так что, нечего вам, фашистам, тут шастать.

Утром пришли рабочие бригады из Жемчужного, и начались работы в тоннеле и на уцелевшем участке правой ветки. Рельсы начали демонтировать у цемзавода, где железнодорожное полотно было в приемлемом состоянии. Этим занималась бригада из Варениковки. Бригады из Прикубанского и Красного принялись за сооружение насыпи вокруг озера-воронки, по которой будут прокладываться демонтированные первой бригадой рельсы. Бригада из Свободного приступила к разбору завала у портала снаружи, а бригады из Вольного, Октябрьского, Махновки и хутора имени Сталина все ушли внутрь тоннеля, на разбор «пробки», образовавшейся в результате противостояния взрывной волны и шедшего навстречу волне поезда.

Работа в тоннеле оказалась самой сложной. Требовалось сначала поставить на рельсы и откатить назад — подальше от платформы лифта Объекта — четыре более-менее целых полувагона и два хоппера, которые при ударе сошли с рельсов и частично погнулись, а уже после разрезáть на куски и удалять железный тромб из нескольких смятых в лепёшку вагонов. Рабочие из хутора Вольного, приступившие к расчистке завала снаружи, за день разобрали только третью его часть и за пробку возьмутся не раньше 19-го числа; в тоннеле, чтобы добраться до пробки, потребуется примерно столько же времени. За день четыре бригады (две по четырнадцать и две по пятнадцать человек) подняли домкратами, поставили на рельсы и откатили на километр по тоннелю три вагона, а вот на следующие три потребуется два дня минимум, поскольку, чем ближе к пробке, тем больше компрессионных повреждений имели вагоны. Последний хоппер был почти невредим, а тот, что перед ним — был уже слегка помят, третий с хвоста поезда полувагон был смят уже не слегка, а четвёртый, пятый и шестой уже нельзя было просто поставить на рельсы и покатить; тележки ближних к тромбу трёх полувагонов оторвались от рам и уехали вперёд; так передняя тележка второго от «тромба» полувагона оказалась под первым, примерно посередине, а передняя тележка третьего — на месте задней второго. В общем, на каждый последующий день колхозников ждала работа более тяжёлая, нежели в предыдущий…

Работали от рассвета и до заката, с часовым перерывом на обед и десятиминутными перекурами с чаем в конце каждого часа. Такой график работы был установлен и действовал со вчерашнего дня, который был полностью посвящён обустройству трудовой армии Содружества в посёлке Жемчужном.

Сейчас, когда в Верхнебаканском шла ударная работа, в которой были заняты почти все мужчины трудовой армии, в Жемчужном кипела другая работа: приехавшие с бригадами от каждого колхоза женщины обеспечивали трудовой армии тыл. В Жемчужном работали кухня, баня, медпункт, конюшня, готовились склады. Большинство женщин трудовой армии работали сейчас в Жемчужном; часть трудилась в самом Верхнебаканском, нося мужчинам воду, готовя чай, оказывая медицинскую помощь при лёгких производственных травмах (без таковых, конечно, не обошлось).

Трудовая армия Содружества насчитывала 168 человек рабочих (124 мужика и 44 бабы). Охраняли эту армию 30 искателей.

Главного командира над всей этой маленькой армией не было. Командиром был Комитет Безопасности, члены которого занимали в трудовой армии разные руководящие должности и действовали согласованно. Комендантом Объекта — всего того, что было спрятано под землёй: складов, бункеров, пусковых шахт, связывавших их тоннелей и вспомогательных сооружений — стал Иван Кувалда, командир вскрывшего Объект отряда, а его помощником и заместителем — Лёха Длинный, бывший в отряде вторым после командира. Начальствование над внешней охраной Объекта взял на себя Дед Кондрат, представлявший в Комитете Безопасности хутор Красный. Должности коменданта и начальника охраны лагеря в Жемчужном Комитет возложил на плечи махновца Вагона, недолго пробывшего рядовым в отряде Кувалды, и Дрона, искателя и писателя из Прикубанского.

Начальственные должности и командирские звания не ставили комитетчиков в привилегированное положение перед рабочими и рядовыми искателями, а скорее даже наоборот, — Кувалда, Длинный, Дед Кондрат, Вагон и Дрон были везде крайними и отвечали перед Содружеством за довольствие и безопасность каждого, кто трудился сейчас в Верхнебаканском и Жемчужном.

К вечеру первого дня работ демонтировали шестьсот метров железнодорожного полотна. Попросту развинтили (где смогли, а где не смогли — там срезали) болты и разобрали рельсошпальную решётку: рельсы — отдельно, шпалы — отдельно. Поднять и переместить двадцатипятитонный кусок железной дороги целиком, как это делалось при её укладке, без специальной техники было задачей непосильной, да и просто ненужной. Для прокладки ветки вокруг озера-воронки не потребуется такого количества тяжёлых железобетонных шпал, какое требовалось прежде, когда по рельсам ходили настоящие поезда; достаточно будет третьей части шпал, — как раз у примерно такого их количества после демонтажа рельсов остались целыми крепёжные болты. Негодным для прокладки рельсов шпалам применение тоже нашлось: рабочие из Красного их забрали для укрепления насыпи.

Ветку от тоннеля до переезда, откуда грузы дальше можно будет отправлять и по железной, и по обычной асфальтированной дорогам, несмотря на местами большой уклон, решили тянуть вдоль юго-восточного берега озера, отступив от воды на десять метров (если прокладывать путь по северо-западному берегу, более пологому и ровному, ветка получится на сотню метров длиннее, что увеличит время строительства, а сейчас каждый день на счету).

Там, где пройдёт ветка, раньше была улица с названием Железнодорожные Дома. Сейчас никаких домов в том месте не было, не было даже фундаментов. Только поросшее сочной муравой поле, от берега озера и до тянувшейся в трёхстах метрах выше по гладкому склону автодороги А-146. По другую сторону озера, там, где сейчас лежало поле, раньше были улицы Почтовая, Привокзальная, Шкуро́ (бывшая Свердлóва) и другие второстепенные. Часть улицы Улагáя (бывшей Ленина), от цемзавода и до перекрёстка со Шкуро, тоже была стёрта с карты посёлка, — там сейчас был край поля, за которым начиналась полоса руин. К слову, улицу Улагая заинтересовавшиеся личностью этого самого Улагая колхозники быстро переименовали в улицу Уебана и так же стали называть переезд, по довоенной карте находившийся в самом начале этой улицы: «переезд на Уебана».

Негодные шпалы выложили вдоль берега пологой дугой, укрепив вбитыми в скалу железнодорожными костылями, которые без больших усилий добыли на ведущей к цемзаводу ветке с деревянными шпалами. Шпалы там были гнилые и трухлявые, костыли из них извлекались легко. (Поначалу у проектировавших строительство ветки товарищей возникла мысль использовать и рельсы с этой ветки, но от мысли этой быстро отказались по той причине, что рельсы там были короткие 12,5-метровые и имели против 25-метровых, что на главной магистрали, ровно в два раза больше стыковых скреплений. А это: и дополнительное время на демонтаж, и потом монтаж пути, и неудобство укладки более короткого рельса на совсем не прямой ветке. Да и разбор магистральной рельсошпальной решётки с практически вечными железобетонными шпалами давал нужное количество более удобных для монтирования 25-метровых рельсов.)

Бригады закончили работу в семь вечера. К этому времени лошади, пасшиеся весь день на горных полянах близ посёлка, были приведены к месту сбора возле переезда на Уебана-Улагая и запряжены в повозки. До лагеря в Жемчужном двенадцать километров пути по заставленной ржавыми машинами трассе (которые, к слову, ещё предстояло убрать с дороги), — лучше преодолеть этот путь посветлу. Вряд ли, конечно, найдутся настолько отмороженные выродки, что осмелятся напасть на вооружённый до зубов обоз, охраняемый искателями, но не стóит пренебрегать безопасностью товарищей. Ровно в 19:15 обоз из двадцати повозок в сопровождении частью велосипедизированного, частью конного отряда искателей выдвинулся из Верхнебаканского. Но работа на Объекте на этом не закачивалась…

Полковник Ракетных войск стратегического назначения Владимир Степанович Беленко уже без малого двадцать лет проживал в трёхкомнатной квартире на первом этаже дома №22 по улице Николая 2-го в городе Екатеринодаре. Улица раньше называлась иначе, как и город, но номер дома остался прежним. Как, впрочем, и номер квартиры. Последние двенадцать лет Владимир Степанович жил один.

Двадцать лет назад он, будучи в то время ещё капитаном, вселился в эту квартиру вместе с женой Ларой и их шестилетним сыном Андрюшей. Квартира — три меблированные просторные комнаты и небольшой потайной кабинет в подвале дома, в который вела потайная механическая лестница — была подарком отца Владимира Степановича, генерала ФСБ. Отец пошёл тогда на повышение и переехал с новой женой, бывшей всего на пару лет старше Владимира Степановича, в Москву. Широкий жест отца навсегда определил отношение молодой мачехи к пасынку и его семье, и в дальнейшем чета Беленко младшего существовала уже автономно, исключительно на средства Владимира Степановича.

Первое время они с Ларой были счастливы, но потом их брачные узы дали трещину. Владимир Степанович проводил много времени в командировках по необъятным лесным просторам России, где были разбросаны гарнизоны ракетчиков, а Лара сидела дома в Краснодаре (так тогда назывался Екатеринодар). Бóльшую часть времени Лара была предоставлена себе самой, поскольку сын был то в школе, то на дополнительных занятиях, то в спортивной секции. И Лара загуляла…

Некоторое время Владимир Степанович ни о чём не догадывался. Просто в отношениях с женой появился едва заметный холодок. Лара была чувственная, темпераментная женщина, — это в ней с самого начала привлекало Владимира Степановича. И она это знала, и потому первое время пыталась играть. Но актриса из Лары была никудышная. Андрею исполнилось двенадцать, когда Владимир Степанович с Ларой стали спать в разных комнатах.

А ещё Лара стала пить. Сначала понемногу, потом — больше.

Тяжела жизнь обеспеченной домохозяйки в трёхкомнатной квартире с пылесосом, стиральной машиной и полностью автоматизированной кухней. А ведь ещё и единственным ребёнком нужно когда-то заниматься — воспитывать его после учителей и репетиторов… или когда он под вечер из бассейна домой возвращается… А в Интернете ухоженную миловидную женщину чуть старше тридцати ждут подписчики, число которых увеличивается с каждой новой залитой фотографией. Особенно если на фото она в дорогом нижнем белье, или вовсе без… А для самых преданных поклонников, готовых платить (в деньгах Лара не нуждалась, но зачем связываться с нищебродами?) у «Лары MILF» была дорогая HD веб-камера и множество особых игрушек, какие детям не показывают.

Сын поначалу ничего не понимал, — мал он был тогда, да и Лара в то время никого в дом не приводила. Во всяком случае, когда мальчик был дома. Но когда стал постарше, начал догадываться. Мальчику было тяжело переживать редкие, но очень уж бурные семейные ссоры, которые случались всегда, как только отец возвращался из очередной командировки. С матерью Андрей проводил много больше времени, чем с отцом, и потому рос маменькиным сынком. Лет до тринадцати понимания того, что его мать — блядь, у Андрея не было. А когда понимание пришло, он всё равно остался на стороне матери, и во всём происходившем винил только отца.

Дело шло к разводу. И они бы непременно развелись, даже несмотря на сына, но внезапная болезнь Лары сделала развод ненужным. Лара сгорела за десять месяцев. Рак. Печени и прямой кишки. Ничего поделать с болезнью было уже нельзя — слишком поздно выявили.

Те месяцы стали для Владимира Степановича особенно тяжёлыми. Почти всё время он находился в Краснодаре с сыном, который к тому времени стал его тихо ненавидеть.

Несмотря на болезнь, Лара до последних дней пила — точнее сказать, бухала — и открыто блядовала, изощряясь вступать в связь единовременно с несколькими любовниками и даже с любовницами. При этом «товарный вид» Лара стремительно теряла. Интернет-онанисты от неё массово отписывались. Удержать аудиторию не помогали даже вываливаемые Ларой на порносайты видеозаписи разнузданных пьяных оргий с её участием.

За два месяца до смерти, Лара завершила карьеру «актрисы» и просто пьянствовала на «вписке» у знакомой лесбиянки — идейной феминистки и «бодипозитивщицы» — жирной, покрытой татуировками и пирсингом сине-зелёно-розововолосой бабищи с мохнатыми как у дикой свиньи ногами, ненавидевшей весь мужской пол. С бабищей той Лара познакомилась чуть раньше, и быстро оказалась под её влиянием. И тогда к её, ставшими к тому времени уже обычными, выходкам добавился дикий перманентный бред про «патриархат» и «угнетение». Оказалось, что Лару, не работавшую за пятнадцать лет замужества ни дня, Владимир Степанович — офицер-ракетчик, верный муж и отец — нещадно «эксплуатировал», «угнетал» и «абьюзил». Даже четырнадцатилетнему Андрею бывало от такого бреда не по себе. Ведь, по словам мамы, получалось, что он — тоже «угнетатель».

Из феминистско-лесбиянского притона Лару увезла «скорая». Спустя двое суток она скончалась в краевой (Кубанская область была тогда Краснодарским краем) клинической больнице №1.

Смерть матери стала тяжёлым ударом для мальчика. А для Владимира Степановича — нет. Для него Лара «умерла» раньше. То, во что она постепенно превратилась, — развращённая, вечно пьяная или под «веществами», стремительно покрывающаяся татуировками, вульгарная баба, — не было его Ларой. Это было чудовище, моральный урод, позор семьи. Он принял её смерть как неизбежное, даже с некоторым облегчением, которого не скрывал. И за это сын возненавидел его ещё больше.

Они остались вдвоём. Он и сын. Бабок у Андрея не было, — Лара была круглой сиротой, — имелся один только дед-ФСБшник, который активного участия в воспитании внука в то время не принимал. Тётке — старшей сестре Владимира Степановича — до племянника дела не было: старую бездетную вдову, кандидата культурологии, интересовали только её кошки (их поголовье в четырёхкомнатной квартире женщины порой достигало дюжины) и домашние растения в горшках больших и малых, занимавших примерно треть пространства её жилища. (За все детские годы мальчик провёл в тёткином доме едва ли неделю в общей сложности, — и это при том, что жила та тоже в Краснодаре.) Все попытки установить с сыном связь натыкались на глухую стену тупой подростковой неприязни и нежелания находить общий язык с отцом. Итогом такого одностороннего диалога стала отправка Андрея в кадетскую школу-интернат.

В интернате Андрей проучился два года, и в шестнадцать, с дедовой помощью, поступил в Академию Федеральной службы безопасности Российской Федерации на факультет спецтехники и безопасности компьютерных систем.

В двадцать один год лейтенант Андрей Владимирович Беленко окончил академию с отличием и поступил на службу.

Когда Андрей учился в академии, отношения с ним, благодаря участию деда-генерала, стали понемногу выправляться. Но по-настоящему близкими отец и сын так и не стали…

В освещённой электрическим светом комнате с встроенными в стены кнопочными панелями, циферблатами и сигнальными лампочками находились двое: старик в ветхом джинсовом костюме, в толстых очках, с завязанными в хвост длинными волосами и аккуратной шкиперской бородкой — Борис Михайлович Синицын, которого в Свободном люди постарше звали «хакером», или просто «Михалычем», а молодежь — по имени-отчеству, и пятнадцатилетняя белобрысая девчонка в тёмно-зелёном комбинезоне из плотной ткани и брезентовой куртке, невысокая, крепкая, круглолицая, с красивыми большими глазами — Женька, внучка Михалыча. Часть панелей на стенах были вскрыты; во внутренности панелей тянулись провода, подключённые к каким-то явно самодельным устройствам, а те в свою очередь были связаны через USB-разветвители с двумя старенькими ноутбуками, стоявшими на столе посреди комнаты. Старик с девчонкой сидели за столом, друг против друга и что-то сосредоточенно высматривали на экранах ноутбуков, периодически, то нажимая на клавиши, то прокручивая колёсико мыши. Комната эта находилась глубоко под горой. Триста восемьдесят метров скальной породы отделяли потолок комнаты от поросшей хвойным лесом вершины горы, под которой располагался комплекс некогда секретных сооружений, называемый прежде: Объект такой-то (далее шли непонятные буквы и цифры), а теперь просто: Объект. Комната была резервным командным пунктом автоматизированной системы управления ядерными силами России — страны, что перестала существовать пятьдесят восемь лет назад, превратившись в Пустошь.

— Есть успехи, Борис Михалыч? — войдя в помещение, обратился к старику с порога Иван Кувалда.

Михалыч, казалось, его не заметил, но Кувалда не стал повторять вопроса, а просто уселся на свободный стул, стоявший в углу комнаты перед широким и длинным во всю стену пультом, вытянул гудевшие от многочасовой беготни по Объекту ноги и аккуратно почесал зудевшее под кителем плечо. Минуту спустя старик ответил:

— Есть кое-какие, Ваня… Есть успехи.

— Что, полетит? — сплетя могучие руки на груди, шутливо спросил старика искатель.

— Ракета-то?

— Ну.

— Нет, — покачал седой головой Михалыч, — не полетит. Об этом и речи быть не может… Мы ведь не хотим, чтобы эта дура грохнулась нам самим на голову… или улетела куда-нибудь не туда?

— Куда — не туда?

Старик пожал щуплыми плечами:

— Да хоть к тем же пендосам…

— Не. К пендосам не надо, — добродушно улыбнулся в бороду Кувалда. — Если сегодня в Америках какие пендосы и живут — это уже не те пендосы, что шестьдесят лет назад были.

— Вот-вот, — подтвердил Михалыч. — Сделать так, чтобы дура эта полетела точно в Ростов я не смогу. Да и, если честно, не хотелось бы мне этого, Ваня…

Кувалда на пацифистское признание хакера Михалыча лишь хмыкнул, почесал в бороде и посмотрел на хакерскую внучку.

— А ты что думаешь, Женя? — вдруг спросил он девчонку. — Запустила бы ракету по фашистам, если бы могла?

Женька, сидевшая тихо и с серьёзным видом выполнявшая какую-то понятную только ей и её деду компьютерную работу, вдруг вздрогнула, быстро взглянула на Кувалду.

— Да ты не стесняйся, дочка, — добро улыбнулся он ей. — Мне, правда, интересно мнение молодежи.

Девчонка посмотрела на деда, — дед коротко кивнул, — после чего снова, уже смелее посмотрела своими большими серыми глазами на «главного искателя», как Кувалду всё чаще звали за глаза, ответила:

— Нет. Нельзя так. Что мы, звери какие? Фашисты небось для того самого и искали бункер этот… чтобы потом ракетами из него стрелять по тем, кто им отпор даст… по таким, как мы — вольным людям, не выродкам! — Последние слова она произнесла громче, с отчётливым укором в голосе. Замолчала.

— Что ж, — снова улыбнулся Кувалда, глядя на девчонку. — Позиция твоя, девонька, правильная и неправильная одновременно.

— Это как? — Женька посмотрела на искателя недоверчиво.

Кувалда хмыкнул, снова почесал заживающую рану на плече, подобрал ноги и потянулся рукой к нагрудному карману, где у него был кисет с табаком, коснулся клапана, но доставать кисет не стал. Даже сидевший здесь практически безвылазно пятый день Михалыч ходил дымить в вентиляционную шахту рядом с неработающим лифтом. Убрав руку от кармана и положив ладони на широко расставленные колени, искатель заговорил:

— Вот смотри, Женя. Война была в каком году?

— В девятнадцатом…

— Верно. В девятнадцатом, — качнул короткостриженой рыжей головой искатель. Голова у него была крупная, подстать остальному телу, высокому, широкому и сложенному, как казалось окружающим, из одних мускулов. — А оружие, которым весь наш мир разнесли в труху, ядерное оружие появилось за семьдесят лет до того… за семьдесят четыре года, если точнее… В сорок пятом году прошлого века, у пендосов. И пендосы его сразу же применили. Вам ведь про это в школе рассказывали?

— Да, — ответила Женька. — И дедушка тоже рассказывал.

— Так вот… Сделали, значит, пендосы три бомбы тогда. Одну взорвали на полигоне… испытали, как она взрывается… а другие две скинули на японцев… Месяца не прошло после испытания. Шандарахнули сначала один город, посмотрели, как оно на людях сработало?.. а через три дня ударили по другому… уже зная, какие будут последствия… Почему, как думаешь, пендосы это сделали?

— Чтобы победить в войне с Японией?

— В войне они и так побеждали, — покачал головой искатель. — Это был сигнал всему миру, и в особенности — Советскому Союзу, который весной того же года одержал победу над фашистской Германией… Сигнал, что Америка теперь в мире главная, что у Америки есть оружие, способное уничтожать целые города. И вот, принялись тогда пендосы взрывать по всему миру свои бомбы… Одну, другую, третью… Пять или шесть штук взорвали, пока в СССР создавали свою атомную бомбу. А как Союз рванул свою… на полигоне, а не как американские вурдалаки… сначала атомную, а потом водородную, так пендосы и попритихли. До самого девятнадцатого года не осмеливались ядерное оружие применять. Но к девятнадцатому году СССР уже не было, тридцать лет как не было, а была Россия, в которой фашистам памятники ставили… Другим фашистам, не Гитлеру с Муссолини, а Солженицыну, Ильину, Колчаку… — Кувалда помолчал, задумавшись. Михалыч, смотревший в это время на экран своего ноутбука, коротко взглянул на искателя и вернулся к экрану. Женька со вниманием ждала продолжения. — В Новороссийске есть памятник… — продолжил наконец Кувалда. — Называется «Исход»… стоит на набережной… чуть-чуть оплавился с одного боку, но несильно, и табличка есть… Значит, поставили этот памятник за шесть до Войны, в честь бело-фашистов и буржуёв, которые драпали из Новороссийска на английских кораблях в двадцатом году прошлого века. У беглецов тех руки по локоть в крови были. Истребляли они простой народ нещадно за то, что народ этот у них землю и заводы в семнадцатом году отобрал и отдавать не желал. Не хотел народ назад под ярмо, под кнут, под барина и буржуя́… А когда народ собрался в Красную Армию и навалял бывшим господам, господа побежали как крысы от пожара… И вот тем крысам новая российская власть и поставила памятник… Тут, в посёлке, — Кувалда кивнул куда-то в потолок, — даже несколько улиц переименовали в честь некоторых особо отличившихся в гражданскую деятелей, что улепётывали тогда из Советской России… И таких памятников по всем странам, что появились после уничтожения Советского Союза, понаставили много. Памятников всякой мрази. И города переименовали, и улицы… Ленинград стал снова Санкт-Петербургом, Свердловск — Екатеринбургом, Краснодар — Екатеринодаром, Кропоткин — Романовым… Так вот, пришли в России перед Войной к власти те же фашисты. Назывались они либералами, демократами, православными монархистами, патриотами и всяко разно, но по сути своей, по делам, были — самыми настоящими фашистами. Оружие, что досталось им от СССР, позволяло некоторое время выё… — Кувалда осёкся, глянув на внимательно слушавшую его девчонку, — …в общем, важничать. Но важничанье это было важничаньем зарвавшегося холуя́ перед вчерашним хозяином, которого хозяин ни за что не станет признавать за равного. Это ведь они СССР и уничтожили, изнутри развалили, а потом, в девяностые годы да в нулевые бегали шавками перед пендосскими да перед европейскими буржуя́ми, деньги и золото в иностранные банки вывозили, домá за границей покупали… а к народу относились как те сволочи, которым памятник в Новороссийске — как к быдлу и грязи. Но время шло, вчерашние холуи захотели стать настоящими господами и стали борзеть, стали бряцать оружием как раньше бряцали одни пендосы. И добряцались…

— Но ведь СССР тоже бомбы взрывал… значит, оружием бряцал… — произнесла девчонка, покосившись на деда.

— СССР, — сказал Кувалда, — бряцал не как империалист, а как независимое от мирового капитализма государство… Союз, конечно, вёл с капиталистическими странами торговлю, но от них не зависел. А вот от него многие зависели. СССР проводил ядерные испытания, запускал в космос ракеты, помогал тем странам, которые просили о помощи, мог отстоять собственные территории… как, например, в Чехословакии в шестьдесят восьмом году, когда там гниль завелась… Но, даже если бы СССР оказался в полной блокаде, он бы смог выжить с теми ресурсами, что у него были. Империалисты это понимали и потому считались с СССР. Потому что боялись. Боялись не нападения Союза, а его отпора, если сами на него нападут… СССР держал с пендосами паритет. Знаешь такое слово? — (Женька кивнула.) — Вот! И нам, Содружеству, нужен сейчас такой паритет.

— Но ведь у фашистов нет ракет с ядерными боеголовками… — возразила Женька. — Да и вообще ракет нет… наверно…

— Про есть или нет — мы точно не знаем. Но числом вооруженных людей, армией Рейх превосходит Содружество настолько, что способен без всяких ракет сделать с нами то же, что пендосы сделали с Хиросимой и Нагасаки.

Искатель помолчал, достал кисет с табаком, понюхал его и убрал обратно. Продолжил:

— Ты права, Женечка, в том, что не желаешь становиться агрессором. Это хорошо… На некоторых старых, ещё советской постройки зданиях заводов, на элеваторах и сегодня можно увидеть надпись… лозунг: «Миру — мир!», — Кувалда невесело усмехнулся. — Это верный и справедливый лозунг коммунистов. Желать войны — неправильно. К миру нужно стремиться. Но война войне — рознь. Война может быть не только хищническая, но и освободительная, справедливая… Если отрицать войну вообще, любую, как отрицали её когда-то пацифисты, можно оказаться пособником хищников. Ленин во время Первой Мировой Войны называл пацифистские проповеди одурачиванием рабочего класса. И правильно называл! Так оно и есть.

Добро должно быть с кулаками.

Суровым быть должно добро.

Чтоб шерсть летела в стороны клоками

со всякой сволочи, что лезет на добро!

— Вот так-то, девонька! — Кувалда прихлопнул себя пятернёй по колену. — Это не я, это поэт один советский так сказал.

Женька ничего не сказала, но задумалась.

— Я тебя понимаю, Ваня, — сказал Михалыч, молча слушавший до этого разговор Кувалды с внучкой. — Всё понимаю. Содружеству нужна эта ракета…

— Борис Михалыч, дорогой, да пойми ты, я же не вурдалак кровожадный!

— Обожди! — поднял сухую ладонь вверх старик. — Обожди, не спеши! Я, Ваня, тоже не пацифист какой занюханный… Я своими глазами Войну видел. И что после было… Ты ведь в тридцать втором родился, так?

— Угу.

— А я — в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом… В девяностые рос. Всё говно своими глазами видел… Когда в девятнадцатом Пушной Зверь пришёл, мне тридцатник уже стукнул… — Старик хмыкнул и усмехнулся. — Был я, Ваня, тогда айтишником… компьютерные программы для банков, полиции, для ФСБ писал… начальником отдела был. Семьёй к тому времени уже обзавёлся, квартиру взял в ипотеку… То была другая семья… С Надеждой, — Михалыч ласково посмотрел на внучку, — с Жениной бабкой, я встретился уже потом, после Войны… — он помолчал, едва заметно улыбнулся каким-то своим мыслям и продолжил: — Так вот… другая семья, значит, была у меня… Сынишке пять лет, жена — на седьмом месяце… собака — хаски, два кота… Ирина, так жену звали, животных любила… — Он опять замолчал. Достал из кармана платок, снял очки, протёр толстые стёкла, после чего потёр узкую переносицу и уголки глаз.

— Дедушка… — начала, было, Женя, но Михалыч её прервал:

— Всё хорошо, Женюша. Я в порядке. — Он водрузил очки на место, взял со стола стоявшую рядом с ноутбуком эмалированную кружку с холодным чаем, отхлебнул, поморщился, долил в кружку кипятка из стоявшего там же термоса, отхлебнул снова. — Так-то лучше!.. — бодро произнёс старик, возвращая кружку на прежнее место. — В общем, все они сгорели тогда, в августе. Все. — Он посмотрел в глаза Кувалде. — Хреново мне было, Ваня. Жить попервóй не хотелось… Но я взял себя в руки и жил. Пережил ночь, зиму… и весь последующий Фоллаут, хе-хе… Я всякого дерьма, Ваня, повидал. И наше Содружество считаю великим благом. На ближайшие пару сотен лет, только так и жить человечеству — общинами, колхозами, честным трудом. А эти, которые в Ростове, эти хуже выродков. И дети их будут такие же выродки, фашисты. Раньше мы знали два вида нечисти — собственно выродков да упырей — совсем отбитых выродков из выродков, а теперь появились выродки похуже — долбоверы эти зигующие. Им отпор нужно дать. Такие только силу понимают. И расшаркиваться перед ними нечего! Я сказал, что не хотел бы пулять по ним ядрён-батонами… Это да, действительно не хотел бы. И сейчас объясню почему… Понимаешь, Ваня, если пожечь их всех разом, это не убережёт мир от появления новых таких Рейхов, где-нибудь в другом месте… Фашизм бороть надо сначала идеологически, и уж потом военной силой!

— О чём ты говоришь, Михалыч? — Кувалда внимательно посмотрел в лицо старику.

— Я о том, Ваня, что когда народ, что собрался в этом Новом Рейхе начнёт расходиться из Ростова и устраиваться на земле по нашему примеру, и объединяться в содружества, вот тогда это и будет настоящая победа над фашистской заразой! Для этого нужна сильная пропаганда. — Старик глянул с лукавым прищуром сначала на Кувалду, потом на внучку. Внучке заговорщицки подмигнул. — Оружие, конечно, тоже нужно. Это — бесспорно. Но без пропаганды всё будет впустую. У фашистов есть пропаганда. Ею они и засерают мозги народу. Нужна контрпропаганда! И нужна демонстрация силы! Но не как у пендосов в Хиросиме…

— А как?

— А вот послушай! Ракета, которая здесь в шахте стоит, имеет шесть боевых частей по триста килотонн каждая… это примерно как двадцать «Малышей» вместе взятых…

— Ты это про Хиросиму?

— Ага, про неё. Ракета эта — твердотопливная, длительного хранения. Так что, может и полететь. Но, как я уже сказал, хрен знает, как её направить куда нам надо… Да и не надо нам этого. Сколько тех фашистов? Тыщ десять? Двадцать? Да хоть сто двадцать! Тыща восемьсот килотонн — это до-хре-на, Ваня. Это очень много! Если всё это в Ростове взорвать, там лунная поверхность получится… плюс фон… Так?

— Так, — согласился Кувалда. — Фонить будет Ростов.

— Вот! — воздел тощий палец вверх Михалыч. — Давно бабы мутантов рожать перестали?..

Вопрос был риторический, и Кувалда лишь понимающе покачал головой.

— Ты продолжай, Борис Михалыч, продолжай. Ты ведь предложить что-то хочешь, я вижу.

Старик кивнул и, крякнув, поднялся из-за стола, достал из кармана трубку.

— Верно. Хочу. Пойдём на лестницу, подымим! Женюша, ты, если тебе интересно нас послушать, можешь с нами пойти.

— Нет, деда, я здесь посижу, — сказала внучка.

— Ну и правильно. Нечего дым нюхать… — Михалыч принялся набивать табаком трубку.

Кувалда тоже встал со стула, достал кисет, бумагу и в несколько приёмов сноровисто соорудил самокрутку, после чего они с Михалычем вместе вышли из командного пункта.

К вентиляционной шахте, куда ходил дымить Михалыч, вёл прямой двадцатиметровый коридор с дверями по обе стороны; за дверями были комнаты для размещения офицеров и личного состава, а также служебные помещения: кухня, столовая, склады, оружейная, электрощитовая… Выход в шахту был в конце коридора, напротив КП. Рядом с выходом были двери лифта, шахта которого тянулась параллельно вентиляционной шахте; а в самой вентиляционной шахте за дверью была небольшая металлическая площадка с перилами, в которую на небольшом участке превращалась винтовая лестница, спускавшаяся от верха шахты до самого её низа. На площадке, для удобства старика, поставили кожаное кресло, в котором он с комфортом дымил раз в полчаса.

Было в бункере и ещё одно помещение, располагавшееся уровнем ниже, оно занимало площадь, равную половине помещений верхнего уровня — большой прямоугольный зал с рядами металлических шкафов, внутри которых находились компьютеры систем «Казбек» и «Периметр».

Выйдя на площадку перед дверью, Михалыч не стал садиться в кресло. Закурив от поднесённой Кувалдой зажигалки, он оперся о перила, мельком глянув вниз, — до дна шахты было метров тридцать. Там, на дне, были рельсы, нырявшие в нору в стене шахты, и стояли дрезины. Слабый ветерок снизу тянул креозотом.

— Итак, у нас сейчас есть шесть ядерных зарядов, — произнёс старик, взглянув на искателя из-под седых кустистых бровей, которые причудливо искривлялись в стёклах очков. — Шесть! — он показал на пальцах. — Летать их я не заставлю. Да и думать о такой глупости я не хочу… А вот превратить каждый заряд в бомбу, которую можно будет отнести куда надо и там подорвать дистанционно, или от часового механизма, это я, пожалуй, смогу…

— Гм… — Прикурив самокрутку и выдув через ноздри две струи дыма, Кувалда поскрёб в бороде. — Перед нами открываются интересные перспективы…

— То-то же! — деловито сказал старик, пыхтя трубкой. — Я тут нашёл интересный файлик… в котором содержатся инструкции, понятные технически грамотному человеку, далёкому от ракетостроения… — всякому офицеру, или даже солдату, который в школе хорошо учился… В файле том популярно расписано — как демонтировать головную часть ракеты, как эту самую часть разобрать, как отделить боевые части от несущих двигателей, и как превратить эти боевые части в тактические мобильные заряды, которые можно будет перевозить, скажем, на автомашине, или переносить в рюкзаке, если здоровья хватит.

— Борис Михалыч! — воскликнул Кувалда. — Ты чего сразу не сказал?!

— Интересно было послушать, как ты внучку наставляешь, — усмехнулся старик. — Оно девке на пользу. Ты, Ваня, человек авторитетный, и неглупый, хоть и университетов не заканчивал. Это я тебе как дипломированный технарь говорю! — Михалыч выбил прогоревшую трубку о перила и начинил её новой порцией табака. Было заметно, что старику хотелось поговорить, и Кувалда решил ему не мешать. Всё-таки, он тут целый день с одной внучкой сидит. Кувалда сам строго наказал всем: не тревожить старого хакера без необходимости. — Раньше, до Войны, — продолжил Михалыч, раскурив трубку по новой, — много было придурков разных, которые и универы позаканчивали, и дипломы имели, и научные звания даже… Всякие маркетологи, дизайнеры, психологи, культурологи, социологи, философы… В головах у людей, Ваня, было насрано капитально. Одни на «успехе» двинулись и всерьёз полагали, что достаточно им начать «думать позитивно» и представлять себя успешными и богатыми, и они сразу же из мелких клерков, коими в большей своей массе являлись, превратятся в крутых бизнесменов, переедут жить в пентхаусы и особняки в охраняемых загородных посёлках, обзаведутся дорогими машинами и длинноногими бабами… И всё от тайного знания, которому их бизнес-тренер научит! Выйди, значит, Вася Пупкин, из «зоны комфорта», «начни мыслить, как миллионер», «визуализируй»… то есть представляй, как к тебе денежки в карман текут рекой, как лохи тебе эти денежки несут, а успешные буржуины на лавках подвигаются, приглашают тебя в свой закрытый буржуинский клуб…

— Ха-ха! — прогремел на всю шахту Кувалда. — Прямо как в старой пословице: дурень думкой богатеет!

— Во-во! — покивал старик. — Другие, значит, по так называемому «искусству» специалисты были… Нарисует какой-нибудь криворукий бездарь неведомую херню в стиле трёхлетнего ребенка, или вообще… жопу себе краской начинит при помощи клизмы и на холст высрется…

— Что, даже такие были?.. — не удержался, перебил старика Кувалда. О таком ему — человеку, интересовавшемуся довоенным миром — ни читать, ни слышать не приходилось.

— Были, Ваня, были! — подтвердил старый хакер. — И вот, значит, искусствоведы те дипломированные эту дрисню называли «авангардом» и «высоким искусством»!.. «Шедевры» одного такого «творца», негра-наркомана по фамилии Баския, продавали за миллионы долларов! А там буквально мазня пятилетнего дебила! Но искусствоведы, которые, к слову, через одного сами наркоманами были, и все поголовно — пидорастами да ковырялками, трубили на весь мир — какой этот Баския гений и великий творец! — Михалыч часто запыхтел, раскуривая начавшую затухать трубку, потом пару раз крепко затянулся, пустил густые облачка дыма, и продолжил уже спокойнее: — Бывал я, Ваня, как-то в Москве, в парке хм… искусств «Музеон»… Так там половина скульптур — это свезённые туда антисоветской властью памятники Ленину да Марксу… нормальные, красивые памятники, в которых люди на людей похожи… а другая половина — как раз вот такие «художества»… как у того негра-наркомана… уродства, слепленные рукожопыми «творцами»… кривые рожи, уродливые горбатые существа непонятного пола, звери всякие несуразные…

— И что, людям такое дерьмо нравилось?

— Что ты! Нет, конечно! — старик махнул рукой с трубкой. — Но в последние годы всё больше люди свое мнение о таком «искусстве» держали при себе. Чтобы их в «бескультурное быдло» не записали… Читал сказку про голого короля?.. — (Кувалда кивнул.) — Во-от! Но, когда надо было с гарантией насрать людям в голову, памятники делались вполне художественные, как тот же «Исход» в Новороссийске, про который ты Женьке рассказывал… Я ведь эту пакость тоже видал, ещё до Войны… и после видал… Так-то памятник красиво сделан. Не уродство церетелиевское…

Попыхтев трубкой, Михалыч перешёл к следующим специалистам:

— Или взять социологов с философами… Знаешь, кто перед Войной были кандидатами да докторами наук по социологии и философии?

Кувалда, принявшийся к тому времени сворачивать новую самокрутку, пожал плечами.

— Феминистки и пидорки́ всякие! Звания научные эти довоенные выродки делали на темах «гендера», «патриархата», «интерсекциональности» и прочей подобной мурé… Так называемые «философы» просто пересказывали западных философов-дегенератов, вроде провозвестника «сексуальной революции» Маркузе, алкоголика Делёза, шизофреника и женоубийцы Альтюссера, интеллектуального ничтожества Бодрийяра, или небинарной пиздоковырялки Батлер… Высрет жирное уёбище с волосатыми как у мужика ногами, татуировками и пирсингом диссертацию с названием навроде «Гендерные стереотипы в традиционном обществе» и уже, блядь, «кандидат» или «доктор наук»! — Старик с досадой сплюнул в сторону.

— Да уж… — Кувалда затушил о стену самокрутку и закинул в стоявшую у стены железную банку. — Про гендеры-хуендеры эти я читал немного… Там что-то вроде… ну, вот захотелось, скажем, мужику бабой стать… надел он юбку, морду накрасил и сказал: «я теперь не Толя, а Таня»…

— В общем-то, да, так оно и было, — старик кивнул. — Читал я, помню, перед самой Войной в Интернете одну статью… Названия и автора уже и не вспомню… Да и ладно… В общем, в статье той была глава про доктора одного, извращенца, который «гендер» этот ввёл в так сказать научное употребление. Поставил, значит, доктор тот эксперимент: взял двухлетнего мальчика, которому при обрезании врач хозяйство повредил, отрезал ему там всё подчистую… полностью покастрировал мальчика, и сказал родителям, чтобы они воспитывали сына как девку… Дескать, неважно, что у человека между ног. Главное — как его воспитать… Ну и рос, значит, тот мальчонка в платьях, на девчачье имя откликался. А доктор с ним процедуры проводил: заставлял с братом-близнецом в «папу с мамой» играть, порнуху им при этом показывал…

Кувалда слушал Михалыча и хмурился, увесистые кулаки его сжимались, а глаза наливались подступавшей изнутри яростью. Но не перебивал.

— …В общем, — продолжал старик, — прославился тот доктор за счёт пацанёнка. Понаписал статей, снискал признание среди учёных. Концепцию этого самого «гендера» подхватили феминистки и принялись тащить во всякие «социологические исследования». А когда пацанёнок подрос, поехала у него крыша. Родители ему рассказали тогда — кто он… Парень добился, чтобы его считали тем, кем он и был по своей природе. Пришили ему, значит, доктора искусственный хер… Потом он женился на бабе с детьми, пожил какое-то время с ней… А потом лишился работы, запил, баба от него ушла, и парень снёс себе голову из дробовика… Такая вот, Ваня, история.

— Это не доктор, — произнёс искатель, разжав побелевшие кулаки, — это — выродок настоящий. Такую тварь только к стенке ставить…

— Верно говоришь, Ваня! Выродки, они задолго до последней Войны появились… И чем ближе к Войне, тем больше их становилось… Только товарищ Сталин загнал под плинтус одну нечисть — фашистскую, на свет повылазила другая нечисть — левацкая… — те самые Маркузе с Делёзами и Бодрийярами… Сартры всякие с де Бовуарами… Шестьдесят восьмой год во Франции… Чёрные расисты против белых расистов в США… Анджела Дэвис, лесбиянка мерзкая… Фрейдомарксисты, неомарксисты, постмарксисты… и прочие якобы марксисты, у которых с марксизмом общее только слово «Маркс» в названии… Хиппи, «зелёные», идейные гомосексуалисты, наркоманы… феминистки первой волны, феминистки второй волны, третьей волны… всевозможные «активисты» — борцы за всё хорошее против всего плохого… Всех вместе этих левацких чертей кто-то однажды назвал «борцами за социальную справедливость», SJW — если коротко по-английски… так название это и прижилось… — Старик зло улыбнулся. — «Борцы», блядь! Вот только за настоящую социальную справедливость — за уничтожение капитализма как социального строя, за интересы простого рабочего человека, который всё больше и больше впахивал, чтобы выплатить банку кредит, чтобы прокормить семью, чтобы не оказаться на улице, эти «борцы» ни дня не боролись! Кому нужен простой работяга, если он не ебётся в жопу? Вот за «угнетённых» педерастов побороться, или там за «права животных» — вот это другое дело…

Михалыч посмотрел на прогоревшую трубку в своей руке, снова вытряхнул пепел, достал кисет с табаком и снова набил. Прикурил от поданной Кувалдой зажигалки.

— Стóит ли, Ваня, винить простого работягу за то, что он в итоге слушал больше «правых», которые хоть и были всегда прислугой буржуя, зато говорили просто и понятно, давали простые ответы на сложные вопросы… когда «левый» — тот, кто, казалось бы, должен быть на стороне этого работяги, шагает вместе с пидорасом и феминисткой, да и сам выглядит так же? Да и какой нормальный человек, имевший семью, растивший детей, захотел бы встать рядом с таким выродком…

Кувалда покачал головой, и тоже скрутил самокрутку, уже третью, задымил.

— С такими коммунистами, Борис Михалыч, какие были перед Войной, никаких фашистов не надо… Я думаю, если бы то левачьё, довоенное, попало к нам в сегодняшний день, оно бы теперешними выродками быстро поладило.

— Ещё как поладило бы, Ваня! — ответил старик. — Ещё как поладило!

В молчании они докурили, и Михалыч, почистив трубку, развернулся к открытой гермодвери:

— Пойдём, что ли, Ваня…

Они двинулись обратно к командному пункту.

— Так чтó насчёт ядерных зарядов? — вернул разговор в деловое русло Кувалда, когда они вошли в КП.

Женька, внимательно изучавшая на экране какой-то программный код, бросила на деда и Кувалду короткий рассеянный взгляд и вернулась к своему занятию.

— Будут тебе ядерные заряды, — ответил Михалыч. — Завтра начнём разбирать ракету.

— А она не того… не рванёт? — искатель с сомнением посмотрел на старого хакера.

— Не-ет, что ты! — Махнул рукой старик, усаживаясь на стул возле своего ноутбука. — За это можешь не беспокоиться! Нужно человек пять крепких мозговитых ребят, лебёдка и кое-какой инструмент.

— Организуем. А как скоро дело сделаешь?

— Думаю, дней за пять, — ответил старик. Он помолчал, потом произнёс: — Это, Ваня, ещё не всё, что я хотел тебе сообщить…

— Что ещё? Не тяни, Борис Михалыч, рассказывай!

— Ты как думаешь, почему ракета эта никуда не улетела, а в шахте осталась?

— Откуда мне знать? Неисправность может какая…

— Не-ет, Ваня. Не неисправность!.. Вернее, неисправность, но такая, какую только руками сделать можно.

— Это как?

— В системе её отключили. «Казбек» ракету попросту не видел, потому и не отправил по назначению… Её даже «Периметр» запустить не смог. Потому, что «Периметр» её тоже не видел…

— Михалыч, давай понятно!

— Ваня, — вздохнув, сказал старик. — Объясняю на пальцах… Мы находимся в резервном командном пункте двух систем, «Казбека» и «Периметра». «Казбек» — это система, которой командовал человек: Президент, Министр обороны и уполномоченные лица из РВСН. А «Периметр» — это система, которая работала самостоятельно…

— Подожди, Михалыч, — остановил его Кувалда. — Про «Периметр» этот я в курсе, что он автоматический. Объясни, как так выходит, что у автоматической системы есть командный пункт?

Старик улыбнулся почти снисходительно.

— «Командами», Ваня, называются любые указания, которые делает человек компьютеру посредством интерфейса… Вот ты мышь сдвинул… — Михалыч ткнул пальцем в компьютерную мышь, та сдвинулась по столу на сантиметр, и чёрный экран ноутбука включился, бросив на Михалыча холодный голубоватый свет, — …и это уже — команда. То, что помещение, в котором мы находимся, называется «командным пунктом», не означает, что придя сюда, человек мог приказать «Периметру» нанести ядерный удар по противнику. «Казбеку» мог, при наличии ключей, — он кивнул на пульт у стены, по краям которого имелись соответствующие разъёмы в количестве двух штук, — а «Периметру» — нет. «Периметру» человек мог только дать команду «усилить бдительность» или прямо сообщить о нападении. И «Периметр» в таком случае запустил бы дополнительную проверку по имевшимся в его распоряжении каналам. Грубо говоря, «Периметр» не поверил бы человеку на слово, и уж тем более не побежал бы вприпрыжку выполнять его хотелки. Ну, что, теперь понятно?

— Понятно.

— Теперь дальше… У этого компункта в подчинении четыре шахты. Перед Войной в трёх стояли межконтинентальные ракеты с разделяющимися боевыми частями, нацеленные лететь к пендосам. Они подчинялись «Казбеку». В четвёртой была командная ракета «Периметра». Эта должна была лететь над территорией России и передавать по радио команду на старт всем стратегическим ядерным силам страны: шахтным, мобильным, авиации и флоту… Разумеется, таких ракет у «Периметра» было больше одной… Я думаю, штук десять, не меньше… У «Казбека» не было доступа к командной ракете, а у «Периметра» к боевым ракетам доступ был, но не прямой, как к командной, а через «Казбека»… И, кстати, насчёт «Казбека»… Судя по записям в системе, команда от президентского «ядерного чемоданчика» «Казбеку» не поступала… А это значит, что не Россия нанесла первый удар… — Михалыч минуту помолчал, давая Кувалде осмыслить услышанное. Ведь до этого дня никто в Содружестве точно не знал, кто начал Войну. — Так вот, — продолжил старый хакер, — когда «Периметр» понял, что на страну совершено нападение, и что Кремль и Генштаб не отвечают агрессору… и не отвечают вообще… я думаю, их на тот момент просто не существовало… проверив радиоэфир, линии связи, сейсмодатчики и радиационный фон в разных местах, запросив спутники на орбите и ещё кучу каналов, по которым «Периметр» получал информацию об обстановке… и убедившись в том, что всё, трындец, «Периметр» запустил свои командные ракеты… Конкретно этому сегменту «Казбека» «Периметр» отдал команду напрямую, не через радиосигнал, и местный «Казбек» команду выполнил — запустил все бывшие у него в наличии ракеты… аж две штуки! А третья шахта числилась у «Казбека» пустой…

Кувалда внимательно слушал Михалыча, глядя перед собой, и когда тот закончил говорить, некоторое время молча обдумывал услышанное, понюхав пару раз кисет с табаком. Наконец он посмотрел на старика и произнёс:

— Фашисты знали про ракету. Тот, кто сделал так, чтобы ракета осталась в шахте, и её при этом как бы и не было, либо оставил какие-то записи, и записи эти попали к фашистам, либо сам сейчас в Ростове. Они ехали сюда не ради имущества. У них там своих складов, должно быть, хватает… Воинские части, и военные склады везде были. Им нужны особые боеприпасы.

В Жемчужном кипела работа. Мёртвый, оставленный человеком посёлок ожил. Обосновавшаяся здесь трудовая армия Содружества заняла бóльшую часть домов в посёлке. Часть домов уже переоборудовали под склады; во дворах пилили деревья, косили траву, расчищали улицы. Работали в основном бабы, — большинство мужиков с утра, после завтрака в общей столовой, под которую приспособили самый большой дом по улице с незатейливым названием Центральная, отбыли на конных повозках в Верхнебаканский. Из рабочих в Жемчужном осталось шестеро крепких мужиков, взявших на себя самую тяжёлую работу, и тридцать баб.

Отвечавшие за охрану тружеников и тружениц искатели — сводный отряд со всего Содружества — несли дежурство на устроенных на въездах в поселок блокпостах и размещённых на окраинах наблюдательных пунктах, патрулировали улицы.

После событий 15-го числа, когда отряд Деда Кондрата перебил в Верхнебаканском и Владимировке группу разведки Рейха, охрана Жемчужного бдела с удвоенной силой.

Из показаний допроса единственного пленного фашиста, взятого возле Объекта, следовало, что пятерым из его группы, во главе с целым майором, удалось уцелеть. В день, когда лысых наблюдателей накрыли, их майор с четырьмя бойцами выдвинулся сюда, в Жемчужный. Однако здесь фашистов выловить не удалось. В своём лагере во Владимировке фашисты также не появлялись, — Пустошь большая, мест, где можно укрыться, много. Эти пятеро и сейчас наверняка были где-то здесь поблизости. Так что, бдительность в ведомстве Дрона была маниакальная.

Сам Дрон ни минуты не сидел на месте. Известный и прежде своим пристрастием к порядку и дисциплине прикубанский командир в последние два дня стал ещё суровее. Как заводной, он постоянно перемещался по Жемчужному и его окрестностям, то один, то с патрулём, проверяя блокпосты и НП, осматривая подступы к посёлку, заглядывая под каждый куст на предмет наличия засевшего там врага. «Здоровая бдительность и тяжёлая паранойя — суть синонимы», — часто повторял в эти дни Дрон слова из популярной в библиотеке Прикубанского довоенной книги, автор которой, по досадной причине отсутствия у книги обложки, прикубанским читателям оставался неизвестен.

Дрон был на западном блокпосту, когда с дороги послышался топот конских копыт. По звуку, лошадей было больше двух. Вскоре из-за поворота, до которого от блокпоста было полкилометра, показались трое всадников. Дрон взял у искателя, которого все звали Синицей, полевой бинокль и посмотрел на всадников. Это были Кувалда, Витёк и Стас. Он узнал их сразу, без бинокля, но всё равно осмотрел всадников, для порядка (а вдруг кто-то из товарищей ранен? или — хуже того — кто-то выдает себя за искателей, переодевшись в их одежду?) В общем, посмотрел Дрон в бинокль, убедился, что скачут действительно свои, и к месту в очередной раз процитировал слова безымянного автора о бдительности и паранойе.

Блокпост представлял собой П-образную баррикаду из тракторных покрышек и мешков с песком и стоял прямо на дороге, напротив сгоревшей когда-то заправки, от которой мало что осталось. Обочины дороги основательно заросли кустами тёрна, но не мешали обзору; спрятаться в колючих зарослях можно было только сидя или лёжа, если не шевелиться и сидеть в одном месте. Дежурившие на блокпосту искатели — уже знакомый читателю Железный и Синица — коренастый широкоплечий парень с ёжиком светло-русых волос, из хутора имени Сталина — бдели здесь с раннего утра и до обеда; потом они пойдут в патруль, вместе с сидящими сейчас на наблюдательных постах Котом и Негром.

— Андрей! А я как раз к тебе… — перешёл сразу к делу Кувалда, спешившись и поздоровавшись за руку с каждым присутствующим. Приехавшие с ним Витёк и Стас тоже спешились и поздоровались со всеми.

— Если по охране и обороне, то сразу говорю: людей не дам, Ваня, — предупредил Дрон. — У меня тут народу как в Прикубанском, а под ружьём двадцать человек всего…

— Нет, — качнул головой Кувалда. — Я не за людьми. — Он передал вожжи Витькý и, достав из кармана на кителе кисет и бумагу, стал сворачивать самокрутку.

— А чем тогда я ещё могу тебе помочь? Комендант здесь Вагон…

— Только ты, Андрей, и можешь помочь. — Кувалда прикурил, затянулся и выдул облако крепкого табачного дыма. — И не мне, а всем нам, Содружеству.

— Это каким же образом? — Дрон переглянулся с Железным и Синицей, которые с интересом слушали разговор отцов-командиров.

— Ты же у нас писатель? — риторически спросил Кувалда и сам ответил: — Писатель. Вот и послужи Содружеству своим писательским пером! — Сказав это, Кувалда снова затянулся из самокрутки и серьёзно посмотрел на Дрона. — Нам нужна пропаганда!

В этот день наконец закончили расчищать тоннель и соединили тоннельные рельсы с проложенной вокруг озера-воронки веткой, строить которую закончили ещё вчера. 1730 метров от переезда на Улагáя до тоннельного портала, плюс 60 метров внутри самого тоннеля. Погоняли по новой ветке и до самого Жемчужного все пять трофейных дрезин. Результат: отлично! Уже завтра можно будет начинать вывозить склады.

Работы предстояло много. Хранившееся на складах Объекта имущество, принадлежавшее по праву всему Содружеству, как и всё, что находилось на земле Содружества, предстояло поднимать в тоннель из расположенной под ним погрузочно-разгрузочной камеры лебёдками и вручную. Для этого, над опущенной вниз лифтовой платформой установили лебёдочный козловой кран, который по частям вывезли из найденного на окраине Новороссийска автосервиса, а бригада плотников соорудила добротную деревянную лестницу.

Предварительно рассортированное в погрузочно-разгрузочной камере имущество в тоннеле будет грузиться на тележки-дрезины и отправляться: частью до перевалочного пункта на переезде Улагáя, частью — прямиком в Жемчужный. То, что полегче — вещёвка и сохранившееся продовольствие (в основном бобовые, рис, мёд, кофе и чай, и, конечно же, соль) от переезда дальше поедет на конных повозках по дороге, а разное «железо» — оружие, боеприпасы, тяжёлый инструмент и оборудование — удобнее, да и быстрее доставлять по «железке».

Дрезин было всего пять. Все с фашистского парусного трамвая. Каждая дрезина способна была везти тонну груза, или даже больше. На каждой имелся хитрый редуктор, позволявший двоим взрослым мужикам приводить дрезину с грузом в движение посредством ручного мускульного привода типа «качели». Редукторы фашистские умельцы сделали отличные, — главное было тронуть дрезину с места, а дальше она шла по рельсам почти без усилий.

Планировалось с утра пораньше начинать гонять все пять дрезин челноками от лифта до переезда и обратно (для этого на ветке в двух местах были сделаны разъезды со стрелками), пока на перевалочном пункте не накопится достаточно груза, чтобы загрузить два десятка конных повозок, а после собирать поезд из четырёх дрезин, и отправлять его с охраной в Жемчужный, оставляя одну дрезину мотаться дальше челноком между тоннелем и переездом. Таких поездов в день можно будет отправлять четыре или пять. А может и шесть. Завтра будет видно. А до завтра — никаких работ!

Беленко точно знал, зачем он здесь, и как попасть на Объект. Знал, что на Объекте никого нет, что Объект полностью автоматизирован. Знал, как обойти защиту Объекта. У него была ключ-карта, которую он взял из сейфа в потайном кабинете в подвале под квартирой отца, были пароли, были нужные инструменты и спецсредства. Из хранившегося в кабинете отцовского ноутбука, — ноут был особый, какой невозможно подключить ни к Интернету, ни к локальной сети, и Беленко потребовалось пять часов, чтобы его взломать, — он знал план Объекта, или, точнее сказать, планы Объектов, поскольку Объектов здесь было несколько. Но нужен был ему только один Объект — тот, что находился глубоко под землёй, где в прямоугольном зале в рядах стальных шкафов мерно гудели компьютеры систем «Казбек» и «Периметр». Беленко нужно было туда, к ним, к этим машинам, способным уничтожить этот мир. До прочих казарм, складов и комфортабельных крысиных нор Беленко не было дела.

В левый тоннель, внутри которого был вход на Объект, Андрей Беленко вошёл в 1:47, прикрывшись от поста охраны идущим по правому пути в Новороссийск товарняком. ФСБ-шному технарю-компьютерщику Беленко не составило труда узнать расписание поездов, их состав, длину и предписываемую скорость движения в тоннеле, затем сложить два плюс два, с помощью спецоборудования подключиться к сети охраны и во время прохода товарняка показать на мониторах охранного видеонаблюдения вклейку с записью точно такого же состава из архива. Через десять секунд после того как тянувший товарняк электровоз исчез в портале правого тоннеля, картинка с направленной на портал левого тоннеля видеокамеры подменилась архивной записью. Запись длилась ровно минуту, после чего реальное изображение восстановилось, и наблюдатели могли видеть, как хвост поезда приближается к порталу тоннеля и исчезает в нём. Той минуты, в течение которой изображение с камеры подменялось архивной записью, Беленко было более чем достаточно, чтобы войти в тоннель. Все установленные в тоннеле видеокамеры и датчики движения к тому моменту были выключены, на пульт охраны выводились зацикленные изображения пустого тоннеля. Камеры включатся позже, за десять минут до прохода по тоннелю поезда из Новороссийска.

Пройдя по тоннелю 680 метров, Беленко дошёл до нужной аркообразной белой ниши, в глубине которой, вместо бетонной стены, была выкрашенная в белый цвет металлическая плита. Со стороны сразу и не скажешь, что не бетон.

Слева и справа от ниши на стене были два короба с накидными защёлками типа «лягушка», в каких обычно помещались рубильники, тумблеры, клеммы и всякое мелкое оборудование. Тянувшиеся вдоль стены тоннеля кабели, коих было не меньше двадцати, в этом месте изгибались дугой над нишевой аркой. При этом один из кабелей спускался к правому коробу, проходил через него и возвращался обратно вверх, левый же короб видимо никак не был связан ни с какими линиями.

Не задерживаясь, Беленко подошёл к левому коробу, крепко ухватил его двумя руками, поднапрягся и движением вверх снял короб с крюков, на которых тот держался. За коробом в стену была вмурована металлическая пластина с чёрным прямоугольным углублением. Три угла в углублении были острыми, под девяносто градусов, а четвёртый угол был плавно скруглён, описывая половину радиуса рублёвой монеты.

Достав из внутреннего кармана лёгкой свободной ветровки, под которой не было заметно наплечную кобуру с табельным «Грачом», чёрный прямоугольник в металлической рамке, один из углов которого был скруглён точно под углубление в пластине на стене, Беленко вложил его в это углубление. Ключ-карта примагнитилась к пластине и стена едва ощутимо задрожала. На мгновение Беленко показалось, что приближается поезд, но взгляд его тотчас уловил движение в нише. Это стальная плита плавно уходила вглубь и вправо, открывая залитое жёлтым электрическим светом помещение небольшого шлюзового тамбура.

Войдя в тамбур, Беленко быстро осмотрел расположенное там устройство из двух цепных лебёдок с грузами, отпиравшее и запиравшее гермодверь, ознакомился с висевшей на стене рядом инструкцией, после чего вернулся в тоннель и отлепил от пластины ключ-карту. В тамбуре защёлкал таймер. Беленко убрал ключ-карту в карман ветровки, вернул короб на прежнее место и прошёл в тамбур. Постоял минуту, подождал, пока таймер закончил отсчёт.

С последним щелчком таймера механизм запирания пришёл в движение: находившийся под потолком тамбура груз весом не одну сотню килограммов стал опускаться вниз по закреплённым на стене направляющим швеллерам; при этом заработал один из встроенных в небольшую прямоугольную нишу в стене электромоторов, связанных с лебёдками посредством редукторов, и другой такой же противовес, находившийся сейчас в нижней точке (с его помощью открылась дверь, весившая не меньше полутонны), стал подниматься вверх; стальная плита, державшаяся с одной стороны на двух мощных петлях, способных, пожалуй, выдержать какую угодно нагрузку, вплоть до подрыва внутри тоннеля ядерного фугаса, с другой опиравшаяся небольшим широким колесом на вбетонированный в пол по радиусу открывания рельс, сдвинулась с места и стала закрываться. Когда грузы замерли в верхней и нижней точках, гермодверь оказалась плотно прижата к проёму, а многочисленные толстые ригели задвинуты во все четыре стороны. Беленко принялся открывать вторую, ведущую из шлюзового тамбура в следующее помещение гермодверь. Дверь отпиралась обычным штурвальным механизмом задраивания…

В половине пятого Кувалда собрал возле левого портала Большого Новороссийского тоннеля бригадиров и начальников и объявил конец рабочего дня на пять часов. К шести на Объекте остались только охрана — отряд Кувалды, выросший в численности до восемнадцати человек, Борис Михалыч с внучкой Женькой и пятью помощниками и четыре бабы, трудившиеся на кухне подземного убежища для довоенных шишек, ставшего временным домом для всех вышеназванных, а также для охранявшего посёлок отряда Деда Кондрата, численность которого тоже выросла и составляла пятнадцать человек вместе с командиром. Всего на довольствии у стряпух сейчас стояло сорок человек, не считая их самих.

На посещение шахты, в которой уже шесть дней как трудились Михалыч с внучкой и помощниками, у Кувалды днём времени попросту не было. Восемь километров на ручной дрезине по узкоколейке в одну сторону — далековато, если учитывать, что комендант Объекта постоянно был кому-то нужен. Приходилось даже привлекать Длинного — ставшего теперь заместителем Кувалды по охране, на плечи которого фактически легло командование отрядом. Когда присутствие коменданта требовалось одновременно в двух и более местах, Кувалда вызывал Длинного по рации и отправлял разбираться вместо себя. При такой загруженности административной работой, о том, чтобы отправиться по норе за восемь километров не могло быть и речи. Если только это не что-то срочное. Да и не стоило лишний раз отвлекать старого хакера. Поэтому, Кувалда взял за правило — ездить на шахту один раз в день, вечером.

Обычно Кувалда ездил вдвоем с Витьком. Пару раз к ним присоединялись Длинный и Вагон, и один раз Дрон, приезжавший посмотреть на ракету и поговорить с Михалычем перед тем, как взяться за написание пропаганды. Ранение ещё до конца не зажило, и Кувалде нужен был кто-то, кто работал бы рычагом на дрезине. Он не хотел для этого дела никого припрягать (хотя каждый из подчинённых счёл бы за честь отвезти раненого командира), а Витёк — он считай родственник, пасынок, сын жены от первого мужа. Да и была ещё причина…

Виктору нравилась внучка Михалыча.

Витёк — парень хоть куда, молодой удачливый искатель, а теперь ещё и герой. Сейчас, когда слава о подвиге Витькá распространилась по Содружеству, на него было обращено внимание множества девок в хуторах и посёлках. И не только девок… Были в Содружестве и вдовы, и просто одинокие бабёнки, к каким незазорно заглянуть вечером на огонёк одинокому искателю. Но ни девки отборные, ни бабы сочные и ласковые не интересовали Витю, а только одна эта Женька — крепкотелая, фигуристая, с большими карими глазищами и бюстом таким, что парням загляденье, а девкам — зависть. Женьке Витёк тоже явно нравился, хоть она и старалась этого внешне не показывать. Но и парня не отталкивала, не сторонилась. Смущалась только заметно. Девка ведь молодая — пятнадцать лет всего. Впрочем, времена теперь такие, что пятнадцать-шестнадцать лет — самый возраст для замужества. Бывало, и в четырнадцать замуж отдавали. И ничего, жили с мужьями, хозяйство вели, детей рожали. Почёт им и уважение — таким девкам. Надо землю людьми заселять.

В общем, ездил Кувалда каждый вечер до шахты с Витьком на «игрушечной» дрезине. Там интересовался у Михалыча успехами, смотрел — что да как, а потом ехали они все вместе назад на трёх дрезинах. Причём последние три дня Женька садилась на дрезину к Кувалде и Витьку, на первое сиденье, Витёк — за ней, позади — Кувалда, и летели они с ветерком по тоннелю, как на аттракционе, на каких и до Войны не всякому кататься приходилось, с визгом и хохотом, налегая вдвоём на рычаги дрезины, — все восемь километров.

Передовой дозор отряда искателей объехал авиабазу — точнее, место, где была авиабаза до удара — с востока, против часовой стрелки, сначала через заросшие лесом руины посёлка с романтичным названием Заветный, потом через чащобу городского кладбища. За пятьдесят восемь лет, минувшие с момента удара 475-килотонной боевой частью межконтинентальной ракеты Trident-2 D5 место удара превратилась, как и большинство таких мест, в поросшее травой и мелким чахлым кустарником округлое поле с неизменным озером-воронкой посредине. Здесь поле получилось не совсем круглым. С северо-западной его стороны возвышались руины нескольких уцелевших зданий — микрорайон ВИМ. Опасного для здоровья радиационного фона там давно не было, но без нужды лучше по таким местам не гулять. Хотя бы потому, что на лишённом каких-либо укрытий трёхкилометровом в поперечнике пятаке с полукилометровым озером в центре можно стать лёгкой мишенью для снайпера. Да и стая волков или диких собак в таком месте для небольшой группы даже вооружённых людей может представлять серьёзную опасность. В тех же руинах ВИМа затаится стая, подождёт, пока люди поближе подойдут, потом окружит, прижмёт к озеру… Звери нынче хитрые пошли и лютые. Лучше шайку упырей встретить, чем на стаю волков или псин нарваться. Поэтому двигались скрытно, заросшими улицами, или вот даже кладбищами, избегая выезжать на открытые места.

Ехали на удалении в два километра от основной группы. В дозоре были Длинный, Че, Армян и Железный. Первых троих Кувалда отпустил из отряда скрепя сердце. Железного Дрон тоже не хотел отпускать, поскольку тот за восемь дней своего пребывания в Жемчужном стал его фактическим замом. Но важность задачи, поставленной Комитетом Безопасности Содружества перед формируемым отрядом, требовала, чтобы отряд состоял из самых надёжных и опытных искателей.

Из двадцати пяти человек в отряде было пять комитетчиков: Молотов — командир отряда, Цезарь, Хохол, Медведь и Длинный — командиры групп охранения. Рядовые бойцы — тоже все бывалые и матёрые: Миша Пельмень, Стас, Хмурый, Серьга, Щука, Сапожник… Самым молодым в отряде был Пашка Негр, потому что снайпер-виртуоз и, несмотря на возраст, искатель с опытом. Витькá Кувалда на выход не отпустил, хотя тот и рвался. Без Длинного и Хмурого на коменданта Объекта — который ко всему был ещё и раненый — легла теперь двойная нагрузка, и часть её он решил переложить на Витькины плечи (Женьке на радость). Впрочем, если бы не ранение, Кувалда был бы сейчас здесь, а Объект спихнул бы хоть на того же Вагона. Вагон бы справился. А в Жемчужный комендантствовать назначили бы кого-нибудь ещё хозяйственного.

Ехать решили аж через Ставрополье, поскольку ломиться в Ростов напрямик после того шухера, что устроили молотовцы в логове фашистов, было бы чистым безумием и попыткой самоубиться. Из Жемчужного отряд выдвинулся 23-го в полдень. Ехали через Верхнебаканский — Новороссийск — Туапсе — Шаумянский перевал — Апшеронск — Майкоп — Лабинск… Двигались осторожно, с головным, боковыми и тыловым охранением. Дозоры — по четыре человека. Ядро отряда — девять человек. Связь между группами держали посредством пяти радиостанций Р-43П-2 «Дуэт». Дальнюю связь — со Свободным и с Объектом — отряду обеспечивал новенький, как и всё вооружение и обмундирование отряда, Северок-КМ.

Прямая связь с Содружеством пока была, но уже завтра связываться придётся через промежуточную станцию. Благо, Северкóв на складе под Новороссийском нашлось аж пять штук. Вчера отряд установил связь с группой товарищей из Вольного, ставшей в районе Усть-Лаби́нска. Дальше эта группа должна будет выйти к Кропоткину, а потом — к Белой Глине. Вторая группа связи, из хутора имени Сталина, прямо сейчас двигалась к Приморско-Ахтарску. Так что, связь с Содружеством отряд не потеряет.

За кладбищем начинался район Мясокомбинат. Искатели выехали к перекрёстку улиц Маяковского и Вячеслава Рассохина. Там, напротив почерневшей с одной стороны небольшой церквушки без купола, они остановили своих «коней педальных», спешились и, взяв наизготовку новенькие, недавно пристрелянные автоматы Кокшарова, рассредоточились, осматривая перекрёсток, а Длинный достал из кармана разгрузки рацию и вышел на связь с Молотовым:

— Длинный Молоту.

— На связи, — тотчас ответила рация голосом Молотова. — Что у тебя, Длинный?

— У меня тихо. Дошёл до зиккурата.

— Принял, Длинный, — ответил Молотов, после чего вызвал по очереди на связь Хохла и Медведя, шедших с боковыми дозорами. Группа Хохла была сейчас в километре восточнее, на улице Урупской; Медведь со сталинцами — в четырёх километрах к западу, по другую сторону пятака с воронкой. Оба доложили, что у них порядок. Последним Молотов запросил доклад Цезаря — командира арьергардной группы. Цезарь доложил, что тылы в безопасности.

— Длинный, продолжай движение, — приказал тогда Молотов. — Я иду следом.

— Принял. Продолжаю движение, — ответил в рацию Длинный.

— Всем продолжить движение! Связь — на следующей точке, — скомандовал Молотов остальным.

— Хохол принял. — Медведь принял. — Цезарь принял, — последовали доклады.

— Мужики, по коням! — объявил Длинный.

Искатели вернулись к велосипедам, и группа двинулась дальше по улице Маяковского.

Следующую остановку авангард сделал через два километра, когда улица имени поэта революции («И как не переименовали!» — подумал тогда Длинный) закончилась, упёршись в улицу Железнодорожную. Длинный, как положено, доложил обстановку командиру отряда, затем они подождали группу Хохла, который перешёл разделявшую в этом месте город надвое железную дорогу, чтобы двигаться дальше на правом фланге авангарда по улице Мира. Авангард же вернулся на квартал назад и свернул на северо-восток по улице Осипа Мандельштама (бывшей Энгельса), поскольку ехать по Железнодорожной, обильной некогда магазинами и оптовыми складами, было рискованно. В таких местах часто обитали упыри (не угроза, конечно, но будет лучше, если отряд пройдёт через этот мёртвый город без лишнего шума). Ядро отряда находилось в это время в районе кладбищенской церкви, названной в радиообмене «зиккуратом», группа Медведя — где-то в самом конце Николаевского проспекта (бывшей улицы Кирова). По плану Медведь сотоварищи должны были соединиться с группой Длинного на пересечении Николаевского и Мандельштама и там вместе дождаться ядро и арьергард. Но обстоятельства изменились, и план пришлось корректировать на ходу…

Была половина десятого вечера. Молотов сидел с товарищами у костерка на заднем дворе добротного кирпичного дома на окраине Прикубанского, в котором отряд остановился на ночёвку. Эта часть двора была когда-то выложена тротуарной плиткой, и потому не заросла деревьями, как сад, что начинался в пяти метрах от дома. За прошедшие после Войны годы плитку покрыл слой пыли и перегнившей листвы, на котором проросла мурава и даже несколько тонких деревьев, но площадка оставалась относительно свободной. К площадке примыкала крытая жестяной крышей кирпичная беседка с мангалом, которую искатели приспособили под полевую кухню, а вокруг беседки стоял сад — сплошная чащоба из груш, яблонь и слив, оплетённая одичалым виноградом и местами ежевикой.

Ответственным за караул на эту ночь Молотов назначил Цезаря. Составили список дежурств, определили фишки на крышах соседних домов, назначили ответственных по лагерю, кашеваров — в общем, всё как обычно по распорядку. Только вечер этот отличался от трёх предыдущих, когда искатели купались то в море, то в речках, травили у костра байки и анекдоты, тихо пели песни. В этот вечер не было шуток и песен.

Армяна похоронили в Армавире, возле алтаря армянской церкви, что стоит недалеко от единственного моста через Кубань. Относительно способа погребения мнения разделились. Часть товарищей сочли лучшим вывезти тело в лес и похоронить там; другие предлагали предать тело водам Кубани. И первые, и вторые опасались, что местные выродки раскопают и съедят труп. Однако Армен был религиозным (не какой-то конкретной христианской конфессии — таковых нет уже полста лет; просто имел при себе карманную Библию и иногда её читал, никому при этом не «проповедуя»), потому в итоге и порешили, что он бы одобрил быть погребённым на церковной земле. Да и церковь, как на заказ, армянская. А от трупоедов могилу заминировали.

За Че теперь приглядывал Айболит — пятидесятидвухлетний искатель из Вольного, которого на родном хуторе все, кроме искателей, звали исключительно Леонардом Арнольдовичем. В сводном молотовском отряде Айболит был постоянным членом — рядовым бойцом и по совместительству штатным доктором. После осмотра и перевязки, Айболит сказал, что ранение «хорошее», и что рука Че восстановится. Но это будет месяца через полтора-два, а пока Че — не боец. Хорошо хоть ехать сам сможет, — если налегке, порулит одной левой.

В группу к Длинному, вместо выбывших по смерти и ранению, Молотов назначил махновца Серьгу и сталинца Женькá по прозвищу Таракан. Сейчас эти двое сидели рядом. Серьга задумчиво курил трубку, а Таракан прихлёбывал горячий травяной чай из эмалированной кружки.

Из-за угла дома появился Айболит. Рукава его кителя были закатаны повыше локтей, руки стерильно чистые, о чём свидетельствовал исходивший от него запах спирта и какой-то медицинской химии. Вид Айболит имел заметно уставший, но ни разу не мрачный, что Молотов сразу подметил и чему порадовался. Айболит молча прошёл мимо сидевших вокруг костра на табуретах и каких-то ящиках искателей к беседке, обдав их усилившимся аптечным духом. Там взял с небольшого дубового стола свободную кружку, плеснул в неё чаю из зава́рника, долил кипятку из стоявшего на углях в мангале большого на полведра чайника, после чего прошёл к костру и уселся на свободное место на лавке напротив Молотова. Поставил кружку на землю перед собой, достал кисет с табаком и бумагу.

Молотов достал из карманов папиросную машинку и красную упаковку папиросной бумаги «Zig-Zag»:

— Держи, товарищ Айболит! — Он передал всё это через сидевших справа искателей.

— Благодарствую, командир! — сказал Айболит.

Вложив в устройство желтоватый листок, Айболит насыпал сверху табак и принялся производить самокрутку.

— Как там Чебурашка? — спросил Молотов.

— Спит, — ответил Айболит, закончив изготавливать самокрутку, но пока не прикуривая. — Принял сто граммов самогону и уснул. — Сказав это, доктор осторожно отпил чаю из горячей кружки.

По настоянию Айболита, Че положили на веранде дома, отдельно от всех, чтобы его лишний раз не беспокоили. Свой спальник доктор кинул там же, рядом, а товарищам наказал обходить веранду стороной и вообще не шуметь поблизости.

— А он точно педали крутить завтра сможет? — спросил Айболита Длинный.

Айболит пожал плечами:

— Если потихоньку, то сможет. Но лучше бы ему полежать пару дней…

— Нельзя, — отрезал Молотов. — Никак нельзя.

— Если что, ко мне за спину пусть садится, — сказал Стас, сидевший рядом с Длинным.

— А давайте Чебурашку ко мне на тележку посадим! — предложил Пельмень. — Пускай бомбу обнимает.

Велосипеды пятерых искателей из основной группы имели фаркопы и тащили велоприцепы с провизией и боеприпасами. Пельменю выпал жребий тащить прицеп с термоядерным фугасом и сопутствующим оборудованием (аккумулятором, таймером и проводами) — килограммов под пятьдесят весу, при этом места груз занимал не так чтобы много. Субтильный Чебурашка вполне мог уместиться.

— А что? Мишка дело говорит! — заметил Серьга.

— Хм… Да, дело, — поддержал его Хохол.

Куривший молча самокрутку Цезарь посмотрел на Молотова и одобрительно покивал.

— Что скажешь, доктор? — спросил тогда Молотов у Айболита.

— А почему бы и нет? — ответил тот.

— Я только аккумулятор на багажник перекину, чтобы сцепление с дорогой было лучше, — сказал Пельмень, — и нормально будет. А ты, доктор, будешь рядом ехать и присматривать за Чебурашкой, чтобы не потерялся.

Они немного помолчали. Кто-то налил себе ещё чаю, кто-то скрутил очередную самокрутку. Железный, предпочитавший трубку, набил свою ядрёным табаком, раскурил, выпустил несколько облачков белёсого дыма и задал Айболиту вопрос, который не оставлял его всю вторую половину дня и вечер:

— Слушай, доктор, ты же знаешь медицинскую науку, анатомию, умеешь покойника разобрать и определить отчего тот помер… Вот скажи, что это такое было, там… в той квартире?

— Ну, Александр… — Айболит задумчиво погладил аккуратную бородку эспаньолку, делавшую его похожим на довоенного профессора. — Можно сказать, ты увидел сегодня живое воплощение мечт извращенцев всех времён и народов… — С этими словами Айболит наклонился к костру и, вытащив из него тлевшую с одного конца палку, прикурил самокрутку, после чего вернул палку обратно в костёр. — Это был андрогин, — сказал Айболит, выпуская дым, — двуполое существо. Урод, сочетающий в себе мужское и женское начала. В древности у некоторых народов были мифы о подобных существах… Например, древнегреческий миф о сыне Гермеса и Афродиты — Гермафродите. Правда, греки представляли Гермафродита этаким прекрасным существом, вроде бабы, только с членом… Ну, у древних греков много заднеприводных было… Любили древнегреческие мужики пёхать безбородых мальчиков, пока те не возмужали… И вот кому-то, видать, пришла в голову идея приделать такому мальчику ещё и манду, и девичьи сиськи… — Айболит задумчиво затянулся из самокрутки, выпустил большое дымное облако и продолжил: — Нашлись, значится, у древних гомогреков умелые скульпторы, которые эту будоражившую умы современников идею растиражировали: понаваяли статуй красивых баб, которым приделали пипирки, как у тех самых мальчиков… ма-аленькие такие… — Айболит показал на пальцах — какие.

Сидевшие вокруг костра искатели слушали Айболита с интересом. Все видели труп подорванного гранатой существа в армавирской квартире в доме на пересечении улицы неизвестных «жертв» коммунизма с улицей «жертвы» известной. Из допроса слизнеподобного здоровилы-автоматчика, оказавшегося главарём шайки местных выродков, который весьма плохо изъяснялся по-русски, выяснилось, что существо звали Кóнчем. Конч был… или была, кем-то вроде жены слизня, которого, к слову, звали Вовой, что, впрочем, не мешало Кóнчу пользовать баб шайки. И, судя по тому, что в шайке народилось несколько таких же, как Кóнч, маленьких уродцев, елда у Конча работала исправно.

— Некоторые из тех скульптур, — продолжал Айболит, — и сами мифы, конечно, дошли до просвещённых европейцев эпохи Возрождения, среди которых любителей побаловаться под хвост тоже хватало… Одни святые отцы Церкви чего стоили… — Айболит усмехнулся. — И принялись европейские творцы активно возрождать древнегреческую мифологию…

— Подожди, Айболит, — поднял ладонь Молотов. — Ты, кажется, увлёкся историей. Давай ближе к телу. Как так вышло, что этот… хм… Кóнч получился?

— Да просто он получился, — ответил доктор, кинув окурок в костёр. — Ошибка природы. Природа постоянно ошибается, родятся уроды. Это, конечно, неприятно, но нормально. Просто нормальные люди от уродов всегда избавлялись. И от уродов физических… ну, зачем нужно оставлять жить, скажем, двухголового младенца?.. и от уродов моральных — от убийц, людоедов, педофилов, пидорасов… Это только последние лет пятьдесят перед Войной уродов не трогали и даже выдавали уродство за «вариант нормы». Даже подводили под это якобы научные обоснования… Пример: так называемая «гендерная теория», или «квир-теория»… И потом на основании политически ангажированной псевдонауки лепили новую мораль… Впрочем, я отвлёкся… — Айболит полез в карман за табаком, но Молотов протянул ему только что скрученную папиросу. Айболит папиросу взял и прикурил от протянутой сидевшим слева Длинным зажигалки. — Благодарю, товарищи! Так вот, про андрогинов… Уродство это — гермафродитизм, так оно научно называется — известно человечеству с давних времён. И родившиеся изредка двуполые уроды вовсе не были столь прекрасны, как воображали себе заднеприводные творцы. Как там у Пушкина…

Родила царица в ночь

Не то сына, не то дочь,

Не мышонка, не лягушку,

А неведому зверушку.

— То есть, хуйню неведомую родила. — Доктор поднял вверх указательный палец. — Но довоенным извращенцам нравилось мечтать о Гермафродите, который есть плод больного воображения. Отсюда и предвоенная мода на трансвеститов, коих массово производили хирургическим способом, и дебильные японские мультфильмы для дегенератов… В чём разница между каменным Гермафродитом и живым трансвеститом, который похож на бабу, но бабой не является? В том лишь, что первого производит один скульптор, а второго — несколько хирургов и фармацевтов. И тот, и другой внешне привлекательны потому лишь, что имеют сходство с женщиной. Но природа такого не производит. Природа уже произвела мужчину и женщину. И тот, и другая по-своему хороши и красивы… хотя и не всегда… Но природа такова, она не терпит сочетания несочетаемого. Иван Ефремов писал, что красота — это наивысшая степень целесообразности. Потому нам, мужикам, и нравятся бабы, что они для нас целесообразны. А бабам нравятся мужики, по той же причине. По словам материалиста Ефремова, красота — это объективная реальность, она не создаётся в мыслях и чувствах человека… Она есть. Она правильна. Она соответствует природному назначению, цели — то есть целесообразна. Выродки же всегда думали, что мир крутится вокруг них, вокруг их хотелок. Некоторые образованные выродки доходили до того, что считали будто мир непознаваем и существует только в их воображении… Вообразит такой дегенерат, что двуполое существо — это верх совершенства, или, что поражённое ожирением тело — столь же красиво, как и тело здоровое и гармонично сложенное, то есть наиболее соответствующее принципу целесообразности, или, что неважно, кем ты родился — мужчиной, или женщиной, главное, кем ты себя считаешь, или, что война — это мир, а свобода — это рабство… И ладно бы он действительно обитал в своём виртуальном сне и воображал себе мир вокруг, но он в обществе находился и на общество оказывал влияние, отравлял общество своими идеями, своей пропагандой. И не всегда общество могло от такого выродка защититься. Не всегда… — Айболит осёкся. Молча докурил папиросу, отправил гильзу в костёр, после чего закончил, обратившись к Железному: — То существо, Александр, андрогин, или гермафродит — это то же, что и любой другой мутант-выродок, двухголовый ли, трёхрукий ли. Он отвратителен тебе, и мне, и всем нам, нормальным людям не потому, что другой, как сказали бы довоенные толерасты-общечеловеки, обвинив всех нас в ксенофобии, а потому, что нецелесообразен, не нужен, вреден. — Сказав это, Айболит хлопнул себя ладонями по коленям и встал с лавки. — Пойду, гляну как там Николай, да буду спать.

— Я тоже пойду, — сказал, вставая, Серьга, — придавлю массу.

— И я на боковую… — широко зевнув, сообщил товарищам Пельмень.

— Давайте, мужики, отбой, — объявил тогда Молотов. — Все, кроме командиров групп.

Сидевшие у костра искатели засобирались и вскоре разошлись — кто в дом, кто в летнюю кухню. Остались Молотов с комитетчиками. Прежде чем отойти ко сну, им нужно было наметить маршрут движения отряда на завтра, условиться относительно радиообмена и согласовать другие, более мелкие детали.

Назавтра отряду предстояло преодолеть примерно 120 километров — среднее дневное расстояние. Они встанут в селе Медвежье (бывшее Красногвардейское) или в его районе и простоят там весь следующий день, — это будет запланированный выходной. Отряд пока держал намеченный темп. За четыре дня они проехали 470 километров. На то, чтобы преодолеть ещё 630 километров дорог, оставалась ровно неделя. Потом — два дня на тщательную разведку города-призрака, минирование и — начиная с 5-го июля — ожидание приказа из Свободного…

— Мой Фюрер! — рослый штабс-капитан с гладко выбритым черепом с вытатуированными на нём двумя молниями появился на пороге кабинета Верховного Главы Нового Славянского Рейха. — Прибыл странник, которого вы хотели видеть.

— Хорошо, Любомудр. Пригласите, — сказал Фюрер.

— Есть! — адъютант вышел.

Когда через минуту в кабинет вошёл старец с длинной белой как снег бородой, длинными, перехваченными по высокому морщинистому лбу шитой тесьмой, волосами, с внимательным колючим взглядом выцветших от времени глаз, в длинной расшитой «тризубами» и свастиками рубахе и красных шароварах, босой, Фюрер посмотрел на гостя скептически.

— Благословение Рода да пребудет на вас, Владимир Анатольевич! — сказал вместо приветствия старец, нисколько не смутившись неприкрыто насмешливым взглядом хозяина кабинета.

От такого приветствия Фюрер изменился в лице.

— Это имя знают единицы в Рейхе. Откуда оно известно вам, странник?..

— Я волхв Белогор, — представился старец, — священник Рода Единого. Я ведаю миры Яви, Прави и Нави. Мне известно ваше имя в мире Яви. Здесь вы от рождения зовётесь Владимиром Анатольевичем. Но в мире Прави имя ваше — Адольф.

— А в мире Нави? — спросил Фюрер безэмоционально.

— А это уже будет зависеть от вас, — ответил старец. — Кем вы явитесь в навий мир…

— Зачем вы пришли ко мне, Белогор?

— Можете звать меня просто Андреем Владимировичем, — сказал волхв Белогор. — Я ведь тоже из этого мира, — на мгновение он живо улыбнулся и, посерьёзнев, произнёс: — Я здесь, чтобы вложить в ваши руки силу, которая укрепит вашу власть и возвеличит Славяно-арийский Рейх…

Стая из двадцати восьми диких собак пришла сюда прошлой зимой. Место было опасным из-за близкого соседства людей, живущих за большой рекой, но здесь была пища — множество вкусных крыс, на которых можно было охотиться. Было здесь несколько разрозненных мелких свор из пяти — семи псов и сук, которых пришлые частью истребили, частью ассимилировали. Только стая диких кошек, обитавшая на недосягаемых для собак крышах и верхотурах, осталась неподконтрольна и уходить никуда не собиралась. Вожак собачьей стаи, крупный рыжий с подпалинами кобель, помесь кавказской овчарки с волком, обладал весьма незаурядными для собаки лидерскими и организаторскими качествами. Убив лично троих вожаков мелких собачьих свор и присоединив оставшихся собак к своей стае, определив место наглым котам, — для последних теперь это были исключительно крыши и чердаки, — он сумел установить и наладить дипломатические отношения с главным потенциальным врагом, способным убивать громом на расстоянии — с человеком.

Трудно сказать, каким способом ему поначалу удавалось удерживать стаю от нападений на периодически появлявшихся здесь двуногих, но факт остаётся фактом: по отношению к людям стая вела себя сдержанно, совершенно не выказывая агрессии. При появлении на дороге людей, обычно пеших, но иногда и конных, собаки отбегали в сторону на почтительное расстояние и, не прячась, смирно ждали, пока люди уйдут. Так продолжалось некоторое время, а потом вожак набрался смелости и, когда люди появились вдали в очередной раз, взял в зубы добытую им крупную крысу, вышел на дорогу и положил на растрескавшийся асфальт, после чего отошёл назад, остановившись на полпути между дорогой и разлёгшейся в ста метрах от дороги на небольшой поляне стаи. Люди не стали брать крысу, однако, оценили жест вожака явно благосклонно, одарив его коркой душистого хлеба. С тех пор вожак всякий раз, когда люди появлялись на дороге, выносил к ним крыс, а люди кидали ему хлеб и иногда даже сало. Крыс вожак после не забирал, а отдавал стае, предпочитая человеческие лакомства.

Стая прижилась на новом месте и стала считать двух с половиной километровый участок дороги, от небольшого озера с западной стороны до трёх больших мостов на востоке — одного железнодорожного и двух асфальтированных — своей территорией. С северной стороны естественной границей собачьих владений была большая река, а с южной — разделённые вала́ми правильной прямоугольной формы пруды. Территория немаленькая. Раньше здесь действовало множество человеческих производств, о принципах работы и назначении которых умный и проницательный вожак представления не имел. Многочисленные корпуса́ заводов и фабрик, склады, пакгаузы, речные причалы, транспортёры, нории, трубы и прочие элементы индустрии вожак воспринимал как естественную среду, как лес или степь, как охотничьи угодья, которые следовало охранять от сторонних посягательств.

Когда стая закрепилась на новой территории, встала твёрдо на лапы, появилось первое естественное пополнение: ощенилась одна из сук, принеся стае аж восемь крепких здоровых щенков. Это событие вскоре обернулось неожиданной пользой для стаи. Через месяц, когда щенки подросли, превратившись в довольно симпатичных игривых карапузов, люди взяли троих, самых крепких и сообразительных. Сука не хотела отдавать детёнышей, но вожак зарычал на неё, и та покорилась воле вожака. Вожак знал: люди щенков не обидят. И действительно. Совсем недавно люди пришли с одним из тех щенков, уже подросшим. Мать узнала его. Теперь вожак и несколько его приближённых провожали людей от озера до мостов, а когда с людьми были щенки, позволял и суке идти рядом. При этом остальные собаки следовали за вожаком поодаль, не забегая ни справа, ни слева, дабы люди не сочли такое поведение стаи за попытку окружения.

Этим утром вожак стаи впервые не узнал приближающихся людей. Он даже не сразу учуял их запахи. Люди были ему незнакомы, и передвигались они не пеше и не верхом на лошадях, а ехали в двух басовито ревущих и испускавших странный едкий дым железных повозках с множеством колёс. Люди сидели внутри этих повозок. Только головы двоих людей выглядывали сверху повозок. Но вожак чуял, что в повозках были и другие люди, — вожак имел острый нюх и был способен почуять запах врага или добычи даже тогда, когда другие собаки его не замечали. Люди в ревущих повозках пахли иначе, нежели те, что приходили из-за большой реки. Вожак никак не мог определиться с тем, как ему относиться к этим незнакомым людям: друзья они, или враги?

Проехав мимо озера, железные повозки остановились, гудящее рычание стало тише. В боках повозок открылись дверцы и наружу стали выбираться люди с оружием (вожак знал, что такое оружие — приходилось видеть оружие в действии). Люди его явно заметили, так как некоторые посмотрели в его сторону, но звать не стали, и враждебности не выказали. Тогда пёс решился.

Рядом, на территории за трёхэтажным зданием из красного кирпича, к которому сбоку было пристроено здание поменьше (проходная), вожак не далее как этим утром спрятал упитанную крысу-матку. Сбегав за крысиной тушкой, пёс направился с этой самой тушкой в зубах к людям.

Для Андрея Владимировича Беленко — волхва Белогора, священника Рода Единого, ведающего Явь, Правь и Навь, уважаемого в Рейхе старца и советника самого Фюрера, а в прошлом старшего лейтенанта Федеральной службы безопасности ныне несуществующего государства Российской Федерации, предателя и перебежчика, мародёра и убийцы — стало неожиданностью то, что, вместо кабинета Фюрера, куда его пригласили, и куда он намеревался, как обычно, беспрепятственно пройти, его, предварительно обыскав и разоружив, с порога препроводили в подвал Рейхстага.

В подвале Беленко провели по длинному, освещённому тусклым электрическим светом коридору в прямоугольную комнату, стены и пол которой были выложены керамической плиткой. До Войны здесь были душевые, от которых теперь остались только трубы с заглушками и единственный металлизированный шланг с лейкой возле зарешёченного слива в полу. Над сливом под потолком тускло светился забранный металлической решёткой плафон из толстого мутного стекла, — единственный исправный; два других плафона были без решёток, стёкол и ламп — одни железные чаши с цоколями.

Двое крепких сержантов с вытатуированными молниями на гладко выбритых черепах, что под руки привели вяло упиравшегося Беленко в подвал, с порога втолкнули его в бывшую душевую и заперли за ним железную дверь.

Примерно через полчаса за дверью послышались шаги. Скрипнул засов, и дверь открылась. За дверью стоял полковник Колояр в сопровождении уже знакомых Беленко сержантов.

— Фёдор Николаевич! Как это понимать?! — с возмущением воскликнул Беленко.

— Вы нам больше не нужны, Андрей Владимирович, — сказал Колояр, достал из кобуры девятимиллиметровый Люгер «Парабеллум» и выстрелил Беленко точно в голову.