© Екатерина Соболь, текст, 2022

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2022

Все началось с поцелуя.

Хотя обычно им все заканчивается: в любимых романах моей мамы, которые писала дама по имени Джейн Остин, на финал приходится помолвка, а иногда и поцелуй. Откуда я знаю, спросите вы? Еще одной почитательницей мисс Остин была кухарка нашего пансиона, старая дева, умевшая читать. Когда мне было четырнадцать, я тайком пробирался к ней на кухню и поглощал эти, как выражался учитель словесности, «непотребные женские книжонки, которым не место в литературе». Я горячо соглашался (таков уж я, притворство – вторая натура), но продолжал их читать. Мама умерла накануне моего шестилетия, и мне казалось, что перенять любовь к дорогим ей книгам – значит не забыть ее окончательно.

Не собирался быть столь откровенным, но уже столько выболтал на этих страницах, что поздно останавливаться. Записей у меня теперь больше, чем у университетского студента, вот-вот закончится место под кроватью. Пишу я ночами, раз уж спать мне не надо (если прочли остальное, вы знаете почему).

Меня зовут Джон Гленгалл, и два месяца назад меня убили. Понимаю, звучит противоречиво, и все же это чистая правда. Один блестящий ученый – сохраню его личность в тайне – оживил меня с помощью своей науки, но не полностью: я скорее восставшее полумертвое тело, чем живой человек. Но это не значит, что мне чужды простые человеческие чувства: за последние недели я понял это особенно ясно.

Итак, благодаря книгам я с юных лет разбирался, какие джентльмены нравятся девушкам. Богатые, со вкусом одетые, учтивые, но в то же время дерзкие и умеющие отстоять свое мнение. Герои моей юности влюблялись в задорных дворянок беднее себя, любили их за характер, а не за красоту, и после жили с ними долго и счастливо. Ведь чувства, если верить мисс Остин, украшают жизнь куда больше, чем деньги, вещи или положение в обществе.

Я был убежден, что в свое время испытаю все чувства, описанные мисс Остин, но тут в мои жизненные планы вмешалась смерть, и на какое-то время стало не до любви. А потом настала весна, и вместе с природой пробудилось мое сердце.

Вот уже месяц я жил в Ирландии, в доме моей доброй знакомой Молли и ее ворчливой мамаши. Впрочем, мамаша стала на удивление менее ворчлива: даже на нее подействовало наступление весны. А еще в эту гостеприимную лачугу зачастил седой здоровяк Фаррелл Маклафлин – мой новый приятель и возница.

Похоже, Фаррелл был так мне благодарен за спасение от одиночества и самобичевания, что теперь выдумывал любые способы доказать свою преданность. Он возил меня и Молли в город, помогал ее мамаше в огороде и на кухне, залатал крышу, привез из своей одинокой хижины саженцы чудесных цветов и высадил их вокруг дома. Мамаша ворчала, что цветы все равно вытопчут куры, но я-то видел, ей приятно. Кому же не понравится видеть красоту каждый день!

За обедом я теперь сидел со всеми. Есть не мог, зато беседу поддерживал. В тот злосчастный день, когда все пошло наперекосяк, я еще из комнаты услышал: происходит что-то необычное. Звуки приготовления к обеду были особенно бодрыми, а мамаша даже – вот сюрприз! – напевала. Я направился в главную жилую комнату (она же кухня, столовая и спальня) и остановился в дверях, чтобы оценить обстановку.

Мать Молли гремела ложкой в котелке, висящем над огнем, Фаррелл расставлял на столе миски. Продолжая мурлыкать песенку, мамаша зачерпнула свое варево, попробовала, протянула ложку Фарреллу, и тот хлебнул тоже. Жест показался мне довольно фамильярным, и я вопросительно глянул на сидевшую на лавке Молли, но та и ухом не повела: продолжала увлеченно подшивать какое-то платье.

– Красивая песня, – громко сказал я.

Все подскочили и уставились на меня.

– Парень, ну ты и тихий! – добродушно воскликнул Фаррелл. – Подкрадываешься, как ящерица.

Я насторожился – он тоже был подозрительно весел. Мамаша разложила еду по трем плошкам, и мы сели за стол. Фаррелл с аппетитом набросился на похлебку, мамаша, косясь на него, принялась за свою. Молли рассеянно тыкала ложкой в еду, то и дело посматривая на платье, которое оставила на лавке. Я молча наблюдал за ней: меня отчего-то тронуло то, какое внимание достается убогой коричневой тряпке с одинокой кружевной полоской на воротнике.

Какое-то время тишину за столом нарушал только стук ложек, потом мамаша закончила трапезу и торжественно произнесла:

– Нам надо вам кое-что сказать. – Она сжала руку сидящего рядом Фаррелла. – Мы собрались пожениться.

– Что? – очнулся я. – С кем?

– Мы с Фрейей, – терпеливо пояснил Фаррелл.

– Кто это такая?!

– Это я, – свирепо ответила мамаша.

Я осекся. Молли называла ее «мама», Фаррелл – «любезная хозяйка», и «добрая женщина», и «наша прекрасная хозяйка», и… Ох. Похоже, все это давно должно было стать намеком, к чему идет дело, но… Да им обоим лет по пятьдесят, неужто в таком возрасте еще интересуются ухаживаниями? Вот ужас: кому-то в пятьдесят повезло больше, чем мне – в семнадцать.

– Ты месяц торчишь в моем доме и не знал, как меня зовут? – возмутилась мамаша, которая наконец обзавелась именем. – Ах ты…

Фаррелл успокаивающе погладил ее руку, и Фрейя умолкла.

– Когда помолвка? – как ни в чем не бывало спросила Молли. – Ужасно хочется поесть праздничного рагу!

– В пятницу вечером. Нынче же пригласим соседей.

– В пятницу?! Мама, ну ты даешь! Сегодня вторник!

– Я понимаю, все так скоро, Молли, детка. – Мамаша смутилась, хоть в такое и трудно поверить: это все равно что смутить дикого медведя. – Но я много лет через силу жила. Оплакала мужа, сына. А теперь встретила того, кто мне жизнь украсил, и… Вот глянешь на нашего гостя и сразу вспоминаешь: жизнь-то коротка, времени терять нельзя. Смерть за каждым однажды придет.

Я возмущенно охнул. Ну, спасибо! Рад быть полезным!

– В четверг, послезавтра, у вас большой день, так? – Мамаша посерьезнела и обвела взглядом нас с Молли. – Вы поймаете убийцу нашего Кирана. Заодно и это отпразднуем.

Я встрепенулся. Собственно, это и было причиной, по которой я уже месяц тут штаны просиживал: поймать убийцу моего друга. Вот только…

– А если мы не сумеем его поймать? – задала Молли вопрос, который и меня тоже интересовал. – Мы же все-таки не сыщики!

– Сумеете. У вас двоих всегда все получается.

Ого, какой внезапный комплимент. Я думал, мамаша считает меня никчемным, но, похоже, любовь смягчила ее сердце с поразительной силой. Мы с Молли переглянулись. Неловкая правда состояла в том, что никаких результатов в поисках убийцы мы за месяц так и не добились.

Неизвестный убивал девушек в Дублине семнадцатого числа каждого месяца, всегда на шумных праздниках. Жертв было не меньше пяти за два года, а полиция так и не догадалась связать их между собой. Я бы этой истории и не узнал, но одной из жертв была дама сердца моего друга Кирана, брата Молли. Он расследовал ее смерть – и погиб в шаге от разгадки.

Убийство, которое должно было случиться семнадцатого апреля нынешнего тысяча восемьсот тридцать седьмого года, я героически предотвратил. Меня, правда, ранили, – к счастью, нельзя прикончить того, кто уже мертв, – а преступник скрылся. Намеченная им жертва тоже сбежала, и, сколько я ни бродил по улицам Дублина в надежде увидеть эту поразительную красавицу, она мне не встретилась.

Нынче пятнадцатое мая, до нового убийства осталось два дня. Мы с Молли выяснили, что в этот день в городе будет земляничная ярмарка, а значит, преступление, скорее всего, на ней и произойдет. Но больше – ничего. Кто этот безумец, где его искать, почему убивает на праздниках и что связывает его жертв? Наступившая весна заставила нас обоих расслабиться, наслаждаться солнцем и покоем, но вот и расплата.

– Мы что-нибудь придумаем, Фрейя, – проскрипел я, не отводя взгляда от Молли: пусть не вздумает оспаривать мои слова и портить матери романтический настрой. – Но есть и другой важный вопрос. Как вы успеете подготовиться к приему за два дня?

– А что там готовиться-то? Мы ж не короли! Запасы картошки есть, а Бэрр тут поблизости баранов разводит – купим парочку да приготовим рагу на всех.

– Но хоть платье у вас уже заказано?

– Слишком мы старые, чтобы деньги на такое транжирить. Нам главное, что мы будем вместе. – Она сжала руку Фаррелла. Тот сиял. – Перешью старое платье, и довольно. А ты, дочка, приоденься как следует: у многих соседей сыновья – твои ровесники, а я тебе от души счастья желаю.

– Мама! – возмутилась Молли.

Фрейя многозначительно покосилась на меня, и я решил было, что ее сводническая речь предназначена для моих ушей: дескать, если тебе Молли нравится, думай быстрее. И тут же сам на себя рассердился. Когда Фрейя пыталась тащить под венец с Молли моего живого и здорового брата Бена, это было объяснимо, а я… Будь я жив, мой графский титул наверняка показался бы ей лакомым кусочком, но даже ради титула она не посватает дочь за мертвеца. Так что ее взгляд, скорее всего, означал «держись-ка от моей дочери подальше, а то она никогда себе жениха не найдет». И все же этот взгляд заронил во мне смятение и незнакомую прежде тоску по любви.

– Будьте счастливы, – выдавил я, вспомнив о приличиях.

– Да уж спасибо, – огрызнулась Фрейя.

Я встал, пробормотал еще какие-то скомканные поздравления и выскочил на крыльцо. На улице, как назло, погода тоже была самая романтическая: цвели сливы, белоснежные лепестки дрожали от ветра, свежая листва на деревьях поблескивала, отражая свет. Для полноты картины еще и птицы пели. Май, похоже, невероятно хорош в любой точке мира, будь это даже ирландское село. Солнце заливало сиянием просторные поля, домишки с замшелыми крышами и чьих-то коз, пасущихся у обочины дороги. Я глубоко вдохнул, пытаясь наполнить свои иссохшие легкие до краев, но только закашлялся.

А вдруг Молли все же находит меня привлекательным? Да, сейчас я не очень-то хорош собой, но для мужчины куда важнее ум, благородство, манеры, а у меня всего этого с избытком! Да, конечно, она крестьянка, а я граф, но вдруг…

– Эй, Джон.

Я подскочил, словно меня застали за чем-то предосудительным. В дверях стоял Фаррелл. Он вечно смотрел на меня ласково, как на сына, которого у него не было, и от этих взглядов я мысленно таял. Конечно, он всего лишь крестьянин, а я граф, но мой собственный отец был так строг и холоден! А тосковал я не только по романтическим чувствам: еще и по матери с отцом, которых больше нет на свете, по брату, который сбежал и, кажется, забыл обо мне, – по всем проявлениям человеческой любви. При жизни мне досталось их так мало, что теперь я цеплялся за каждую крупицу и сам на себя злился за слабость характера. Граф (особенно полумертвый) должен быть оплотом разума, а не сходить с ума от каждого проявления добрых чувств к нему ирландскими крестьянами.

– Знаете, как говорят в Ирландии? – бодро спросил я, чтобы скрыть волнение. – Прочел об этом в газете.

– Валяй.

– Перед женитьбой широко открой глаза, а после женитьбы закрой.

Фаррелл усмехнулся.

– Мои глаза еще никогда не были открыты шире. Фрейя – лучшая из женщин.

Даже приятно, что на любого дракона найдется свой ценитель!

Но тут Фаррелл как-то потерянно, тяжело опустился на ступеньку крыльца, и у меня возникло подозрение, что он не о свадьбе пришел поговорить.

– Все в порядке? – спросил я, когда молчание затянулось, и сел на крыльцо рядом с ним.

– Не совсем, – промямлил он. – Танамор. Меня кое-что насчет него тревожит.

Ох нет, только этого не хватало! Волшебный ирландский трилистник, способный вернуть к жизни мертвеца, мы надежно упокоили в земле, – так я думал до этой самой минуты. За танамором много кто охотился, и о том, где он спрятан, знали лишь двое в целом свете: я и Фаррелл.

Неплохо было бы, конечно, с помощью танамора ожить по-настоящему, но я от этой идеи твердо отказался. Трилистник питается жизнью, разумом и душой своих хранителей, и его можно использовать, только когда он накопит всего этого достаточно. Вот только стать хранителем танамора я никому не пожелаю: насмотрелся, что он сделал с моим отцом и его друзьями. Лучше уж просто умереть, когда пробьет мой час, а пока надеяться, что пробьет он еще нескоро. Ведь за последний месяц мое состояние не изменилось! Я берег тело, не перегружал его, не делал резких движений, не ходил слишком быстро. Вдруг я смогу таким же – не живым, но хотя бы не совсем мертвым – провести еще лет десять? Или даже пятьдесят?

– Трилистник будто… зовет меня, – пробормотал Фаррелл, глядя прямо перед собой. – Когда я возвращаюсь к себе домой, я его чувствую. Так и хочется пойти и выкопать.

– Поэтому вы чаще стали бывать здесь. Не только из-за ма… из-за Фрейи, – понял я. Все говорили мне: у трилистника своя воля, он взывает к тому, кого считает хозяином, но я так надеялся, что с этим покончено! – Вы его вырыли?

– Нет, конечно, – оскорбился Фаррелл. – Вот только… Понимаешь, Фрейя сегодня сказала, что хочет после свадьбы ко мне переехать. Говорит, в ее доме слишком много грустных воспоминаний, для нее это последний шанс начать жизнь заново. Я потому и решился тебе рассказать. – Он говорил все быстрее, захлебывался словами. – Боюсь, что не сдержусь однажды и выкопаю его, и тогда сам не знаю, что будет. Вдруг он у меня жизнь, разум и душу заберет? Или у Фрейи! Я со страху трясусь весь, как об этом подумаю!

Я покосился на него. Фаррелл с обезоруживающей честностью признавался в своей уязвимости. Я так не умел.

– Не беспокойтесь, – твердо сказал я. – Что-нибудь придумаю. А вы пока начинайте к помолвке готовиться, времени терять в вашем возрасте нельзя.

Я тут же понял, что перегнул палку, – где мои манеры? – но Фаррелл только хохотнул и хлопнул меня по плечу.

– Хороший ты человек, Джон, – искренне сказал он. – Я рад, что ты здесь.

Фаррелл с кряхтением встал и ушел в дом, а я долго сидел, подпирая голову кулаком. За стеной кипела жизнь: скрип половиц, разговоры, звон ложек, а у меня на сердце была чернейшая ночь. Сначала я подумал, это из-за новостей о танаморе, но услышал в доме голос Молли, громкий, взволнованный, перекрывающий остальные, и понял.

Мне было обидно, что к свадьбе готовятся даже те, кому нечего, казалось бы, ждать от жизни, а я так и не познал вкуса любви. Молли продолжала что-то страстно вещать, и я погрузился в сладкие мечты, прислонившись затылком к дверному косяку. А что, если мне незачем искать любовь? Вдруг она уже у меня есть?

Жила-была простая ирландская девушка по имени Молли Маллоун. Однажды она уехала работать в Лондон, полюбила там невероятно красивого парня по имени Флинн, а тот убил ее, потому что хотел оставить себе драгоценности, которые Молли ради него украла у хозяйки. Потом у нее было много приключений, она вернулась к жизни (смотрите те страницы, которые валяются в третьей стопке слева у меня под кроватью), отправилась в родную Ирландию, чуть не вышла замуж за привлекательного, но сумасшедшего ученого, а теперь мечтает найти убийцу своего брата и вцепиться ему в глотку, как прекрасная ирландская Немезида.

Хотя «прекрасная» – все-таки преувеличение. У Молли карие глаза и темные волосы, в ее внешности нет ничего особенного, кроме взгляда – очень живого, он оставался таким, даже когда она была наполовину мертва. Этот взгляд не заигрывает, не смотрит на все вокруг как на добычу. Он ласкает жизнь, как бездомную собаку: с теплотой, но не ожидая, что ответом будет виляющий хвост, а не оскаленная пасть. Молли любит свою ворчливую мать, память о почившем брате, свой бедный дом у дороги, землю вокруг него.

Я выпрямился, взволнованный до глубины души. Конечно, я – граф, а она – крестьянка, но зато она живая, а я мертвый, и в целом это уравнивает наши шансы на ответные чувства. Да, я, возможно, тороплю события под влиянием майского солнца и романтически цветущих слив, но давайте-ка посмотрим на Фрейю и Фаррелла! Месяц назад познакомились, а уже помолвка – вот как надо жить! Стремительно и не оглядываясь назад. Я перебрал в памяти наши с Молли приключения и исполнился надежд. Она ценила наше общение, беспокоилась обо мне, усмехалась моим шуткам. Ну конечно, я ей нравлюсь! Я парил в мечтах и все больше убеждался в возможности счастья.

– Чего вы тут? – спросила Молли, выглянув из дома. – Нам надо обсудить, как убийцу поймать.

– Не хочешь прогуляться по саду? – спросил я, глядя на нее новым взглядом в свете совершенных мною открытий.

Мне казалось, нет на свете более прозрачного намека на романтическое настроение, чем предложение вместе прогуляться. Но, похоже, намеки понимают не все.

– Что за смысл бродить вокруг дома? – подозрительно спросил Молли. – Только траву топтать. Еще можно на петрушку наступить, я ее только посадила.

– Можно пройтись по дороге.

– Там экипажи ездят. Поворот близко, могут и сбить, не заметив. Вы такой хилый, я б на вашем месте не рисковала.

– Я ходил там много раз и все еще… – Слово «жив» пришлось проглотить. – Ну, не более мертв, чем был до выхода на дорогу.

Мое остроумие Молли не впечатлило.

– Ладно уж, давайте вокруг дома туда-сюда ходить, раз вам так хочется, – проворчала она и с независимым видом начала прокладывать извилистый путь между недавно засаженными грядками. – Только вы за мной след в след ступайте.

Я послушно зашагал следом. Прогулки с дамой я воображал иначе, но для первого раза готов был смириться.

– Чудесная погода, – начал я.

– Пустые разговорчики, – перебила Молли, не останавливаясь. – Давайте-ка лучше об убийце. Нужно как следует мозгами пораскинуть, чтобы маму не подвести.

Я искренне постарался, но сосредоточиться на убийствах под птичий щебет и жужжание пчел не выходило.

– Давай пока о чем-нибудь другом побеседуем? – смиренно предложил я, наконец поравнявшись с ней. – Чтобы настроиться на серьезный лад.

– Об освобождении Ирландии от британцев? – с надеждой спросила Молли. – Не нужны нам хозяева. Вы нашу землю силой захватили, но пора нам вашу бесчестную власть сбросить.

– А более мирные увлечения у тебя есть?

Молли со значением глянула на меня, словно намекая, что я еще не про все ее увлечения знаю. Это показалось мне очаровательным. И вообще в майских лучах Молли выглядела чудесно. Свет золотил туго скрученные на затылке волосы, брови и кончики ресниц, как будто они уже по-летнему начали выгорать. В своем положении я не мог почувствовать солнечное тепло, но лучи так нежно касались ее кожи, что я почти ощущал их. Вот это острое чувство жизни и заставило меня сделать глупость.

С правдой у меня всегда были сложные отношения, но тут я в мгновение ока поддался чувствам и принял решение: нужно срочно выяснить, как Молли ко мне относится. Так сказать, перелистнуть страницы романа, посвященные многолетним ухаживаниям, и сразу открыть книгу на счастливом финале.

Я шел все медленнее, пока не остановился совсем. Молли вопросительно посмотрела на меня. Мы замерли на дорожке около курятника. Я храбро собирался поцеловать ее, но потом решил, что мистер Дарси из знаменитого романа не действовал бы так напористо. Поэтому спросил:

– Молли… Я… могу я тебя поцеловать?

– Зачем?

Пожалуй, в списке «Худшие ответы на просьбу о поцелуе» этот занял бы первое место. Мне стало больно (а этого непросто добиться, если ничто в твоем теле болеть не может), но я собрал все свое мужество и шутливо ответил:

– Ты такая красивая. Трудно удержаться.

Плохо, плохо, какая неловкая получилась реплика! Молли ошарашенно уставилась на меня, а я не настолько глуп, чтобы не заметить разницу между приятным удивлением («Я мечтала о таком признании, неужто это случилось!») и просто удивлением («В чем дело?!»).

– Извини, – поспешно сказал я. Как хорошо, что я теперь не могу покраснеть! – Я просто… сам не знаю, что на меня нашло.

– Ага, – выдохнула Молли, пристально глядя на меня.

«Ага»?! И это все?

Мы с Молли оба не из тех, кто лезет за словом в карман, но тут тишина затянулась, кажется, навечно. Солнце успело зайти за облако, свет на весенней траве поблек. В романах в такие моменты обычно уезжают лечить разбитое сердце на воды или уходят на войну.

– Давай про это забудем? – как можно бодрее спросил я.

– Давайте, – с готовностью ответила Молли, подписывая окончательный приговор.

Я торопливо отвел взгляд и пошел дальше. Не знаю, как выкрутился бы мистер Дарси. Возможно, сгорел бы со стыда, не сходя с места.

– Итак, Ирландия! – натянуто проговорил я. Как джентльмен, я обязан спасти положение приятной беседой. – Мне кажется, без Британии ей не достичь процветания.

– Угу, – ответила Молли.

Теперь она шла сзади, но поравняться со мной не спешила, – видимо, чтобы нам не пришлось друг на друга смотреть. Не сомневаюсь: в Ирландии полно песен о дерзких девчонках, разбивающих сердца юношам, хотя вряд ли аристократам (и вряд ли мертвым). Глупец, о чем я только думал! Как можно испытывать нежные чувства к тому, кем я стал! Она ведь и видела меня только мертвым, не считая нашей первой, ничего не значащей встречи у забора леди Бланш.

Уязвленное самолюбие требовало немедленно разбить гнетущую тишину и доказать, что я не так уж плох. Нужен был очень эффектный жест, чтобы сгладить такое фиаско. И тогда в порыве отчаянного вдохновения я остановился, развернулся к Молли и выпалил:

– Я знаю, как поймать убийцу твоего брата.

– И как же? – подозрительно спросила она.

Я расправил плечи. Идея была, если честно, не особенно хороша. И в голову мне пришла уже пару недель назад, просто я не упоминал о ней вслух, вдруг что получше выдумаю. Ну ничего. Главное – говорить убедительно, а это я умел.

И я выступал страстно, как парламентарий, лишь бы стереть из памяти Молли недавнюю сцену. Получилось: глаза у нее ожили и загорелись интересом.

Молли Маллоун любит свою ворчливую мать, память о почившем брате, свой бедный дом у дороги, землю вокруг него. Графа Джона Гленгалла Молли не любит. Такой сюжет разбил бы сердце моей матери, если бы попался ей в романах мисс Остин (но он не попался бы, потому что интерес графа к простолюдинке – это слишком даже для столь вольнодумной леди). Невзаимные чувства – так себе сюжет. Какой в них смысл?

Но пусть Молли не волнуется – о моих глупых, вызванных близостью смерти мечтах она не услышит. Я всегда подозревал, что чувства надо держать в узде разума, тогда они не смогут причинить боли. А свое жалкое признание я лучше сожгу. И начну историю заново – с чистой страницы.

Темные дела должны вершиться во тьме. Невыносимо ждать ужасов майским утром в толпе веселых горожан на празднике под названием «Земляничное безумие». Я поежился – скорее по привычке, чем по необходимости. Мертв уже так давно, а все не могу забыть радостей живого тела: поежиться, коснуться рукой предмета, чтобы выяснить, каков он на ощупь.

Нынче семнадцатое мая, четверг. С памятной сцены около курятника (я ведь решил, что не буду больше о ней упоминать, а теперь придется всю страницу переписывать!) прошло два дня.

Мы с Молли, чувствуя неловкость, избегали компании друг друга, но тишину в доме скрашивало влюбленное воркование Фрейи и Фаррелла. Они бурно обсуждали угощение для помолвки и не заметили бы, даже если бы рядом с ними бродил дрессированный тигр, – вот что любовь делает с людьми! Джон, соберись, забудь о любви. Теперь ты хладнокровный мыслитель, идущий по следу злодея.

Итак, мы с Молли толкаемся на земляничном празднике (единственном намеченном на этот день, а значит, убийца его не пропустит) и надеемся остановить мерзавца, хоть и не знаем ни лица его, ни имени.

– Мистер, что с вами? – спросила Молли. – У вас рот подергивается.

– Это улыбка, – соврал я.

Видимо, рот и правда дергался: иногда я переставал ощущать, что делает мое немощное тело.

– На улыбку не очень-то похоже, – гнула свою линию эта упрямая ирландская коза. – Вам плохо?

Не хватало еще, чтобы она присматривала за мной, как за дряхлым дедулей, стоящим одной ногой в могиле (в моем случае, ха-ха, уже двумя).

– Плохо от смеха при виде твоей шляпки. Она любого злодея отпугнет.

Молли возмущенно фыркнула. Шляпка и правда была презабавная: из дешевой ткани, украшенная лентой не в цвет и жалким бумажным цветком. И труднее всего мне, лондонскому щеголю, было смириться с тем, что даже этот ее наряд я в глубине души находил привлекательным. Я видел Молли мертвецки мертвой, и теперь никакая шляпа не могла испортить ее живую.

Да что ж такое! Не получается скрыть от бумаги свои чувства. Решено: расскажу как есть, а потом сожгу все до последней страницы.

– Пока вы над моей шляпкой потешаетесь, мы можем убийство проворонить, – со свойственной ей честностью сказала Молли, оторвав меня от размышлений.

Она широким жестом обвела площадь, и я помрачнел окончательно. Наш – ладно, мой – план был элегантен и прост: прийти сюда, следить за всеми блондинками (потому что убивают только их, и это совершенно необъяснимо). Увидев, как к кому-то из них приближается угрожающая фигура, эту фигуру схватить и доставить в полицию. Я недооценил одно: похоже, ирландцы страстно любят землянику. В этом году она уродилась особенно рано, чем, похоже, только подогрела их интерес.

Нюха я полностью лишился, когда умер, и сейчас особенно жалел об этом. Уверен, над площадью витал восхитительный аромат – посетители то и дело шумно втягивали носом воздух. Земляничных товаров здесь было множество: сами ягоды, джемы, сладости, отвары, компоты. Народ ломился к прилавкам, громко торговался, сбивая цены. Звенели стеклянные банки, глиняные горшки, монеты. На небольшом возвышении, сколоченном из досок, бодро играли три скрипача, хотя расслышать что-то в таком шквале звуков было невозможно. Мужчин среднего роста и телосложения – единственные приметы убийцы, которые я успел разглядеть в прошлый раз, – здесь была добрая сотня. Повсюду царило истинное земляничное безумие, люди выглядели пьяными от сладкого запаха и долгожданной весны.

Молли тоже смотрела на толпу удрученно.

– А давайте по-другому сделаем? – сказала она наконец. – Залезем на сцену, где играют скрипачи, и громко объявим, что все светловолосые девушки в опасности. Скажем, что в толпе убийца, полиция уже здесь, это его спугнет! Ведь спугнули же вы его в прошлый раз, и никто не погиб!

– Мы сорвем праздник.

– Да плевать на него!

– Если сделать по-твоему, убийцу мы не поймаем. Он тихо скроется, и следующий шанс поймать его будет лишь через месяц.

– Зато он никого не убьет! Его можно напугать, мы это уже выяснили! Что для вас важнее: поймать убийцу или спасти жизнь какой-нибудь несчастной женщине?!

«Поймать убийцу», – чуть не сказал я.

Самому найти и задержать преступника было бы истинным геройством, после этого Молли наверняка оценила бы меня.

– Давай просто действовать, как решили, – уклончиво ответил я. – Как я решил.

– Но почему?! Почему мы должны делать, как вы сказали? – не отставала Молли. – Вы же видите, сколько тут народу!

– Уверен, мы что-то заметим. Впереди целый день, вряд ли он убьет кого-то прямо с утра.

Я верил в свою удачу и не сомневался: что-то укажет мне путь. И убийцу поймаю, и незнакомую девушку спасу. Я ведь столько раз был на волосок от смерти, но почти жив! Молли раздраженно цыкнула.

– Вы, мужчины, и ваше проклятое самолюбие! Вечно думаете, что все знаете! Если б вы почаще наше мнение спрашивали…

– Я один раз тебя спросил! – выпалил я прежде, чем успел себя остановить.

И сам испугался: сразу понял, что она догадалась, о чем я. «Могу ли я тебя поцеловать?» – вопрос яснее некуда. Молли сердито покраснела и уже открыла рот, чтобы ответить, но тут удача отвернулась от нас обоих.

Крик раздался с дальнего конца площади. Я застыл. Мы с Молли препирались, как дети, а в это время… Не помню, как бежал туда, откуда донесся хриплый женский голос. В моем состоянии мне трудно передвигаться, но в ту минуту я точно побил собственные рекорды.

Убийца, словно издеваясь над нами, темноты ждать не стал, часы едва пробили десять утра. На мостовой около одного из земляничных прилавков сидела девушка в белой шляпке. Она упиралась обеими ладонями в мостовую и стонала, рядом валялись кошелек и лукошко земляники, а на спине у нее расплывалось красное пятно. Я едва скользнул по ней взглядом: мое внимание сразу привлек человек, который торопливо удалялся от места происшествия, хотя разглядеть я мог лишь мелькающую в толпе шляпу.

– Молли! – взвыл я и бросился в погоню.

Увы, «бросился» – слишком громкое слово для тщедушного существа, которым я стал. Отпихивать с дороги любопытных, которых привлекли крики девушки, я не мог и вместо этого подныривал под их руками, ни на миг не упуская из виду синюю шляпу с широкими полями. В прошлый раз (тот злосчастный раз, что закончился дырой в моем животе) шляпа на преступнике была другой, а поступь казалась более тяжелой. Нынешний беглец удирал как заяц, но я постарался не думать об этом: не может быть, чтобы убийц оказалось двое, верно?

Я сразу начал уставать и с каждым шагом бежал все медленнее. Утешало одно: Молли проворная, она догонит беглеца и обрушит на него всю силу своей ярости. Но, обернувшись, я выяснил, что она за мной не следует. Как она могла так меня подвести! Я зашипел от досады, поднажал, стараясь не замечать, как противно хрустят суставы коленей и бедер, – и понял, что упустил синюю шляпу из виду. Всего на секунду, но в такой толпе и этого довольно. Я завертел головой, не желая смириться с поражением, и…

Трудно объяснить, как ощущается опасность, но именно ее я и почувствовал. Словно что-то неумолимое и страшное таится у меня за плечом. Я хотел повернуться, и тут меня с силой толкнули в спину.

Земля ушла из-под ног, и я рухнул, как мешок с костями, попутно сбив с ног какую-то даму. Дама принялась сыпать ругательствами, вскочила и треснула меня по ноге зонтиком. Я замотал головой, надеясь, что гул в ушах стихнет, попытался встать и не смог.

Мир вращался. Я чувствовал себя как жук на щепочке, несущейся в бурном водном потоке. Света вокруг становилось все меньше, мир темнел и выцветал, но внезапно и краски, и звуки вернулись.

Хаос на площади усилился – похоже, весть о том, что кого-то ударили ножом, разнеслась повсюду. Скрипачи перестали играть. Толпа разделилась на тех, кто хотел поскорее скрыться, и тех, кто хотел пробраться ближе к месту преступления. И те и другие на своем пути спотыкались об меня, но боли я предсказуемо не чувствовал. Ощущаешь себя особенно неживым, когда видишь, как чей-то ботинок приземляется тебе на колено, и не пытаешься отдернуть ногу. Я встал, цепляясь за пробегающих мимо прохожих. Оглядел толпу. Синей шляпы и след простыл.

Чувствовал я себя странно. Опасно получать повреждения, когда лишен чувства осязания. Боль – это сигнал, дающий понять, где у тебя неприятности, великая привилегия живых. Пытаясь понять, в чем дело, я зашарил бесчувственными руками по груди, бокам, животу.

Правду я выяснил только потому, что очень люблю наряды. Они, пожалуй, главная радость моего существования и никогда не подводили меня, в отличие от брата, отца и самой жизни.

И вот сейчас я нащупал у себя на спине прореху. Конечно, ее не было там раньше – я тщательно оглядываю себя перед выходом из дома и не потерпел бы рваного сюртука. Я сунул в нее пальцы и даже своим ослабевшим осязанием почувствовал: дыра есть не только в ткани, но и во мне. Сюртук и рубашка были разорваны. И плоть под ними – тоже.

Меня не просто толкнули в спину, а ударили ножом так же, как несчастную девушку. Ну, ничего, ничего, сейчас все срастется. Сколько повреждений я получил месяц назад, пока мы с Кираном выбирались с фабрики! Да и ножом мне уже доставалось – рана затянулась прямо на глазах, только рубашка была испорчена.

Я постоял, шатаясь под натиском толпы. Потрогал рану снова – она никуда не делась. И что-то еще, помимо самого ее наличия, меня беспокоило. Я не сразу понял: рана не мокрая.

При повреждениях из меня всегда вытекал прозрачный раствор, который тек по моим венам вместо крови. Было противно, но теперь ничего, совсем ничего не выливалось, словно нож попал в тесто, или землю, или… или в совершенно мертвую плоть. Мне стало тошно от страха. Захотелось немедленно, прямо посреди площади сорвать с себя одежду и выяснить, что же со мной такое.

Я пришел в себя от истерического женского вопля: «Убийца! Тут убийца!», после которого движение вокруг стало еще хаотичнее. До меня с трудом дошло: не я стал причиной хаоса, на меня никто и внимания не обращает. Значит… Нет, не может быть, девушка была жива, когда я ее видел! Эта мысль придала мне сил пуститься в обратный путь.

Двигаясь как в тумане, я добрался туда, где толпа была особенно плотной, и просочился в самый центр. На земле лежала та самая девушка. Жива! Шляпка с ее головы упала, и теперь я видел ее волосы: светлые, нежно-золотые. Молли, сидевшая на коленях рядом с ней, умоляюще крикнула – наверное, не в первый раз:

– Врача, ну! Есть тут доктор или нет, чтоб вас!

Но, похоже, доктор в Ирландии – явление нечастое. Кажется, никто из этой братии земляничную ярмарку не почтил. Я с трудом опустился на колени. Девушка кривилась и всхлипывала, задыхалась, царапала ногтями асфальт – болезненные, но чудесные признаки жизни.

– Кто это сделал? – выдавил я, пытаясь поймать ее взгляд.

– Нэнси, – простонала девушка, словно не слышала мой вопрос и отвечала своим мыслям. – Нэнси!

– Врач сейчас придет, – бормотала Молли. – Сейчас, сейчас, они кого-то найдут.

– Нэнси, – повторила девушка.

А потом закрыла глаза, и губы ее перестали шевелиться. Я испуганно потрогал ее руку, даже зная, что со своим слабым осязанием вряд ли смогу нащупать пульс. Глянул на Молли – и прочел ответ на ее лице. Нет же, нет, все не могло так бесславно закончиться! Даже я, полуживая развалина, еще как-то цепляюсь за жизнь, а ведь девушка была просто ранена, она не могла вот так… Молли схватила меня под локоть, вздернула на ноги и потащила прочь.

– Куда? – слабо запротестовал я.

– Сейчас полиция явится. Хотите с ними поболтать?

– Вообще-то я бы не отказа… – начал я, но тут она окончательно вытащила меня из толпы на край площади, развернула к себе, и я опешил.

Мы с Молли были, может, и не друзьями, но уж точно добрыми товарищами по несчастью. Пару раз она всерьез на меня злилась, но никогда еще в ее взгляде не было такой ярости.

– Это из-за вас, – прошипела она. – Из-за вас!

Я задохнулся от возмущения.

– Нет! Я не… Из-за тебя мы его не поймали! Я же велел: если что-то случится, бежать не к жертве, ей и так помогут, а к преступнику! Вместе мы бы его схватили! А если и нет – хотя бы узнали, как он выглядит, но ты…

Голос сорвался. Мои измученные голосовые связки так давно не смягчала слюна, горло было сухим, будто в него песку насыпали, – живые не понимают, как им повезло иметь столь изумительно работающее тело. Я схватился за ближайшую стену и переждал приступ кашля, который меня чуть с ног не сбил. Согнуться оказалось неожиданно трудно. Что-то было не так. С моей спиной что-то совершенно точно было не так.

– Если бы мы сделали, как я предлагала, она бы не умерла! – заорала Молли так оглушительно, что на месте полиции я бы арестовал нас самих. – Уж простите, что не могла смотреть, как она мучается!

Я побрел прочь, не в силах вынести ее сокрушительный гнев. Фаррелл, наш верный возница, ждал на ближайшей улочке, привычно подремывая на козлах, и по нашим лицам сразу увидел: дело плохо.

– Ох, – только и сказал он.

В экипаж я вполз с трудом, но Молли даже не потянулась мне помочь, как делала обычно, и за всю дорогу домой слова мне не сказала. Я воспользовался передышкой и отдыхал, всем телом навалившись на стену.

Дома я надеялся сразу изучить свой несчастный бок, но на пороге, увы, ждала Фрейя. Похоже, заслышала стук колес еще издали. Я выбрался из экипажа, надеясь, что Молли все ей объяснит, но та молча сверлила меня взглядом: дескать, вы все запороли, вы и объясняйтесь.

– Мы не поймали убийцу Кирана, – выдохнул я. – Фрейя, я старался, но…

Лицо у нее застыло. Я только сейчас понял, как сильно Фрейя надеялась, что мы найдем того, кто убил ее сына, чтобы она могла наконец-то освободиться и жить дальше. Она развернулась резко, как обычно делала Молли, и ушла в дом. Фаррелл бросился следом. Молли еще раз красноречиво глянула на меня и пошла за ними.

У меня недостало мужества вмешиваться в их горе, и я поплелся по тропинке вокруг дома – той самой, где мы так неудачно прогулялись с Молли. Подошел к окну своей комнаты. Как и во всех домах ирландских бедняков, оно было небольшим, чтобы беречь тепло. Ничего, пролезу. Я так иссох, что мог бы теперь на ярмарках выступать в роли акробата, который складывается и целиком влезает в небольшой ящик. Я с трудом подтянул свое тело, перекинул его через подоконник и брякнулся на пол. Ну, зато не придется больше ни с кем говорить.

Эту комнату я изысканно обставил по своему вкусу, когда понял, что предстоит провести здесь целый месяц. Зайдя сюда, первым делом я всегда делал одно и то же: брал со стола серебряный умывальный таз и смотрелся в его сияющее дно, поворачивая таз так и эдак, чтобы он получше ловил свет. Мне не хотелось, чтобы жители дома знали, как я озабочен своей внешностью, так что зеркало покупать я не стал. Но таз каждый день предоставлял мне правдивую, хоть и несколько размытую картину моего состояния. Поддержание достойного вида стоило мне некоторых усилий, но в целом таз обычно приносил утешительные новости: выгляжу я неплохо. Бледный, глаза и волосы тусклые, но сойду скорее за больного, чем за мертвого.

Впрочем, лицо меня сейчас волновало куда меньше, чем обычно. Я бережно снял с себя бордовый сюртук, синий жилет и белую рубашку, прислонил таз к стене, изогнулся, приподняв руку, и заглянул себе за спину.

Солнце ярко сияло, освещая печальную картину. Между ребрами – дыра, которая так и не затянулась. Кожа вокруг нее серая, на вид совершенно мертвая. Рядом не было умника Бена, который объяснил бы поточнее, что со мной происходит, но даже без него было ясно: ничего хорошего. «Некроз», – вспомнил я слово, которое он частенько повторял. Отмирание тканей. Я медленно выпрямился и посмотрел на свое перепуганное лицо. Правду признавать не хотелось, но я понял сразу: не все мои неприятности случились прямо сегодня.

Когда остальные восставшие мертвецы упокоились, сила, наполнившая всех нас во время эксперимента Бена, ушла. В последний месяц я жил мирно и тихо, не имея возможности проверить, заросли ли бы на мне раны, но готов был спорить: нет, эта милость осталась далеко в прошлом.

Целый месяц я берег себя, и оттого мое состояние было неизменным, но всего одно повреждение – и равновесие нарушилось. Спина вокруг раны онемела. Я только сейчас понял, что все же худо-бедно ощущаю свое тело в пространстве, – в сравнении с раненым участком, который перестал чувствовать вообще. И, похоже, теперь этого не остановить. Час назад, на площади, я едва заметил онемение в спине, а сейчас не заметить его было невозможно, словно оно разрослось.

Я тоскливо глянул на стопку газет в углу. Целый месяц прочитывал каждый ежедневный выпуск от корки до корки – искал там новости о своем брате или о его покровителе Каллахане, но оба как в воду канули. Где же Бен, когда он так нужен?! Я не очень верил, что он втайне трудится над новым способом оживить меня, скорее, увлекся чем-то другим. Хотя, пожалуй, сейчас мне уже и Бен не поможет, к чему тратить время на поиски? И конечно, нет такого врача, которому я мог бы показаться без риска довести его до сердечного приступа.

Вот, значит, как все закончится. Судя по скорости, с которой отмирали ткани вокруг раны, вряд ли мне осталось больше пары суток. Эта мысль вызвала уныние, но не шок: никому на свете не дано было столько времени, как мне, чтобы смириться со смертью. Больше всего печалило вот что: когда времени так мало, ничего уже не успеть. Расследование обречено, Молли меня не полюбит, Бен не вернется.

План созрел сразу. Фрейя меня теперь ненавидит, Молли презирает, а до семнадцатого июня и следующей попытки задержать убийцу я не доживу, так что нет смысла задерживаться в этом убогом домишке. Тихо скроюсь, на оставшиеся деньги сниму роскошный номер в роскошной гостинице (насколько этот эпитет применим к заштатному Дублину). Закажу цветов и томик Байрона. А может, даже музыкантов. И проведу остаток жизни в спокойствии, наслаждаясь красотой и праздностью. Хоть немного поживу, как положено графу.

Сказано – сделано. Я побросал несколько костюмов в саквояж, а свои записи, полные нытья, забирать из-под кровати не стал. Надеюсь, жители дома разожгут ими огонь в очаге – все равно читать не умеют.

Раз уж все равно мучиться с застегиванием пуговиц, я решил выбрать свежий наряд. У меня была диковинка, которую я берег для особого случая: черная рубашка, заказанная у местного портного. Черных рубашек никто не носит, но я как чувствовал, что подобный траурный наряд однажды мне понадобится. Я упрямо застегнул мелкие пуговки плохо гнущимися пальцами. Повязал черный шейный платок. Надел бархатный жилет, сюртук и перчатки того же цвета. Оглядел свое отражение в тазу, и у меня даже настроение немного исправилось. Мне так идет черный! Зря я вечно отвергал его в пользу более ярких оттенков. Последний штрих – цилиндр. Конечно, тоже черный. Получилось необычно, но, пожалуй, даже стильно: я прямо черный человек, заказавший Моцарту знаменитый реквием.

От созерцания своего отражения меня оторвал шум: кто-то с силой хлопнул входной дверью, потом голос Молли крикнул из сада:

– Эгоисты! Самовлюбленные ослы!

– Совсем разума лишилась! – крикнула мамаша ей вслед.

Я выглянул в окно. Молли злобно пинала ствол дерева. Волосы растрепались и выбились из узла на затылке, заслонив лицо, так что я не понял, злится она, грустит или и то и другое. Разумнее всего было не попадаться ей под горячую руку (или, в случае с деревом, ногу), так что я растянулся на кровати и мрачно уставился в потолок. Удары о дерево постепенно стихли. На смену им пришло пение, хриплое и весьма посредственное:

То, что Молли в столь мрачный час поет любовную балладу, тронуло мое сердце. Наверное, думает о Киране и его смертельной любви. Народная песенка продолжилась в том же печальном духе и на третьем куплете оборвалась. Я не удержался и выглянул снова.

Молли сидела на земле, придавив свою драгоценную петрушку, и рыдала, закрыв руками лицо. Обычно она скупа на столь сильные чувства, и я устыдился того, что стал их невольным свидетелем. А затем понял две вещи.

Первое: что-то внутри меня страдает, когда Молли так страдает. А значит, наверное, она действительно нравится мне, хотя с социальной точки зрения это и глупо: она – простая ирландка, а я – граф. Не знаю, любовь ли это, при жизни я не успел разобраться в столь сложных ощущениях, но, возможно, это то, что могло бы ею стать.

Второе: а вдруг у меня достаточно времени, чтобы понравиться ей? Я стану таким галантным, полезным и блистательным, что устоять будет невозможно! И тогда, пусть совсем ненадолго, я почувствую, каково это – быть любимым. Хочу этого больше всего на свете, а последнее желание умирающего священно, разве нет?

Задача сложна: герои мисс Остин годами не могли решить своих любовных дел, а у меня всего пара дней. Ну да ничего. Это же я! Я уникальный, справлюсь. И тогда Молли будет оплакивать меня так же страстно, как сейчас оплакивала неотомщенного Кирана и девушку с площади. Поставлю свой блестящий разум на службу чувству: вот лучший способ потратить свои последние дни!

А моим главным подарком Молли, главным козырем, станет убийца ее брата, которого я преподнесу ей на блюдечке. Ждать семнадцатого июня не обязательно. Целый месяц я был убаюкан покоем деревенской жизни и старался недостаточно, но с этим покончено. Либо я завоюю любовь Молли, либо умру одиноким и разочарованным, третьего не дано.

Мечта наполнила меня такими силами, что перспектива валяться на гостиничной перине и слушать наемных музыкантов поблекла. Я толкнул саквояж с одеждой под стол. Думай, Джон, думай! Убийца где-то в городе, нужно просто понять, как его найти!

Я методично собрал все немногое, что было у нас по этому делу: газетные заметки с упоминаниями прошлых убийств да книга, которую убийца подарил Кирану, – Эдгар По, «Метценгерштейн». Месяц назад мы нашли ее в тайнике под настилом сеновала – Молли рассказала, что Киран любил там отдыхать. Неграмотную Молли находка не очень-то впечатлила. Она печально рассмотрела надпись, которую убийца оставил на первой странице: «На добрую память дорогому Кирану», сказала, что буквы написаны очень красиво, скривилась от ненависти и ушла по своим делам. А я снова и снова перечитывал книгу неизвестного мне американского автора, пытаясь найти хоть какие-то подсказки. Убийца, которого Киран считал своим наставником в деле сыска, по ней учил Кирана читать, и это был поистине странный выбор для обучения: мрачный рассказик о смерти, безумии и потере. Да еще эпиграф из Мартина Лютера, словно заранее обещающий беду: «При жизни был для тебя чумой, умирая, буду твоей смертью».

Кто бы ни выбрал такую книгу в подарок, он не просто безумец, убивающий женщин, он – игрок, который наслаждался тем, что водил Кирана за нос. Изображал частного сыщика, разбрасывал перед Кираном перлы своей мудрости о том, каким должен быть настоящий сыщик, подарил странную книгу, выманил единственную улику – обрывок сюртука убийцы, а потом безжалостно отравил. Я угрюмо перебрал газетные заметки. Убивали самых разных женщин: дочь купца, прачку, богатую вдову. Напоминанием о каждой осталась лишь скупая заметка в газете. Интересно, их кто-то оплакивает или уже забыли?

И тут меня осенило. Вот с чего надо начать расследование! О жертвах мы ничего не знаем, они – просто имена на выцветших страницах, но что, если… Я самодовольно улыбнулся и встал. Жизнь продолжается, дамы и господа. Что такое сорок восемь часов в умелых руках? Охотно отвечаю: это целая вечность.

Я бросил еще один взгляд на свое отражение в тазу.

Торопливо прошелся по лицу новым слоем бежевой пудры, добавил губам розового цвета пудрой другого оттенка (рад, что все это сожгу, – такое никто не должен прочесть!). Лихорадочно прислушался к звукам из сада. Все еще плачет! Я обрызгался лавандовой водой, хоть и не чувствовал запаха, выбрался в окно и заковылял в сад.

Какую радость я ощущал! Словно горы могу свернуть. Подойдя к Молли, я откашлялся.

– Чего вам? – грубо спросила она и вытерла кулаком нос.

– Прошу извинить, что прервал твое уединение, – учтиво поклонился я. – Но у меня появилась идея, как найти преступника.

Несколько секунд она смотрела на меня так, будто не понимала, о чем речь.

– А, – очнулась она. – И какая идея?

– Могу я сесть?

Кажется, с учтивостью я все-таки перегнул палку: лицо у Молли стало подозрительным. Она снова вытерла нос, а я ловко вытащил из нагрудного кармана платок и протянул ей. Звездный час для джентльмена: протянуть даме платок, когда он ей нужен. Молли взяла платок и шумно высморкалась.

– Наша ошибка в том, что мы пытались вообразить убийцу, – объяснил я, продолжая стоять. – Но гораздо важнее, кто его жертвы. Есть ведь между ними какая-то связь! Как он их выбирает, как заставляет приходить на праздники в одиночестве?

– Да просто чокнутый он, и все! – огрызнулась Молли, не выказав ни малейшего восхищения моим ходом мысли.

Я покачал головой. Собственное убийство научило меня важной вещи: у любого преступления всегда есть какая-то причина – пусть безумная, странная и на первый взгляд незаметная.

– Как говорил Гамлет, «я безумен только в норд-норд-вест, при южном ветре я еще отличу сокола от цапли».

– Мне только птиц сейчас не хватало, – угрюмо перебила Молли. – Вы чего сказать-то хотите?

– Что безумец не сумел бы так тщательно все спланировать. Напротив, он в своем роде очень умен.

– Ох, радость какая.

– Сегодняшняя девушка была одета изысканно: платье из дорогой ткани, дорогая обувь, – настаивал я. – Такие девушки не ходят поодиночке на грязные рынки. Нужна недюжинная смекалка, чтобы ее выманить. И мне интересно: как ему это удалось?

– И как?

– Пока не знаю. Но вот наш первый шаг: мы должны выяснить, кем была эта девушка. Вдруг все проще, чем нам кажется, и она рассказала кому-то из семьи или друзей, куда и зачем идет! А узнав это, мы поймем, что делать дальше.

Взгляд у Молли прояснился. Похоже, я на верном пути!

– Точно, – прошептала она. – У нее наверняка остались скорбящие родственники. Они будут счастливы и на все готовы, если мы выясним, кто убил их дочь или невесту, так?

Мне показалось, это довольно странный угол зрения на проблему, – но ведь она страдает по Кирану, неудивительно, что все ей видится именно в этом свете. Я заколебался, но все же прибавил кое-что еще: наверняка Молли хочет это услышать, и это поднимет меня в ее глазах.

– Уверен, что будут. И еще хочу сказать: прости. Мне жаль, что на площади я тебя не послушал. Нужно было забраться на сцену и всех предупредить. Ты права, девушка погибла из-за меня, но…

Я осекся. Чуть не выдал себя! «Но тот, кто убил ее, убил и меня, так что я уже поплатился». Нет уж, об этом ни слова: узнав, как мне мало осталось, Молли будет меня жалеть, а этого я не хочу. Мужчина должен восхищать своим героизмом и блеском, а не жалость вызывать.

– Ладно уж, прощаю, – милостиво сказала Молли, и у меня отлегло от сердца. Ее гнев напугал меня, и я был рад, что прощен. – Идемте, не будем времени терять.

Золотые слова! Молли зашагала к конюшне, на ходу отряхивая землю со своего мятого коричневого платья. Я пошел следом, но притормозил, проходя мимо входной двери. В романах мисс Остин один из вернейших способов завоевать сердце девушки – это завоевать расположение ее родственников. Я поднялся на крыльцо и заглянул в комнату. Фрейя неподвижно сидела на стуле около потухшего очага, уронив руки на колени. Фаррелл встревоженно бродил из угла в угол. Я остановился в дверях и снял цилиндр. Ну, мистер Дарси, помоги.

– Мне безмерно жаль, что я не смог остановить преступника, – учтиво начал я. – Это целиком моя вина, Молли ни при чем. Но я все исправлю. За ближайшие… примерно двое суток я найду убийцу. Обещаю вам.

Вообще-то я не вправе был давать такие обещания, но вера в успех сияла во мне жарко, как солнце. Фрейя моей веры не разделила. Перевела на меня тяжелый взгляд и сухо спросила:

– Двое суток? Пустая болтовня. Что-то вы и за месяц ничего не выяснили.

– В этот раз все будет по-другому, вы увидите, – смиренно ответил я. – У меня новая идея.

– И она, конечно, лучше прежних, вы же самый умный человек на свете.

– Слышу в вашем голосе иронию, но принимаю ее как справедливый упрек. Фрейя, я понимаю, накануне помолвки я принес вам грустные новости, но…

– Помолвку откладываем, – отрезала она. Вот теперь она была похожа на себя прежнюю: то же мрачное, насупленное лицо, которое встретило меня по приезде в Ирландию. – Тот человек убил моего сына и на свободе разгуливает, а я праздновать буду? Нет уж. Куда мне, старой, торопиться?

– А Молли что думает? – осторожно спросил я.

– А Молли вообще не о том думает! – свирепо ответила мамаша и встала. – Все, идите, куда шли, мне полы протереть надо.

Темная туча снова сгустилась над этой семьей. Их маленький мир определенно нуждался в спасении. Хорошо все-таки, что у них есть я.

– Фрейя. – Я заступил ей путь. – Обещаю: до завтрашнего вечера убийца будет найден. Это будет мой подарок к вашей помолвке. Так что готовьте, шейте, делайте все, что нужно. Не обижайтесь, но ваш дом пока не готов к великолепному приему.

Видно было, что она испытывает сложные чувства: не доверяет мне и все же надеется, что я справлюсь. И надежда все-таки победила.

– Посмотрим, – буркнула Фрейя и удалилась: в ее устах это была невероятно щедрая и дружелюбная реплика, и я торжествующе развернулся к Фарреллу.

– Насчет танамора я все решил. Мы поедем и выбросим его в море, надеюсь, тогда он затихнет.

Фаррелл в ответ глянул на меня весьма странно.

– Так нет уже никакой загвоздки, – пробубнил он. – Танамор, он это… исчез.

– Что?! – громче, чем собирался, охнул я, и Фаррелл торопливо шикнул, прижав палец к губам.

– Тише! Я сегодня у себя ночевал – хотел парадный костюм забрать, – взволнованно зашептал он. – И чувствую: нету зова больше! Помнишь, мы с тобой танамор под маргариткой зарыли? – Он еще понизил голос. – Я туда подошел, смотрю: завяла маргаритка! Разрыл под ней землю, а там – ничего.

Я похолодел, хотя и так уже был холоднее некуда.

– Кто мог его забрать?

– Никто. – Фаррелл с детской растерянностью развел руками. – Только мы с тобой знали, где он зарыт, а без этого найти его никак невозможно. Земля забрала, вот что. Мерлин ведь в сказке три обломка мрамора с земли подобрал да волшебную силу в них вдохнул, и они в трилистник сошлись. Дал его Мерлин ирландской девушке, чтобы она своего любимого оживила, а потом хотел обратно земле вернуть, да только девушка хитрая была и обратно отдавать такую ценность не захотела, так что…

– Да знаю я сказку, – простонал я. – Но это же выдумка! Фаррелл, умоляю, если ты вырыл танамор, ничего страшного, это он тебя заставил, у него своя воля, просто скажи мне!

– Сказки – не выдумка, – строго сказал Фаррелл. – На нашем острове все может случиться! – Он сжал мои тщедушные плечи своими ручищами и твердо посмотрел мне в глаза. – Нету его. Земля забрала.

– Это ненаучно.

– И кто это говорит? Живой мертвец?

М-да, с этим не поспоришь. Я тяжело вздохнул. В конце концов, если трилистник вправду оживлял мертвецов (а он на моих глазах вернул Молли), то почему бы ему не исчезнуть в земле без следа? Когда разум не может понять какое-то явление, не значит ли это, что мы пока просто мало знаем о его свойствах? Уверен, Бен согласился бы со мной. Бен, ну где же ты, ты мне так нужен!

Земля этого острова породила танамор, она его и забрала. Звучит разумно. Я поднял глаза на Фаррелла. Тот смотрел на меня сочувствующим, отеческим взглядом, за который я сразу простил ему такие странные вести.

– Как ты, парень? Выглядишь так себе. – Он сжал мое костлявое плечо, чем очень меня смутил. – Не вини себя, ты делаешь что можешь. Как всегда.

– Готовьтесь к помолвке, – громко сказал я, чтобы слышала Фрейя. – Оповестите гостей, пусть завтра вечером приходят.

Все, отступать некуда. Не могу же я умереть, нарушив обещание и покрыв себя позором! Я повернулся к выходу – и напоролся на Молли, которая, как выяснилось, молча стояла в дверях. Похоже, не я один умею тихо подкрадываться. Но она, к счастью, ничего комментировать не стала: жестом подозвала меня, и я вышел во двор следом за ней. Запряженный экипаж уже стоял около конюшни. Молли взобралась на козлы.

– Ты что, умеешь управлять экипажем?! – не поверил я, но на мягкую скамью для пассажиров покорно забрался.

– Если нужно. Когда я была ребенком, отец учил меня.

– Нас целый месяц возил Фаррелл, и ты об этом не упоминала.

Молли встряхнула поводьями, и лошадь послушно зашагала в сторону дороги.

– Я знала, что Фаррелл хочет выслужиться перед мамой. Он гордится тем, как хорошо экипажем правит. К чему человека радости лишать?

Больше всего меня впечатлило то, что Молли вообще умеет что-то скрывать. Я был уверен: она вся – как распахнутая книга.

– То есть ты знала про их… их… взаимный интерес? – светским тоном поинтересовался я, не отводя взгляда от ее прямой, как доска, спины.

– Ну я же не слепая. В отличие от вас. – Она покосилась на меня, вдруг развеселившись. – Но что с вас возьмешь, зрение-то уже не то, а?

Я оскорбленно промолчал – обидно было, что мою проницательность подвергают сомнению. Похоже, добиться того, чтобы Молли через пару дней жить без меня не могла, будет сложнее, чем я думал.

На площади, где утром проходил праздник земляничного безумия, обстановка была деловитой и мрачной. Торговцы упаковывали свой товар: те, кто еще не уехал, явно собирались это сделать. Тела девушки уже не было, кровь с мостовой смыли. Констебли угрюмо маячили по периметру площади. Видимо, праздник отменила полиция.

Констебли все были в одинаковой, как у солдат, униформе, в высоких фуражках с золотым значком в виде британской короны. Вид у них был довольно бравый, так что на минутку я понадеялся, что преступника уже нашли без нас. Лишили меня славы, зато облегчили задачу. Я подошел к зажиточному на вид лавочнику, который уныло грузил ящики на телегу.

– Уважаемый, вы не подскажете, убийцу поймали?

– Куда там, – буркнул он. – Никакого толку от этой британской полиции, только зря налог на них платим.

Слова «британская полиция» меня ободрили – неужели тут служат мои соотечественники, а не дикие местные ирландцы? Это значительно упростит дело.

– Не знаете, кем была убитая бедняжка?

Лавочник грохнул на телегу очередной ящик и с подозрением глянул на меня.

– Вы не англичанин случаем? Говорите, как они.

Отрицать это было, к сожалению, бесполезно, – я, со своим блестящим образованием, никак не смог бы изобразить местный неблагозвучный говор.

– Не просто англичанин, – произнес я, сразу переходя к самому действенному способу убеждения, какой только известен человечеству. – А англичанин, у которого есть деньги и которому очень нужно что-нибудь узнать об убитой девушке.

Я вытащил из жилетного кармана монету и многозначительно покачал ее на ладони.

– Слышал, дочь богатых родителей, – сказал лавочник, не отводя взгляда от монеты. – Но кого именно, не знаю, сплетнями не интересуюсь. Я так и сказал тому проныре, который час назад приходил.

– Что за проныра?

– Из газеты. Тоже про девушку расспрашивал.

– А как его звали?

– А то он представился! Сказал, из газеты, и все. Но уж как страстно расспрашивал!

Ого… Киран со своим будущим убийцей так и познакомился: изучал место, где убили его возлюбленную, и встретил там незнакомца. Тот представился частным сыщиком, а бедняга Киран так и не узнал, что это вранье. И если убийца тогда вернулся на место преступления, что мешает ему поступить так снова?

– Опишите человека из газеты.

Я наконец опустил монету на ладонь лавочнику, и она мгновенно исчезла в его кармане.

– Стройный джентльмен, молодой или, скорее, моложавый. Собой хорош, гладко выбрит, – старательно перечислил повеселевший лавочник. – Костюм из дешевого сукна, волосы темные, в остальном ничего интересного.

– А рост? – жадно спросил я.

Если этот псевдожурналист – оглобля или коротышка, все пропало.

– Да средний, ни то ни се. Вот примерно как вы.

Довольные беседой, мы распрощались, – и тут я понял, что Молли рядом нет. Она оживленно болтала с женщиной поблизости. Заметив мой взгляд, она подошла.

– Девушку звали Элизабет Дигсби, – торжественно сказала Молли. – Дочь барона Дигсби. Она покупала землянику просто для отвода глаз. Марианна говорит, Элизабет кого-то искала.

Прямо как красавица, которую я спас от смерти ровно месяц назад: та озиралась, высматривая кого-то в толпе.

– Эта Марианна – твоя приятельница? – спросил я, немного задетый тем, что Молли легко (и, скорее всего, бесплатно) добыла такие ценные сведения.

– Да первый раз ее вижу. Только дело ясное: о женщинах лучше женщин расспрашивать. Элизабет красивая была, такую на рынке сразу заметишь. Марианна земляничный компот поблизости продавала, но торговля не шла, вот она на нарядную леди и засмотрелась. А убийцу не видела – отвлеклась, покупатель подошел.

– Зато тот, кого расспрашивал я, возможно, видел убийцу всего лишь час назад! – похвастался я. – В этот раз он выдал себя за газетчика. Нужно посетить редакцию и проверить – если тот, кого описал лавочник, там не работает, значит, у нас есть приметы убийцы.

На Молли это произвело впечатление, и я торжествующе улыбнулся.

– Поехали. Я знаю, где контора местной газеты, – писал для них статью о восставших мертвецах. Сомневаюсь, что газет в вашем городе больше одной.

На пути к экипажу, который Молли оставила без присмотра у края площади, я еще разок покосился на констеблей. Увы, вряд ли они чем-то нам помогут. Лица у них были скучающие и, признаться, совсем не британские. Если приглядеться – простые местные крестьяне, которых одинаково одели.

Пока мы ехали по городу, где-то дважды пробил колокол. Всего два часа пополудни, а мне день казался бесконечным! Город в этот теплый, солнечный час был полон шума, лязга колес, лая собак и пронзительных голосов уличных зазывал. Около здания дублинской газеты я сказал Молли:

– Подожди здесь, я быстро.

– Еще чего! С вами пойду.

– Газета – это мужской мир, ты слишком много внимания привлечешь.

– А если там убийца?!

– Он точно не убьет меня посреди конторы.

Молли заколебалась, но все же буркнула:

– Ладно уж, идите.

В разгар дня редакцию наполняли суета, беготня, стук пишущей машинки и шелест бумаги. В приемной стояла скамья для посетителей, возле нее – полка со свежими номерами газеты («Опусти в кружку один пенс и бери! Дешевле, чем на улице!» – гласила деревянная табличка) и стойка, заваленная письмами. За распахнутыми дверьми в большой зал царили шум и гам. Я туда с интересом заглянул. В прошлый мой визит двери были закрыты, а ведь любопытно узнать, как создается газета. Оказалось, ничего особенно интересного: много разнокалиберной мебели, табачного дыма, исписанной бумаги и азартно кричащих друг на друга мужчин (не крестьян, но и не джентльменов).

За стойкой для писем стоял все тот же ловкий малый лет тридцати, которому я месяц назад вручил свою статью о восставших. Увидев меня, он радостно присвистнул и немедленно бросил свое занятие.

– А я-то ждал, когда снова зайдете! Решил, что вы умерли. Вид у вас был больной, а сейчас, признаться, еще хуже. – Он облокотился на стойку. – Вы просили найти сына того мужчины, которого убил тюремный охранник, и я это сделал! Читателей так тронула история отца, который даже после смерти, будучи восставшим мертвецом, о сыне волновался, – они нам кучу писем написали. И знаете что? В тюрьме струхнули от такой огласки, и теперь дело этого парня пересмотрят в суде. Они с отцом всего-то парочку кур украли. Он скоро выйдет! Мы этого добились, и все благодаря вашей прекрасной статье о восставших! Да и я в накладе не остался: меня тут никто всерьез не воспринимал, а после этого мне доверили материал для чужих статей собирать! Хотите к нам на постоянную работу? Я похлопочу.

– Нет, благодарю. Я очень занят, и у меня к вам срочный вопрос.

– А это кто? – восхищенно выдохнул газетчик, глядя мне за спину.

Я обернулся. Ну конечно, как я мог поверить, что Молли останется в стороне! И тут я заметил кое-что еще: то, как она смотрит на газетчика. Внимательно, долго. Пожалуй, даже ошарашенно. Газетчик смотрел в ответ, независимо задрав подбородок.

– А вы… кто? – осторожно спросила Молли.

– Он самый обычный работник. – Я ответил сам, чтобы прервать этот поток непрошеного внимания. – Письма сортирует.

– Я Робин. Как Робин Гуд. – Он так произнес эту шутку, будто уже сто раз ее повторял, и я почувствовал к нему острейшую неприязнь.

– Эй, Робин! Где сводка? Ты заснул там, что ли! – грубо крикнул голос из главного зала.

– Не кричи, я иду!

Робин умчался, а я легким тоном спросил у Молли:

– Ты что, где-то его раньше встречала?

– Нет, я бы это запомнила, – пролепетала она.

Робин влетел обратно, и Молли умолкла, опять уставившись на него. Я почувствовал укол ревности. Посмотрев на Робина ее глазами, я понял, что парень вообще-то довольно привлекательный. Чистейшая, идеальная кожа, которая любой красавице сделает честь, тонкие черты лица, острая линия подбородка. Не ожидаешь увидеть у ирландца столь правильное лицо. Я вспомнил Флинна и совсем приуныл. Молли, похоже, нравились обаятельные и заметные красавцы. Я за такого, может, и сошел бы, но уж точно не сейчас.

– Мы ищем того, кто собирает сведения об убийстве на ярмарочной площади, – сурово сказал я.

Робин навострил уши, и у меня сердце сладко заныло от предвкушения его ответных слов: «У нас такого нет». Тогда мы сможем немедленно уйти и искать убийцу в другом месте.

– А он вам зачем? – спросил Робин, разом лишив меня надежды.

– Хочу с ним поговорить, – отрезал я. – Но, если он существует, говорить буду только с ним. Не могли бы вы нас к нему проводить?

– Так это я! – прошептал Робин, чуть не ложась грудью на стойку, и с пугающим энтузиазмом спросил: – Вы тоже интересуетесь убийством на земляничном празднике?

О нет, только не это!

– Я сегодня сделал вид, что по заданию разношу письма, а сам – на площадь, – продолжал Робин. – Наши хотели ограничиться краткой новостью, которую утром принесли мальчишки, дескать, погибла дочь барона, но я решил все выяснить. Столько деталей собрал: ее платье, шляпка, то, что она землянику покупала, а послушайте, что они написали! – Он порылся в бумагах на стойке и вытащил одну. – «Семнадцатого мая трагически погибла Элизабет, дочь барона Дигсби. Вероятная причина – попытка ограбления». Как вам?

– Довольно сухо, – признал я.

– Вот! В городе семью барона Дигсби не жалуют, так что вдаваться в детали никто не хотел, но, по-моему, это в корне неверный подход! Читатели жаждут знать о личной жизни таких, как барон, – о, вот это было бы увлекательно!

Я против воли почувствовал укол интереса. А Робин тем временем вышел из-за стойки, и я злорадно оглядел его старые сапоги и потертый сюртук.

– Раз вы интересуетесь этим делом, мы обречены на успех! После той вашей статьи я с вами хоть на край света. У вас чутье на сенсацию! – Он энергично протянул мне руку. – Робин О’Брайен.

«Робин» означает «малиновка», и в нем правда было что-то от птицы: живые, любопытные глаза, резкие движения, того и гляди запрыгает и запоет. Я кисло пожал ему руку, не снимая перчаток: это, конечно, неприлично, но моя холодная длань сразу выдала бы, кто я такой.

– Джон Гленгалл. Граф.

«Так-то, оборванец. А ты кто такой?»

– Молли Маллоун, – прошелестела Молли все с тем же ошалелым видом и пожала протянутую ей руку.

А потом Робин ей подмигнул. Молли сглотнула и кивнула, как будто это подмигивание было каким-то условным знаком. Я заполыхал таким праведным негодованием, что у меня едва температура тела не поднялась. Кто знает, может, на их ирландском это подмигивание и кивок значит что-то вроде «Ты мне нравишься, и ты мне, давай-ка целоваться и гулять под ивами»! Возмутительно!

– Напишу статью, и мои заслуги наконец-то признают, – пробормотал Робин.

Увы, моего негодования никто не заметил. Робин и Молли продолжали друг к другу приглядываться.

– Знаете, где живет барон? – громко спросил я.

– Конечно, знаю! Только нас туда не пустят.

– Объясните нам, как пройти, и не смеем больше вас задерживать. Уверен, вы очень заняты.

– Ну уж нет, такой шанс я не упущу! – Робин подошел к распахнутым дверям в зал и крикнул: – Сэм, мне надо отойти! По срочному делу!

– Опять в журналиста играешь? Письма сортируй, – свирепо ответил усатый мужчина, сидевший за безобразно захламленным столом. – Не забывай, кто тут на побегушках.

Робин сложил ладони в знак мольбы.

– Сэм, прошу. Письма не убегут, а наша газета прославится. Мы продадим не пять, а десять тысяч копий!

– Если выпад будет слишком резким, я тебя уволю, – с мрачным торжеством сказал усатый Сэм. – И если получится слишком беззубо, тоже: ради этого не стоило работу прогуливать. Помяни мое слово, еще один проступок – и ты тут не работаешь.

Робин дерзко пожал плечами и с независимым видом пошел к двери.

– Особняк барона недалеко. – Он оглядел меня. – Одеты вы траурно, так что с таким, как вы, нас могут и впустить. Идемте, Джон и Молли. Я на вас рассчитываю.

Я тяжело вздохнул. На меня в жизни еще не рассчитывало столько народу разом.

От поездки в экипаже Робин отказался.

– Оставьте его тут, за ним приглядят. К нам кто только не приезжает!

По ближайшей улочке мы начали подниматься вверх по холму прямо к нависающему над городом замку. Я еще ни разу не подходил к нему так близко и только сейчас заметил хаотичную смесь архитектурных стилей: из-за крепких стен выглядывали и средневековая башня, и готический собор, и совсем новенькая георгианская капелла.

Эта часть города понравилась мне больше, чем все прочие, которые я видел: ряд чистых, аккуратных особняков напоминал родной Лондон. Похоже, то же самое как раз не нравилось Молли и Робину. Они озирались с неприязнью, причина которой была ясна, так что расспрашивать я не стал. Заведут в ответ волынку про то, как британцы захватили их землю и понастроили особняков в своем стиле вместо унылейших ирландских домов из грубого камня.

– Давно работаете в газете? – громко спросил я у Робина.

Мне надоело слушать, как эти двое перешептываются с такими лицами, будто обсуждают самую увлекательную тему в мире.

– Три года, – ответил Робин, явно недовольный тем, что я прервал его секретную беседу с Молли. – Но меня недолюбливают, так что по службе я не очень-то продвинулся. В газете принято со всеми дружить, ходить в паб, на собачьи бега, а я в компанию не вписываюсь. Ну да сегодня у меня есть шанс сделать хороший материал про то, как живется злодею-барону!

– Что он такого натворил? – поинтересовалась Молли, не отводя глаз от Робина.

– Предал родину, – пафосно ответил Робин.

Особняк, перед которым мы остановились, показался мне очаровательным. За элегантной оградой – новенькое здание, построенное лет тридцать назад, не больше, вокруг него – опрятный сад. Ужасно, что девушка в белой шляпке больше сюда не вернется. Солнце сияло так тепло и приветливо – замечательный день, чтобы быть живым.

Я позвонил в колокольчик у ворот, продолжая разглядывать дом. Мне представлялось, что в жилище, юная хозяйка которого трагически погибла всего часов пять назад, будет куда более шумно: полиция, экипажи родичей, приехавших выразить соболезнования, карета врача для убитой горем семьи. Но вокруг царила тишина. Может быть, хозяева в отъезде?

Тут дверь открылась, и на порог вышел молодой слуга. Ливрея на нем была пышная, а вот с чертами лица не повезло: большие уши, широко расставленные глаза. Некрасивый, как тролль. Слуга обвел нас ничего не выражающим взглядом, сделал шаг обратно в дом и закрыл дверь. Я задохнулся от возмущения. Какая наглость! Видимо, хозяев и правда нет дома, раз слуги так распустились.

Я снова позвонил в колокольчик. Слуга снова выглянул. Нас разделяли ярдов тридцать ухоженного сада, но я надеялся, он разглядит, что я одет как джентльмен. Слуга заколебался, но все же пошел к воротам. Ну неужели!

– Добрый день, – начал я и осекся: нет, в этом доме он вовсе не добрый. – Барон дома?

– Дома, – с подозрением ответил слуга, остановившись посреди дорожки. – Но никого не примет.

– Он уже знает, что случилось? – осторожно спросил я.

Как не хочется быть тем, кто принесет трагическую весть!

– Знает. Констебль приходил пару часов назад, – сухо ответил слуга. – Прошу вас прийти в другой раз – барон скорбит.

И тут я понял, что привлекло мое внимание в его речи: он говорил без местного акцента. Знакомое, приятное слуху произношение.

– Вы англичанин? – с надеждой спросил я.

– Да. А вам что?

Невоспитанный, зато земляк!

– Послушайте, я ведь тоже англичанин. Умоляю, впустите нас.

Слуга заколебался.

– Раньше я вас не видел. Вряд ли вы из друзей барона.

Да что за подозрительность! Распоряжается, как у себя дома, а ведь должен просто пригласить меня зайти!

– Думаю, вам нужно впустить меня.

– А я думаю, вы просто любопытный зевака. Уж я-то знаю, как барона в городе не любят! С чего мне верить, что кто-то решил ему помочь?

В обычный день я бы кипел от негодования от его наглой речи, но близость смерти заставила меня проглотить возмущение и сдержанно ответить:

– Вы ошибаетесь. Я пришел с добрыми намерениями.

– А эти двое?

Я покосился на Молли и Робина. Те уже вернулись к своим переговорам вполголоса.

– Мои слуги. – Я втиснулся между ними, чтобы прервать их возмутительно тихую беседу. – Они помогают мне ходить – я слаб здоровьем.

Ноги у меня притворно подкосились, и я пошатнулся, надеясь, что этой парочке достанет ума подхватить меня прежде, чем я упаду. Подхватили! Для убедительности я даже выронил из слабеющей руки цилиндр.

– Мне трудно стоять так долго. – Я всем весом обвис на крепко державших меня под локти руках. – И я не пришел бы, если б не срочная необходимость поговорить с господином бароном.

Исхудавшее тело и бледное лицо определенно сыграли мне на руку. Слуга еще раз оглядел меня, подошел к воротам и отпер их. Победа!

– Ведите, я совсем ослаб, – приказал я Молли и Робину. – И поднимите мой цилиндр.

Молли вздохнула и потащила меня к дому, а Робин принялся ловить мой цилиндр, который ветер покатил вниз по холму. Как бы я хотел, чтобы Робин бежал за ним до соседнего города и обратно не вернулся!

Интерьеры, как и одежда, могут многое сказать о своих владельцах. Пока нас вели через анфиладу комнат, я заметил: обстановка дорогая, но устаревшая, словно на календаре начало века, а не тысяча восемьсот тридцать седьмой год. Видимо, особняк был пожалован хозяину в то же время, когда мой отец получил свой, после войны за присоединение Ирландии, и тягостно напоминал дом моего детства. До того, как меня убили, я мечтал заново его обставить и читал в журналах, что сейчас в моде: обои синих или зеленых оттенков с простыми узорами, мебель на гнутых ножках, шелковые ширмы, побольше пространства и воздуха в интерьерах. А тут, так далеко от родного дома, меня окружала знакомая картина: тяжелые бархатные шторы, повсюду балдахины и драпировки, громоздкая темная мебель. Мода в интерьерах, конечно, меняется не столь стремительно, как в одежде, но все же на дворе прогрессивный девятнадцатый век, и тридцать лет – большой срок.

В гостиной, куда нас привели, горе семьи стало очевидно. На столах – траурные скатерти, зеркало закрыто черной тканью. В кресле, глядя в камин, сидел седой мужчина – очевидно, хозяин дома. Он еще не повернулся, а мне уже стало не по себе. В нем была заметна военная выправка, и одет он был так, как одевались лет десять назад: такие же сюртуки носил мой отец, который никогда не гнался за модой. У меня возникло душное, неприятное чувство, что круг замкнулся и я снова дома – там, где был убит, а потом одиноко бродил по темным коридорам.

Мужчина у камина обернулся и растерянно оглядел нас с Молли, – так, словно никто еще не приходил выразить ему соболезнований, и он искренне не понимал, что мы забыли в его доме.

– Барон, – мягко позвал слуга. – Джентльмен пришел посочувствовать вашему горю.

Вот так я впервые в жизни увидел ирландского аристократа. На вид он мало чем отличался от английского, никакого местного колорита. Да и на злодея, которого описал Робин, он не очень-то походил. Седой, аккуратный, гладко выбритый, лицо немного помятое, словно он то ли спал, то ли плакал, то ли выпил лишнего, а может быть, все вместе.

– Кто вы? – хрипло спросил он.

– Я… – От того, сколько знакомого было в этом доме и его хозяине, я сбился с мысли и позабыл все, что собирался сказать. – Меня зовут Джон Гленгалл. Я граф. Хочу выразить вам глубочайшее…

– Граф? Я вас не знаю. Вы из Британии? – перебил он. Я кивнул, и он всем телом развернулся ко мне. – А каков ваш годовой доход?

Ничего себе вопрос! Тут барон заметил, что я опираюсь на руку Молли, и предложил мне сесть. Я с благодарностью опустился в кресло напротив него и жестом велел Молли отойти – кто поверит, что она служанка, если она будет стоять у меня над душой? Я сразу покосился на Молли, чтобы узнать, не обиделась ли она на эту игру, но она чинно встала к стене и кивнула мне: дескать, продолжайте.

– Признаться, точные цифры моего дохода мне неизвестны. У меня достаточно денег на любые причуды, но мне еще нет восемнадцати, и я пока не могу распоряжаться…

– А когда вам исполнится восемнадцать?

– Этим летом, – ответил я, впервые с момента своей смерти вспомнив об этом.

Интересно, почему в столь трагических обстоятельствах мы обсуждаем мой день рождения?

– И даже ваш слуга умеет писать… – пробормотал барон. – Наверное, вы из самого Лондона.

Я медленно обернулся. Робин успел просочиться в комнату, положить мой цилиндр на столик, вытащить маленькую книжечку и начать что-то в нее записывать, скрипя походным пером. Встал он рядом с Молли, куда ближе, чем я посчитал бы приличным для едва знакомых мужчины и женщины. Я сурово глянул на свой цилиндр: ну почему он не услышал мой приказ катиться до самого Галлоуэя!

– Мой слуга тоже англичанин, – прибавил барон. – Но, признаться, неграмотный.

Тут я заметил, что некрасивый слуга не ушел – стоял у дальней стены, вытянувшись в струнку, и по его глазам я видел: он ловит каждое слово. Раньше я бы на него и внимания не обратил, слуги – это все-таки люди другого сорта, но последние месяцы научили меня не сбрасывать простой люд со счетов.

– Но вернемся к нашей беседе. – Барон подался ближе ко мне, не вставая с кресла. – Уже летом вы сможете распоряжаться своими деньгами, и у такого жениха, конечно, найдутся невесты и в Лондоне, но бьюсь об заклад – такой красавицы, как моя Нэнси, вам не найти.

Ах, так вот к чему он клонит! Видимо, у него есть и другие дочери, кроме погибшей Элизабет! Мой безошибочный компас общественного положения указывал, что ирландский барон – это, конечно, гораздо ниже, чем британский граф, и неудивительно, что он не прочь со мной породниться (конечно, приятно и то, что кто-то наконец оценил мой высокий титул!). Моральный компас, однако, указывал, что барон выбрал неподходящий момент для таких размышлений. Даже если у него великое множество детей, гибель дочери – все равно трагедия, и его черствость меня покоробила.

Я промямлил что-то невразумительное, но барон меня не услышал, потому что в этот момент к нему скользнул слуга, наклонился и глухим, напряженным голосом произнес:

– Барон, этот джентльмен выглядит подозрительно. Вы уверены, что можно верить ему на слово?

Я чуть не подскочил от неожиданности. Ничего себе вольность! Слугу, который имеет дерзость давать хозяину советы, надо гнать взашей. Барон, судя по всему, был того же мнения – он возмущенно выпрямился и глянул на меня: слышал я или нет?

– Единственная цель моего визита – выразить свои искренние соболезнования, – мирно произнес я. – Бедная Элизабет! Что же произошло?

– Трагическая случайность, – горько ответил барон. – Какой-то… Какой-то вор решил ее ограбить на ярмарке, и… У нее ведь было с собой так немного!

Ограбить… Я вспомнил: когда мы с Молли только подбежали к упавшей девушке, рядом валялся оброненный ею кошелек. А вот когда я подошел второй раз, кошелька уже не было. Но даже если его потом утащили, погибла она не из-за денег: когда убегал человек в синей шляпе, кошелек лежал на мостовой.

– Я видел ее на ярмарке. – Слуга продолжал сверлить меня взглядом, и я чувствовал потребность объясниться. – Я тоже был там со слугами. Возможно, графу на рынке не место, но этот сладкий запах земляники, веселье, музыка… И я заметил там вашу дочь. Она была одна, но мне показалось, она кого-то ищет… Дальнейшего я не видел.

Барон замотал головой, показывая, что не желает меня слушать.

– Она никого не искала, просто хотела сходить за земляникой. Лиам, подай гостям чаю.

Слуга не двигался, продолжая таращиться на нас. А я-то в Лондоне еще жаловался на недостатки своих слуг-стариков! Барон же тем временем вытер глаза и твердо вернулся к намеченному курсу.

– Нэнси очень музыкальна, прекрасно играет на фортепьяно. Мы скорбим об утрате, но надо жить дальше.

Я перенес много потерь и знаю, время залечит раны. – Он посмотрел на меня почти умоляюще. – Нэнси любит стихи, романы. Может поддержать самую изысканную беседу.

– О… – Я растерялся от его натиска. – Дело в том, что я болен. Вы слишком тактичны, чтобы показать это, но уверен: вы заметили мою болезненную худобу. Такой слабый здоровьем человек, как я, не имеет морального права думать о женитьбе.

Я надеялся, это положит разговору конец: кому охота выдать дочь за развалину, но не тут-то было.

– Уверен, это не станет препятствием для юных сердец, – твердо заявил барон. – Лиам, приведи Нэнси. А потом подай чай.

Лиам не сделал ни шагу – и внезапно обрел поддержку, откуда не ждали.

– Мне кажется, это низко, – звонко произнесла Молли. – Ваша Нэнси сестру потеряла, а вы ее сватаете?

Барон гневно обернулся к ней. Я тоже. Молли и Робин по-прежнему стояли очень близко, и Робин что-то записывал в книжечку.

– Граф, прошу простить, но ваша служанка… – пролепетал барон. – Это возмутительно!

– Я с вами согласен, – сверля Молли взглядом, поддакнул я. – Сами знаете, какими бывают слуги. Я ее держу только потому, что она сильна, как мул. Молли, подожди меня на улице.

Тут я подумал, что это вряд ли поможет мне завоевать ее сердце, но обида на то, как быстро они спелись с Робином, в эту секунду была сильнее мечты о взаимности. Робин тоже сделал шаг к двери.

– А ты останься, – мстительно сказал я. – Иначе кто поможет мне встать?

Робин неохотно остановился, гневно поглядывая на барона. Интересно, за что он его ненавидит, если они даже не знакомы?

– Сам меня выведи, что ли, – дерзко глянув на Лиама, сказала Молли. – А то заблужусь тут у вас, и неизвестно еще, куда забреду.

Лиам хмуро покорился. Они с Молли вышли, и я удовлетворенно поерзал в кресле. Ну вот, теперь никаких заигрываний за моей спиной. Чтобы прервать своднические поползновения барона, я начал бурно восхищаться интерьерами. Лиама что-то долго не было, уж не подралась ли с ним Молли по пути? Я ловил каждый звук, но в доме стояла тишина.

Наконец, прервав мои восхваления штор и подушек, вернулся Лиам, на котором я не заметил никаких следов драки.

– А теперь приведи Нэнси, – велел барон, который о своем приказе, увы, не забыл.

– Не думаю, что мисс Нэнси сейчас готова кого-то видеть, – отрезал Лиам.

Граф воззрился на своего непутевого слугу так, будто заговорила мебель.

– Простите, граф. Не представляю, что с Лиамом, обычно он так себя не ведет. Но если не исправится, придется его уволить.

Он многозначительно посмотрел на Лиама. Тот поклонился и натянуто произнес:

– Сейчас все исполню.

Лиам выскользнул за дверь, а я вдруг кое-что понял о бароне. Преклонение перед всем английским, интерьер без намека на Ирландию, дом поблизости от замка, где заседает британское колониальное правительство, интерьер в стиле начала века…

– Вы сражались в англо-ирландской войне на стороне англичан, – выпалил я.

И по тому, как дернулся рот барона, понял: попал.

– Вам дали титул и этот дом тогда же, когда моему отцу, – прошептал я. – Сразу после войны. За заслуги перед британским правительством.

Я не видел в этом ничего предосудительного, но барон взглянул на меня так, словно я уличил его в чем-то постыдном.

– Наш дом предстал перед вами не в лучшем виде, – сухо произнес он, взяв себя в руки. – Но я уверен: моя дочь вас очарует.

Я не принял его слова всерьез – родители всегда расхваливают своих чад, даже без всяких на то оснований, – но тут в комнату вошла Нэнси, и я замер как громом пораженный. Мне показалось, что девушка, которая на моих глазах погибла на площади, вернулась к жизни. Но сразу стало ясно: увы, непоправимое не исправить. Просто у сестер совершенно одинаковые лица – нежные, тонкие, в обрамлении светлых волос. И фигура прекрасная: стройная, царственно высокая. Я поднялся на ноги, забыв, что, по легенде, не могу встать без посторонней помощи. Ну да ладно, такая красота поднимает на ноги даже больных.

– Мисс Нэнси, – сдавленно проговорил я и сделал шаг навстречу. – Сочувствую вашей утрате.

Нэнси, в свою очередь, тоже замерла, как громом пораженная. Я не стал тешить себя надеждой, что это знак любви с первого взгляда. Может быть, женщины особенно тонко чувствуют жизнь, и она догадалась, что я мертв?

– Моя дорогая, познакомься, – встрял барон, потому что Нэнси продолжала потрясенно таращиться на меня. – Граф пришел выразить нам свои соболезнования. Он из Лондона. Замечательный молодой человек.

Нэнси сглотнула, и у меня в голове мелькнули сразу три мысли.

Первая: она может что-то знать. С кем бы еще Элизабет поделилась своими тайнами, как не с сестрой-близняшкой?

Вторая: убийца выбирает поразительно красивых женщин. Блондинка из Ливерпуля, девушка, которую я спас на площади месяц назад, и Элизабет, как две капли воды похожая на Нэнси, – что ему сделали все эти совершенные творения природы?

Третья: вот таких невест я привлекал бы, если бы не погиб. Такой была бы моя жизнь – знакомства с бледными дочерями баронов в гостиных. Такой невесте обрадовалась бы моя мама, будь она жива.

Подхваченный ураганом этих мыслей, я подошел к Нэнси Дигсби. Собирался поцеловать ей руку, но вовремя вспомнил, как холодны мои губы, и ограничился поклоном.

– Садитесь, прошу, – тихо сказал я.

Она послушно прошла за мной и одеревенело опустилась на краешек дивана. Я покосился на остальных. Лиам вытянулся у стены, как солдат. Робин изучал Нэнси оценивающим взглядом, неожиданно острым для такого болтуна. Меня кольнуло подозрение: а что, если он не такой уж и простак? Что, если у него есть какие-то тайные причины быть здесь, о которых он мне, конечно, не сообщит?

– Я не просто гость, я сыщик, – в порыве вдохновения тихо сказал я Нэнси. Мне очень нужен был союзник, и если кто-то здесь мог мне помочь, так это сестра убитой. – И клянусь вам, найти убийцу Элизабет – главная цель моей жизни.

Нэнси отрывисто кивнула и прижала ладони к груди, словно пыталась унять бешено колотящееся сердце.

– А другие братья и сестры у вас есть? – Она качнула головой. – Знаете, кто мог желать Элизабет зла?

Нэнси снова качнула головой, только в этот раз немного заколебалась. Она точно что-то знает! Но как же выяснить у нее правду? Идеальное лицо Нэнси подсказало мне мысль о том, что могло привести на площадь еще одну красавицу – ее сестру. В порыве вдохновения я склонился к Нэнси и с чувством прочел:

Губы у Нэнси дрогнули, и она впервые взглянула на меня, а не на стену.

– Вы придумали это на ходу? Какие великолепные стихи! – восхитился барон. – Правда, Нэнси?

– Это Байрон написал, не вы, – хрипло ответила она.

Ого! Не думал, что женщина, да еще в Ирландии, способна узнать стихи великого Байрона. Признаться, я и правда собирался выдать их за свои, чтобы завоевать доверие прекрасной собеседницы. Но, раз она готова разоблачать вслух, значит, скорбь не подорвала ее душевных сил окончательно. Этим она напомнила мне Молли: говорит правду в лицо, несмотря ни на что.

– Восхищаюсь Байроном, – кивнул я, не отпуская ее взгляд. – Элизабет была так же прекрасна, как вы. У нее был кто-то, кто мог бы посвятить ей подобные строки?

Вот она, причина, по которой девушка, даже столь знатная, может выйти из дома одна: тайное свидание с возлюбленным. Нэнси нахмурилась, и я замер: неужели она сейчас что-то скажет?

Но тут дверь в гостиную распахнулась. На пороге стоял мужчина, на вид совершенно не джентльмен. Я опустил взгляд вниз, ожидая увидеть облепленные грязью сапожищи, с которых комья земли сыплются на ковер. Сапоги и правда были, но скорее пыльные, чем грязные. Мужлан переводил мрачный взгляд с меня на барона. Наверное, он что-то доставил на кухню, а может, принес почту. Странно, что его впустили в гостиную. За спиной новоприбывшего маячил слуга постарше – возможно, дворецкий. Я мысленно отметил: Лиам так увлекся разговором, что не слышал колокольчик у ворот, и встречать нового гостя пришлось кому-то другому. И еще кое-что: барон смотрел на этого человека так, словно уже встречал его раньше.

– Детектив Шеймус Мур, полиция Дублина, – грубо сказал гость и уставился прямо на меня. – А вы кто такой?

Больше всего меня удивило то, что на полицейском вместо униформы был обычный невзрачный костюм, примерно как у Робина.

– Добрый день. Меня зовут Джон Гленгалл. – Я решил промолчать о своем титуле: этот угрюмый мужчина был мало похож на почитателя аристократии. – Пришел выразить…

– Вы англичанин, – перебил детектив, навострив уши.

Ну, началось. Сразу было ясно: в отличие от барона, детектив этим обстоятельством отнюдь не восхищен.

– Англичанин, но искренне люблю Ирландию, – смиренно проговорил я.

Детектив скривился и махнул рукой, будто говоря: «Понятно все с вами».

– Вон отсюда, – сухо произнес он и указал мне пальцем на дверь.

Да что за времена настали! Повсюду грубость! Барон собирался за меня вступиться, но я поспешно встал и взял со столика свой цилиндр. Из полиции, наверное, пришли по делам расследования, и мне не хотелось скандалить в столь трудный для семьи момент. Ничего, я под дверью подслушаю. У меня создалось впечатление, что шкафы в этом доме таят в себе не один скелет (очень надеюсь, что скелеты метафорические, а не настоящие).

– Мне и правда пора, барон. Могу ли я посетить вас снова? – проговорил я, подойдя к двери.

– Конечно, – пролепетал тот. – Мы будем очень рады.

При слове «мы» он посмотрел на Нэнси, которая провожала меня тяжелым взглядом. Я выскользнул за дверь, сделав знак Робину следовать за мной. Тот даже на ходу продолжал царапать что-то в записной книжке.

– Вы тоже убирайтесь, – услышал я уже за дверью, и через мгновение вслед за нами угрюмо вышел Лиам.

Было очевидно, что этот малый обожает подслушивать хозяйские разговоры и приказ детектива его не обрадовал.

– А вы не так уж и больны, – процедил Лиам, косясь на меня.

– Мне стало лучше, – процедил я. – Благодарю, я найду дорогу.

– Я провожу, – настаивал Лиам, неприязненно разглядывая нас обоих.

С идеей подслушивания пришлось распрощаться, но я тут же придумал кое-что еще. Гениальные идеи я в тот день выдавал быстрее, чем мальчишка-газетчик – свежие номера газеты. В основном потому, что постоянно чувствовал омертвевший участок спины. Точнее, наоборот – хоть как-то чувствовал ткани рядом с ним, окружавшие, как мне казалось, пустоту. От такого любой гением станет.

– Лиам, – с чувством начал я. – Вы не могли бы меня где-нибудь спрятать, а потом устроить мне встречу с мисс Нэнси? Понимаю, звучит предосудительно, но мне нужно поговорить с ней всего пару минут, и…

– И не мечтайте.

При этих словах лицо у Лиама стало таким испуганным, что я с подозрением прищурился. Ладно, перехожу к гениальной идее номер три.

– Тогда, может быть, вы смогли бы проводить меня на этаж, где работают слуги? Думаю, слуги часто знают больше, чем кажется.

– Да что вы все привязались к нашему дому?!

Поздно блефовать, время выложить карты на стол.

– Вы были правы, я не просто посетитель. Я расследую смерть Элизабет. И если юная хозяйка была хоть немного вам дорога, отведите меня на кухню.

– Ха! Она сказала, что расследует, а вы просто ее глупый богатый хозяин!

– Она? – медленно повторил я. – О… Молли никуда не ушла, так?

– Тоже попросила отвести ее на кухню, пока вы заняты. И кто из вас расследует? Или оба врете?

Он так зло, так беспомощно на меня глянул, что мне стало его жаль. Перед лицом смерти начинаешь прощать даже болванов-слуг.

– Никто не врет, мы с ней партнеры по расследованию. Ведите скорее.

Лиам неодобрительно цыкнул, но сменил направление и повел меня вниз по узкой лесенке. Знакомый женский голос я услышал задолго до того, как мы спустились. Я обернулся к Робину.

– Вряд ли тут будет что-то интересное. А вам, наверное, пора в редакцию…

– И не мечтайте, – фыркнул Робин, и я скрепя сердце признал: он и вправду привлекателен. Неудивительно, что Молли… – Ну, что встали? Шагайте дальше.

Мы зашли на кухню, напоминающую кухню в моем лондонском особняке. Слуг тут было не меньше десятка. Они сидели за огромным деревянным столом и угрюмо, недоверчиво слушали Молли. Увидев нас, она совершенно не удивилась, лишь приветственно махнула рукой.

– Они со мной, не бойтесь. Продолжайте, – буркнул Лиам.

Слуги при виде меня вскочили – ха, с первого взгляда признали джентльмена! Я милостиво сделал им знак садиться.

– Еще одну такую же красивую леди чуть не убили месяц назад, – снова заговорила Молли, страстно встряхнув кулаком. – Мой хозяин ее спас, а мисс Элизабет – не успел. Что ж на свете творится! Так что прошу, если кто из вас что слышал, скажите, а? Знаю, знаю, некрасиво о хозяйских секретах трепаться, но тут случай особый.

Присутствие Лиама Молли совершенно не смутило, из чего я сделал вывод, что она и с ним успела спеться, пока шла сюда. Я насупился. Ну конечно! Он, может, и не такой приятной наружности, как Робин, но хотя бы не мертвый!

Слуги, увы, ничего сообщать не спешили. Молли продолжила их увещевать, и тут я заметил, что одна из служанок, пухленькая рыжая девушка в белоснежном чепце, делает мне какие-то знаки. Пристально смотрит, шевелит бровями. Меня бы в краску бросило, если б это было возможно. Конечно, понравиться служанке – невелико достижение для джентльмена, и все же, в моем состоянии… Я даже оглянулся – не Робину ли предназначаются все эти знаки. Нет, не ему. Девушка встала, собрала со стола кружки и пошла в соседнюю комнату. Через плечо глянула на меня. Неужто это приглашение идти за ней? Ничего себе! Я и пошел. Робин все так же строчил в записной книжке, Молли увещевала слуг, Лиам сверлил ее подозрительным взглядом – путь был свободен.

За дверью оказалась темная кладовка, набитая банками, мешками и связками трав.

– Я видела, кто мисс Элизабет убил, – без всяких предисловий сказала девушка.

От таких новостей я опешил. Надеялся, конечно, что мое расследование будет быстрым, но чтобы такой подарок судьбы!..

– И кто же?

– Пять золотых фунтов, тогда скажу. – Она пугливо поглядывала через приоткрытую дверь туда, где остались Лиам и прочие слуги.

– Это большие деньги. Откуда мне знать, что не врешь?

– Я была на земляничном празднике, меня утром кухарка отпустила. Мы с женихом тайно встречаемся, потому что он из семьи побогаче моей, вот они и против, чтобы мы вместе были. У его семьи стадо коров и дом хороший, но если у меня деньги будут, то я… В общем, меня мой Доналл земляникой угощал, и вдруг гляжу – хозяйка! Только я удивилась, тут все и произошло. – Ее передернуло. – Я знаю, знаю, кто это сделал!

И тогда я кое-что понял.

– Это был кто-то знакомый тебе?

Она закивала.

– Скажи сейчас, – попросил я. – Я принесу деньги, обещаю.

– Э, нет. Известно, как оно бывает! Сначала денежки. Принесете, тогда скажу, риск-то большой. – Она снова обернулась на дверь. – И подыграйте мне, чтоб никто не заподозрил, о чем мы тут с вами болтали!

Она выскочила обратно на кухню, оттолкнув меня с дороги.

– Ишь чего удумали! – взвизгнула она. – Поцеловать меня хотел! Наглец!

У меня челюсть отвисла. Все головы разом повернулись ко мне. Робин глядел с насмешкой, слуги – с возмущением, а лицо Молли приняло выражение поистине неописуемое. Я злобно зыркнул на рыжую служанку, но та убедительно делала вид, что ужасно перепугалась, и пряталась за спиной суровой женщины – видимо, кухарки. А о моей репутации она не подумала?! Я бы со стыда сгорел, если бы только мог!

– Я не… – сдавленно начал я.

Но наглая девица бросила на меня предупреждающий взгляд – «Молчите», – и я сдулся.

– Ничего не скажете? – натянуто спросила Молли, обведя взглядом слуг. Те в ответ молча смотрели на нее. – Ладно, как знаете. Тогда, думаю, мы пойдем.

Она первой направилась к двери, я – за ней. Замкнул наше шествие Робин, а вот Лиам никуда не пошел.

– Дверь вон там. Подниметесь наверх и налево до конца анфилады, – сказал он, не отводя взгляда от рыжей. – До свидания, сэр.

Мы последовали инструкциям. Из-за закрытой двери гостиной по-прежнему доносились негромкие голоса. Я притормозил, чтобы послушать, раз уж Лиам больше не надзирает, но, увы, говорили так тихо, что я ничего не разобрал. Мы покинули дом, пересекли сад и вышли на тихую, вымощенную камнем улочку, ведущую к замку на холме.

Первым заговорил Робин.

– Про какую это леди, на которую в прошлом месяце покушались, ты говорила? А, Молли? Выдумала или правда?

– Выдумала, – быстро ответил я. Ну конечно, Робин же не знает про остальные убийства! Ни за что не подарю ему такую сенсацию. – А теперь нам с Молли пора домой. Что-то неважно себя чувствую!

В подтверждение своих слов я пошатнулся, и Молли взяла меня под локоть.

– Серьезно, что с вами такое? – нахмурился Робин, разглядывая меня, как диковинное чучело. – Я думал, вы просто дурака валяли, но вообще-то вид у вас и правда – краше в гроб кладут.

– Я болен, но это не заразно, – процедил я. И даже не соврал! – Просто быстро устаю.

– Молли, если хочешь, мы могли бы… – начал Робин. – Граф поймает экипаж, а я помог бы тебе с твоими… твоими… делами.

– Молли поедет со мной! Она мне нужна.

Не сговариваясь, мы оба глянули на Молли. Кого она предпочтет?

– Робин, отправляйся на работу, пока тебя не уволили, – сказала Молли с теплотой, которая лишила меня радости победы. – Увидимся.

И на «ты» они уже перешли! Я затосковал. В моих любимых романах аристократические ухаживания были сетью тонких, едва заметных намеков, но у простого народа, похоже, сближение происходит куда быстрее. И как прикажете тягаться с этакой простотой нравов?

Робин, к счастью, не сопротивлялся, – махнул нам рукой и скрылся в одной из ближайших улочек, а мы с Молли направились в ту сторону, где оставили экипаж.

– Ну, что она вам сказала? – нетерпеливо спросила Молли. – Так и думала: эта Глория что-то скрывает! Но мне не призналась, а вам – как миленькая! – Заметив мой растерянный взгляд, она закатила глаза. – Что? Знаю я, что вы к ней не приставали! Вы не из таких.

И на том спасибо. Мне это против воли польстило, и я сам не заметил, как выболтал Молли все подробности беседы со служанкой Глорией.

– Обманывает, – решительно ответила Молли. – Деньги вымогает. Наврет с три короба, а вы уши развесили.

– А вдруг не врет?

– Вам деньги, что ли, девать некуда?! Хотя подождите, вам-то, может, и некуда… Они у вас хоть когда-нибудь за кончатся?

– Уже очень скоро, не волнуйся.

Тут я заметил у обочины цветочницу – в майском Дублине они повсюду, торгуют цветами и какими-то съедобными травами. Я подошел, сунул ей мелкую монетку и вытащил из корзины пучок полевых ромашек. В любовных балладах девушкам часто дарят цветы, и, наверное, Робину эта мысль тоже придет в голову. Но я его опередил, так-то!

– Чего это? – подозрительно спросила Молли, когда я вложил ромашки ей в руки.

– Подарок. Тебе. В честь… в честь помолвки твоей матери.

– Уж надеюсь, она состоится, – еле слышно проворчала Молли, но все же сунула букетик за ленту шляпы. – Благодарю, мистер. Ладно уж, надо съездить к этой Глории – вдруг она и вправду что-то видела? А то остальные молчат, как чурбаны деревянные!

– Но ты все равно молодец, что к слугам спустилась, – прибавил я: комплименты – основа ухаживаний. – И как тебе в голову такое пришло!

– Так же, как и вам. Я сразу решила: надо выдумать способ к слугам попасть, они больше расскажут, чем господа.

И тут до меня дошло.

– Ты нарочно нагрубила, чтобы тебя выгнали и ты смогла бы поговорить со слугами!

– Конечно. – Молли уставилась на меня. – Вы же это сразу поняли, оттого и велели меня выставить. Так?

– Да! – поспешно ответил я. Какое счастье: она не догадалась, что я сделал это со злости. – Я был уверен, что ты придумаешь что-нибудь блестящее! Но как ты заставила Лиама тебя туда отвести?

– О, я сказала, что мой хозяин – глупый и недалекий тиран, прямо как хозяин Лиама. А мисс Элизабет ни в чем не виновата, и я хочу выяснить, кто ее убил. – Тут Молли увидела мое выражение лица и расхохоталась от души. – Да вы что, я же это ради дела! Вы не глупый, хоть иногда, признаюсь, слепой. И все же мы с вами просто отличные партнеры по расследованию!

Мы как раз дошли до экипажа, оставленного ею неподалеку от площади. Как ни странно, его за это время не угнали: видимо, сказывалась близость по-прежнему дежуривших на площади констеблей. Продолжая говорить, Молли помогла мне влезть на сиденье, затем сама ловко вскочила на козлы.

– Ежевичка, шагай, домой едем! – звонко крикнула Молли и легонько хлестнула лошадь.

Настроение у нее было подозрительно хорошее. Я записал это на счет Робина и потому мрачно молчал до самого дома, а вот Молли, нимало не стесняясь, пела. В ближайшие полчаса я выслушал баллады «Дорога в Дублин», «Зеленые рукава», «Рыжая девчонка из Слайго» и даже песню с припевом «Ту-ра-лу-ра-лай».

Дома обстановка была не столь печальна, как утром. Фаррелл деловито стучал молотком в сарае, выполняя какую-то крестьянскую работу (если честно, я весьма смутно представляю, что делают молотком). Вслед за Молли я опасливо зашел в дом, ожидая от Фрейи новых упреков, но та сидела за столом и шила. Вот уж никогда не принял бы за праздничное платье бесформенный ворох синих тряпок, лежавших перед ней, но, судя по радостному вскрику Молли, это было оно.

– Мама! – ахнула Молли и звонко поцеловала мать в щеку. – Это на помолвку или на свадьбу?

– И на то, и на то. Нечего ткань разбазаривать, – проворчала мамаша, хмуро глянув на меня. – Выведали что-нибудь?

Я гордо кивнул.

– Мы буквально на минутку, кое-что забрать. Все прояснится даже раньше, чем я надеялся, так что продолжайте шить. Хотя… – Я заколебался. Сказать или не сказать? Нет уж, скажу! Я поднял ее произведение со стола. – Вы уверены, что это платье заслуживает приглашения на помолвку? Оно унылое и скучное. И синее.

– Мне сорок пять! – возмутилась мамаша. – Какое еще оно должно быть?

Я снисходительно глянул на нее.

– Поверьте тому, кто в этом разбирается: прекрасный наряд украшает в любом возрасте и состоянии. – Я уронил платье обратно и взялся за лацканы своего сюртука. – Обратите внимание на мою одежду. Если бы вы увидели меня без нее, вы бы поразились моей… крайней костлявости. Но искусная работа портного скрадывает все недостатки.

В ответ Фрейя отчего-то посмотрела не на меня, а на Молли.

– Ты уверена, что он умирает? А то ему бы о душе подумать вместо того, чтоб над моим платьем потешаться.

Как нетактично напоминать о моем положении! Молли смутилась и толкнула меня в плечо.

– Так, мистер, идите-ка за деньгами, где вы их там прячете.

Я спорить не стал: слишком хотелось глянуть в серебряный таз и выяснить, как там моя спина. Осмотр мне настроение не улучшил. Я надеялся, что ощущение, будто мертвое пятно расползлось, просто иллюзия, но увы. Запомните мою мудрость: если вам кажется, будто что-то не так, вы не ошибаетесь.

Серое пятно, которое утром было размером едва ли больше самой раны, теперь было шире ее раза в три. Я выдавил жалкий, дрожащий смешок. Рано или поздно онемение дойдет до сердца, и оно перестанет биться. Я вдруг почувствовал облегчение, которым я не смог бы поделиться ни с кем, кроме этих страниц: печальное облегчение, доступное лишь умирающим. «Жизнь – это жизнь мозга», – как-то сказал мне Бен, а значит, я не успею стать лишенной разума тенью, как парень из сказки про танамор. Мое сердце умрет быстрее, чем мозг.

Натянув одежду обратно – я уже так иссох, что ухитрился снять ее, не расстегивая, – я достал из ящика стола пять фунтов. Деньги, полученные от Каллахана, подходили к концу. Осталось всего три фунта, и их я на всякий случай тоже взял с собой. Заодно прихватил и газетные вырезки, в которых говорилось об убитых девушках, – вдруг понадобятся, когда я доставлю убийцу в полицию?

Когда я вышел, Фрейя все так же сидела, склонившись с иголкой над платьем. Молли нигде не было видно, и в доме было тихо, даже стук молотка смолк.

– А где Молли? – спросил я.

– Уехала.

– Куда?!

– А мне почем знать? Сказала, ей надо что-то выяснить, – не отрываясь от шитья, ответила Фрейя. – Велела вам ехать отдавать деньги, ее не ждать. Сказала: «Передай ему, чтобы глупостей не делал и сразу домой ехал, тут и встретимся».

Я чуть не зашипел от досады. Молли, конечно, не знает, как мало мне осталось, но все равно, как она могла так со мной поступить! Тоже мне, партнеры! А потом я подумал: «О нет. Неужто она помчалась на свидание с Робином?» Побрел во двор и обнаружил, что экипажа тоже не т.

– Фрейя! – крикнул я и тут же закашлялся. Громкие разговоры теперь были не для меня. – Она уехала в моем экипаже?! А как же я?! – Заглянул на кухню. Фрейя покосилась на меня, всем своим видом показывая, что мои неприятности моими и останутся. – Так, крикните-ка Фарреллу! У него есть собственная лошадь и телега, так? Пусть запрягает.

– Он тоже уехал, – меланхолично ответила Фрейя. – Молли его попросила лошадью править.

Я без сил упал на стул. Они издеваются надо мной, что ли?

– Фрейя, – выдохнул я, – у меня прямо сейчас есть шанс выяснить, кто убил Кирана. А Молли сбегает с моим экипажем на…

«На свидание с газетчиком, потому что куда еще ей так торопиться!» – хотел было крикнуть я, но смолчал.

Фрейя подняла глаза и отложила платье.

– Верхом скакать умеете?

– Я же в пансионе учился!

– Это да или нет?

– Ну конечно, да! Умение держаться в седле необходимо джентльмену!

Фрейя ушла, не дослушав. Я последовал за ней во двор и увидел, как она вывела из конюшни вторую лошадь, ловко оседлала ее для верховой езды и протянула мне поводья.

– Доберетесь? Замертво не свалитесь? – сухо спросила она.

– Не дождетесь, – прошептал я и с огромным трудом втащил свое тело в седло.

Дорога до Дублина пролетела незаметно – злость на Молли поддерживала во мне силы. Забыть о нанесенной мне обиде не помогла даже красота местных видов: поля, рощи, дома с черепичными крышами, цветущие тут и там сливы. Недаром в честь них всю эту дорогу назвали сливовой – «Плама-Бохар».

Когда я добрался до города, пейзаж уже мягко налился вечерними красками. К счастью, путь к особняку барона я запомнил: вверх и вверх на холм в сторону замка. Я направился было к главному входу, но раздумал на полпути. Мы покинули это место всего пару часов назад, и как объяснить, что я здесь опять делаю? Я пустил коня шагом вдоль ограды, высматривая черный ход, через который доставляют продукты и дрова.

Утопающая в зелени калитка обнаружилась на противоположной от главных ворот стороне ограды. Я спешился, привязал лошадь (надеюсь, ее не украдут!) и толкнул калитку. Заперто. Я уныло прижался щекой к обрамляющим калитку плетям цветущего вьюнка. Что же делать…

К счастью, на воротах обнаружился звонок: не думал, что они бывают даже на входе для прислуги. Впрочем, надо же доставщикам дров и булочек как-то оповещать о своем появлении! Я дернул за шнурок, и колокольчик зазвенел очень тихо – видимо, чтобы хозяйственные дела не мешали владельцам дома. И все же меня услышали: выглянула суровая кухарка, которую я видел днем.

Я уж думал, после обвинений в том, что я пытался поцеловать служанку, она мне не откроет (я бы после такого и сам себе не открыл, хоть я и граф), но кухарка торопливо зашаркала к калитке и распахнула ее.

– Где она? – требовательно спросила она.

– Молли? Она занемогла, и…

– Да нет же! Где Глория?!

– Откуда мне знать? Но уйти она не могла, у нас с ней встреча. Не романтическая! – поспешно прибавил я.

– Уже полчаса ее нигде не могу найти. Решила, вы ее похитили.

– Я?! Нет! А если бы похитил, какой мне резон был бы сейчас возвращаться?

Этот аргумент кухарка сочла убедительным. Она отвернулась и зашагала в сторону дома, а я захромал следом: кажется, от поездки верхом в моем скелете что-то немного перекосилось.

На кухне вовсю готовили ужин – на сковородах что-то бурлило и шипело, слуги таскали туда-сюда посуду. Заметив меня, все приостанавливались и приглядывались – видимо, слух о вероятном похищении Глории уже разлетелся.

– Ищу ее с тех пор, как мы к ужину начали готовиться, да ни слуху ни духу, – проворчала кухарка. – Где вы с ней встречу назначали?

– Конкретного места она не называла… А где ее комната?

– Смотрели, нету.

Я нахмурился. Странное поведение – исчезнуть в ожидании денежной суммы, которая может изменить твою жизнь к лучшему. Интересно, что на моем месте сделал бы настоящий сыщик? Я с умным видом прошелся по кухне, заглянул в кладовку, где мы беседовали с Глорией, вышел обратно на заднее крыльцо.

– В саду смотрели?

– А чего ей там делать? Ягоды собирать?

Но я руководствовался рассказом Глории о тайном женихе: в романах влюбленные часто встречались в саду. Может, жених внезапно нагрянул ее проведать и теперь они бродят среди цветущих деревьев? Я прошелся по усыпанной гравием дорожке под взглядами не менее десятка человек, прильнувших к двери. Взглянул налево, направо, сделал еще несколько шагов – и замер. Из-под ежевичных кустов торчали ноги в поношенных ботинках на шнуровке. Вокруг них – длинная смятая юбка, та самая, которая днем была на Глории. Я медленно подошел. Девушка лежала на земле лицом вниз, голова была чуть повернута, так что я увидел один неподвижный распахнутый глаз. У меня подогнулись ноги, и я опустился на землю, – хотя слово «упал» подошло бы больше.

Значит, Глория не врала: она правда видела, кто убил Элизабет. И это знание стоило ей куда дороже, чем пять золотых фунтов, которые печально звякнули у меня в кармане.

Крики слуг пробились ко мне даже сквозь звон в ушах. Не думал, что хоть что-то еще способно меня потрясти, но вид рыжей дурехи, которая хотела доказать родителям жениха, какая она выгодная невеста, а теперь безжизненно лежала в траве, определенно меня добил. Я сжал виски, пытаясь сосредоточиться: остальные слуги тоже сбежались и вплели свои голоса в общий хор причитаний. Кто-то должен сохранить хладнокровие в этом кошмаре, и это буду я, ибо нет здесь никого холоднее меня. Шутка получилась не смешная, но в голове немного прояснилось.

– Калитка была заперта, – прохрипел я. – Как убийца вошел?

– Не знаю, я не знаю, – как заведенная твердила кухарка. Зубы у нее постукивали. – Ничего не знаю. Что ж это за дом такой!

Я бросил взгляд на спину бедной Глории, ожидая увидеть рану, как у Элизабет и у меня самого, но там ничего не было. Как же она умерла? Ответ мне быстро подсказали синяки у нее на шее: ее задушили.

Прекрасных блондинок мерзавец убивает ударом в спину, так, чтобы те даже не поняли, что происходит. А вот моего друга Кирана он отравил, Глорию – задушил. И она, и он были просто случайными свидетелями: Киран застал убийцу при осмотре места преступления, Глорию на ярмарке угораздило не вовремя посмотреть в нужную сторону. Мысль об их бессмысленной гибели одновременно взбесила меня и поддержала. Преступник не тень, не мстительный дух – обычный трус из плоти и крови, до смерти напуганный тем, что его могут опознать.

А это случится скорее, чем он надеялся, потому что я кое-что понял. Как я и думал, сад – место для встречи вдали от посторонних глаз, и вот как я поступил бы на месте Глории: назначил встречу с убийцей, требуя денег за обещание не выдавать его. А вторую встречу назначил бы с тем человеком, которому убийцу можно выдать (тоже за деньги). Злодея арестовали бы, а я остался бы с двойной мздой. Вот только план Глории пошел не так еще на первом этапе: убийца явился на встречу, но догадался, что Глория его выдаст. И, вместо того чтобы заплатить за молчание, обеспечил это самое молчание куда более действенным способом.

Все это значило только одно. Элизабет убили в десять утра, а сейчас еще и солнце не зашло. И если все произошло с такой невероятной скоростью, значит, убийца совсем рядом, в гуще событий. Это некто, кого я видел, с кем, возможно, даже говорил. Может, один из слуг? Ведь мы с Глорией скрылись в кладовке у них на глазах, и виновный, будь он там, точно догадался бы, что уединились мы не ради поцелуев.

Мои размышления были прерваны тем, что кто-то грубо схватил меня за плечо и вздернул на ноги. С трудом сосредоточившись, я уперся взглядом в перекошенное от злости лицо Лиама.

– Это вы… вы! – взревел он. – Я-то весь день думаю, с чего вы тут крутитесь!

Он врезал мне в живот с такой силой, что я отлетел, а он тут же поднял меня и ударил еще раз, от ярости разом потеряв цивилизованный облик. Я надеялся, парой ударов дело ограничится, но Лиам поднял меня с земли и куда-то потащил.

– Пустите! – слабо запротестовал я, оробев от его напора.

Куда там: он тянул меня безжалостно, как домашнюю скотину. Я попытался сопротивляться, но недооценил его силу, и последствия были печальные. Лиам дернул сильнее, в плече у меня что-то хрустнуло, и левая рука повисла плетью. А Лиам знай себе тащил дальше – похоже, и не заметил, что я больше не выворачиваюсь, наоборот, торопливо иду рядом, лишь бы он не оторвал мне руку окончательно. Собирается просто выставить меня за ограду? Увы, нет. Мы спешили все дальше по улице, вниз по склону холма.

– Так и знал, что ты темная лошадка, – процедил Лиам, дергая меня, как тряпичную игрушку. Ну вот, уже и на «ты» перешел! – Детектив, когда слуг допрашивал, велел нам в участок приходить, если что-то узнаем. Не думал, что порог их мерзкой британской полиции переступлю, но уж придется!

– Почему вы все называете ее британской полицией? – простонал я: что угодно, лишь бы хоть немного отвлечься от жалости к собственной руке. – Я не видел там никого, кроме ирландцев!

– Да потому, что на острове никакой полиции не было, пока вы не явились и ее не придумали! Нанимают-то местных, а управляют британские начальники в замке! – Лиам дернул меня за многострадальное плечо, показывая на здание у подножия холма. – Участок, как видишь, от замка недалеко, ишь пригрелись! Шагай, шагай!

От удивления я немного притормозил. Лиам так злобно выпаливал слова, что сквозь аккуратное британское произношение пробился знакомый говорок – «парог брытанской плиции», «брытанские нчальники», «шыгай», а значит…

– Никакой ты не англичанин! – возмутился я. Если Лиам врал в этом, то в чем еще? – Ты такой же ирландец, как и все тут!

– Я перед тобой отчитываться не обязан, – прорычал он. Получилось скорее «отчытываться». С фальшивым британским акцентом Лиам полностью распрощался. – Убил Элизабет, Глорию, небось и на Нэнси уже нацелился! Мы для вас, англичан, – мусор, не такие же люди, как вы, а? Не на того напал!

Он остановился, толкнул меня в грудь и сразу врезал кулаком по лицу. Удивленно посмотрел на свой кулак – ха, я же холодный как лед, это должно привести его в чувство! Но Лиам, видимо, решил, что ему показалось, и ударил снова. Голова у меня мотнулась, в ослабевшей шее что-то хрустнуло, и я с ужасом понял: голова опасно накренилась. Нет-нет-нет! Я взялся за нее обеими руками и попытался поставить ровно. Однажды у меня получилось вернуть голову на место, даже когда мне шею свернули, но в те времена я, похоже, был свеж и полон раствора. Здоровой рукой я в отчаянии крутил голову так и эдак, но, как я ни пытался, выровнять не получалось. Лиам, похоже, всерьез навредил моим хрупким позвонкам.

Тут я сообразил, что меня больше никуда не тянут. Злобный варвар Лиам стоял рядом и потрясенно таращился на меня. Я попытался понять, что такого он видит, а когда понял, не обрадовался. Со своими приглушенными ощущениями я не сразу заметил, что от безжалостных ударов в живот, которыми он наградил меня в саду барона, у меня как-то изогнулся корпус. Похоже, кости стали совсем хрупкими. Вдобавок к этому одна рука висела, голова бессильно заваливалась вправо и вниз. Все вместе, похоже, представляло собой довольно жуткое зрелище.

Я замер. Мне совсем не было страшно, когда он бил меня, – если не чувствуешь боли, теряешь страх повреждений, – но сейчас я перепугался, как ребенок, потому что видел на его лице самый страшный приговор, который может огласить мне судьба: я выгляжу уродливым. И, как ни грустно это признать, мертвым.

Лиам протянул дрожащую руку к моему лицу, коснулся его и отпрянул всем телом. От его бравады и следа не осталось. Он шагнул назад, и еще раз, и снова, а потом пустился наутек. Я печально остался стоять на вымощенной камнем улице около мрачного здания армейского вида, которое не красил даже розовый предзакатный свет. Пощупал одной рукой свое лицо, снова попытался выпрямить голову. Мне хотелось заплакать и еще, пожалуй, ощутить хоть немного боли, этой верной защитницы тела, которая подсказала бы, что у меня сломалось и как это исправить. Но боли не было.

Мимо прокатился экипаж с открытым верхом, и парочка в нем уставилась на меня остановившимися от ужаса глазами и глядела, пока экипаж не скрылся за поворотом. Я почувствовал к Лиаму жгучую ненависть. Как он посмел испортить мой предпоследний день!

Голова кренилась так низко, что горизонт больше не был горизонтальным, а скорее представлял собой что-то вроде склона. Хотелось спрятаться, чтобы никто больше не увидел меня таким, как сейчас, но злость придала мне сил. Я стою прямо у дверей полицейского участка, и раз уж этот ирландский мерзавец так любезно меня проводил, то здесь я и продолжу расследование. Лиам даже представить своим крохотным умишком не может, на что я способен! Мое оружие – разум, и сейчас я им воспользуюсь. Где еще мне искать помощи, как не у тех, кто сталкивается с преступностью каждый день? Надо было сразу об этом подумать!

Я одной рукой одернул воротник рубашки. Той же рукой поправил вторую руку, потом голову, которая тут же упала обратно. Собрал всю свою храбрость и зашел в полицейский участок.

Внутри интересного было мало. Голые стены, столы тут и там, никакого интерьерного стиля. Народу немного: констебли в форме, люди в обычных костюмах, настроение у всех хуже некуда. Этим участок напоминал редакцию газеты – группа сердитых людей, по служебной необходимости втиснутых в одно помещение. Потом ближайшие к двери полицейские заметили меня, и лица у них вытянулись. Все больше людей поднимали головы и бросали свои дела, пока молчание не затопило всю комнату. Угрюмый детектив Мур, сидевший за одним из дальних столов, увидел меня и замер. Я ему приветливо улыбнулся. Видимо, не стоило: он аж вздрогнул.

Ладно, он меня и в приличном виде не жаловал, но я ему пригожусь. А он – мне. Я захромал в его сторону, и лицо у детектива застыло, как маска. Шел я зигзагами: из-за погнутой спины ноги отказывались шагать по прямой, да и голова, повернутая под неудобным углом, смотрела куда-то вбок.

Дойдя до его стола, я гордо опустился на ближайший стул. Ну, почти: в последний момент промахнулся и рухнул на пол. Я ждал взрыва смеха, но его не последовало, отчего, как ни странно, стало только хуже. В гробовой тишине я поднялся, упираясь в пол здоровой рукой, и все-таки справился с тем, чтобы расположить себя на стуле.

– Лиам думает, я задушил Глорию, – прохрипел я, чтобы хоть с чего-то начать.

Заговорить у детектива получилось не с первой попытки.

– А Глория – это?.. – спросил он наконец, глядя на меня так, словно за ним пришла сама смерть.

– Одна из служанок. Лиам говорит, вы их допрашивали сегодня. Молодая, рыжая.

– И она мертва?

Я хотел кивнуть, но не разобрался, как это сделать с учетом угла, под которым висела моя голова, и многозначительно промолчал. Мур потер грудь, словно у него заболело сердце.

– Что вы такое? – сдавленно спросил он. – Кто вас посла л?

Остальные медленно подтягивались к его столу. А вдруг они меня совсем добьют? Может, прийти сюда было не такой уж хорошей идеей?

– Я болен, – твердо ответил я, не отводя глаз от детектива.

Пару секунд на лице Мура боролись какие-то чувства, потом он обернулся к застывшей неподалеку парочке констеблей.

– В доме барона Дигсби убийство, – прошелестел он. – Сделайте там все, что надо. Идите.

Он проследил, как констебли надевают фуражки и тащатся к выходу, каждую секунду оборачиваясь. Потом обвел взглядом прочих собравшихся.

– Вернитесь-ка все к работе.

Судя по всему, слово «детектив» означает довольно высокую должность: полицейские переглянулись и нехотя разошлись, продолжая искоса на меня поглядывать. Детектив дождался, пока они разойдутся, и облокотился на стол.

– А теперь еще раз, – тихо повторил он. – Что произошло у барона и кто вы такой? Вы не больны, вы выглядите так, будто… Будто вы…

Н-да, об этом я не подумал. На своей работе он наверняка часто видел мертвецов. Если кто-то и мог заподозрить, что я один из них, так это Мур. Я вздохнул. Вдруг он смягчится, если я честно во всем признаюсь?

– Помните восставших мертвецов, которые бродили по городу? – обреченно сказал я. – Я один из них.

– Они все упокоились.

Детектив был бледен как мел: вот уж не думал, что такого грубого мужлана можно так напугать. Видимо, совсем плохи мои дела. Как жаль, что тут нет зеркал и мне никак не проверить, как я выгляжу!

– А я не упокоился. Сам не знаю почему. – Все было несколько сложнее, но мне сейчас было не до подробностей. – Детектив, слушайте. Мне нужна ваша помощь. Я не убивал ни Элизабет, ни Глорию.

– Я знаю.

– Откуда?

Похоже, ему было плохо – он продолжал тереть грудь, словно не мог унять боль. Это, наверное, из-за того, что я такой страшный. Я знал, знал, что однажды кого-то при виде меня хватит сердечный приступ!

– Чтобы убить человека, нужна сила, – наконец сказал он и деревянным движением откинулся на спинку стула. – Сильным вы не выглядите.

Мур нашарил в ящике стола фляжку и присосался к ней так, будто там лекарство от всех болезней. Я подозревал, что там виски.

– Понимаю, вы нас, англичан, ненавидите… – начал я. Может, проблема в этом? Но поверьте: мы на одной стороне. Я, кстати, слышал, до британцев у вас и полиции-то не было.

– И ничего, жили, – встрял толстяк, сидевший за соседним столом. Похоже, мой вид возмутил его меньше, чем моя национальность. Это меня, как ни странно, ободрило. – А теперь что? Нас согнали сюда со всей страны, вот уж счастье! В Ирландии местным запрещено служить в полиции родного графства. Ради грошей, которые тут платят, нам пришлось оставить семьи.

– Детектив Маккей, прошу, дайте нам с этим господином поговорить наедине. – Мур чуть выпрямился, и я вздохнул с облегчением: кажется, сердечный приступ откладывался. – Вы ведь работаете над ограблением аптеки? Там бы народ расспросить.

– А вы мне не приказывайте, мы с вами в одном чине, – огрызнулся толстяк, но все же подхватил со стола какую-то папку и удалился.

– Вам тоже пришлось оставить семью? – спросил я у Мура.

Сочувствие – верный путь к сердцу, а мне нужно было срочно завоевать его расположение.

– Я сирота, некого было оставлять.

– Еще один. Прямо как…

«Каллахан», – мысленно прибавил я, но промолчал: его имя слишком известно, а лишние вопросы мне ни к чему.

– А знаете, почему у нас так много сирот?! – воскликнул толстяк, который с полдороги вернулся, не в силах остаться в стороне от дискуссии. – Тысячи мужчин погибли в войне с британскими завоевателями!

– Детектив Маккей, – умоляюще повторил Мур. – Я разберусь. Идите, а?

Чтобы взглянуть назад, мне теперь приходилось унизительно поворачиваться всем телом, но я все же повернулся, чтобы убедиться: детектив Маккей достиг двери и вышел. Я с трудом покосился на остальных полицейских. Те глядели на меня как на ярмарочного уродца, но не приближались.

За окнами ярко разгорелся закат, заливая комнату зловеще алым светом. Мур был весь в своих мыслях, и я не знал, как его разговорить. А у меня оставалось так мало времени и совсем не было союзников. Даже Молли умчалась по своим темным делишкам, и на кого мне теперь рассчитывать? И тогда я решил прибегнуть к последнему оружию – сделать то, что всегда давалось мне с таким трудом.

– Детектив, – тихо позвал я. – Можно я расскажу вам всю правду, а вы мне поможете? Только не перебивайте, как бы невероятно мои слова ни звучали.

И я все рассказал с удивившей меня самого откровенностью. Про Кирана и его даму сердца, про то, как спас девушку месяц назад и как не смог спасти Элизабет Дигсби, про Глорию, про пять золотых фунтов. Под конец моей речи Мур побледнел окончательно.

– Вы хотите поймать убийцу, потому что Киран явился вам с того света, и даже там ему не дает покоя смерть Изабеллы… – потрясенно выдохнул он, когда я закончил.

И правда, такое не каждый день услышишь.

– Да, да, именно! – Я кивнул было, но в шее что-то хрустнуло, и я решил больше не шевелиться. – Умоляю, помогите! Тут столько загадок, мне с ними не справиться, я все-таки не сыщик. Отчего этот человек убивает на праздниках и отчего всегда семнадцатого числа? Почему не смотрит жертвам в глаза? Зачем вообще он их убивает? Кто на такое способен?! Думаю, стоит начать с тех, кто слышал мой разговор с Глорией. На кухне были все слуги, Лиам, я, еще Робин и Молли – вы их не знаете, но они тут ни при чем.

– Вы ведь говорили, что видели убийцу в толпе, – хрипло начал Мур. – Он молодой, старый?

– Не знаю. Мне показалось, он довольно резвый, но… Бывают и резвые старики, да?

– Мужчина, женщина?

– Конечно, мужчина. Женщина не была бы на такое способна.

– Поверьте, я бы женщин со счетов не сбрасывал.

– Нет. – Я содрогнулся. Женщины – оплот добра в мире, такие жуткие деяния не для них. – Убийца был в мужской одежде.

– Ну, это еще ни о чем не говорит… Ладно. – Он устало потер лицо. – Кто из тех, кто был сегодня на кухне, фигурой напоминает того, кого вы видели на площади?

Я беспомощно пожал плечами. Средний рост и телосложение – так себе примета. Если отмести нескольких слуг-стариков, пышнотелую кухарку и пару коротышек, останутся, считай, все остальные.

– Может быть, подождать, когда из дома барона вернутся ваши констебли? – с надеждой спросил я. – Вдруг они что-то выяснят?

– Конечно, нет, – бледно усмехнулся Мур. – Констебли нужны для простой и грубой работы. Если среди констеблей окажется кто-то, кто умеет головой думать, может и в детективы выбиться.

– Дайте догадаюсь: с вами это и произошло?

Он вымученно улыбнулся. Видимо, говорить с живым мертвецом ему было неуютно.

– Ага. Пару лет назад. С тех пор у меня отдельная комната в казарме, жалованье получше и наконец-то можно идиотскую фуражку с короной не носить.

– Уверен, в замке на холме не одобрили бы то, как вы отзываетесь об униформе.

– Ну так идите и пожалуйтесь, раз нечем заняться.

Я примирительно поднял руки.

– Давайте лучше объединим наши знания и отыщем убийцу, а? И кстати, что вообще нужно, чтобы виновного наказали?

– Лучше всего – свидетели. Кто-то, кто в суде поклянется, что видел, как совершилось преступление.

– А если свидетелей нет?

– Тогда нужно признание. Чтобы подозреваемый сам сказал: так и так, убил. Или письменно все это высказал.

– А еще? – не отставал я, понимая, что ждать от безжалостного убийцы письменного признания – гиблое дело.

– Улики. Какой-то предмет, обнаруженный на месте преступления, и желательно, чтобы очевидцы подтвердили: он принадлежит подозреваемому. Лучше всего, конечно, чтобы на предмете были инициалы.

И снова вряд ли. Трудно вообразить, чтобы такой хитрец обронил платок со своими инициалами. Хотя… Я вспомнил, как Киран познакомился с убийцей. Тот представился сыщиком и выманил у Кирана обрывок ткани, который тогдашняя жертва оторвала от сюртука убийцы.

– Обрывок одежды подойдет?

– Если есть предмет одежды, от которого его оторвали, – вяло ответил Мур, не отводя от меня глаз. – И подтверждение, что данная одежда принадлежит именно этому человеку.

Ни единого шанса. От сюртука и обрывка преступник, конечно, давно избавился. Как же трудно быть сыщиком!

– А если, предположим, у меня есть книга, подписанная убийцей? – не сдавался я. – Там его почерк, он ее подписал и подарил тому, кого убил!

Мур резко поднялся.

– Недоказуемо. Ступайте, мы здесь сами разберемся.

– Разберетесь? – возмутился я. – Столько женщин погибло, а вы даже не поняли, что это дело рук одного человека!

Я вытащил из кармана газетные вырезки, которые прихватил с собой, и веером бросил перед ним. Детектив к ним даже не прикоснулся, словно боялся, что, побывав в моих руках, они заражены чем-то смертельным.

– А вы подготовились, – прошелестел он.

– Взгляните на число вверху страниц, – настаивал я. – Каждый раз семнадцатое! Прошу, я могу быть очень полезным! Помогите мне, а я помогу вам!

Лицо детектива стало замкнутым, угрюмым. Похоже, он твердо решил, что ничего мне больше не скажет.

– Все это не ваше дело, – повторил он. – Уходите.

Ответить я не успел, потому что дверь в участок распахнулась настежь. Я с трудом покосился в ту сторону и стремительно отвернулся, чуть снова не упав со стула.

– Вот вы где! Уф. – Молли с облегчением прислонилась к притолоке, не обращая внимания на обилие полицейских. Закат уже почти погас, в зале сгущались сумерки, как она вообще меня разглядела? – Мы с Фарреллом думали, вы уже домой вернулись! Приехали, а вас нету.

Я закрыл глаза, пытаясь оттянуть момент, когда она подойдет ближе и заметит, как плохо я выгляжу.

– Мы как ветер в особняк барона летели, думали, вдруг там у вас что случилось! Приехали, трезвоню, Лиам открыл, говорит, вы Глорию убили! – частила Молли, по-прежнему стоя в дверях. Констебли нагло ее разглядывали. – Ну, вы ее, конечно, не трогали, но ее что, правда убили?! Получается, она не врала, она вправду видела убийцу!

– Это кто? – нахмурился Мур, когда она наконец умолкла.

– Моя… моя соратница по расследованию, – промямлил я.

– Замечательно. А теперь убирайтесь вместе.

– Нет, – твердо ответил я. – Знаю, я страшный, но… – Покосился в сторону Молли и торопливо зашептал, пока она не подошла: – Но где-то через сутки я умру совсем, и это время хочу потратить на то, чтобы найти убийцу. Эта девушка – сестра Кирана. Да будьте вы милосердны! – Детектив молчал, и я с трудом поднялся, держась за стол. Ничего не вышло, зря время теряю. – Ладно, я понял. Прощайте, без вас разберемся.

Я старался не глядеть на Молли, но та, конечно, все равно увидела, что со мной случилось. Она подбежала и растерянно коснулась моего плеча. Чтобы не глядеть на нее снизу вверх, я встал, но так неловко, что уронил стул. Мур вышел из-за стола и поднял его, внимательно глядя на нас.

– Мистер, что… что с вами такое? – нежно спросила Молли.

– С Лиамом встретился, – криво усмехнулся я и, не выдержав, коснулся ее плеча в ответ. – Молли, прости, я пытался, я… но…

– Нет, нет, все в порядке, ну что вы, дайте я вам помогу. – Даже не поморщившись от отвращения, она взялась обеими руками за мою голову и попыталась поставить ее прямо. Не получилось. От стыда я готов был провалиться сквозь землю. – Ну и подонок этот Лиам! А меня не было, ну как же так! Ничего, идемте. Обопритесь на меня. Все будет хорошо, вот увидите!

– Эй, вы, – резко произнес Мур. Молли повернула голову, я тщательно повернулся всем телом. – Стойте.

Он глянул на своих коллег, потом негромко проговорил:

– Ладно, я вам помогу. Смотреть больно на вашу парочку – женщина и мертвец сыщиков из себя строят. Что вы хотите знать?

– Шикарно! – просияла Молли, все еще поддерживая меня под руку. Я никак не мог решить, унизительно это или приятно, поэтому хранил молчание. – А я-то думала, все полицейские – козлы редкостные! С чего начнем?

Мур выдавил короткий смешок.

– Урок первый: настоящий сыщик никому не верит. Мир расследования полон лжи и обмана, правду никто на блюдечке не приносит. Все, с кем вы говорили про убийство Элизабет, вполне могли водить вас за нос.

– А нет ли способа больше узнать про остальных убитых женщин? – льстиво спросил я, решив наконец, что дела все-таки не так уж и плохи. Молли при виде меня даже от отвращения не вздрогнула, как я могу желать большего? – Уверен, у полиции огромные связи, и знания, и возможности!

– Хватит подлизываться. Если хотите архив посмотреть, то закатайте губу обратно, всем подряд мы его не показываем.

– У вас есть архив?! Вы все записываете?

Мур хмуро пожал плечами. Вид у него был какой-то нерадостный, и я никак не мог понять отчего. Презирает дилетантов? Боится меня?

– Все равно архив вам не поможет. В картотеке отмечают преступников, поиска по именам жертв у нас нет.

– Нам это и нужно! Я все думал, думал: расправа над этими женщинами напоминает казнь. Мгновенную, без разговоров, даже не глядя в лицо. А вдруг они сами в чем-то виновны? Вдруг убийца их за что-то наказывает?

Мур сдавленно хохотнул.

– А романы писать вы не пробовали?

– Только мемуары, – скромно ответил я.

– Ладно, идемте. – Мур сгреб со стола газетные вырезки. – Ничего там не трогать!

Сопровождаемые подозрительными взглядами всех, кто еще оставался на рабочих местах, мы отправились в самые сокровенные глубины участка. Выглядели эти глубины как длинное помещение без окон с кучей полок вдоль стен. На них были аккуратно расставлены десятки бумажных папок. Я восхищенно вздохнул. Почти как в библиотеке! Неужели полицейские умеют читать? Молли от такого изобилия бумаг оробела и теперь старалась держаться поближе ко мне, будто папки могли спрыгнуть с полок и покусать ее.

– Тут все по фамилиям. Сейчас.

Мур сверился с одной из газетных вырезок и пошел вдоль полок.

– Лучше начните с Элизабет Дигсби, – твердо сказал я.

Мур изменился в лице:

– Ее тут не будет. Барона не любят за то, что в войну он помогал англичанам, много кто мог желать ему зла.

Интересно, с чего он так заволновался? Неужто и ему есть что скрывать?

– Как я и говорил, Элизабет Дигсби здесь нет, – порывшись на полке с буквой «Д», объявил Мур и снова сверился с газетными вырезками. – Попробую Амелию Макартур.

Он приступил к изучению другой полки и нахмурился:

– Есть. Ее подозревали в убийстве мужа, но оправдали: присяжные относятся к женщинам мягче некуда. Тут нет ничего о том, что было дальше, но… Вспомнил! В газете сказано, ее тело нашли у реки после какого-то сомнительного цыганского сборища под названием «Морской праздник». Блондинка у реки, ну конечно! Ее ограбили. Кошелька при ней не нашли, а подруга говорила, она без денег никуда не ходит. У реки полно всякого сброда, убьют ради шиллинга.

– А не помните, как именно ее убили?

– Ножом в спину. – Мур продолжал копаться на полках. – Грабители так и действуют.

– Проверьте остальных, – примирительно ответил я, уже догадываясь, что он найдет.

– Джоанна Макферсон, – сверившись со следующей вырезкой, произнес он и вытащил несколько листов бумаги с полки под буквой «М». – Есть. Думали, она брата-тирана отравила – тот ее у себя после смерти мужа приютил. Да не доказали ничего и отпустили. Адвокат так дело повернул, будто брата сердечный приступ хватил, и выглядело похоже. В газете пишут, ее убили в разгар карнавала. Да, помню. – Он пожал плечами. – Кошелька и украшений тоже не было, а публика там всякая бывает, так что…

Я тихо засмеялся. Дело сдвинулось с мертвой точки! У всякого убийства есть причина. Она может быть безумной или странной, но она есть, и вот теперь и мы ее нашли.

– А что, если все эти женщины правда совершили то, в чем их обвиняли, но ушли от правосудия? Вот что делает наш убийца: он их наказывает. Творит справедливость там, где не справилась полиция. – Я глянул на Мура. – Исправляет ваши ошибки.

Лицо детектива пошло красными пятнами.

– Что за ерунда! – неуверенно воскликнул он. – Полиция работает как может! И потом, Элизабет Дигсби здесь нет, так что разваливается ваша теория.

– Это ни о чем не говорит. Не забыли, кто она? Даже если она в чем-то провинилась, отец мог сделать так, чтобы дело замяли, – настаивал я. – Дочери барона в такой картотеке не место. Остальные имена проверьте – увидите, там то же самое. Получается, из всех виновных женщин в Дублине этот человек выбирает только… блондинок?

– Ненормальный, говорила же, – выдохнула Молли.

Детектив еще какое-то время копался на полках. Затем молча от них отошел: похоже, я оказался прав.

– Преступницами женщины, значит, быть могут, а сыщицами – ни-ни? – торжествующе прошептала Молли мне на ухо. – Ха!

Я тихо фыркнул. Она наверняка только что была у другого кавалера, и все-таки хорошо, что она пришла! Докопаться до правды у нее на глазах было в два раза приятнее.

– Как так получилось, что вы два года не замечали в этих убийствах ничего общего? – спросил я у Мура.

– Да вы знаете, сколько всего в этом городе происходит? Вызов, опять вызов! И констебли, и детективы живут в казарме вдали от родных мест, получают гроши, мечтают только поспать да выпить! – зачастил он. – Я даже не замечал, что эти убийства совершены именно семнадцатого числа. В городе постоянно случаются грабежи, убийства, поджоги, ну и, конечно же, нас отправляют подавлять бунты своих сограждан против вас, англичашек! – Он потряс стопкой газетных вырезок. – Кошелька при жертвах чаще всего не находили, все выглядело как ограбление. А вот про эту и так ясно. – Он перебрал газетные вырезки и сунул одну мне под нос. – Прачка на цветочной ярмарке. У нее был ревнивый поклонник, который при свидетелях угрожал, что прибьет ее, если с другим заметит. И когда ее тело нашли, сразу поняли, что он ее все-таки приревновал и угрозу в исполнение привел.

– Он признался?

– Нет, конечно, но они все отпираются, так уж мир устроен. Суд его оправдал – недостаточно улик было, но это наверняка он сделал!

– Но кого могла убить дочь барона? – пробормотал я. – Этот вопрос мне покоя не дает.

– А мне другой не дает покоя, – встряла Молли. – Кто мог знать, что все эти женщины – преступницы?

– Полиция? – насмешливо спросил я.

Мур пожал плечами.

– Это да, вот только убивать кого-то нам незачем, у нас в руках и так власть справедливости. Могли найти больше доказательств или свидетелей, и этих женщин повесили бы за содеянное. А откуда вы сами, кстати, узнали про все эти убийства?

– Из газеты, – ответил я.

Тут Молли робко подала голос:

– Детектив, а нельзя узнать, какое из убийств было первым? Вдруг это что-нибудь прояснит?

– Вы сильно переоцениваете возможности полиции, – не глядя на Молли, сказал он. – Нам-то откуда знать? Если судить по газетным заметкам, первым было это. – Он покопался на верхней полке. – Амелия Макартур. Незадолго до смерти у нее муж исчез, думали, она его убила. Судили ее, да улик недостаточно – ни тела, ни свидетелей. Может, она его и убила. Они с мужем были юные, сильные, обоим по двадцать лет. Если бы муж был жив, сейчас ему было бы двадцать два. Ладно, это никуда не ведет, просто домыслы.

– Двадцать два года… – выдохнул я. – На вид… На вид Лиаму столько же. И он выдает себя за англичанина. А после моего разговора с Глорией не пошел нас провожать, остался на кухне. Ох…

Мы все посмотрели друг на друга. Слуга в доме барона Дигсби легко мог убить Глорию в саду, а потом притащить меня в участок, чтобы свалить все на невиновного.

– А вдруг он и есть тот муж Амелии Макартур? И вовсе она его не убила, – дрогнувшим голосом предположила Молли. – Надо пойти к нему и все выяснить. Нет, нет, нельзя! Если это он, то он десяток человек убил! Нас прикончит и не подавится.

И то верно. Из меня сейчас мужественного защитника, увы, не выйдет, Лиам меня одной левой уложит, что он сегодня с успехом и продемонстрировал. Я невольно тронул здоровой рукой ту, что по-прежнему не двигалась.

– Детектив, а идемте к барону все вместе? – с надеждой предложил я.

Лиама легче будет вывести на чистую воду, пока он во власти чувств: мой вид сильно его напугал, а страх делает уязвимым, лишает хладнокровия.

– И что это даст? Лиам просто скажет, что это не он. Доказательства нужны.

– Сестра Элизабет может знать, в чем та провинилась, – вмешалась Молли. – Давайте с этого начнем? Она ведь в одном доме с убийцей, ее нужно предупредить!

– Явиться в дом барона и без всяких на то оснований допрашивать его дочь? – промямлил Мур. – Ну уж нет!

– Может, не спрашивать у барона разрешения?

– Тайное проникновение в дом? Еще лучше! – Мур потянулся, хрустнув, кажется, всем телом. – Все, устал я. Идите-ка вы домой и забудьте пока об этом деле.

Мы с Молли переглянулись, и я сразу понял: ей тоже показалось, что он слишком быстро закончил разговор.

– Ладно, – легко согласился я. – Мы и правда пойдем. И… спасибо вам, детектив.

Мур проводил нас обратно в главный зал и махнул рукой, показывая, чтобы мы убирались. Идти мимо полицейских, провожавших меня ошарашенными взглядами, было неприятно, но Молли взяла меня под руку, и сразу стало легче.

Как только мы оказались на улице, Молли начала хватать ртом воздух, будто не может им надышаться.

– Ненавижу полицию, – прохрипела она, потирая грудь. – Вам тоже показалось, что он темнит?

Я кивнул, любуясь последними красками заката: алые верхушки зданий, яркие блики на ближайшей луже. Как чудесно жить! Фаррелл, сидевший на козлах знакомого экипажа, спрыгнул на землю, подбежал ко мне и обнял.

– Думал, тебя уж убили где-то, – пробормотал он.

Вид у Фаррелла был измученный, и я, растаяв, одной рукой обнял его в ответ. Ладно уж, прощу его за то, что возил Молли встречаться с Робином. Фаррелл словно и не заметил, каким жалким и покореженным я выгляжу, а я тем временем обнаружил еще одно неприятное обстоятельство. Я перестал чувствовать, как ступни встречаются с мостовой, – будто сказочный призрак, который бродит, не касаясь земли. Пришлось глянуть на свои ноги, чтобы убедиться, что они еще на месте. Похоже, осязание, которое давно отсутствовало в руках, теперь изменило еще и ногам.

– А кстати, где лошадь? Та, на которой вы приехали? – спросила Молли. – Что-то я тут ее не вижу!

– Привязал около дома барона.

– На улице?! Лошадь – ценное имущество!

– Ну, мне не пришлось бы ее привязывать, если бы ты не укатила в моем экипаже. Где была?

Молли насупилась:

– Выясняла кое-что. Простите, что пришлось вас одного отпустить.

– И что выяснила? Это ведь наше общее расследование.

– Ой, да потом расскажу. – Молли зевнула во весь рот и побрела к экипажу. – Как же спать хочется! Да некогда. Фаррелл, отвези нас кой-куда, дорогу я покажу.

Я возмущенно всплеснул здоровой рукой, но вскарабкался следом за ней на пассажирскую скамью, которая даже издали выглядела гостеприимной и мягкой. Как же я устал!

– Если Лиам и правда муж первой жертвы и она пыталась его убить, то его почти можно понять, – пробормотала Молли с закрытыми глазами, устроив голову на спинке скамейки. – Выжил и отомстил ей. И понял, что вообще всех блондинок ненавидит! Устроился в дом, где блондинок целых две, а потом одну из них убил… – Молли снова зевнула и подтянула колени к груди, свернувшись, как кошка. – Глория его на ярмарке легко узнала, он с ней и разобрался. Жену семнадцатого числа убил, вот с тех пор и любит это число… Ага.

Голос ее становился все более неразборчивым, пока не скатился в сонное бормотание, затем в тишину. Лошадиные копыта уютно постукивали по брусчатке, экипаж катился по вечернему городу, а я смотрел на спящую Молли и думал: «Не хочу умирать, хочу вечно проводить с ней расследования, ну что мне делать, что же мне делать…»

В темноте особняк выглядел неуютно: горела всего пара окон, да и те едва теплились. Молли спала, а я показывал Фарреллу дорогу и сразу направил его ко входу для слуг, вдруг лошадь все же на месте. Увы, ни следа: и правда украли! Я осторожно коснулся плеча Молли и вылез. Без особой надежды подергал калитку. На месте Лиама я и сам велел бы все запереть. Колокольчик тоже не поможет: в этом доме распоряжается убийца, и вряд ли стоит рассчитывать, что он гостеприимно распахнет нам двери. В саду – ни тела Глории, ни констеблей: похоже, они свою печальную работу уже закончили.

– Ну, полезли, – сказала Молли за моим плечом.

– Я не смогу! – без колебаний ответил я, оглядев высокую кованую ограду.

– А к леди Бланш вы так и влезли, сами рассказывали.

– Это другое! Тогда… Тогда я не был в столь плачевном состоянии.

В доказательство своих слов я одной рукой попытался подтянуться на прутьях ограды и бессильно обвис.

– Собак вроде нет, – рассудила Молли. – А по весу вы очень легкий с тех пор, как умерли, так?

– К чему этот вопрос? – настороженно спросил я.

Вместо ответа Молли подошла, обхватила меня руками и оторвала от земли. Я так опешил, что не издал ни звука.

– Как пушинка, – удовлетворенно ответила Молли. – Фаррелл, сможешь его бросить?

– Что?!

Молли на меня шикнула – дескать, не шумите, – и как ни в чем не бывало повернулась к Фарреллу.

– Забирайся в экипаж, он высокий и устойчивый, – приказала она. – Бери мистера и швыряй через ограду.

– Фаррелл, я запрещаю, – сказал я.

Молли сурово уставилась на меня.

– Нэнси там одна с убийцей, и я туда полезу, мне эта ограда на один зуб. А на вас все зарастает, сами говорили. Лиам вас помял, но вам же скоро станет лучше, так? Поэтому либо сидите тут, либо дайте Фарреллу вас швырнуть: он дюжий, как медведь. Только не орите, нам себя выдать нельзя.

Я мрачно влез в экипаж. Не хотелось объяснять, что мои повреждения не восстановятся. Стать объектом жалости? Ни за что! Женщины любят храбрецов. Если я сейчас погибну, то хотя бы героически. К тому же я был невольно растроган выражением «немного помял». Судя по реакции полицейских в участке, я выглядел ужасно, а Молли с Фарреллом все нипочем. От этого я и сам начинал думать: да, рука не работает, голова под странным углом, походка странная, но в целом я еще хоть куда!

– Бросай осторожно, – приказал я.

Фаррелл с сомнением поцокал языком, потом обхватил меня руками, размахнулся, как молотобоец, и швырнул меня через ограду.

Я взлетел. Точнее, взмыл: незабываемое чувство! Жаль, что такое краткое. Я рухнул в сад и еле сдержался, чтобы не вскрикнуть.

– Элли, что там такое? – раздался из дома голос кого-то из слуг, но дверь, к счастью, не открылась. – А вдруг еще кого убьют?

– Больно ты кому-то нужен! Коршун охотится, или сова мышь увидела, – сварливо крикнул в ответ женский голос, и все стихло.

Я перевалился на спину. Если я себе что-то и повредил, сразу это было незаметно. Как ни странно, на душе у меня стало легко и радостно – я ведь только что летал, как птица! Как пушечное ядро!

– Мистер, вы как? – прошептала Молли, глядя на меня через прутья.

– Блестяще. – Я кое-как встал. Рука по-прежнему не работает, спина онемевшая, остальное вроде по-старому. Как хорошо, что в мае земля так пышно застелена травой! – Ну что, лезешь?

– Сообразила вдруг: зачем мне лезть, раз вы уже там? Откройте-ка мне калитку.

Я уставился на нее.

– Ты могла просто перелезть через забор и открыть калитку мне! Незачем было меня швырять!

– Да я не дотумкала сразу, говорю ж вам! – Молли хихикнула. – И потом, вы так красиво летели, я б и еще раз посмотрела.

Я сурово подошел к калитке и отодвинул засов.

– Беру назад слова о том, что хочу всю жизнь проводить с тобой расследования.

– Это когда вы такое говорили? – навострила уши Молли.

Я побрел к дому, стараясь всем своим видом выражать неодобрение и не улыбаться. Да, над методами неплохо бы поработать, но как весело было! Раз меня не убил полет через забор, может, и рана в спине не убьет, зря я отчаивался.

Дверь черного хода оказалась заперта.

– И куда ты меня теперь швырнешь? В окно? – поинтересовался я и по лицу Молли сразу понял: зря подал ей идею. – Нет уж, обойдемся. Мы понятия не имеем, где комната Нэнси. Не хочу, как голубь, влететь в окно к барону.

Молли сдавленно хохотнула. Приникла к двери, осторожно покрутила ручку так и сяк. В двери что-то звякнуло, и она открылась.

– Ого, – выдохнул я.

– Меня в Фоскаде научили. Черный ход обычно не на засов запирают, а на крючок – его легко открыть, когда руки заняты. Если дверь вверх и от себя дернуть, крючок может и упасть. Ну, пошли, и давайте-ка тихо.

Да я самый тихий человек на свете! Мы с Молли прокрались через темную кухню. В доме еще не спали, тут и там раздавались тихие взволнованные голоса. Похоже, слуги разошлись по комнатам и обсуждали, что случилось с Глорией. Я готов был поспорить: бедняги заперли двери, а если замков не было – подперли мебелью. Вспомнилось, как мы с Молли вот так же крались по моему лондонскому особняку, чтобы вывести злодея Флинна на чистую воду. Славные были времена, хотя в тот момент они таковыми не казались. Господские спальни уж точно нечего искать на нижнем этаже, так что я сразу выскользнул на лестницу для слуг и повел Молли наверх. Как удачно наши навыки дополняют друг друга: Молли разобралась с замком, а я отыщу спальню Нэнси.

Молли робко оглядела нарядный коридор, шелковые обои на стенах и безупречно-бежевый ковер на полу. В доме барона, может, за модой и не гнались, но чистоту поддерживали.

– Дамам обычно выделяют комнаты ближе к главному камину, там теплее, – прошептал я. – Камин в той гостиной, где мы сидели днем, огромный, так? Окна выходят на запад, значит…

Я неловко покрутился вокруг своей оси, пытаясь сопоставить расположение лестницы и гостиной с камином.

– Туда, – решил я. – Дверь Нэнси где-то в конце коридора.

На господском этаже стояла такая тишина, что можно было различить каждый шорох. Под ногами Молли половицы скрипели, а подо мной ни звука не издавали. Каким же легким я стал!

За одной из дверей в конце коридора я различил скрип кресла и шуршание ткани (судя по звуку, шелка – возможно, женского платья).

– Мисс Нэнси, откройте, – прошептал я, прижав рот к дверной щели. – Простите за дерзость, но это вопрос жизни и смерти. – Я обернулся к Молли. – Скажи честно, насколько ужасно я выгляжу?

Молли пожала плечами.

– Шея немного погнулась, и голова у вас совсем завалилась. Спина тоже какая-то перекошенная. А в остальном – хороши, как всегда.

Хм… Либо нервы у нее как стальные канаты, либо все действительно не так плохо.

– Кто это? – сдавленно спросил голос Нэнси с другой стороны двери.

– Граф Гленгалл.

Пауза.

– Вы думаете, я вам открою?

– Я знаю, кто убил Элизабет.

Дверь приоткрылась. Нэнси была в том же траурном платье, но волосы, утром затянутые в строгую прическу, теперь косой лежали на плече. Ее взгляд упал на меня, и я понял, что дело все-таки в Молли и ее стальных нервах. Нэнси испуганно прижала ладонь ко рту, потом попыталась захлопнуть дверь, но Молли навалилась на нее всем телом и не дала Нэнси это сделать.

– Это ваш слуга его побил, так что нечего тут вопить, – прошипела она. – Кстати, слуга и вас может прикончить, так что впустите нас, мы сыщики!

– Что? – простонала Нэнси, продолжая слабо бороться с Молли за дверь.

И тут я заметил в комнате движение. Кто-то прячется за шторой! Бедная Нэнси! Мы слишком близко подобрались к убийце, и он паникует. Убил Глорию, а теперь… Я проскользнул мимо Нэнси в щедро освещенную свечами комнату и рывком отдернул штору. Как мы вовремя пришли! За шторой стоял и пронзал меня взглядом Лиам все в той же пышной ливрее. Нож, у него где-то нож! Но в драке от меня проку мало – остается только болтать.

– Меня нельзя убить. – Я оскалил зубы. – Можешь еще хоть сто раз пытаться.

– Да из какой преисподней вы явились?! – простонал Лиам. Выражение лица у него было разом пристыженное, перепуганное и злое. – Идите туда обратно!

– Отдай нож, – прошипел я. – Иначе я и тебя с собой заберу! Мисс Нэнси, спасайтесь, бегите к отцу! Думаю, Лиам убил Элизабет и несколько других женщин.

Я встал на защиту дамы, как истинный джентльмен, но Нэнси моего благородства не оценила.

– Никуда я не побегу, – дрожащим голосом выдавила она. – А ну тише, вы оба, иначе кто-нибудь вправду примчится.

– У вас за шторой слуга прятался! – возмутился я. Как же трудно держать в поле зрения и Лиама, и Нэнси, когда не можешь крутить головой! – Вас это не пугает?

– Нисколько. Я сама там его спрятала.

– Что?!

– О… – протянула Молли.

– Вы оба преступники… – понял я. – Убийца – не один человек, вы в сговоре…

Прав был Мур, нельзя сбрасывать женщин со счетов!

– Она не то имеет в виду. – Молли перевела взгляд с Лиама на Нэнси и обратно. – Они… ну, тайно встречаются. Поэтому она его и спрятала, когда услышала, что мы стучим.

– Верно. – Нэнси схватила Лиама за руку. – И никого мы не убивали! Граф, вы и правда живой мертвец? Так мне сказал Лиам. Поведайте, зачем вы явились с того света. Вы встречали там Элизабет? Говорите! Мне надо знать.

Они держались за руки до побелевших костяшек, и я без сил опустился в ближайшее кресло, даже не попросив у дамы позволения сесть. Повсюду сплошная любовь!

– Не встречал. Я восстал тогда же, когда и прочие, те, что бродили по городу. Простите, что напугал. – Я подпер свою несчастную голову рукой. – Зачем вам Лиам? Вы – будущая баронесса, а он – слуга. Он вам голову задурил, мисс!

– И вовсе не задурил! – рассердилась Нэнси. – Для любви нет преград, разве Байрон не об этом писал?

– В рамках разумного!

– Любовь разуму не подчиняется! – воскликнула Нэнси со страстью, какой я не ожидал от этой бледной девы с фарфоровым личиком. – Что это за любовь, если она не толкает на подвиги и безумства? Вы читали Шекспира?

– Читал, – уныло ответил я. Мне не хотелось расставаться со своей теорией, потому что без Лиама список подозреваемых полностью опустел. – Мисс, ваши чувства еще не гарантия, что Лиам не убивал Элизабет.

– Еще какая гарантия! В то утро, когда Лиззи ушла на ярмарку, я так за нее переживала, а Лиам меня утешал. Ты был со мной, скажи им!

Она встряхнула руку Лиама, и тот неуверенно кивнул, не отводя от хозяйки влюбленного взгляда. Нэнси глубоко шокировала меня своим поведением, но я вынужден был признать, что сейчас, полная жизни, она выглядела даже привлекательнее, чем раньше. Я окончательно развалился в кресле, вытянув ноги. Все равно приличия, похоже, никого в этой комнате не волнуют.

– Зачем вы себя за англичанина выдаете? – сурово спросил я у Лиама. – Это подозрительно.

Я глянул на Молли, ища поддержки, – приятнее было бы осуждать этих двоих вместе с ней, – но Молли смотрела на Лиама и Нэнси так, будто на ее глазах сбылась мечта. Я раздраженно выдохнул. Ну конечно, она же крестьянка, история про головокружительное возвышение простолюдина обязана была ей понравиться!

– Ее отец – любитель всего британского. – Лиам глянул на меня, вздрогнул и тут же отвел взгляд. – Я обычный парень, родители баранов разводят. Но однажды я увидел Нэнси, когда они с сестрой и компаньонкой в парке гуляли. Наши глаза встретились, и я сразу ее полюбил. – Взгляд его мечтательно затуманился. – Она – как прекрасная лимонная роза! Я на все был готов, чтобы к ним в дом устроиться, даже акцент изобразил, – на прошлой работе его наслушался. И не прогадал, англичанина сразу на работу приняли.

– Наверное, сложно решить, в кого влюбиться, когда встречаешь на прогулке сестер-близняшек, – не удержался я: не мог простить Лиаму то, что он со мной сделал.

– Вы что, они совсем разные! – запальчиво ответил Лиам. – Никто бы не перепутал. Элизабет – спокойная и тихая, а Нэнси – дерзкая, бесстрашная, ей все нипочем!

Я подобрался, как гончая, учуявшая зайца, и мягко спросил:

– Бесстрашная… Мисс Нэнси, вы сказали, что в то утро сходили с ума от тревоги за Элизабет. Но почему? Она ведь просто пошла на ярмарку.

Лиам и Нэнси переглянулись, но не сказали ни слова.

– Слушайте, – вмешалась Молли. – Да, мистер жутко выглядит и иногда ведет себя как придурок, но он добрый и храбрый джентльмен. Он хочет помочь и никому вас не выдаст, уж я его знаю. Расскажите нам все, что уж теперь скрывать? Это ради Элизабет. Мы двое были последними, кого она видела перед смертью, так что мы вроде как в долгу перед ней.

Я хранил молчание. Меня раздирали чувства огромной силы: возмущение, что я иногда, видите ли, жутко выгляжу и веду себя как придурок (когда это я так себя вел?!), восторг, что я «добрый и храбрый», а также нечто невыразимое от слов «уж я его знаю».

– Вдруг эти двое вправду найдут того, кто убил Элизабет? – прошептал Лиам и встряхнул руку Нэнси. – Ты должна им рассказать.

Нэнси в ответ полыхнула в его сторону яростным предупреждающим взглядом – ну надо же, какие шипы у этой нежной розы! Но Лиам настаивал:

– Расскажи им про виконта. Про то, что вы сделали!

Нэнси молчала. Глаза у нее бегали, на щеках проступили красные пятна. Интересно, она злится, напугана или все разом?

– Отец помешан на титулах и англичанах, – наконец начала Нэнси, невидяще глядя перед собой. – Два года назад – Лиам тут еще не работал – к нам стал ходить противнейший тип, виконт Девон. Старый ехидный британец, руки ледяные. Ему приглянулась Лиззи, а нам едва семнадцать исполнилось! Отец был, конечно, в восторге. Твердил, как обычно: «Такой брак – честь, мы достойны всего лучшего» и так далее. – Нэнси закрыла лицо руками. – Лиззи робкая, она не смела спорить. А я однажды увидела, как виконт хватает ее за руки и пытается поцеловать своим ужасным старым ртом. Я вбежала в комнату и вцепилась в него. Толкала его, била – он был крупный, зато я – в ярости. Но… – Голос у нее дрогнул. – Я дернула его за волосы слишком сильно. Он ударился виском об угол камина и упал замертво. Лиззи закричала, прибежал отец, увидел и… Папе никогда этого не простили бы, а меня повесили бы!

Она вытащила из-под манжеты платочек. Даже на расстоянии ее руки казались ледяными. Я ждал продолжения, но тишина затянулась, и вместо Нэнси заговорил Лиам.

– Нэнси давно мне во всем призналась. Слуги втайне презирают барона за то, что он помог англичанам взять город, и в тот вечер кто-то из них, наверное, услышал крики, подглядел и помчался за констеблем. – Лиам криво усмехнулся. – Воспользовались шансом отомстить барону за Дублин.

– Отец с констеблем долго говорили в той комнате, где лежал убитый старик, – подхватила Нэнси, комкая платок. – А потом констебль ушел, забрав тело, папа обнял нас с Лиззи и сказал: «Я все решил, не волнуйтесь». Слуги, конечно, друг другу разболтали, но я… Я, признаться, подала отцу идею. – Нэнси потупилась. – Он созвал их и в три раза поднял им жалованье. Теперь они лишились бы хороших денег, если бы подставили отца и кому-то рассказали про виконта. К тому же убитый был англичанин, да еще богатый, так что…

О, ну конечно, такого не жалко! Я выдохнул, только сейчас заметив, как отчаянно вцепился здоровой рукой в подлокотник. Раньше я думал, что титул защищает от неприятностей, но не тут-то было. Я и мои родители, леди Бланш с мужем, Гарольд Ньютаун, теперь еще барон Дигсби и старый виконт – все прожили жизнь, полную потерь и несчастий.

– Мы с Лиззи первое время спать не могли от страха, – хрипло продолжила Нэнси. – Потом успокоились. Отец и тот констебль пустили слух, что жених Лиззи уехал обратно в Британию. Семьи у виконта не было, я даже не знаю, искал ли его кто-нибудь. Конечно, мне жаль, что я это сделала, но я же… я спасла сестру! Потом появился Лиам, и мы с ним друг друга полюбили. А вчера… – Голос у Нэнси сорвался. Молли обняла ее, усадила на край кровати, и Нэнси благодарно привалилась к ней. – Вчера Лиззи получила какое-то письмо и ужасно испугалась. Мне не показала, хоть мы всегда всем делились. А сегодня утром она пропала. Ушла, не сказав мне куда! Я стала искать в ее вещах что-нибудь, что подсказало бы мне разгадку. И нашла письмо.

Нэнси встала и подошла к письменному столу, а я только сейчас по-настоящему заметил обстановку комнаты. Мне еще не доводилось бывать в девичьей спальне. Изящная комната: светлые обои, светлая мебель, широкая кровать под легким пологом. Наверное, они с Элизабет спали в ней вместе, как часто делают сестры. И теплее зимой, и есть с кем поговорить. Я представил, как горевал бы, лишившись Бена, хотя мы даже и друзьями-то никогда не были, и совсем загрустил. Потерять любимую сестру, да еще когда вы храните общую тайну, – невосполнимая утрата.

Было в комнате и кое-что еще, чего я никак не ожидал тут увидеть: огромный шкаф с книгами. Стихи, романы, журналы. Похоже, барон не приврал, когда говорил, что Нэнси – образованная девушка, способная поддержать беседу. А Нэнси тем временем дрожащими руками вытащила из ящика и подала мне сложенную записку. Молли тут же склонилась над моим плечом.

– Тут буквы так же написаны, как в книге Кирана! – прошептала она.

Было немного обидно, что неграмотная Молли раньше меня заметила один и тот же почерк, но она была права. Говорилось в записке следующее:

Я обвел всех ошарашенным взглядом. Кое-что прояснилось.

– Наш убийца – шантажист. – Молли непонимающе нахмурилась, и я пояснил: – Это человек, который знает о тебе что-то постыдное и требует денег за то, чтобы сохранить это в тайне.

Бедная Глория! Она потребовала денег у того, кто разбирался в шантаже куда лучше нее, у того, кто готов на все, чтобы сохранить свои собственные тайны.

– Как хорошо, что Элизабет не сожгла письмо… – пробормотал я.

– Мне кажется, она чувствовала недоброе и спрятала его для меня, на всякий случай, – всхлипнула Нэнси.

– Стойте-ка, – протянула Молли. – Почему этот доброжелатель думал, что виконта убила Элизабет?

– Я не знаю, и это не дает мне покоя! Только я, я была виновата, но пострадала Лиззи, и… – Нэнси зарыдала, и Лиам, до этого державшийся на расстоянии, бросился к ней и обнял.

– И деньги он не взял… – произнесла Молли так тихо, что я понял: это предназначено лишь для моих ушей. – Когда мы к раненой Элизабет подбежали, кошелек рядом с ней лежал, это потом уже его под шумок кто-то стибрил.

– И два фунта – слишком мало за такую тайну! – взбудораженно зашептал я. – Может, он не шантажист?! Он притворяется, чтобы выманивать женщин на встречу! Те думают, что отдадут ему деньги и все закончится, но он убивает их в толпе, даже не глядя в лицо, так? Он сбегает, а кошелек… – Я прерывисто выдохнул. – Кошелек падает рядом с жертвой, его частенько крадут, и воришку потом можно обвинить в убийстве! А настоящему преступнику на самом деле нужна только месть. Мур говорил, что несколько убийств они считали грабежами, и… – Я замер, оглушенный новой догадкой. – Нэнси, послушайте… Как звали того констебля, который забрал тело старого виконта?

Нэнси пристыженно вспыхнула, а я продолжил:

– Виконта убили два года назад. Мур говорил, что два года назад его из констебля повысили до детектива. Совпадение или?..

– Да, это он! – Нэнси со стоном закрыла руками лицо. – Я так перепугалась, когда он сегодня явился! Вы ушли, а он повторял отцу, что мы должны молчать о виконте, чтобы все это не вышло наружу! Но я больше не могу, не могу хранить такую тайну!

Я пропустил ее причитания мимо ушей, упиваясь злорадным торжеством. Вот они, хваленые ирландские патриоты! Лиам ненавидит британцев, но ради выгоды прикидывается одним из них, Мур ненавидит британцев, но его должность – подачка от замка на холме. Везде сплошной обман!

– Вот почему мне показалось, что этот Мур темнит… – пробормотала Молли. – Так и знала, нельзя верить полиции!

Эх, даже обидно! Мур мне искренне понравился, а оказалось, даже он нечист на руку и свою должность получил за то, что помог богачу скрыть совершенное дочерью убийство. В надежде на свежие идеи я обвел взглядом остальных. Нэнси с измученным видом прижималась к груди Лиама, тот гладил ее по спине и бросал на меня мрачные взгляды. Молли хмуро о чем-то размышляла.

– Я не понимаю, откуда тот ужасный человек, который такое сотворил с Элизабет, мог знать про историю с виконтом? – звенящим голосом начал Лиам. Ну надо же, я и не думал услышать от него что-то разумное. – Нэнси говорила мне, дело замяли, никто не болтал!

Из газеты, понял я. Вот откуда он мог узнать – оттуда же, откуда узнали о преступлениях мы.

– И после того, что случилось, папа все еще верит, что можно полюбить по приказу! – пожаловалась Нэнси. – К нам редко заезжают британские аристократы, и он никак не мог упустить вас, даже в такой день! Лиззи погибла, а он смеет меня сватать! Нет, мы должны, должны отомстить за нее, это сейчас самое главное. – Лицо Нэнси просветлело. Решившись на что-то, она высвободилась из объятий Лиама и подошла ко мне. – Я кое-что придумала. Если ее погубили, мстя за виконта, каково будет убийце узнать, что она его не убивала? Мы могли бы его приманить и…

Я длинно выдохнул. Ну конечно! Неужели кому-то, кроме меня, пришла в голову гениальная мысль?

– Приманить, – медленно повторил я. И правда: если Элизабет не убивала виконта, а убийца наказывает виновных женщин, то в этот раз он совершил огромную ошибку. И тогда… – Мур сказал: нужны улики, свидетели или признание. Мисс Нэнси, вы готовы рискнуть жизнью, чтобы отомстить за сестру?

– Нет! Нэнси, ты же не будешь слушать мертвеца? – возопил Лиам.

Но глаза Нэнси уже загорелись жизнью и азартом.

– Что нужно делать? – спросила она.

Обсудив все детали нашего дерзкого плана, мы распрощались. Больше всего меня поразило то, как много в этот план привнесла Нэнси. Пожалуй, в других обстоятельствах я мог бы в нее влюбиться! Мы осыпали друг друга похвалами и идеями, придумывая все больше деталей, а Лиам с Молли угрюмо молчали, не в силах добавить к плану двух блестящих умов что-то осмысленное.

– Я вас провожу, – недружелюбно предложил Лиам, когда мы закончили. – Барону иногда не спится, он бродит по коридорам, и мне не хотелось бы, чтобы он вас увидел, граф. Боюсь, у него слабое сердце.

Очередной намек на то, как плохо я выгляжу, я решил пропустить мимо ушей. Нэнси восхищена моим умом, и пусть Лиам бесится сколько угодно: он-то тупой как пробка.

Я поклонился Нэнси и выскользнул в коридор – к счастью, по-прежнему пустой. Лиам провел нас через кухню во двор, сделал знак подождать и вывел из конюшни ту самую лошадь, которую я считал украденной.

– Зачем вы поставили ее в стойло, если думали, что я убийца? – полюбопытствовал я, когда Лиам передал мне поводья.

– Убийца – значит, не вернетесь, а лошадь – имущество ценное, мы бы ей в хозяйстве применение нашли, – не без злорадства ответил Лиам, вытолкал нас вместе с лошадью за ограду и закрыл засов.

Кобылка радостно потянулась к Молли, а на меня, как обычно, посмотрела с опаской. Лошадям мертвецы не по нраву, и этим взглядом она словно говорила: «Опять вы! То, что я вас терплю, еще не значит, что я к вам испытываю расположение».

Молли взяла ее под уздцы, и мы неспешно пошли к экипажу, который Фаррелл в наше отсутствие отогнал подальше от калитки – видимо, чтобы не вызвать подозрений. А Фаррелл неглуп – будь мы с Молли настоящими сыщиками, как бы он нам пригодился!

– Волновался я за вас, дети, – негромко сказал Фаррелл. – Но вы вроде невредимые, а?

Слово «дети» согрело мне сердце – и, похоже, не мне одному. Молли улыбнулась и хлопнула Фаррелла по плечу.

– Порядок. Нам нужно еще кое-куда съездить, отвезешь? А потом сразу домой. Мама уже небось заждалась.

Я надеялся, что никогда больше не увижу Робина О’Брайена, но в интересах дела пришлось наступить ревности на горло.

Мы с Молли выбрались из экипажа на скупо освещенную улицу, вечер уже сгустился окончательно. Свежий номер газеты выходит из типографии рано утром, так что готовят его до поздней ночи. В редакции царило оживление. Робина за стойкой не было, письма и бумаги сортировал какой-то юнец. На наш вопрос он, не отрываясь от работы, указал на распахнутую дверь в главный зал, где теснились столы, люди и кипы бумаги. Я старался держаться в тени, а Молли подошла к двери и радостно замахала рукой. Робин выскочил нам навстречу в сбитом шейном платке, с красными щеками и заляпанными чернилами пальцами.

– Сэм прочел мои заметки, и теперь в завтрашнем номере выйдет моя статья! Впервые в жизни! Так что, ребята, простите, мне не до… – Тут он заметил меня и поперхнулся. Я высокомерно и гордо выпрямился. – Вы все-таки один из них… Из восставших мертвецов, – прошептал Робин. Покосился на парня за стойкой, который так и не оторвался от писем: – Джереми, иди чайку попей, а?

Не дожидаясь ответа, Робин вытолкал слабо сопротивлявшегося Джереми в узкий коридор и повернулся к нам, встав так, чтобы загородить собой меня, – вдруг кто-нибудь в зале поднимет голову и решит взглянуть, что тут творится. Этот предусмотрительный жест я с тяжелым сердцем оценил. Вдвойне грустно иметь удачливого соперника, который не только красив, но и сообразителен.

– Вы – восставший. Я так и думал с самой первой нашей встречи! Жаль, не с кем было об заклад побиться! – Робин азартно стукнул кулаком о ладонь и прищурился. – Но вы пришли не для того, чтобы показать мне, как графа поломали, верно?

– Нам нужна твоя помощь, – прошептала Молли. – Мы тебе кое-что не сказали. Тот, кто убил Элизабет, убил не только ее, но еще многих других женщин. Они были преступницами, но избежали правосудия.

Брови у Робина поползли вверх.

– Вы знали это еще утром и ничего мне не сказали?! Да материал был бы в два раза лучше!

Молли примирительно сжала его плечо.

– После обсудим. Напишешь для нас кое-что? Так, чтобы это прямо в утренней газете вышло и убийца смог прочесть. Мистер продиктует.

Робин вытащил из жилетного кармана книжечку, схватил со стойки для писем перо, окунул его в стоявшую там же чернильницу и вопросительно уставился на меня.

– Я весь – одни сплошные уши, – с чувством сказал он. – Граф, начинайте.

Меня неожиданно растрогало, как быстро люди привыкают к моему уродству. Молли, Нэнси, Фаррелл, а теперь еще и Робин были в ужасе от моего вида совсем недолго. Я невольно тронул свою покореженную шею. Всю жизнь я боялся показаться людям с неаккуратной прической или в шейном платке, плохо сочетающемся по цвету с оттенком жилета, а теперь стоял перед конкурентом искореженный, утыкаясь носом в плечо, и ему, похоже, не было до этого дела. А вдруг люди придают тому, как я выгляжу, гораздо меньше значения, чем я думал? Я что, всю жизнь провел, заботясь о том, что неважно?

– Граф, вы там не умерли? – поинтересовался Робин, и я с трудом очнулся от своих невеселых размышлений. – Не сочтите за оскорбление. Само ваше присутствие в этом мире – чудо, о котором мы обязательно поговорим в другой раз. Но номер через час сдадут в печать, и, если вы хотите, чтобы я попытался что-то в него протащить, придется поспешить.

Я начал диктовать. Робин торопливо записывал, присвистывая и кивая. Мы со своей историей про неуловимого убийцу определенно нашли благодарного слушателя. Когда я закончил, Робин кивнул и расплылся в широкой безумной улыбке.

– Ну дела! Все, я пошел. Граф, я же говорил, вы – мастер сенсации. Молли, ты умеешь выбирать друзей. – Он подмигнул ей. Молли в ответ смущенно усмехнулась, а я скорчил кислую рожу. – Берегите себя, граф, и до встречи.

Он умчался в главный зал и начал что-то там возбужденно тараторить, а я потянул Молли на улицу. Мы растолкали Фаррелла, который успел заснуть, и молча поехали домой.

Молли заговорила, только когда мы выехали из Дублина и покатили по Плама-Бохар, сливовой дороге, белеющей во тьме цветущими деревьями.

– Почему у вас шея, спина и рука не исправляются? – спросила она, не поворачиваясь ко мне. – Вы говорили, на вас все заживает.

– Мне жаль. Похоже, больше нет.

– Это опасно?

Я заколебался. Бывают моменты, когда невольно приходится быть честным, но я решил, что этот – не из их числа.

– Разве что для моего самолюбия.

Я искоса взглянул на ее бледный профиль. Вид у Молли был измученный, и я пожалел, что не могу обнять ее, как Лиам – Нэнси.

– Мы ведь успеем разобраться с убийцей завтра, до маминой помолвки? – Молли вдруг повернулась ко мне. – Гости придут к пяти часам вечера.

Я слабо улыбнулся. Раньше я бы и не поверил, что планы по задержанию преступников могут зависеть от времени прихода гостей.

– Не сомневайся.

Молли удовлетворенно кивнула и до самого дома не сказала больше ни слова.

Фрейя спала прямо за столом. Перед ней валялись ножи и ложки всех мастей – похоже, она их чистила, пока ее не сморил сон. На скамье было разложено знакомое синее платье – видимо, уже готовое, с пришитой на ворот лентой (жаль, что лучше выглядеть оно от этого не стало). Молли потянулась, чтобы разбудить мать, но Фаррелл мягко остановил ее руку.

– Разрешишь? – шепотом спросил он.

Молли улыбнулась и сделала шаг назад. Стоя поодаль, мы с ней смотрели, как Фаррелл нежно разбудил Фрейю и повел укладываться на соломенный матрас, ворча, что она повредит спину, если будет вот так спать за столом. Молли потянула меня на улицу, и только тут я вспомнил, что обычно она спит с матерью на этом же матрасе.

– Не хочу им мешать, у них праздник завтра, – пробормотала Молли и душераздирающе зевнула. – На сеновале лягу.

– Там неудобно, а ты устала. – Я смущенно посмотрел на нее. – Ты могла бы лечь в моей комнате. То есть в вашей комнате, которую вы предоставили мне. Я все равно почти никогда не лежу, и постельного белья заказал с запасом, так что… – Она продолжала молча на меня смотреть, и я сдулся. – Извини. Я понимаю, неприлично такое предлагать.

– Эй, вы чего, я согласна! Только давайте-ка мы в окно, не хочу тревожить наших.

«Наших». Как приятно звучит. По той самой дорожке, на которой всего три дня назад произошла столь неудачная романтическая сцена, мы дошли до моего окна. Молли забралась в комнату, – какая же она ловкая, даже скромный размер окна ей не помешал! – а я вспомнил о своих неприятностях с рукой. Подтянулся было одной, но ничего не вышло.

– У вас с плечом что-то, я же вижу, – сжалилась Молли. – Левой рукой совсем не двигаете. Ну-ка…

Она высунулась из окна, обхватила меня за пояс и втащила в окно легко, как ребенка. Я протестующе крякнул, но было поздно, Молли уже поставила меня на пол.

– Могу огонь разжечь, – предложила она.

– Если честно, мне все равно. Я ни тепла, ни холода не чувствую. Разведи, если сама хочешь.

Молли хотела. Она умело разожгла очаг, а я пока одной рукой вытащил из комода новое постельное белье.

– Шелковое, – брякнул я и тут же осекся: получается, снова хвастаюсь богатством. – Очень удобное!

Я даже сделал героическую попытку заправить кровать, чего не делал самостоятельно ни разу в жизни, – мне так хотелось показать себя гостеприимным хозяином! Молли пару минут наблюдала за моими попытками, потом сжалилась, подошла и ловко начала стелить сама. Взбила подушку, спихнула с ног ботинки и, как была, в одежде, завалилась в постель.

– Ой, все, – пробормотала она, едва открывая глаза. – Устала – не могу. Только не уходите без меня. Обещайте, что не уйдете.

– Когда проснешься, я буду здесь, – тихо сказал я, застыв около кровати.

– Вечно вы изворачиваетесь…

На секунду мне показалось, что она с невероятной проницательностью разгадала мой замысел. Я ведь нарочно сказал «буду здесь, когда проснешься» вместо «не уйду». Слова – ценный ресурс, и я всегда старался расходовать его с умом. Но кто может знать меня настолько, чтобы это заметить? Никто.

Хотелось оглядеть свою спину и проверить, как она там, но от этой идеи я отказался. Вдруг Молли проснется и застанет меня полуголым? Это будет совершенно неприлично. Да и без солнечного света отражение вряд ли будет четким… Пожалуй, иногда правду лучше не знать.

Я смотрел на мирно спящую Молли и думал: будь у меня больше времени, она бы, возможно, сумела полюбить меня. Но время было сейчас злейшим моим врагом: под вечер стало тяжелее дышать, вряд ли мне удастся долго протянуть.

Только одна вещь на свете могла бы мне помочь, и я не смог устоять перед соблазном. Если Ирландия – земля чудес, то мне особенно необходимо одно последнее чудо. Близость смерти толкает на поступки, которых в обычный день себе не позволишь.

На этот раз я вышел из комнаты через дверь: неуклюжий прыжок в окно мог разбудить Молли. Фаррелл и Фрейя уже спали, обнявшись, на матрасе, и я беспрепятственно добрался до конюшни. У Фаррелла, к счастью, не хватило сил сразу распрячь лошадей: он только отстегнул их от телеги и поставил отдыхать. Моя лошадь была по-прежнему оседлана, и я за поводья вывел ее наружу. Лошадь шла неохотно – не хотела отрываться от хрупанья сеном, – и я прошептал:

– Извини, старушка. Как только вернемся, я тебя сразу расседлаю, и ты отдохнешь. А пока что…

Влезть на лошадь, имея в распоряжении только одну руку, оказалось крайне сложно, но, когда ты полон решимости, никакие преграды не остановят. Забравшись в седло, я тихо выехал на дорогу, а там уже пустил лошадь во весь опор, кое-как сжимая поводья одной рукой и нелепо подскакивая. Трудно быть красивым наездником, когда весишь не больше собаки, но главное сейчас – как можно скорее добраться до места.

Ночь была безветренной, цветущие сливовые деревья застыли вдоль дороги, как вырезанные из бумаги. Потом начался и закончился Дублин – темно, лишь замок на холме ярко освещен факелами. Затем дорога пошла вдоль моря, и еще через час я был там, куда никогда больше отправиться не планировал: на руинах деревни Тилмароун, той самой, где веками хранился танамор. Той самой, что стала последним пристанищем для сотни восставших мертвецов, которые теперь наконец-то могли спать спокойно.

Я не был тут месяц, и за это время многое изменилось. Фаррелл, чей дом был неподалеку отсюда, развел великолепное цветочное буйство, которое даже в свете луны казалось прекрасным. Посреди цветочного моря лежал искусно обтесанный кем-то из местных валун. Я спешился, оставил лошадь пастись и прочел выбитую на камне надпись:

«Здесь покоятся все, чей вечный сон был потревожен 17 марта 1837 года. Спите мирно, мы храним о вас добрую память». Я коснулся камня и зашагал в сторону моря.

Маргаритка росла поодаль от прочих цветов. Я сразу заметил этот невзрачный розовый кустик – никому и в голову не придет, что под ним таится такое сокровище. «Роза царствует лишь летом, маргаритке – вечно жить»[2], – вспомнил я. Увы, к данному кустику это не относилось. Рассмотрев его ближе, я увидел: цветы засохли. Не опали – высохли, будто их решили сохранить для гербария. Уже предчувствуя недоброе, я опустился на колени и здоровой рукой начал рыть землю вокруг маргаритки. Танамора не было.

Он ведь лежал совсем неглубоко, я хорошо это помнил, я не мог его пропустить. Но мои почти бесчувственные пальцы нащупали лишь мягкую землю – и ни единого осколка зеленого мрамора.

Сам не знаю, на какое чудо, на какое сверхъестественное вмешательство я рассчитывал, но его не случилось. Фаррелл говорил правду, никакой злоумышленник не нашел бы танамор под неприметным цветком. Получается, земля и вправду его забрала. Я лег на землю, тоскливо глядя на увядшие цветы. Раньше мне казалось, что не страшно будет умирать, когда готовишься к этому событию так долго. Я ошибался.

Вернувшись домой, я исполнил данное лошади обещание – расседлал ее, тщательно обтер лежавшей в конюшне тряпкой и оставил жевать сено. К счастью, все спали: Молли даже позу не сменила, а значит, не узнает, что я отлучался на пару часов.

Я подбросил в камин еще дров, сел за стол и записал все события дня – повезло, что пострадала левая рука, а не правая. Когда небо за окном чуть посветлело, я разбудил Молли.

– Идем, – сказал я, с нежностью глядя, как она мило ворочается и трет глаза. – У нас еще есть время, но хочу кое-куда заскочить. Поедешь со мной?

– Куда угодно, – сонно пробормотала Молли и выпуталась из одеяла.

Уверен, Молли не имела в виду ничего такого, но как же романтично это прозвучало! Я невольно улыбнулся. Никто на свете не умел поднять мне настроение так, как Молли Маллоун, и за одно это она была достойна любви.

В Дублин мы въехали еще до рассвета. С четверть часа покружили по улочкам и остановились около традиционного ирландского дома из грубого камня. Бродя по городу в первые дни после падения империи Каллахана, я случайно зашел в один неприметный квартал, и эта вывеска произвела на меня впечатление. Сейчас я прочел ее вслух, надеясь, что она повеселит и Молли:

«Саймон Бойл. К услугам дам – по средам и пятницам, джентльменов – по вторникам и четвергам, но также для всех и в любое время по договоренности».

Молли вздернула бровь:

– Представить боюсь, что это за заведение.

– Мне тоже было интересно. На фасаде окон нет, так что я подглядел в окошко, которое выходит на задний двор.

– Блестящее поведение для графа, – проворчала Молли, но я уже тихонько стукнул дверным молотком и вошел.

Дверь мистера Бойла никогда не запиралась, он готов был принять страждущих в любое время дня и ночи. Понятия не имею, что об этом думали его жена и парочка милых детей, которых я несколько раз видел подглядывающими с лестницы. Отец, конечно, не разрешал им смущать клиентов, но я понимал их любопытство и всегда им подмигивал. Сначала они меня боялись – похоже, дети, как и лошади, остро чувствуют, если с тобой что-то не так, – но вскоре привыкли и даже приветственно махали мне руками.

Молли восторженно озиралась. А посмотреть тут было на что: в просторном помещении, занимавшем добрую половину первого этажа, были расставлены кресла, столики, зеркала. На стенах висели полки со склянками, баночками, а также многочисленными деревянными чурбанами в виде человеческих голов со сложными композициями из волос.

– Тут волосы причесывают! – догадалась Молли.

– Не только, милая леди, – ответил мистер Бойл, спускаясь по лестнице. – Мы можем все: приодеть, улучшить цвет лица, отбелить зубы, окрасить волосы или прибавить им пышности. Природа бывает жестока, и разумная помощь в исправлении результатов ее неудач отнюдь не постыдна. К нам приходят дамы и джентльмены, которые ценят приватность и скромность. Граф, рад вас видеть. Костюм, который вы заказывали, готов. В остальном вам все как обычно?

Великий человек! В мой первый визит он тактично спросил, не являюсь ли я одним из восставших мертвецов, «а если так – ничего страшного. Все, кто ходит ко мне, знают: нет в Дублине другого места, где столь надежно хранят самые необычные тайны». И ни один мускул у него на лице не дрогнул! Вот и теперь он мастерски притворился, что не замечает моего жалкого вида. Я и не думал, что столь безупречные манеры можно встретить у человека простого происхождения, но жизнь не переставала меня удивлять.

– Все как обычно, благодарю. И, мистер Бойл… Помните, когда я впервые пришел и вы еще не знали, кто я, вы предложили мне чаю с печеньем? Предложение еще в силе?

– Безусловно.

– Тогда моя спутница, думаю, рада будет им воспользоваться.

Я несколько раз видел, как красиво здесь угощают. Потому и позвал сюда Молли – хотел подарить ей немного праздника в свой последний день. Мне так хотелось провести с ней как можно больше времени! Бойл сделал знак рукой, хотя в комнате никого, кроме нас, не было, – и минут через пять, которые мы провели, беседуя о погоде, зашла женщина с подносом. Расставив на одном из столиков дымящийся фарфоровый чайник, сливочник, чашку, масленку, джем и многоярусное блюдо, полное булочек, она удалилась.

– Приятного аппетита, юная леди. – Мистер Бойл учтиво поклонился. – А мы с графом займемся примеркой.

– Сколько из этого мне можно съесть? – прошептала Молли, завороженно глядя на угощение.

– Сколько хотите. Это все для вас.

Мы отправились в примерочную, но я до последней секунды оглядывался. Молли никогда не смотрела на меня так, как на джем, булочки и чайник, и все же подарить кому-то такое счастье – волшебно.

Соседнее помещение изобиловало диванчиками и вешалками с длинными рядами нарядов. Тут же располагалась примерочная – уютная комнатка без окон, чтобы никто не смог подсмотреть с улицы. Бойл снял с меня сюртук, жилет, брюки, рубашку (эти встречи нравились мне еще и потому, что не нужно было думать, как расстегнуть и застегнуть пуговицы) и вздохнул. В устах столь сдержанного человека даже это звучало красноречиво, и я спросил:

– Насколько все плохо? – Бойл молчал. Видимо, разглядывал рану у меня на спине. – Давайте без обиняков, все как есть.

– Весьма плохо. У вас какое-то… Какое-то темное пятно на спине, покрывает почти весь правый бок до поясницы. Неровное и…

– Жуткое. Знаю. Меня ранили, а в моем состоянии это… Я бы сказал, фатально.

Я удрученно осмотрел свое тело. Сейчас, когда я стоял здесь в одних панталонах, обмануть себя было невозможно. Это тело отслужило свое, его уже не спасти: обтянутый кожей скелет, каждое ребро видно. Я содрогнулся и уставился в стену.

– Думаю, это наша последняя встреча, – сказал я. – Надеюсь уйти с нее очень красивым.

– Не сомневайтесь, граф. Для нашего заведения честь одевать вас.

Я улыбнулся. Не думал, что такое великолепное обслуживание можно получить за пределами Лондона, но Ирландия была полна сюрпризов. А потом улыбка сползла с моего лица, потому что раздался голос Молли:

– Какой же вы прожженный лгун! Вы мне сказали, у вас кости не заживают, но это не опасно! А про дыру у себя в спине рассказать не собирались?

Молли стояла в дверях и в ярости оглядывала меня: полуголого, жалкого, как ощипанная курица.

– Сюда нельзя, – выдавил я.

Закрыться первой попавшейся тряпкой или выйдет еще хуже? Нет уж, не буду: джентльмен никогда не суетится.

– Вы умираете, так? Эта штука на вашей спине выглядит хуже некуда. – Гнев на ее лице был поистине пугающим. – Сколько вам осталось?

– Почти уверен, что доживу до вечера.

– Почти уве… Да чтоб вам провалиться! – Молли швырнула в меня недоеденной булкой, которую держала в руке. Я едва успел увернуться. – А знаете что? Пойду чайку попью! Если умрете до конца чаепития, не трудитесь мне сообщать!

Когда гневный топот за дверью стих, я уныло глянул на мистера Бойла. Он тактично делал вид, что раскладывает образцы тканей на столе, а кусок булки как бы ненароком забросил носком ботинка под шкаф.

– Уверен, вам все понравится, – как ни в чем не бывало сказал мистер Бойл и снял костюм с вешалки. – Посмотрите, какая модная ширина воротника! Мои работники очень старались.

Он помог мне надеть плотную изумрудно-зеленую рубашку, бархатный жилет более темного оттенка (я приоделся в цвет Ирландии!), серые брюки и такой же сюртук. Я одобрительно оглядел себя. Прекрасно! Черный наряд был хорош, но утро я встретил с мыслью, что недопустимо являться в нем на помолвку.

Мы вернулись в главный зал, который мистер Бойл на французский манер называл салоном. Молли зыркнула на нас, не переставая жевать булочку. Я сел в свое обычное кресло подальше от зеркал и предоставил мистеру Бойлу заняться моим лицом.

– Так вот куда вы до рассвета иногда уезжали, а потом таким свежим являлись… – протянула Молли, явно желая меня задеть. – Мама считала, вы брата своего ищете, а я что-то такое и предполагала.

Я промолчал, чувствуя, как под кистями и пальцами мистера Бойла мое серое заострившееся лицо превращается в нечто более-менее приличное. В перерывах между визитами сюда я поддерживал этот образ с помощью пудры нескольких оттенков, которой меня снабдил мистер Бойл, но, конечно, мне было далеко до мастера. Он уложил мне волосы щипцами, опрыскал духами. Все время, пока он работал, я кожей чувствовал обжигающий взгляд Молли – хотелось одновременно спрятаться и придвинуться ближе.

– Ну как? – спросил я, когда мистер Бойл закончил.

– Идеально. В гробу будете смотреться что надо, – злорадно ответила Молли.

Мне захотелось уколоть ее в ответ.

– На помолвке своей матери ты в этом же платье будешь?

Она оглядела свое мятое коричневое платье, в котором ходила весь вчерашний день, а потом еще и спала.

– Я его поглажу. Это мое самое нарядное, второе не такое красивое.

Мы с мистером Бойлом одновременно издали печальный вздох любителей красоты, столкнувшихся с правдой жизни.

– У вас что-нибудь найдется? – спросил я. – Готовое, не на заказ.

– Сейчас подберу, – кивнул мистер Бойл и вышел из зала.

Здесь шили и мужскую, и женскую одежду, что было весьма необычно и даже, пожалуй, скандально. Видимо, как и в случаях с внешностью, сюда обращались те, кто по разным причинам стеснялся идти к обычному портному. Мистер Бойл, с бесконечным терпением относившийся к несовершенству человеческой природы, был подпольным королем Дублина во всех вопросах, касавшихся красоты.

Он вернулся с прелестным бледно-желтым платьем, достаточно нарядным для праздника, достаточно простым для будней. Я одобрительно кивнул: вот что значит человек с тонким вкусом! Хромая, подошел ближе – и обрадовался, заметив по вороту узкую полосу вышивки в виде цветов.

– «Есть ива над потоком, что склоняет Седые листья к зеркалу волны; Туда она пришла, сплетя в гирлянды Крапиву, лютик, ирис, орхидеи», – процитировал я Шекспира.

– Никаких гирлянд из крапивы мне не надо, – горько ответила Молли. – Кто вообще такую глупость придумал? Они колются!

На платье она едва взглянула, смотрела на меня угрюмо и осуждающе, и я невольно подумал, что Молли нравится мне куда больше, чем я предполагал. Возможно, в мире романов мисс Остин у меня ушли бы годы на то, чтобы это понять, но мне осталось так мало провести на этом свете, что думать и чувствовать приходилось гораздо стремительнее. Неужели я правда влюбился в крестьянку? Похоже, что так. Даже если причина в том, что она единственная девушка на свете, с которой я перемолвился больше чем десятью фразами. Я судорожно глубоко вдохнул, но приятного ощущения, когда воздух наполняет легкие, не почувствовал. Мы бы еще долго так стояли, но неизвестно откуда взявшаяся женщина решительно взяла Молли под руку и увела примерять платье.

– Ты знаешь мерки своей матери? – торопливо спросил я, когда они уже были в дверях.

– Да уж ясное дело, знаю. Мы всегда друг другу одежду помогаем шить. А чего?

– Мистер Бойл, сможете перешить что-то из уже имеющейся одежды в платье для помолвки и свадьбы весьма взрослой и незнатной дамы? Мы уже спешим, но Молли подскажет вам размеры.

Я выгреб из кармана своего старого жилета пять фунтов, которые заготовил для Глории, и вручил ему. Мистер Бойл тактично молчал, и я понял: видимо, маловато. Прибавил оставшиеся у меня три фунта. Прийти на собственную помолвку в том, что сшила Фрейя, – преступление, так что нет на свете лучшего способа истратить последние деньги.

– Почти все, что у нас сейчас есть, шилось на заказ, но… – задумчиво протянул мистер Бойл.

Он направился в комнату, где висели наряды, и на этот раз я увязался за ним. Отверг все, что он предложил, и снял с вешалки неброское темно-розовое платье с длинными рукавами.

– Вот это.

– Увы, оно сшито на заказ.

– И когда его заберут?

– Послезавтра.

– Значит, у вас будет время сшить такое же. Прошу, мистер Бойл, это для матери моей… моей… в общем, девушки, которая пришла со мной. Ее мать влюблена, ей сорок пять, благодаря вашему платью она почувствует себя королевой на собственной помолвке. Не все осознают, как много значит одежда, но мы-то с вами понимаем, верно?

Так и знал, что его доброе сердце дрогнет! Он кивнул, а тут еще из соседней комнаты выскользнула Молли в новом платье, став лучшим подтверждением моих слов.

Я не хуже мистера Бойла знал, что одежда – могущественное боевое оперение. Желтое платье было обманчиво простым. Не слишком открытый ворот, не слишком пышные рукава, будто портной пытался стереть границу между нарядом знатной барышни и платьем простолюдинки. Какой прекрасный образ для Молли! Работница мистера Бойла причесала ей волосы – собрала в аккуратный узел на затылке, но не стала укладывать модные локоны у лица, превращая Молли в кого-то, кем она не являлась. «Если бы на свете были женщины-сыщики, такой образ подошел бы ей идеально», – восхищенно подумал я. Молли глядела на меня все так же мрачно – подарком ее задобрить не удалось, – зато работница, стоящая рядом, сияла, довольная своей работой. Я слегка поклонился ей, и та со смущенной улыбкой скрылась.

Молли сердито топталась в дверях, пока я не сказал:

– Ты очень… очень хорошо выглядишь. – Я торопливо отвернулся и подошел к лежащему на столе розовому платью. – Тут нужна твоя помощь. Подскажи мистеру Бойлу, как подогнать его для твоей матери. Умоляю, только не спорь.

Молли коротко глянула на меня, но все же подошла и начала выдавать инструкции.

– Ну, это… Вот тут сделайте, чтоб вот так было. Да покороче немного, мама у меня пониже этой леди, для которой платье, запнется еще. И рукава бы расставить чуточку, плечи у нее сильные…

Воистину чудесное мгновение: ловкие движения портновского мела, хриплый от волнения голос Молли, утренний свет, льющийся из окна на розовую ткань! Дышать мне сегодня было тяжелее, чем вчера, омертвение неуклонно двигалось к сердцу, и оттого я особенно ценил любую маленькую радость.

Когда наметки были сделаны и одобрены, я продиктовал адрес, по которому надлежало сегодня же прислать готовое платье, поблагодарил мистера Бойла, и мы с Молли вышли. Как раз вовремя: день уже разгорелся вовсю, и на солнечных улицах царило оживление. Мальчишки-газетчики носились во всех направлениях, ловя спешащих по делам прохожих и громко выкрикивая заголовки.

Я выхватил у одного из мальчишек свежий номер. Заплатить было нечем, и мальчишка возмутился, но я оскалил свои давно потерявшие белизну зубы и зашипел. Это было не очень-то достойно джентльмена, зато эффективно. Как я и предполагал, дети чувствуют подвох не хуже лошадей. Мальчишка пару секунд пялился на меня, потом взвизгнул и умчался, только пятки засверкали. Я как ни в чем не бывало развернул свежую газету. Большая статья Робина («Что скрывают в доме барона Дигсби?») начиналась на первой полосе и переходила на следующий разворот – не пропустишь. Крохотная заметка, которую мы попросили добавить в газету, обнаружилась на второй странице в отдельной рамке. Я прочел ее вслух, чтобы и Молли могла насладиться силой печатного слова.

Большую статью я читать не стал, но беглый взгляд показал, что Робин не зря так старательно записывал в свою книжечку каждую деталь. Он описал особняк, убитого горем барона, наглых слуг, богатую обстановку, неизменную с начала века, – все очень живо и хлестко, явно давая понять, что предательство принесло барону богатство, но не счастье. Я достаточно долго читал эту газету, чтобы оценить смену стиля, обычно весьма ровного и пресного. На месте владельцев этого издания я бы уже давно спустил Робина с поводка и дал ему больше работы, несмотря на отсутствие любви к пабам и собачьим бегам. В общем, я не стал читать его статью Молли – написано было очень хорошо, зачем же прибавлять сопернику выигрышных очков?

В любом случае главное для нас заключалось в коротенькой заметке, и, если убийца не глухой, мимо криков мальчишек-зазывал в это утро он не пройдет. Обязательно купит свежую газету и – мы с Нэнси очень на это надеялись – поймет намек: газетчик как-то разнюхал, что убийство совершила не та сестра, а значит, и наказал он не ту. Выманит ли это его, заставит ли прийти, когда она будет ожидать посетителей в гостиной, а двери будут открыты для всех? Или он все же решит подождать с расплатой до следующего семнадцатого числа? Или ему все равно? А может, он и вовсе не читает газет? В одном можно не сомневаться: убийца грамотный. «На добрую память дорогому Кирану». Я сжал зубы. Правда выяснится сегодня, ну а если не выяснится, Молли продолжит то, что я начал, и доведет это до конца.

– Вдруг не сработает? – тихо спросила Молли, похоже, думавшая о том же.

– Должно сработать. Он убивает из жажды справедливости – безумной, но в своем роде логичной. Нам с Нэнси кажется, ему будет невыносимо, что он убил не ту, и он постарается исправить свою ошибку.

– «Нам с Нэнси кажется», – противным тоненьким голосом, очевидно, задуманным как пародия на голос дочери барона, передразнила Молли.

Но план и правда был хорош! Только один читатель разглядит в этой заметке скрытый намек. Глория знала убийцу, но ведь наверняка у нее были знакомые и вне дома барона. Бывшие хозяева, жених и его семья, другие слуги, да мало ли кто еще! Газета поможет нам расширить круг поиска.

Барон, конечно, никого к себе не приглашал, но я, диктуя текст Робину, подумал о том, что пора бы городу простить потерявшего дочь старика за то, что с его помощью добрых сорок лет назад взяли город. Вообще-то мы, британцы, совсем не так плохи! Нас представляют на этом острове в превратном свете, а мы ведь принесли в Ирландию свет культуры, образования и прогресса. Я сложил газету и бросил на порог ближайшего дома.

Колокол на одной из городских колоколен пробил девять раз, и я забрался в экипаж: уже приноровился держаться одной рукой. Пока ты хоть немного жив, кажется, ко всему можно привыкнуть.

– Гони к барону. – Я развалился на скамейке, глядя, как Молли в новом платье карабкается на козлы. – У меня будет самая нарядная возница в городе!

Лиам впустил нас без вопросов, но на меня глянул тревожно и хмуро – похоже, все еще боялся, что я буду отбивать у него Нэнси. Я самодовольно хмыкнул: как лестно, что Лиам боится соперничества, даже когда я не в лучшей форме!

Чтобы не повторилось фиаско на земляничном празднике, когда убийца нанес удар прежде, чем мы успели хоть что-то сообразить, мы явились почти за час до обозначенного в газете времени. В особняке все было по-старому. Тихо, пусто, просто дом родной. Круг замкнулся, и я заканчиваю свой путь восставшего мертвеца почти там же, где начал, – в доме с громоздкой мебелью, пыльными шторами и головой оленя на стене (которую Робин в своей статье не упустил шанса назвать символом Ирландии, павшей от рук безжалостных убийц).

Лиам провел нас в знакомую гостиную. В камине жарко пылал огонь, и Молли радостно бросилась к нему: похоже, новое платье оказалось не очень-то теплым.

– Нежаркий сегодня денек, верно? – спросил я у Лиама.

Вообще-то я не чувствовал ни жары, ни холода, но что может быть безобиднее, чем беседа о погоде?

– Нежаркий, – кивнул Лиам, с подозрением глядя на меня. – Мисс Нэнси прочла мне вслух из газеты, что холод к нам надвигается с самого дальнего севера.

– Мисс Нэнси читает газеты? – удивился я.

– Мисс Нэнси читает все, – гордо ответил Лиам. – Она очень образованная.

– Даже странно, что ей при этом нравишься ты, – фыркнула Молли, протягивая руки к огню. – Образованные господа редко интересуются простаками вроде нас с тобой.

– Для некоторых тонких душ сам человек поважнее, чем грамотность или титулы, – с вызовом ответил Лиам.

– «И мир, где есть душа такая, уж не пустыня для меня», – весело процитировала Нэнси, входя в комнату.

Я обернулся и невольно оробел от ее красоты. Вчера я видел ее убитой горем, но сегодня она, похоже, была преисполнена надежды разоблачить убийцу сестры. И, подобно мне, приоделась по такому случаю, как на праздник.

Черное платье с открытым воротом и темным кружевом было мало похоже на траурное, оно изумительно подчеркивало ее тонкую талию. В ушах сверкали серьги с бриллиантами. Кто бы сегодня ни явился к ней в дом, Нэнси Дигсби готовилась встретить его во всеоружии. Я бросил короткий взгляд на Молли и успел поймать на ее лице неприязнь. Похоже, даже ей была не чужда зависть к тем, кто богаче и красивее.

Мы еще накануне обсудили, как следует действовать: Нэнси будет ждать визитеров, а поскольку вряд ли придет кто-то, кроме убийцы, мы втроем заранее услышим, как он приближается, и будем готовы. В качестве оружия у нас имелись увесистые кулаки Лиама, тяжелое пресс-папье, которое Молли взяла с камина, да мое умение заговаривать зубы.

И тут в наши планы внезапно вмешался барон.

– Дорогой граф, вы здесь! Как я рад вас видеть!

Он зашел в комнату помятый, осунувшийся, во вчерашней одежде, будто вовсе не спал. Глаза красные, спина сгорблена. Вчера я решил, что гибель дочери его мало тронула, – но, видимо, барон просто старался держать лицо при любых испытаниях, прямо как мой отец. Его дрожащие руки, седая щетина на щеках и печальный, измученный взгляд ясно говорили, что хоть кому-то на этом свете не хватает Элизабет Дигсби. Я пообещал себе, что не дам ему потерять и вторую дочь.

– Папа, тебе нужно отдыхать, – всполошилась Нэнси, бросаясь отцу навстречу. – Я же говорила, сегодня я справлюсь сама, а ты можешь побыть у себя!

– Нет, все хорошо, – забормотал барон, шаркая в сторону камина. – Я услышал голос голубчика графа и рад буду с ним поболтать. Лиам, подай чаю.

Я вздохнул. Бедняга не желал расставаться с мечтой выдать дочь за британского аристократа. В свете истории виконта, которую я услышал вчера, его мечта стала казаться мне не такой уж привлекательной. Нэнси и Лиам влюбленно посматривали друг на друга, и меня это до сих пор шокировало, но я верил в искренность их чувств.

В этой гостиной за Нэнси присмотрят столько пар глаз, что у убийцы не будет ни единого шанса. Главное – чтобы он хоть чем-то выдал себя, и тогда мы поймем, кто он такой.

Граф опустился в то же кресло, где сидел вчера. На Молли, по-прежнему гревшую руки у камина, даже внимания не обратил: все еще думал, что она моя служанка, а слово «слуга» превращает человека в невидимку не хуже, чем волшебный плащ.

– Прошу к чайному столу, граф, – рассеянно пригласил барон.

Он указал мне на громоздкий старинный стол в стороне от камина. Вокруг него стояли диван и четыре стула с изогнутыми спинками – этот гарнитур был рассчитан на куда большее число гостей, чем бывало в этом доме. Я выбрал стул, с которого лучше всего видно дверь. Нэнси, наоборот, села туда, где не будет привлекать внимания: на диван в углу, отгороженный от остальной комнаты камином. Весьма умно: тот, кто придет сюда ради нее, невольно станет искать ее взглядом и пытаться подойти ближе. А нам легче будет ее защитить.

Лиам внес поднос с чаем и расставил чашки. Я позволил ему налить и мне, но пить, конечно, не стал. К сожалению, от внимания барона это не укрылось.

– Если этот сорт чая вам не по вкусу, у нас есть и другие. Лиам, сходи-ка за…

– Нет-нет, благодарю, – торопливо перебил я. – Я немного приболел, и даже чаю не хочется.

Барон присмотрелся и, кажется, впервые заметил мою клонящуюся вниз и вправо голову. Похоже, мистер Бойл славно надо мной потрудился.

– О, бедный юноша, – прошептал он с неожиданным сочувствием. – Как это больно, когда молодые и сильные вдруг… вдруг…

Он прижал дрожащую руку к глазам, и я немедленно встал и подошел к нему.

– Мне очень жаль вашу дочь, – тихо сказал я, опустившись в ближайшее к нему кресло. – Уверен, Элизабет была замечательной.

– Вы даже не представляете… Она была солнцем, лучи которого согревали нашу семью! Что будет со мной без нее?

Барон обхватил себя за локти, и я подался ближе, пытаясь утешить его хотя бы взглядом. Вчера он показался мне самодовольным тираном, который думает лишь о титулах, – но, как и в случае с моим отцом, внешность оказалась обманчива. Отец выдворил нас с Беном из дома совсем маленькими, чтобы защитить от влияния танамора, а барон, наверное, и правда верил, что брак с богачом сделает дочерей счастливыми. Если бы только наши матери были с нами, они бы… А кстати, о матерях.

– Ваша супруга, должно быть, скончалась… – неуклюже начал я.

Краем глаза покосился на остальных. Лиам стоял у стены, прямой, как палка, и всем своим видом показывал, что он всего лишь слуга и даже не смотрит на хозяйку. Нэнси рассеянно звенела ложкой в чашке с чаем, но не сделала ни глотка. Молли замерла около шкафчика со стеклянными дверцами, где были расставлены изящные безделушки. Я решил было, что она их разглядывает, потом сообразил: изучает свое отражение, поворачиваясь так и эдак в новом платье, чтобы поймать лучи солнца. Меня это растрогало.

– Моя супруга? – переспросил барон, словно с трудом вспомнив, о ком речь. – А! Нет, она, к сожалению… Увы… Покинула нас.

Говоря это, он кивком указал на небольшой семейный портрет на стене: мужчина, в котором с трудом можно было опознать барона (моложе, бодрее, ни одного седого волоса), женщина (прелестная блондинка) и две девочки (одинаковые, но все же разные: одна смотрела на художника застенчиво, вторая – угрюмо и прямо).

Ну «покинула» ведь и значит «скончалась», верно? Бессмысленный ответ, но я решил, что это вполне объяснимо, учитывая скорбь барона. Лучше не напоминать ему о других смертях в его семье. Я как раз собирался заговорить о чем-нибудь легком, вроде погоды или цвета обоев, когда вдалеке зазвенел колокольчик.

Мы все навострили уши. Часы на каминной полке показывали без двадцати десять. Неужели убийца в таком нетерпении, что явился раньше срока?

Лиам поспешил к двери. Вчера он сказал нам, что договорится с дворецким: кто бы ни явился, Лиам откроет сам. Похоже, он воображал, что убийца начнет потрясать ножом еще перед воротами, и ему немедленно представится случай героически спасти любимую. Я взглянул на него с завистью. Лиам – сильный малый, а Нэнси – хрупкая фарфоровая принцесса, так что шансы на ее героическое спасение у него есть. То ли дело мы с Молли, она – как пышущая здоровьем деревенская лошадка, и я, неспособный даже собственную голову прямо держать.

– Кто мог прийти? Мы никого не ждем, – пролепетал барон. – Похороны моей бедной девочки только завтра, и поверенный прислал записку, что отвезет нас туда. Неужто он решил зайти лично?

Бедняга барон, как же его не любят в этом городе! С ним что, и собственный поверенный общается письменно, чтобы пореже ходить в дом предателя? Погруженный в эти размышления, я не сразу сообразил, что шаги, которые приближались к гостиной вместе с размеренным тяжелым шагом Лиама, вряд ли принадлежат убийце. И правда: в гостиную зашла старушка, которую невозможно было заподозрить в том, что она улепетывала от меня на празднике, а потом ударила ножом в спину. Старушка восхищенно оглядела гостиную, заметила барона и отвесила ему низкий поклон.

– Барон Дигсби? Ой, вы тоже прямо тут! Очень, очень жалко было услышать про вашу дочурку, – начала она с сильным ирландским акцентом. – Я и сама сына потеряла когда-то. Теперь вот поддерживаю других бедных женщин, которые потеряли детей. Подайте немного нашему обществу несчастных матерей!

Я удивленно поднял брови. Как она стремительно перешла к делу! Мне не пришло в голову, что после нашей с Робином заметки сюда могут явиться охотники за легкой наживой. Откуда вообще эта женщина узнала о приемных часах, не может быть, чтобы она читать умела!

– Благодарим, что поддержали нас в нашем горе, – твердо сказал я и поднялся ей навстречу. – Лиам вас проводит.

Старушка глянула на меня с подозрением: красивый наряд и умело подкрашенное лицо не скрыли от нее то, как я покорежен, – нога волочится, рука не работает, про голову лучше и не упоминать.

– Нет, мой друг, ну что вы. – Барон коснулся моей левой руки, висящей вдоль тела. – Пусть бедная женщина подойдет.

Я замер от ужаса: вот сейчас он поймет, что я мертвец, на мне ведь нет перчаток! Но барону, видимо, холод моей руки показался знаком волнения. Старушка зашаркала к его креслу, и барон, не обнаружив ничего в своих карманах, подошел к каминной полке, открыл деревянную шкатулку и протянул ей полфунта. Чрезмерно щедрое пожертвование!

Старушка благодарно забормотала и удалилась в сопровождении Лиама, продолжая кланяться.

– Ей было очень жаль услышать про мою дочурку, – зачарованно выдохнул барон и вернулся в свое кресло.

А колокольчик у ворот тем временем опять зазвонил. В ближайший час явилось не менее десятка предприимчивых визитеров, которые бурно сочувствовали горю барона и под самыми разными предлогами просили денег. Я всех подозрительно оглядывал, убеждался, что никто не делает попыток подойти к чайному столу, за которым по-прежнему сидела Нэнси, и продолжал наблюдение. Вначале я чувствовал себя виноватым в том, что из-за статьи все подряд тянут из барона деньги, но тот, похоже, был глубоко тронут их фальшивым сочувствием и не замечал подвоха. Наоборот, ободрился, расправил плечи и с нетерпением ждал, когда колокольчик зазвонит снова.

Ровно в одиннадцать Лиам с недоумением на лице ввел в гостиную Робина. Барон легонько нахмурился, но, похоже, так и не вспомнил, где видел этого человека, и с готовностью поднялся навстречу. Робин удивленно оглядел нас всех и промолчал.

– Вы сочувствуете моему горю? – подсказал барон, не дождавшись.

– Хм, да. Честное слово, да, – кивнул Робин, взглядом спрашивая нас, что происходит и почему тут барон, которого быть не должно.

– А вы кого поддерживаете? – поинтересовался барон и заранее открыл шкатулку с деньгами.

– Я?.. – Робин растерялся было, но тут же дерзко выпятил подбородок. – Независимость Ирландии. Главная беда нашей страны – англичане, все остальное поправимо.

Барон заколебался, но, похоже, в этот день его сердце было распахнуто навстречу любой нужде.

– Вот вам фунт, голубчик. – Он сунул деньги Робину в руки. Тот удивленно присвистнул. – Хоть и не могу с вами согласиться. Я считаю, при британцах наш остров достигнет невиданного доселе процветания. Но и вас тоже понимаю. Мне искренне жаль, что я всех так расстроил, передайте своим соратникам: я никогда не мыслил зла горячо любимой родине. Все, что я делал, было ради лучшего будущего.

– Ладно… – неуверенно протянул Робин. Рука у него дернулась к жилетному карману, откуда торчала записная книжка, и я усмехнулся: похоже, он мысленно уже строчил новую статью. – Граф, как улов?

В ответ на его вопросительный взгляд я покачал головой.

– Рыба сегодня не клюет, – ответил я.

Не стоило при бароне обсуждать то, что мы сделали из его единственной дочери наживку.

– Ступайте, голубчик, ступайте, – нетерпеливо сказал барон. Он, похоже, ждал новых гостей.

Я был бы не против, чтобы этот голубчик ступал отсюда как можно дальше, но Молли так искренне обрадовалась, когда он явился, что я дрогнул и решил быть великодушным.

– Просто сядьте где-нибудь, барон даже не заметит, – шепотом сказал я, шагнув к Робину поближе.

Тот с готовностью кивнул и сел на диван как можно дальше от барона. Молли немедленно села рядом с ним, и они начали болтать вполголоса, словно старые добрые друзья.

Я было приуныл, но тут же навострил уши при виде следующего визитера. Это был бородатый мужчина, одетый так, будто целыми днями таскает с места на место тяжелые грязные предметы. На поясе у него висели толстые кожаные перчатки. Может, в одной из них спрятан нож? Я бросил взгляд на Лиама, который его привел. Тот, похоже, и сам готов был броситься на гостя, как лев. Но гость на Нэнси и не взглянул.

– Что, не принесли тебе счастья британские денежки? – угрюмо спросил он, буравя барона взглядом. – Так тебе и надо, заслужил. Мои дети, кстати, живы-здоровы.

Он плюнул на пол, развернулся и вышел. Я покосился на Молли и Робина. Оба глядели вслед посетителю с осуждением: даже страстные защитники ирландской независимости понимали, что говорить такое скорбящему отцу – жестоко, а благородство должно стоять выше политических убеждений. Барон, который заранее поднялся гостю навстречу, едва не сел мимо кресла, и я торопливо захромал ему на помощь.

Я помог ему сесть и сам присел рядом. Следующие несколько просителей были полны сочувствия и немного успокоили барона, а когда к полудню их поток начал иссякать, он, кажется, уже слишком устал, чтобы расстраиваться.

– Папа, ты бы прилег, – сказала Нэнси, которая почти не двигалась уже два часа.

– Нет, нет, я буду здесь, – сонно пробормотал барон и ласково похлопал меня по руке.

Тут снова зазвенел колокольчик, и Лиам выскользнул из комнаты. Через несколько минут он вернулся в сопровождении того, кого я точно не ожидал здесь увидеть. Детектив Мур замер в дверях и настороженно оглядел всех. Барон при виде его вцепился в подлокотники кресла.

– Я прочел газету, – объяснил детектив в ответ на его испуганный взгляд и с вызовом сунул руки в карманы потертых брюк. – Как только моя смена закончилась, решил проверить, что здесь происходит.

– Вы о чем? – пролепетал барон.

Мур уже открыл рот, чтобы рассказать о заметке, но тут Нэнси вскочила со своего места, подошла к детективу и нежно защебетала:

– Думаю, нам всем нужно выпить чаю! Лиам, принеси, пожалуйста. Проходите, детектив, мы вам так рады!

И снова я не мог не порадоваться предусмотрительности Нэнси: нам пригодится человек, который не понаслышке знает, что такое расследование. Нэнси еще раз просительно улыбнулась Муру и вернулась на свое место.

Мур заколебался, но все же кивнул барону, который на него тревожно поглядывал, вразвалку прошел в дальний угол, где стояло старое удобное кресло, и с размаху упал в него. Я не выдержал, приблизился к Муру, сделав вид, что рассматриваю картину на стене, и тихо сказал:

– Я все знаю.

– Что именно?

Я попытался подмигнуть, но мышцы моих глаз уже были не способны на это, так что пришлось сказать словами:

– Что вы прикрыли убийство виконта и за это получили должность.

Приятно было видеть, как он изменился в лице. Сегодня день, когда все маски должны быть сорваны, так что мне хотелось сорвать маску и с него. Какое-то время мы смотрели друг на друга.

– Меня ваши старые делишки не интересуют, не беспокойтесь, – негромко сказал я. – Но если знаете что-то об убитых женщинах, скажите сейчас.

Я надеялся застать его врасплох, и у меня, судя по всему, получилось. Мур выглядел одновременно пристыженным, испуганным и злым. Шея и щеки покраснели, руки на подлокотниках кресла сжались в кулаки.

– Не знаю я ничего, – огрызнулся он.

– Ладно, – сжалился я. – Мы тут все на одной стороне: охраняем мисс Нэнси. Написали заметку в газету, чтобы приманить убийцу.

– Думаете, убийца просто явится с ножом наперевес?

Я был в этом уже не так уверен, как утром, но отказывался смириться с поражением. Нельзя терять надежду, когда времени осталось так мало.

– Сегодня даже не семнадцатое число! – продолжал Мур.

– Знаю, знаю, – кивнул я и отошел, пока он окончательно не подорвал мою веру в успех.

Часы пробили полдень. Поток посетителей иссяк, но я сделал всем знак ждать: вдруг убийцу что-то задержало? Экипаж застрял в канаве, отвлекли на работе, потерял нож, да что угодно могло случиться! Служанка с мрачным лицом внесла поднос со свежим чаем, расставила чашки и блюдо с булочками. Мур все с тем же подавленным видом сидел поодаль, Нэнси любезно указала ему на чашку свежего чаю, но он мотнул головой и не подошел к столу. Молли с Робином продолжали шушукаться, что меня ужасно сердило: да какие у них могут быть общие темы для разговоров?! Барон растерянно озирался, словно только что заметил, сколько народу толпится в гостиной: я, Нэнси, Молли, Робин, Мур, Лиам.

Я неподвижно стоял у камина и смотрел на часы. Четверть первого. Никто больше не приходил: все, кто хотел вытянуть у скорбящей семьи денег, были весьма пунктуальны.

Нэнси тем временем позвала к столу и отца. Барон с кряхтением пересел на диван, выпил чашку и уснул там же. Пользуясь тем, что он этого не видит, Нэнси предложила чаю с булочками Робину, а потом и Молли. Те с удовольствием согласились – видимо, все живые проголодались, пока тянулось ожидание.

Чаепитие было таким мирным, что я заскучал. Как бездарно я трачу свой последний день! Стрелки показали половину первого, и я едва ли не с облегчением посчитал свою идею провалившейся. Сделал все, что мог. Пора погулять на помолвке матери Молли и упокоиться с миром. Наивно было думать, что разоблачить убийцу так легко.

– Долго нам тут еще сидеть? – спросил Робин. Похоже, не я один решил, что ждать больше нечего. – По-моему, вы переоценили силу печатного слова, граф. Мне пора в контору, работать над новыми историями на волне своего триумфа. Конечно, мог бы получиться отличный материал, но мы, похоже, зря время теряем.

И правда, если преступник еще не явился, значит, он и не собирался сюда вовсе. Я разочарованно опустился на стул, а Робин, наоборот, встал и направился к двери.

– Мне… Мне нехорошо, – вдруг пробормотала Нэнси. – Это, должно быть, от волнения, но такой… такой странный вкус во рту, и…

Она захрипела, отчаянно сжав платье на груди. Она и так была бледной, но сейчас побелела совсем. Я посмотрел на нее, на чайную чашку, из которой она пила, и от страха мне стало совсем худо. Все это время я ждал, что явится кто-то с ножом, но ведь Кирана отравили, и, похоже, запасы яда у убийцы еще не закончились.

Я торопливо поднялся, не зная, что делать. Все засуетились, бросились к Нэнси, опередив меня, и через секунду я уже не видел ее за лесом рук и спин. Темные дела должны вершиться во тьме, невыносимо ждать ужасов в майский полдень, в нарядной гостиной, залитой ярким светом. Я сглотнул, хотя никакой слюны у меня давно не было. За окнами стоял чудесный солнечный день, свет играл на чайных чашках, на безделушках в шкафу.

Все суетились вокруг хрипящей Нэнси и поэтому не заметили то, что увидел я как раз потому, что пробиться к ней не мог. Под чайным столом прямо в полосе солнечного света валялся мятый листок бумаги. Я поднял его, едва не завалившись на пол от резкого движения, и замер. Все тем же прекрасным почерком, которым была подписана книга для Кирана, там было выведено:

Я был так растерян, что не сразу понял: если Нэнси отравили здесь и сейчас, получается, что… Что неуловимый убийца все время был с нами. И сейчас он находится в этой комнате.

Записка выпала у меня из рук. Робин поднял ее, прочел вслух, и в комнате воцарилось молчание, нарушаемое лишь тяжелым дыханием Нэнси.

– Рехнуться можно, – выдохнула Молли, и я был с ней полностью согласен.

Лиам опрометью бросился к двери в коридор, но Молли догнала его и яростно дернула обратно.

– Ты не слышал? Нельзя выходить!

– Ей надо помочь! – вскрикнул Лиам.

Губы у него прыгали, глаза остекленели от ужаса.

– Вы знаете, чем ее отравили? Вот и мы нет, – процедила Молли, продолжая удерживать его на месте. – Думаю, надо делать, как велено в письме. Мистер Гленгалл сейчас все быстро решит.

– Джон, сейчас половина первого, у вас полчаса. Вы уже кого-то подозреваете? – азартно спросил Робин и полез за своей книжкой.

От всех этих криков барон проснулся и испуганно уставился на дочь.

– Нэнси, что ты… Что? – выдохнул он, протягивая к ней руки.

Я сжал виски. Как глупо! Если убийца хотел отравить Нэнси, он мог сделать это куда незаметнее. Но письмо… Он словно хочет, чтобы его поймали, но зачем?! И почему обращается именно ко мне? Дважды пытался убить, а теперь решил дать мне шанс? Глупо, глупо! Я оглядел всех присутствующих новым взглядом. Убийца был прямо передо мной, но совершенно ничем себя не выдавал: все выглядели искренне потрясенными. Я зашипел от досады. Всегда считал себя знатоком лжи, но мне еще не приходилось иметь дело со лжецом высшего класса.

– Как в романах, – пробормотал я. – Никто не пишет романов про убийства, но, если бы писали, там точно было бы что-то подобное: записки, противоядия…

– Так-так, продолжайте. – Робин выжидающе уставился на меня, занеся над бумагой перо; походная чернильница, опасно пошатываясь, стояла у него на колене.

Молли все еще удерживала бьющегося Лиама, и именно это, как ни странно, привело меня в чувство. Женщины оказались полны сюрпризов: Молли сильна, как молотобоец, а Нэнси умна почти как я (ведь ее план сработал, пусть и столь пугающим образом!). Но сейчас эта потрясающая девушка хрипит и кашляет, изо рта льется слюна, и, если я не найду верное решение, этот блестящий ум погибнет. Спасать дам – вот она, главная задача джентльмена.

– Так, – решительно начал я, – давайте все успокоимся.

– Успокоимся?! – прорычал Лиам.

Барон удивленно оглядывал нашу пеструю компанию, моргая, как испуганный ребенок, Мур замер, как статуя. Я обвел всех уверенным взглядом, который, с учетом моей накренившейся головы, вряд ли мог кого-то впечатлить, и продолжил:

– Детектив Мур, помните, вы сказали мне, что мир расследования полон обмана и солгать может кто угодно? Вы были правы. Элизабет и других женщин убил кто-то из нас.

Страх во мне с каждой секундой уступал место охотничьему азарту. Убийца все методично спланировал, а то, что все это выглядит как игра, вполне в его духе. Наверное, понимая, что я вот-вот обо всем догадаюсь, он решил сделать последний ход: прямо у меня под носом наказать Нэнси за смерть виконта. Такого игрока нельзя было недооценивать. Лгать умеет каждый, но кто врет прямо сейчас?

Воцарившуюся тишину нарушал только хрип бедной дочери барона, и я произнес:

– Кто-то отравил чай мисс Нэнси, причем только ее чашку. Робин, Молли, барон и детектив тоже пили, и с ними все в порядке. Вовсе не пил из этого чайника только Лиам.

– И вы сами! – крикнул Лиам.

Я холодно глянул на него. Остальные были скорее растерянны, но Лиам прямо задыхался от ярости и отчаяния. Что это: беспокойство за любимую или признак вины?

– Ни пить, ни есть я не могу. – И со спокойствием, которого сам от себя не ожидал, я признался: – Для этого я слишком мертв.

– Я это чувствовал, – прошептал барон, завороженно глядя на меня. – Вы можете поговорить с моей Элизабет? Передать ей, как я ее люблю?

– Увы, барон, не могу. Но поверьте, я на вашей стороне, и единственное, что мне нужно, – это правда. Кто убил Элизабет, и моего друга Кирана, и Глорию, и не меньше пяти других женщин? Кто отравил Нэнси? – Говоря это, я переводил взгляд с одного лица на другое, но никто ничем себя не выдал. – Вот с последней и начнем. Рядом с ней сидели Робин, Молли и ее отец. Лиам ходил по комнате, так что у него тоже была возможность отравить Нэнси.

– Заткнись, убью! – не унимался Лиам.

Спокойствие и выдержка явно не относились к его сильным сторонам, и я порадовался, что у меня есть Молли: если бы она его не держала, Лиам доломал бы меня окончательно.

– Вне подозрений только я и детектив, мы не подходили к чайному столу, – продолжил я, решив не обращать на Лиама внимания.

– Чай принес Лиам, – воодушевленно пробормотал Робин. – Он мог отравить чашку еще до того, как поставил ее на стол!

Лиам в ответ нечленораздельно зарычал. А я снова подобрал записку, которую Робин бросил на стол, и подал ее барону.

– Вы не узнаете почерк?

Тот затряс головой, перепуганно глядя на меня.

– Да я вообще писать не умею! – заорал Лиам.

– Ну, это по твоим словам. Хотя признаю, ты не выглядишь как человек, способный на такое изощренное злодейство.

Тут Лиам наконец собрался с силами и оттолкнул Молли. Я напрягся, но он бросился прямиком к Нэнси, обнял ее и так замер. Барон рядом шокированно заскрипел.

– Может, экономка? – азартно предположил Робин. – Почему мы про нее не подумали? Она могла отравить чай еще на кухне!

– Нет, нет, все не то, – забормотал я. – Мой друг Киран знал убийцу, называл его «учитель». Это точно был мужчина.

Одна попытка, одно имя. Я беспомощно глянул на часы. Из пятнадцати минут прошло уже шесть. Я встретился взглядом с перепуганной Нэнси. Ну что же делать…

– Противоядие. Оно должно быть у преступника с собой, – осенило меня. Я подошел к Муру – вот единственный, кому я могу доверять, единственный, кто не подходил к чайным чашкам. – Вы сильный. И вы полицейский. Обыщите всех!

– Что? – растерялся он.

Мне снова показалось, что он болен: дышит с трудом, взгляд тусклый. На секунду у меня возникло глупейшее предположение: а вдруг он такой же мертвец, как я? Но, вспомнив, как он высосал фляжку виски в участке, я выбросил эту идею из головы. Ну же, Джон, сосредоточься! Бен точно раскрыл бы это дело. С чего бы он начал? В моральных вопросах Бенджамину Гленгаллу доверять нельзя, но чувства мне сейчас и не помогут, только ясный разум.

– Обыщите Лиама, – тихо сказал я, чтобы этот буян не услышал. – Мне с ним не справиться.

Мур поколебался, но все же исполнил мое указание. Произошла короткая стычка, в процессе которой Лиама оторвали от Нэнси, подняли на ноги и ощупали.

– Ничего нет. – Мур беспомощно смотрел на Нэнси.

Я взглядом показал ему на барона, но Мур мотнул головой, ему неловко было так поступать с беднягой, и я решил действовать сам – все-таки я граф, и осмотр мною – это не так унизительно, как полицейский обыск. Я забормотал извинения и слабыми пальцами своей одинокой руки прощупал все карманы барона. Тот не сопротивлялся, тихо сгорбившись в кресле. В карманах было пусто.

Мур тем временем повернулся к Робину, и тот угрожающе оскалился.

– Только попробуйте меня тронуть.

– Нам не до сантиментов, – отрезал я. – Мы отсюда не выйдем, пока все не выясним.

– Нет у меня никакого противоядия! Вы что, не видите? Это все какая-то игра, кто-то за нос нас водит! – забормотал Робин, отступая.

Я впервые увидел его испуганным. Мур продолжал на него надвигаться, и я внезапно кое-что понял.

– Газета… – прошептал я и захромал к Молли, которая уже собиралась броситься Робину на выручку. – Молли, газета! Я все думал, откуда убийца мог знать о преступлениях убитых женщин? Из газеты!

– И что? – рассеянно спросила Молли, продолжая следить за детективом, как коршун, чтобы он ненароком не обидел ее драгоценного Робина.

– А кто работает в газете уже три года? Может, он сам и писал заметки про смерть тех женщин!

– Робину не давали писать статьи самому до сегодняшнего утра!

– И с чего же мы это взяли? С того, что он сказал! Он! Лгать каждый может! – Я передвинулся так, чтобы отгородить Молли от Робина. – Времени мало, а у меня нет больше вариантов: это он! Умный, хитрый, любопытный, работает в газете, в курсе всех городских новостей! А помнишь, как мы вообще на него вышли? Он был на месте преступления, Молли! Где Киран познакомился со своим так называемым учителем? На месте преступления! О, я отлично представляю себе, как Робин выдает себя за частного сыщика, чтобы запудрить Кирану мозги и…

– Не убивал он Кирана! – взвизгнула Молли.

– Ой, ну конечно, ты его защищаешь! То, что у него смазливое лицо, не значит, что он не убийца!

– Слушайте. – Молли схватила меня за обе руки. – Мы с вами опять, как на земляничном празднике, спорим, пока нас обводят вокруг пальца. И тогда я ведь права оказалась: вы заупрямились, и Элизабет погибла! Давайте в этот раз вместе подумаем, умоляю, найдите кандидата получше, чем Робин! Когда мы с вами заодно, мы горы можем свернуть. Говорю вам: это не Робин!

– Кто еще это может быть? – прошипел я. – Кто потащился с нами в дом барона, чтобы быть в центре событий? Кто слышал, как я говорил с Глорией? Он подходит!

– Слушайте, мистер, я первая согласилась бы с вами, но когда до истины добираешься, должно быть такое чувство… Бам! – Она щелкнула пальцами. – Как будто все сошлось, и другой разгадки быть не может. Но сами вспомните: убийца пытался обвинить во всем Каллахана, а Робин по Каллахану с ума сходит, говорит, его промышленный гений мог бы Ирландию спасти!

– Ох, какой веский аргумент! И кто же, по-твоему, виноват?

– Понятия не имею! Вот и давайте обсудим, как партне… Джон!

Но я уже не слушал: у меня не было ни малейшего сомнения, что я прав, а Молли просто дружка защищает. Я оглядел комнату. Картина была та еще: Робина никто не поддержал, и теперь они сцепились с Муром. Кто-то из них кого-то повалил, и они возились на ковре, рыча и пытаясь выкрутить друг другу руки. Мы с Молли ругались, воющий от страха Лиам обнимал Нэнси, та жутко сипела, барон потерянно таращился в пространство, а на часах оставалась всего одна минута до обозначенного убийцей времени. Я еще раз обвел взглядом поле боя, и все варианты для меня окончательно свелись к одному: с чего еще Робину так бешено защищать свои карманы? За чернильницу беспокоится?

– Это Робин! – крикнул я и тут же закашлялся. Часы мягко брякнули. Без четверти час. – Вот оно, имя. Робин О’Брайен!

Мур отпрянул, резко прервав попытки ощупать Робина, и удивленно уставился на него. Тот лежал на ковре, красный, встрепанный, воротник сбился. Я бесстрашно подошел к нему и протянул руку.

– Я знаю, что это ты. Давай сюда противоядие, раз обещал.

– Нет у меня его! – процедил Робин. – Ты ошибаешься, Джон, говорю же тебе!

Он выглядел искренне напуганным, смущенным и злым. Мур тоже был красный, какой-то сбитый с толку. Приподнялся на локте и хрипло подтвердил:

– У него в карманах ничего нет.

– Не может быть, – упрямо повторил я и потянулся к Робину здоровой рукой.

Тот отпрянул, злобно глядя на меня, и трясущимися руками вывернул все свои карманы: в брюках, сюртуке, жилете.

– Доволен, тупица? – прошипел он. – Это не я, говорю же!

Молли кинулась к Робину и помогла ему встать, бросая на меня короткие осуждающие взгляды. Нэнси лежала в объятиях Лиама, как бледная раненая птичка. Я ошарашенно замер. Сейчас из-за моего самомнения погибнет еще одна женщина. Нет, только не это!

– Глупая игра, – прошептал я, не в силах принять поражение. – Кто бы ее ни затеял, отзовитесь! Вы выиграли, я это признаю. А теперь прошу, спасите ей жизнь!

Но убийца, похоже, собирался действовать согласно правилам, которые сам же установил. Я промахнулся, и в ответ никто не потянулся отдать мне противоядие. Приволакивая ногу, я подошел к Нэнси, которую обнимал безутешный Лиам. Та приоткрыла глаза и мутным взглядом посмотрела на меня.

– Граф, – прошелестела она. – Вы его нашли?

Я дернул головой и склонился к ней, в отчаянии решив прибегнуть к помощи той, кого считал здесь самым умным человеком (не беря в расчет меня самого, конечно, хотя последнее утверждение я сейчас готов был поставить под сомнение).

– Мисс, кто здесь может желать вам зла?

– Ее он спрашивает, а меня не слушает, ну конечно, – сердито прошептала Молли.

Я и ухом не повел, пытаясь расслышать за хрипами Нэнси, что та пытается сказать.

– Не знаю, но… Не хочу пока… встретиться с Лиззи… Не хочу… Вы точно… всех… обыскали?

Я замер. Нэнси, вы умница! Был человек, карманы которого никто не проверил. Вообразить его виновным было невозможно, и все же…

– Детектив Мур, – выпрямился я. – Что у вас в карманах?

Тот туманно посмотрел на меня. Похоже, сердечный приступ был все-таки недалеко, и я впервые подумал: может, мой жуткий вид ни при чем?

– Карманы, – терпеливо повторил я. – Выверните, пожалуйста.

Мур пожал плечами и вывернул карманы сюртука. Из одного на ковер выпал изящный флакон – такой маленький, что его легко было спрятать в кулаке.

– О… – выдохнул Мур, но не сделал ни одной попытки поднять флакон, словно уже и забыл, что положил его туда.

Мы с Молли медленно повернулись друг к другу.

– Может, это какое-то лекарство, – сказала она.

– Это легко проверить.

Я попытался наклониться, чтобы поднять флакон, но сгибаться мне теперь было трудно, и Молли подхватила его вместо меня, сама подошла к Нэнси и протянула с самым недружелюбным видом. К Нэнси она, похоже, испытывала примерно те же чувства, что и я к Робину, – предвзятую враждебность. Лиам схватил флакон, открыл и прижал к губам Нэнси. Та сделала пару глотков и с хрипом вдохнула. Лиам выронил флакон на ковер и страстно взял Нэнси за плечи.

– Дорогая, дорогая, как ты?

Взгляд у Нэнси прояснился, хрипы стали тише. Она растерянно уставилась на меня.

– Помогло, – выдохнула она и потерла грудь. – Помогло! Я… я… – Нэнси закрыла лицо руками и сгорбилась. – Я так испугалась, я не хочу, не хочу, как Лиззи, я…

Лиам прижал ее к себе, и какое-то время тишину нарушал только ее отчаянный плач. Убедившись, что она в порядке, я недоверчиво повернулся к Муру.

– Это… вы?

Тот в ответ смотрел на меня ничего не выражающим взглядом. Мне стало тоскливо. Думая о том, что у преступника средний рост и телосложение, я примерил это описание на всех, кроме него. Не только ярлык «слуга» превращает тебя в невидимку, «полицейский» – тоже. Ярлыки, которые легко прочитать, скрывают от нас то, что таится глубже. Так вот кто был главным невидимкой… Я вспомнил, как он сказал нам с Молли: «Настоящий сыщик никому не верит, мир расследования полон лжи и обмана». А вот какую мудрость от своего учителя особенно любил Киран: «Правду о себе никто не пишет огромными буквами. Ее всегда прячут, такова людская натура. А настоящий сыщик – это тот, кто умеет отыскать ее, несмотря ни на что».

И в конце концов, кто смог бы изобразить частного сыщика лучше, чем детектив полиции?

– Вы их всех убили… – выдохнул я. – Но… зачем?

Мур криво, неприятно усмехнулся.

– Да просто женщин ненавижу, особенно блондинок. Что, этого недостаточно?

Странно: я думал, что буду так счастлив, когда разоблачу убийцу, но вот он здесь, даже признался, да и Нэнси спасена, а я… «Должно быть такое чувство. Бам! И все сошлось», – сказала Молли и, похоже, была права. А мне было просто грустно: мне нравился Мур. Все это время я представлял убийцу чудовищем и сейчас невольно был разочарован. В комнате было тихо, Мур убежать не пытался, стоял совершенно неподвижно.

– Зачем вы это подстроили? Яд, записка.

– Меня это забавляло.

И тут я кое-что вспомнил. Бумаги, лежавшие у него на столе в участке. Мне тогда было любопытно, я заглянул в них, и… Я поднял со стола записку и заглянул в нее снова.

– Почерк не ваш.

Мур утомленно взглянул на меня.

– Я его изменил. Не глупец же я, верно? Слушайте, давайте уже покончим со всем этим? Я устал.

– Лиам, отведи меня в мою комнату, мне надо прилечь, – прошелестела Нэнси.

– Прости, дорогая, я скоро вернусь, – выдохнул Лиам и умчался, напоследок расцеловав ей руки.

Нэнси застонала и прилегла там же, где сидела, – забыв о приличиях, вытянула ноги на диване. Ей, похоже, стало так плохо, что разбираться в мотивах детектива Мура не было сил. Но я жаждал их понять! У любого убийства есть причина. Странная, безумная, и все же она есть.

– Вы, конечно, лучше всех знали, что эти женщины в чем-то виновны. Но зачем их убивать? Сами сказали, у полиции и так власть справедливости! Не могли наказать этих женщин законными способами, недостаточно было доказательств? А Киран? Вы его встретили на месте преступления. Униформу вы не носите, так что очень удобно было сказать, что вы расследуете это дело как частное лицо, а не как полицейский. Так?

– Так, – неожиданно ответил Мур, до этого хранивший молчание.

– Зачем вы его убили? Он много о вас говорил, но у меня не было ощущения, будто он вас в чем-то подозревал. – Губы у меня скривились от неприязни. – Решили действовать на опережение?

Мур тоже скривился. На его лице мелькнуло какое-то болезненное, настоящее чувство, и я с удивлением понял: кажется, смерть Кирана задела его больше, чем убийства виновных блондинок.

– После его смерти убийства прекратились на целых восемь месяцев… – выдохнул я. – А вы и вправду переживали, да?

– Да, – кратко ответил Мур. – Мы закончили?

– Я только начал, – прошипел я, внезапно разозлившись. Он выглядел таким отстраненным, бесстрастным, что у меня никак не получалось почувствовать триумф. – Зачем вы дали себя поймать? Вы больны, да? Умираете? Сердце шалит? Решили грехи перед смертью искупить? Или это какая-то очередная ваша игра? – Я подошел ближе. – И как вы отравили чай, не подходя к нему?

Мур вдруг бледно, криво усмехнулся.

– Вы такой упрямый и въедливый, Джон, – негромко сказал он. – Прямо как Киран. Но душу я вам изливать не собираюсь. Все кончено, что вам еще нужно?

– Правда. Во всех деталях.

– Правда – вещь хрупкая. Настоящий сыщик должен бы это знать.

Он собирался прибавить что-то еще, но тут по дому застучали шаги множества ног, и в гостиную влетел Лиам. За ним по пятам мчались полицейские. В этот раз, похоже, Лиам преодолел путь до подножия холма еще быстрее, чем тогда, когда тащил в участок меня. Я представил, как он примчался туда и начал голосить, что детектив Мур – убийца. На лицах четверых задыхающихся от бега констеблей и знакомого мне толстяка-детектива было написано, что они в это не верят, но из любопытства примчались на предельной скорости. Мур нахмурился и отвел глаза.

– Вот он, мы все видели, он пытался отравить мою… мою… хозяйку! – зачастил Лиам. – Забирайте его, я не хочу, чтобы он около нее околачивался!

– Детектив, этот малый бредит, – фыркнул детектив-толстяк. – Может, нам его забрать?

– Он не бредит. Я убил семь женщин, включая Элизабет Дигсби и Глорию Бирн, а также Кирана Маллоуна.

Констебли переглянулись.

– А пойдемте-ка на воздух? – предложил детектив. – Подышите, отдохнете и все нам расскажете. Вы уже второй день сам не свой.

Толстяк взял Мура под руку и повел на улицу.

– Я прослежу, чтоб он не сбежал и не вернулся, – огрызнулся Лиам и, прежде чем Нэнси успела его остановить, бросился за ними.

– Мне немедленно нужно лечь в постель, – прошелестела Нэнси, глядя ему вслед. – Кто-нибудь, отведите меня!

– Ладно уж, провожу вас, – смилостивилась Молли, хотя я видел, что ей не терпится обсудить произошедшее. – Поднимайтесь.

Нэнси нетвердо встала, и Молли ее увела. Я взглянул на барона. Тот уже давным-давно не произносил ни слова и продолжал испуганно таращиться перед собой. Робин тоже стоял как громом пораженный и даже ничего не записывал.

– Погодите-ка… – выдохнул я и бросился на улицу вслед за полицейскими.

Ну, говоря «бросился», я имею в виду «захромал так быстро, как только мог». Мур сидел на ступеньке дома, окруженный полицейскими. Те нервно курили какие-то самокрутки, Лиам громко просил всех уйти отсюда подальше, чтобы не портить репутацию дома в глазах прохожих, но его никто не слушал.

– Как вас узнала Глория? Служанка? – без предисловий спросил я у Мура.

– Видимо, она тут работала, еще когда я… – Мур виновато дернул головой. – Помните дело виконта? Вот в тот раз. Судя по всему, я ей запомнился, вот и узнала на площади.

– «Видимо», – повторил я. Слова – могущественное оружие, им нужно распоряжаться со всей осторожностью. – «Судя по всему». То есть, шантажируя вас, она даже не сказала, откуда вообще знает ваше лицо? И мгновенно узнала вас в толпе на площади, притом что два года не видела?

– Господа, давайте в участке поговорим, этот человек мне надоел, – рассердился Мур и встал.

Констебли покорно потянулись за ним к воротам, с опаской поглядывая на меня. Все они живо помнили, как этот переломанный уродец явился к ним в участок, и я решил этим воспользоваться.

– Никуда не уходите. – Я перегородил им всем путь. – Вы все уже, наверное, поняли: я живой мертвец. Уже очень скоро я стану просто мертвецом, и, если не хотите, чтобы я наплел всяких гадостей вашим родичам на том свете, вы никуда отсюда не уйдете. Что бы ни говорил арестованный детектив.

Полицейские переглянулись, и я возликовал. Ирландцы – народ суеверный, и угроза сработала великолепно. Мур собирался бурно возражать, и я посмотрел на него.

– Вы учили Кирана, что настоящий сыщик всегда ищет правду, какой бы она ни была. Мы с ним были друзьями, хоть и… недолго. Так что не мешайте мне, а? У меня мало времени.

Я развернулся и захромал обратно в дом.

Флакон с противоядием – вот что не давало мне покоя. Он сразу привлек мое внимание – я люблю предметы интерьера, все эти детали, способные сделать такой уютной домашнюю жизнь. И меня не оставляло чувство, что я уже где-то видел такой же флакон.

В гостиной все было мирно. Барон так же неподвижно сидел в кресле, будто превратился в мумию, Робин удобно устроился на диване, где только что чуть не произошло убийство, и как ни в чем не бывало строчил в своей драгоценной книжке.

Я скрепя сердце подошел к Робину. Мне не хотелось просить его об услуге, особенно после того, как я во весь голос обвинил его в убийствах, и все же… Флакон от противоядия все еще валялся на ковре, куда уронил его Лиам, и, так как он уже почти закатился под диван, мне было его никак не достать.

– Робин, поднимите его, – велел я и нехотя прибавил: – Пожалуйста.

Тот поднял взгляд, не отрываясь от своего занятия.

– А больше вам ничего не надо?

– Слушайте, я прошу прощения. Это не вы, а я был предвзят. Поднимите флакон, я согнуться не могу.

Робин хмуро глянул на меня, но любопытство все же победило обиду, и он поднял флакон с пола.

– Откройте и понюхайте, – велел я. – И расскажите.

Робин послушался, с подозрением глядя на меня.

– Приятный запах лимона, – буркнул он. – Чем вам еще помочь? Может, остатки выпить?

Он поболтал флаконом – на дне оставалось еще несколько капель. Я обрадовался.

– Да, пожалуйста.

– Серьезно?!

Но я продолжал умоляюще смотреть на него, и Робин вздохнул:

– Ладно уж. Придумаю, как использовать это для статьи.

Он глотнул остаток и удивленно хмыкнул.

– На вкус как вода. Немного пахнет лимоном, но…

Но я его уже не слушал – на предельной для себя скорости шел наверх. Где комната Нэнси, я знал, и сразу направился туда – на этот раз по парадной лестнице. Ступеньки давались мне с трудом, но меня гнало вперед чувство беды, проигрыша и разочарования в себе самом.

Я влетел в спальню Нэнси (ну ладно, ладно: зашел, прихрамывая). Нэнси лежала на кровати, держа Молли за руку, та нетерпеливо протирала ее лицо мокрым полотенцем: видимо, ждала, когда же ей наконец разрешат уйти.

– А вы, мисс, любите, когда вам достается все внимание, – сказал я.

Нэнси повернула ко мне голову.

– О чем вы? – слабым голосом спросила она.

Я молчал, глядя на прекрасную бледную принцессу, которую все мы пытались спасти. Вот только спасаться нужно было от нее.

Лимонной розой назвал ее Лиам, рассказывая о том, как впервые встретил. Я еще подумал тогда: какое яркое выражение для такого простака! Может, Нэнси была в желтом платье? Но нет, не в том дело.

Точно такой же флакон стоял на туалетном столике у моей матери. Я был совсем маленьким, а сейчас, потеряв обоняние, почти забыл, как ощущаются запахи, но после смерти мамы я часто нюхал ее духи: у них был свежий лимонный аромат. Видимо, в начале века, во времена юности наших с Нэнси матерей, такие духи были модными среди дам.

А еще, пока остальные восставшие не упокоились, я мог увидеть сцену смерти любого из них. И в воспоминаниях блондинки – одной из жертв праздничного убийцы – я видел и ощущал все то же, что она. Толпу, удар ножом в спину, отворот мужского сюртука и то, как убийца обнял жертву: леденящая душу нежность к той, кого только что лишил жизни. От сюртука исходил нежный аромат лимона: свежий, волнующий. Эти воспоминания притупились из-за обилия событий последнего месяца, но сегодня я увидел флакон, и что-то блеснуло в моей памяти.

– Знаешь, Молли, что самое невероятное? – прошептал я, не отводя глаз от раскинувшейся на постели и такой безобидной с виду Нэнси. – Помнишь, что нам перед смертью сказала Элизабет? Я спросил ее: «Кто это сделал?» А она ответила…

– «Нэнси», – выдохнула Молли. – Ох ты ж, холера…

– Я думал, она просто зовет вас, – продолжал я, подходя ближе. – Но Элизабет в буквальном смысле отвечала на мой вопрос. За что вы убили свою сестру?

В глазах Нэнси мелькнула какая-то мысль, как у шахматиста, просчитывающего ход, и мне стало не по себе. Мур просто за нос меня водил, но теперь я ощутил именно то, о чем говорила Молли. Бам! И все встает на свои места.

Я кожей чувствовал ту же смертельную опасность, которая заставила меня замереть в толпе на земляничном празднике. Вот он, человек, который ударил меня ножом.

– Внешность обманчива, да? – сказал я, остановившись в шаге от кровати. – И одежда может изменить ее полностью, я всегда это знал. Я думал, убийца – мужчина, потому что он был в мужской одежде. Даже с ростом промахнулся – вы для женщины довольно высокая, то есть как раз сойдете за мужчину среднего роста.

Да и Мур в участке невольно подсказал мне: «Я бы женщин со счетов не сбрасывал, то, что убийца был в мужской одежде, еще ни о чем не говорит». Нэнси смотрела на меня без всякого выражения. Я не понимал, напугана ли она, узнает ли в моих словах себя, глумится или растеряна.

Как там говорил Мур? Чтобы остановить преступника, нужно признание, свидетели преступления или улики. Я глянул на Молли. Та выронила мокрое полотенце на пол и осторожно отступала в мою сторону. На одно постыдное мгновение я понадеялся, что Нэнси нападет на нее и выдаст себя, но та лежала на кровати, мирно сложив руки на животе. Из-под черной юбки трогательно торчали поношенные домашние туфли.

Глория, узнавшая хозяйку даже в мужском наряде и имевшая неосторожность требовать с нее денег за молчание, мертва. Значит, надеемся на улики. Я вытащил из кармана флакон от противоядия: бледно-желтое стекло, позолоченный колпачок.

– Ваш?

– Нет, – не моргнув глазом ответила Нэнси.

– Молли, ты сейчас сидела рядом с мисс Нэнси. Как бы ты сказала, чем от нее пахнет?

Молли, отступление которой успешно завершилось рядом со мной, вопросительно глянула на меня.

– Странный вопрос. Чем-то таким… Как от дам пахнет. Вкусным.

– Лимоном? – подсказал я.

– Чего такое лимон?

Вместо объяснений я сунул ей под нос флакон, и она кивнула:

– Ага, вот так же пахнет, да.

– Не продумали вы это, – усмехнулся я, стараясь выглядеть невозмутимо. Душа у меня пела от долгожданного триумфа. – Мало было времени, чтобы спланировать фальшивое отравление, а вам хотелось красивого жеста, вот и схватили первый попавшийся флакон из своих вещей.

– Вы заблуждаетесь.

Мисс Нэнси встала, подошла к туалетному столику и показала мне точно такой же флакон, как тот, что я держал в руках.

– Вот мои духи, других у меня нет, камеристка подтвердит. Это лаймовая вода от «Флорис», мы заказываем ее в Лондоне.

Я нахмурился. Если слово «лаймовый» значит что-то вроде «лимонный», то…

– Молли, иди понюхай, – прошептал я, смущенный тем, что расследование превратилось в парфюмерную дегустацию.

Та подошла к Нэнси опасливо, как к змее, но та продолжала дружелюбно протягивать ей флакон, и Молли его понюхала.

– То же самое, – подтвердила она и стремительно попятилась обратно ко мне.

– А теперь прошу меня оставить, – любезно сказала Нэнси. – Я хотела бы отдохнуть. То, что вы держите в руках, мне не принадлежит, но я благодарна вам за поиски правды.

С уликой, похоже, не получилось. Я беспомощно глянул на флакон в своих руках. Он был и правда таким же, как тот, что Нэнси показывала Молли, только… Только более старый. Стекло тусклое, позолота на колпачке стерлась, а тот, что стоял на туалетном столике Нэнси, гордо ловя солнечные лучи, сиял, как новенький.

– У моей матери был такой, – выдохнул я. – После ее смерти безделушки так и остались на ее столике, да они до сих пор там стоят! И флакон тоже. Пока меня не отослали в пансион, я часто его нюхал, чтобы почувствовать, что она рядом. Этот флакон принадлежал вашей матери, так?

Я протянул его в ее сторону и впервые заметил: что-то в лице Нэнси дрогнуло. Едва заметная судорога мышц, которая подсказала мне, что я на верном пути.

– Моя мать умерла, когда мне еще шести не было, – мягко начал я. – А сколько было вам? На портрете в гостиной вам с сестрой тоже вряд ли больше пяти лет. Она скончалась вскоре после этого или еще долго была с вами?

– Она не скончалась, – процедила Нэнси. Я определенно задел в ее душе какую-то струну, и сама она тоже это почувствовала. – Уходите, вы в спальне дамы, и вас никто сюда не звал. Я позову на помощь.

– Не скончалась? О… Я спросил у барона, умерла ли она, а он сказал: «Нет, она, к сожалению, покинула нас». Я еще подумал тогда: странный ответ… Покинула, но не умерла. – Я глянул на Молли. – Как это?

– Бросила их? – предположила Молли.

О да. У Нэнси аж рот дернулся. Она была созданием разума: хитрой, расчетливой, умной, но чувства разуму неподвластны, и чувства сейчас ее выдавали.

– Какая мать бросит своих детей? – спросил я, нарочно стараясь надавить на больную мозоль. – Вы, должно быть, были плохой дочерью.

– Нет, – процедила Нэнси, с ненавистью глядя на меня. – А теперь уходите.

Слова – это могучее оружие. Они могут ранить больнее ножа.

– Ваша мать бросила вас, – повторил я. – Какое злодейство! Такая же красивая, такая же белокурая, как вы, но с таким же холодным…

Я охнул и уставился на Молли. Та в ответ смотрела на меня как на величайшего мыслителя вселенной. Мне все-таки удалось ее восхитить!

– Она ушла. Вы убивали женщин ударом в спину, потому что их лица не важны. Дело не в них, дело в ней. В ваших воспоминаниях она уходит снова и снова, а вы пытаетесь ее остановить, да все без толку. – Я сдавленно вдохнул и поднял флакон повыше. – Вы налили воду во флакон духов своей матери и подбросили Муру, когда здоровались с ним. Вы хотели его подставить, да только не предусмотрели, что к чайному столу он даже не подойдет. Вы так настойчиво его приглашали, а он обошелся без вашего чаю! Даже сел как можно дальше от вас, но план-то уже было не перестроить.

Я широко улыбнулся. Похоже, с учетом состояния моего лица и зубов это выглядело довольно пугающе. Нэнси, до этого стоявшая как статуя, вздрогнула и завопила во весь голос:

– Лиам! Папа!

Папа мгновенно взлететь по лестнице был уже неспособен, а вот Лиам, похоже, услышал крики даже с улицы. По ступеням простучали шаги, и он ворвался в комнату с перекошенным от ярости лицом. Ох, бедный простак.

– Эти двое, они на меня напали, уведи, уведи их, – прошептала Нэнси, дрожащей рукой указывая на нас с Молли.

По ее щеке скатилась слеза, и я восхищенно присвистнул.

– Слезы вам особенно удаются. И еще, конечно, умирали вы великолепно. – Вспомнив об этом, я сам разозлился. – Смерть священна, но, похоже, не для…

Договорить я не успел, потому что Лиам врезал мне кулаком по лицу с такой силой, что я отлетел и брякнулся на ковер. В шее что-то хрустнуло, но мне уже было все равно. Я умирал, так или иначе, – но пока я хоть как-то дышу, ничто меня не остановит. Лиам, похоже, прочитал это в моих глазах, потому что рванулся ко мне снова, и тут на него бросилась Молли. Они сцепились, а я, не вставая с ковра, громко сказал:

– Лиам, помните, Нэнси сказала нам, что вы были с ней в утро смерти Элизабет, а вы тогда еще так неуверенно кивнули? Потому что вы ее, дайте угадаю, в то утро и не видели. Решили, что она врет, потому что благородно защищает вас от подозрений? Она себя защищала. Видимо, Элизабет наконец догадалась, что происходит. Нэнси какой-то хитростью выманила ее на площадь и убила.

К счастью, мое выступление заставило Лиама выпустить волосы Молли и обернуться ко мне. В глазах у него мелькнула неуверенность и даже что-то похожее на панику.

– Мисс Нэнси – благороднейшая из женщин.

– Ну, это некоторое преувеличение.

Я сел, держа голову одной рукой. Все еще висит очень низко, но не отвалилась, и на том спасибо.

– Не подходи! – процедил Лиам, когда мне все-таки удалось встать. – Я буду защищать ее даже ценой своей жизни!

– Умеете вы, Нэнси, влюблять в себя мужчин.

– Можно подумать, на вас это не действовало, – ядовито пробормотала Молли, бережно поправляя свое желтое платье.

Я сделал вид, что не слышу, потому что она, увы, была права: ум и красота Нэнси ослепили меня, как свет фонаря в лицо, и за этим светом я не замечал фактов.

– Лиам, детектив Мур тоже влюблен в нее, потому и взял вину на себя. Только любовь способна толкать на такие глупости. Нэнси, вы с Муром познакомились, когда слуги позвали его в ваш дом после смерти виконта, так? Не сомневаюсь, он был тронут вашим раскаянием и не ради должности взялся спасти вас от скандала, а ради ваших прекрасных плачущих глаз.

Я шагнул к Нэнси, и верный Лиам тут же заступил мне дорогу. Честное слово, лучше бы он тратил свою верность на кого-то, кто этого больше заслуживает.

– Вы с ним начали тайно видеться, от Мура и узнали о первой женщине, которая избегла правосудия. Амелия Макартур действительно убила своего мужа, а доказать этого он не смог. Так? Что вы почувствовали, когда увидели ее портрет, сделанный полицейским художником? О чем подумали? О том, что она похожа на вашу мать и так же безжалостна? Вы сразу решили убить ее или все получилось случайно?

– Лиам, убери его, – всхлипнула Нэнси. – Я сейчас в обморок упаду!

Я хрипло хохотнул, неожиданно оценив преимущества своего положения. Я больше не боялся смерти, так не испугаюсь и злобной изворотливой притворщицы.

– Лиам, лучше идите-ка обратно вниз. Спросите детектива Мура, был ли у него роман с вашей Нэнси. Уверен, ответ вам не понравится.

У Лиама вытянулось лицо. Он глянул на Нэнси, ожидая заверений в любви, и те немедленно последовали.

– Все это ложь. – Нэнси прижалась к его груди. – Я люблю только тебя. Выстави их.

Лиам мягко отстранил ее и пошел на меня, сжимая кулаки. Молли выросла перед ним и толкнула обеими руками в грудь.

– А вспомни-ка, Лиам, – злорадно сказала она, – ты свою красавицу перед убийством Глории из виду не терял?

Глаза у него забегали – он, похоже, пытался своим не самым выдающимся умом сообразить, что сказать, и это само по себе было красноречивым ответом.

– Я помогал на кухне, – наконец огрызнулся Лиам. Щеки у него покраснели. – У меня все-таки работа есть.

– Лиам, а когда вы в нее влюбились? Год назад? Вот это совпадение! Как раз после убийства Кирана, когда убийства на восемь месяцев прекратились. Что, Нэнси, новую жизнь решили начать? С детективом Муром размолвка вышла?

– Это бред больного рассудка, – упрямо ответила Нэнси.

Я тронул Молли за руку.

– Приведи сюда Мура.

– Нет! – Нэнси бросилась к двери и прижалась к ней спиной, люто глядя на Молли. – Никуда ты не пойдешь.

К счастью, Молли в сообразительности тоже не откажешь – у нее, может, и не такой изворотливый ум, как у дочери барона, но со смекалкой все в порядке. Вместо того чтобы сражаться с женщиной, которая хладнокровно убила несколько человек и, вполне возможно, даже сейчас где-нибудь в складках платья прятала нож, Молли распахнула окно и вылезла в него. Я фыркнул от искренней, детской радости. Определенно, я хотел бы вечно проводить с ней расследования, лучшего партнера и пожелать нельзя. Нэнси бросилась к окну, я тоже подошел. Окно выходило в сад за домом. Молли ловко карабкалась вниз по водосточной трубе. На желтое платье налипла грязь, но она, не обращая на это внимания, спустилась пониже, спрыгнула на мягкую садовую землю и помчалась вокруг дома. Нэнси повернулась к Лиаму и нежно коснулась его щеки.

– Я люблю тебя и хочу выйти за тебя замуж. – Лиам расплылся в счастливой улыбке, и Нэнси, продолжая гладить его щеку, продолжила: – Эти люди задумали меня погубить, но ты ведь им не позволишь? Что бы они тут ни говорили, не верь. Подтверди все, что я скажу, и мы будем очень, очень счастливы.

Лиам зачарованно кивнул. Это грозило стать проблемой. Их с Нэнси слова – против наших с Молли домыслов. Кому поверят? А что, если детектив Мур не выдаст ее и снова подтвердит свою выдуманную вину? Мне нужно было признание. Если я не получу его прямо сейчас, правды никто не узнает, а в тюрьму отправится невиновный.

К счастью, чувства – тоже опасное оружие.

– Тебя никто не понимает, – тихо сказал я подошел к Нэнси ближе. Если ударит ножом – пусть, уже все равно. – Даже отец. Даже эти два болвана, влюбленные в тебя. Даже Элизабет не понимала. Трудно быть притворщиком, да? Никто не видит, какой ты на самом деле. Но я тебя вижу.

Я потянулся к ней и в порыве вдохновения коснулся ее губ своими холодными губами. Лиам ахнул. Нэнси вздрогнула всем телом, но не отстранилась, и я поцеловал ее снова – коротко, едва касаясь.

– Внутри ты такая же мертвая, как я, – прошептал я и обнял ее единственной своей действующей рукой. – Первое убийство произошло давным-давно, когда мать тебя бросила. Такие вещи убивают, я по себе знаю. Первой жертвой стала ты. Отец любил Элизабет больше: милая, славная, свет его жизни, таких легко любить. Не то что таких, как мы с тобой.

Нэнси молчала. Лиам был так ошарашен, что, к счастью, молчал тоже.

– Праздники, – прошептал я. – Убивать в это время так странно – как будто пытаешься уничтожить саму радость. А еще семнадцатое число – знакомая дата. Это ведь главный местный праздник, так? Я уже месяц читаю вашу газету. Там постоянно писали, что восстание мертвых произошло семнадцатого марта, в День святого Патрика. В этот день у вас народные гуляния. – Я поглаживал Нэнси по спине. – Твоя мать ушла в разгар праздника и даже не оглянулась, да? Я понимаю, как это невыносимо. Нет ничего хуже, чем быть нелюбимым.

– Она сказала, что на минутку отойдет за яблоками в сахарной глазури, – еле слышно произнесла Нэнси, и, если бы мое сердце могло заколотиться быстрее, оно бы так и сделало. – Мама в тот день была такой веселой! Она ушла за яблоками и не вернулась. Мы остались с отцом, и он тоже ждал ее, ждал, потом мы все вместе начали ее искать, но ее нигде не было. Она просто ушла. И ни разу даже не написала нам.

Нэнси зажмурилась, и я прижал ладонь к ее спине. Ее трясло от слез – на этот раз, похоже, настоящих. Больше всего мы хотим, чтобы нас узнали и полюбили со всей болью, которую мы храним в своей памяти. Но полюбить ее я не мог – не после того, что она сделала с Кираном.

– Те женщины были похожи на твою маму, – шепнул я. – Ты наказывала ее. В разных обличьях, снова и снова. Но легче не становилось, да? Прошлое убить невозможно. И самое грустное, что тебе не стало легче, даже когда ты убила Элизабет. Верно?

Нэнси отрывисто кивнула, и я выпрямился.

– Ну вот и все, – тихо сказал я. – Ты призналась.

Понимание проступило на ее лице, и Нэнси вздрогнула от ненависти.

– Ну уж нет. – Она торопливо вытерла глаза. – Лиам, любимый, он все это выдумал, а я ему подыграла. Теперь ты видишь, этот человек безумен.

Нэнси ласково погладила Лиама по щеке, играя его чувствами так же, как я только что играл с ней. Игра, перед которой трудно устоять. То, что Лиам сразу развесил уши, было предсказуемо, но меня все равно охватило отчаяние. Выскользнула, как уж! Снова мое слово против объединенного фронта Лиама и Нэнси!

И тут помощь пришла, откуда я совсем ее не ждал.

– Я видел, как мисс кивнула на словах «ты убила Элизабет». Уверен, это считается, – сказал знакомый звонкий голос.

Мы обернулись. Дверь была слегка приоткрыта, и в нее просунулся сначала нос Робина, а потом и весь Робин с неизменной книжечкой в руках. Ни за что не поверил бы, что буду так рад его видеть.

– Я подслушивал с того момента, как вы ушли наверх, а когда мог, еще и подсматривал, – сообщил он и бережно вытер перо тряпкой. – Джон, у тебя действительно нюх на сенсацию! А ты, Лиам, просто лопух.

Он зашел в комнату и наставил на Нэнси измазанный чернилами палец.

– А ты мне сразу не понравилась. Терпеть не могу женщин, которые пользуются своим полом, чтобы вертеть мужчинами. – Он закатил глаза и тонким голоском передразнил: – «Ах, я такая слабая и возвышенная, все на помощь, а то я сама и шагу ступить не смогу!» Пф-ф!

Нэнси глянула на Робина с неприязнью, и Лиам сжал ее руку.

– Дорогая, не слушай, – страстно прошептал он. – Мы поженимся, и тебя никто уже не обидит. Я буду беречь тебя, как сокровище.

– Я бы такое сокровище врагу не пожелал, – фыркнул Робин.

Тут на лестнице застучали шаги, и в комнату, робея, просочились четыре констебля. Находиться в спальне юной баронессы им было очень, очень неловко: они переступали с ноги на ногу, озирались и нервно мяли в руках фуражки с британской короной. За ними вошли Мур и толстяк, а последним – барон, которого Молли вела под руку. Я обрадовался, хотел улыбнуться, но улыбки не получалось. Мне вдруг стало тяжело дышать. Мое бедное сердце столько раз сегодня пыталось биться быстрее положенного, что теряло последние силы.

– Это все неправда, – взмолился Лиам. – Нэнси тут всякого наговорила, но это неправда! Мертвец у нее признания поцелуем выманил. У него… ну… магия потусторонняя.

– Поцелуем?! – прошипела Молли. – Джон! Меня не было пять минут!

Я виновато пожал плечами, мысленно отметив, что она назвала меня по имени, – такое бывало всего пару раз за все время нашего знакомства.

– Детектив Мур, – выдавил я, сам себя еле слыша. – Нэнси призналась в убийстве Элизабет. Прошу, расскажите все. Мне немного… – Я нащупал рукой стену и прислонился к ней. Да что ж такое, почему так тяжело говорить! – Кирана убил… его учитель. Это были вы? Я обещал… матери Молли… скажу ей… что с ним… произошло.

Мур хмуро посмотрел на меня. Выглядел он по-прежнему так себе, и, наверное, поэтому в его глазах мелькнуло сочувствие. Мы могли бы образовать братство под названием «Еле стоим на ногах». Он глянул на Молли, потом снова на меня.

– Я не убивал Кирана, – пробормотал он. – Я не хотел ему зла, поверьте! Но все так… так запуталось. Вы представить не можете, на что ты готов ради… ради…

– Любви, – обреченно подсказал я, и Мур отрывисто кивнул.

И снова она! За эти дни мне в который раз пришло в голову, что любовь есть у всех вокруг, куда ни глянь. Я утешил себя тем, что, будь я жив, тоже стал бы полноправным участником бесконечных любовных драм, которые каждый день разворачиваются в нашем мире.

– Не говори им ничего, – умоляюще прошептала Нэнси, сжимая руку Лиама, но глядя только на Мура.

– Ты не видишь, Нэнси? Все кончено. – Мур устало глянул на меня. – После той случайной смерти виконта мы начали тайно встречаться. Нэнси якобы ходила на заседания книжного клуба, все знали, как она любит читать. Я был ослеплен ее красотой, и раскаянием, и… Я сирота, меня никогда не любили, а тут вдруг оказалось, что мы жить друг без друга не можем с первого взгляда, с того момента, когда я пришел в этот дом из-за гибели жениха Элизабет. Нэнси так интересовалась моей работой, всеми этими смертями, убийствами… Я… я должен был понять, что это не к добру, но не понял. Злился из-за дела Амелии Макартур, знал, что она убила мужа, а доказать не мог. Рассказал Нэнси про эту змею Амелию, про то, что виновные женщины уходят от правосудия чаще мужчин, – дескать, прямо как ты. А через неделю, семнадцатого ноября, Амелию нашли мертвой. Я сразу, сразу понял, чьих это рук дело! У меня глаза открылись. Нэнси призналась мне, плакала, говорила, сама не знает, что на нее нашло, и я поверил, но… но… Но через два месяца все повторилось. Я открыл ящик Пандоры, а закрыть его уже не смог.

– Чего за ящик? – шепотом спросила Молли, тронув мою руку.

Барона она уже усадила на стул и теперь держалась поближе ко мне – видимо, за историю с поцелуем я был прощен. Я вдохнул поглубже. Надо продержаться еще немного.

– По легенде, там… были заточены… все несчастья мира. Если открыть его, они… вырвутся на свободу, и закрыть его уже… невозможно.

– Если вы поняли, что Нэнси убила Амелию, зачем рассказывали ей про остальных преступниц? – спросила Молли, требовательно уставившись на Мура. – Она ведь потом еще не меньше четырех женщин убила!

– Я не рассказывал. – Мур вяло мотнул головой. – Она откуда-то узнавала сама.

– Откуда-то? Никто даже не предположит, что я газеты читаю? – гневно спросила Нэнси, и все повернулись к ней. Похоже, она совершенно не выносила, когда кто-либо сомневался в ее уме. – Там пишут обо всех судебных процессах, печатают портреты подсудимых!

– Это правда, – ввернул Робин.

– Я начала искать дела, в которых обвиняли женщин, смотреть результаты судов. Записывала имена тех, кого оправдали. Там были рисунки полицейского художника. Я выбирала тех, кто похож на маму. Вела список таких же подколодных змей, как моя мать, – горько сказала Нэнси. – Нанесли удар и скрылись? Не от меня! Ничего плохого я не делала, я наказывала виновных.

– И с чего вы так в этом уверены? – спросил я.

Нэнси, похоже, решила, что молчать уже бессмысленно: Мур ее выдал, и она бросала на него взгляды, полные недоумения, обиды и злости.

– С того, что, будь они невиновны, их не пугали бы мои письма с требованием денег за молчание, – отрывисто пояснила Нэнси. – Если отвечали и приходили с деньгами, значит, виноваты.

– Вы приглашали каждую из них на праздник семнадцатого числа, – понял Робин. – С ума сойти! Снова и снова повторяли самый ужасный момент своей жизни, только на этот раз уходящая белокурая женщина оказывалась в вашей власти!

– Мир без них немного потерял, я все-таки разумный человек, – сухо ответила Нэнси. – Они были убийцами. Так же, как…

Она не произнесла «моя мать», но я и так понял. Слова «я куплю вам яблоки в глазури» с последующим исчезновением могут быть не менее смертоносны, чем нож.

– Я умолял Нэнси остановиться, грозил выдать ее полиции, она плакала, говорила, что любит меня, что это в последний раз, а потом все повторялось заново, – монотонно проговорил Мур. – Однажды она пришла вся в слезах, сказала, что девушка, которую она наказала, оторвала у нее кусок воротника. Вбила себе в голову, что по обрывку ткани ее найдут. На это убийство выезжал другой детектив, не я, и он ничего не нашел, но Нэнси настаивала, и я пошел искать. Она обещала, что никого больше не тронет, если я только верну ей этот обрывок. – Мур дернул головой так, будто движением пытался отогнать воспоминания. – Когда я пришел на место убийства, там был молоденький мальчишка, и он этот обрывок уже нашел. Он был влюблен в погибшую девушку, хотел выяснить, что с ней произошло. Его Изабелла, скорее всего, отравила свою невыносимую тетку. Мы ее за это арестовали парой месяцев раньше, да суд не смог доказать вину. Кирану я не стал этого говорить – он был влюблен, страдал, мне ли этого не понять! Пришлось наплести, что я частный сыщик, что подозреваю промышленника Каллахана, чьи товары по всему городу расхваливают. Но обрывок ткани он мне тогда не отдал, поэтому я встретился с ним снова, и снова, и продолжил встречаться даже после того, как он все же доверил мне хранение этого несчастного лоскутка. Он так хотел научиться сыскной работе! Сообразительный, храбрый, из него вышел бы отличный детектив.

Молли улыбнулась, и я никогда еще не видел на ее лице такой улыбки – туманной, хмурой и мягкой, как заря, проглянувшая сквозь тучи.

– Нэнси начала ревновать, что я провожу свободное время с кем-то другим, – хмуро продолжил Мур. – Выследила, как мы с Кираном встречаемся и я учу его вести расследование. Сказала, что я ее предал. А потом успокоилась, вручила мне книгу, чтобы я передал мальчику, ведь чтение – свет культуры. Даже потрудилась подписать ее якобы от моего лица. Я не любитель книг, но Кирану подарок понравился. Упросил меня учить его читать по ней. – Мур болезненно скривился. – У меня нет детей, а его отец давно умер. Я привязался к нему всей душой. И вдруг Киран исчез. Я понятия не имел, какая у него фамилия, искал по всему городу, но только через пару месяцев выяснил, где он жил. Расспросил соседей и узнал, что он умер – якобы от лихорадки. О, я сразу понял, кто к этому руку приложил! Но она так убедительно твердила, будто не понимает, о чем речь, и я поверил. Зря, да?

Он отчаянно уставился на Нэнси. Та спокойно смотрела в ответ.

– Я просто проследила за ним после одной из ваших встреч, – бесстрастно сказала она. – Ты сам виноват, Шеймус. Я думала, ты мой. К чему тебе было так носиться с этим оборвышем? Я пошла за Кираном, пробралась в его дом и отравила страницы книги мышьяком. Киран слюнил пальцы, когда переворачивал страницы, – варварская привычка. Я надеялась, что он будет читать, Шеймус, с тобой или без тебя. Потому что никто, никто больше меня не бросит. В детстве я себе в этом поклялась.

Мур шагнул было к ней, но толстяк, в потрясенном молчании слушавший нас все это время, остановил его.

– Я скорбел, – выдавил Мур, вздрагивая всем телом. – Искренне. Перестал видеться с Нэнси, ушел в работу. И убийства прекратились. Восемь месяцев никаких подозрительных смертей, я думал, все закончилось. А потом она начала снова.

– А ты снова не доложил, – выдохнул толстяк. – Шеймус, ты наш лучший детектив, я поверить не могу! Как ты мог?! И зачем, зачем ты сегодня сказал, что ты убийца? Да, ты согрешил, но кровь на руках у этой гадюки, а не у тебя!

Мур посмотрел прямо на меня.

– Вы ее напугали своей проницательностью, – прошептал он. – И я ее понимаю. Нэнси пришла ко мне вчера ночью, сказала, что вы прямо домой к ней явились, прицепились, как бульдог, но она вовремя скормила вам идею с газетной статьей. Просила явиться сюда в назначенное время и подыграть ей. Не сказала, как именно. А я-то, дурак, сначала решил, что ее правда кто-то отравил, может, даже вы! Я не мог предположить, что…

Робин фыркнул.

– О, милейший, так вот почему у вас такое лицо было, когда вы флакон у себя в кармане нашли! Не думали, что план вашей милой красавицы состоит в том, чтобы вас подставить, да?

Я невольно загордился. Нэнси поняла, что я в шаге от разгадки и не отступлюсь. Спектакль с отравлением она поставила специально для меня, а заодно и от поклонника избавилась. Мур страдал от чувства вины, оттого и позволил себя арестовать.

– А вы не подумали, что она продолжит убивать, пока вы в тюрьме сидите? – с неприязнью спросила Молли.

– Она обещала, что остановится, если я ей подыграю.

– И мы, конечно, всей душой ей верим, – скептически ответил Робин и снова взялся за перо.

– Вам этого не понять. Я люблю ее.

– А я тебя нет, – спокойно сказала Нэнси, глядя прямо ему в глаза.

Мур поморщился.

– Конечно, ты меня любишь.

– Нет, говорю же. – Она пожала плечами. – Мне просто нравится, когда люди на все ради меня готовы. Лиззи тоже была моей, пока не встретила козла виконта.

– Нэнси, что ты такое говоришь! – взмолился Лиам, поворачивая ее лицо к себе. – Ты любишь меня, ты столько раз это говорила.

Нэнси снисходительно глянула на него и даже не потрудилась ответить. Считается, что женщины тоньше чувствуют, глубже переживают любовь, но я с этим не согласен. Мне кажется, все мы, люди, переживаем и любовь, и ее потерю одинаково. Лиам и Мур выглядели так, словно им нанесли удар прямо в сердце.

– Ну ты и зараза, – прошипела Молли. – Это ты, ты убила Кирана, я тебя сейчас…

Молли бросилась к ней, я хотел удержать ее, но куда там. Мир пошел кругом, и мне пришлось снова схватиться за стену, чтобы не упасть. Вместо меня Молли остановил Робин и что-то успокаивающе забормотал. В комнате потемнело, и я не сразу понял: со светом все в порядке, это у меня в глазах темно. Все вокруг стало каким-то нечетким, подернулось дымкой, и я сжал зубы. Если и умирать, то не в этом ужасном особняке, а там, где я чувствовал себя лучше всего на свете: в обшарпанном домишке на Плама-Бохар.

– Думаю, мы… закончили, – выдохнул я. – У нас есть улика и… признание.

– Улик у вас нет, – с презрением проговорила Нэнси.

Как много обрело бы человечество, если бы столь тонкий ум был направлен на благое дело! Но и она ошибалась. Я вытащил из кармана флакон и поднял выше.

– Уверен, его как-то можно… исследовать, – сказал я, потому что именно так ответил бы мой горячо любимый, гениальный придурок-брат. – Наука способна на… на многое. Если простая вода в бутылочке от… духов… спасла вам жизнь, значит… никакого яда в чае… не было.

Нэнси скривилась, и я ощутил в своем сердце торжествующую улыбку. Передать ее одеревеневшим мышцам лица, увы, не удалось, ну и ладно.

И разум, и чувства – все во мне пело. Правда – почти как любовь, она раздвигает пределы твоих возможностей, и ты паришь, как птица. У меня оставался один крохотный вопрос, мне не давало покоя, как я, знаток одежды, мог не заметить, что на площади от меня улепетывает переодетая женщина.

– Нэнси, чья это была… одежда? Шляпы, сюртуки. Сидело очень… убедительно.

– Знаю, – фыркнула Нэнси. Мне показалось, этот вопрос ей польстил. – Моя собственная. Заказала у портного якобы в подарок жениху. Сказала, он по телосложению почти такой, как я, так что можно примерять на мне. Этот портной сошьет все что угодно и не будет лишних вопросов задавать.

– Мистер Бойл… – выдохнул я.

От мысли, что сюртуки и шляпы моего убийцы вышли из-под его искусных рук, мне стало не по себе.

– Вы оба знаете мистера Бойла?! – нахмурился Робин. – Да ладно!

– Так, ну все, – прервал нашу беседу толстяк-детектив. – Я на сегодня достаточно наслушался. Шеймус, мне придется отвести вас всех не к нам в участок, а, ну… – Он завел глаза вверх. – В замок на холме. Терпеть их не могу, но это расследование их ранга, не нашего.

Мур, кажется, не слушал: потирал грудь и старался дышать размеренно. Я ему невольно посочувствовал, потому что ощущал то же, что и он. Воздух просачивался в легкие с трудом, а у них не хватало сил его принять. Я оторвался от стены и, изо всех сил стараясь идти прямо, добрался до детектива. Его уже повели вниз, и я пошел рядом. Возразить мне никто не рискнул.

– Пусть вас там… подлечат, – выдохнул я.

– Мне все равно. – Он криво улыбнулся, искоса взглянув на меня. – Я справедливо наказан. Знал и молчал, принес столько горя. Люди гибли из-за меня. Но то, что мы любим, имеет над нами власть. Ради Нэнси я на все был готов, а сейчас, когда она сказала, что не любит меня, я… – Он помотал головой, словно пытался унять боль. – Она убила меня этим.

– Она вас… освободила. Вы ей больше… ничего… не должны, – пробормотал я, с трудом спускаясь по ступенькам.

Цвета поблекли, зрение начало сбоить. Со мной такое было всего однажды: в лодочном сарае Бена незадолго до того, как я умер во второй раз. Тогда он вернул меня с помощью танамора и своей электрической машины, но ни Бена, ни трилистника, ни машины у меня больше не было.

А еще… Мне не хотелось об этом думать, но бесчувственность Нэнси напомнила мне Бена. Может, он никого и не убивал, но с моралью у него тоже дело плохо. И для Бена, и для Нэнси жизнь и смерть – игрушки, которые должны подчиняться их прихоти.

Хуже всего то, что я никогда больше его не увижу. Где он сейчас, что делает? Есть ли рядом кто-то, кто сможет остановить его, когда ему придет в голову еще одна безумная идея?

Я затосковал.

Слова Мура донеслись до меня словно издалека:

– И все равно я вам благодарен. Когда вы с сестрой Кирана пришли в участок, вы оба напомнили мне его: юные, горячие, на все готовы ради правды. И все равно я пытался отвести вам глаза от Нэнси. Вы сможете меня простить?

– Смогу, – пробормотал я едва шевелящимися губами.

Перед лицом надвигающейся смерти я чувствовал себя способным даже на это.

Когда мы оказались на улице, оказалось, что день уже клонится к вечеру. Как быстро пролетело время!

– Вы все идете с нами в замок на холме, – угрюмо объявил детектив Маккей. – Будете давать показания.

– Нет-нет-нет, не сейчас! – Молли крепко сжала мой локоть, словно чувствовала, что я вот-вот упаду. – У моей матери помолвка, и нам очень, очень нужно туда попасть!

– Какая помолвка? Тут о жизни и смерти речь! – возмутился детектив, и тут у Молли нашелся неожиданный союзник.

– Отпустите их на праздник, детектив, – прошелестел барон, которого Молли поддерживала под локоть второй рукой. – Я пойду с вами, а они заедут завтра. Уверен, на сегодня вам и без них хватит работы.

Я покосился на барона. Тот выглядел измученным, постаревшим, но в то же время странно спокойным.

Детектив Маккей, похоже, не рискнул перечить скорбящему отцу и нехотя сказал:

– Ладно, езжайте. Завтра в полдень чтобы все явились в замок как миленькие, иначе из-под земли вас достанем!

– Ясно, ясно, – проворчала Молли. – Пойду за экипажем, мы его на конюшне поставили. Робин, поможешь? Мистер, а вы, главное, не падайте, скоро сможете отдохнуть.

Но прежде чем уйти за экипажем, Молли подскочила к детективу Муру и что-то шепнула ему, взяв его за запястья. Мне показалось, ее ловкие пальцы вложили что-то ему в руку, но я не понял что. Мур кивнул Молли, сжал ее руки в ответ, и они разошлись, тихо сказав что-то друг другу. Потом Молли ушла вместе с Робином, а я подошел к барону, стараясь действительно не падать.

– Когда вы узнали, что Нэнси… – У меня что-то противно засвистело в легких, и я умолк, но барон и так меня понял.

– Только сегодня. Когда ее якобы отравили, – с болью ответил он. – Нэнси всегда так делала в детстве: притворялась больной, если чувствовала себя виноватой. Я понял: она совершила что-то очень плохое, раз притворяется перед столькими людьми.

– Ваша жена из-за нее ушла?

– О, конечно, нет. Просто я не смог сделать ее счастливой. Она не любила ни меня, ни наш дом, а когда родились девочки, ей стало совсем худо. Все плакала, плакала… А в тот день, когда мы все вместе пошли на праздник в честь Дня святого Патрика, – дочкам было пять – жена казалась такой радостной. Сказала, что отойдет за яблоками, и не вернулась. – Он грустно усмехнулся. – Я не знаю: может быть, она сбежала с кем-то, кого любит, а может, одна.

– Вы ее… искали? – За неимением другой опоры я облокотился на самого барона; тот, кажется, не возражал.

– Нет. Я ее очень любил, а любить значит отпускать, верно? Так у нас на острове говорят. С нашей свадьбы и до того дня она ни разу не выглядела счастливой, и я решил, что так будет лучше. Окружу девочек любовью и выращу сам. Но Нэнси всегда была очень… сложной. Жестокой.

– Одного не… не понимаю. – Я с трудом держал глаза открытыми. – После своего… неудачного… брака… вы готовы были выдать… Элизабет… за противного… старика.

Барон удивленно взглянул на меня.

– Лиззи любила виконта и мечтала за него выйти. Ему было едва за сорок. Он был хорошим человеком, и теперь я понимаю: нельзя было спускать его смерть Нэнси с рук. Но она ведь моя дочка, и так плакала, и раскаивалась, и… Надо мне было послушать Лиззи.

– Элизабет хотела… ее… выдать… полиции?

– Конечно. – Он внимательно глянул на меня. – Опять Нэнси все выставила в неверном свете, да? Она это умеет. В тот день она увидела, что Лиз целуется с женихом, и пришла в ярость. Нэнси всегда считала ее своей собственностью, она не выносит, когда у нее что-то отнимают. Не знаю уж, правда ли она думала, что Лиз навсегда останется с ней, но… Бросилась на сестру с тяжелым подсвечником, пыталась ударить по голове. Виконт закрыл Лиз собой, и Нэнси случайно ударила подсвечником его. Лиз после этого ее возненавидела. Последние два года они почти не разговаривали. – Он закрыл лицо руками. – Но я не знал, не знал, чем Нэнси эти два года занималась! Никогда не умел найти к ней подход. Простите, что так наседал на вас, когда вы появились в доме. Я надеялся, замужество пойдет Нэнси на пользу.

Ох, я бы содрогнулся, если бы еще мог. Будь я жив и здоров, знакомство с прекрасной дочерью барона могло окончиться свадьбой, после которой моя жизнь и здоровье оказались бы под большим вопросом.

– Я лишен родительского таланта, – горько признал барон, и это меня, как ни странно, растрогало: то же самое я мог бы сказать о своем отце.

– Мертвые радуются, когда их… вспоминают… добром. Так мне сказал… мой друг, – выдохнул я. – Элизабет вас… услышит.

– Будь она жива, она понравилась бы вам. – Барон печально опустил голову. – Как бы я хотел, чтобы у меня был такой зять, как вы, голубчик! Вы спасли бы нашу семью.

Мою бы семью кто спас! Я снова загрустил, подумав о Бене, затерявшемся где-то на просторах Ирландии.

Мы все вышли из сада на улицу, ведущую к замку на холме. Нэнси под руки вели два констебля. Она поглядывала на них, как испуганный щенок, и я подумал: а эта змея не пропадет. Можно отнять у нее свободу, но не умение трогать сердца своей беспомощностью. Впрочем, это уже не моя забота. Я сделал все, что мог, пора и отдохнуть. Меня с ужасной силой потянуло отдохнуть прямо на мостовой, но тут меня подхватили с двух сторон и как-то ухитрились впихнуть в экипаж. Я разлепил глаза, которые не помнил, как закрыл. Молли и Робин смотрели на меня с тревогой.

– Удачи, – сказал Робин Молли. – Надеюсь, до дома он дотянет.

– Нет, Робин, умоляю, поехали с нами! – Молли вцепилась в его рукав.

– Такой шанс проникнуть в замок на холме, – заныл Робин, глядя вслед уходящим констеблям, Нэнси, ее отцу и двум детективам.

– Завтра проникнешь! Полезай в экипаж скорее, если что – сможешь писать прямо на празднике, книжечка-то у тебя с собой. – Молли похлопала его по жилетному карману и обернулась. – Лиам, а ну тащись сюда! Повозкой управлять умеешь?

Только этого не хватало! Я приоткрыл глаза и без удовольствия глянул на виновника моей поломанной шеи: тот потерянно, одиноко стоял на обочине, но на зов Молли все же откликнулся – подошел, продолжая оглядываться на уходящую возлюбленную. Видимо, ждал, что она тоже обернется. Молли пощелкала пальцами у него перед носом.

– Лиам, любовь – та еще зараза, сама знаю. Но давай-ка ты искупишь свою вину за то, что графа поломал, а? И повеселишься заодно, мы тебя рагу угостим. – Лиам с трудом перевел на нее взгляд. – Полезай на козлы и гони во весь дух. Лошади у нас резвые, дорогу я покажу. Вперед!

Она влезла на пассажирскую скамью экипажа и втащила туда же Робина. Они сели по обе стороны от меня, крепко взяв под руки: видимо, будут до самого дома следить, чтобы я не помер. Я слабо улыбнулся. Приятно, когда о тебе заботятся.

Лиам покорно влез на козлы, тряхнул поводьями, и экипаж тронулся. Я в последний раз посмотрел на особняк барона Дигсби. Слуги высыпали из всех дверей и переговаривались, глядя вслед уходящим. Ну вот все и закончилось. Я смежил веки.

– Так, Джон, давай-ка не помирай. – Робин крепко встряхнул мою руку. Ему досталась та, что уже давно не работала, так что рука бессильно подлетела в воздух и упала обратно. Он вздохнул. – Если ты, развалина этакая, переживешь сегодняшний день, знай, что работа в газете тебе обеспечена.

– Мы уже… на «ты»? – прохрипел я.

Наглец!

– После сегодняшнего? Обязательно! Мы с тобой и Молли стали бы отличной командой.

– Уверен, вы… обойдетесь… и без меня, – кисло ответил я.

Робин беззлобно хлопнул меня по плечу, и пришлось признать: вообще-то он мне симпатичен. Храбрый, дерзкий, не копит обид, любит свою работу.

– Отличный получится репортаж, – мечтательно продолжил он. – И не один! Освещения судебного процесса в газете надолго хватит. Так и вижу заголовки: «Белокурая убийца», «Дублинская фурия»! Кстати, беру назад слова о том, что все наши беды от англичан. Видимо, мир и без вас, ребята, полон всякого зла. И теперь мне куда легче будет его разоблачать: после такого дела я просто обязан получить повышение!

– А насколько хорошо… платят… в газете?

– В долю хочешь?

– Нет, просто думаю… способен ли ты… содержать… жену.

Робин хохотнул, будто я весьма забавно пошутил.

– Занимайся своими любовными делами, Джон. Со своими я как-нибудь сам разберусь.

Понятно. У него независимый нрав, не хочет, чтобы я влезал. Я повернулся к Молли. Она нас не слушала – смотрела на город и тревожно о чем-то думала.

– Бен и не поверил бы, что я… с таким делом… справился, – прохрипел я. – Жаль, что мы его… не пригласили… на помолвку.

– Вряд ли доктора интересуют помолвки, – фыркнула Молли, не глядя на меня. – Ну разве что если на ней кто-нибудь умрет. Или оживет.

– Думаешь, он… в порядке?

– Такие, как доктор, умеют новый смысл жизни находить. Даже если старый потеряли.

Я мысленно улыбнулся.

– Передай ему, что я… Я его…

– Он знает. – Молли не глядя сжала мою руку. – Он тоже вас очень любит. В своем духе.

– Тебе-то… откуда… знать?

– Просто знаю, и все.

Сливовая дорога, ведущая из города к дому Молли, сегодня была особенно хороша. С трудом держа глаза открытыми, я любовался по-летнему ярким пейзажем, и на душе у меня было спокойно – больше никаких обид, никакой тревоги. Все когда-нибудь заканчивается, и трудно было пожелать себе лучшего финала: сегодня я победил зло.

Еще до того, как наш экипаж въехал с дороги во двор Молли, я понял: гостей на помолвке, кажется, больше, чем я думал. Мне представлялась пара-тройка бородатых соседей с добродушными женушками, но в доме стоял такой гвалт, что сразу было ясно: тут пара десятков человек, не меньше. Большинство, скорее всего, пришли пешком. Тем не менее перед домом обнаружились две крестьянские телеги и три лошади для верховой езды. Некоторые гости, похоже, добирались издалека. Может, это были соседи Фаррелла из его деревни?

Не помню, кто помог мне вылезти из экипажа – Молли, Робин или они вместе. Идти мне было уже совсем трудно, сердце сжималось, натужно перекачивая остатки раствора, так что к дому меня почти несли, поддерживая с обеих сторон, как какого-нибудь важного старца.

Через распахнутые окна доносились веселые крики, песни, звуки музыкальных инструментов. Я оробел.

– Молли, стой, не надо мне… туда, – засипел я надтреснутым голосом, от которого сам поморщился. – Не хочу портить всем пра… праздник, я плохо… выгляжу, не хо… хочу их… пугать.

– Не напугаете, – отрезала Молли.

– Нет. Нет. Забрось меня в… окно моей ко… комнаты!

Вместо этого они с Робином затащили меня на крыльцо.

– Желания умирающих вообще-то надо вы… выполнять. – Я выложил последнюю козырную карту, но Молли и это не проняло.

– Обойдетесь, – сухо сказала она и втолкнула меня, оскорбленного и сконфуженного, прямо в гущу людей, весело пьющих пиво в дверях.

Молчание начало растекаться по толпе, пока не накрыло ее целиком. Головы одна за другой поворачивались ко мне. Вот сейчас все с криками бросятся врассыпную, и веселому пиру конец.

И тут я заметил Фрейю и Фаррелла. Они проталкивались нам навстречу, и даже в такой мрачный момент я невольно обрадовался. Костюм у Фаррелла был довольно старомодный, но по сравнению с одеждой, которую он обычно носил, выглядел нарядным и чистым. А вот Фрейя смотрелась просто картинкой – темно-розовое платье мистера Бойла сидело идеально. Материал, напоминающий грубый лен, подходил ей как нельзя лучше, да и несовершенства фигуры скрадывал.

– Отлично… выглядите, – прохрипел я, стараясь глядеть только на Фрейю и не замечать обращенных на меня потрясенных взглядов всех вокруг.

Лично я выглядел плоховато. По лицам присутствующих это было ясно как день.

– Мама, у нас получилось! – Молли победно вскинула кулак. – Мы отомстили за Кирана! Леди, которая его убила, в полиции!

– Потом расскажешь, дочка! Заходите, заходите, – радушно сказала Фрейя и, к моему смущению, даже приобняла меня одной рукой. – Так, ребята, вот он, наш гость! Джон, про которого я вам рассказывала! Не донимайте его глупыми вопросами!

– Она про меня… им… рассказывала?! – прохрипел я на ухо стоящей рядом Молли. – За… чем?

– Чтобы вы могли отпраздновать с нами вместе и не стеснялись, – сияя глазами, ответила Молли. – Мама очень вас ценит и хотела, чтобы вы смогли разделить нашу радость.

Я не успел обдумать сенсационную новость, что Фрейя меня, видите ли, ценит, потому что та продолжила свою громогласную речь:

– Этот парень отомстил за нашего Кирана! Остановил того, кто убивал женщин по всему Дублину, а ведь убийце и ваши дочери могли повстречаться! Да еще он тех несчастных мертвецов упокоил, а там и ваши родичи были!

Словом, она вовсю меня расхваливала. Я окончательно смутился и попытался спрятать лицо от такого внимания. Даже подкраситься не дали! Но тут Фрейя, к счастью, переключила свое внимание на Робина.

– А это у нас кто? – хитро прищурившись, спросила она.

Ну конечно! Увидела, что Молли привела симпатичного, здорового парня, которого можно рассматривать в качестве жениха. Я приготовился испытать от этих мыслей знакомое раздражение, но оно, как ни странно, не пришло. Неужели я смирился даже с тем, что Молли нравится другой? Плохой знак!

– Мам, это… друг. Я вас получше познакомлю, только не сейчас, – промямлила Молли и вытолкнула вперед Лиама. – А вот это Лиам. Мы не друзья, он просто… Ой, тоже потом расскажу! Так есть хочется, где там рагу?

И Молли потащила нас всех в дом. Остальные гости, увидев, как мирно мы все беседуем, постепенно вернулись к своим развлечениям. На меня продолжали поглядывать, но после речи Фрейи лица определенно смягчились.

Вот уж не думал однажды увидеть этот дом таким оживленным и полным народу. На кухне по-соседски распоряжались все подряд. Над очагом кипел котелок (видимо, с тем самым рагу), к нему с интересом склонились человек пять, по очереди пробуя и обмениваясь мнениями, как его можно улучшить. Фрейя и Фаррелл держались за руки, бросая друг на друга такие нежные взгляды, что я смутился. Впрочем, после всех ужасов и тягот этого дня отрадно было видеть такие искренние чувства.

Молли мгновенно затерялась среди людей, потом куда-то делся и Робин. Хороши провожатые, бросили меня одного в толпе! Я оглянулся в поисках Лиама, но и того след простыл. Поворачивать голову отдельно от тела у меня больше не выходило, так что я беспомощно покрутился вокруг своей оси, но не увидел вокруг ни одного знакомого лица. Зато я не мог не заметить, что среди приглашенных есть симпатичные крестьянские парни, – даже если с Робином не получится, у Молли большой выбор. Впрочем, насчет счастливого будущего этих двоих я был вполне уверен. Я тихо захрипел и, шаркая, как старик, побрел к себе в комнату. Нужно просто лечь и закрыть глаза, может, так станет легче дышать.

На пути мне попадались все новые и новые люди – набились в каждый закуток, и я очень надеялся, что хотя бы в моей комнате их не окажется. Я бы на их месте вообще перебрался в сад, но, видимо, все ждали, когда доварится содержимое котелка и его начнут раздавать. Окруженный искренним весельем, я чувствовал себя особенно мертвым. Зрение снова начало шалить, я бродил в толпе и не мог найти дверь в свою комнату.

Вдох, выдох.

Моя мечта не исполнилась. Ничто не предвещало, что Молли будет сильно убиваться, когда меня не станет. Ее любовь я не завоевал, и все же… Я выдавил какую-то жалкую, дрожащую улыбочку, но так и не понял, отразилась ли она у меня на лице. Если быть совсем откровенным, мне, похоже, хотелось любви, чтобы было кому разбить сердце своей смертью. Приятно уходить, зная, что тебя будет не хватать, но я выучил урок: нельзя заставить кого-то тебя полюбить, будь ты хоть сто раз граф.

Вдох, выдох, пауза, вдох.

Страшнее всего умирать нелюбимым и одиноким, но, бессмысленно бродя в этом круговороте лиц, я подумал: не так уж я одинок. Дом полон тех, кто видит меня в самом жутком и неприглядном виде, но не презирает за это, – гости, похоже, вообще перестали меня замечать. Мертвец был сенсацией только поначалу, потом всех отвлекли развлечения: чудесный мир живых, полный угощений и радостей. Вдох, выдох.

Все, кого я встретил на своем коротком жизненном пути, будут жить дальше. Молли, Фрейя, Фаррелл. Любить значит отпускать. И, как бы ты ни любил жизнь, однажды придется отпустить и ее. Выдох, пауза, пауза. Еще попытка. Вдох. Дверь в комнату! Вот же она.

Я толкнул ее всем телом и погрузился в благословенную тишину. Здесь любезно развели камин, но гостей не впустили. Какое счастье! Шатаясь, я добрел до кровати и попытался вытащить из-под нее летопись своих воспоминаний, разросшуюся за последний месяц до невероятных размеров. Ничего не получилось: я чуть наклонился, почувствовал, что сейчас задохнусь, и выпрямился. Что же делать… Я хотел как-то донести до обитателей дома мысль, что рукопись нужно передать Бену, если он однажды объявится. Вдруг ему захочется узнать, какими были месяцы между первой моей смертью и второй, окончательной? Вдох, уже не очень успешный, выдох. Раньше мне казалось, что смерть – дело мгновенное и ты либо жив, либо нет, – но, похоже, это скорее процесс. И нет рядом Бена, чтобы поделиться с ним такой великой мыслью. Слабый вдох, слабый выдох.

Из последних сил я подошел к столу, макнул перо в чернильницу и набросал на листе бумаги портрет Бена: кружочек, а на нем точки-глаза, обведенные маленькими кружочками. Надеюсь, они поймут, что это пенсне. Листок я бросил на пол, поближе к кипам бумаг под кроватью. Свои запасы прекрасной одежды я бы хотел передать бедным – Фарреллу она точно будет мала, – но не придумал, как нарисовать это пожелание, и рухнул на кровать.

Ну вот и всё. Пожалуй, я готов отдохнуть.

– Джон, – позвал тихий голос.

Я с трудом открыл глаза. В комнате никого не было.

– Джон.

Кажется, это из сада. Окно было распахнуто, за ним мягко шумели цветущие сливы. Белоснежные лепестки опадали, и некоторые ветром намело в комнату, как снег. Голос был незнакомый – видимо, кто-то из гостей решил позабавиться. Я снова закрыл глаза.

– Джон, – с укоризной повторил голос.

Он меня беспокоил: глухой, гулкий, как будто потусторонний. Я бессильно захрипел, но в конце концов любопытство пересилило, и я со стоном оторвал свое тело от матраса, опустил ничего не чувствующие ноги на пол и зашаркал к окну. Выглянул.

Действительно, прекрасный вечер. Близится закат, сливы восхитительны, хоть и расплываются перед глазами. Людей нет. Вот глупый розыгрыш, даже вставать не стоило! Глаза у меня закрывались, в легких сипело. Я прикинул расстояние до кровати и решил умереть прямо у окна, с видом на поразительную красоту природы. Уверен, Байрон меня одобрил бы.

– Иди ко мне, – сказал голос.

Да что ж такое! Я высунулся из окна подальше, и это было ошибкой: сила тяжести сделала свою работу, и я рухнул в сад. Ну зачем я встал с постели! Теперь мое тело найдут под окном среди помятой петрушки.

– Джон, иди ко мне, иди, – шептал все тот же голос.

И тогда я понял. Сама смерть зовет меня. Возможно, это бред угасающего рассудка, но голос был властным, и мне хотелось пойти навстречу ему.

Ну «пойти» – слишком сильное слово в моем состоянии. Я ухитрился приподняться на своем единственном работающем локте и тут же упал обратно. Какая же это невыносимо тяжелая работа – дышать!

Голос продолжал шептать что-то неразборчивое, а ветер осыпал меня лепестками цветущих слив. Я кое-как пополз, загребая землю то локтем, то головой, которую все равно не получалось оторвать от земли. В паре шагов от меня было что-то яркое, но на преодоление этого жалкого метра ушло столько сил, что я уже начал, не стесняясь, хрипеть, но сам себя не услышал. Все звуки отодвинулись, я больше не слышал ни волшебного голоса, ни доносящегося из дома веселья.

Пытаясь подтянуть свое тело еще немного вперед, я схватился за кустик мягких ярко-розовых цветов. Перед глазами все расплывалось, но даже сейчас я их узнал: маргаритки. Прямо как те, что росли на поле под Тилмароуном.

Я упал щекой на землю, недоверчиво моргая. Вокруг меня была целая поляна маргариток – свежих, ярких, словно они только что распустились. Я столько раз ходил по этому саду, тут маргариток вообще никогда не было! И все же вот они, ветер шевелит пушистые цветы и круглые листья. Один кустик, особенно пышный, был прямо передо мной. И он сиял.

На том поле цветы завяли, а здесь расцвели. «Роза царствует лишь летом, маргаритке вечно жить», – вспомнил я. Сиял и сам куст маргариток, и земля вокруг него. Этот теплый потусторонний свет мне уже довелось однажды видеть. Так же сиял танамор, когда я с его помощью вернул Молли. Я слепо потянулся к цветам. Вдохнуть смог, а выдохнуть уже не получилось.

Легкие перестали работать окончательно, в груди что-то сжалось и продолжало сжиматься. Я с хрипом скорчился на земле, слабо хватаясь за цветы. Пальцы натолкнулись на что-то холодное, гладкое. В глазах расплывалось, но все равно я различил – от прикосновения моих пальцев сияние вспыхнуло сильнее.

Танамор. Он сам нашел меня: лежал прямо под кустом маргариток, и это было прекрасно, как сон. Я из последних сил накрыл рукой облепленный землей трилистник из зеленого мрамора.

Мое тело дернулось, словно от электрического тока. Электричество – это и свет, и сила, и удар, как от молнии, и все это я ощутил в полной мере. Я взвыл, изо рта вылился раствор. Танамор жег мне ладонь, в груди ныло, зато зрение прояснилось, и я увидел, что на мои крики сбежались гости. Незнакомые люди окружили меня и потрясенно наблюдали, как я корчусь на земле. Я задыхался от боли, мне казалось, шею мне ломают снова, и вот на этот раз было…

Больно. Вот оно, идеальное слово. Мир обрушился на меня со всей своей яркостью, ослепил и оглушил, поломанная шея резко выпрямилась, будто кто-то за нее потянул, и я отчаянно, хрипло заорал.

Ко мне протолкнулась Молли и перевернула на спину. Я продолжал кашлять и плеваться раствором, глядя на ее взволнованное лицо, склоненное надо мной. Молли благоговейно подняла с земли три осколка зеленого мрамора, – я даже не понял, когда они выпали из моей руки. Они больше не сияли.

– Танамор… – выдохнула Молли, держа камни нежно, как птенца. – Он сам вас нашел! Сама Ирландия вас спасла за все, что вы для нее сделали!

Она победно вскинула кулак, глядя на гостей, гости в ответ потрясенно закивали. Держу пари, это была самая необычная помолвка, на какой им доводилось бывать.

Молли тронула мое плечо, и я застонал: позабыл, каким оглушительным может быть простое прикосновение, когда твоя кожа что-то чувствует.

– Знаю, знаю, мне тоже было плохо, когда я ожила. – Молли всхлипнула и погладила меня по плечу, вызвав несколько новых конвульсий. – Скоро станет лучше. Ох, мистер, я так рада!

Плохо помню, что было дальше, – гости таращились на меня, мне было ужасно плохо, холодно и жарко разом, в груди жгло. Молли со свойственной ей решимостью протащила меня через весь дом в мою комнату, уложила в постель и накрыла одеялом. Звуки праздника за стеной стали громче – ирландцам только дай повод отпраздновать, и на этот раз, похоже, они праздновали то, что я ожил.

– Как… это… возмо… мо… можно! – простонал я, с трудом ворочая языком: он стал таким чувствительным, что я ощущал каждый выступ каждого зуба, гладкость десен, скользких и прохладных от слюны.

– Ирландия – священная земля легенд и сказок, – прошептала Молли. – Если не здесь возможно спасение, то где на свете?

Она подпихнула мне под спину подушку, убежала и вернулась с кружкой теплого питья. Любопытные пытались заглянуть в комнату, Молли захлопнула дверь у них перед носом. Я глотнул из кружки и взвыл.

– Слишком горячее?

Я мотнул головой. Слишком настоящее. Когда ничего не пил и не ел два месяца, само ощущение с ума сводит.

– Пейте, пейте, вам нужна вода, – приговаривала Молли. – А еще там вересковый мед, он вас поддержит.

И я начал сражение с кружкой. Мои пальцы сжимались вокруг нее и ощущали гладкость, тепло, каждую крошечную неровность, а пальцы Молли сжимались поверх моих, чтобы я не облился. Как люди живут, чувствуя столько всего одновременно, да еще и двумя руками сразу! Та рука, которую повредил Лиам, теперь была как новенькая, голова держалась на шее прямо, ноги жутко болели, но хотя бы болели обе одинаково. Собственные глаза казались слишком влажными, а когда я моргал, движение век заставляло ежиться.

– Ишь сколько вы накатали, – сказала Молли, глянув под кровать. Подняла с пола портрет Бена и от души хохотнула. – А что, доктор похоже вышел! Ладно, мистер, поспите. Все получилось, да? Вы живы!

Она встала, забрала у меня опустевшую кружку и потрепала по плечу. Я вздрогнул. Молли убрала руку – хоть я предпочел бы, чтобы она ее оставила, – и бесцеремонно уложила меня головой на подушку. Я собирался что-то сказать, но мысли терялись в сладком, приятном тумане. И вот так, впервые за полтора месяца, я уснул.

Наступившее утро было, пожалуй, лучшим в моей жизни. Во-первых, потому что оно вообще наступило. Во-вторых, болезненная яркость притупилась, так что я чувствовал себя восхитительно живым, но перестал загибаться от боли и вздрагивать каждый раз, когда к чему-то прикасался.

Проснувшись, я выбрался из постели и долго бродил по комнате, наслаждаясь ощущением того, как босые ступни касаются деревянного пола. Затем нерешительно взял серебряный таз, верного товарища своих несчастий, заглянул в него и ошарашенно замер. О, как же прекрасны лица живых!

Я недоверчиво оглядывал себя снова и снова. Кожа приятного цвета, белки глаз действительно белые, зубы здоровые, губы больше не отливают синевой. Я успел позабыть, как хорошо выглядел до того, как Гарольд Ньютаун явился ко мне в дом искать танамор.

– Мистер, – прошептал за дверью голос Молли. – Слышу, вы проснулись. Я воды согрела, хотите? Помню, когда ожила сама, больше всего на свете хотела вымыться как следует.

– Да, да, благодарю.

Я по привычке прокашлялся, хотя голос теперь слушался меня и без этого. Молли заглянула в комнату, и я порадовался, что с вечера заснул не раздеваясь. Она оглядела меня, от спутанных волос до мятых брюк с пятнами земли и травы на коленях, и лицо ее приняло какое-то неуверенное выражение. Желтое платье Молли сняла – была в своем обычном, темно-синем, с заплаткой на боку.

Она повела меня в сад за домом, куда уже успела вытащить деревянную лохань.

– Вы моетесь на улице? – не поверил я. Во время своей полужизни в ее доме я как-то не задавался этим вопросом. – А если соседи увидят?!

– Так воду потом удобно выливать… – сконфуженно пробормотала Молли. – И тепло сейчас, солнце греет, приятно. А соседи что? У нас тут деревья густые, ничего не видать. Так, мыла нету. – Она засуетилась. – Мы золой или глиной натираемся, но вы, наверное, к такому не привыкли.

– Нет, нет, зола подойдет, – торопливо ответил я.

Помыться и правда хотелось с невероятной силой.

Молли натаскала в лохань несколько ведер воды и смущенно скрылась, оставив мне простыню и горшок золы. Сорвав с себя одежду (у меня работают обе руки, это ли не счастье!), я погрузился в воду и невольно застонал от удовольствия.

Я плескался, пока вода не остыла окончательно, подивился забытому чувству холода, когда мокрым вылезаешь из ванны, и поскакал одеваться, завернувшись в старую простыню. Учуял восхитительный запах какой-то еды. О, ну что за чудо – нюх! Теперь пора бы проверить свое чувство вкуса. Я натянул первый попавшийся костюм и отправился в главную комнату – кухню, столовую и спальню одновременно.

После вчерашнего шумного праздника дом казался удивительно тихим. Фаррелл и Фрейя, сидевшие за столом, поднялись, и я насладился восхищением на их лицах, когда они увидели меня столь чистым, красивым и живым. Я улыбнулся. Еще вчера ради улыбки мне надо было напрягать все неподатливые мышцы лица, а теперь менять выражение стало удивительно просто. Какой комфорт!

Я ждал от Фрейи хоть небольшого комментария, но она еще какое-то время потрясенно таращилась на меня, потом молча отошла к полке и загремела какой-то посудой. Фарреллу пришлось говорить за двоих.

– Вот чудеса, и вправду ожил! – выдохнул он. Молли тем временем тихонько опустилась на скамейку у стола. – Ладно, садись, садись. Мы тебе вчера рагу оставили, подкрепи силы.

Я сел, отметив про себя, что колени сгибаются без усилий. Мне подали миску какого-то варева, и это оказалась самая вкусная еда в моей жизни. Я едва не выл от наслаждения, потом с готовностью выпил предложенный мне отвар из листьев – кажется, смородины. Все трое безмолвно наблюдали за мной. Очевидно, произошедшая со мной перемена не только мне казалась чудом.

– Танамор тут, не пропал, – сказала Молли, когда я закончил есть. Она бережно вытащила из кармана три обломка зеленого мрамора и показала мне. Они больше не сияли, но по-прежнему притягивались друг к другу, образуя трилистник. – А теперь надо поехать и от него избавиться. Мы с вами все от него взяли, что могли: он меня оживил, потом вас. Пора и честь знать.

– Снова зароем?

– Нет. В море выбросим. Упокоим его так, чтоб никто больше не потревожил.

– А вдруг он еще понадобится, и… – начал я, но осекся под ее строгим взглядом.

– Мистер Гленгалл, вы сказку помните? Мерлин подарил ирландской девушке танамор, чтобы она возлюбленного к жизни вернула. Вот только она была хитрая дочь своего народа и, когда любимый ожил, решила такую ценность себе оставить. Не вернула Мерлину волшебные камни, и потом, говорят, плохо кончили и она, и юноша, которого она вернула. А все потому, что надо быть благодарным и не жадничать. Та девушка этого не сумела, а я сумею. Едем прямо сейчас.

– К чему так торопиться? – пролепетал я, потому что в глубине души мне все же было немного жаль расстаться с такой драгоценностью.

– К тому, что целая толпа вчера видела, как он вас вернул, – назидательно сказала Молли и погладила камни у себя на ладони. – Я, конечно, доверяю соседям, но не настолько, понимаете? Нельзя допустить, чтобы вся эта история с танамором, который жизнь из своих хранителей высасывает, заново началась. Не людская это сила, нельзя смертным его хранить. Я сейчас же его выброшу. Фаррелл вон со мной согласен, а он кой-чего в этом понимает.

Фаррелл кивнул, и я покосился на Фрейю – с ее стороны не доносилось ни звука, что показалось мне подозрительным. Эта женщина никогда не молчит слишком долго. Тем не менее Фрейя просто сидела и смотрела, как открывается и закрывается мой рот.

– Молли, ты права, – покорно ответил я и поднялся, по привычке опираясь на стол.

И почувствовал: мне ведь это больше не нужно! Каждая мышца работала просто замечательно: молодое, здоровое тело. В экипаж я вскочил едва ли не прыжком.

– Не побросать тебе больше меня через заборы! – весело сказал я Фарреллу, забравшемуся на козлы.

Тот тепло усмехнулся в ответ. Молли уселась на скамью рядом со мной, но не так близко, как обычно. Это было непонятно: на ее месте любой держался бы от меня подальше, когда я был жутким мертвецом, а не наоборот. На всякий случай я украдкой понюхал воротник своей рубашки, но запах был отличный: лавандовая вода и чистое тело, до скрипа начищенное золой.

Поездка получилась короткой. Я думал, Фаррелл повезет нас в свой Тилмароун, но он свернул на перекрестке в другую сторону и стремительно довез нас до незнакомого пустынного берега, голого, как коленка. Ни деревца, ни травинки, одни скалы – и море, насколько хватает взгляда. Наконец-то я смог почувствовать его запах: соленый и сладостный, наполненный всеми красками жизни.

Молли бережно вытащила трилистник из кармана. Полы ее платья трепал ветер, хлопал ими, как парусом.

– Настоящее чудо произошло, – благоговейно прошептала она. – Вы ожили.

Она прижала танамор к губам и так замерла. Этот страстный жест навел меня на одну мысль.

– Слово «танатос» на древнегреческом значит «смерть», – тихо сказал я, чтобы заполнить тишину: Молли определенно испытывала какое-то сильное чувство, похоже, более сильное, чем я. – А «мортем» на латыни – тоже «смерть». Но я тут подумал: слово «амор» на латыни означает «любовь». Вдруг трилистник когда-то в древности нарекли так не только по двум именам смерти? Может, «танамор» – это «любовь» и «смерть»?

– Красиво, – Молли слабо улыбнулась. – Мне нравится.

Я думал, она предложит мне бросить танамор в воду, все-таки моя семья столько лет хранила его частицу, но Молли размахнулась и сама швырнула его как можно дальше от берега. Три зеленых обломка мрамора на мгновение поймали лучи утреннего солнца, ослепительно блеснули – и упали в воду. Неспокойная, живая поверхность приняла их в свои объятия. Я представил, как они опускаются на дно и ложатся среди камней, ракушек и водорослей. Если верить легендам, море хранит много тайн, и теперь к ним прибавилась еще одна.

– Бена удар хватил бы, узнай он, что мы сделали, – прошептал я, глядя на воду.

Молли усмехнулась и без малейшего сожаления зашагала к экипажу, где нас ждал Фаррелл.

– Ой, не сомневаюсь. Но все на свете нужно уметь отпустить, особенно то, что дорого. Про то и сказка. Кстати, когда вы едете?

– Куда? – очнулся я.

Мысленно я все еще любовался лежащими на дне морском камнями, более драгоценными, чем любые бриллианты, – ведь даже бриллианты не вернут потерянную жизнь.

– В Лондон. Вы же тут все сделали! Танамор вернули, мертвецов упокоили, убийцу нашли. Да еще и маму мою к жизни вернули! Это же вы их с Фарреллом познакомили, и я ее такой счастливой с детства не видела. Фаррелл, не подслушивай, это не для твоих ушей сказано.

Фаррелл тихо рассмеялся. Лошади мирно тащили наш экипаж по скалистому берегу. Сердце у меня бешено колотилось, я и забыл, как ощущается волнение. И правда, что мне теперь здесь делать? Самая невероятная глава моей жизни завершена, пора вернуться к обычным делам, как я и мечтал. Я с затаенной просьбой глянул на Молли. Вдруг она подскажет мне повод хоть ненадолго задержаться? Но Молли, весело насвистывая, щурилась на восхитительное утреннее море и на меня не смотрела.

Когда мы вернулись домой, у нашей калитки лежала газета. Ровно месяц назад я оплатил подписку, но месяц истек вчера, так с чего нам принесли свежий номер? А потом я понял: газету доставили по просьбе Робина.

При мысли о нем на душе у меня стало тяжко. Ну конечно, вот почему Молли так торопится меня выставить! Я немедленно велел себе развеселиться – я жив, чего еще желать, – но утреннее ощущение бесконечного счастья, кажется, поблекло безвозвратно. Все встало на свои места: Фрейя завтра выходит замуж, Робин с Молли друг другу небезразличны, так что делать в этом доме мне?

Я поднял с земли газету и взглянул на первую страницу. Даже она меня не ободрила, хотя новости определенно были хорошими. Передо мной был сделанный полицейским художником набросок портрета Нэнси Дигсби – идеальное, восхитительное лицо, – а под ним красовался, думаю, самый огромный заголовок в истории этой газеты: «СЕНСАЦИЯ: ДОЧЬ БАРОНА ДИГСБИ СОЗНАЛАСЬ В ВОСЬМИ УБИЙСТВАХ».

Ну, теперь за тиражи можно не волноваться. Надеюсь, Робину в честь этого поднимут зарплату. Меня так и тянуло скомкать газету и выбросить, но Молли бережно вытянула ее у меня из рук. Она смотрела на статью с такой гордой, сияющей улыбкой, что я окончательно понял: пора задуматься о билете в Лондон. Правда, у меня и денег-то на билет не хватит.

– Вы нам за чаем почитаете, – сказала Молли, продолжая разглядывать статью. – Уверена, это Робин написал!

Ну конечно, он. Хватило одного беглого взгляда на передовицу, чтобы узнать его стиль. Нэнси он называл «девушкой убийственной красоты», Мура – «трагически влюбленным стражем закона», а барону досталось прозвание «несчастный отец, нуждающийся в поддержке нашего сообщества», из чего я сделал вывод, что история ненависти Робина к барону исчерпана.

– Может быть, ты… Ты хотела бы съездить в Лондон? – смущенно спросил я у Молли, решившись на последнюю попытку. – Проведать леди Бланш?

– Не. – Она покачала головой, отстегивая лошадей. – У меня тут дел невпроворот. Мама после свадьбы к Фарреллу съезжает, и кто за домом присмотрит? Да и на земле столько дел! Это вас столица заждалась, нечего мне там делать. Я свое отгуляла. Надоело прислугой быть, а тут я сама себе хозяйка. Ну что, когда вы едете?

Судя по всему, идеальным ответом было «прямо сейчас», и я осторожно напомнил:

– Нам в полдень нужно заехать в замок на холме, дать показания. Днем похороны Элизабет Дигсби, а завтра утром, насколько я помню, твоя мать и Фаррелл венчаются в церкви.

– Точно! – Молли подошла ближе и прошептала мне на ухо: – Фаррелл хотел вас попросить быть его свидетелем, вы уж не откажите, он в вас души не чает. А завтра вечером будет в честь свадьбы угощение, и вот на него я на вашем месте не ходила бы. Все соседи видели, как вы из мертвых вернулись, и вчера-то я их удержала, а завтра только и будете на расспросы отвечать. Придется все им выложить, иначе обидятся. А вы же сами не хотели про танамор болтать, так?

Итак, приговор оглашен: мне нужно уехать завтра днем, между свадьбой и угощением. Я растерянно молчал. Не ожидал, что так жаль будет расставаться с этим местом. Как ни смешно, здесь я чувствовал себя дома, – а с тех пор, как умерла мама и осиротел наш собственный дом, так я не чувствовал себя нигде.

– Конечно. Я и сам собирался уезжать, – выдавил я, потому что Молли, кажется, ждала ответа. – Уверен, найдется корабль, отходящий к британским берегам завтра днем.

– Отлично! А для вас мы прощальный ужин сегодня устроим. Курицу запечем так, что пальчики оближете.

– У тебя все будет в порядке? – неуверенно спросил я.

– Конечно. – Молли заколебалась, а потом все же потянулась и сжала мою ладонь. Я вздрогнул всем телом. – Благодаря вам у меня все хорошо.

Я старался не смотреть на нее, чтобы не выдать своего смятения. Ощущение ее руки в моей меня словно заколдовало. Живое тело оглушительно громкое – мне казалось, барабанную дробь моего пульса слышно на мили вокруг. А Молли продолжала сжимать мою руку и говорила:

– Не могу передать, от скольких несчастий вы меня избавили. От Флинна, от смерти, от работы в услужении, от неотмщенной смерти брата. Даже мамино счастье – ваших рук дело. Все долги отданы, мистер, и отданы с лихвой. Можете спокойно ехать домой. Живите так, как мечтали. – Она тихо рассмеялась и шутливо встряхнула мою руку. – Вы ведь граф, забыли?

Я искоса глянул на нее. Молли выглядела спокойной и радостной, а любить – значит отпускать.

– Знай, я всегда буду тебе другом. – Я накрыл ее руку второй своей ладонью. – Если тебе что-то понадобится, просто передай с кем-то весточку для графа Гленгалла. Мой адрес ты знаешь – Лондон, Синг-стрит, дом пять.

– Ага. – Молли смутилась и убрала руку. – Мебель из своей комнаты заберете?

– Ни за что, это подарок. Не такой уж плохой там интерьер, признайся!

– Неплохой, – согласилась она. – Но вы что, вообще ничего не возьмете?! Любите вы деньгами разбрасываться!

– Я же граф, – фыркнул я. – Презренная экономия не для меня.

Мы посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, рассмеялись.

– Ваша будущая супруга таких разговорчиков не одобрит, – продолжая посмеиваться, сказала Молли. – Граф не граф, а бережливость никому не повредит. Знаете, как у нас в народе говорят?

– Жажду узнать.

– «Тремя вещами не следует хвалиться: размером своего кошелька, красотой своей жены да вкусом своего пива».

Я улыбнулся, заранее скучая по этим ирландским мудростям. Все ощущалось так странно – собственный рот, когда улыбаешься, влажность слюны во рту, сопряжение всех костей. Тело казалось горячим, живым, тяжелым, и я бы расцеловал каждую кость, каждую мышцу, которая так чудесно работала в согласии с остальными. Даже свое глупое сердце, которое колотилось так, будто ему тесно в грудной клетке.

– Вы сегодня все время улыбаетесь, – негромко сказала Молли.

– Я и до этого часто улыбался.

– Не так. У вас всегда такая улыбка… напоказ, что ли. А сейчас – просто так.

Я смущенно отвел глаза и постарался выдумать достойный ответ, но Молли уже направилась в конюшню расседлывать лошадей, а мне велела проверить, достаточно ли у меня саквояжей для одежды.

– Если недостаточно, я вам мешок от сена дам, – хихикнула она и удалилась.

Оставлять рукопись Бену я передумал – лучше уж заберу с собой и перечитаю на досуге. Отдавать свою одежду бедным я тоже раздумал. Конечно, я был болезненно худым, когда ее заказывал, но жаль стало расставаться с произведениями мистера Бойла: мне захотелось оставить их на память. Расстался я только с черной рубашкой: время траура прошло, и теперь я завернул в нее книгу Эдгара По, чтобы прихватить с собой в замок на холме.

Может, за год яд выветрился, а может, и нет. А я столько раз листал эту книгу – будь я в то время жив, она, возможно, убила бы меня. Какое счастье, что Молли не умеет читать и книгой не заинтересовалась! Никогда бы не поверил, что неграмотность может оказаться спасительной.

Быть живым значит решать множество житейских вопросов, так что остаток дня прошел в суете. Мы наконец-то побывали в пресловутом замке на холме, где дали показания мрачной парочке британских чиновников, затем вместе с плачущим бароном отправились на похороны Элизабет Дигсби, куда больше никто не явился, даже Лиам. Молли сказала, на вчерашнем празднике он много пил, плакал, а потом отправился к живущим в соседней деревне родителям.

После похорон мы отвезли барона домой и оставили на попечении слуг. Затем Фаррелл доставил нас в порт, где любезно купил мне билет на вполне приличный корабль Дублин – Ливерпуль, а потом с ветерком домчал домой.

Вечер прошел чудесно: запеченная курица, болтовня о том о сем. Мы, все четверо, рано легли спать, чтобы утром отправиться в старинную, поросшую мхом церковь на берегу моря. Свадьба была тихой, только жених, невеста (в розовом) и гордые нарядные свидетели – Молли (в том самом желтом платье) и я (в самом светлом из своих костюмов). Я сердечно поздравил молодоженов, а по возвращении домой забрал свои два саквояжа – с одеждой и с рукописью, и снова погрузился в экипаж. Попрощаться решено было дома, мне не хотелось расчувствоваться на публике.

– Удачи, – сказал я и, не зная, уместно ли будет обняться, коротко поцеловал Молли руку.

– И вам удачи, мистер, – тихо сказала она.

Фрейя увела ее готовить угощение, а мы с Фарреллом отправились в порт. Я неотрывно смотрел на их дом, утопающий в облаке цветущих сливовых деревьев, пока тот не скрылся за поворотом.

В порту Фаррелл вручил мне багаж, и я подошел к трапу парусного корабля. Мы обменялись парой ничего не значащих слов, которые люди всегда говорят друг другу на прощание: «увидимся», «береги себя», «рад был познакомиться». Фаррелл сунул мне несколько монет и смущенно пробормотал:

– Поесть не забудь. Ну, ступай, ступай.

Я кивнул и с достоинством взошел на борт. Матросы уже смотали швартовочный трос, и наше судно начало отдаляться от берега, когда я, не выдержав, изо всех сил замахал Фарреллу с палубы. Тот тоже замахал, как отец, провожающий сына в далекое плавание.

Мне стало так грустно, невыносимо грустно с ним расставаться! Захотелось прыгнуть за борт и поплыть обратно, не думая ни о своих саквояжах, ни о Лондоне. Выбраться на берег, поехать обратно к Молли и ее матери, к курятнику и грядкам, к обедам с ломтями хлеба, которые кладут прямо на стол. Но время безумств прошло, и настали будни. У меня не было повода остаться, и я, конечно, не стал, рискуя жизнью, прыгать с корабля.

Я видел, как Фаррелл перестал махать, подошел к экипажу, сел в него и уехал. Когда он окончательно скрылся из виду, а расстояние до берега стало непреодолимым, я направился к себе в каюту – тесную, но весьма опрятную, – упал на койку и зарыдал во весь голос, сам себя удивив. Последний раз я так плакал в детстве после маминой смерти, еще до того, как нас с Беном сослали в пансион, и с тех пор себе такого не позволял. У стен есть уши, в пансионе все друг за другом следили, и кто-нибудь обязательно разболтал бы, что весельчак Джон Гленгалл плакал в подушку.

В каюте я пролежал полдня, слушая плеск воды за бортом, крики морских птиц да голоса людей за стеной. Выгнать меня оттуда смог только голод. Я съел неплохой обед в кают-компании, несколько прилично одетых ребят пригласили меня сыграть в вист, и я охотно согласился.

Мечты об Ирландии слабели с каждой милей, приближавшей меня к дому. Я проиграл остаток денег, полученных от Фаррелла, потом немного выиграл. На дилижанс Ливерпуль – Лондон этого хватило, а вот на экипаж до дома уже нет, так что пришлось самому волочить саквояжи через весь город. Ключи нашлись там же, где мы с Беном и Молли их спрятали: под большим камнем у дороги.

Дом встретил меня молчанием.

В Лондоне я вернулся к той жизни, о которой мечтал. Радость от этого, признаюсь, оказалась несколько пресной, и все же я многого добился. Затеял в доме ремонт, пошил себе еще костюмов, нанял новых слуг. Оранжерею восстановили, и там теперь, по отцовской традиции, выращивали салат.

Я ездил по гостям и сам устраивал вечера, получал приглашения на чай и игру в карты, приглашал в ответ. О том, что было со мной в те странные два месяца, я никому не сказал и все же стал модным гостем – возможно, потому, что больше не стремился всем понравиться.

Свою удивительную историю я хранил только в своем сердце и на этих страницах, над которыми продолжал работать по утрам в своем кабинете (ранее известном как кабинет моего отца). Вот забавно, в разгар приключений я все отдал бы, чтобы с ними покончить и жить нормальной жизнью, а теперь в мечтах только и делал, что возвращался в Ирландию.

Кстати, особняк виновника моих несчастий и приключений, Гарольда Ньютауна, был выставлен на продажу, но купить его никто не рвался – по Лондону прошел слух, пущенный неизвестно кем (ха-ха), что это место не приносит счастья владельцам. Так дом графа и стоял наглухо запертый, его царственное великолепие поблекло. За лето сад зарос, кусты и плющ льнули к стенам со всех сторон, и я надеялся, что зло, которое так долго наполняло этот дом, постепенно исчезнет без следа.

В июле отгремело празднование моего восемнадцатого дня рождения (рад сообщить, что на него пришло множество новых друзей), я вступил во владение наследством и в тот же день уволил управляющего («прощайте, мистер Смит, честное слово, вы были мне как отец»). Нового я нанимать не стал и погрузился в изучение счетов, налоговых ведомостей и секретов управления имуществом, чтобы лучше справляться со своими графскими обязанностями.

Слуг я нанимал, конечно, из ирландцев – их говор будил в моей душе тепло, которое могло вызвать мало что другое. Я хорошо к ним относился, а они в ответ были добры и старательны, и скоро дом засиял, как новенький, – так замечательно он не выглядел даже при моих родителях. Перемене дивились все, кто годами проезжал мимо нашего заросшего сада (теперь чудесного), так что в высшем свете я прослыл мастером поиска идеальных слуг. Мне чудилось, что репутация эта разом и лестная («Нам бы так!») и снисходительная («Негоже графу самому выбирать слуг, на что тогда управляющий?»).

Однажды на балу хозяин дома спросил меня:

– Как вам удается справляться со слугами? Ведь это истинный бич нашего времени – ленивые, вороватые. Умоляю, раскройте секрет, и я передам его своему управляющему.

Я был уже немного пьян, поэтому не успел выставить между правдой и приличным ответом спасительную баррикаду легкой и забавной лжи.

– Просто я вижу в них обычных людей, – честно ответил я. – Лжеца и лентяя сразу видно, будь он хоть граф. Так что я просто смотрю на человека и думаю: мог бы он стать мне другом?

– Как это радикально. Слуги ведь совсем из другого теста, к ним нельзя подходить с той же меркой, что к нам.

Я хохотнул и щедро глотнул шампанского, представляя, что на это ответил бы мой брат.

– Все мы одинаковые, – пробормотал я и взял с подноса еще бокал. – У нас в жилах одинаково красная кровь. Эта жидкость – истинное чудо, которое отмерено природой каждому на равных.

Хозяин что-то пробормотал и отошел, и я больше не получал приглашений в его дом. Меня это не очень-то заботило: после всего пережитого что мне недовольство какого-то графа?

Зато я часто думал о Бене. Чем он занят и где его искать? Не случилось ли с ним чего? Я выписывал все лондонские газеты и изучал каждую, искал любой намек на деятельность брата, – вдруг он тоже вернулся в город! – но Бен как сквозь землю провалился.

Так прошло лето и началась осень. А потом наконец кое-что произошло.

Когда принесли утренний выпуск «Таймс», у меня чуть не выпала из руки чайная чашка. Я вцепился в газету, снова и снова перечитывая заголовок передовицы: «Демонстрация поразительного опыта профессора Фарадея: прирученная сила электричества! Вход бесплатный, освободите вечер следующей пятницы!»

Статью я прочел с отчаянно колотящимся сердцем. Майкл Фарадей, великий человек и бывший наставник моего брата, собирался устроить в Народном зале Королевского института демонстрацию какого-то опыта. Отрадно, что славный добряк Фарадей не изменил мечте поставить электричество на службу людям. Конечно, я обрадовался его успехам, но главное заключалось не в этом. Если Бен читает британские газеты, то вдруг он тоже увидит новость и…

В следующую пятницу я был там. Приоделся, вышел заранее, заплатил за одно из лучших мест (даже на бесплатных мероприятиях найдутся любители занять стул в первых рядах, а потом продать свое место). Народу набилось как в бочке сельдей – все сословия собрались, будто имя Фарадея стирало границы между аристократами и простым людом. В зале было душно, тесно, все шептались, некоторые ухитрялись даже есть и выпивать. Каллахан – его я тоже частенько вспоминал – обязательно сказал бы, что следовало брать деньги за вход. С каждого по пенсу – набралось бы немало фунтов!

Я озирался, вглядывался в лица – для того и выбрал первый ряд, – но Бена не было. Под аплодисменты на сцену вышел Майкл Фарадей. Я был сердечно рад видеть ученого, но пропустил его речь мимо ушей, поскольку продолжал изучать публику, которая все прибывала и прибывала. Фарадей говорил что-то об устройстве, которое скромно назвал клеткой Фарадея.

– …Заземление – это удивительное явление, господа! – вещал он, а я думал только: «Бен, ну где же ты?» – Внешнее электрическое поле не может попасть внутрь заземленной металлической клетки, поэтому…

Минут двадцать спустя лекция закончилась, и Фарадей приступил к демонстрации. Заскучавшая было публика оживилась. Фарадей и правда вошел в какую-то клетку, рядом с которой громоздилось сложное устройство из металлических трубок и проводов. Потом громко объявил, что его помощник сейчас пустит ток и ударит электричеством в клетку, и замер в красивой позе, раскинув руки. Помощник начал крутить ручку знакомого мне генератора, и я даже о Бене позабыл. Что Фарадей делает? Ему жить надоело? Граф Ньютаун от удара электричеством на месте умер! В воздухе запахло грозой, в огромном генераторе что-то затрещало, и я вскочил. Наука сейчас потеряет великое светило!

Фарадей заметил в первом ряду взволнованного поклонника, присмотрелся – и вдруг широко улыбнулся. Мы виделись всего дважды, и оба раза я был абсолютно мертв, хоть и мог передвигаться и разговаривать, а теперь выглядел обычным юношей. Но Майкл Фарадей меня узнал – его добродушное лицо расплылось в улыбке. В этой улыбке было такое восхищение чудом жизни и ее тайнами, что я невольно улыбнулся в ответ. А потом электричество ударило по клетке со всех сторон, и я ахнул вместе со всем залом. В Фарадея били молнии, но не достигали его, клетка гасила их, и он стоял как ни в чем не бывало. Позади меня раздался глухой удар – кажется, кто-то упал в обморок.

Еще несколько секунд молнии били в клетку вокруг Фарадея (живого и невредимого, хотя я с ужасом ждал, что одна из молний до него доберется), потом помощник перестал крутить ручку, электричество иссякло, и Фарадей, радостно блестя глазами, провозгласил:

– Мы вступаем в великую эру, друзья! Вы своими глазами увидите, какая это сила – электричество. Поверьте, скоро оно перевернет нашу жизнь!

Некоторые зрители уже покидали зал, расталкивая всех на своем пути, – им, похоже, не хотелось, чтобы это жуткое электричество перевернуло их жизнь. У остальных вид был смущенный и несколько озадаченный. Фарадей вышел из своей волшебной клетки и еще несколько минут пел оды электричеству, затем поклонился и объявил встречу оконченной. Притихшие зрители – те, что еще не сбежали, – потянулись к выходу.

– Что за времена настали, – прошептала женщина, сидевшая рядом со мной, и покрепче прижала к себе ребенка, ошалевшего от увиденного. – Так и жди беды.

Я ее не слушал – вглядывался в каждого, кто покидал зал, но знакомой фигуры так и не увидел.

– Ищете его?

От неожиданности я вздрогнул. Ко мне, спустившись со сцены, подошел сам Фарадей.

– Да, профессор, – пролепетал я и вскочил. – Я давно его не видел. Думал, он придет.

– Я тоже, признаться, верил, что он не пропустит демонстрацию. Но увы! Похоже, мы ошиблись. – Майкл опечалился, но тут же улыбнулся снова. – Ну да ладно. Рад видеть вас в добром здравии, если вы понимаете, о чем я. Не желаете ли прийти к нам с женой на ужин и рассказать, как вам удалось настолько… м-м-м… оживиться?

Я рассмеялся, продолжая коситься на расходящихся зрителей. Соблазн побывать на ужине у самого Фарадея был велик, и я собирался уже согласиться, когда наконец заметил кое-что интересное. В помещении не ходят в шляпе, но две шляпы скользнули вдоль стены в самом темном углу. Мне невольно вспомнилась погоня за убийцей на земляничном фестивале.

– Извините, Майкл, – промямлил я и бросился в погоню.

Помогло мне то, что мчался я, как тогда, на площади, – без всякой аристократической степенности. Толкал всех на своем пути, нырял в любой освободившийся зазор между людьми. Один из обладателей шляп обернулся.

Каллахан! И он тут! Я зарычал и прибавил ходу, но Каллахан с невероятной прытью скрылся в толпе. «Не теряй шляпы из виду, только не теряй», – повторял я сам себе. Вскочил на стул, попавшийся на пути, перескочил с него на другой, спрыгнул на пол, случайно уронил какую-то даму. Я мчался с ирландской решимостью, не как граф, а как отчаянный мальчишка, мчался так, будто от этого зависела моя жизнь, – и в каком-то смысле так оно и было.

К счастью, ни Бена, ни Каллахана бегунами не назовешь. Изначально нас разделял целый зал, но на улице я сразу их догнал и крепко схватил каждого за локоть. Бен и его новый приятель Рори Каллахан сделали попытку вырваться, но так задыхались от бега, что ничего у них не получилось.

– А, привет, – выдавил Бен. – Рад тебя видеть.

– И я, – поддакнул Каллахан. – Здравствуйте, Джон.

Я сурово оглядел обоих. Бен – в неизменном пенсне, вид здоровый: не измучен, не исхудал и даже, пожалуй, весьма прилично одет, умыт и подстрижен. Каллахан за полгода не изменился: неброский наряд, неброское лицо. Никогда бы не поверил, что этот серый человечек построил промышленную империю. Эти двое, в свою очередь, смотрели на меня. В их взглядах было любопытство, дружелюбный интерес, но ничего похожего на «Поразительно, ты жив, не то что в последний раз, когда мы виделись!».

– Не замечаете во мне ничего необычного? – на всякий случай спросил я.

– Отличная прическа, – не моргнув глазом ответил Каллахан. – Кудри у вас свои или спите в папильотках? Зная вас, предположу второе.

– Мои собственные, – процедил я и повернулся к Бену. – Привет, братец. Ты что, вообще не удивлен?

– Очень удивлен. Что ты забыл на научной демонстрации?

– А то, что я жив, тебя не смущает?

Бен посмотрел на Каллахана. Тот сделал вид, что любуется видом ночной улицы, – дескать, выкручивайся сам.

– Поздравляю, я очень рад, – неубедительно промямлил Бен.

Я прищурился. То недолгое время, когда я был сыщиком, научило меня не давать добыче соскочить с крючка.

– Бен, ты что-то знаешь, так? Иначе ты сейчас вопил бы, что я никак не мог ожить, потому что это антинаучно.

– Ну почему же антинаучно, – занудно возразил Бен. – Я всегда говорил, что у танамора есть какие-то энергетические свойства, просто их суть пока неясна. А теперь этот редчайший минерал, этот подарок природы, лежит на дне Ирландского моря, так что ни слова мне больше о нем не говори, или я взорвусь от злости.

– Я тебе вообще не говорил ни про танамор, ни про море. Бен, выкладывай!

– Нам пора, мы опаздываем, рад был повидаться, – быстро ответил Бен и потащил Каллахана прочь.

Я преградил им путь.

– Даже не думайте. Бен, для начала ты идешь к Фарадею. Говоришь ему, что жив, здоров и благодарен за все, чему он тебя научил. Он беспокоится о тебе, так что не будь таким… козлом!

Ирландское словечко, далекое от аристократизма, подействовало: Бен возмущенно фыркнул, развернулся и пошел обратно к зданию института. Мне показалось, в глубине души ему и самому хотелось это сделать.

– Не задерживайся, мы тебя ждем! – крикнул я, с ужасом представив, сколько мы тут проторчим, если Бен решит обсудить с Майклом устройство его волшебной клетки.

Бен махнул нам рукой и скрылся. Мы с Каллаханом остались одни посреди двора.

– Рори Каллахан, – с чувством сказал я.

– Джон Гленгалл, – тем же тоном ответил он.

– Что поделывали?

– Строил новую империю. Благодарю вас за то, что развалили старую.

– Полагаю, это ирония.

– Отнюдь. Провал часто открывает двери новому успеху. Срывает покровы с твоих ошибок, показывает, в чем ты был слеп.

– А Бен все это время был при вас, так? И вы запрещали ему меня искать.

– Бену невозможно что-либо запретить, – весело ответил Каллахан. – Да, он был со мной. Мы – деловые партнеры. Моя хватка плюс его технический гений – верный путь к успеху. Не волнуйтесь, я за ним приглядываю. Слежу, чтобы он ел, спал и переодевался в чистую одежду.

– Да вы просто благороднейший из людей. – Я поморщился от невольной ревности. За Беном я мог бы и сам присмотреть, если бы он мне позволил. – Вы это делаете только потому, что его идеи приносят вам кучу денег.

– Как смело вы отказываете мне в человеческих чувствах! У меня что, не может быть друзей?

– Могут, – огрызнулся я. – Но только очень полезные.

Каллахан глянул на меня снисходительно.

– Я тоже полезный друг, Джон. Со мной выгодно и удобно дружить. Вам я тоже друг.

– Неужели?

– Дружба познается в делах, – мудро протянул Каллахан, и тут, к моему удивлению, из здания выскочил Бен. Как быстро он вернулся!

– Майкл был рад меня видеть, простил и сказал, что я молодец, – зачастил Бен. – Он уверен, что восставшие мертвецы упокоились моими стараниями. Приглашал на семейный ужин, чтобы я подробнее изложил, как у меня это получилось.

Я от души захохотал.

– Дай-ка угадаю: ты ответил, что спешишь и зайдешь в другой раз. А то пришлось бы рассказывать, как ты сделал все, чтобы не дать беднягам упокоиться. Вот был бы позор!

Бен надулся, и я решил смягчить удар. В конце концов, я правда очень рад был его видеть.

– А пойдемте все вместе поужинаем, – предложил я. – Угощаю.

– Ладно, – тут же ответил Бен, и я решил поверить, что он тоже рад меня видеть. – Только давай лучше поедим у нас дома, скучаю по нему.

Сказано – сделано. Мои слуги накрыли нам ужин, с любопытством поглядывая на гостей, и бесшумно скрылись. За ростбифом, картофельной запеканкой и французским вином мы обсуждали ничего не значащие мелочи: лондонские новости, новости науки, погоду. Вечер получился неожиданно приятный.

– И что же производит ваша очередная империя? – осторожно поинтересовался я, когда подали десерт.

– Высокотехнологичные детали для паровозов. Слыхали о железных дорогах? Их кое-где уже строят, и я уверен, это только начало! – с энтузиазмом поведал Каллахан. – Мы с Беном сняли контору в Дублине и собираемся открыть вторую в Лондоне. Нынешний железнодорожный бум будет только нарастать, и всю Великобританию однажды охватят сети железных дорог!

Я усмехнулся и внезапно понял, чем мне нравится Каллахан. Если разорить аристократа и оставить его без гроша, ему останется только в реку броситься. А Каллахан на моих глазах остался без фабрик и без репутации, но отряхнулся, встал и занялся чем-то еще. И если потеряет деньги снова, найдет, где заработать другие. Действительно, хорошо иметь такого друга.

– …О дилижансах лет через двадцать и не вспомнят, – продолжал Каллахан. – Бен очень помогает в текущих делах и одновременно разрабатывает революционную идею.

– Поезд, работающий на электричестве, а не на угле! – торжественно провозгласил Бен. – Он может изменить историю человечества.

– Звучит невыполнимо. – Я невольно улыбнулся. – Уверен, ты справишься. Раскроешь все загадки природы, какие захочешь.

Бен растаял, и тогда я понял: пора. Настоящий сыщик всегда ищет правду, и я весь вечер терпеливо ждал подходящего момента для главного вопроса.

– Кстати, о загадках природы. Что вы знаете про то, как я ожил?

Бен снова глянул на Каллахана, и меня это порядком взбесило. То, что они что-то скрывают, было ясно как день.

– Это Каллахан запрещает тебе рассказать мне правду? – разозлился я. – Бен, я твой брат!

– Джон, вы меня, как всегда, представляете в демоническом свете, – невозмутимо ответил Каллахан, чинно разрезая пудинг ножом и вилкой. – Просто Бен – да и я, признаться, тоже – дал обещание никогда не раскрывать этой тайны. – Он перевел взгляд на Бена. – Но, мне кажется, бывают дела, в которых правда важнее обещаний. Зная правду, мы имеем шанс взять жизнь в свои руки. Скажи ему.

О, так вот почему Бен на него смотрел: Каллахан, похоже, был его советником по вопросам человеческой натуры. Я с силой выдохнул. А вдруг меня вернула не магия? А вдруг…

– Это ты что-то сделал, – выдохнул я. Да как мне сразу, еще в Ирландии, в голову не пришло, что Бен приложил руку к моему спасению! – Что-то незаконное, та к?

– Нет! – Бен даже нашел в себе наглость возмутиться, как будто ничего незаконного в жизни не делал. – Тебя правда вернул танамор. Я ни при чем. Почти.

Бен отодвинул тарелку, потеряв к сладкому пудингу интерес. Он явно сдался под нашим общим напором, и я глянул на Каллахана с благодарностью.

– Я всегда говорил, танамор обладает большой неизученной силой, – начал Бен. – Просто… Это была не моя идея. Я, признаться, был слишком увлечен нашим железнодорожным проектом. Но тут она явилась и…

– Она. – Понимание обрушилось на меня еще до того, как он продолжил. – Молли. Кто же еще.

– Да. Она нашла нас. Не знаю как, Джонни! Весной явилась к нам с танамором. До сих пор не понимаю, как ей хватило наглости: она ведь знала, что мы с Рори за ним охотились! Принести нам танамор было смело и глупо, но я всегда ценю храбрые решения. Молли сказала, тебе совсем плохо, но ты слишком гордый, чтобы искать меня, и слишком благородный, чтобы воспользоваться танамором самому.

– Какого числа это было?

– Восемнадцатого мая.

– Днем, – понял я. – Перед закатом.

Каллахан кивнул, и сердце у меня забилось быстрее. Так вот куда Молли ездила с Фарреллом, когда я нашел тело Глории и попал в полицейский участок. А я думал, она с Робином! Я тогда спросил, где она была, а она сказала: «Выясняла кое-что. Простите, что пришлось вас одного отпустить. Потом расскажу, как же спать хочется!» И больше никогда об этом не упоминала.

– Ее план был в том, чтобы наполнить танамор, – негромко сказал Каллахан. – Попросить людей, которые вас знают, добровольно передать танамору немного своих жизненных сил, чтобы вас спасти.

– В общем, Молли пыталась повторить то, что делал Гарольд Ньютаун: набрать сил от многих, чтобы оживить одного, – подхватил Бен. – Только она делала это в открытую, а не исподтишка. Я не мог не восхититься идеей. Признаться, поначалу мы все-таки попытались отнять у нее танамор – ради науки, – но она сражалась, как тигрица, и орала, что если я заберу его, то отниму у тебя жизнь. Так что я в конце концов сделал, что она хотела, и отпустил ее вместе с танамором.

«Передай ему, что я… Я его…» – «Он знает. Он тоже вас очень любит. В своем духе».

– Ты не отнял у Молли танамор, а, наоборот, отдал ему часть своей жизни? Ты?!

Бен глянул на меня с обидой.

– Ты не так хорошо разбираешься в людях, как тебе кажется, если не веришь, что ради тебя я мог поступить вопреки разуму. Мне кажется, я отдал тебе добрый десяток лет своей жизни, – пожаловался он и, снова придвинув тарелку, продолжил поглощать десерт. – У меня теперь чаще болит плечо. Но я не жалею. Я искренне рад тебя видеть.

– Я тоже отдал вам немного своих сил, – сдержанно сказал Каллахан. – Думаю, лет на… пять. Вы мне искренне симпатичны, а ближе Бена, признаюсь, у меня никого нет. Первые дни после этого мы с Беном оба были очень раздражительными, слабыми, рассеянными, срывались друг на друга, и я уже решил, что совершил ошибку: танамор ведь забирает не только время, но и разум, и душу. Но потом все как рукой сняло. Наши с Беном мозги работают так же блестяще, как прежде. Я был этим потрясен.

– С научной точки зрения это и правда потрясающе, – закивал Бен. – Я понял, что мы, люди, – истинная загадка. Мы умеем восстанавливаться – и разум, и душа, и тело.

«Все долги отданы, мистер, и отданы с лихвой», – сказала мне Молли на прощание. Так вот что она имела в виду.

– Она обещала сообщить, как все пройдет, – сказал Бен. – И через три дня прислала нам краткое послание, указав, что диктует его какому-то Робину и тот записывает все, что она желает сказать. Что-то вроде: «Уважаемые Бен и Рори, все получилось, Джон жив и здоров. Он уехал в Лондон. Ни слова ему о том, что мы сделали. Танамор я выбросила в море, можете не искать. Я не шучу. Спасибо за все. Молли Маллоун».

– Я тогда подумал: ты же умный, наверняка и сам догадался, как дело было, – с аппетитом доедая пудинг, сказал Бен. – Удивлен, что нет. Почему?

– Я думал, меня вернула магия священной ирландской земли, – пролепетал я. – Там был голос, и маргаритки, и…

Бен скептически посмотрел на меня.

– Волшебства не бывает. Есть только неразгаданные явления природы и предприимчивые люди вроде Молли, которые умеют ими пользоваться.

– И ты мне даже письмо не написал?! – возмутился я.

– Я обещал молчать! А еще я был занят! Поезда! Провода!

– И еще он не любит говорить о чувствах, – услужливо подсказал Каллахан, не отрываясь от десерта.

Я потрясенно откинулся на спинку стула. Как же так!

«Мистер Гленгалл, вы сказку помните? Мерлин подарил ирландской девушке танамор, чтобы она возлюбленного к жизни вернула».

И во времена Мерлина, и сейчас это была сказка об ирландской девушке. С чего все началось, тем и закончилось.

– Бен, Рори, мне пора.

– Мы у тебя дома вообще-то! – нахмурился Бен. – Куда?

– В Ирландию.

Каллахан вежливо поднялся:

– Понимаю. Благодарим за ужин. Мы поселились в отеле…

– Зачем вам отель? – Я торопливо проверил, есть ли у меня с собой деньги, и бросился к двери. – Это твой дом, Бен! Живи сколько хочешь, я вам рад! Рори, все слуги у меня ирландцы, ты найдешь с ними общий язык!

– Не боишься, что я случайно сожгу дом? – с вызовом спросил Бен.

Я засмеялся и взял с тумбочки шляпу. На душе у меня было так легко!

– Построим новый, – ответил я.

В прихожей я схватил с вешалки плащ и выбежал на улицу.

За ближайшие сутки я успел добраться до вокзала, сесть на дилижанс Лондон – Ливерпуль, знакомой дорогой примчаться в порт и успеть на паром до Дублина. Я чувствовал себя уверенным и опытным путешественником: если я смог проделать весь этот путь, будучи мертвым, то уж живым как-нибудь справлюсь.

Как же я счастлив был увидеть ирландский берег! Молли возмущалась, что фабрики его изуродовали, но я был даже рад им. Из труб валил дым – похоже, у фабрик теперь новый владелец, а там, где есть промышленность, есть и работа для людей, это я твердо усвоил.

Сходя с трапа на ирландскую землю, я благоговейно склонил голову. Не был здесь всего четыре месяца, а словно вернулся в сказочную, давным-давно утраченную страну грез. Я сунул монету вознице, ждавшему пассажиров в порту, и выдохнул знакомый адрес, звучащий для меня как музыка:

– Плама-Бохар, 121. Гони!

Деревья вдоль сливовой дороги были уже тронуты первыми красками осени. Когда за ними показался знакомый дом, я от нетерпения чуть не выскочил из экипажа еще до того, как он остановился. А что, если дом заброшен и там никого не окажется?

Уф, нет, куры бродят по двору! Я влетел на крыльцо и распахнул дверь. Молли сидела за столом и чистила картошку. Я мял в руках свой шелковый цилиндр, пока она не подняла голову. Из Лондона я выехал, не прихватив даже запасного костюма, что совсем на меня не похоже. Да что там, даже гребня для волос не взял! Пришлось пригладить вихры ладонью.

– Джон? Вы что… что тут делаете? – хрипло спросила Молли.

Она не изменилась, разве что лицо за лето чуть посмуглело да волосы, забранные в узел на затылке, немного выгорели. Платье на ней было незнакомое, зеленое, но как две капли воды похожее на старое, синее. Я прерывисто вздохнул и огляделся. Это по-прежнему была и кухня, и гостиная разом, но уже, похоже, не спальня: соломенный матрас, лежавший в углу, исчез.

– Бен мне все рассказал.

Я перешел сразу к делу, пока она не успела опомниться.

– Вот трепло, – беззлобно ответила Молли. – Есть хотите? Я суп варю.

Я подошел и сел за стол, не дожидаясь приглашения.

– Ты все подстроила. Это не волшебство меня вернуло, это ты.

– Глупостей не говорите. Конечно, волшебство. Я просто устроила так, чтобы оно сработало.

Мы помолчали. Молли тщательно разглядывала каждую картофелину, которую чистила. Я следил, как длинные полоски кожуры шлепаются в миску.

– Так чего вы тут забыли? – повторила она.

– Приехал… – Я растерялся. И правда, зачем? – Полагаю, поблагодарить тебя за все, что ты для меня сделала.

Молли пожала плечами.

– Вы мне жизнь спасли, я – вам. Рада, что вы в добром здравии, мистер. У вас во сколько корабль обратно?

Я откинулся на спинку стула. Нет уж, я не дам ей заговорить мне зубы.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но танамор никуда из Тилмароуна не пропадал. Ты его выкопала.

– Ага, – кивнула Молли, не отрываясь от своего занятия. – Подслушала ваш разговор с Фарреллом в тот день, когда они с мамой о помолвке объявили. Он вам жаловался, что танамор его зовет, и я поняла: то, что вы трилистник Мерлина якобы в море выбросили, вранье. Вы двое его спрятали.

– И что было дальше? – спросил я, когда молчание затянулось.

– Я Фаррелла уговорила съездить туда вместе и выкопать его. Он упирался, конечно, да все-таки в ту ночь мы с ним поехали в Тилмароун. Я же… – Она смутилась. – Да хватит меня допрашивать! Вы живой, чего вам надо еще?

– Нет уж, договаривай.

– Я решила: а вдруг танамор может не только силой отнимать у людей жизнь, чтобы самому напитаться? Вдруг можно добровольно ему немного отдать, чтобы он наполнился и потом смог бы кого-то спасти?

– Ты добровольно отдала танамору часть своей жизни, чтобы он смог меня оживить, но этого оказалось мало, – выдавил я. – И ты как-то отыскала Бена, чтобы он помог тебе наполнить трилистник.

По сконфуженному лицу Молли я понял: так все и было.

– Еще и Каллахан помог, но все равно не хватило, – буркнула она и наконец-то положила нож, оставив картошку в покое. – Это ведь я танамор откопала, а значит, он признал меня своей хозяйкой, и я чувствовала: он еще слабенький, так что пока нечего и пытаться вас оживить. Я попросила еще и Фаррелла своих сил добавить, и маму.

– Как ты заставила их это сделать?!

– Так не пришлось. Они вас любят и сразу были готовы. Но все равно было слишком мало. Я все думала: откуда ж мне еще людей взять, которые на такое ради вас готовы? Да тут еще мы убийцу на площади упустили, я совсем расстроилась. Стала уговаривать маму попросить сил у своих друзей на помолвке, она рассердилась, сказала, что я дура.

Я вспомнил тот день, когда мы упустили убийцу и я собирался сбежать в гостиницу.

«Эгоисты! Самовлюбленные ослы!» – крикнула тогда Молли, выбежав из дома, а мамаша ей вслед ответила: «Совсем разума лишилась!» Вот, значит, о чем они говорили.

– Ты потом еще плакала в саду из-за убитой девушки, – прошептал я.

– Да из-за вас я плакала! Потому что не получалось вас оживить! – Молли вскочила и сердито высыпала картофелины в котелок с водой. – А тут вы приходите и говорите: надо родичей убитой девушки найти. Меня как осенило! Ведь если мы найдем того, кто ее убил, они так будут благодарны, что ради вас дадут танамору немного своих сил!

Это я тоже помнил. Я тогда заговорил про жертву, а Молли сказала:

«У нее наверняка остались скорбящие родственники. Они будут счастливы и на все готовы, если мы выясним, кто убил их дочь или невесту, так?» Ох…

– А потом вы так блестяще дело разрешили, точно как обещали! – воскликнула Молли и начала разводить огонь в очаге. – Мама еще раньше передумала, конечно, она добрая. И гостям рассказала, что от них требуется. Они понемножку дали – за то, что вы Дублин спасли от убийцы да от мертвецов. Все мы много чего потеряли, но благодаря вам потеряли не все. Каждый понял: вы заслуживаете жизни.

Вот почему Фрейя на помолвке так расхваливала меня гостям…

– Ну, и у детектива Мура я немного попросила, прежде чем его увели. Он сразу согласился и щедро дал. Очень щедро, и я сказала, что прощаю его за Кирана: жизнь за жизнь.

Я медленно выдохнул, вспомнив, как Молли на прощание вложила что-то в руку Мура. А Молли продолжала, глядя на огонь:

– Лиама я на помолвку пригласила, чтобы он свою вину перед вами загладил и немного сил подарил. Робин, конечно, тоже поделился. Фаррелл высадил маргаритки, пока нас с вами дома не было, – мы с ним заранее все продумали, ну, чтобы вы поверили, будто земля сама танамор вернула. По-моему, красиво получилось! Жаль, вы в Тилмароун не ездили: я знала, какой вы к деталям внимательный, так что велела Фарреллу сделать так, чтобы маргаритки там засохли. – Она обернулась и с хитрой улыбкой постучала себя пальцем по виску. – Не дурочка, да? Голос потусторонний я с помощью котелка подстроила: вспомнила, как вы Флинна в Лондоне обдурили. Пришлось ждать, пока вы помирать начнете, – танамор-то может только совсем мертвого вернуть, так что на секундочку скончаться вы все-таки успели. Горжусь собой, отлично все вышло.

Как же она блестяще все от меня скрыла! Я думал, Молли – как открытая книга, но оказалось, лгать умеет каждый.

– И что теперь с вами со всеми будет? – выдавил я. – Вы… Вы умрете раньше времени?

– Надеюсь, не сильно раньше. – Молли криво усмехнулась. – Да смерть и без танамора за каждым по пятам ходит.

– Бен сказал, что отдал мне десять лет своей жизни, Каллахан – пять, – не отставал я. – А сколько отдала ты?

– Какая разница? Вы мне до этого жизнь спасли, не забыли? Без вас я бы еще в том лондонском переулке померла.

Я ощутил легкое разочарование: значит, она спасла меня из благодарности. А я думал, вдруг… Снаружи раздался стук копыт – кто-то приехал, – и я торопливо спросил, пока нас не прервали:

– Я по тебе скучал. А ты по мне?

– Не дождетесь. Ни слезинки не пролила.

На этой разочаровывающей ноте распахнулась дверь, и в комнату зашел Робин. У меня сердце упало. Ну конечно, как я мог о нем забыть! Вот почему Молли мой приезд совсем не обрадовал. Сердце ее уже кое-кем занято, и кое-кто времени зря не терял: заходит как к себе домой. Сейчас объявят, что помолвлены, а может, уже и женаты!

– Ого… – протянул Робин. Он совершенно не изменился: те же яркие, живые глаза, тот же неприметный костюм. – Кого я вижу! Какими судьбами?

Они с Молли переглянулись, и я окончательно утратил надежду. На красивом, правильном лице Робина была насмешка, словно он втайне издевается над неудачливым соперником, и это стало последней каплей. Сейчас или никогда!

Больше всего мне хотелось выйти за дверь и немедленно ехать обратно в Лондон, чтобы лелеять там свою обиду и разбитое сердце. Все ясно: Молли любит другого, насильно мил не будешь, но вдруг… вдруг все же… Надо быть храбрым и твердо выяснить раз и навсегда, нет ли хоть малейшего шанса, что Молли спасла меня из любви. Я проделал такой путь, нельзя отступить, когда остался последний шаг. Я решительно встал. Не зная, чем занять руки, взял со стола свой цилиндр. Потом положил обратно. Снова взял.

– Ого… – все так же насмешливо повторил Робин. – Граф, похоже, хочет что-то сказать.

Молли на него сердито шикнула, но эти слова все равно немного подорвали мою веру в себя. Ладно, пусть смеются надо мной, сколько хотят. После всего, что я пережил, уверен, что смогу пережить отказ от ирландской крестьянки.

– Молли, – твердо начал я, вцепившись в свой несчастный цилиндр. – Я вижу, ты вполне счастлива. Но я приехал засвидетельствовать не только свою благодарность за спасение, но и… – Ох, как тяжело. Помоги мне, мистер Дарси. – …Но и свои чувства. Я уверен, что…

Тут я с ужасом понял, что разговоры о чувствах в нашей семье плохо даются не только Бену. В юности я был уверен: когда в моей жизни дело дойдет до любовных объяснений, я не ударю в грязь лицом. Но не тут-то было.

– Молли, – начал я снова. – Мы много… Много пережили вместе, и я…

Нет, не получается. Щекам и шее стало горячо, я мучительно покраснел, но так ничего сказать и не смог.

– Ой, это, похоже, надолго, – перебил Робин, у которого точно никогда не было проблем с тем, чтобы что-то сказать. – Дай-ка я сразу внесу ясность.

Я понял, что он скажет: «Вы опоздали, не видите, что место занято?» Но так и не сумел возразить, у меня ком стоял в горле. Я обреченно вытаращился на Робина, бессловесный, как рыба.

– Не знаю уж, чем ваше объяснение закончится, но сразу скажу: Джон, если ты насчет меня беспокоишься, то прекращай. – Робин весело глянул на Молли. – Между нами нет ничего, кроме дружбы.

Смягчает удар! Намекает, что пожениться они еще не успели!

– Серьезно, только дружба. – Робин склонил голову набок, точно птица. – И ты, похоже, совсем не догадываешься почему. Что, ни одного малюсенького предположения?

Я открыл рот и закрыл обратно. Предположений у меня не было. Робин на мое молчание отреагировал крайне странно: расстегнул сюртук, потом жилет. Стащил и то и другое и бросил на пол. Может, в Ирландии так на дуэль вызывают? Нет, наверное, он просто готовится мне врезать.

Робин вплотную подошел ко мне, и я напряженно замер, готовясь увернуться: от синяка под глазом мои романтические шансы точно не вырастут. Но Робин просто взял мои ладони и положил себе на грудь.

– Вместо тысячи слов, – пояснил он, насмешливо глянув на Молли.

Я завопил и отпрянул, как ошпаренный кот. Робин захохотал.

– Что ты такое? – простонал я, отступая к стене. – Какая-то… полуженщина?!

– Нет, я просто женщина. Самая обычная. Думала, ты догадаешься прямо… гораздо быстрее. Но Молли права: твой блестящий ум удивительным образом сочетается с непроглядной тупостью в сердечных делах.

Он – или, точнее, она – подобрала с пола жилет и начала одеваться.

– И как тебя зовут на самом деле? – сдавленно спросил я.

– Робин. Спасибо матушке моей прозорливой, не могла знать, каким путем я в жизни пойду, но ухитрилась выбрать мне имя, которое может носить и женщина, и мужчина.

– Но… но к чему этот маскарад?

Вот почему Робин так разъярился – разъярилась, – когда Мур собирался его (ее) обыскать. Неудивительно, что у Мура был такой растерянный вид!

– К чему маскарад? А ты предложи мне другой способ устроиться работать в газету, если ты женщина. Причем не уборщицей! Газетчики и новичков-мужчин не жалуют, а уж женщине можно даже не мечтать туда попасть. Но мечты на то и мечты, чтобы их исполнять, да? – Ее взгляд нежно затуманился. – Отец меня еще в детстве грамоте обучил. Он каждое утро читал газеты, и я грезила, что однажды тоже напишу статью. Все твердили, что это невозможно, а папочка говорил: «Все возможно, если захотеть». Он мной очень гордится!

Я ошарашенно глянул на Молли. Та искренне забавлялась, даже про суп забыла.

– Но… Молли… я думал, тебе нравится Робин, – промямлил я. – Ты с первой встречи так… таращилась на него!

– Потому что я сразу поняла, что это женщина! Я же говорила вам, что вы слепой как крот!

– Ну, не он один, – философски протянула Робин и села на скамейку. – В газете тоже никто не замечает – мужчинам просто в голову не приходит, что их могут так обдурить. Они считают, я просто парень-неженка, который не любит драться и хлестать пиво в пабе. Ну ничего, теперь я отыгралась! После истории с Нэнси Дигсби я звезда. Все хотят со мной выпить и выведать секреты моего таланта. – Робин весело засмеялась. – Молли, а Джон, кстати, сватал тебя за меня. Узнавал, насколько хорошо мне платят и смогу ли я содержать жену. Не стала рассказывать, чтобы тебе душу не бередить.

Молли оскорбленно уставилась на меня:

– Может, я сама буду решать, за кого мне выходить?

– Да пожалуйста! – в сердцах ответил я. – И за кого же?

– Ни за кого! Нет, ты серьезно думал, что мне нравится Робин?!

– Я бы так не думал, если бы ты мне сказала, что он… она… Она!

– Это не моя тайна! И, кстати, тебе бы спасибо ей сказать: Робин еще до нашей встречи выведала, где прячется Каллахан, и мне рассказала, как только я попросила! Так я их с Беном и нашла!

– Ну конечно, именно об этом вы у меня за спиной и шептались!

– Представь себе, об этом! Ты что, не понимаешь, насколько у меня челюсть отвисла, когда мы впервые встретились? Я не думала, что женщина может такого добиться! Работать в настоящей газете! Мы сразу подружились, а ведь у меня близких подруг отродясь не бывало! Я-то знаю, как тяжело жить с какой-нибудь тайной, так что сразу поняла: Робин тоже нужны друзья!

– И какие же это у тебя тайны, а?

– Ой, я, пожалуй, пойду, – фыркнула Робин, наглухо застегивая сюртук. – Молли, чаю у мистера Бойла в следующий раз выпьем.

– С чего это вы пьете у него чай? – буркнул я.

Не может такого быть, чтобы все на каждом шагу от меня что-то скрывали, а я ничего не замечал!

– Я давным-давно шью у него одежду. Мистер Бойл умеет хранить секреты. – Робин мне подмигнула. – Ваш ведь он тоже хранил? На секретах, похоже, отлично можно зарабатывать! Мистер Бойл летом расширился, открыл чайную при салоне. Там часто встречаются те, кому на людях нельзя появляться вместе, или те, кому есть что скрывать. Влюбленные из враждующих семей, опальные аристократы, которых нигде не принимают, крестьяне, которых в хорошие чайные вообще не пускают. Мы с Молли и ее матерью иногда туда ходим. Фрейя так повеселела после свадьбы!

Они переглянулись и глупейше хихикнули. Я уныло смотрел на них.

– Удачи, Джон. – Робин сочувственно похлопала меня по плечу. – Ты мой герой, так что хватит дуться. Девчонку я у тебя не отбиваю.

– Робин, – угрожающе начала Молли, но Робин уже шагнула к двери, примирительно подняв руки.

– Ушла, ушла, продолжайте щебетать.

Снаружи раздался и затих стук лошадиных копыт. Я с суровым видом сел за стол. Молли с не менее суровым видом села напротив.

– Я слышала, Лиам нанялся матросом на судно и уплыл лечить разбитое сердце в Индию, – заявила Молли, когда молчание затянулось.

– Может, мне тоже стоит так поступить.

– Вам-то с чего?

– Мне показалось, мы уже на «ты» перешли. Я, ну… разрешаю.

– Вот спасибо.

Молчание. Я опустил голову. Блистательного, остроумного и во всем успешного Джона я создавал много лет, но теперь этот Джон мне ничем не мог помочь. Нет ничего сложнее, чем показать, какой ты беззащитный, чувствительный и нелепый дурак. И все же сказать правду – это иногда единственное, что нужно.

– Молли, – начал я, разглядывая свои руки, лежащие на столе. – Ты мне нравишься. Я тебя… Да, я определенно тебя люблю. Но даже если не Робин тому причиной, ты… – В моем голосе непрошено зазвенели слезы. У живого человека так обнажены все чувства! Он заливается краской, потеет, дрожит от неловкости. – Ты отвергла меня! Я ведь спросил, можно ли тебя поцеловать, а ты спросила зачем, и я…

Молли потянулась через стол и накрыла мои руки своей грубой от домашней работы рукой.

– Не нужно, – мягко сказала она. – Ты сейчас что-то такое вбил себе в голову, потому что ты благодарен мне и потому что ты джентльмен, но я ведь знаю, как мир устроен. Поезжай домой, а?

Я вскинул глаза. Молли смотрела на меня с сочувствием, которое меня от души взбесило.

– Только не надо этого… снисхождения! – отрезал я. Щеки у меня пылали. Интересно, от смущения можно заболеть? – Я имею право выразить свои чувства. Твердо и… с определенностью.

Я встал, потом опустился на одно колено. В юности этот момент представлялся мне полным счастья, но сейчас я чувствовал только ужасное волнение, от которого меня мутило, а рубашка противно прилипла к спине.

– Молли, ты… ты… Я был бы счастлив, если бы ты… Выходи за меня.

Молли присвистнула.

– Ого, до чего дошло. Так, все. Встань, давай чайку попьем. Суп уже испорчен, картошка перекипела со всеми этими разговорами.

Она попыталась меня поднять, я воспротивился, и Молли со вздохом села на пол рядом со мной.

– Дать воды? Тебе, кажется, плохо.

– Ну вот, пожалуйста! – Я вскочил, оставив Молли сидеть на полу. – Я тебе не какой-то глупый мальчишка, который не знает, что он хочет сказать. Я – граф, в конце концов!

– Да, об этом трудно забыть.

– Это невыносимо! – заорал я и начал нервно мерить комнату шагами. – Знаешь что? Я думал, ты самый правдивый человек на свете, а оказалось, ты притворщица похуже меня. Просто скажи правду: «Так и так, ты мне не нравишься». Я не ребенок, хватит предлагать мне чай, суп, воду и… И что там у вас еще есть!

– Есть пиво.

– Вот!! Вот и я об этом! – Я брякнулся на пол и яростно уставился на нее. – Говори откровенно.

– Не буду.

– Говори, и я немедленно уйду! Что тут сложного?

– Правду хочешь? Пожалуйста! – Молли вдруг разъярилась так же, как я. Я слегка отполз – в гневе она довольно страшна. – Да я люблю тебя, как чокнутая идиотка, с первой же секунды, как увидела! Доволен? – Она вскочила, подбежала к двери и распахнула ее. – А теперь убирайся! Катись в свой Лондон, или я сама тебя на корабль запихну!

Я моргал, глядя на нее с пола, и Молли с размаху захлопнула дверь.

– Но я же был… мертвый, – брякнул я, не придумав других возражений.

Сердце живого человека может биться с огромной, невыносимой скоростью.

– Да живее некуда ты был, – процедила Молли. Губы у нее подрагивали. – Подошел к забору леди Бланш, пока я снег у нее в саду убирала.

– Я… я думал, ты этого вообще не помнишь.

Молли издала сухой смешок.

– Да уж, конечно, забыла напрочь. Тебя попробуй забудь! Красивый, дерзкий, о таком небось любая дама мечтает. – Она угрюмо пожала плечами и сползла по стене на пол. – А таким, как я, даже мечтать глупо о таких, как ты. Вот и вся история.

– Но… но… – Я прополз несколько шагов в ее сторону и бессильно замер. – Почему глупо? Я же тебя сам спросил, можно ли тебя поцеловать. Тогда, у курятника. А ты спросила зачем…

Молли отвернулась, хмуро глядя в угол.

– Вот именно, зачем? Вы же не всерьез спрашивали, так, развлечься. А у меня к вам всерьез, и у меня тоже гордость есть. А вы потом и не спрашивали больше, сами поняли, как это глупо.

– А вот когда ты за Бена замуж собиралась… – выдохнул я. От переизбытка чувств меня трясло. Я оперся ладонью на пол, а потом лег на него совсем. Нужно глубоко подышать. – Что, я и тогда тебе нравился?

– Конечно. Доктор для брака вообще не создан, неважно с кем. А так я тебя хоть видела бы иногда. – Молли вытерла нос кулаком и встала. – Ну, все, доволен? Садись пить чай и езжай в…

– В Лондон. Я понял, – с трудом ворочая языком, закончил я. – Хочешь поехать со мной?

– Вот заладили.

Молли подошла и протянула мне руку. Я ухватился за нее, и она одним движением подняла меня с пола. Собиралась разжать пальцы, но я вцепился намертво. Так мы и замерли в каком-то подобии делового рукопожатия.

– Ты выйдешь за меня? – хрипло спросил я.

– Нет, конечно.

– Почему?

– Потому что вы, как сами неоднократно упомянули, граф. А я не дура, знаю, как мир устроен. – Она вяло пыталась вернуть себе свою руку. Я не выпускал. – Граф – это почти как король! Вы сейчас расчувствовались, но выспитесь и передумаете.

– Я знал, что умру. Уже после земляничного праздника. – Молли перестала вырываться, но я для верности взял ее руку двумя своими. – Хотел уехать в гостиницу, но услышал, как ты поешь, и… Я остался, я довел расследование до конца, чтобы поразить тебя. Добиться твоей любви.

– Нечего было добиваться, – еле слышно ответила Молли. – Она у тебя уже была.

– Я думал, ты меня просто жалеешь. Как друга.

Она слабо улыбнулась и посмотрела на меня.

– Потому что ты глупый. Нельзя тебе на мне жениться. Я крестьянка, а мы не в сказке.

Я опустился на колени и прислонился лбом к ее животу. Молли охнула.

– Ты за меня выйдешь? – спросил я, не отрываясь. – В сказках все повторяется три раза, так что на этот раз либо «да», либо я поехал.

Молли зарылась рукой в мои волосы.

– Ну… да, – еле слышно сказала она. – Если не передумаешь.

Я так оскорбился, что немедленно встал.

– Ты меня считаешь человеком, который может передумать?

Молли неуверенно улыбнулась.

– Нет, – тихо сказала она и положила ладони мне на щеки. Я сглотнул. – Ты благородный и… И храбрый, и жизнелюбивый. Даже когда дела хуже некуда, у тебя всегда шуточки наготове. Рядом с таким, как ты, кто угодно захочет быть рядом до старости. В свои черные дни, и в твои тоже.

– Я так счастлив, – прошептал я и прислонился лбом к ее лбу. – И так волнуюсь, что сейчас, кажется, умру.

– Не умрешь, – ответила Молли и поцеловала меня.

Просить руки девушки надо у ее родителей – это совершенно очевидно, но я вспомнил об этом только после того, как мы с Молли выпили весь чай, проговорили два часа и поцеловались около тридцати раз. Вот тут-то я вспомнил про Фрейю и несколько оробел. Мало ли какие возражения у нее возникнут!

– Ой, да какие там возражения. Бегу одеваться, – хихикнула Молли и скрылась в моей бывшей комнате. – Я теперь тут сплю! Красиво ты все обставил.

– О… Послушай, я же не подумал… – Я выдохнул, прислонившись к стене. Быть живым – значит решать множество житейских вопросов. – Нам ведь придется уехать в Лондон. Я граф, у меня там дом, но… Тут у меня тоже угодья, и особняк, я правда, не знаю где и никогда там не был.

Молли выскочила из комнаты в знакомом желтом платье. Я улыбнулся. Значит, оно ей все-таки понравилось.

– Разберемся. – Она встряхнула мою руку. – Я очень практичная. И я все понимаю. Управлять этим, ну, поместьем – это работа, а я работы не боюсь.

Тут нам пришлось прерваться на смущенное хихиканье и еще несколько поцелуев, но в конце концов мы добрались до Фаррелла и Фрейи. Они жили в знакомом мне домишке, окруженном садом, значительно превосходящим по своей изысканности все сады в Лондоне (даже мой собственный).

– Мама! Он приехал, и мы поженимся! – заорала Молли, спрыгнув с козел экипажа, и сломя голову бросилась навстречу матери.

Я невольно забеспокоился – без согласия родителей никакого «поженимся» не получится.

– Ох, счастье-то какое! – Фрейя с богатырской силой обняла дочь и направилась ко мне. – Иди, иди сюда, сиротка ты мой несчастный. Какой же ты красивый, прямо цветочек!

Ничего себе фамильярность! Я собирался возразить, что я не несчастный и уж тем более не цветочек, но Фрейя уже трепала меня за щеки и прижимала к груди. Выглядела она, признаться, замечательно, хоть и в своем крестьянском стиле: вид здоровый, глаза сияют. Видимо, любовь даже дракона может расколдовать.

– Будьте счастливы, дети, – искренне сказал Фаррелл, вышедший следом. – Знаешь, Джон, как у нас о любви говорят?

– Уверен, что сейчас узнаю, – проскрипел я, все еще находясь в сокрушительных объятиях Фрейи.

Фаррелл засмеялся и повел нас в дом.

Мы с Молли поженились неделю спустя, в дублинском соборе Святого Патрика: ехать на нашу свадьбу в Лондон, «столицу всех пороков», Фрейя отказалась наотрез. Гостей было немного: Фрейя с Фарреллом да Бен с Рори, которых я вызвал письмом. Бен подарил мне электрическую лампу, и я честно сказал, что вряд ли у меня однажды хватит мужества ею воспользоваться.

– Я это знал, – невозмутимо отозвался Рори Каллахан. – Поэтому приготовил запасной подарок.

Неудивительно, что с таким подходом он добивается успеха в делах.

– Тогда лампу я, если можно, заберу, – вставил Бен.

И я засмеялся.

Я смеялся как заведенный уже целую неделю, по поводу и без – счастье наполняло меня до краев.

– Акции железнодорожной компании Каллахана и Гленгалла, – торжественно произнес Рори и вручил нам какие-то бумаги. – Лет через тридцать они сделают вас очень богатыми.

– Мы и так богатые. Но спасибо, я искренне тронут, честное слово.

Рори посмотрел на меня снисходительно.

– Ваши старые аристократические деньги однажды покажутся крохами по сравнению с доходами, которые дают техника и промышленность. Мир меняется, Джон, и меняется очень быстро.

– Вот спасибо тебе за свадебную речь, – проворчала Молли и пихнула Каллахана в плечо: они искренне подружились на почве убеждения, что Ирландия – лучшая страна в мире. – Но за бумажки эти тоже спасибо. А теперь идемте-ка поедим рагу!

Через несколько дней мы отправились в Лондон. Мой обновленный дом Молли оценила, но еще с порога заявила:

– Сад красивый, но можно и лучше. Главной садовницей я сама буду.

– Ты же теперь графиня!

– Да знаю я, – польщенно пробормотала она. – Ну и что такого? Я люблю на земле работать! Тебе тоже надо попробовать, увидишь, как это приятно.

Тут спор и завершился, потому что мы поцеловались. Это у нас получается просто великолепно – один из множества наших талантов. Когда-то я оплакивал всех Джонов Гленгаллов, умиравших вместе со мной, но теперь собирался дать шанс каждому из них (особенно тому, который, по твоему утверждению, лучший мастер поцелуев на всем белом свете).

Я надеюсь, мы с тобой сможем стать всеми, кем только захотим: сыщиками, садовниками, управляющими, заботливыми родителями и счастливыми супругами. Сегодня я заканчиваю свою книгу, и Молли, дорогая, знай: она для тебя. Ты – мой главный читатель (правда, ты пока не умеешь читать, но в ближайшее время мы это исправим). А потом о наших приключениях прочтут наши дети, внуки и далекие потомки. Меня радует мысль, что книга останется на свете и после меня.

В будущее я смотрю с надеждой. Не знаю, насколько долгим оно будет, но одно знаю точно: я буду наслаждаться каждой секундой. А потом умру – так, как умирают обычные счастливые люди.

Эти последние строки я пишу в нашей столовой. Светит солнце, заканчивается прекрасный день: двадцатое октября все того же богатого событиями 1837 года. Ты занята какими-то своими делами: возишься в саду, а может, смотришь картинки в книгах в библиотеке или болтаешь с нашими добрыми слугами. Пойду-ка поищу тебя – неплохо было бы выпить чаю.

Прощайте, мои милые читатели. Надеюсь, каждое новое поколение моих потомков будет читать эту книгу, – хотите вы этого или нет, маленькие наглецы. Надеюсь, вы все унаследуете живость нрава Молли, а от меня возьмете блестящее остроумие и вкус в выборе одежды: это именно то великое наследие, которое я хотел бы оставить миру.

Я рассказал обо всех невероятных событиях своей жизни. Дальнейшие, уверен, будут не столь невероятными, и я этому рад. Свою главную награду я уже получил: счастье, вырванное из объятий самой смерти.

В саду поет коростель, шумят листья, мир пахнет осенью. Сейчас я отложу перо и настежь распахну двери в сад. Надеюсь, ветер бросит мне под ноги немного опавших листьев – люблю их сказочный, утешительный шорох.

Дж. Байрон, «Стансы к Августе». Перевод А. Н. Плещеева.

Стихотворение шотландского поэта Д. Монтгомери (1771–1854).