Но еще раньше родился Ру — Рузвельт Уолш-Адамс. Писать было решено через дефис — из всех обычных соображений (и вопреки им). Но главным образом ради того, чтобы дедушкино имя, полученное первенцем, не звучало так по-президентски: это казалось родителям слишком большой ответственностью для весившего ровно 2 килограмма 700 граммов новехонького крохотного человечка. Итак, вначале родился Ру, весь розовый, липкий, громкий и чудесный. Потом родился Бен. Потом они обсуждали, и рассуждали, и спорили, и решили «ну еще только один разок», и таким образом получили близнецов — Ригеля и Ориона, — которые, несомненно, должны были взбунтоваться против своих имен, когда доросли до четырех годков. Особенно после того, как Ригель узнал, что его назвали в честь левой ноги созвездия братика, но в тот момент они были слишком малы и крикливы, чтобы это их заботило. Такой скачок — было два, а стало четыре — ощущался поистине астрономическим, потому-то родители и обратили взоры к небесам.

Вот почему Рози Уолш, несмотря на то что была дамой весьма ученой, адептом логики и здравого смысла, личностью, прочно утвердившейся в правой половине правого полушария собственного мозга, посвятила пятнадцать минут, непосредственно предшествовавших зарождению Клода, перетаскиванию супружеской кровати с ее законного места у стены на середину комнаты, дабы она была ориентирована с востока на запад, а не с севера на юг. Талмуд, как сообщила ей матушка, совершенно недвусмысленно указывал, что много сынов родится у мужа, чье ложе смотрит на север, и, хотя Рози искренне в этом сомневалась, равно как и в большинстве рекомендаций Талмуда, не могла не воспользоваться шансом. Также молча подала мужу на обед лосося и (пусть они и были взрослыми людьми) печенье с шоколадными кусочками, ибо немецкий фольклор предписывал красное мясо и соленые закуски мужчинам, нуждающимся в наследниках, и занятия сексом днем тем, кому желанны дочери. Тот же фольклорный веб-сайт рекомендовал класть деревянную ложку под кровать, чтобы зачать девочку, и она послушалась. Однако почувствовала себя идиоткой и швырнула ее на трюмо, подумав, что Пенн станет насмешничать — и по праву, — если увидит, и поэтому сунула ложку в единственное место, оказавшееся под рукой, — под кровать. Не повредит.

Источники, сомнительные и еще более сомнительные, также рекомендовали миссионерскую позу, и вот этой рекомендации она последовала с радостью. Данная поза, насколько она могла судить, была как ванильное мороженое: вроде бы полагалось быть скучной и выбираемой лишь бесстрастными, лишенными воображения и физических сил людьми, но на самом деле была лучшей. Ей нравилось смотреть в лицо Пенну, когда оно было так близко, что рассыпалось на фрагменты, точно картина художника-модерниста. Нравилось, когда вся длина передней части его тела прижималась ко всей ее длине. Рози казалось, что люди, которым необходимо делать это вверх тормашками и задом наперед — как и те, кто добавляет в свое мороженое карамелизированный бекон, или копченую морскую соль, или кусочки сырого печенья, — наверное, компенсируют изначально посредственное качество продукта.

Сомнительные источники также рекомендовали женщине воздерживаться от оргазма. Но во всем надо знать меру.

Когда-то давным-давно доктор Розалинд Уолш и ее муж занимались сексом, который начинался спонтанно и неконтролируемо, сексом, который сам напрашивался, сексом, которым они занимались по любой из широкого ряда причин, но еще и потому, что у них на самом деле не было выбора. Теперь, с четырьмя сыновьями и двумя работами, секс стал лучше, но перестал быть таким неотвратимым. Или более предотвратимым? Во всяком случае, предшествовало ему некоторое планирование и разговор, а не срывание одежды и впечатывание в стены. Рози на этой неделе выходила на работу в больнице в ночную смену. Пенн работал дома. Они пообедали, а потом он искал информацию для своей книги, пока она была на тренировке, а потом Рози добыла ложку, перетащила кровать в центр комнаты и сняла с себя всю одежду.

Пенн сел на край кровати, все еще в очках для чтения, все еще держа в одной руке маркер, а в другой — статью о дефиците продовольствия во время Второй мировой войны.

— Последнее, чего я хочу, — это отговаривать тебя от того, что вот-вот случится, — он отложил статью, снял сперва очки, потом одежду и забрался в постель, к ней. — Но ты же понимаешь, что именно так мы изначально вляпались в это безобразие.

— Пытаясь сделать девочку?

Да-да. «На этот раз наверняка будет девочка», — именно так они и уговорили себя попробовать снова после Бена.

— Обнажаясь среди бела дня, — сказал Пенн.

— А что за безобразие? — улыбнулась она.

— Ты на этой неделе заглядывала в игровую комнату?

— Я вообще туда не заглядываю.

— Безобразие — это слишком мягко сказано. «Безобразие» передает уровень катастрофы, но не степень опасности. Будь игровая аэропортом, уровень опасности в ней был бы красным.

— Всегда, — отозвалась она, целуя сперва его рот, потом шею, потом снова рот.

— Всегда, — согласился он, невнятно из-за ее языка.

Вскоре после этого, хоть и не слишком скоро, случился Клод — так, как случаются подобные вещи, правда никто из троих в то время не был в курсе. Рози всегда думала, что для эволюции человека было бы полезным приобретением, если бы женщина научилась чувствовать, как сперматозоид проникает в яйцеклетку. Тогда была бы возможность перестать пить вино и есть суши и вкусный сыр примерно на месяц раньше, чем сообразила сделать это в действительности. Ведь такая важная часть жизни — зачатие, а проходит мимо! Кроме того, когда-то давным-давно за сексом следовала сладкая дрема в общей кучке с переплетением все еще подрагивающих ног, или глубокое, осмысленное философствование далеко за полночь, или — иногда — еще секс. Теперь же Пенн подхватил с тумбочки статью о дефиците продовольствия и дал себе семь минут на ее прочтение голышом, привалившись к изголовью, прежде чем спуститься вниз и следующие тридцать пять минут готовить ужин, а потом ехать в детский сад, чтобы забрать Ригеля и Ориона. Рози оделась, приготовилась к работе и направилась к автобусной остановке, встречать Ру и Бена. И все это время Клод тихонько трудился над своим становлением, вначале собравшись воедино, а потом еще много грядущих дней, недель и месяцев делясь, и делясь, и снова делясь.

Вот что всегда говорили Рози: «Вы, верно, католичка?» — хоть и без повышения тона в конце, как люди делают, когда на самом деле задают вопрос. Или еще, вроде как в шутку: «Ты знаешь, есть способы предотвращать такого рода вещи». И еще: «Лучше ты, чем я», — хотя этого говорить-то не стоило, и так все было очевидно. Или: «Это что, все ваши?» Все были ее. Одна мамаша после родительского собрания годом раньше отвела Рози в сторону, чтобы шепотом посоветовать не прикреплять презервативы кнопками к фанерной доске рядом с кроватью, каким бы удобным решением для хранения это ни казалось, — урок, как призналась она, кивая в сторону первоклассника в углу, слизывавшего с пальцев пасту, ей пришлось усвоить на собственном горьком опыте. Создание семьи виделось Рози процессом настолько же интимным, насколько и обычный старт самого процесса, и настолько же неуместным для обсуждения — не говоря об открытом осуждении — в случайных разговорах с шапочными знакомыми. Но именно это с ней и случалось, как правило, по нескольку раз в неделю. Именно это происходило на автобусной остановке, пока она дожидалась Ру и Бена, а половинка почти-Клода лихорадочно спешила к другой половинке.

— Не понимаю, как вы это делаете!

Хизер. Соседка. Еще один вариант того, что всегда говорили люди, маскируя критику под комплимент.

Рози рассмеялась. Фальшивым смехом.

— Ну-ну. Все ты понимаешь.

— Нет, я серьезно, — хотя ничего серьезного на самом деле не было. — Я имею в виду, как я понимаю, у Пенна нет работы. А у тебя есть.

— Пенн работает дома, — сказала Рози. Опять. Уже не в первый раз между ними происходил этот конкретный разговор. Точнее — каждый раз, когда автобус задерживался. То есть каждый раз, когда шел снег. То есть каждый день — в определенные месяцы. Она подумала, что общественным школам города Мэдисон, штат Висконсин, следовало бы специально натаскивать водителей своих автобусов на вождение в условиях снегопада — разве не это диктует здравый смысл? — но, очевидно, такая идея пришла в голову ей одной. Теперь же был сентябрь, жара, и пахло вечерней грозой, так что кто знает, почему он опаздывал.

— Я имею в виду, я знаю, что он работает. — Хизер начинала словами «я имею в виду» чуть ли не каждое предложение. — Но это же не работа.

— Писательство — работа.

Текущий труд Пенна — он называл его ЧР, сокращение от «чертова романа», — пока еще не кормил их, но он трудолюбиво писал — каждый день.

— Просто это не та работа, которая «с девяти до пяти».

— Да разве же это считается?

— У меня тоже не «с девяти до пяти». — Рози посмотрела на наручные часы. На самом деле уже через час, чуточку больше, ей нужно быть в больнице. Ночные смены — это жесть, но с ними легче составлять расписание. Иногда было проще не спать по ночам, чем пытаться найти, с кем оставить детей во время всех этих «отпустили пораньше», каникул, праздников, повышения квалификации и родительских собраний. К тому же, если по правде, ночи в отделении неотложной помощи часто бывали более спокойными, чем ночи дома с семейством. Иногда даже менее кровавыми.

— Это да, но я имею в виду, ты же врач, — гнула свое Хизер.

— И что?

— И то, что врач — это настоящая работа.

— Как и писатель.

— Не понимаю, как вы это делаете, — повторила Хизер, качая головой. А потом, хихикнув, добавила: — И зачем.

На самом деле, вопрос «как» был легче, чем «зачем». На «как» можно было дать тот же ответ, что и на все невозможные вещи, которые берешь и делаешь. Один день за другим. Один шаг за другим. Все за одного, и один за всех. В любом случае — некое клише со словом «один», как ни забавно, поскольку она уже лет сто как не была просто одна. Рози поторопила сыновей — часть из них — к машине. Если и впредь придется каждый день вести с Хизер подобные беседы на автобусной остановке, пожалуй, стоит забирать детей прямо из школы. Ездить в машине до автобусной остановки и от нее до дома казалось полным абсурдом. Разве смысл не в том, чтобы школьный автобус довозил детей от дома до школы? Она обожала свой громадный старый фермерский дом, все пятнадцать просторных акров заросшей, приходившей во все большее запустение земли. На ней стоял амбар, от которого осталось одно воспоминание, тек ручей, таинственный и достаточно мокрый, чтобы в нем баловаться, но недостаточно глубокий и быстрый, чтобы беспокоиться. Дом был рассчитан на фермерское семейство — семейство со множеством детей, которые поднимались до рассвета, чтобы помогать доить коров, или выгонять скот, или чем там еще занимались фермерские ребятишки. Рози и Пенну доить было некого, не было у них и никакого скота, если не считать щенка (его звали Юпитером — подарок близнецам на четыре года), зато их дети действительно часто (чаще да, чем нет) поднимались до рассвета. Им нужно было много спален, и в фермерском доме их было полно, плюс идеальная детская рядом с хозяйской комнатой, которая насквозь пропахла присыпкой и была выкрашена в желтый цвет — просто на всякий случай, вдруг все же когда-нибудь родится девочка. Полы там были неровные. Стены — без звукоизоляции. Вода грелась долго. Но Рози обожала суматоху и неразбериху этого дома, которая полностью соответствовала суматохе и неразберихе ее семейства. В числе прочего, когда осыпалась лепнина — а она таки осыпалась, — всем было до лампочки. Однако случались дни, когда старый добрый уклад предместий и тупик, в конце которого останавливался автобус, давались как-то легче. А в иные дни у нее просто не хватало энергии. Сегодня женщина чувствовала себя утомленной. И не знала почему. Но ей в любом случае нужно было как-то встряхнуться. Рабочий день еще даже не начался.

Дома она продолжила свое вечное «один шаг, один день, один за всех». Пенн поприветствовал поцелуями мальчиков, попрощался поцелуем с ней и отправился забирать Ригеля и Ориона. Она перехватила эстафетную палочку приготовления ужина — стала тушить овощи, нарубленные Пенном, приправлять рис, сваренный Пенном, запекать на гриле креветки, замаринованные Пенном. (Она еще не знала, что мчащиеся половинки Клода уже воспрепятствовали всякой возможности зачать девочку посредством отказа от красного мяса.) Пока на медленном огне варилась фасоль, она выпотрошила ланч-боксы, проверила папки, рассортировала бланки. Пока выпаривался соус, домыла посуду, оставшуюся со вчерашнего вечера. Вытирая ее, она трижды прерывала устроенные Ру и Беном соревнования по бегу на роликах в гостиной. (Не то чтобы ей наконец удалось заставить их прекратить. Просто наконец удалось махнуть на это рукой.)

Потом Ру накрыл на стол, Бен разлил воду по бокалам для воды, вернулись Пенн, Ригель и Орион, все трое мокрые и взбудораженные, Пенн — после дорожных пробок, которые, по его словам, были из-за грозы просто ужасные, Ригель и Орион — после чего-то, связанного с каким-то ящиком с песком; Рози так и не разобрала, в чем было дело, но все равно издавала сочувственные угуканья. Если пробки серьезные, нужно пораньше выехать на работу. А это означало выезжать «прям щас». Пенн вынул креветки из гриля и рис из кастрюли, пересыпал то и другое вместе с овощами в сковороду-вок, соединил соус с фасолью и плюхнул часть всего этого в гигантский контейнер, приложил к нему ложку, сунул Рози в руки, пока она пыталась понять, насколько многие из многочисленных вещей, которые ни в коем случае нельзя было забыть, действительно добрались до недр сумки. Ну… какая-то часть. Она быстро раздала пяток поцелуев и направилась к машине. Если пробки действительно так ужасны, как говорил Пенн, удастся поужинать прямо по дороге в больницу.

Как, как — а вот так! Один день за другим. Один шаг за другим. Все за одного. И ведь не то чтобы они с Пенном решили практиковать дзенское равенство в браке и идеально сбалансированное воспитание детей. Просто дел было куда как больше, чем могли осилить двое, но, поскольку каждый заполнял делами каждую свободную секунду, кое-что из необходимого все же делалось.

Муж и жена — одна сатана. Одна голова хорошо, а две лучше.

Зачем — это был вопрос потруднее. Рози обдумывала его всю дорогу до больницы, не прямо в тот день, а через 257 дней, в день, когда родился Клод. Схватки начались всерьез во время ужина, хотя она знала, что этот момент приближается, еще утром и днем. Прямо перед тем, как начались сокращения, у нее особенным образом начинали зудеть стопы ног. Она знала это ощущение благодаря неоднократному опыту и посчитала, что малыш родится на следующий день или даже через день, поэтому, хотя сокращения становились чаще и сильнее, все же приготовила ужин. Но между раскладыванием салата по тарелкам и доеданием пасты схватки участились — сперва были каждые семь минут, а стали каждые три. Пенн предложил:

— Ну что, может быть, по десерту?

На что Рози ответила:

— Пожалуй, лучше в больницу.

Как они будут потом добираться до дома — открытый вопрос, но пока все по-прежнему помещались в одну машину. Рози взобралась на переднее сиденье, спокойно, но с немалыми усилиями. Пенн подхватил сумки. Они предназначались не Рози, которой надо не так много. Она изначально была не из тех, кто заранее готовит себе саундтрек, или коллажик, или специальную подушечку для родильной палаты, но к этому моменту успела понять, что даже в той горстке вещей, которые брала с собой в первые несколько раз, не было необходимости. Нет, сумки были собраны для ее матери. Они содержали все необходимое, чтобы провести несколько часов, а может быть, и дней подряд в комнате ожидания с четырьмя маленькими непоседливыми мальчишками — книжки, поезда, конструкторы LEGO, клеящие карандаши, упаковки сока, батончики гранолы, мягкие игрушки, одеяльца и особенные подушечки. Рози не нужна была специальная подушка для больницы. В этом заключалась разница между ней и ее сыновьями.

Что для одного мусор, то для другого сокровище. Все одно к одному.

По дороге в больницу, пока дети распевали песенки из «Питера Пэна» на заднем сиденье и в автокреслицах (их бебиситтер играла главную роль в школьном мюзикле), пока Пенн пожимал ее руку и притворялся — без особого успеха — беззаботным, соблюдая все предписанные скоростные ограничения, а она сопротивлялась искушению сказать ему, чтобы поторопился уже, черт побери, у Рози в мыслях снова и снова вертелось одно и то же слово: Поппи. Если малышка будет девочкой — а ведь наверняка, наверняка так и должно быть: она ела рыбу и печенье; занималась сексом днем, лицом на восток; проделала эту штуку с ложкой, и, кроме того, сейчас ее очередь, — она назовет ее Поппи.

Это имя было выбрано еще во время первой беременности. С Рози же оно было еще дольше, с того самого темного дня, когда она сидела у больничной койки младшей сестры, а родители отлучились в буфет, чтобы чуточку передохнуть. Рози заплетала в косички парик Поппи, а та заплетала в косички волосы куклы и ни с того ни с сего сказала: «У меня никогда не будет маленькой дочки, которой я буду заплетать косички». Голос был скрежещущий. Взрослая Рози узнала, что это из-за химиотерапии, но в тот момент казалось, будто что-то, сидящее внутри маленькой сестренки, с боем прорывается наружу — и успешно: то ли гоблин, то ли ведьма, то ли демон, словом, что-то, что уже пробивалось урывками то там, то сям — каркающим голосом, красными закатывающимися глазами, синяками, которые медленно поднимались, а потом, казалось, разрастались и множились, словно отшелушиваясь от моря лиловой кожи, перекатывавшегося прямо под еще более тонкой поверхностью. Вместо того чтобы напугать, эта мысль почему-то успокоила Рози. Она обрадовалась демону, выбиравшемуся из сестры, потому что становилось все яснее, что Поппи не удастся пережить эту ужасную, невыразимую, немыслимую болезнь. Но, может быть, сможет демон. Демон-Поппи казался намного сильнее. Демон-Поппи был лучшим бойцом.

— Будешь заботиться о Клевер вместо меня? — проскрежетала девочка. Как и все дети в семействе Уолшей, кукла Поппи[1] носила цветочное имя.

Рози кивнула. Больше ее ни на что не хватило. Но вдруг вернулся обычный голос сестры:

— А куда мы поедем на каникулы?

— Когда?

— Когда я отсюда выйду.

— Не знаю, — единственное место, где они до сих пор бывали на каникулах, — это дом бабушки и дедушки, где пахло погребом. — А куда ты хочешь?

— В Сиам, — незамедлительно отозвалась Поппи.

— В Сиам?

— Как в фильме «Король и я».

В больнице имелась бедноватая видеотека, в которой этот мюзикл был главной достопримечательностью. А у Поппи было полно времени, чтобы лежать и смотреть.

— Мы поедем куда угодно, — пообещала Рози. — Как только ты выйдешь. Ну, наверное, придется подождать года четыре, пока я не получу водительскую лицензию. До Сиама можно доехать на машине?

— Не знаю. Наверно. — Сестренка радостно улыбнулась. — Ты так хорошо косички плетешь! — Как оказалось, это было лучшее из всего, что принес рак. Волосы парика Поппи были намного длиннее и не такие спутанные, как настоящие. — Как же повезет твоей дочке!

В этот самый момент Розалинд Уолш, двенадцати лет, приняла два решения: у ее дочери будут длинные волосы, в смысле по-настоящему длинные, настолько, чтобы на них можно было сесть, и звать ее будут Поппи. Впоследствии Рози выяснила, что Сиам ныне зовется Таиландом, но прошло, кажется, несколько жизней, прежде чем она туда попала, да и то не на каникулы.

Это был последний раз, когда она осталась наедине с сестрой.

Всю дорогу до больницы, пока Пенн бормотал: «Дыши, дыши», — а Ру пел: «Я буду каркать», — а Бен, Ригель и Орион вторили ему, что было силенок в их тонких детских голосишках: «Каррр-каррр-каррр», — Рози шептала:

— Поппи. Поппи. Поппи. Поппи.

Через двадцать минут после того, как они подъехали к входной двери, малыш был готов.

— Тужься, — говорил врач.

— Дыши, — повторял Пенн.

— Поппи, — твердила Рози. — Поппи. Поппи. Поппи.

Может быть, поэтому? Может быть такое, что она просто бесконечное число раз пыталась сделать дочку, чтобы исполнить давнюю мечту сестры, мечту десятилетней девочки, если уж на то пошло? Верила, что эта дочка подрастет и будет — в десять лет — той маленькой девочкой, которую она потеряла, самой Поппи, подбирающей то, что бросила Поппи, исполняющей все обетования этой оборванной, обрубленной, обкорнанной маленькой жизни? При условии, что она, Рози, будет раз за разом наполнять свою утробу, может быть, Поппи, какой-то ее вариант — какой-то (ждущий, бдительный, блуждающий Поппи-демон) — подберет все ее разрозненные атомы и снова вернется домой? Разве не жуть — воображать, как твоя умершая сестра поселяется в твоей матке? Разве не это считается признаком безумия — делать одно и то же снова и снова, рассчитывая на иные результаты?

Без одной карты колода. Без одной вафли пачка. Без одной лошади… табун[2].

Или то было давно вынашиваемое, глубоко посеянное убеждение, что чем больше детей, тем лучше, ведь никогда не знаешь, когда можешь одного потерять? Все были безутешны, когда умерла Поппи, — Рози, мама, папа. Одной недостаточно. Одна — это всегда перекос. Это уже не двое на двое. Больше не с кем было играть, не к кому бежать, некого обнимать. У матери, Рози знала, зрение двоилось, она всегда видела Поппи где-то с краю, в тени старшей дочери, рядом с ней во время школьных спектаклей, и танцев, и церемоний вручения; Поппи прямо за спинами Рози и Пенна во время бракосочетания; Поппи, беззвучно дышавшую бок о бок с Рози, когда рождались все ее малыши. Даже когда отец Рози покинул этот мир, прямо перед тем, как в него пришел Ру, ее мать видела призрачный силуэт Поппи рядом с раздутым животом сестры у могилы, тихо оплакивая все, что было утрачено, и этим всем был не только отец. Что ж, тогда, по крайней мере, они снова стали один на один. Равновесие восстановилось.

Один — самое одинокое число. Никогда не клади все яйца в одну корзину.

Так что, может быть, поэтому. Или Рози и Пенн просто нравились младенцы, и перспективы, и хаос, и беспорядок, то, как все младенцы начинались одинаково и почти сразу же становились совершенно разными. Рози любила звонкий пандемониум своего большого расползающегося семейства, сумбурную любовь, заполнявшую их фермерский дом-клуб, какофонию, разобраться в которой могла только она, эту вихрящуюся бурю с ней и Пенном, улыбавшимися вместе, кружившимися в ее центре.

— Тужься, — велел доктор.

— Дыши, — вторил Пенн.

— Поппи, — твердила Рози.

А потом:

— Это мальчик! Здоровенький, прекрасный, совершенный, нетерпеливый маленький мальчик, — воскликнул врач. — Прыткий молодой человек. Как хорошо, что вы не застряли в пробке!

Одним махом, подумала Рози. Однажды когда-нибудь.

Одним миром мазаны. Маленький братик. По крайней мере, мальчишки будут знать, что делать.

Пенн был единственным ребенком. На их первом свидании, когда Рози спросила: «А скажи, у тебя есть братья или сестры?» — и Пенн ответил: «Не-а. Я единственный ребенок». Рози отозвалась: «Ой, я так тебе сочувствую!» — словно тот сказал, что ему осталось жить всего три месяца или что рос в семействе веганов в квартирке над магазином колбас.

«О, спасибо. Ничего страшного», — автоматически ответил тот, и только пару ударов сердца спустя до него дошло, что это был совершенно неправильный ответ. Ему было трудно сосредоточиться. Ему вообще было трудно делать что бы то ни было, потому что кровь бежала по телу вдвое быстрее и сильнее обычного. Никак не получалось замедлить стук сердца, которое пребывало в шоке еще за несколько часов до того, как он приехал, чтобы забрать ее. До того как он это сделал, Пенн и вообразить не мог зачем. Рози была знакомой подруги другой знакомой — знакомство, которое организовали незнакомые люди во время одной вечеринки, хмельной и дурашливой. Он в то время учился в магистратуре, писал дипломную работу и каждое утро просыпался в недоумении, не понимая, зачем ему вообще понадобился этот магистерский диплом. Однокурсница по классу средневековой литературы (какое отношение этот курс имел к написанию романа, ему тоже было невдомек) притащила и поставила перед ним другую женщину, вроде незнакомую. Та некоторое время оценивающе рассматривала его, а потом наконец проговорила:

— Так, значит… Хочешь встречаться с врачом?

— Прошу прощения?..

— Я знакома с незамужней докторшей, которая без ума от поэтов.

— Я не поэт.

— Ну, ты же смекаешь, о чем я.

— Не смекаю.

— Она лапочка. Мне кажется, вы поладите.

— Да вы даже имени моего не знаете!

— Так она и не от имен без ума.

— Да я не об этом.

— Все равно!

И как спорить с такой логикой? Все равно. В ответ на «все равно» сказать было нечего. Он пожал плечами, в то время придерживаясь принципа — никогда не говорить «нет» новым и потенциально любопытным приключениям — на случай, если впоследствии для работы понадобится «натура». Встречаться с докторшей, которая любила поэтов, потому что совершенно незнакомая женщина решила, будто они могут поладить, — похоже, приключение было как раз из этого разряда.

Собственно, больше ничего и не было. Пища для творчества. «Натура» для работы, и смена ритма, и новая жизненная философия, которая состояла в том, чтобы не говорить «нет». Он не страшился, но и не ждал с нетерпением. Он отнесся к этому свиданию совершенно нейтрально, даже в магазин за молоком сбегал. Но потом, примерно за час до того, как вознамерился принять душ и одеться, а пока сидел в своей квартирке-студии на диване и читал «Ад» Данте, сердце сорвалось в галоп. Он ощутил, как вспыхнули щеки, пересохли губы, а ладони, наоборот, повлажнели. Ощутил эту абсурдную потребность перемерить несколько рубашек, гадая, какая из них будет смотреться лучше, и почувствовал — ни с того ни с сего — нервозность, и ради всех благ на свете не смог бы представить, с чего бы вдруг. Может, это грипп, подумал он. Подумал даже, что стоит позвонить и отменить встречу, вдруг он заразный? Но ведь та женщина работает в больнице, так что, наверное, у нее есть какая-то профилактическая противомикробная стратегия.

Он остановил машину перед ее домом и сидел, пытаясь успокоить дыхание, дожидаясь, пока перестанут дрожать колени, но, когда стало ясно, что этого не случится, сдался и позвонил в звонок. Она открыла дверь, а Пенн только и смог выговорить:

— О…

Дело было не в том, что Рози оказалась такой красавицей, хотя она ею была… в смысле он подумал, что она красавица… в смысле она показалась ему красавицей. Пришлось положиться на это смутное ощущение внешности, потому что видеть он ее не видел. Она словно была освещена со спины, и яркое солнце прямо за нею не давало глазам привыкнуть к свету, и не получалось рассмотреть ее как следует. Или словно обморок подкрадывался, и черные мушки, мельтешившие по бокам, складывали поле его зрения во все более и более миниатюрные коробочки-оригами. На самом деле не было ни того ни другого. Было так, как бывает, когда машину заносит на обледенелой дороге, и чувства обостряются настолько, что время, кажется, замедляется, потому что замечаешь все и просто сидишь в своей крутящей пируэты машине и ждешь, гадая, умрешь сейчас или нет. Он не мог смотреть на нее, потому что каждый орган чувств, каждая доля секунды, каждый атом его тела были влюблены. Это было странно.

Пенн готовился получить магистерский диплом, да, но он был беллетристом, не поэтом, и не верил в любовь с первого взгляда. А также в прошлом мог поздравить себя с тем, что любил женщин за ум, вовсе не за тело. Эта еще не сказала ему ни слова (хотя можно допустить, что, раз она врач, то, верно, довольно умна), и он никак не мог заставить себя сосредоточиться и понять, как она выглядит, но, похоже, все равно любил ее. На ней — уже — были шапка, шарф и пуховик толщиной в четыре дюйма, длинный, до самых сапог. В январском Висконсине не было никакой возможности влюбиться в женщину просто из-за фигуры. Однако Пенн напомнил себе, все еще онемело стоя на ее пороге, что это любовь не с первого взгляда. Казалось, она началась задолго до этого первого взгляда. Казалось, он влюбился полутора часами раньше, сидя у себя на диване, посреди «Песни V», не успев увидеть Рози и краем глаза. Каким образом тело узнало это, заранее предвидело, он так и не выяснил, но оно было право — совершенно право, — и ему очень скоро стал безразличен ответ.

Так что в ресторане Пенн был не в своей тарелке. С одной стороны, никак не мог сосредоточиться. С другой — уже все знал. Он уже решил. Он участвует — можно было бы и не вести светскую беседу. Так что, когда Рози, светящаяся, сияющая, очищенная от всей верхней шелухи, такая чудесная под ней, стеснительно улыбавшаяся, сказала, что ей жаль, что он был единственным ребенком, именно это он и сказал первым: «Ничего страшного». А потом, пару секунд спустя, когда мозг догнал происходящее, добавил:

— Погоди-ка. Нет! Что? Почему тебе жаль, что я единственный ребенок?

Она вспыхнула. Он бы тоже вспыхнул, да только его кровеносная система, наверное, и так работала на полную мощность.

— Прости, — пробормотала она. — Я всегда думала… Моя сестра, эм-м… Разве тебе не было одиноко?

— Да нет, в общем-то.

— Потому что ты был по-настоящему близок с родителями?

— И тоже, в общем-то, нет.

— Потому что ты писатель? Тебе нравится сидеть в одиночку в темноте, глубоко уйдя в свои одинокие размышления?

— Нет же! — рассмеялся он. — Хотя, может быть… Не знаю. Мне кажется, я не сидел один в темноте, предаваясь глубоким размышлениям. Но и одиноко мне не было, я так думаю. А ты? Как я понимаю, у тебя были братья и сестры?

Сияние Рози померкло, и Пенн тут же пожалел об этом всем своим существом.

— Сестра. Она умерла, когда мне было двенадцать, а ей десять.

— О, Рози, мне так жаль! — на сей раз Пенн понял, что ему удалось найти правильные слова.

Она кивнула, глядя на свою булочку.

— Рак. Это такая дрянь.

Он пытался придумать, что еще добавить, ничего не придумал и вместо этого потянулся к ее руке. Рози ухватилась за него, как человек, падающий с большой высоты. Пенн задохнулся от внезапной резкой боли этого пожатия, но, когда она попыталась разжать пальцы, сжал их в ответ еще сильнее.

— Как ее звали? — мягко спросил он.

— Поппи, — и тут рассмеялась, чуть смущенно. — Рози. Поппи. Дошло? Мои родители были заядлыми садоводами. Еще повезло, что ее не назвали Гладиолой. Это, кстати, обсуждали на полном серьезе.

— Ты поэтому думаешь, что так печально быть единственным ребенком в семье? — Он обрадовался, что она снова смеется, но ни один из знакомых ему людей никогда не трактовал факт отсутствия братьев или сестер как трагедию. — Потому что с тобой было так?

— Наверное, — Рози пожала плечами. — Может, поэтому ты мне уже нравишься. Мы оба — единственные дети.

Он старался продолжать ее слушать, но слышал только то, что уже нравится ей.

Позже, много позже она говорила то же самое — это была любовь до первого взгляда, ведь она все утро и день провела, зная, что это будет последнее первое свидание в ее жизни. В то время как его это осознание заставило нервничать до чертиков, она успокоилась. В то время как его раздражала вынужденная светская беседа, она знала, что у них впереди все время этого мира. В той мере, в какой время в этом мире может быть гарантировано. То есть без всякой гарантии.

Позже, намного позже Пенн лежал в собственной постели, улыбаясь в темноту. Он пытался перестать, улыбался снова, потешался над собой за это, но ничего не мог поделать. Не мог заглушить, задержать, замедлить то, что казалось ему крохотным зернышком тайного, бесспорного знания, устойчивого, как благородный газ, сияющего, как золото: Поппи. Мою дочь будут звать Поппи. Не решение. Осознание. Что-то, что было истиной давным-давно — с тех пор как Рози было двенадцать, половину его жизни назад, — разве что он тогда этого еще не знал.

Пенн так и не вспомнил имя знакомой той подруги, которая была знакома с докторшей, которая хотела встречаться с поэтом. Может быть, даже и не знал его. Он не вспомнил и саму подругу, хоть и явно был перед ней в долгу. Рози, как оказалось, стала докторшей только-только. Она первый год работала ординатором в отделении неотложной помощи. У нее не было времени на бойфренда. У нее не было места в голове на бойфренда. Пенн и не представлял, что для того, чтобы завести бойфренда, нужно какое-то там место в голове, зато видел в ней очень много фактов, терминов, лекарств, планов лечения, протоколов и историй пациентов, которые надо было запоминать наизусть, — и все они даже близко не знакомые, и все важные, как вопрос жизни и смерти, и было ясно, что легко не будет.

— Тогда почему ты хочешь встречаться с поэтом? — спросил он, когда Рози объяснила, что ничего личного, просто у нее нет времени ни на какого бойфренда. Если бы она собралась завести бойфренда, это был бы он. Но она не собиралась.

— Я не говорила, что хочу встречаться с поэтом. Я сказала, что мне следовало бы встречаться с поэтом. Теоретически. С теоретическим поэтом. Все мои однокурсники спят с другими моими однокурсниками, а это значит встречаться с перевозбужденным кофеином, перегруженным, изнуренным эгоцентриком, у которого наконец выдается выходной — и он тратит его на учебу. Я имела в виду, что хотела бы встречаться с человеком, который вместо этого спит по ночам, с человеком, который мыслит неторопливо и глубоко и выражается словами, которые не надо зазубривать с помощью карточек. С поэтом. Но это не серьезно. У меня нет на это ни сил, ни времени. Вот почему ординаторы всегда спят друг с другом. Ординатор — единственный, кто способен вписаться в расписание другого ординатора.

— Тогда почему ты сказала «да»? — недоумевал Пенн.

— Ты был такой милый, когда позвонил, — пожала плечами Рози. — А мне наскучило заполнять журналы пациентов.

Пенн обиделся бы на эти слова, если бы не вспомнил, что сам пошел на свидание только ради «натуры». Кроме того, это означало, что за ней все-таки придется ухаживать. Он был рад. Пенн усердно изучал нарратив и знал, что за возлюбленными следует ухаживать, а за отношения — бороться; все, завоеванное слишком легко, вскоре будет потеряно или вовсе не стоит того, чтобы быть завоеванным. Он подозревал, что ее завоевывать стоит. И был готов к этому испытанию. Она изучает человеческое сердце — пусть так. Но и он тоже.

Казалось, для диплома по литературному творчеству потребуется в основном собственно литературное творчество, но вышло не так. В основном требовалось чтение, и чтение не того, что он хотел читать, и чтение не того, что он хотел писать. Читать надо было теорию литературы — невнятную, нафаршированную специальными терминами, нерелевантную для его собственных замыслов. Она была не так трудна, как химия, и анатомия, и психология человека, но отнимала больше времени, потраченного в итоге впустую. И его было много. К счастью, заниматься ею можно было где угодно, и Пенн делал это в комнате ожидания отделения неотложной помощи, где работала Рози.

Летом после девятого класса школы, когда все остальные приятели брали подработку, или проходили практику, или посещали те или иные программы дополнительных занятий, замаскированные под летний лагерь, Пенн каждое утро просыпался и садился в электричку, направлявшуюся в международный аэропорт Ньюарк. Это было в те дни, когда кто угодно мог пройти сквозь металлодетекторы и околачиваться у гейтов, не имея посадочного талона. Тот факт, что ты бывал там каждый день, один, без багажа, без билета и без намерения куда-либо лететь, одетый в черную толстовку с капюшоном и беспрерывно строчащий что-то в блокноте, никого не беспокоил. Он выбирал гейт в зоне вылета, садился и некоторое время наблюдал, и слушал, и придумывал истории о пассажирах — о бизнесменах с их портфелями, круглыми брюшками и переносицами, которые надо было постоянно зажимать, о стариках с их чудовищными ботинками и горами подарков и особенно о людях, путешествующих в одиночку, которые в его историях всегда спешили на некие тайные, беззаконные романтические рандеву. Когда зона вылета надоедала, он направлялся в зал выдачи багажа и наблюдал встречи со слезами на глазах, объятия, которые выглядели так, будто люди пытаются втиснуться друг в друга. Или садился на скамейку у входных дверей внутри терминала и наблюдал слезы иного рода: прощания и расставания, влюбленных, с трудом отрывавшихся друг от друга, а потом хлюпавших носами в длинной очереди на получение посадочных талонов и проверку багажа. Пятнадцатилетнему Пенну казалось многозначительным это преображение — когда женщина, минуту назад рыдавшая на груди бойфренда, отчаянно жаждавшая выжать все возможное из каждой проведенной вместе секунды, в следующее мгновение уже стоит в очереди, нетерпеливо поглядывая на часы и переминаясь с ноги на ногу, сердито хмурясь на пожилую пару впереди, которая канителится и всех задерживает.

«Этюды в аэропорту» — это была первая рукопись Пенна. Он отнес рассказы в копировальную мастерскую и отдал распечатать их и переплести в черную папку со спиралью, но консультант по профориентации все равно отказался засчитать блуждание по аэропорту и придумывание небылиц за практику. И все же Пенн научился тогда гораздо большему, чем вычитывая рекламные объявления для «Рокавей Газетт» — этим он занимался следующим летом. И написал куда больше текста.

Так что читать и писать в комнате ожидания больницы, где работала Рози, было для него тем делом, к которому он готовился давно: множество плачущих людей, много пафоса, высоты трагедии, высоты облегчения, которые очень сильно смахивали на высоты трагедии, и много тех странных парадоксов, которые он наблюдал в международном аэропорту Ньюарка, составляющих самую суть литературы: даже когда то, чего ждут люди, может стать худшими (или лучшими) известиями в их жизни, даже когда ожидание отягощено смыслами и последствиями, ждущие люди все равно превращаются в капризных детишек, нетерпеливых, насупленных и до багровых пятен на лице ярящихся на торговые автоматы, выдавшие не тот товар, детишек, не умеющих разговаривать вполголоса. Казалось бы, люди в больничной комнате ожидания должны быть друг другу соратниками, братьями по духу, как вместе тянущие лямку солдаты, согражданами опустошенного, истерзанного мира. Но нет, большинство старалось не смотреть друг другу в глаза и всякий раз испускали громкие пассивно-агрессивные вздохи в сторону тех, кто имел наглость первым привлечь внимание медсестер.

Пенн ухаживал и занимался, наблюдал и слушал, делал заметки для рассказов. Читал. Писал. Рози выходила каждые пару часов, иногда заляпанная кровью, иногда — рвотой, всегда растрепанная, обессиленная и с покрасневшими глазами. Всегда порозовевшая. И всегда радующаяся при виде его вопреки всем своим возражениям. А их было много. Разве тебе здесь удобно? Стулья жесткие, еда ужасная. А ты знаешь, сколько микробов в приемных покоях больниц? А ты понимаешь, как странно в этом месте читать литературную теорию? А разве я не говорила, что у меня нет времени на бойфренда? Может, поедешь домой и поспишь? Хоть одному из нас следовало бы высыпаться. Разве твоя гостиная не предпочтительнее? Ведь очень невелика вероятность, что сюда привезут кого-то с пулевым ранением.

Поначалу Пенн не желал писать о больных детях и их больных родителях, о детях, пострадавших от рака, и сердечных болезней, и аварий, и бытового насилия, и о родителях, страдающих из-за больных детей. Больные дети попирали всю известную ему теорию нарратива. В умирающем ребенке не было ничего искупительного. О ребенке, поступившем с пулевым ранением или побоями, нельзя было узнать ничего такого, что оправдало бы убийство или избиение этого самого ребенка. Вот что всегда бесило его в «Ромео и Джульетте» — та финальная пошлость, мол, по крайней мере, кровной вражде положен конец, и враждующие семьи сошлись вместе, словно это каким-то образом оправдывало потерю детей-подростков. Словно Ромео и Джульетта были готовы умереть, только бы родители помирились.

Когда однажды ночью Рози выползла в приемный покой, едва пробило час, и рухнула на стул рядом с ним, слишком измотанная, чтобы ощущать хотя бы удивление, не то что благодарность за то, что он все еще сидит там, Пенн мягко взял ее за руку.

— Ромео и Джульетте было насрать с высокой колокольни, помирятся ли их родители.

— Конечно.

Глаза закрыты. Возможно, она даже не слушает.

— Более того, Ромео и Джульетта думали, что это даже как-то сексуально, что их предки ненавидят друг друга.

— А кто бы не думал?

— Они не были готовы погибнуть, чтобы положить конец кровной вражде. Они были готовы сделать что угодно, чтобы жить. Джульетта умерла, чтобы они могли жить. Ромео убил, чтобы они могли жить.

Рози кивала.

— Это ты к чему?

— Ничего хорошего не может выйти из того, что ребенок болен.

— Нет.

— Нет ничего такого, что сделало бы недуг делом справедливым или хотя бы стоящим.

— Нет.

— Это неоправданно с точки зрения нарратива, — пояснил Пенн.

— Вот прямо удивляюсь, как мало здесь, в больницах, теории нарратива, — отозвалась Рози. — Должно быть, твоя — это вся, какая есть.

— Тогда хорошо, что я здесь, — сказал Пенн.

Однако истории из приемного покоя были не единственными. Спустя несколько ночей Рози приехала на смену и обнаружила, что Пенн уже расположился в комнате ожидания. Он лихорадочно набирал текст на ноутбуке и даже не поднял глаз, когда она прошла рядом, собираясь на обход.

— Придумал новую теорию нарратива? — поинтересовалась она, пробираясь мимо.

— Новый жанр, — он едва поднял голову. — Сказки.

— Конечно, — кивнула Рози. — Потому что в сказках с детьми не случается ничего плохого.

Смена длилась двадцать восемь часов. Пенн сидел и писал все это время, час за часом. Ближе к рассвету они сделали перерыв на кофе и завтрак. Пенн перепробовал кукурузные чипсы всех вкусов, что имелись в торговом автомате. Когда на следующую ночь она вышла, переодевшись в уличную одежду, но с чем-то устрашающе липким в волосах, он уже закрыл ноутбук и писал заметки о путешествии, совершаемом в «Путешествии Пилигрима», на полях книги.

— Пойдем, — сказала Рози.

Пенн поднял голову. Глаза у него тоже припухли. Должно быть, он задремывал между словами.

— Куда?

— Ужин, — ответила Рози. — Потом постель.

И сразу проснулся.

Они поехали в закусочную «Еда и Бурда». Несмотря на то что кофе там более чем соответствовал названию, в нем подавали лучшие вафли, какие можно было найти ночью в городе. Рози рассказывала о пациентах. Она говорила об учебе, о коллегах-ординаторах, о лечащих врачах, о медсестрах. Говорила о различиях между медицинской школой и медицинской практикой, между тем, как представляла себе профессию врача, и тем, какой она была на самом деле, между учебниками анатомии и реальной анатомией.

— А чем ты занимался? — спросила она.

— Тем же самым.

Пенн старался говорить как можно меньше, ему нравилось слушать, как говорит она. И он слишком устал, чтобы вести в разговоре.

— Тем же самым? — Рози старалась говорить как можно больше. Это не давало ей уснуть прямо за столом. — Верно, в последние дни ты проводишь в больнице много времени, но я не уверена, что это дает тебе квалификацию для лечения пациентов.

— Не лечить пациентов. Думать о разнице между учебой и практикой, учебниками и жизнью. О том, какими ты представляешь себе разные вещи и каковы они на самом деле.

— Ты все в жизни превращаешь в метафору?

— Как можно больше, — признал Пенн. — Так что теперь?

— Постель.

Важно было удержать совершенно нейтральное выражение на лице. Он заморозил глаза, и брови, и губы, и рот, и щеки. Изо всех сил постарался впасть в кому.

— Ты так-то уж не возбуждайся, — посоветовала она. — Я слишком устала, чтобы заниматься чем-то кроме сна. Как и ты.

— Что заставляет тебя так думать?

— Ты не спал тридцать семь часов. Глаза у тебя стеклянные и налитые кровью. Пока мы разговариваем, ты теряешь мозговую ткань. Я знаю признаки. Я врач.

— Только-только.

— Ты задремал, пока тебе готовили яичницу. Это первый признак упадка сил. Его проходят на первом курсе медицинской школы.

— Я могу собраться, — запротестовал Пенн. — У меня может открыться второе дыхание.

— Тебе нужно поспать, — настаивала Рози. — Вначале спим. А потом посмотрим.

Пенну подумалось, что «потом посмотрим» похоже на хорошее начало. И согласился на эти условия. Ему не удалось припомнить, когда его первый набег на постель женщины, за которой он ухаживал, совершался ради сна, но был готов попробовать. Ее постельное белье пестрело картинками бассет-хаундов и отличалось той мягкостью, которая получается не от определенного числа нитей на миллиметр, а оттого, что стираешь его, и снова стираешь, и снова. Это было самое любимое белье. В окружении этих собак, как раз когда его глаза закрывались, она попросила:

— Расскажи свою историю.

— Какую?

— Историю про комнату ожидания.

— Ты только что прожила ее в реальности.

— Так я же не ждала, — пояснила она. — Я была по другую сторону.

Держать глаза открытыми было невозможно, но он подумал, что это и не нужно.

— Как насчет сказки на ночь?

— Сказка на ночь — это было бы прекрасно, — отозвалась она.

— Когда-то давным-давно…

— Не самый оригинальный зачин.

— Жил-был принц…

— Разве начинать полагается не с принцессы?

— По имени Грюмвальд…

— Грюмвальд?

— Который жил в дальней-предальней стране, где быть принцем было, ну, скажем, не самым благодарным занятием. И не самым впечатляющим. Его не избирали. Он не заслужил эту должность благими деяниями или сообразительностью, умелым решением проблем или упорным трудом. Он был принцем по той самой причине, по которой принцы чаще всего бывают принцами. Потому что их отцы — короли, а матери — королевы. И да, у него было собственное крыло в замке с такой забавной линией крыши, которая напоминала больные зубы…

— Зубчатой.

— И да, у него были мантии, и короны, и эти палки с шарами на конце…

— Скипетры. Боже, Пенн, я-то думала, ты мастер слова!

— Я устал.

— А для чего они вообще, эти штуки?

— Вот и Грюмвальд задавался этим вопросом. Какой во всем этом смысл? Правда, в коридоре прямо возле спальни стоял полный рыцарский доспех. Но в остальном он был вполне обычным парнем. Сам мыл свой туалет и ванную. Не видел никакого практического смысла в шарах на палках. А от короны у него болела голова.

— Краниальная невралгия из-за постоянной стимуляции кожных нервов.

— И ему казалось, что его друзья с их обыкновенными жизнями, у которых была летняя подработка, чьи крыши были плоскими или хотя бы похожими на крыши, были намного счастливее.

— Как он познакомился с этими друзьями с обыкновенными жизнями и крышами?

— В школе, — ответил Пенн.

— Он что, ходил в обычную школу?

— Его родители…

— Король и королева.

— …были прогрессистами, которые считали, что ни деньги, ни классовая принадлежность, ни королевский статус не означают, что один ребенок заслуживает хорошего образования, а другой нет. Они сознавали, что мир был бы лучше, если бы все дети обладали знаниями, интеллектом, навыками решения задач и критического мышления и имели справедливый шанс найти хорошую профессию, которая поддерживала бы их как финансово, так и духовно.

— Просвещенные.

— Да. Но Грюмвальду, не предвидевшему впереди карьеру, чтобы к ней готовиться, которому не предстоял отъезд в колледж, который думал, что вряд ли его родители, сколь угодно либеральные, сойдут с ума от счастья, узнав, что он встречается с крестьянкой, какой бы сверхталантливой она ни была, приходилось нелегко. Ему было позволено заниматься спортом, но он не мог, ведь никто не желал играть против принца инсайд-питчингом, пытаться обойти его или блокировать удары. Школьные балы, которые приводили в такой восторг его друзей возможностью покрасоваться в нарядах, нанять лимузин и полакомиться шикарными блюдами, были для бедняги Грюма просто обычными вторничными вечерами. Вручение аттестатов он вообще пропустил, потому что его мутило при мысли еще об одном моменте «помпы и размаха» в жизни, где, собственно, мало чего было, кроме таких моментов. Его мир, пусть и прекрасный, окутанный слоями пурпурной дымки, согретый солнцем, сиявшим, казалось, только для него, пахнувший лесом, обещанием приключений, возможностью волшебства, однако, оказался совсем-совсем маленьким. Образование должно было лишь показать ему, что есть на этом свете, а не дать реальные возможности.

— Но птички же были его друзьями? — сонно, с надеждой в голосе спросила Рози. — Он вел долгие серьезные полуночные беседы с мышами, которые были его наперсниками?

— Это сказка, Рози. Настоящая, а не диснеевская. Мыши не умеют говорить. Птицы же, казалось, насмехались над ним, поскольку были намного свободнее, чем он. Конечно, принц подружился с ребятами в школе — он, разумеется, был президентом ученического самоуправления и таким образом познакомился со многими. Плюс команда «Матлетов»… но не было никого, кто по-настоящему понимал бы его. Пока он не заглянул внутрь рыцарского доспеха.

— Какого такого доспеха?

— Того, что стоял в коридоре у его спальни.

— А ты разве мне о нем уже говорил?

— Говорил. Будь внимательнее.

— Я была внимательна. Я засыпала, потому что ты сказал, что это сказка на ночь. Знай я, что она волшебная и со скрытой информацией, я бы усерднее старалась держать глаза открытыми.

— Это не была скрытая информация. Я говорил: кровля, похожая на зубы, палки с шарами на конце, доспех в коридоре, уборка в собственном санузле. Вся история тут как тут. Это все, что тебе нужно знать.

— А что было в доспехе? — Она подложила сложенные ладони под щеку, как маленькая девочка, засыпающая на поздравительной открытке, сонно ему улыбаясь и пытаясь — безуспешно — держать глаза открытыми.

Пенн протянул руку и погладил ее по волосам, по лбу.

— Остальную часть сказки расскажу утром.

— Это просто уловка, чтобы удержать меня здесь?

— Ты здесь живешь.

— Как Шахерезада?

— А Шахерезада живет здесь?

— Не забудь, на чем остановился, — пробормотала Рози прямо перед тем, как провалиться в сон. — Когда проснемся, хочу продолжения прямо с того места, где закончили.

Однако проснувшись, они начали совсем с другого.

— Когда мы в прошлый раз обсуждали этот вопрос, — услужливо напомнил Пенн, — ты сказала «потом посмотрим».

— Ну, так давай смотреть, — ответила она.

В ту ночь, когда происходило становление Клода, пока его и Рози обрабатывали рентгеновскими лучами, Пенн был дома: укладывал детей спать. Этот процесс был упражнением из области теории хаоса. Ру любил понежиться в ванне, а Ориона, который полагал, что всем мягким игрушкам Бена понравится нырять с маской в ванне, купание только раздражало. Бена удалось умиротворить теплым молоком, зато Ригель захлебнулся, и оно пошло через нос, когда Ру пробежал через кухню в одном полотенчике (причем только на плечах), горланя песню: «Пенисме-е-е-ен! Умеет скакать по высотным зданиям… в основном благодаря сильной мотивации не нанизаться на громоотвод!»

Пенн закрыл глаза, глубоко подышал, снял с Ригеля заляпанную соплями и молоком пижамку, спустил воду из ванны с Орионом вместе с сидящим в ней Орионом, выловил прищепки из ящика со всякой всячиной и подвесил на них зверюшек Бена, чтобы стекла вода, на Испытательном Полигоне (в прачечной — Рози считала, что этому помещению необходимо имя, более соответствующее обычному состоянию). Трое из четверых детей на этот момент бегали голыми — что, хоть и на один шаг ближе к пижамам, все равно было очень далеко от укладывания в постель. Допустим, на Бене пижама была, но еще и резиновые сапоги, непромокаемая шапка и плащ-дождевик, а в руках зонт, и он распевал на манер Джин Келли под дождиком, капавшим с плюшевых зверюшек.

Для разнообразия Пенн выстроил их по росту и создал пижамный конвейер: кофточки, штанишки, одеяльца и поильники передавались от одного сына к другому, пока для каждого предмета не находился собственный «домик». Да, Орион в итоге оказался в кофточке от пижамы Ру, которая спадала до самого пола, как викторианская ночная сорочка, и поэтому сам Ру щеголял топлес, и поэтому Ригель отказался надевать пижамные штаны, и поэтому ему понадобились носки, чтобы трусам было не так одиноко. И да, Ру стянул одеяльце Бена, чтобы сделать из него супергеройский плащ, и трижды пробежал вверх и вниз по лестнице, распевая: «Пенисме-е-е-ен! Способен съезжать по перилам… но вряд ли станет это делать, учитывая все обстоятельства». Однако Пенн решил, что цель почти достигнута, и объявил викторию.

— В какой комнате сегодня?

— В Акульей Пещере! — хором ответили сыновья. Ру, которому было восемь лет в ту ночь, когда произошло становление Клода, сам дал название своей комнате. Ригель и Орион, в возрасте четырех с половиной, жили в соседней, которую все называли кратко — АБ, но только Пенн и Рози знали, что это означает Адскую Бездну. Опять же, так ее нарекла мама. Семилетний Бен жил в Комнате Бена. Он был тот еще буквоед.

Невозможно даже представить — даже когда Рози не работала и они оба вечером были дома, даже когда с ними жила, помогая, мама Рози, а она приезжала на пару месяцев всякий раз после рождения очередного ребенка, — чтение на ночь каждому сыну в отдельности. Сказки стали коллективным мероприятием. И поскольку в процессе показа картинок по кругу всем и каждому приходилось извиваться, и пихаться, и щипаться, и толкаться, и «убирайся-с-дороги», и «он-на-меня-пукнул», и «ты смотришь дольше, чем я смотрел», Пенн часто рассказывал сказки, вместо того чтобы читать их. У него была волшебная книга — чистый блокнот на спиральной пружинке. Пенн показывал мальчикам, что на страницах ничего нет, поэтому им не надо шуметь и ссориться, чтобы посмотреть картинки. А потом читал из него сказки. Типа как по волшебству.

Когда он рассказывал сказку Рози, рыцарский доспех у спальни принца оказался полон роз. Принц остолбенел, обнаружив, что тот доверху набит розовыми соцветиями, но Пенн понимал, что это нарративно неизбежно, когда просыпаешься в постели рядом с ординатором неотложки по имени Рози, которая утверждает, что у нее нет времени на бойфренда. Не только первый раз, но и каждый последующий, когда принц заглядывал под забрало, пламенно-красные, и розовые, и желтые лепестки вырывались оттуда навстречу, и коридоры замка наполнялись их ароматом. Зато для мальчиков рыцарский доспех наполнялся тем, что было еще лучше.

— «И вот принц поднял забрало и заглянул внутрь, и там он увидел… абсолютное ничто».

— Ничто? — пронзительно выкрикнул Ру.

— Ничто, — серьезно подтвердил Пенн.

— Несправедливо! — заявил Ригель.

— «Несправедливо, — сказал Грюмвальд. — Я только что понял, что эта дурацкая груда металла простояла у моей спальни всю мою жизнь, и я ждал, что внутри окажется зачарованный рыцарь, или мумия, или хотя бы какой-нибудь волшебный грызун».

— Или говорящий паук, — Бен как раз читал «Паутинку Шарлотты».

— «Или говорящий паук, — думал Грюмвальд. — Или розы».

— Розы? — удивился Ру. — Откуда взяться розам в рыцарских доспехах?

— Ага, — подхватил Ригель.

— Угу, — поддержал Орион.

— Через пару лет поймете. В любом случае там не было ничего, и Грюмвальд собирался захлопнуть забрало и слезть с табурета, на который пришлось взобраться, чтобы дотянуться до него, как вдруг кое-что услышал.

— Привидение? — с надеждой спросил Бен.

— Зомби? — предложил свой вариант Ру.

— Голос, — продолжал Пенн. — И этот голос сказал…

— Бу-у! — завопил Ригель.

— Ву-у! — завопил Ру.

— «Когда-то давным-давно…» — нараспев сказал Пенн.

— «Когда-то давным-давно»? — переспросил Бен.

— Доспех не был пуст. Он был полон. Внутри оказалась история — история, которая хотела выбраться.

— Зачем она хотела выбраться?

— Этого хотят все истории. Они хотят выбраться, быть рассказанными, услышанными. Иначе какой смысл в историях? Они хотят помогать маленьким мальчикам засыпать. Они хотят помогать упрямым мамам влюбляться в пап. Они хотят учить людей разным вещам и заставлять их смеяться и плакать.

— А зачем истории заставлять кого-то плакать? — Бен был куда серьезнее, чем его братья.

— По той же причине, по которой ты плачешь и без историй, — сказал Пенн. — Ты плачешь, и потом тебе становится легче. Перестают саднить царапинки. Чувства становятся не такими болезненными. Иногда бывает печально или страшно, и ты слушаешь печальную или страшную историю, и тогда тебе становится не так печально и не так страшно.

— Как-то это бессмысленно, — усомнился Бен.

— И тем не менее, — пояснил Пенн.

— А это все, что сказала та история? — Орион вернулся к теме. — «Когда-то давным-давно»?

— Не-ет, та история была волшебной. Она была бесконечной. У нее не было концовки. Она была безграничной. Каждый раз, когда казалось, что вот-вот придет конец, будет мораль или развязка, она сворачивала в другую сторону и начиналась заново.

— А что было написано на последней странице… — иногда буквоедство Бена стреноживало творческие таланты отца, — где полагается быть слову «конец»?

— В ней не было последней страницы. Она была волшебной. — И Пенн снова продемонстрировал чистый блокнот на пружинке, и показал, как можно листать и листать страницы, и всегда будет следующая страница, чтобы ее перевернуть.

— Как круг? — уточнил Бен.

— Именно.

— Истории — это не круги, — возразил Ру.

— Все истории — сплошь круги, — не согласился Пенн.

— Я не понимаю, папа, — в один голос сказали Ригель и Орион.

— Никто не понимает, — успокоил их Пенн. — Истории — штуки очень таинственные. Это их вторая цель. Рассказывать себя. И быть таинственными.

— А что случилось дальше? — спросил Ру. — В этой истории?

— В какой?

— Что — «в какой»?

— В какой истории? В истории о Грюмвальде? Или в истории, выходящей из этого рыцарского доспеха?

— В обеих.

— Много. Много всего случилось дальше. В обеих.

— Расскажи! Расскажи!

Пенн подумал про себя, что с его стороны было мудро нарожать себе целый греческий хор для слушания сказок.

— Завтра. Дальше будет завтра. А сегодня пора спать.

Окончательное укладывание заняло еще сорок пять минут, а потом Пенн соскреб зубную пасту с потолка ванной на первом этаже, собрал целую корзину разбросанных одежек с пола в коридоре и нечаянно наступил на замок динозавров в джунглях из набора LEGO, за что, как он знал, утром придется дорого заплатить. В целом успешное укладывание достижение не хуже других — завершения особенно трудной главы или составления налоговой декларации. Пусть это не диагностика легочной эмболии, но не так уж бледно выглядит на ее фоне — и к тому же делает возможным диагностику легочной эмболии. К сожалению, за этим достижением не могли следовать работа, уборка, мытье посуды, упаковывание ланч-боксов на завтра, физические упражнения или любое другое дело, которое надо было сделать. После укладывания можно было только смотреть телевизор. Или чего-нибудь выпивать. В ночь становления Клода — результатам которого, разумеется, предстояло еще больше затруднить укладывание, — Пенн подумал, что сочетание одного с другим выглядит наиболее заманчиво, и решил попробовать, но уснул на диване раньше, чем успел сколько-нибудь далеко продвинуться и в том, и в другом.

Первым словом Клода, когда ему было всего девять месяцев, одна неделя и три дня, стала «колбаса». Ошибиться было невозможно. Может, воркующие «ма», «па» и «ба» тоже были словами, а может, и нет; может, когда он сидел в ванночке, плюхая ладошками по воде и бубня «ва-ва-ва», он разговаривал, а может, это было просто совпадение; но «колбаса» мальчик произнес четко, как диктор «Пан-Америкэн». «Когда Клод начал говорить?» — это был один из множества вопросов во множестве анкет, один из тех разрозненных фактов, которые профессиональные медики засчитывали как признаки. Врачи всегда смотрели на Рози со снисходительной усмешкой, когда она добиралась до момента «заговорил-в-девять-месяцев». И тогда она была вынуждена снова вести этот разговор.

— Малыши действительно начинают лепетать месяцев в шесть или даже раньше, мамочка, — говорили врачи. Лишь немногие называли Пенна папочкой, но она всегда была мамочкой. Должно быть, этому учат в ординатуре, если идешь в педиатры, но никто за все годы ее учебы ни разу не говорил, что она должна называть мать пациента мамочкой. Если бы кто-то это сделал, она объяснила бы, что подтекст данного обращения следующий: «ты знаешь о своем ребенке меньше, чем я, ибо я дипломированный специалист, а еще потому что ты, как любая женщина, немного истеричка», — и он оскорбителен, неверен и попросту позорен для врача.

Они всегда продолжали так:

— Лепет — важный первый шаг, безусловно, но это не то, что мы имеем в виду под понятием «речь». «Ма» и «па» не считаются.

— Колбаса, — отвечала Рози.

— Нет же, боюсь, это все же не так, — качали головами доктора.

В лингвистически формирующие недели жизни Клода мясо было источником великого раздора в семействе. Ригель отказывался есть что бы то ни было, кроме колбасных изделий. Он требовал колбасу на завтрак и обед, ростбиф на ужин и десерт, салями на перекус. Он приходил домой из детского сада с рисунками, на которых сияли радуги из солонины. Все его грузовички и космические корабли доставляли ветчину. Чтобы сбалансировать перекос, Орион не ел ничего, кроме моркови и продуктов в форме моркови, и хотя родители радовались наличию доступных вариантов продуктов в виде вегетарианских хот-догов и батончиков гранолы с заостренными кончиками, новый порядок был нежизнеспособен. Его плюс, объяснял Пенн врачам, заключался в том, что девятимесячный малыш говорит слово «колбаса», и это замечательно, но иногда даже замечательное терялось в пылу сражений. Позиция Рози состояла в основном в следующем: нормальное состояние детей и близко не похоже на нормальность. Из-за чего труднее распознать отклонения, когда они случаются.

Клод произнес слово «колбаса» в девять месяцев, заговорил полными предложениями еще до первого дня рождения.

— У него есть старший брат? — спрашивали врачи.

— О да! — кивал Пенн.

И этим ответом те, похоже, удовлетворялись.

Однако Клод был вундеркиндом и в других вещах. Он пополз в шесть месяцев. В девять пошел. В тот год, когда ему исполнилось три, сочинил и проиллюстрировал детективную историю, в которой щенок и панда, став напарниками, раскрывали преступления. Приготовил именинный торт — трехъярусный, а не какой-нибудь — для Ригеля и Ориона — без посторонней помощи, не считая момента включения духовки. Говорил, что, когда вырастет, хочет быть поваром. Еще говорил, что, когда вырастет, хочет быть кошкой. Поваром, кошкой, ветеринаром, динозавром, поездом, фермером, магнитофоном, ученым, рожком мороженого, бейсболистом или, может быть, изобретателем нового продукта, который будет иметь вкус шоколадного мороженого, но останется питательным настолько, чтобы мама одобрила это блюдо для завтрака. Когда вырастет, говорил он, хочет быть девочкой.

— Ладно, — ответил на это Пенн в первый раз, как приходилось отвечать на все остальное, включая рожок мороженого. — Отличная идея.

Рози сказала:

— Когда вырастешь, сможешь стать кем захочешь, малыш. Кем угодно.

Она, разумеется, намеревалась его подбодрить. Эти слова задумывались как заверение, что она верит в своего маленького сына, что его будущее безгранично, потому что он умный, талантливый, вдумчивый и трудолюбивый; что он, короче говоря, сможет заниматься всем, чем только захочет. По ее прикидкам, к тому времени, как он к этому будущему придет, ему перехочется быть кошкой, или поездом, или рожком мороженого, так что неспособность достичь этих целей уже не будет его расстраивать. Вот что она имела в виду.

Каким бы замечательным Клод ни был, ему, однако, было всего три года.

— Мама?

— Да, золотко?

— Когда я вырасту и стану девочкой, я начну все с начала?

— Начнешь с начала — что?

— Начну с того, что стану младенцем.

— Что ты имеешь в виду, золотко?

— Мне придется начинать быть девочкой с самого начала и снова расти? Или я буду девочкой того же возраста, какого буду я, когда вырасту и смогу стать девочкой?

— Что-то я не поняла, — призналась Рози.

— Я хочу быть маленькой девочкой, когда вырасту, но, когда я вырасту, я больше не буду маленьким.

— А-а-а, понимаю, — но она не понимала. — Я думаю, ты вряд ли захочешь быть маленькой девочкой, когда вырастешь. И не думаю, что захочешь быть поездом, или кошкой, или рожком мороженого.

— Потому что это глупо, — заявил Клод.

— Вместо этого ты, наверное, захочешь получить работу. Может, это будет работа фермера или ученого. Или что-то такое, о чем ты пока не думал. Это нормально. У тебя еще много времени, чтобы решить.

— А есть девочки-фермеры и девочки-ученые? — спросил Клод.

— Конечно, — заверила его Рози. — Я, например, девочка-ученый.

— Ну, тогда я тоже хочу, — решительно заявил Клод. — Быть девочкой-ученым. Можно мне фруктовый лед?

— Конечно, — кивнула Рози.

Потом… тем же вечером, или на той же неделе, или в том же месяце? — ни Пенн, ни Рози не могли вспомнить, когда их спрашивали, снова и снова в течение многих лет, насколько упорным он был, насколько последовательным, насколько уверенным, — Рози посреди ночи распахнула глаза и обнаружила, что сын стоит рядом с ее кроватью.

— Привет, мама.

— Золотко! Ты меня напугал.

— Когда я буду девочкой-ученым, я смогу ходить на работу в платье?

Она заставила глаза сфокусироваться на часах — и пожалела об этом.

— Сейчас три часа четыре минуты, Клод.

— Да.

— Ночи.

— Конечно.

— Думаю, ты будешь ходить на работу в лабораторном халате.

— Это как мой плащик?

— Да, но обычно он белый. И без водоотталкивающей пропитки. И без капюшона.

— Ладно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

И Рози уснула. Когда она спустилась к завтраку, Пенн сообщил:

— Клод желает знать, сможет ли надевать платье под лабораторный халат, когда будет девочкой-ученым.

— Я не против. — Рози, еще не принявшая дозу кофе, со слипающимися глазами, силилась не задремать.

— Я спросил, почему он хочет быть девочкой-ученым, а не просто ученым.

— И что он сказал?

— Чтобы можно было надевать платье под лабораторный халат.

В ноябре был день рождения Бена. Впоследствии, когда оказалось, что Пенну и Рози придется вести для врачей сфокусированную, наполненную подробностями хронику жизни, которую они вели скорее с подходом «на-грани-фола/на-автопилоте/на-честном-слове», они были благодарны за формирующие моменты, которые совпадали с днями рождения или праздниками, поскольку так можно было вспомнить, когда что случилось. Клод хотел испечь еще один торт, но Бену хотелось пирогов с тыквой и пеканом, которые он видел на всех оформленных к Благодарению витринах продуктовых магазинов, а кулинарные навыки брата пока не развились до пирогов. Тогда Клод сочинил для брата мюзикл, назначив на главные роли остальных братьев. Если сюжет и получился несколько туманным — в нем участвовали принцесса, крестьянин и (по какой причине, Пенн с Рози так и не сумели разобраться) две тучки с туалетными ершиками — то общее настроение было милым, а магнитофонная музыка — очень трогательной.

— Клод сам изготовил платье для принцессы, — говорила Рози. — Это было одно из моих старых — у нас есть мешок нарядов, с которыми играют дети, — но он нашил на него ленты, блестки и накидку, спадающую с плеч.

— У нас только сыновья, — всегда добавлял Пенн. — Кто-то должен был играть девочку в сценках и играх. Подумаешь, большое дело!

— Пока не наступило следующее утро, — подхватывала Рози. — Он все выходные проходил в платье, готовясь к выступлению. Говорил, что у него костюмные репетиции. После представления он его не снял, но и Орион не соглашался расстаться со своим костюмом тучки. Наряжаться — это весело. Клод даже в постель отправился в платье. На следующее утро я просила его снять платье перед тем, как идти в садик, и он ни в какую не хотел этого делать.

Рози приуменьшала. Он не просто не хотел этого делать. Это было единственной предсказуемой особенностью того утра: оно должно было точно вписаться в отведенный для него промежуток времени, а этого даже близко не случилось. Когда в шесть утра Рози проснулась, Клод был уже на ногах, сам сделал себе хлопья с молоком и смотрел «Улицу Сезам» в своем весьма помятом платьице.

— Переоденься в одежду для садика, — сказала она, на ходу целуя его в макушку. Пенн готовил завтраки. Она готовила обеды. — Клод, — крикнула она в сторону дивана, заклеивая пятый пакет с мини-крендельками, — переоденься в одежду для садика, пожалуйста!

Пенн сварил кофе, слава богу, а Рози разгрузила посудомоечную машину.

— Клод, золотко, — окликнула она, раскладывая складной табурет, чтобы дотянуться до полки, на которой обитали банки с вареньем, — одежда для садика!

Она поднялась на второй этаж, чтобы разбудить остальных. Ру принял душ. Бен принял душ. Ригель и Орион скандалили, не желая принимать душ, пока Рози не решила, что лучше горячая вода, чем чистые дети, и не разрешила близнецам отправляться в школу немытыми.

— Клод! Сейчас же! — настаивала она.

Пенн вынул чистую одежду из сушилки. Рози собрала принадлежности для внешкольных занятий, потом снова поднялась наверх, чтобы самой принять душ и одеться.

— Клод, — крикнула она вниз, — мы выходим из дома, как только я спущусь!

В 7:59 она была внизу, одетая, собранная и совершенно довольная собой, готовая подбросить детей, от Ру до Ориона, на автобусную остановку, а Клода в детский сад и вовремя успеть на работу — ни минутой позже 8:29.

Клод сидел на диване в платье.

— Клод! — завопила она. — Почему ты не одет для садика?!

— Я одет для садика.

— Ты до сих пор в платье!

— Я пойду в нем в садик.

— Клод, милый, сегодня утром у нас нет времени препираться. Мальчики опоздают на автобус. Иди переоденься.

— Нет.

— Я сказала, иди переоденься!

— Нет.

— Клод, — вмешался Пенн, — мама велела тебе приготовиться к садику.

— Несколько раз, — подчеркнула Рози.

— Ты не можешь говорить ей «нет».

— Нет, — сказал Клод.

— Клод. Я больше не буду тебя просить. Иди сними платье. И. Оденься. Для. Садика.

Тот залез на диван, встал, вытянул за спиной сжатые кулачки, точно разгонные двигатели, и завопил во весь свой тоненький голосок:

— Я одет для садика! — а потом бросился на ковер и зарыдал.

Рози и Пенн коротко переговорили одними взглядами. Пенн пошел сменить халат на джинсы, чтобы отвезти детей в школу. Рози села на пол рядом с рыдающим Клодом и погладила его по спине.

— Клод. Золотко. Пора ехать в садик. Ты хорошо себя чувствуешь? Разве ты не хочешь увидеть миз Даниэль и миз Терезу? Разве не хочешь увидеться с Джози, Тайей, Пиа и Эннли?

— Я должен быть в платье.

— Радость моя, в этом платье нельзя идти в школу.

— Почему? Джози ходит в садик в платье. Тая, и Пиа, и Эннли ходят в школу в платьях.

— Ты поэтому хочешь носить платье? Потому что все твои подружки ходят в платьях?

— Наверное, — предположил Клод. — И в колготках.

— Ну… Обычно мальчики не ходят в школу в платьях, — осторожно признала Рози. — И в колготках тоже.

— Я — не обычно, — заявил Клод. Это, вспоминала потом Рози, было так уже тогда.

— Мне кажется, это платье длинновато для садика, — она попробовала ступить на другой путь. — «Чайная длина» чуточку слишком официальна для такого случая.

— Что такое «чайная длина»?

— Это означает, что платье доходит тебе до щиколоток. Из-за этого трудно бегать по площадке. Разве подружки не носят коротенькие платья, чтобы можно было играть?

— Но оно у меня единственное, — прошептал Клод. — Я не знал, что оно слишком официальное.

— И ты проходил в этом платье все выходные. Оно грязное.

— Нет, не грязное. — Клод все еще хлюпал носом, продолжая буравить взглядом пол.

— Леди не носят мятые грязные платья.

— Правда?

— Да, они носят чистые и выглаженные.

— Все леди?

— Ну, настоящие, — уточнила Рози. Она, конечно, говорила не совсем искренне — и была заранее обессилена предстоящим долгим днем, — но эти слова навязчиво преследовали ее до самого вечера.

— О, — вздохнул Клод. — Ладно, — и посеменил в комнату, чтобы переодеться в толстовку и джинсы.

Но в машине с заднего сиденья раздался тонкий голосок:

— Мама!

— Да, малыш?

— Мне нужно другое платье. Короткое, неофициальное, для садика.

— Хорошо, милый. Мы можем поговорить об этом, когда вернешься домой.

— Спасибо, мама!

— Пожалуйста, золотко.

— И — мама?

— Да, малыш?

— Ты научишь меня пользоваться стиралкой, сушилкой и гладить?

— Это папина работа, — сказала Рози.

— Нет, моя, — возразил Клод. — Для нового платья. Ведь настоящие леди носят чистые выглаженные платья.

— Разве вы тогда не поняли? — спрашивали потом врачи. Разве вы не слушали?

В тот вечер, когда пришла пора укладываться спать, Клод забеспокоился:

— Папа, это не слишком официально для постели?

Пенн, уламывавший Ориона почистить и дальние зубы тоже, поднял глаза. На Клоде была ночная сорочка Рози, лавандовая с кружевом по воротнику и подолу. Рози она доходила как раз до нижней границы трусиков, а это означало, что каждый раз, когда она тянулась за чем-нибудь, или двигалась слишком быстро, или перекатывалась в постели, сорочка выдавала все прелести — как минимум позволяла заметить их. На сыне она заканчивалась как раз над щиколотками.

— Это «чайная длина», — добавил Клод с обеспокоенным видом.

— Не думаю, что есть какой-то дресс-код для сна, — ответил Пенн. — Я не стал бы по этому поводу беспокоиться. Орион, друг мой, моляры — тоже зубы.

На Орионе была пижама на размер меньше, чем надо, зеленая со штрипками, которые были срезаны, чтобы как можно больше напоминать Невероятного Халка. Ригель пронесся мимо ванной в чем мать родила.

— Мальчики, — позвал Пенн. — Сегодня понедельник. Комната Ру, — и из всех уголков дома — а казалось, что со всех уголков света, — голые, полуголые и странно одетые мальчишки в прыжке посыпались на кровать Ру и сели спинами к стене, плечами прижавшись друг к другу, примащивая коленки и локти там, где не положено быть коленкам и локтям, слоями, точно лазанья.

— Убери свою голую задницу с моей подушки! — крикнул Ру Ригелю.

— Не говори «задница», Ру, — сказал Пенн.

— Но она же на моей подушке, — возмутился тот. — А я туда голову кладу.

— Убери свою голую задницу с его подушки, Ригель, — сказал Пенн. Тот проволокся всей задницей по кровати, как Юпитер по ковру, отчего стало только хуже, зато Ру успокоился.

— У тебя волосы воняют бананами, — пожаловался Бен Клоду.

— Это шампунь «Без слез», — объяснил младший.

— Да ты просто глаза закрывай, — посоветовал Бен. — Тогда сможешь мыться шампунем для больших мальчиков и не вонять бананами.

— Я не хочу быть большим мальчиком, — заявил Клод.

— А я не хочу во время сказки нюхать бананы, — парировал Бен.

— Банановый Халк наносит удар! — Орион выпрыгнул со своего места в середине и принялся, не разбирая, лупить братьев подушкой Ру.

— Фу, она воняет Ригелевой задницей! — поморщился Ру.

— Моя задница великолепна, — похвастался тот.

— Не говори «задница», — сказал Пенн.

— Банановый Халк наносит удар! — завопил Орион.

— Хватит! — заорал Пенн, что было сигналом заткнуть рты большими пальцами, вытянуть одеяла из-под братьев и успокоиться. Пенн не уставал удивляться — вечер за вечером, год за годом, — что все они оставались охочи до сказок на ночь, даже теперь, когда Бену было одиннадцать, а Ру двенадцать, уже почти подростки — даже теперь, когда все до единого умели читать сами. Тем не менее все как один с радостью откладывали в сторону книжки, чтобы послушать продолжение — настоящее продолжение — приключений Грюмвальда и его собственного неутомимого рассказчика в сияющих доспехах. И не просто с радостью. С надеждой. Что, как думал Пенн, в конце концов и составляет смысл рассказывания историй.

— На чем я остановился?

— Грюмвальд воспользовался листьями папоротника, чтобы изловить ночных фей, которые каждую ночь прилетали к его окну…

— И светились зелеными, и голубыми, и розовыми огоньками, как та неоновая вывеска в пиццерии, где в тот раз стошнило Ориона…

— Потому что ему нужны были неоновые волоски ночных фей, чтобы приготовить зелье для ведьмы…

— Которая вся из себя такая: «Грюмвальд! Мне нужны эти волоски! Если ты не добудешь их для меня, я наложу на тебя заклятье!»

— Но листья папоротника все время рвались, и ночные феи все время ускользали, несмотря на то что он обещал не навредить им и что ему просто нужно слегка их подстричь…

— Что им не повредило бы в любом случае, потому что они были типа как волосатые феи, но те не желали слушать…

— И Грюм все думал, как бы заставить их остаться…

— Задержаться…

— Не разбежаться…

— И все остальное в рифму.

— Да, и все остальное.

Греческий хор сыновей. Неудивительно, что это был лучший момент его дня. Если не считать…

— А можно сегодня про девочку? — перебил Клод.

— Вместо ночных фей? — спросил Пенн.

— Вместо Грюмвальда, — объяснил Клод. — Мне надоел принц. Я хочу принцессу.

— Грюмвальдию? — уточнил Пенн.

— Да! Грюмвальдию! — обрадовался Клод.

— Грюмвальдия — это как озеро в Вермонте. — Ру там никогда не был, но все равно был совершенно прав.

— Принцессы скучные, — заныл Ригель.

— Все девчонки в сказках — потеряшки, — заявил Ру.

— Неправда, — возразил Клод.

— Нет, правда! Они вечно сами теряются и всё теряют. Девчонки в волшебных сказках вечно что-нибудь да посеют.

— Не-а! — замотал головой Клод.

— Да-а! Они теряют то тропинку в лесу, то туфельку на лестнице, то собственные волосы, хоть и сидят в башне без дверей, а волосы буквально растут у них из головы.

— Или голос, — ввернул Бен. — Или свободу, или родителей, или собственное имя. Или свою идентичность. Типа она больше не может быть русалкой.

— Или теряют способность бодрствовать, — добил Ру. — А потом просто спят, и спят, и спят. Ску-у-ука!

Клод начал всхлипывать:

— Принцессы способны на великие дела! Принцесса может быть лучше Грюмвальда. Ей не обязательно спать или терять туфли.

Эмоции мальчиков, похоже, поровну разделились на предчувствие неприятностей из-за того, что они расстроили младшего братишку, и тревогу из-за того, что столько времени, отведенного на сказку, уже прошло, и осталось-то всего ничего, а до сих пор никакой истории так и не рассказано. Тревога из-за возможных неприятностей и нетерпение были, вообще говоря, их преобладающими эмоциями всегда. Ну, может быть, и не тревога. Скорее огорчение из-за того, что они уже впутались в одни неприятности, и нетерпеливое стремление впутаться в следующие.

— Это несправедливо, — ныл Клод. — У нас никогда не бывает принцессы.

— Это несправедливо, — ныли Ригель с Орионом. — Мы так и не узнаем, что случилось с ночными феями.

— Это несправедливо, — добавил Клод. — Они всегда настаивают на своем, потому что их двое.

— Хватит! — снова рявкнул Пенн. — Мы можем сделать и то, и другое одновременно.

— Разве? — Бен явно сомневался.

— Да, потому что… вы знаете, чтó было у этих ночных фей, поймать которых Грюмвальда заставляла ведьма? У них была предводительница, которую звали Принцесса Грюмвальдия.

— Стефани, — поправил его Клод.

— Принцесса Грюмвальдия Стефани, — послушно исправился Пенн.

— А во что она была одета? — спросил Клод.

— Она была одета в лавандовую ночную сорочку, но коротенькую, не «чайной длины», чтобы ноги оставались открыты и было легче и быстрее летать. И она считала Грюмвальда большим младенцем, потому что он так ныл из-за того, что ему приходится править своим маленьким королевством и в то же время учить алгебру, а это казалось ужасно трудным делом. У него было полно работы в ученическом самоуправлении, потому что секретарь ушел со своего поста после того, как казначей пригласил общественного координатора на школьный бал. Принцесса Стефани, которая была ночной феей, естественно, не училась в средней школе, но ее королевство было намного, намного обширнее, чем у Грюмвальда. Его королевство тянулось от северной лесной развилки до горизонта восточного моря. А ее королевство… ну, Стефани правила ночным небом.

— Все-ем?! — Клод был впечатлен.

— Не совсем…

— Вот видишь! — Ригель и Орион: капитаны команды Грюмвальда.

— Только звездами.

— Ого! — Клод прижался к Пенну: своего рода «спасибо».

— Это было работой принцессы Стефани — начальствовать над ночными феями, а работой ночных фей было управлять звездами.

— Что-то начинает напоминать реалити-шоу, — заметил Ру.

— Ну, ты же не думал, что небеса просто сами собой управляют, верно? Ты не думал, что все ночные феи всю жизнь только тем и занимаются, что дразнят беднягу Грюмвальда? Они должны были контролировать, чтобы звезды выходили на небо вовремя, сверкали подобающим образом, умеряли свой блеск во время полнолуния, чтобы луна не злилась и не обижалась, и падали как раз тогда, когда на небо смотрят люди, загадывающие желания. Это была нервная работенка — намного более нервная, чем у президента школьного совета или даже принца, — ведь на свете много-много звезд, и Стефани отвечала не только за то, чтобы они вели себя подобающим образом, но и за то, чтобы они были счастливы.

— А как сделать так, чтобы звезды были счастливы? — прошептал Клод.

— Ну, именно так, — ответил Пенн. — Это была большая работа. Большая, очень большая. Стефани и другие ночные феи начинали ее каждый вечер в сумерках, и часто у них уходило все время почти до самого рассвета, чтобы все привести в порядок. «Ну-ка, гляди веселей, Сириус! Пожалуйста, чуть больше света, Центавр. Как ты себя чувствуешь, Росс-428? Мы можем что-нибудь сделать, чтобы тебе было удобнее?» В общем, к рассвету Принцесса Грюмвальдия была обессилена и готова ложиться спать. Так же, как и все вы.

Бен и Ру ушли доделывать уроки, а младшие уже клевали носом, Клод и вовсе почти спал. Он пошевелился, когда Пенн переносил его в его собственную постель, и спросил:

— А можно мне тоже не спать до рассвета, папа? Помогать со звездами?

— Конечно, золотко.

За те пару секунд, что Пенн налаживал ночник, Клод уже крепко уснул, и лавандовая ночная сорочка скаталась в валик у него на поясе — в общем, не такой уж она была и чайной длины.

В отсутствие обычной ночной сорочки Рози в ту ночь легла спать в Пенновой рубашке на пуговицах, которая, как и сорочка Принцессы Стефани, была достаточно коротка, чтобы ноги были свободны для стремительного полета. И так же, как у двух пятых ее сыновей, под этой рубашкой на ней ничего не было.

В то время как Рози ломала голову над вопросом, как отговорить его от платья, Клод нечаянно, пребывая в печали, выплеснул на подол дохлую рыбку. Искупавшись в купели слез, соплей и разочарования, ему пришлось снять платье и удовлетвориться старой красной сумочкой из лакированной кожи, принадлежавшей Кармело, которую Рози согласилась дать в качестве компромисса, понадеявшись, что сын сможет успешно выдать ее за не самый удачный на свете ланч-бокс. Она положила сэндвич с арахисовым маслом и джемом, банан, брецели и — как особое лакомство в честь первого учебного дня — печенье с шоколадными кусочками (присовокупив записку) в эту сумочку, чтобы придать ей сходство с ланч-боксом. Детский сад у Клода был с полным днем — шесть часов сидеть тихо, следовать правилам, быть вдали от дома, где его любили — все — больше всего на свете. Бен и Ру отбыли на первый день занятий в средней школе. Орион спустился к завтраку с наклейкой с изображением глазного яблока между бровей, и, когда Рози начала расспрашивать, зачем это ему понадобилось, подмигнул одним из двух других глаз. Так что сумочка Клода была всего лишь седьмой или восьмой по счету из числа забот мамы тем утром.

Но когда она в конце дня приехала в школу[4], младшего сына нигде не было видно, а Орион с Ригелем вылетели наружу со звонком, крича: «У Клода неприятности, у Клода неприятности». Потом распахнулась дверь детского сада, высыпая в подставленные с готовностью объятия родителей крохотных детишек, всех, за исключением Клода, которого новая учительница удерживала рядом, положив ему на макушку руку — как казалось со стороны — весьма твердую.

— Миссис Адамс?

Воспитательницу детского сада звали Бекки Эпплтон. Во время родительского собрания она просила родителей называть ее Бекки, но Рози просто не смогла себя заставить. Прежде всего Бекки — это имя для ребенка, а не человека, на которого она оставляла заботу о благополучии и воспитании маленького сына. И хотя на вид воспитательнице и впрямь было лет четырнадцать, Рози все равно считала, что ей должно хватать достоинства представляться Ребеккой. Но в основном дело было в том, что учебные классы детского сада всегда заставляли ее саму чувствовать себя скорее ребенком, чем матерью пятерых детей. Она помнила первый день в детском саду с отчетливостью, которая, право, должна была за эти годы потускнеть. Она уже проходила через все это четырежды, но ощущение по-прежнему оставалось таким же странным. Крохотные столы и стулья, ведерки с пока еще остро заточенными карандашами и мелками, запах нового ластика — все это вызывало у Рози желание сесть и учить алфавит, а не звать учительницу на «ты» и по-простецки, одним уменьшительным именем.

— Вы миссис Адамс? Мать Клода?

— На самом деле, Уолш, — Рози решила на какое-то время не заострять внимание на том факте, что ее следует называть «миз»[5], а не «миссис», и даже «доктор», а не «миз».

— У Клода был отличный первый день, миссис Уолш, — сладкий тон Бекки противоречил мрачному выражению лица Клода. — Но за обедом возникла проблема. В школе не разрешено арахисовое масло, поэтому ему пришлось сидеть и обедать за своим столом в классе в одиночестве.

— Я прочитала буклет с правилами детского сада от корки до корки, — сказала на это Рози. — Там нет ни слова о том, что нельзя приносить в школу арахис.

— Ой, да мы просто уверены, что люди и так в курсе. Наверное, забываем, что не все проявляют осознанность в связи с тем, что сейчас у детей массово растет аллергия на арахис. В общем, никаких орехов.

— Клод — мой пятый ребенок в этой школе. Тот сэндвич, который я сделала ему сегодня, был, наверное, восьмисотым или девятисотым сэндвичем с арахисовым маслом и джемом, который мои дети взяли с собой в эту школу. Это что, новое правило?

— Мы не проверяем их сэндвичи, — объяснила мисс Эпплтон. — Это вопрос доброжелательности и уважения. Внимания к другим. Золотое правило.

— Система доверия под девизом «никакого арахиса»?

— Именно. Мы бы и не узнали, что у Клода запрещенный сэндвич, если бы он не хвастался новым друзьям рассказами о леди, у которых на обед фингер-сэндвичи[6] обычно с огурцом, но в его случае это арахисовое масло, потому что от огурцов хлеб становится мокрым, если не съесть сразу.

— Верно.

И Рози задумалась — в то время смутно, потом более предметно, — что именно было здесь проблемой: арахисовое масло или сумочка из лакированной кожи, в которой оно было принесено. Или рассказ о леди, которые обедают.

— У кого-нибудь в группе Клода есть аллергия на арахис?

— Это профилактическое правило.

— А то, что он ест свой сэндвич в классе, защищает предположительно страдающих аллергией на арахис лучше, чем когда он ест его в столовой?

— Ну… — мисс Эпплтон сделала вид, что не решается донести до нее следующую мысль, — я пропустила собственный перерыв, чтобы присмотреть за ним, пока он ел. Я смогла позаботиться, чтобы он ни к чему не прикасался.

— Идем домой, малыш, — сказала Рози.

— Пока-пока, Клод, — пропела мисс Эпплтон. — Рада была с тобой познакомиться. Мы весело проведем этот год.

Он так и не поднял глаз.

— Ах да, еще одно, миссис Адамс-я-имела-в-виду-Уолш. Мы обычно не приветствуем в школе аксессуары, особенно в этом возрасте.

— Аксессуары?

— Бижутерию, украшения для волос, блестящие блузы. Сумочки.

— Блестящие блузы?

— Все, что отвлекает. Мы хотим, чтобы учащиеся могли сосредоточиться во время занятий.

— Конечно, но…

— Если они ерзают и вертятся, им трудно учиться.

— А что, Клод вертелся?

— Нет. Он — нет. Но других детей его сумка отвлекала.

— Он делал с ней что-то отвлекающее?

— Уже само присутствие сумки было отвлекающим.

— Как арахис?

— Что вы имеете в виду?

— Вы профилактически исключаете сумочки и арахис, — пояснила Рози.

Мисс Эпплтон вспыхнула с головы до пят.

— Профилактически? Это как… — следующее слово она произнесла шепотом, — презервативы?

— Профилактически — это как предварительные и защитные меры. Принятые заранее, если угодно.

— Э-э, конечно.

— Это означает, что вы запрещаете арахис и сумочки просто на тот случай, если они вдруг создадут проблемы, хотя пока никаких проблем не создавали, и вопреки тому факту, что делать это — значит нарушать права и мешать благополучию ваших учеников, таких же граждан.

— Та-ак, полагаю, мы можем надеяться, что вы просто будете готовить на обед что-то другое? И мы на самом деле думаем, что мальчикам… э-э, детям не так уж нужны дамские сумочки. В школе.

— Это не дамская сумочка, — перебил Клод. Рози с облегчением услышала его голос. — Это сумка для ланча.

— Идем, золотко, — сказала она. — День был долгим. Пора домой.

Ригель и Орион ждали на детской площадке. Орион висел вверх тормашками на «лазалках» для малышей, подметая волосами землю, а лицо его напоминало цветом клубнику, Ригель забирался на горку по гладкой стороне, а потом съезжал на заднице по ступенькам. Они направились к машине, потом домой, чтобы узнать, удачнее ли прошел день Ру и Бена в средней школе. Десятилетний Орион приобнял за плечи младшего брата.

— В детском саду нелегко, парень. Но мы все равно тебя любим.

— Ага, мы любим тебя, — повторил Ригель, — и твою дамскую сумочку.

— Это сумка для ланча.

— И твою сумку для ланча.

В общем, Клод переодевался, родители тревожились и чаще стирали, и пара месяцев детского сада прошла без инцидентов. Теперь, когда все пятеро детей ходили в школу, Рози брала больше дневных смен в больнице, меньше работала по ночам. Пенн выливал новые слова ЧР на страницы. Они не всегда были хороши, но появлялись, и это было уже кое-что. Холодало. Уличный воздух пах снегом, дом — огнем в камине и супами на плите. Временное затишье, пока все замерзало, пристывало к месту.

На Хеллоуин Ру хотел быть пиратом, что было достаточно просто осуществить, а Бен хотел быть Ру, что было еще проще, а Ригель с Орионом хотели быть сиамскими близнецами, которыми они и так были практически постоянно. Все ждали, что Клод скажет, что хочет быть принцессой, или русалочкой, или Мисс Пигги. Но он не мог решить, кем хочет быть. И этой темы хватило на беседы за завтраком на много холодных недель подряд.

— Все остальные в садике были тыковками, — заметила Рози. У них уже пару лет как кончились переходившие по наследству к следующему по старшинству брату костюмы — или, по крайней мере, идеи: сами костюмы частенько не доживали даже до конца праздника. — Из тебя получилась бы прехорошенькая тыковка.

— Я мог бы связать стебель, — предложил Ригель, — или лист, но для оранжевой части потребовалась бы целая вечность.

— Я мог бы сделать тебя полисменом, — сказал Орион. — Или пожарменом. Или мореманом. У меня есть все необходимое для этих костюмов.

— Сотрудницей полиции, — поправила Рози. — Пожарной. Рыба… той, кто ловит рыбу? Удильщицей? Как это вообще называется?

— Девчонки не ловят рыбу, — сказал Ру.

— Ловят, да еще как, — не согласился отец.

— Не для заработка, — возразил Ру. — А Клод — мужчина. Так что, если бы он был сотрудником полиции, он был бы полисменом.

— Клод — мальчик, а не мужчина.

— Полисмальчик, — сказал Орион. — Пожармальчик. РЫБОМАЛЬЧИК!

— Почему бы ему просто не одеться девочкой? — выговорил Ру с таким видом, будто брата с ним рядом нет. — Это было бы легко. Он все равно каждый день это делает.

— Хочешь быть девочкой на Хеллоуин, Клод? — Рози изо всех сил старалась говорить абсолютно нейтральным тоном. Если он когда-нибудь и наденет платье в садик, то Хеллоуин — самое подходящее время. Может быть, это и неплохая идея.

— Девочка — это не костюм, — здраво заметил Клод. А потом: — Я хочу быть Грюмвальдом.

— Грюмвальдом? — переспросил Пенн.

— Да. Грюмвальдом.

— Ты не можешь быть Грюмвальдом.

— Почему?

— Грюмвальд никак не выглядит. Грюмвальд — это просто история, которую мы придумали. Во плоти Грюмвальд не существует.

— В чем не существует? — Клод по-прежнему был весьма развит для своих лет, но этих лет было всего пять.

— Грюмвальд не существует нигде, только у нас в голове, — перефразировал Пенн.

— Вот и хорошо, — одобрил Орион. — Тем легче сделать костюм.

— Мне не нужна помощь, — заявил Клод. — Я сам его сделаю. Как он выглядит, папочка? У тебя в голове?

— Он похож на тебя, — ответил Пенн.

— Почему это на него? — возмутился Ру.

— Ну, когда-то он был похож на тебя, — пояснил Пенн. — На каждого из вас. На самом деле он похож на вас всех.

Утро Хеллоуина было первым за несколько месяцев, когда Клод спустился со второго этажа не в платье. Он был в джинсах, серой футболке и короне, которую вырезал из красного поделочного картона. В первую секунду Рози его не узнала. Так давно он не спускался к завтраку, выглядя, как ее маленький сын.

— Ар-р-р, это не костюм! — Ру приподнял повязку на глаз, которую связал для него Ригель в технике «рис», чтобы пристальнее посмотреть на младшенького братца.

— Нет, костюм.

— Ты просто одет как ты.

— Только без девчачьего наряда, — дополнил Бен.

— Клод как Клод вместо Клодетты — это не костюм, — гнул свое Ру.

— Папа сказал, Грюмвальд похож на меня, — возразил тот.

— Никто не даст тебе конфет, если не будет костюма, — заявил Ригель. Пенн подозревал, что это не совсем правда, но все же его заботило (примерно под семнадцатым номером) то, что Клод будет чувствовать себя ущемленным в школе, когда все остальные будут разряжены в пух и прах.

— Это еще не всё, — сказал Клод.

— А где остальное? — спросил Орион.

— Это сюрприз.

— Ну, давай уже! — хором воскликнули все.

Клод ухмыльнулся. Громко топая, унесся на второй этаж, громко топая, вернулся вниз. В руках он держал вырезанную из картона фигуру — она была на фут, а то и больше, выше его самого — грубо сделанную, но узнаваемо человеческую: круглая голова на округлых плечах без шеи, переходящая в слишком длинные, неровные руки с крохотными ладошками — похоже, Клод обвел на бумаге собственные руки, а потом вырезал их, — и туловище, которое крепилось к толстым ногам с торчащими в разные стороны ступнями, все пальцы которых были уложены стопкой друг на друга, как если смотреть сверху вниз, и вся фигура с ног до головы была оклеена алюминиевой фольгой. В качестве рта была прорезана дырка с подклеенным под ней воздушным шариком. Тот был облеплен словами, которые Клод, должно быть, вырезал из магазинных каталогов, поскольку в число надписей входили «есть в размерах S, M, L и XL», и «закажите до 21 декабря, чтобы получить гарантированную доставку до Рождества!», и «варианты на выбор — медовая лаванда, луговой шалфей, тыква-апельсин или вересковый деним», и «теперь с технологией защиты от протечек!».

— Это что за хрень такая? — вопросил Ру.

— Ру! — воскликнули Рози и Пенн вместе, хотя вопрос нельзя было назвать необоснованным.

Клод прислонил вырезанную фигуру к кухонной стене и встал на цыпочки, чтобы заглянуть в ее рот минуя шарик, и тут Пенна озарило, точно внезапно вышедшим из-за туч солнцем: принц Грюмвальд заглядывает в рыцарский доспех рядом со своей спальней, чтобы выпустить из него бесконечную историю, безостановочные слова, неуемный нарратив шопинга по каталогам. Его глаза тут же защипало от слез. Это был самый прекрасный хеллоуинский костюм в его жизни.

— Гейская хрень, — заявил Ру.

— Ру!

— Жуть какая! — хором сказали Ригель с Орионом.

— Так ведь Хеллоуин, — пожал плечами Клод.

— Верно, — согласились они.

— Как ты будешь держать и эту штуку, и конфеты? — спросил Ру.

Клод широко улыбнулся, предъявил полую пластиковую тыкву, тоже покрытую алюминиевой фольгой, и подвесил ее на крючок, приклеенный скотчем к оборотной стороне правой руки рыцаря.

— Никто не поймет, кем ты собираешься быть, — предостерег Бен.

— А никто и так не понимает, — парировал Клод.

Утром в школе был праздник; потом торжественный парад по улицам, чтобы все родители, бабушки и дедушки могли стоять на тротуарах, дрожать от холода и делать снимки; потом танцы, версия которых для начальной школы заключалась в том, что все переминались с ноги на ногу на асфальте, попивая горячий сидр, поедая брауни в форме летучих мышей и тыквенные батончики под «Пляску Монстров» Бобби Пикетта. Каким образом она дожила до сегодняшнего дня, у Пенна в голове не укладывалось. У Ру и Бена были собственные хеллоуинские танцы, пугающе взрослого толка, в средней школе, которая внезапно показалась ему невозможно далекой. Пенн задумался, какого рода отеческий совет мог бы быть наиболее приемлемым и полезным для почти-подростковых танцев, и, наконец, решил, что лучшая помощь — не придавать этому особого значения. И все же был рад, что ему не обязательно это видеть. Вместо этого он стоял, болтал с другими родителями ребятишек из начальной школы и смотрел на младших. Ригель и Орион, втиснувшись в одну футболку размера XXL, прижатые буквально ухо к уху широченной самовязаной головной повязкой, препирались по поводу, хотят они еще сидра или не хотят. Клод был в стороне, сам по себе, под баскетбольными кольцами, топчась в медленном танце со своим фольгированным рыцарем, и облепленный надписями из каталога шарик легонько подскакивал на его макушке.

— Место встречи изменить нельзя? — промолвил голос над плечом Пенна. Дуайт Хармон. Директор.

— Боюсь, что так.

— Рози на работе?

— Хеллоуин. Серьезный день для неотложки.

— Могу представить, — фыркнул директор. — Как ваши мальчишки?

— Которые?

— Ру и Бен. Как им в средней школе?

— Пока что… — Пенн замялся. Он собирался добавить «неплохо», но не был уверен. Они с Дуайтом прошли долгий путь — в конце концов, Клод был их пятым «совместным» ребенком, и Пенн понимал, что не стоит морочить голову директору.

— Сегодня у них большие танцы?

Пенн кивнул.

— Отмазался от должности дуэньи?

— Я должен быть здесь, не так ли? — ответил Пенн.

Дуайт ухмыльнулся:

— Так вот почему ты делаешь всё новых и новых детей! Чтобы не приходилось ходить на танцы в среднюю школу? Ах ты, везучий сукин сын!

— Сам такой, — улыбнулся Пенн. Руководство округа хотело повысить Дуайта и сделать его директором средней школы, но ему нравилось на своем месте.

— Кстати, о танцах — правда, он милаха? — Директор кивнул в сторону Клода и его партнера-рыцаря. — Твой младшенький воркует со своим роботом.

— Первая любовь, — промолвил Пенн. — Разбивает сердце. Каждый раз.

— В кого он нарядился? Инженер? Изобретатель?

— Честно? — уточнил Пенн. — Ни в кого.

— Итак, гендерная дисфория, — начал мистер Тонго. — Поздравляю вас обоих! Мазаль тов![9] Как это волнующе!

Он был в больнице тем «мастером на все руки», которому Рози звонила в конце смены, когда больше не к кому было отправить пациента. Разумеется, на самом деле он не был мастером на все руки, хотя не был и врачом. Технически мистер Тонго являлся своего рода социальным-работником-терапевтом-волшебником с множеством разных дипломов. Не то чтобы как по волшебству определял диагнозы или магически исцелял. Не то чтобы умел тянуть за тайные ниточки или пресекать бумажную волокиту. Просто у него был совершенно своеобразный взгляд на вещи.

А это было как раз то, что было нужно им. Рози не считала, что с Клодом что-то не так в физическом плане. Она не думала, что с Клодом что-то не так в эмоциональном или психологическом плане. Сын уже был встревожен тем, что воспитательница и одногруппники считали его странным. И третьей с конца вещью, которой хотела Рози, — это заставить его думать, что и родители так считают. Второй — заставить его стесняться того, что он хотел носить и кем быть. Но самое последнее, чего она хотела, — проигнорировать то, что ее малыш ускользал и исчезал.

В кабинете мистера Тонго они втроем уселись на гигантские разноцветные мячи, словно пришли в кабинет физиотерапии. Тот подпрыгивал и подскакивал на собственном мяче, потирая ладони, как ребенок, которому обещали мороженое после картошки фри на ужин. Пенн был готов защищать Клода от людей, которые считали мальчиков в платьях больными. Он был готов защищаться от людей, которые считали его сына отвратительным или ненормальным. Он был готов защищать право Клода быть Клодом в любом из его многочисленных замечательных проявлений. Но не был готов к поздравлениям.

— Э-э… спасибо?..

— Да! Да! Вам обоим следовало бы гордиться.

— Следовало бы? Нам? — Пенн бросил вопросительный взгляд на Рози, но обнаружил, что она без тени сомнения улыбается мистеру Тонго.

— Конечно! Какого интересного ребенка вы воспитываете — и я вовсе не говорю, что гендерная дисфория, если выяснится, что это она, вызывается воспитанием, плохим или хорошим. Но вы наверняка прекрасно справляетесь с воспитанием, если он приходит к вам и говорит: «Мама, папа, я должен носить платье», а не прячется от стыда, — вы же понимаете, тут стыдиться нечего. И вы, так сказать, сказали «да» платью, и туфлям на каблуке, и розовому бикини. Как здорово! Я так рад за вас всех!

Рози положила руку на локоть Пенна, но не отрывала взгляда от подскакивавшего социального работника.

— Благодарю вас, мистер Тонго.

Пенн не мог представить, почему она до сих пор не зовет этого человека по имени.

— Мы тоже рады, — продолжала она. — Но эти рисунки, отсутствие друзей, тревожность, то, что он постоянно переодевается, его неспособность просто быть самим собой… Наша главная забота — его счастье, разумеется. Но не только сегодняшнее.

Потому что все было не так просто, правда? Воспитание детей — самая долгая из долгих игр. Ее детей охватило бы экстатическое счастье, если бы она заменила все ужины в следующем месяце хеллоуинскими сладостями, поглощаемыми перед телевизором, а потом позволила бы им не мыться в душе до Благодарения, но в долгосрочной перспективе можно было представить, что в таком случае они лишились бы образования, зубов и пахли бы грязными носками.

— Мы хотим, — говорила Рози, — чтобы он был счастлив и на следующей неделе, и в следующем году, и все грядущие годы тоже. Трудно разглядеть этот путь, но еще труднее увидеть, куда он ведет. Мы, разумеется, хотим, чтобы он был счастлив, чтобы ему было комфортно, но не понимаем, как лучше сделать, чтобы это случилось.

Пока Рози говорила, Пенн пытался разобраться в мистере Тонго и не нашел, за что зацепиться. Он представил, как делает его персонажем ЧР, и не смог придумать, как его описать. Мистера Тонго можно было назвать и шестидесятипятилетним с хорошо сохранившейся кожей — и тридцатипятилетним с преждевременной сединой; его дымчатая шевелюра была местами приглаженной, местами торчавшей в разные стороны. Кажется, в речи слышался то ли акцент, который Пенн не мог распознать, то ли остаточные явления какого-то старого, преодоленного дефекта; а может, он просто так разговаривал — со странной загадочной неторопливостью, одновременно приятной и тревожащей. Назовите расу или национальность, какую хотите, — Пенн вполне мог поверить, что мистер Тонго принадлежал к ней хотя бы отчасти. Он был одет в медицинскую форму — на случай, если попадется кто-то из пациентов с рвотой или кровотечением, как полагал Пенн, хотя на стене за его спиной висел рисунок, изображавший медведя, тоже в медицинской форме, который держал в лапах табличку с надписью «ПОМНИТЕ: Я ВАШ ДРУГ, НО Я НЕ ВРАЧ».

Мистер Тонго вертел в руках лупу, прихваченную со стола.

— Как вы, возможно, знаете, гендерная дисфория представляет собой состояние, при котором врожденный пол пациента — анатомия, гениталии — не соответствует его… некоторые называют «предпочитаемой», другие «подтвержденной», третьи «истинной»… гендерной идентичности. — Он закрыл один глаз и посмотрел на них сквозь лупу. — Это «случай перепутанных гениталий».

И как раз тогда, когда Пенн был готов сбросить мистера Тонго со счетов как персонажа слишком эксцентричного, чтобы проникнуться всей серьезностью их ситуации, тот перестал подскакивать, изображать великого сыщика и сыпать поздравлениями.

— Кстати, кто знает? Может, он перерастет, а может быть, это навсегда. Может, он будет трансом, а может, будет она, или кем-то таким, о ком мы еще не думали. Нет необходимости останавливаться на каком-то ярлыке в данный момент. Важно вот что: предпубертатные дети страдают от гендерной дисфории прямо пропорционально подходам и ожиданиям, с которыми сталкиваются в семье, в школе и в обществе. Если родители транслируют негативные сообщения — даже безмолвные — о том, что поступки ребенка и его суть ненормальны, эти сообщения очень сильно действуют на маленького человека. Несмотря на то что вы можете намереваться всего лишь защитить его от сурового, часто нетолерантного общества, помогая ему вписаться в предписанные гендерные шаблоны, вы можете ненамеренно говорить ему: «Действуй так-то, веди себя сяк-то, отрицай себя — иначе лишишься моей любви».

— Но мы не придавали особого значения платьям, заколкам или еще чему-то, — возразил Пенн. — Мы вообще не придаем особого значения ничему из тех странных вещей, которые напяливают на себя наши сыновья. Да мы едва упоминаем об этом!

— И это подход весьма просвещенный и великодушный, безусловно. — Руки мистера Тонго замахали во все стороны. — Замечательно! Блестяще! Но, боюсь, остальной мир с этим не согласен. Возможно, вы не против того, чтобы он носил платье, но дети в школе отнесутся к этому не так спокойно. Или их родители. Для вас может быть нормально, если он носит серьги и туфли на каблуке, но это не всегда будет нормально в лагере или на футбольном матче в парке. Вы растите ребенка не в изоляции. Наверное, вы его одобряете, но в садике ему трудно?

— В садике он так себя не ведет, — сказала Рози.

— Он не наряжается в садик, — поправил мистер Тонго. — Может быть, однако, во время перемен он играет с куклами, в то время как другие мальчики играют с машинками. Может, во время обеда он садится с девочками, а не с мальчиками. Может, когда учительница говорит «мальчики строятся справа, девочки слева», он стоит посередине с растерянным видом. Может, его стремление исчезнуть или ощущение, что он исчезает, связано не с вами, а со всеми остальными людьми в его мире, которые требуют, чтобы он перестал вести себя как девочка.

Пенн сидел, опустив подбородок в ладони и зажав локти коленями. Он не поднял головы.

— Что это значит — вести себя как девочка?

— О-о-о, хороший вопрос! Ну, это означает что угодно, верно? Культурные ожидания и предписания касаются почти каждого аспекта нашей жизни, но при этом варьируются для каждого отдельного человека, не говоря об обычных социальных детерминантах, таких как…

— Это я понимаю, — перебил его Пенн, — но если это такая культурная предопределенность и индивидуальный опыт, что вы имеете в виду, когда говорите «дисфория»? Мы никогда не говорили, что он не может играть с куклами, печь торты или носить платье, потому что этим занимаются только девочки. В отсутствие других влияний для меня очевидно, что любой пятилетний ребенок, столкнувшись с выбором — ненакрашенные ногти на ногах или раскрашенные во все цвета радуги ногти на ногах, — выберет последние. Это нормально. Это не дисфория. Это не делает его девочкой. Это делает его ребенком.

— Верно, верно! — Человек напротив него снова начал подпрыгивать. — Браво!

— И разве, — добавила Рози, — не к этому мы все стремимся? Или должны стремиться? К более широкому спектру нормального и приемлемого? Чтобы дети могли носить то, в чем им удобно, и играть, как им хочется?

— Да, о да! — подбодрил мистер Тонго.

— Тогда что происходит? — Пчелы вернулись в грудную клетку Пенна. — Из-за чего этот ребенок чувствует себя таким… потерянным?

— Он носил розовое бикини все лето, — добавила Рози, — с большим энтузиазмом. Но теперь вдруг…

— На людях? — перебил ее мистер Тонго. — Или только дома со своей семьей?

— В основном дома, — признала Рози, — но он пришел в нем на праздник конца лета у бассейна. Там были все соседи. Люди указывали пальцем, смеялись и шептались, а он, кажется, не обращал на это внимания. Он был так горд собой. Что изменилось?

— И что же изменилось? — тихо спросил мистер Тонго.

— Детский сад, — поняли одновременно Рози и Пенн.

Мистер Тонго кивнул.

— Дети в детском саду узнают много замечательных вещей. Как строиться к обеду. Как разговаривать вполголоса. Как не толкаться. Безусловно, это все — важные жизненные навыки. Я и сам ежедневно ими пользуюсь. Но они узнают и другие вещи. Ты должен быть конформным[10], иначе не будешь нравиться людям; ты должен быть таким, как все, потому что, если ты другой, это им неприятно. Дома Клода любили несмотря ни на что. В детском саду иногда кажется, что все наоборот: тебя не любят несмотря ни на что.

— Значит, нужно обучать его дома. — Рози мысленно переделывала рабочее расписание. Пенн мог бы учить его чтению и письму. Она — биологии и анатомии. Это ведь наверняка главные предметы в учебном плане детского сада? Может быть, ее мать смогла бы…

— Разумеется, нет! — рассмеялся мистер Тонго. — Клоду не вредно понять такие вещи. Такие вещи, с которыми имеем дело мы все. Пятилетнему ребенку надо многому научиться. Когда люди нас раздражают, толкать их приятно, но мы не должны этого делать. Даже если нам часто бывает приятно вопить, другие люди в этот момент пытаются сосредоточиться. Хотя мы всегда хотели бы быть первыми, иногда им становится кто-то другой. И когда стиль нашего поведения оказывается неожиданным для других людей, это влечет за собой последствия.

— Как нам это ему объяснить? — спросили пчелы Пенна.

— Никак! — довольно хлопнул в ладоши мистер Тонго. — Это он уже выучил. Вы должны помочь ему от этого отучиться. Вы должны помочь ему понять, что, если он исчезнет из мира, это будет слишком высокая цена за то, чтобы в мир вписаться. Он должен понять, что «ты не должен толкаться, даже если тебе хочется» — не то же самое, что «ты не должен носить платье, даже если тебе хочется». И в этом отношении положение Клода ничем не отличается от положения любого другого человека. Все это — часть взросления.

Рози кивнула, постаралась поверить в сказанное и отважилась спросить, коль скоро мистер Тонго сам об этом заговорил:

— Кем он будет? Когда вырастет?

— Кто знает, — улыбнулся мистер Тонго. И хотя Рози пришлось признать, что, конечно же, это был правильный ответ, единственный на свете честный ответ, единственный ответ, который вообще мог быть, сам вопрос начинал доминировать в ее бессонных полуночных мыслях. — Придется подождать и посмотреть. — Он пожал плечами, но скорее радостно. — Великолепно! Но что бы ни было дальше, лучшее в гендерной дисфории — вот что… Готовы? Клод не болен! Разве это не замечательно?

— Да, но…

— Нам пока не нужно беспокоиться о том, кем он будет, когда вырастет. Ему всего пять! Но, поскольку ему всего пять, он не может бороться со всей массой родной культуры в одиночку. Знаете, чья это задача?

— Чья? — спросил Пенн, хоть и сам знал ответ.

— Вы должны мостить для него путь в его мир. И это, боюсь, очень трудно.

— Это нетрудно, — поправил Пенн. — Это и есть воспитание.

— Или да, это трудно, — уточнила Рози. — Как и любое воспитание.

— В котором у вас опыта поболее, чем у большинства, — уныния в Пенне и Рози стало больше, чем когда они сюда пришли, зато мистер Тонго, казалось, только что не взлетал от радости, — так что вы идеально подходите для этой работы. Давайте начнем с ведения дневника. О, это будет так весело!

Их встреча в школе проходила посреди сутолоки и неразберихи конца осеннего семестра. Потолок в вестибюле наискось перекрещивали полосы гирлянд из цветной бумаги и украшений из палочек от мороженого. Афишки, напоминавшие родителям о зимнем хоровом концерте, и зимнем оркестровом концерте, и зимнем спектакле театральной студии «Зимняя страна чудес — Висконсин», застили окна, как солнечное затмение. Казалось, на всех до единой плоских поверхностях были сложены сладости: где банка мятно-зеленой помадки, где кружка с Сантой, набитая карамельными тросточками, где брауни, увенчанные (предположительно запрещенными) красными и зелеными драже M&M’s с арахисом.

— Да уж, нелегко работать в таких условиях, — восхитилась Рози, пока они ждали.

— Ты вообще работаешь в неотложке, — напомнил Пенн.

— Это лучше, чем пытаться дать образование перевозбужденным, переевшим сахара шестилеткам, одновременно заставляя их готовить украшения и репетировать спектакль.

— Почему ты думаешь, что в этом месяце здесь происходит какой-то образовательный процесс?

Накануне вечером они планировали свою речь, приблизительное (поскольку иного не было) объяснение того, чем Клод был и чем он не был. Слов в этом объяснении было порядком, но сводились они к следующему: счастье Клода — наша главная забота; что мы можем сделать, чтобы помочь вам помочь Клоду? Они обсуждали и составляли черновики на столе для домашнего задания, когда Ру и Бен спустились сверху в одних боксерах и с обеспокоенными лицами — через пару часов после того, как родители решили, что они уже спят.

— Мы тут планируем помешательство… — начал Ру.

— Вмешательство, дурачина, — проворчал Бен. — Мы планируем вмешательство.

— Вы не можете позволить Клоду ходить в сад в виде девочки, — заявил Ру.

— Он, собственно, и не ходит так, — заметил Пенн.

— И вы совершенно точно не можете позволить ему идти в школу в виде ночной феи.

— Вы вообще знаете, что означает сочетание «ночная фея»? — очень серьезно спросил Бен. — Знаете, что это значит на сленге?

Рози знала, ибо была человеком и жила на планете Земля.

— Ему пять лет.

— Не важно, — хором рубанули оба старших сына. И Ру добавил более чем серьезно: — Пятилетние дети — злые. Их старшие братья и сестры — злые. Дети из других классов — злые.

— Они будут над ним издеваться, — добавил Бен. — Пусть носит дома что хочет, но вы не можете посылать его в мир в таком виде. Вы не понимаете.

— Вы его родители! — взмолился Ру. — Ваша работа — защищать его. Если бы мы по-прежнему были с ним, это было бы одно, но теперь, когда мы в средней школе, он совсем один. Ригель и Орион для этой работы не годятся.

— Его будут бить. Никто не выберет его в спортивную команду. Никто не будет садиться с ним рядом за обедом или разговаривать на переменках, — предостерег Бен. — Почему он просто не может играть в переодевания дома? Ради собственной безопасности.

— К тому же это так…

— Как? — спросила Рози, когда Ру запнулся.

— По-гейски.

— Ну, ему всего пять лет, — повторил Пенн, — но если он гей, в чем тут проблема?

— Нет проблем, если он будет геем, когда подрастет, — сказал Бен. — Он просто не может быть геем прямо сейчас. Когда он станет старше, то поймет, что делать, если кто-то начнет его дразнить.

— Может, он сможет научиться кунг-фу или еще чему-нибудь, — добавил Ру. — Но прямо сейчас он просто не подготовлен к тому, чтобы быть геем. Вот почему дети не бывают геями, когда ходят в детский сад.

— Не уверена, что именно поэтому, — возразила Рози.

— Это просто странно, — сказал Ру. — Странно, что он хочет носить девчачью одежду, туфли на каблуке и украшения, мазать губы блеском. Это ненормально. Это чуднó.

— Как и вы, — на Пенна недоверчиво воззрились все стороны переговоров, включая ту, на которой он был женат. — Вы все чудны́е. Вы все странные. Вы — странная семейка. Ру, сколько детей в твоем классе, не считая тебя, играют в футбол и на флейте? Бен, сколько детей в твоем классе прыгнули через класс, потому что начали сами делать школьные домашние задания в четыре года? Клод странный, но он не просто странный, он еще и замечательный. Это просто поразительно, что он знает, чтó ему положено носить, и все равно хочет носить что-то другое, что он знает, кем ему полагается быть, но признаёт, что он вместо этого кто-то другой.

— Но он такой маленький. — Вид у Бена был беспомощный.

— Такие малыши, как он, не умеют давать сдачи, — сказал Ру.

— Такому малышу, как он, вы могли бы просто сказать, что делать, и он будет это делать, — сказал Бен. — Скажите ему, что надевать в школу, и он будет это надевать. Скажите ему, что он мальчик, а не ночная фея.

— Боюсь, нельзя говорить людям, кем они должны быть, — возразила Рози. — Можно только любить и поддерживать их такими, какие они есть. Но спасибо за то, что пришли поговорить с нами. И спасибо, что стараетесь его защитить. Это очень славно и по-братски с вашей стороны.

— Кто же я еще, кроме как брат, — хмыкнул Бен.

— Неправда, — тут же заметил Ру. — Ты еще и вонючка.

— Это тебе приходится на ночь выставлять обувь за дверь, чтобы во сне не впасть в кому!

— Это ты пахнешь так, что даже Юпитер по утрам отворачивается. А ведь ему нравится запах собачьих задниц!

— Не говори «задница», Ру, — сказала Рози.

— Всё, спать, — сказал Пенн. — Давно пора спать. Спасибо за вашу заботу. Мы примем ее во внимание.

И вот теперь Рози и Пенн сидели в кабинете директора, ощущая себя намного менее уверенными, чем притворялись перед сыновьями накануне вечером. Они договаривались о встрече только с Дуайтом Хармоном, но неутомимо бойкая мисс Эпплтон тоже явилась, заодно с окружным представителем (что или кого эта женщина представляла, было неясно) Викторией Ревелс. По ее голосу могло показаться, что с ней будет весело, но это было лишь первое из множества ошибочных допущений, которые Рози и Пенн сделали в тот день.

— Клод будет менять имя? — спросила Виктория Ревелс, когда они подошли к концу тщательно подготовленной речи. Рози и Пенн переглянулись.

— Не думаю, — сказал Пенн. — А что?

— Тогда мы можем какое-то время не вносить никакие поправки в имя и местоимение. — Она смотрела в список вопросов, который, похоже, составлял несколько страниц. — Если их надо будет изменить, пожалуйста, сразу дайте нам знать.

Дуайт Хармон перевел взгляд с документов, каждый из которых был распечатан в четырех экземплярах, на два непонимающих ошарашенных лица.

— Расслабьтесь, ребята. Клод — не первый ребенок с особыми потребностями. И не первый ребенок-трансгендер в округе. У нас все под контролем.

Пенну показалось, что пчелы в его груди превращаются во что-то прыгучее. В сверчков, к примеру. Или в лягушек.

— В данный момент он просто хочет ходить в школу в платье, — пробормотал он. — Это еще не делает его…

Он умолк, и эстафету перехватила Рози:

— Он не… мы не выбрали ярлык «трансгендер» как таковой.

— Вы, может быть, и нет, — сказала миз Ревелс, — но с точки зрения документации именно им и является мальчик, который приходит в школу, одетый как девочка. Трансгендером. При всем при этом нет необходимости официально менять имя. Многие школьные округа в этой стране требуют официального судебного приказа или изменений в свидетельстве о рождении. Мы не входим в число этих округов, так что преподаватели и сотрудники смогут называть вашего ребенка так, как решите вы, но вы должны дать нам знать о своем решении, и я должна вас предупредить, что эта перемена не бывает мгновенной.

Нет. По мнению лягушек в груди Пенна, она не была мгновенной — она была намного быстрее.

— И еще, Клоду придется пользоваться туалетом в кабинете медсестры, — продолжала она. — Он не может пользоваться уборной для сотрудников из правовых соображений. Он не может пользоваться туалетом для девочек из соображений безопасности. Мы не можем заставить его пользоваться туалетом для мальчиков, если ему некомфортно это делать.

— Кабинет медсестры в любом случае рядом с классами детского сада, — заверил Дуайт. — Я давно понял, что медсестра должна иметь возможность добраться до детского сада как можно скорее. Поэтому решение не будет восприниматься как слишком изолирующее или неудобное. Если в будущем это создаст проблему — скажем, Клод полностью превратится в девочку и почувствует себя выключенным из той социальной роли, которую уборная играет в жизни других девочек, — вы дадите нам об этом знать, и мы организуем все как-то иначе.

Снова непонимающие взгляды, лица, побледневшие до самого белого оттенка зимнего висконсинского неба.

— Ах да, верно! — ухмыльнулся Дуайт. — Вы, ребята, ничего не знаете о социальных мемах девочек. Ну-ну, какой же приятный сюрприз вас ожидает!

Они понятия не имели, какой, но начинали в этом сомневаться.

— Итак, теперь мисс Эпплтон, — даже окружной представитель не могла заставить себя назвать Бекки Эпплтон по имени, — расскажет, как это будет выглядеть на уровне класса.

Та улыбнулась ласково, как пятилетним детям:

— Мы так рады, так рады работать с Клодом! Он такой особенный ма… э-э, ребенок. Но я все же думаю, что нам следовало бы рассчитывать на то, что поначалу будут возникать кое-какие вопросы.

— Думаете? — Пенн начал замечать, что любимым типом предложения у мисс Эпплтон было условное. А теперь, дети, давайте решим, хорошее ли это решение — кормить хомячка цветными мелками. Мальчики и девочки, следует ли нам устроить сегодня праздник печенья, или мы предпочли бы, предположим, продолжать разговаривать с соседями, в то время как я четко подняла два пальца, прося тишины, и уже спела песенку слушателей?

— Мы не хотим мешать другим маленьким мальчикам и девочкам задавать вопросы, — терпеливо, ах как терпеливо объясняла Бекки Эпплтон. — Мы должны подготовить Клода к тому, как он будет отвечать. Любопытство естественно. Оно происходит из желания детей помочь другу. Я знаю, что Клод не захочет задеть их чувства, отказавшись отвечать или решив интерпретировать невинные вопросы как враждебные.

— Вам следовало бы потратить зимние каникулы на занятия, прорабатывая с ним ответы. — Виктория Ревелс была намного нетерпеливее мисс Эпплтон.

— Ответы на что? — уточнила Рози.

— Вы можете рассчитывать, что учащиеся начальной школы будут задавать вопросы типа… — и миз Ревелс стала читать по своим бумажкам: — «Почему ты носишь платье? Мальчики не могут ходить в юбках. Ты девочка? Что случилось с твоим пенисом? Почему ты носишь сережки, или другие украшения, или косметику? Почему у тебя длинные волосы и/или ты носишь заколки или другие женские украшения для волос? Что случилось с твоим пенисом?» Хмм, это они почему-то напечатали дважды.

— Скажите, это действительно приемлемо для детсадовцев, — Рози адресовала этот вопрос Дуайту Хармону, — обсуждать пенисы так…

— Непринужденно? — Пенн нервничал.

Директор едва сумел сдержать улыбку перед окружным представителем, но от ответа уклонился.

— У вас есть рекомендованные ответы? — спросила Рози Викторию Ревелс.

— Ему следует говорить правду. — Она напоминала телевизионного адвоката, дающего совет несправедливо обвиненному.

— К сожалению, он не знает, в чем правда, — сказал Пенн. — Он понятия не имеет, почему хочет носить платья и украшения. А вы знаете?

Мисс Эпплтон притронулась пальцем к золотым птичкам, украшавшим ее уши, но не сказала ничего.

— Как и все мы, он понятия не имеет, почему он тот, кто он есть, или почему хочет того, чего хочет, — добавил Пенн.

— Как мне представляется, не так важны конкретные ответы, — предположил Дуайт, — как тон. При условии, что он сможет держаться спокойно и открыто…

— И не забывать пользоваться туалетом в кабинете медсестры, — вставила Виктория Ревелс.

— …и не забывать пользоваться туалетом в кабинете медсестры, с ним все должно быть в порядке.

— При условии, что он не будет приносить на обед арахисовое масло, — добавила Рози.

— Или джем, в который вы обмакнули нож, на котором было арахисовое масло, — добавила мисс Эпплтон. — Типа, если вы ели арахисовое масло на выходных.

Кармело приехала на праздники, как и подобает бабушке, вооруженная подарками. Она привезла Ру и Бену оборудование для превращения обеденного/рабочего стола в обеденный/рабочий/теннисный. Ригелю — трафареты, чтобы связать набор для боулинга — шары, кегли, тапочки для боулинга и футляры для стаканов. Тот обрадовался, но одновременно был разочарован, что не сможет связать еще и дорожку. Ориону — костюм Шерлока Холмса, и все каникулы тот расследовал преступления. Поскольку преступлений как таковых не случилось, приходилось самому оставлять улики. Вскоре все зеркала были испещрены отпечатками пальцев, огрызки бумаги с нацарапанными надписями случайно заваливались за столы, а коврики махрились по краям подозрительно и преступно, пока Рози не положила решительный конец этой конкретной линии расследования. Кармело привезла Клоду новое платье «чайной длины», потому что из старого он вырос. Привезла ему гигантский мешок новой одежды для садика на новый учебный год — юбки, повседневные платья, хорошенькие кардиганы, кружевные топики под них, колготки, чтобы не мерзли ноги. Привезла пару крылышек, которые можно надевать, просто просовывая руки в лямки, как рюкзак, и ничуть не менее и не более монументальных, чем рюкзак. К Новому году привезла все необходимое, чтобы печь брауни, готовить банана-сплит и изготавливать трещотки — и не важно, что кто угодно, празднуя что угодно где угодно, не смог бы трещать громче, чем сами дети.

Рози и Пенн пошли в ресторан — первый новогодний выход после того Нового года, что предшествовал рождению Ру, и он отличался практически во всем, включая и тот факт, что им не хватило организованности заранее заказать столик, и энергии, чтобы чувствовать себя бодрыми после 21:45. В итоге они оказались в кофейне, где пили чай с аспирантами, которые остались на каникулы в городе, и поужинали двумя маффинами и печеньем с шоколадными кусочками.

Рози в любом случае была не голодна — и вообще не была уверена, что когда-нибудь снова ощутит голод. Она сжимала пальцами стакан с виски и пыталась определить, врежется ее лицо в стол, если выпустить его из рук, или голова взлетит, пробив потолок, в небо, точно воздушный шарик, все уменьшаясь и уменьшаясь, пока не пропадет там на веки вечные.

— Напомни еще раз, зачем мы это делаем.

Пенну не надо было спрашивать, что она имела в виду под словом «это».

— Мы спросили его. Он сказал, что хочет именно этого…

— Он сам не знает, чего хочет. Ему всего пять.

— …чтобы быть счастливым, — добавил Пенн.

— Он не в состоянии даже понять, не то что просчитать, что случится, когда он придет в школу, одетый как девочка.

— Фея.

— Девочка-фея.

— Верно.

— На следующей неделе, — добавила Рози, просто на случай, если грандиозность ситуации ускользнула от его внимания.

— Тоже верно.

— Зачем нам вообще понадобилось спрашивать, чего он хочет? Он хочет спать в будке с Юпитером. Он думает, что высокие каблуки — это удобно. Он явно не тот человек, на чье суждение следовало бы полагаться, принимая серьезные жизненные решения.

— Ты не так уж неправа. — Лицо Пенна казалось ему самому застывшим в гримасе, которая, как он надеялся, демонстрировала сдержанный оптимизм, а не маниакальную панику. Он вспомнил их первое свидание — все эти маленькие жизни назад; другой вечер, когда никак не мог успокоить свое несущееся вскачь сердце или сделать такое выражение лица, какое хотелось. Если бы сейчас получилось хоть на йоту так же хорошо, как тогда, все было бы нормально. Пенн также хотел верить, что, поскольку тот вечер привел к настолько славному итогу, возможно, они в безопасности, возможно, ничто не пойдет настолько наперекосяк. Но, может быть, совсем наоборот.

Рози ощущала лишь страх. Она глохла от голосов, завывавших в ее голове, что она сумасшедшая, раз согласилась на такое, что ее суждению никак нельзя доверять. И среди какофонии едва разбирала голос рассказчика, который довольно миролюбиво указывал на дорожную развилку перед ними. Путь справа был мощеным и тенистым, безмятежно катившимся вдоль детства, отмеченного принятием, к взрослой жизни, отмеченной взаимной любовью, внуками и радостью, в то время как левая тропинка была усыпана булыжниками, на ней свистел ветер; в обоих направлениях она карабкалась в гору и шла бог знает куда. И вот Рози на перекрестке, позволяет своему малышу слепо бежать по левой тропе (в юбочке и на каблуках) под укоряющим взглядом рассказчика.

— Просто эта дорога кажется такой трудной… — она делала глубокие вдохи, пока не почувствовала себя надутой до грани взрыва, — такая трудная жизнь! Это нелегкий путь.

— Нелегкий, — согласился Пенн, — но я не уверен, что хочу для своих детей именно легкости.

Она подняла на него взгляд.

— Это почему?

— В смысле если бы мы могли получить всё, то конечно. Если бы мы могли иметь всё, то да, я желал бы им легкой, успешной, полной веселья жизни, с хорошими друзьями, внимательными возлюбленными, кучей денег, интеллектуальной стимуляцией и красивыми видами из окон. Я желал бы им вечной красоты, заграничных путешествий и умных телепрограмм. Но если я могу получить не все, а лишь малую часть, то не уверен, что легкость входит в список пожеланий.

— Серьезно?

— Легкость — это мило, но не так хорошо, как возможность быть тем, кто ты есть, или умение постоять за то, во что ты веришь, — пояснил Пенн. — Легкость — это славно, но мне интересно, насколько часто она ведет к творческой работе, партнерству или бытию.

— Легкость, возможно, вычеркивает наличие детей, — признала Рози.

— Наличие детей, помощь людям, художественное творчество, изобретение чего угодно, лидерство, решение мировых проблем, преодоление собственных. Не знаю. Мало что из того, что я ценю в нашей жизни, отличается легкостью. И мало что из нее я обменял бы на легкость, мне так кажется.

— Но это страшно, — прошептала она. — Если бы это было правильно, разве мы бы этого не знали?

— Вспомни последний раз, когда что-то беспокоило одного из детей, или он вел себя странно, или не спал, или не справлялся с математикой, или не делился по-доброму во время игр, — и мы знали почему.

— Знали почему? — переспросила Рози.

— Знали почему. Абсолютно точно знали, что именно не так, и что следует сделать, чтобы это исправить, и как это сделать.

— Как родители?

— Как родители.

— Никогда?

— Никогда, — согласился Пенн. — Ни одного раза. Ни разочка. Этого никогда не знаешь. Только догадываешься. Вот так всегда и бывает. Приходится принимать огромные решения за ребенка, этого крохотного человечка, чьи судьба и будущее целиком в твоих руках. Который верит: ты знаешь, что хорошо и правильно, а потом ищешь способы заставить это случиться. Информации никогда не бывает достаточно. Невозможно прозревать будущее. Если ты напортачил, если со своей неполной, противоречивой информацией попал впросак, на кону стоит не меньшее, чем все будущее и счастье твоего ребенка. Это невыносимо. От этого сердце разрывается. Это сводит с ума. Но альтернативы нет.

— Наверняка есть, — не согласилась она.

— Какая?

— Контроль рождаемости.

— Кажется, поезд уже ушел.

— Значит, в связи с тем, что на следующей неделе мы собираемся отправить нашего сына в школу в образе девочки-феи, ты собираешься утешать меня тем, что это метод тыка в действии?

Пенн пожал плечами:

— Стоит попробовать.

— Хорошо бы чуточку больше уверенности.

— Тогда следовало завести собаку.

— Мы и завели собаку.

— Вместо детей.

— С Новым годом! — Она потянулась через стол поцеловать его.

— Сейчас только четверть десятого, — возразил он, но ответил на поцелуй.

Три дня спустя, вечером перед началом занятий в школе, у Пенна был полный комплект слушателей для сказки на ночь. В последнее время все чаще и чаще это были только Клод, Ригель и Орион, но в этот вечер волновались все — тревожность так же заразна, как любая болячка из тех, что Рози встречала в отделении неотложной помощи, — и когда Пенн открыл дверь в комнату Клода, то обнаружил пятерых мальчиков, от пяти до тринадцати лет, скучившихся на маленькой односпальной кровати.

С тех пор как к Грюмвальду присоединилась принцесса ночных фей по имени Стефани, Клод и близнецы убедительно возражали против концепции укладывания как спокойного, мирного расслабления перед сном. Теперь оно скорее напоминало заседание палаты общин. Ригель и Орион хотели слушать только про Грюмвальда; Клод — только про принцессу Стефани. К счастью, они решили работать вместе и помогать друг другу. Не Клод и близнецы. Грюмвальд и Стефани.

— Она не могла на самом деле помочь ему быть принцем, — объяснял Пенн притихшему выводку. — Она ничего не могла сделать, чтобы уменьшить количество всех этих разрезаний ленточек, целований младенцев и посредничеств в крестьянских спорах, без чего не обходится такая работа. Она не могла упростить любовный треугольник студенческого самоуправления — секретарь просто не понял бы причины. Но алгебра второй ступени? Вот с этим она могла кое-что сделать. Стефани сама не очень-то ладила с цифрами, поскольку была волшебным существом, а волшебный народец не нуждается в математике. Однако она подумала, что эта хитрость — волшебство — может сработать и для Грюмвальда. Инструментарий у нее был обширный, хотя, увы, единственным способом понять, что подходит для любой конкретной задачи, был метод проб и ошибок. Он получил три с минусом за тест, перед которым целовал лягушку, — Стефани ему дала. Получил четверку с минусом за тест, во время которого держал в кармане глаз тритона, и это было лучше, но четверка с минусом, на взгляд отца-короля, все еще была недостойна принца. Он не смог решить даже половину задач в домашнем задании, которое выполнял, потирая лампу, волшебную, по мнению помощницы. Плача на могилке якобы феи-крестной, она указала ему на слова «пожалуйста, увидь меня» на листе с рабочей таблицей мнимых чисел (у Стефани появился вопрос: если они мнимые, то кому они нужны, но ответ на него, к сожалению, был — Грюмвальдовскому учителю алгебры). В итоге сработало то, о чем ей следовало догадаться с самого начала: волшебные палочки хороши практически для любой надобности. Грюмвальд обрадовался. Теперь он мог вернуться в команду «Матлетов».

А вот ему оказалось труднее выручать ее. Когда Стефани занималась звездами, он спал. Не имея крыльев, не мог никуда лететь. Однако в итоге то, что он смог дать ей, оказалось лучше волшебных палочек, заколдованных лягушек и чудесных ламп. Лучше и волшебнее. Тем, что он дал ей, были моральная поддержка и безусловная любовь. Он пообещал всегда заботиться о ней, даже в те моменты, когда небо оказывалось слишком широким и ночь оставалась темной, потому что Стефани не могла зажечь все-все звезды. Он будет освещать ей путь, обещал Грюмвальд. И когда бы она ни вернулась на землю, обещал Грюмвальд, он будет там ждать ее.

Ру посмотрел в глаза отцу:

— Как это банально, папа!

— Ага, вот почему лучше, когда в сказке есть только принц. — Орион скатился на пол. — Принцессы такие банальные!

— Это же не Стефани расчувствовалась! — Клод встал на постели, уперев кулачки в обтянутые ночной рубашкой бедра. — А Грюмвальд. Стефани со своими гаджетами была крута, как Джеймс Бонд!

— У Джеймса Бонда нет ничего общего с принцессой Стефани, — возразил Ригель. — Джеймс Бонд ни за что не стал бы использовать волшебную палочку для решения алгебры.

— Алгебры второй ступени, — уточнил Пенн.

Но после того, как остальные разошлись, Клод снова уселся, потом перебрался по кровати к Пенну и крепко обнял его.

— Я понял, папочка.

— Понял что?

— Ты всегда будешь любить и поддерживать меня, что бы ни случилось. Даже если завтра все будет плохо, ты будешь ждать меня дома.

— Ошибаешься, — ответил Пенн. — Я буду ждать тебя на детской площадке у школы.

Ночью все спали скверно, поэтому к завтраку выползли сонные. Рози раздумывала: если налить всем кофе, это будет педагогично или нет? Клод спустился на первый этаж, может быть, чуточку бледный, в коричневой джинсовой юбочке, коричневых колготках, розовом свитере и мягких туфлях. На его все еще очень коротких волосах были розовые заколки. Крылышки топорщились на спине, как слюдяные, выгнутые и дерзкие, и он не желал снимать их, даже если это означало, что завтракать придется стоя. Он поклевал только корочки от пары тостов, а серединки отдал Ригелю. Рози не могла убедить его поесть, не съев что-то сама, а об этом она и думать не могла.

Ей хотелось пойти в школу вместе с ним. Хотелось надеть мафиозную куртку и сесть в конце класса с битой в руках, давая окружающим понять, что с ними случится, если они будут цепляться к ее ребенку. Хотелось войти в класс и произнести речь, которая снова и снова прокручивалась в мыслях. Пусть остальные из вас — гендерно-конформные дети, сказала бы она, но вы и близко не такие умные, веселые или интересные, как Клод. Так скажите-ка мне, кто лучше: великолепный, динамичный мальчик в юбке — или утомительный нытик с сопливым носом, которому нечем похвастаться, кроме послушания? Вместо этого (и, возможно, к счастью) пришлось ехать на работу.

А вот Пенн пошел с младшим. Это было еще одно желание, высказанное Клодом, когда ему задали вопрос, чего он хочет. Да, он хотел, чтобы отец пришел в детский сад в этот день — при условии, что он сядет сзади, ничего не будет говорить и уйдет во время обеда. Это Пенн и сделал. Он сидел на невероятно миниатюрном стульчике, с коленями выше ушей, с сердцем в глотке, и потел. На улице было минус шестнадцать.

— Добро пожаловать, мальчики и девочки! Как прошли каникулы? — с энтузиазмом возгласила мисс Эпплтон, не дожидаясь ничьего ответа. — Я так рада видеть ваши улыбающиеся лица! Надеюсь, все хорошо повеселились, и надеюсь, вы вернулись в школу, готовые учиться. Нас ждет столько замечательных заданий и лакомств! Кстати, я знаю, что многое случилось с некоторыми, пока нас здесь не было. Сюзан потеряла первый зуб. Дэвис ездил с бабушкой и дедушкой в Нью-Йорк. Кэрри подстриглась. А Клод будет девочкой-феей! Нам столько предстоит узнать друг о друге, мальчики и девочки!

Все принялись оглядываться на Сюзан, Кэрри и Клода. (Неделя на Манхэттене, даже по мнению детсадовцев, вряд ли могла как-то особенно интересно сказаться на внешности.) Сюзан оттянула нижнюю губу и выставила вперед челюсть, как обезьянка, потом для доходчивости просунула язык в дырку, на месте которой прежде был выпавший зуб. Кэрри прикоснулась к затылку, где раньше был хвостик. Клод слабо улыбнулся, упершись взглядом в ноги. Дети заерзали.

— У кого-нибудь есть вопросы? Я бы с удовольствием услышала их от мальчиков и девочек с вежливо поднятыми руками, которые тихонько сидят на своих задних кармашках.

Руки подняли все, кроме Клода.

— Ну-ка, ну-ка, — проговорила мисс Эпплтон. — Вот Мэрибет вежливо поднимает руку.

— А фея приходила? — выпалила девочка, и Пенну потребовалась пара секунд, чтобы сообразить, что вопрос относился к зубу Сюзан, а не к Клодовым крылышкам.

— Ага! — расплылась в щербатой улыбке Сюзан. — Оставила два доллара и книжку комиксов!

— О-о-о! — одобрительно прогудели детсадовцы.

— Следующий вопрос, — подбодрила мисс Эпплтон. — Джейсон?

Тот повернулся к Клоду:

— А колготки щекочутся? Выглядят так, будто щекочутся.

Клод вспыхнул и помотал головой.

— Очень хорошо, — сказала мисс Эпплтон. — Кто следующий? Элисон?

— А у Клода будут длинные волосы?

— Не знаю, золотко. Давай спросим его самого. Клод, ты планируешь отрастить волосы такие же длинные, как у Элисон? Или будешь отращивать средней длины, как у Кэрри и Джош? Или оставишь их короткими, как сейчас?

— Не знаю, — ответил Клод своим туфлям почти шепотом.

— Что ж, нам просто придется подождать и посмотреть, — сказала мисс Эпплтон. — У нас есть время для еще одного вопроса. Элина?

— А ты видел статую Свободы? — спросила та Дэвиса.

— Нет, — ответил тот.

Мисс Эпплтон хлопнула в ладоши.

— Мальчики и девочки, вы задали хорошие вопросы, и вы задавали их мило и спокойно, поэтому я кладу жетончик-печенье в нашу банку, чтобы помочь нам заработать собственную вечеринку с печеньем. А теперь найдем своих математических партнеров для математических занятий. Голубой столик, можете встать и взять свои математические наборы…

На этом все кончилось. Никто не смотрел косо на Клода. Никто не шептал гадости. Коричневая джинсовая юбка и крылышки были не более и не менее интересны, чем поездка в Нью-Йорк, или новая стрижка, или, конечно же, самый обычный потерянный зуб (в обстановке детского сада они вообще теряются с той же частотой, что и туристы). Малыши были, благослови их Боже, слишком заняты собой, чтобы принимать участие в кризисе идентичности Клода. И были слишком пятилетними, чтобы придавать значение кому-то, кроме самих себя.

Когда все строились, чтобы идти на обед, Клод прошел мимо мини-стульчика Пенна и шепнул:

— Теперь можешь идти домой, папа.

— Ты в порядке, малыш?

— Ага.

— Ты уверен?

— Ага.

— Я горжусь тобой, Клод.

— Я тоже тобой горжусь, папа.

Детсадовцев так просто не смутить. С точки зрения пятилетних детей, на свете мало что постоянно. Мало такого, что не меняется. Однажды странные загогулины в книжках преобразуются в слова. Однажды из твоего рта начинают выпадать его куски — на самом деле. Однажды самое любимое существо превращается в жалкую мягкую игрушку, и впервые в жизни ты не прочь оставить его дома. Однажды, как по волшебству, ты — р-раз! — и научился держать равновесие на двух колесах. То, что вчера ты мог быть мальчиком, а завтра стал девочкой, не выбивалось из сферы возможного.

Но у детей постарше возникали вопросы, и они не всегда задавали их по-доброму. На переменке на детской площадке третьеклассники требовательно спрашивали: «Почему ты носишь платье?» Восьмилетки тыкали в сторону Клода пальцами в столовой и завывали «ма-а-альчик-де-е-евочка, ма-а-альчик-де-е-евочка!», как полицейские сирены. Одноклассники Ориона и Ригеля из пятого класса говорили близнецам: «Ваш гейский младший братец такой гей!» И когда Клод пытался прыгать через скакалку, забраться на «лазалки» или горку, на него обрушивалась постоянная лавина вопросов: «Ты мальчик или девочка? Ты мальчик или девочка? Ты мальчик или девочка?» — от детей, которые были старше, и больше, и сильнее. Поскольку ответа он не знал, то ничего и не говорил. А поскольку он ничего не говорил, те продолжали спрашивать.

Клод решил, что все равно слишком холодно, чтобы на переменках выходить на улицу, и проводил их в одиночестве в библиотеке. А обедал, поставив сумку на колени, в туалете. Но, несколько раз застав его за этим занятием, медсестра сказала, что ее туалет только для пользования им как туалетом, а не столовой. Поэтому Клод вернулся в туалет для мальчиков.

Мисс Эпплтон однажды задержала его в классе на перемене, чтобы спросить:

— В какой ты идешь туалет?

— Я не иду в туалет, — ответил Клод. — Я иду в библиотеку.

Она глубоко вдохнула:

— Когда ты ходишь в туалет, то куда?

— Туда, куда я всегда хожу в туалет.

— В туалет для мальчиков?

Клод кивнул. Он догадывался, что сделал что-то не то; просто не знал, что именно.

— Почему ты пользуешься туалетом для мальчиков?

— Потому что я мальчик.

Она еще раз глубоко вдохнула:

— Тогда почему ты ходишь в платье?

Клод растерялся. Они ведь это уже проходили.

— Мне нравится носить платье.

— Маленькие мальчики не носят платьев. — Мисс Эпплтон пыталась сохранить обычное терпение. — Платья носят маленькие девочки. Если ты маленький мальчик, ты не можешь носить платье. Если ты маленькая девочка, ты должен пользоваться туалетом медсестры.

— Но маленькие девочки пользуются туалетом для девочек, — возразил Клод.

— Но ты не маленькая девочка, — процедила сквозь зубы мисс Эпплтон.

В конце дня позвонила Виктория Ревелс.

— Мы рады обращаться с вашим ребенком как с девочкой, если он себя таковой полагает… — начала она.

— Не рады, — поправил Пенн. — Обязаны по закону.

— И то, и другое, — не согласилась миз Ревелс. — Но это не должно быть просто капризом.

— В смысле?

— В смысле если он считает себя девочкой, у него гендерная дисфория и мы примем надлежащие меры. Если Клод просто хочет носить платье, он подрывает дисциплину и должен начать носить нормальную одежду.

— Не уверен, что Клод, я или даже вы понимаем различие, которое вы проводите сейчас, — сказал Пенн.

— Это создает путаницу, — сказала окружной представитель, — для мисс Эпплтон, и для детей, и также, что очевидно, для самого Клода. Никто не знает, что делать с ребенком. Как говорить — он или она? Вставать ему в строй с мальчиками или с девочками? Почему у него до сих пор короткие волосы? Почему он не сменил имя?

— А что, в классе нет девочек с короткими волосами? — осведомился Пенн. — В классе нет девочек, которые ходят в брюках?

— Это я к тому, — продолжила миз Ревелс, — что мы можем обращаться с вашим ребенком как с мальчиком. Или как с девочкой. Но мы не можем обращаться с ним… ну… я даже не знаю, кто это еще может быть.

— Возможно, в том-то и проблема. — Пенн выходил в интернет. Он читал и искал информацию, постепенно становясь экспертом в этом вопросе. — Он может быть и тем, и другим. Он может не быть ни тем ни другим. Он может быть мальчиком в платье или девочкой с пенисом. Он может какое-то время быть одним, а потом другой. Он может быть гендерно-вариативным. Он может быть гендеквиром…

— Нет, в детском саду не может, — перебила она. — Он не может быть всем вышеперечисленным в детском саду и не может не быть ничем из вышеперечисленного в детском саду. Там ребенок может быть либо «он», либо «она», либо мальчиком, либо девочкой. Детские сады не рассчитаны на неопределенность.

— А, возможно, следовало бы, — возразил Пенн. — Мир — такое неопределенное место.

— Не для пятилетнего ребенка. Для пятилетнего ребенка мир очень черно-белый. Справедливый или несправедливый. Веселье или пытка. Не существует отвратительного печенья. Не существует вкусных овощей.

— Но они существуют, — не согласился Пенн, — даже для пятилетних. Клод ненавидит печенье с кокосом. И обожает брокколи. У него действительно есть пенис, и ему действительно нужно носить платье. Пожалуй, было бы проще, если бы это была неправда, но это правда. Для всех детей. Наверняка некоторые маленькие девочки из его класса играют после школы в футбол, и наверняка некоторые мальчики играют в классики. Это хорошо, а не плохо.

— Может, это и хорошо, — сказала миз Ревелс, — но, хорошо это или плохо, мы не можем под это подстраиваться. Ему нужно принять решение, так или иначе. Ему нужно… простите меня, но пусть либо опорожняется, либо слезет с унитаза.

— В кабинете медсестры, — подсказал Пенн.

— В кабинете медсестры, — подтвердила Виктория Ревелс.

Пенн хотел позвонить Дуайту Хармону и закатить скандал. Это на них лежала обязанность позаботиться, чтобы его ребенка не травили и не придирались к нему. И пусть не смеют давить на Клода, чтобы тот заявил свою гендерную-или-какую-там-еще идентичность, только потому что тогда чиновникам округа будет легче упоминать о нем в третьем лице. Рози же хотела подать Клоду пример другого подхода — стряхивать оскорбления, как собачью шерсть, и посмеиваться с саркастическим, но мудрым юмором над незадачливыми чиновниками. Рози, как и большинство родителей, усвоила этот подход после рождения второго ребенка. Когда Ру падал на детской площадке, она подлетала и квохтала над ним: «Ты в порядке? Покажи маме, где болит! О, мой бедненький малыш!» И он плакал так, словно у него разрывалось сердце. К появлению Бена она научилась оставаться на месте и говорить: «С тобой все хорошо». И с ним все было хорошо.

— Если не будем раздувать из этого большое событие, он и не подумает, что это большое событие, — говорила Рози.

— Но это большое событие, — возражал Пенн.

Однако, как обычно, пока они пытались проложить приемлемый курс, Клод прокладывал собственный. За ужином он объявил, что меняет имя и теперь будет называться Какао Шинель.

— Какао Шинель? — не понял Бен.

— Это как одежда цвета шоколада, — пояснил Клод.

— Ты имеешь в виду Коко Шанель.

— Что такое Шанель?

— Ее фамилия. Она создавала духи.

— Шоколадные? — уточнил Клод.

— Может быть. — Бен пожал плечами. Он не так уж много знал о духах. Зато знал, что его младшему брату никак нельзя называться Какао Шинель. Или Коко Шанель.

— Ты можешь быть просто Клодом, — сказал Пенн. — Тебе трудно живется с мисс Эпплтон?

— Нет.

— Они не могут заставить тебя сменить имя. Ты можешь оставить собственное и все равно ходить в том, в чем хочешь.

— Я хочу его поменять. Мне не нравится Клод.

— Мне тоже! Я хочу сменить имя. Орион — это название звезды, а не имя для мальчика.

— Орион — это название созвездия, а не звезды, — поправил Бен.

— Хорошо тебе, — вздохнул Ру. — У тебя нормальное имя.

— Ру — нормальное имя, — не согласился Бен.

— Ага, для кенгуру! — вставил Ригель.

— Давайте купим кенгуру! — предложил Орион.

— Мы не будем покупать кенгуру, — ответила Рози.

— Я сменю имя на Кенгуру, — заявил Орион. — Вот так я хочу называться отныне и впредь. Кенгуру Уолш-Адамс.

— У тебя-то, по крайней мере, целое созвездие, — пожаловался Ригель. — А у меня только нога.

— Моя нога, — с гордостью уточнил Орион.

— Твоя нога, — мрачно согласился брат.

— Никто не будет менять имя, — сказала Рози. — Имена — не то, что вы даете сами себе. Имена — это то, что вы получаете от родителей. Клод, если хочешь девчачье имя, можешь быть Клодией. У всех остальных остаются те имена, которые я им дала.

— Почему? — Ру снимал языком с ножа последние крошки индейки.

— Потому что дети не умеют принимать решения, — сказал Пенн.

— Вы позволяете Клоду быть девочкой, — не согласился Ру, — что намного хуже, чем позволить Ориону называться Кенгуру.

— Ру! — воскликнули вместе Рози и Пенн.

— Я не хочу быть Клодией. Клодия слишком похожа на Клода.

— Ты можешь быть Не-Клодом, — предложил Бен. — Отсутствием Клода. Корнем квадратным из минус Клода. Клодом-Черной-Дырой.

— Клод-Черная-Дыра, Клод-Черная-Дыра, Клод-Черная-Дыра! — подхватил Орион.

— Все вон отсюда, — сказала Рози. Ей легче было в одиночку мыть посуду следующие полтора часа — именно столько времени отнимало это занятие, — чем слушать семейство еще хотя бы минуту. И тут же осознала, что тем самым дает им понять: если они будут достаточно сильно ее доставать, она возьмет на себя все скучные домашние обязанности. Когда-нибудь об этом придется пожалеть, но в данный момент она не могла вообразить большей роскоши, чем перемыть посуду после ужина всемером — в одиночестве.

Пенн остался помогать и не произносил ни слова. Она была благодарна за помощь. И еще более за молчание. Рози была по локоть в мыльной пене, весь передник промок от мыльной воды, и тут Ру спустился вниз и продолжил дуться за уже убранным обеденным столом.

— Он хочет, чтобы его звали Коко Шанель, — угрюмо проговорил он. — Неужели это вас не беспокоит?

Рози только сделала напор воды сильнее, зато Пенн повесил полотенце и подсел к старшему сыну.

— Ему нравится шоколад. Подумаешь — большое дело!

— Это и есть большое дело, — возразил Ру. — Вы все время притворяетесь, что это не так, но это так. А как же его… ну, ты понимаешь.

— Пенис?

— Ага.

— Об этом мы пока не будем беспокоиться. Может, это просто период такой. Может, он пройдет.

— Но, если он пройдет, зачем вы его поощряете?

— Как это мы его поощряем?

— Вы позволяете ему носить девчачью одежду, играться с девчачьими игрушками и отращивать волосы.

— Верно, мы позволяем ему, а не поощряем его.

— Так скажите «нет».

— Возможно, ты уже заметил, — сказал Пенн, — что в нашей семье не так заведено. Когда можем, мы говорим «да». Всем вам. Но если мы говорим «нет», лучше бы вам поверить, что это серьезное «нет». Мы говорим «нет», когда вы хотите сделать что-то такое, что может вам навредить. В противном случае мы в основном говорим «да».

— Это может навредить ему.

— Может. Но в данный момент это, похоже, лучше альтернативы. В данный момент это кажется тем, что, как он думает, ему нужно.

— Но ты сам сказал, что дети не умеют принимать решения.

— Когда я такое сказал?

— За ужином. Ты сказал, что дети не могут переименовывать себя, потому что они не умеют принимать решения. Но если дети так плохо умеют принимать решения, почему вы позволяете Клоду решить быть тем, кем он не является?

— Потому что — а вдруг он как раз этим и является? — ответил вопросом Пенн.

Как и многим вещам на этом свете, этой требовалось лишь название, чтобы стать реальной. Имя и отросшие волосы. Мистер Тонго говорил, что многие родители детей, подобных Клоду, шли в суд, чтобы изменить свидетельства о рождении и заверить документы; что многие дети, подобные Поппи, меняли школы, чтобы иметь возможность начать все заново там, где никто не знал, кем они были, и вместо этого быть теми, кем они на самом деле являлись. Все это казалось Рози излишне радикальным, потому что в этом возрасте, насколько она понимала, решающим фактором были волосы. Дети с короткими волосами были мальчиками; дети с длинными — девочками. Ребенок, снабженный пенисом, но желающий быть девочкой, должен был всего лишь назвать себя в честь покойной тетки и отрастить волосы, чтобы трансформация совершилась. По ее расчетам, оставалось три, может быть, четыре сантиметра — и волосы Клода отрастут настолько, чтобы закрыть уши, после чего она потеряет его, возможно, навсегда. Наконец-то у нее будет Поппи, о которой она всегда мечтала. Рози просто не была к этому готова — пока.

На них пялились в ресторанах, однако на их столик, накрытый на семерых, пялились всегда. Но на нее и Клода, когда они шли по делам только вдвоем, смотрели во все глаза и в торговом центре, и в продуктовом магазине, и в библиотеке, и это было ново. В те первые дни, с еще не отросшими волосами Клод по-прежнему смотрелся мальчиком в платье. Некоторые покупатели улыбались Рози с восхищением, а может, с жалостью, а может, просто с сочувствием. (Ну и что, что у них самих не было маленького сына, который хотел быть девочкой; они тоже были родителями, а это всегда что-то да значит.) Однако многие хмурились с неприкрытым неодобрением. Некоторые говорили Поппи: «Как-то ты странно выглядишь, нет?» или «Какое красивенькое платьице!» Или — с чувством — Рози: «Какой чудесный ребенок!» А другие, проходя мимо, громко переговаривались между собой: «Это кто был, мальчик или девочка?», или «И как можно позволять подобное ребенку?», или «Таких мамаш стрелять надо».

Однако к апрелю Клода больше не было, и Поппи, отрастив наконец волосы ниже ушей, так что получилась короткая, но несомненная стрижка «пикси», взяла верх. Его автопортреты стали сольными: только Поппи, а не вся семья, Поппи в золотом бальном платье, Поппи в фиолетовой короне с фиолетовым супергеройским плащом в тон, Поппи в шлепанцах, штанах для йоги и спортивном лифчике, сидящая в позе лотоса, просветленно улыбающаяся со страницы. Каждое утро он спускался к завтраку, весь кипя энергией, начиная улыбаться еще до того, как ноги добегали до кухни, смеясь с братьями, просто летая, — и только тогда родители осознали, насколько угрюмыми были те утра, когда необходимость переодеться из платья для завтрака в садовскую одежду нависала дамокловым мечом над тарелкой младшего сына. Он пользовался медсестринским туалетом; готовил себе — и братьям — сэндвичи с урбечем из подсолнечника, и этого оказалось достаточно, чтобы завоевать безмерную любовь мисс Эпплтон.

Рози и Пенн приспосабливались медленнее. Говорят, труднее всего жить без того, что, казалось, невозможно потерять. Рози всегда думала, что это высказывание относится к постапокалиптическим сценариям, где то, без чего приходится жить, — электричество, вода или вай-фай, но на самом деле проблема была глубже. Пенну вспоминались малыши-французы, чья семья арендовала дом по соседству в то лето, когда ему было шестнадцать. Его ужасно раздражало, что они говорили по-французски не в пример лучше, чем он сам. А еще то, что они без малейших усилий вспоминали, какие существительные были мужского рода, а какие женского, в то время как он сам этого не помнил, хоть и потратил тысячу часов на занятия, а они пока не умели даже сами ходить на горшок. Теперь такой стала вся его жизнь. Иногда он называл Поппи «он», а иногда «она». Иногда называл Ру, Бена, Ригеля или Ориона «он», а иногда «она». Иногда называл Ру Беном (путая детей) или Руфусом (путая имена) или гРу-бияном (это было вообще никакое не имя, хотя все чаще соответствовало реальности). Иногда называл Рози «он». Однажды в рассеянности представил ее на вечеринке как своего мужа. Почтальона называл «она». Парня, который чинил тормоза семейной машины, называл «она». Журнал «она», а газету — «он». Кажется, ни Клод, ни Поппи не возражали против того или другого, но Пенну казалось, что из его мозга изъяли нечто важное. Та функция, которую получаешь бесплатно, выбиравшая подходящее местоимение, когда нужно кого-то назвать или позвать, была необратимо отключена, и внезапно родной язык стал казаться иностранным.

На весенние каникулы они все вместе поехали в Финикс. Поппи с бабушкой направились в торговый центр, вместе ели крендели с корицей в фудкорте и бросали монетки в фонтан, загадывая желания. Он пожелал, чтобы все всегда оставалось точно таким, как сейчас, потому что внезапно впервые в жизни — его самого и его семейства — все дети возжелали быть его друзьями. Стеснительный, совершенно одинокий Клод был вытеснен смешливой, общительной Поппи, которая на скопленные карманные деньги купила календарь с феями и записывала в него все предложения «вместе поиграть».

Рози этот календарь ненавидела. Пенн — обожал. Для Пенна он символизировал триумф, трудности, преодоленные и воплощенные. Пусть переход к Поппи от Клода и был трудным и чреватым последствиями, но вот же Поппи — любимый, окруженный друзьями, больше не исчезающий со страницы. Пенн считал этот календарь честно заработанным трофеем. С точки же зрения Рози, он отражал людскую приторность, угодливость, в общем, совершеннейшее дерьмо и клеймо «странного Поппи». Иметь статус, предупреждала она Пенна, — не то же самое, что иметь настоящих друзей. Может, родители просто подбивали детей приглашать Поппи к себе, чтобы был повод посплетничать с друзьями или устроить большое шоу из своего свободомыслия и толерантности. Может, дети хотели играть с Поппи, потому что им было любопытно, а не потому что он им нравился. А что делать с приглашениями на игры с ночевкой? Что они будут делать, когда дети перестанут быть милыми маленькими детсадовцами и начнут превращаться во взвинченных гормонами, зловредных, жестокосердных, нетерпимых, закидывающихся «колесами», размахивающих пистолетами тинейджеров?

— Размахивающих пистолетами? — переспросил Пенн.

— Или еще чем-нибудь, — отмахнулась Рози.

— Думаю, ты преждевременно беспокоишься.

— Если беспокоишься о чем-то до того, как это стало проблемой, — ответила Рози, — это не беспокойство. Это осмотрительность.

У маленьких девочек, которые приглашали к себе Поппи, были розовые комнатки, и розовые конструкторы LEGO, и розовые одеяла поверх розовых простыней на розовых кроватках. У них были сундуки — настоящие! — полные балетных пачек, и туфелек на каблуках, и вечерних нарядов. И мягкие игрушки, которые тоже были разодеты в пачки, туфельки на каблуках и вечерние наряды. И куклы Барби, и одежки для кукол Барби, и украшения, и лак для ногтей, и феечки, и куклы-младенцы. Они любили рисовать и обмениваться наклейками. Им нравилось сажать плюшевых зверюшек в колясочки, поить их из бутылочек и гулять с ними по кварталу. Нравилось устраивать распродажи лимонада. Нравилось гоняться друг за другом по дому, но в пачках и в туфельках, и, под конец поймав друг друга, они только обнимались, и хихикали, и смеялись, вместо того чтобы устраивать разборки насчет того, кто кому проиграл и кто кому должен пукнуть в нос. Поппи просто не представлял, почему все на свете до сих пор не захотели быть девочками.

У Рози начал появляться тот же вопрос. Она привыкла забирать детей из гостей с синяками на локтях и ссадинами на щиколотках, в рваных штанах, с отчетами о разбитых вещах и пограничном поведении. Но не привыкла, что младшенького зовут в гости, не говоря о том, чтобы он возвращался, светясь улыбкой, пропитанной тихой, почти интимной радостью. Другие мамочки прямо-таки расцветали навстречу Рози.

— Она такая хорошая девочка!

— Кто? — не поняла Рози, когда это случилось впервые.

— Пусть приходит к нам в любое время. Она так хорошо воспитана.

Или мамочки брали ее за локоток и говорили: «Вы такая храбрая!» или «Вы такая хорошая мать! Вы так хорошо со всем справляетесь». Рози ценила поддержку, но не была уверена, что воспитание детей следует классифицировать как храбрость (а может, наоборот, именно ею оно всегда и было), потому что выбора-то, по сути, не существует. Но даже если бы был, она все равно получила желаемое. Волосы у Поппи все еще оставались короткими, но не настолько, чтобы Рози не могла заплетать каждое утро две маленькие косички, по одной с каждой стороны, которые Поппи с удовольствием заправлял за уши.

Иногда совместные игры проходили не так хорошо. Рози и Пенн вели «черный список» детей, с которыми Поппи больше не мог играть. В одном случае они с другой маленькой девочкой играли в принцесс, и папа девочки отпустил грязную шутку о трансвеститах. То семейство было внесено в список. Одна мама каждый раз во время встреч на детской площадке после уроков засыпала Рози вопросами о процессе физического превращения Клода в Поппи, которые Пенн пытался оправдать тем, что она, мол, так демонстрирует интерес, но Рози видела в них то, чем они были: бесстыдную пронырливость. Еще одна семья отправилась в тот же список, когда Пенн пришел забрать Поппи, и хозяева дома, объединив усилия, принялись вежливо объяснять ему, что Бог не совершает ошибок, и, поскольку сам Бог даровал Поппи пенис, они с Рози препятствуют плану Божьему. «И это… плохо?» — догадался Пенн. И также догадался, что, если это семейство ведет собственный «черный список», то его фамилия только что была в него внесена.

Рози старалась не давать всему этому вывести ее из себя. У нее было слишком много дел, чтобы беспокоиться еще и о невежестве родителей друзей ее ребенка. Заниматься их просвещением не было ее задачей — она заключалась в воспитании собственного ребенка, всех своих детей. И работать, чтобы всех кормить. Как они с Пенном не уставали повторять Поппи, не обязательно любить всех. Найди тех, кто весел, умен и неопасен, — и держись их.

Этот подход отлично работал — до истории с Никки Калькутти. Никки оставался единственным другом Клода «с той поры» и, казалось, был несколько озадачен, чуть-чуть даже расстроен переменой. Никки был тихим ребенком; вероятно, это-то в нем Клоду и нравилось. Бесхитростный. Не дрался и не гонялся за другими. Не старался «брать горлом». В основном мальчики играли бок о бок, как малыши, и это устраивало обоих. «С той поры» Никки пришел к ним домой один раз, чтобы поиграть с Поппи, и шепнул Ригелю:

— Я никогда раньше не приходил играть к девочке.

На что Ригель ответил:

— О, это здорово! У них в комнатах пахнет гораздо лучше.

Но, похоже, Никки это не успокоило.

— Может, он воспринимает это на свой счет, — предположил Пенн.

— Типа, Клод, становясь Поппи, подрывает мужественность Никки? — уточнила Рози.

— Что-то вроде того.

— Да ему пять лет!

Пусть ему и было пять, но оказалось, это не слишком мало, чтобы чувствовать себя оскорбленным или напуганным. Это вообще оказалось не слишком мало для каких угодно грехов. Рози и Пенн знали маму Никки. После того как Клод объявил себя Поппи, она написала Рози с надеждой, что мальчики останутся друзьями. Спрашивала, может ли чем-нибудь помочь. Обещала мороженое с перечной мятой — его любили как Клод, так и Поппи, — если та придет поиграть. Рози привезла сына к ним, постояла в дверях пару минут, поболтала с Синди Калькутти и направилась в художественный салон. Она была там, покупая все необходимое для какого-то проекта Ориона, связанного с летучими мышами, когда зазвонил телефон. Поппи рыдал слишком сильно и не смог рассказать, что случилось. Рози была уже в машине, на полпути к дому Никки, прежде чем тот сумел выдавить дрожащее:

— Мама! Ты приедешь забрать меня?

Синди Калькутти и Ник Калькутти-старший жили раздельно. Насколько понимала Рози, это было раздельное проживание типа «ни-за-что-на-свете-мы-не-будем-больше-жить-вместе», а не «давай-дадим-друг-другу-возможность-подумать-и-во-всем-разобраться». Но поскольку Рози гораздо лучше других представляла, что такое «не твое дело», то не считала нужным вмешиваться. Она знала, что Синди ходатайствует о передаче полной опеки, безупречно выполняя обязанности во время испытательного срока. Если это действительно был «день Ника-старшего», то Синди не предупредила его, кто придет поиграть к Никки-младшему. Она отправилась делать маникюр и оставила детей на бывшего мужа.

Рози была довольно близко, но Пенн еще ближе, поэтому она позвонила из машины и послала на выручку. Он оставался дома с мальчиками, и, хотя Ру и Бен были достаточно взрослыми в свои двенадцать и тринадцать лет, чтобы присматривать за чужими братьями, присмотр за собственными создавал массу проблем совершенно иного порядка. Пенн загрузил всех отпрысков в машину и остановился у дома Калькутти за считаные секунды до того, как туда же подъехала Рози. Она явно не соблюдала скоростные ограничения. И не останавливалась на светофорах.

Поппи открыл дверь раньше, чем они успели дойти до дома, и побежал, всхлипывая, навстречу. Он исчез в кружке братьев до того, как Ник-старший дошел до входной двери. Он был куда массивнее и крупнее Пенна, и ни о чем Пенн так не жалел, как о невозможности смотреть этому мужчине прямо в глаза, не задирая голову.

— Что здесь, черт возьми, произошло? — спросила Рози, поскольку Никки-младшего не было видно, а толпа ее мальчиков полностью поглотила второго ребенка, который мог ответить на вопрос.

— Ваш сынок — педрила, вот что! — отбрил Ник Калькутти-старший.

Рози развернулась на месте и пошла обратно к машине. Просто не было необходимости продолжать этот разговор. Мужчина умудрился одним коротким предложением сказать все, что ей нужно было знать. Но, когда она подошла к Поппи и взяла его на руки, тот прошептал:

— У него пистолет, — и после этого совесть никак не могла позволить оставить там Никки.

— Все в машину, — велела она и повернулась вместе с мужем лицом к Нику Калькутти-старшему.

Никки выглянул из-за ног отца:

— Папа говорит, что мне нельзя играть с педрилами, миссис Уолш. Да я и сам не хочу.

Старший сплюнул сквозь зубы.

— Что вы там делаете со своим ребенком — это ваше гребаное дело, но это мерзость, и лучше держите ее подальше от моего сына. На мой взгляд, то, что вы делаете, является насилием над детьми, и вам самое место в тюрьме, но мне-то что до этого? Мне без разницы — при условии, что будете держаться подальше. Вот это я не устаю повторять Синди. Ей нужен мужчина в доме, чтобы предотвращать такое вот дерьмо.

— Почему Поппи думает, что у вас есть пистолет? — спросил Пенн.

— Потому что он у меня есть.

— Откуда он это знает?

— Потому что я его не прячу. Две вещи, которые должны быть у настоящего мужчины: вот… — на этом слове он накрыл ладонью ширинку и двинул тазом примерно в сторону Рози, — и вот, — тут он задрал фланелевую рубашку, показав пистолет в кобуре за правым бедром.

— Вы ему угрожали? — спросил Пенн.

— Кому?

— Поппи.

— Нет тут никакого «его», приятель!

— Вы угрожали нашему ребенку? — Рози не желала отвлекаться на семантику и споры из-за местоимений. На кону стояли более важные вещи.

— Я сказал ему, что мы не играем с педрилами, не играем с девочками, не играем с мальчиками, одетыми как девочки, и он отныне не будет желанным гостем в нашем доме и вообще где угодно рядом с моим сынишкой — ни в парке, ни в школе, ни на детской площадке, нигде.

Пенна затопило одно-единственное желание: выбить из этого мужика дерьмо. То, что Пенн был создан для любви, а не для драки, похоже, не имело никакого значения. Как и то, что он в жизни ни разу не участвовал в кулачных боях. Как и то, что, вероятно, было бы не самой удачной идеей пытаться ударить кулаком по лицу, до которого он едва дотягивался, поскольку то возвышалось в нескольких сантиметрах над его собственной головой. По лицу, поддерживаемому дополнительными двадцатью килограммами веса, которых не было у Пенна. По лицу, которому обеспечивал поддержку — как он нарочито продемонстрировал — настоящий пистолет. Пенн мысленно заменил видéние залитого кровью лица Ника собственным, на которое сверху смотрит Рози. Заставил себя вообразить, как она будет выглядеть, глядя на него, истекающего кровью из огнестрельной раны в животе перед домом этого мерзавца.

Рози в отличие от него и прежде видела мужчин с пистолетами. Она подтирала за ними кровищу в отделении неотложной помощи. Лечила их, кое-как обходя наручники, которыми те были прикованы к своим каталкам. Спасала им жизнь, чтобы их можно было перевезти из больницы в тюрьму, превратить из пациентов в заключенных. Она побаивалась мужчин с пистолетами. Но не до зашуганности.

Рози опустилась на одно колено и заглянула за спину Нику Калькутти, встретившись взглядом с сыном.

— Никки, золотко, с тобой все хорошо?

— Да, а что?

— Когда вернется мама?

— Она сказала в полдвенадцатого, но ей не нравится садиться за руль, когда лак еще не высох.

— Иисусе Христе! — Теперь у Ника-старшего появился другой повод для жалоб. Если не считать трансгендера в товарищах у сына, привычка жены ездить на маникюр раздражала его больше всего на свете. Потом он снова повернулся к Пенну, которого отделяло от его широченной груди некомфортно маленькое расстояние. — Буду благодарен, если вы уберетесь ко всем чертям с моей земли.

Пенн открыл было рот, чтобы ответить, но Рози его опередила:

— Мы бы с превеликим удовольствием. Но останемся с Никки, пока Синди не вернется домой.

— Думаете, я не в состоянии позаботиться о собственном сыне? — Ник сократил расстояние между своей грудью и Пенном наполовину. — Да из ваших уст это прямо комплимент!

— Как угодно, — ответила Рози.

— Если не уберетесь к дьяволу с моей лужайки, — отозвался Ник, — я вызову копов.

— Будьте любезны, — кивнул Пенн. — Будьте так любезны, вызовите.

Ник вскинул руки и толкнул Пенна достаточно сильно, чтобы тот упал на землю. Хотя, может быть, недостаточно. Может, толчок просто застал Пенна врасплох. Может, просто не верилось, что он вдруг попал на съемки малобюджетного боевичка. Ник сократил расстояние, образовавшееся между ними, шагнув вперед. Встал между ногами Пенна и навис над ним. Рози тут же выхватила телефон, и в ту крохотулечную долю секунды, пока она набирала «девять» и «один», к дому подъехала Синди, выскочила из машины и, похоже, мгновенно смекнула, что произошло. К сожалению, ей это было не впервой.

— Синди, у него пистолет, — предупредила Рози.

— Я знаю.

Ее глаза были сосредоточены на муже, во взгляде мелькнуло что-то похожее на печаль, но страха не было и близко. И вот тогда Рози охватил гнев. Синди знала, что у ее мужа есть пистолет, и все равно оставила с ним ребенка Рози. Синди знала, что ее муж — сексист, зашоренный сукин сын, и все же уехала красить ноготки. Стремление Синди «играть красиво», чтобы убедить судью разрешить ей проводить больше времени с собственным ребенком, подвергло ребенка Рози большой опасности. Рози на миг задумалась, что сильнее — лояльность Ника-старшего к матери его сына или гнев Ника-старшего на мать его сына, и какие чувства он испытает, если Рози позаимствует у него пистолет и отстрелит Синди один из свежеокрашенных в лавандовый цвет ноготков.

Пенн поднялся с земли и отряхнулся. У Рози не осталось слов. Она развернулась, одновременно взяв Пенна за руку, и направилась обратно к машине. Потом придется вернуться за своей. Но сейчас она не могла даже представить, как сядет в машину одна, да еще за руль, учитывая, как ее трясет. Или как ее семья поедет домой отдельно, без нее. Синди тем временем повела собственное семейство в дом.

— Почему ты позволяешь нашему сыну играть с пидорами и говнюками? — услышала Рози слова Ника прямо перед тем, как дверь за ними закрылась.

В машине почти сразу же прожужжало пришедшее на телефон сообщение от Синди. В теме было одно слово: Извини:(

Рози удалила его, не читая.

По дороге домой от Калькутти они заехали поесть мороженого. Несмотря на то что Рози с Пенном не испытывали никакого голода, по крайней мере в отношении еды, предложение отца насчет мягкого мороженого было воспринято с заднего сиденья с облегчением спасшихся беженцев. Если папа хочет мороженого, должно быть, все не так страшно, как выглядело из окошек машины. Если мама готова заехать за лакомствами по дороге домой, значит, случившееся с Поппи не так ужасно. Если они голодны — и хотят сладкого, — дети зря переживают.

Погода наконец сменилась. Зима упорно держалась вплоть до середины мая, но теперь весеннее солнышко, точно блудный любимый дядюшка, которого прощаешь в тот же момент, как он объявляется на пороге, обещало барбекю, и стрекоз, и долгие дни на озере, и все уже ощущали близость лета, до которого рукой подать. Теплый ветер предвещал очереди за ледяным лакомством. Как кафе-мороженое ухитрялись протянуть до весны и пережить долгую зиму, Пенн никогда не понимал. Мальчишки тут же обежали соседние столики с вопросом «Простите, вам не нужен этот стул?», чтобы всем хватило сидячих мест на веранде. Лепестки цветущих вишен слетали на их рожки и прилипали к вязкой подтаивающей массе. Весь мир пах солнечным светом, землей и сладостью. Насколько Рози было известно, мягкое мороженое действует так же эффективно, как и медицинская «заморозка».

Она обратила взор на мужа:

— Ты повел себя очень храбро.

— Тем, что съежился от страха?

— Нет. Тем, что выбрал меня. Выбрал нас.

— Мне хотелось крови.

— Я понимаю.

— Его крови. Но пришлось удовлетвориться своей.

— Я понимаю.

— Вместо этого я ничего не сделал.

— Ты сделал все, что было нужно. — Рози слизнула белые щупальца, которыми оброс ее рожок. — Спасибо.

— Обращайся, — кивнул Пенн.

Незнакомец за соседним столиком, у которого они умыкнули стул, подмигнул:

— Прекрасная семья.

— Спасибо.

— Много сыновей.

— О да.

— Должно быть, она чувствует себя окруженной превосходящим противником, — лицо Пенна, должно быть, сделалось озадаченным, и незнакомец кивнул в сторону Поппи.

— И она, и я, — согласился Пенн.

У Рози была карта и головная боль. От последней она приняла аспирин и ни чуточки не надеялась, что поможет. Для первой были три маркера разных цветов и надежда противоположного толка — невероятно высокого полета, надежда типа «это решит все проблемы», надежда, что греет сердце, когда решаешь проблему, которую можешь решить, а не такую, которую решить не можешь. Было больше трех ночи, ближе к четырем. Она знала, что скоро встанут дети. Она знала, что и самой давно пора в постель. Но не спалось. Вот вообще — настолько, что лучше встать и сделать что-нибудь — все равно что, — чем лежать и думать, почему не спится.

Поэтому она раз за разом вставала и проводила полночь и следующие часы с картой. На ней были Соединенные Штаты целиком, вместе со всеми дорогами и топографией. Полностью развернутая, она занимала всю поверхность обеденного стола, но Рози не нужен был полный разворот. Некоторое время средние пять складок так и оставались сложенными, но из-за этого возникал выпуклый бугор в центре, затруднявший процесс цветного кодирования. В конце концов она взяла ножницы и отрезала их, тщательно скрепив остатки клейкой лентой только с оборотной стороны, чтобы при необходимости без помех пользоваться ручками и маркерами. На самом деле, это уже вторая по счету карта, поскольку первая была изрисована заметками, стрелочками и большими и малыми крестиками.

Пенн говорил: «Ложись спать». Пенн говорил: «Заканчивай это безумство», — думая, что эксцентричная формулировка, может быть, рассмешит ее и смягчит намек на то, что она ведет себя ненормально, тем не менее продолжая намекать. Пенн говорил: «Мэдисон — идеальный город. Либеральный и красивый. Свободно мыслящий, с умными, образованными горожанами и медициной мирового класса». Пенн говорил: «Невозможно держать под контролем все. Где бы ты ни жила, плохие люди будут везде. Где бы ты ни жила, дерьмо периодически случается». Но Рози знала, что Пенн говорит это, потому что он — поэт, и рассказчик, и последователь культа нарративной теории, взрослый мужчина, который до сих пор верит в сказки и счастливые концовки. Для нее диагноз и лечение были намного более клиническими концепциями. Она подходила к немощи так, как всегда: первичный осмотр, физическое обследование, анализ симптомов. Принимала в расчет историю пациента и средовые факторы. Разрабатывала план лечения.

Ясно было то, что они не могут растить ребенка здесь. Не могут растить здесь всех детей. Им нужно уехать «Туда». Да, Мэдисон был открытым, приемлющим и толерантным, но толерантность — это дерьмо собачье. К дьяволу толерантность! Мэдисон был толерантным… вот только это не так. Мэдисон был толерантным только в случае, если ты не забрел от дома на расстояние мили в любом направлении и не пригласил к себе людей из внешнего мира. Чед Перри, как выяснилось, был из Кеноши, а в этом случае толерантность не работает, верно? Поппи не был чем-то таким, что следовало перетерпеть — типа у тебя простуда, и да, это раздражает, и нет, ты не умрешь, так что купи салфеток и книжку про зомби и на два дня залезь под одеяло. Это с простудой следовало мириться. А детям следовало радоваться.

Вот тогда Рози и прошлась ножницами по середине страны и большей части юга. Теперь ее карта Соединенных Штатов выглядела как укороченное нахмуренное лицо с оплавившейся, сросшейся серединой, с отрезанным, за исключением самых краев, подбородком. Мать страстно ратовала за Финикс. Присылала статьи и письма о фестивале гей-прайда в Финиксе, о мальчике-трансе в средней школе Финикса, которого сверстники выбрали королем школьного бала, о важности семьи и особенно бабушек в жизни детей, о погоде в феврале (солнце каждый день, температуры выше плюс двадцати), о том, что дочь мыслит предвзято, когда говорит, что любой, кто живет дальше сотни миль от океана, — шовинист. Рози удаляла их, не читая.

Задевающие небоскребами тучи, славящие различия прибрежные мегагорода соблазняли оборудованными по последнему слову техники медицинскими учреждениями, прайд-парадами и разнообразием. Но Рози не настолько сошла с ума, по крайней мере пока, чтобы уверовать, что многочисленные отпрыски смогут обойтись столь тесным пространством. Им нужно было больше травы и меньше бетона, больше простора и меньше карабканья вверх, и даже если бы они были готовы переехать в один из этих городов, все равно не смогли бы позволить себе квартиру на семерых на Верхнем Вест-Сайде Манхэттена. Оказалось, скачок от толерантности к прославлению стоил недешево. И она продолжала искать.

Когда стало ясно, что задабривание и оптимизм не работают, Пенн переключился на подстрекательские лозунги.

— Мы не можем сдаться и смыться, — говорил он. — Это значит отдать победу ублюдкам. Мы сильнее.

— Они забьют его до смерти, — отвечала Рози.

— У тебя здесь есть работа, которую ты любишь.

— Он угрожал нашему ребенку пистолетом, — отзывалась жена.

— Детям здесь нравится.

— На глазах у всей семьи.

— Нельзя уезжать из-за одной чудовищной пьяной студенческой вечеринки, — говорил Пенн. — Нельзя уезжать из-за одного ужасного похода в гости.

— Нельзя оставаться, — возражала Рози, — зная, что здесь происходит.

— Нельзя сдернуть с места целую семью из семи человек из-за потребностей одного, — говорил Пенн, и не было ясно, относится ли это «один из них» к Поппи с его потребностью быть где-то в таком месте, где он мог быть тем, кем являлся, или к Рози с ее потребностью быть «Там». Но именно так Пенн проигрывал спор в любом случае, потому что, разумеется, можно сорвать с места целую семью из семи человек ради потребностей одного из них, потому что для этого и существует семья.

И поэтому одним ранним утром, еще до рассвета, она нашла его — идеальный курс лечения, сыворотку от всех Ников Калькутти на свете, и всех Чедов Перри, и всех кошмарных студенческих вечеринок заодно: Сиэтл. Он оставил толерантность настолько далеко позади, что гетеросексуальные обозреватели жаловались, что чувствуют себя неловко, держась за руки в некоторых кафе и ресторанах, и им грубят официанты. В Сиэтле были не только терапевты и врачи с опытом работы с трансгендерами, но и мастера акупунктуры, нутриционисты и студии йоги с таким же опытом. Поможет ли Поппи быть человеком, которому рады, поедание большего количества грейпфрутов и меньшее потребление глютена? Рози понятия не имела. И поэтому внезапно почувствовала, что ей нужен нутриционист, специализирующийся на трансгендерах, который это самое понятие имеет. В Сиэтле был простор — горы, и озера, и океан, и пляжи, и парки с тропинками, бегущими сквозь вековые леса, и горные лыжи, и акваланги, и паромы к близлежащим островам. И там была работа. Это не была работа в неотложке, но для разнообразия, возможно, неплохим вариантом будет частная практика — теперь, когда все дети в школе и не нужно работать по ночам. Вместо этого она смогла бы по ночам спать. И действительно смогла бы, потому что Сиэтл избавил бы ее от этой карты, и маркеров, и всех полуночных изысканий.

А еще в Сиэтле был дом, почти такой же большой, как их нынешний, и они могли почти позволить себе его — если будут осторожны, если она получит работу, если удастся продать их фермерский дом за достойную цену, учитывая, какое это идеальное место для жизни, если вы не против угрожающих папаш и убийственных студенческих братств практически у себя на заднем дворе. Рози смотрела этот дом в интернете ночь за ночью. Школьный округ мог похвастаться высокими оценками. Поблизости были парки и пляжи. Ру и Бен могли бы делить на двоих цокольный этаж. Ригель и Орион могли бы для разнообразия получить каждый по комнате. Можно было переоборудовать гараж, чтобы мать приезжала на лето.

В этом доме была башенка с выкрашенной розовой краской мансардной спальней, а при школе был клуб скейтбордистов, так что Поппи уговаривать не пришлось. Ригеля и Ориона Рози подкупила гидрокостюмами, и близнецы часами сидели в сети, разглядывая фотографии подводной живности, обитающей под Паджет-Саунд: гигантских осьминогов, менявших окраску, как разноцветные драже, и пятнистых акул-химер с щенячьими глазами, и угревидных зубаток, похожих на стариков, забывших вставить искусственные челюсти. Бена вообще не надо было убеждать, поскольку он знал, что Сиэтл — это город, где с любым человеком, достаточно смышленым и владеющим компьютерными навыками, пропустившим шестой класс, будут обращаться не как с заучкой-слабаком, а как с заучкой-полубогом, героем среди школьников.

Пенна в итоге тоже не понадобилось убеждать, поскольку он все знал о переезде. Он знал это от Грюмвальда, который уехал Туда, несмотря на наличие замка и королевских обязанностей. Он знал это от Ника Калькутти, который буквально молил каждую фибру Пенновой души остаться и принять бой, но каждая фибра собралась со всеми силами и настаивала на отъезде. Он знал это от Клода, который точно знал, что отъезд просто освободит место для кого-то другого. Он знал, наконец, что, когда врач неотложки выходит в комнату ожидания и говорит, что ты можешь уехать, следует уехать, ты должен уехать. Отъезд — это не слабость и не капитуляция. Это отважная и трудная битва, переход не хуже любого другого, трудный, и страшный, и, вероятно, в конечном счете необходимый. Борьба против него лишь оттягивает неизбежное. А что до переходов, случавшихся в его семье, так от Висконсина до Вашингтона не так уж далеко, в конце-то концов.

Кто не хотел ехать, так это Ру. Он в том году играл первую флейту. Он был квотербеком школьной футбольной команды и президентом любого рода деятельности, которая предусматривала наличие президента: ученического самоуправления, совета класса, оркестра, клуба «Крикуньям входа нет (тихони приветствуются)», который организовал с тремя друзьями в четвертом классе, когда они проходили антонимы. У Ру были друзья, много: друзья, с которыми он был знаком с детского сада, друзья, которые только пожимали плечами, а потом смеялись над чем-нибудь другим, когда он рассказывал, что его младшенький братец ходит в садик в платьях. Ру не хотел делить с братом комнату, отказываться от веревочных качелей или ехать куда-то, где нельзя было кататься на санках, потому что никогда не шел снег. Ру казалось, что Поппи может носить юбку, или брюки, или кольчугу, или смокинг, сшитый из бекона, или плащ, связанный из шерсти Юпитера. Но это не означает, что он сам должен выбросить половину вещей, а потом запихать оставшиеся в коробки, а потом переться за две тысячи километров в какое-то место, где придется начинать все заново во всех важных областях. И Рози была согласна. Он был прав. Он не должен этого делать. Очень печально, и несправедливо, и тяжело, что придется. Но он должен это сделать. Это, объясняла она, и означает семья.

— Ненавижу семью, — отвечал Ру.

— И это тоже, увы, — вздыхала мама.

Ее новый работодатель оплачивал перевозку всего, включая мебель, коробки, машины и даже собаку, поэтому они получили возможность лететь в Сиэтл самолетом, а не тащиться на машинах. Автомобильное путешествие было бы романтикой, может быть, даже катарсисом — чувствовать каждый километр, оставшийся за спиной, наблюдать, как ландшафт меняется, и вновь меняется, и есть гамбургеры в липких придорожных закусочных, и устраивать пикники, закупаясь в унылых продуктовых лавках, и ночевать в мотелях, настолько убогих, что они могли бы себе позволить снимать по комнате на двоих, и у каждого была бы собственная кровать. Вот каким, думалось Рози, должен быть переезд настолько эпических масштабов, вот как он должен быть отмечен.

Но в итоге к тому времени, как они подписали договор покупки дома с розовой башенкой, наступили выходные перед возобновлением школьных занятий. Когда самолет заходил на посадку в Сиэтле, они так низко пролетели над заснеженной, скалистой горой Маунт-Рейнир, что, казалось, можно было спрыгнуть из самолета прямо на ее макушку и просто спуститься вниз. Как раз таким в итоге и оказался весь переезд — эпическим, длившимся целую вечность, монументальным, обледенелым, коварным, прекрасным настолько, что захватывало дух.

Занятия в школе начинались во вторник, поэтому Поппи разрешили устроить в воскресенье вечеринку с ночевкой. Без четверти двенадцать Поппи, Агги, Натали и Ким сели в кружок на полу в спальне, держась за руки, с закрытыми глазами, с зажженной свечой с ароматом яблока и страстоцвета, которую Поппи подарил Тайный Санта (Ким) в прошлом году, в попытке связаться с дедушкой Агги, умершим от инсульта в июне. Их мамы старательно и многократно внушали дочерям, что нет необходимости улучшать внешность, поскольку они и так хороши… Но этим вечером девочки все равно перепробовали миллион вариантов причесок и нарядов, потому что нельзя же оставлять вопрос, в чем пойти и как причесаться, на самый канун начала занятий в пятом классе. В этот момент у тебя не будут ночевать три подружки, потому что рано вставать, а в одиночку такие решения не принимаются. У Агги и Натали были старшие сестры, способные помочь девочкам, если были в настроении, чего почти никогда не случалось. Но Ким была единственным ребенком, а у Поппи лишь орда братьев, что на самом деле еще хуже. Так что бóльшую часть вечера они провели, оценивая варианты нарядов, причесывая, укладывая и расплетая волосы, лакируя ногти и пробуя разные оттенки блеска для губ. Ведь его куда легче наносить, чем помаду или — об этом и речи не шло — тушь или тени для глаз, на которые, Поппи знала, ее мама ни за что не дала бы согласия. Потом посмотрели фильм и съели почти столько же пиццы, попкорна и мороженого с вафлями, сколько весили сами. После Поппи взяла медвежонка (Элис) и овечку (Мисс Марпл), которые всегда спали в ее постели, и собиралась было отправиться ко сну, но Агги сказала, что скучает по дедушке. Ким предложила устроить «сеанс», а у Поппи очень кстати оставалась та свеча, так что все складывалось просто идеально.

Они какое-то время пытались связаться с потусторонним миром, после чего Поппи пошла переодеваться в пижаму. Однако, когда вернулась, Агги уже спрашивала спиритическую доску, нравится ли кто-нибудь Оскару О’Малли, и та ответила «да». Когда спросили, кто именно, не сказала. Потом Натали уточнила, нравится ли кто-нибудь Мэтти Андерпентсу[11] — на самом деле его фамилия была Андермен, что сказалось на его будущем еще хуже, но они называли его Андерпентсом. Семья Мэтти, как и Поппи, переехала в Сиэтл, когда тот пошел в первый класс. Доска указала на число семь. Кто бы знал, что это означало… Дальше Натали спросила, нравится ли кто-нибудь Ким, и та бросила в подругу свернутыми в шарик носками, после чего они устроили носочный бой.

Поппи думала, что Агги повезло, ведь ей одной нравился Оскар, и кому какая разница, нравится ли она ему, потому что не в этом смысл. Зато и Натали, и Ким нравился Мэтти, хотя ни одна не желала в этом признаваться, и поэтому вопрос, кто нравится ему, значил очень много. Самой Поппи никто особенно не нравился, — возможно, это означало, что она еще маленькая. Странно, потому что она знала Оскара и Мэтти лет с шести, то есть фактически вечность, и помнила всякие постыдные вещи, которые случались с ними. Например, как во втором классе Мэтти вырвало на пол, а Оскар был одет в костюм ковбоя и поскользнулся на шоколадном батончике во время хеллоуинского парада, разревелся и рыдал всю дорогу до школы, обеими руками держась за ягодицы. Так что в целом они были ей симпатичны, но понравиться как мальчишки никак не могли. Новенький в классе, Честер, переехал в город в середине прошлого года, но так звали морскую свинку Ориона, поэтому мальчик ей тоже не подходил. Ричард пришел в начале третьего класса, но от него всегда пахло хот-догами, поэтому и он ей не нравился. Был еще Джейк Ирвинг, который когда-то был очень милым, но в последнее время стал неразлейвода с Марни Элисон и заразился от нее подлостью.

Никто не нравится — это еще хуже, чем если нравится тот же, что и одной из трех лучших подруг, потому что у Натали и Ким всегда находилась хоть одна тема для разговора, но когда речь шла о мальчиках, Поппи говорить было нечего. А потом стало еще хуже, потому что Ким спросила доску, когда у Поппи вырастут сиськи, и все захихикали. Она покраснела даже сквозь румяна, которые были нанесены во время пробного макияжа, однако Агги закатила глаза и сказала:

— Тебе повезло, что их еще нет! Надейся, что и не будет. Они так… — подружка бросила взгляд вниз, на переполненный верх пижамы, словно хотела найти подходящее определение, — болтаются!

— А разве им не положено болтаться? — удивилась Натали. Иногда она надевала лифчик одной из старших сестер, набивая его трусами, которые были нежнее и мягче, чем носки.

— Положено, — вздохнула Агги. — Но в спортзале это будет выглядеть очень странно. Все начнут пялиться.

— Ага, с завистью, — хихикнула Ким и добавила: — Или с вожделением.

У нее был крохотный лифчик, больше похожий на маечку на бретелях, и почти ничего не было, чтобы его наполнить, но это все равно было больше, чем у Поппи.

— Наверное, ко мне первой и месячные придут, — предположила Агги. — Это несправедливо.

— Может, и не к тебе, — заметила Натали. — К моей сестре они пришли в пятом классе, так что, возможно, первой буду я.

— Надеюсь, — ответила Агги. — Это так «фу» и стыдно!

— Может, нам разрешат не ходить в спортзал, — рассуждала вслух Натали.

— По крайней мере, хотя бы в общий душ, — добавила Ким.

— К кому они придут раньше всех? — спросила Агги спиритическую доску, и девочки стали ждать ответа, искренне обеспокоенные, пока доска не показала на луну. Это, вынужденно признала Поппи, было ответом уместным, но не особенно полезным, так что подруги наконец задули свечу и продолжали беспокоиться в темноте, каждая в своем отдельном спальном мешке.

Сексуальное просвещение в четвертом классе на самом деле было совершенно не про секс. Оно было про волосы, грудь и кровь. Про то, как тело начнет становиться «фу» и нуждаться в модификации — удалении волос, поддержке грудей, предотвращении или маскировке запахов, — а потом из него будут течь всевозможные жидкости. Это был ужас-ужас. Прямо после обеда мальчики шли на урок здоровья в один класс, а девочки — в другой. Потом все сходились в обычном классе до конца дня — на математику и естествознание, — встревоженные, бледные как мел и стесняющиеся друг друга. Они знали от детей постарше, от старших братьев и сестер, что в этом году, в пятом классе, секспросвет действительно будет про секс, и это ужасало их еще сильнее. А ведь впереди танцы в честь Дня святого Валентина, что казалось просто жестоким совпадением. Еще знали от тех же старших, что это последний год, когда они не будут принимать душ после физкультуры, ведь начиная со средних классов придется полностью раздеваться и мыться всем скопом после занятий спортом. И всем хотелось умереть.

Был почти час ночи, когда они наконец улеглись, но проснулись все равно рано. Папа Поппи приготовил те же самые блинчики, которые готовил с первого класса: приблизительно (но не совсем) напоминавшие формой Микки-Мауса, с глазками и носиками из шоколадных кусочков и ртом из банана, несмотря на то что они были слишком взрослые для Микки-Мауса и блинчиков с шоколадными кусочками. Девочки совместными усилиями почти прикончили бутылку сиропа, так что, когда Орион с Ригелем наконец лениво спустились в кухню, пованивающие, растрепанные и сонные, хотя время было почти обеденное, им пришлось макать свои отдаленно напоминавшие Микки-Мауса блинчики в остатки сиропа на тарелках девочек. Орион, на голове у которого красовалась зеленая фетровая шляпа с мягкими полями, держа блин в правой руке, а тарелку Поппи в левой, оттяпал кусок микки-маусового уха, а потом возил языком по тарелке, как Юпитер — откуси-лизни, откуси-лизни, — пока не прикончил весь сироп.

— Фу-у-у! — дружно скривились девочки.

— Знаете, за что меня обожали, когда я был в вашем возрасте?

— Ни за что? — предположила Агги.

— За умение вести себя за столом, — тут Орион раззявил рот, демонстрируя Агги пережеванный блин. Та рассмеялась, а Поппи показалось, что она сейчас умрет со стыда. Пенн задумался о том, где мальчики научились этому трюку — привлекать девочек, вызывая у них отвращение, — который срабатывает всего пару лет, как тренировочный велосипед для флирта. Может, мальчишкам он присущ всегда, этот бритвенно-тонкий баланс отвратительного и очаровательного, и многие годы они его не замечают или им все равно, а девочки пару лет находят его восхитительным, и все остальное время мужчины борются с этими привычками, стараясь держать их в узде, выпуская порезвиться на воле, только когда остаются одни.

Поппи, Агги, Натали и Ким стали лучшими подругами в первом классе, когда Поппи была новенькой, и Агги оказалась ее новой соседкой. Они сколотили клуб ПАНК (по первым буквам имен), чья провозглашенная цель менялась с годами: от игры в классики к наблюдению за птицами, а потом к детективному агентству. Но название не менялось никогда, потому что никогда не менялись члены клуба. Поначалу Рози и Пенн были истово благодарны девочкам — не только за то, что они всей душой любили Поппи, но и за то, как обыденно это делали. Однако со временем девочки перестали быть чудом и превратились в родственниц: подруг дочери, которые просто сидели за столом, когда Рози приходила с работы, готовые к предложению остаться на ужин; подруг, которые вместе с ними ехали после школы за мороженым или в боулинг в дождливый день; подруг, которые приходили смотреть по вечерам кино и говорили: «Привет, мама Поппи!» — когда встречались с ней в вестибюле школы; подруг, которые на несколько часов исчезали в комнате Поппи и никогда не разбивали вдребезги поднос с фигурками из глины, и не приходили попросить «что-нибудь перекусить», схомячивая после целую банку арахисового масла и два батона хлеба, что регулярно случалось с друзьями сыновей. И в то время, как друзья мальчиков появлялись, исчезали и даже иногда совпадали друг с другом, Поппи и ПАНК-клуб ни разу не поколебались. Они рассказывали друг другу обо всем.

За исключением одной вещи.

Они не планировали держать Клода в секрете. Это получилось случайно. Случайность, плюс возможность, плюс особые обстоятельства. Так можно сказать о многом — Ригель и Орион, к примеру, говорили то же самое, когда лишились своего скейтборда на озере, пытаясь использовать Юпитера как ездовую собаку во время ледяной бури, — но это был особый случай, потому что последствия были огромны. Этот случай был особым, потому что секрет держался долго (близнецам удалось хранить тайну не более десяти минут) и потому что трансформировал столько жизней. Обычно секреты, которые на это способны, хранят с помощью предвидения, замыслов и стратегий, тщательного планирования и маниакального заметания следов. Огромный труд! Однако в этом случае они сохранились благодаря случайности, а потом в основном оказались забыты. Но мощь их от этого ничуть не уменьшилась.

Тогда, за четыре года до вечеринки с ночевкой у Поппи, переезд из Мэдисона в Сиэтл был равен переезду из Мэдисона на Луну. Они променяли отпавшую бурую середину страны на ее летящий голубой край; душные, как одеяло, летние дни на длинные, ясные, обцелованные солнцем; обещанных дождей и близко не было. Дом с розовой башней построили в одном году с фермерским — в 1906-м, — но на этом сходство заканчивалось. Фермерский был просторным, белым и открытым; дом с розовой башней — высоким, чопорным, с темными, недавно отполированными полами и темными, недавно установленными столешницами, с гранитом и полированным металлом вместо видавшего виды дерева и деревянных панелей. От фермерского дома даже до остановки автобуса надо было добираться на машине, а дом с розовой башней от тротуара отделяла только подъездная дорожка: рукой подать до улицы. Из переднего окна были видны центральные небоскребы города. Столовая едва вместила стол для домашнего задания, который сам был потертым и побеленным пережитком их другого дома, другой жизни. Полы были идеально гладкими, но все же, как с разочарованием обнаружили мальчики, не подходящими для катания на роликах, поскольку на каждом шагу попадались стены. Этот дом годами перестраивали владельцы, менявшиеся на протяжении столетия, владельцы с явно разными представлениями, финансовыми возможностями и приоритетами. Результат вышел несколько хаотичный. Комната Ориона была втиснута под кровлю второго этажа, и потолок в ней был таким низким, что стоять во весь рост можно было только посередине. В комнату Ригеля можно было попасть не только обычным способом, но и через люк в задней части бельевого шкафа. Лестница к башенке Поппи вела из хозяйской спальни. Ру и Бен делили цокольный этаж, одно безразмерное помещение, которое Бен разделил на шесть частей, использовав для этой цели коробки, оставшиеся от переезда, чтобы создать целый лабиринт спален, кабинетов, уголков и укрытий. Дом был отполированным и функциональным, только чуточку странным внутри, если как следует приглядеться.

— Прямо как я, — говорила Поппи.

Обширная янтарная равнина Мэдисона сменилась растительной вертикальностью Сиэтла, зеленью, намекавшей на дожди, о которых пока не было ни слуху ни духу, но последнее оказалось полной неожиданностью. Дом с розовой башенкой стоял на холме, довольно крутом, так что у Пенна мелькнула мысль: «Может, придется нанять шерпов?»[12] Окно гостиной на первом этаже выходило прямо на крышу дома ближайших соседей. Именно это стало самой главной переменой: близкие соседи. Впервые в жизни у детей появились настоящие соседи.

Живя на отшибе в своем фермерском доме, Рози и Пенн как-то совершенно забыли, что соседи имеют желание жить рядом с ухоженным газоном и избавленной от сорняков парковкой, почему-то противоречащее твоему желанию субботним утром забить на все и поехать заниматься йогой, а не садоводством; о том, как их дети валяются на полотенцах на заднем дворе и включают плохую музыку настолько громко, что нет никакого способа помешать ей влетать в открытые окна и незащищенные уши; о том, что, когда орда собственных детей проводят научный эксперимент, пытаясь определить, насколько громко надо вопить, чтобы колебаниями расколоть винный бокал, беспокоиться приходится не только о бокале. И еще о том, что соседи стучатся во входную дверь через считаные часы после переезда, и не важно, что дома бардак, на голове бардак, дети устраивают катастрофический бардак, а у тебя нет никакого желания социализироваться. Не говоря о том, что после того как вы долго прикидывали и решали, что перевозить, а что купить заново, что оставить, а что отдать, что у вас есть, но не понадобится (санки) и чего нет, но понадобится (что-то такое, чтобы развлечь и занять ораву детей в зимние каникулы, но не санки), выясняется, что о самом категорически необходимом даже мысли не было, пока не стало слишком поздно.

В первый раз услышав дверной звонок, Рози его проигнорировала. У детей никогда не было дверного звонка, и бóльшую часть утра они развлекались с этим нововведением, пока она не приобрела полный иммунитет к этому звуку. Когда часом позже звонок звякнул снова, она была в башенке, распаковывая вещи для комнаты Поппи, и подумала, что к двери подойдет кто-то другой. Никто не подошел. Когда Рози наконец спустилась на первый этаж, чтобы узнать, кто названивает в третий раз, то обнаружила, что в доме нет никого, кроме нее, — явление достаточно редкое, чтобы сразу разозлиться из-за нарушенного одиночества.

Она распахнула дверь и увидела на диво приятную пару примерно своего возраста.

— Мы ничего не покупаем!

Так шутил отец, когда в гости приходили друзья, хотя эти двое были незнакомыми людьми, а она на самом деле не шутила.

— О! Э-э… — женщина замялась и посмотрела на мужчину, который игриво улыбнулся, вначале жене, потом Рози, потом снова жене, — мы хотели поздороваться с новыми соседями и сказать «добро пожаловать».

— А… — Рози прищурилась. Вот тайна и раскрылась. — Спасибо.

— Мы принесли печенье, — мужчина приподнял и покрутил в руках блюдо, накрытое пластиковой пленкой, в доказательство своих слов. — Но не станем скрывать: оно с арахисовым маслом. Ах да, и еще с изюмом.

Рози подумала, что это странное сочетание. Подумала о несправедливости: даже переезда через всю страну недостаточно, чтобы сбежать от людской одержимости арахисовой аллергией. Потом мужчина добавил:

— И вино…

Она уж было подумала, что печенье еще и с вином, но тот выхватил из-за спины бутылку, точно фокусник, и за ту секунду, которая потребовалась Рози, чтобы протянуть к ней руку, снова убрал.

— Хотя, если у вас аллергия на изюм, наверное, аллергия и на вино, верно? Не то чтобы изюм — это вино, конечно. А кстати, такое вообще есть? Вино из изюма? Или, может, вы не пьете? Мы не хотим навязываться. Может, вы трезвенники. Или не едите печенье. Не то чтобы мы много пили, но хорошо ведь налить бокальчик к ужину. Если пьете. И если хорошее вино. Не то чтобы это уж очень хорошее. Намедни коллега принес его к ужину, а мы так до него и не добрались. Но и не совсем дрянное тоже. Просто, понимаете, осталось вот… — тут он умолк, что, наверное, было и к лучшему. Оба воззрились на Рози. Очевидно, была ее очередь.

— У меня нет аллергии на изюм, — сказала она.

— Какое облегчение! — одобрительно кивнул мужчина.

— Я — Рози, — добавила она, и лица пока незнакомцев засияли облегчением и радостью, потому что им и в голову не пришло представиться первыми.

— Ой, а мы — Марджинни и Фрэнк Грандерсоны! — затараторила женщина, словно тот факт, что у всех троих, оказывается, есть имена, был слишком удачным совпадением, чтобы в него было легко поверить.

— Марджори? — переспросила Рози, думая, что, должно быть, ослышалась.

— Марджинни. — Она самодовольно пожала плечами, словно это было нормальное имя и даже такое, которым можно гордиться, будто это как-то от нее зависело. (Хотя, кто знает, может, и так.) — Мой папа очень любил джин. И мою маму.

— Мы не такие уж выпивохи, — напомнил Фрэнк.

— Мы так рады наконец с вами познакомиться!

Им что, пришлось ждать?

— Взаимно, — отозвалась Рози и, когда ни у кого не нашлось, что добавить, облегченно вздохнула: — Спасибо за приветствие и угощение, — и начала было закрывать дверь.

Марджинни и Фрэнк разом подались вперед, заглядывая за спину.

— Вы одна? — спросил он. — Ужасно большая машина для одного человека.

Рози уже почувствовала себя объектом шпионажа.

— Не знаю, куда все подевались, — она не глядя махнула куда-то назад, — но у них тоже нет аллергии на изюм.

— Все? — живо переспросила Марджинни.

— Пенн, мой муж. И пятеро детей.

Они одновременно прижали руки к груди.

— Пятеро? — Фрэнк расплылся в улыбке. — Ого! Спорим, вы со Среднего Запада?

Рози ужасно не хотелось признавать, что это правда, но перенести Висконсин в другое место было не в ее силах.

— У нас самих двое, — доверительно сказала Марджинни. — Девочки. Кайенн вот-вот пойдет в восьмой класс. А Агги — в первый.

Кайенн, Агги и Марджинни? Они имена сами придумывают? Как их вообще можно запомнить?!

— А у вас? — подбодрил ее Фрэнк.

— Пятеро сыновей, — автоматически ответила Рози, потом поправила себя: — Ну, четыре с половиной.

— Вы беременны? — радостно предположила Марджинни.

— Боже упаси! — Рози попыталась затолкать часть мокрых от пота волос обратно в мокрый от пота хвост. — Ру и Бен тоже идут в восьмой класс. Орион и Ригель — в шестой. Поппи — наш младший. Идет в первый.

— Но вы сказали… — Вид у женщины был растерянный.

Рози вспыхнула и понадеялась, что это будет выглядеть так, будто ей просто жарко от возни с коробками.

— Поппи, э-э… — именно в это мгновение и ни мгновением раньше Рози осознала, что им был необходим план для подобных моментов. В Мэдисоне, к добру или к худу, все обо всем знали, так что необходимости объясняться не было. Эти люди, стоявшие сейчас на крыльце, присутствовали в ее жизни всего шесть неловких минут, и пока она не прониклась к ним особой симпатией. Рассказывать о Поппи и Клоде, обо всей сердечной боли, и растерянности, и разборках, и решениях, обо всех надеждах и метаниях было бы откровенностью вдвое большей, чем необходимо. Она предполагала, что не может представить им свою нарождающуюся на свет дочь словами: «Это Поппи. У нее есть пенис». Однако соседей явно надо было как-то ввести в курс дела. Наконец, Рози остановилась на следующем:

— Поппи раньше была мальчиком.

— Раньше была… — голос Марджинни затих.

— Поппи родилась Клодом. Ну не то чтобы прям родилась… Вы понимаете. Мы дали ей это имя в больнице. Ему. — Она нервно рассмеялась. И чего она так мямлит? — Так что пару лет она была Клодом. Он был Клодом. Мы думали, что она — Клод. Когда он захотел носить платья, ну, поначалу, наверное, мы думали, что это просто такой период. (Зачем она это все рассказывает?!) В смысле наряды, ролевые игры, понарошку… как говорится, мальчишки останутся мальчишками, понимаете? — Они не были похожи на тех, кто понимает. — Но оказалось, что это не период. Глубоко в душе он чувствует себя девочкой. Она чувствует себя девочкой. Она девочка. Так что вот что мы сделали.

— Сделали?.. — словно какое-то крохотное существо внутри их лиц выключило свет.

— Это долгая история, — признала Рози.

— Вы, э-э… превратили сына в девочку? — наконец, сумел выдавить Фрэнк.

— Не превратили, — как бывает со многими катастрофами, казалось, что единственный путь вперед — это вглубь. — Скорее приняли его — ее — такой, какой она была.

Соседи пару мгновений молчали, переваривая сказанное, что, по мнению Рози, было вполне справедливо. Она лишь подумала: не могли бы они делать это где-нибудь в другом месте?

— Мы как-то раз видели шоу трансвеститов в баре на Капитолийском холме, — с надеждой сказал Фрэнк. — Что-то типа этого?

— И близко нет, — ответила Рози.

Тут, разумеется, распахнулась задняя дверь.

— Хорошие новости, мам! — окликнул ее Орион. — Сэндвичная у подножия горы завозит сыр из Висконсина!

— И она у подножия горы, — добавил Ригель, — так что туда легко добираться.

— Только если хотите там поселиться, — вторил Бен. И когда это ни для кого ничего не прояснило, добавил: — В противном случае до дому придется карабкаться вверх.

Ру закатил глаза. Пенн сгрузил пакет, который выглядел как обед на сорок человек, на руки Поппи, чтобы освободить собственные и поздороваться с Грандерсонами.

— Мы живем по соседству. — Марджинни решила вернуться к началу. — Пришли поздороваться с вами. И пригласить на барбекю по случаю конца лета к нам домой. Завтра. Будут другие соседи. Сможете познакомиться со всеми сразу.

Рози обессилела при одной мысли об этом и начала судорожно придумывать способы вежливого отказа.

— С удовольствием, — опередил ее Пенн.

Замечание мистера Тонго било не в бровь, а… в нос:

— Я считаю, посторонними здесь и пахнуть не должно.

Рози было жаль бросать коллег в неотложке. Жаль бросать наставников и ординаторов, медсестер и уборщиц, то место, которое сделало ее врачом, ее дом в течение многих лет. Но именно с мистером Тонго, с его своеобразной мудростью и эксцентричными утешениями, было распрощаться труднее всего. Потом, на прощальной вечеринке, он напомнил, что был не ее официальным психотерапевтом или социальным работником, но настоящим другом, а это означало, что он сможет оказаться в Сиэтле, как только у нее возникнет нужда.

— Телепортация? — От мистера Тонго Рози ожидала чего угодно.

— Телефон, — подмигнул мужчина. — Эта технология появилась только в девятнадцатом веке, но она эффективнее, потому что настоящая.

Три недели спустя, еще даже не полностью распаковавшись, она позвонила. Жизнь казалась разваленной — картонная коробка, которую разломали, расплющили в простой квадрат, а потом сложили заново в нечто неузнаваемое. Рози нужен был глас здравого рассудка, пусть сколь угодно безрассудный. И именно это он и сказал: «Посторонними здесь и пахнуть не должно».

— Пахнуть?..

— Ну, это дело явно никого постороннего не касается, верно? Не думайте о Поппи как о Клоде под личиной. Думайте о Поппи как о девочке с пенисом, девочке с необычной медицинской историей. Вы обычно обсуждаете с другими мамами на детской площадке, что в штанах у детей?

— Обычно — нет.

— И вам кажется, что это никого не касается, верно? Такова ваша точка зрения. Что рассказывать об этом — странно и неловко.

— Верно, но…

— Так что я тут принюхиваюсь и не ощущаю ни малейшего запаха «того, чем нужно делиться с другими». — Мистер Тонго на другом конце линии шумно принюхался, демонстрируя, что напал на след. — Мы обсуждаем с друзьями многие интимные вещи, но наши гениталии и гениталии наших детей — частное дело. Многие из моих пациентов и клиентов — дети, так же как их родители, люди, имеющие дело с целым спектром сложностей, не только с этой, — считают, что им не надо объясняться каждый раз, знакомясь с новым человеком. Они не хотят взваливать на себя ответственность за просвещение каждого встречного-поперечного. Они считают, что содержимое их штанов никого не касается.

— Догадываюсь, что так, но…

— У вас есть масса возможностей, которых никогда не было в Висконсине. Вы можете всю зиму не чистить от снега дорожку. Можете выпить чашку кофе и прослезиться от счастья. Если прольете эти слезы на улице в феврале, они не примерзнут к щекам. Как здорово! И Поппи не обязана быть Поппи, Которая Раньше Была Клодом. Она может быть Просто Поппи.

— Но людям нужно знать.

— Кому нужно?

— Всем.

— О да, я понимаю, — сказал мистер Тонго. — Всем — это кому?

— Учителям. Школьной медсестре. Родителям детей, с которыми она играет. Тренеру по футболу. Учителю танцев. Нашим друзьям. Их детям. Друзьям мальчиков. Родителям друзей мальчиков…

— Зачем? — поинтересовался мистер Тонго.

— Зачем?

— Да, зачем всем этим людям нужно это знать? Что такого может случиться в школе, чтобы пенис Поппи повлиял на ее учительницу в первом классе или школьную медсестру? На какие такие совместные игры вы водите своего шестилетнего ребенка, что родителям ее подружек нужно знать всю ее медицинскую историю? Вы требуете медицинские истории ее подруг, когда они приходят поиграть?

— Нет.

— Нет. Так зачем им нужна ее история?

— Может, и не нужна, но они имеют право знать.

— «Право знать» подразумевает, что вы двуличничаете, лжете людям насчет чего-то, маскируете определенную правду. Вы двуличничаете или лжете?

— А разве нет?

— Нет. Вы не маскируете правду. Это и есть правда. Если бы вы говорили людям, что на самом деле она мальчик, это было бы неправдой. Здесь нет ничего такого, что кому-то нужно знать или кто-то имеет право знать. Вы не храните секретов. Вы уважаете право своего ребенка на тайну личной жизни, в чем она нуждается и на что имеет право, как и все мы.

Честно говоря, дело было не только в Поппи. Семьи, которые скрывают тайны, редко обходятся одной. Все они, точно военные гарнизоны, стояли на страже историй о том, кем были и кем стали.

За завтраком в один из первых дней учебы Ригель и Орион составляли план.

— Давай всем говорить, что мы на самом деле пираты, — предложил Ригель. — Я буду говорить, что меня зовут Черная Борода, а ты будешь капитаном Крюком.

— У тебя нет черной бороды. — Бен был явно разочарован тем, что они проделали путь через всю страну, а младшие братцы так и остались придурками. — А у него нет крюка.

— У меня есть крюк, — возразил Орион.

— А разве его поэтому звали Черной Бородой? — Черная Борода обдумал проблему. — Тогда я буду пиратом Щетиной.

— Мечтай! — фыркнул Бен.

— Пиратом Намек на Усы? Папа отдал мне старую электробритву.

— А ты разве ею пользовался?

— Я понял, о чем ты! — Безволосое лицо одиннадцатилетнего Ригеля озарилось идеей. — Я буду Безбородым пиратом! В Сиэтле это будет здорово!

Бен мог заново стать умником. Переезд подарил ему еще год откровений. К тому времени как ему исполнилось семь, дома, в Мэдисоне, все знали, что он умник, из-за чего умничанье никого не впечатляло. Учителя обычно возвращали его контрольные и тесты со вздохом: «пять с плюсом, как обычно» или «отличная работа, как всегда». Теперь же его работы снова держали в руках, затаив дыхание, сопровождая возгласами «ого!» и «великолепно!» и приглашениями записаться в классы углубленной программы и клуб дебатов.

А Поппи стала Просто Поппи. Не Поппи с пенисом. Не Поппи, которая была Клодом. Не Поппи, которая на самом деле мальчик. Просто Поппи.

И на этом фоне наиболее разительной оказалась трансформация Ру. После переезда от маленького мальчика в нем оставалось не больше, чем в Поппи. Он пока еще не казался вполне мужчиной, но Рози и Пенн уже видели его, ждущего своего часа, в лице Ру, внезапно приобретшем острые углы и первые волоски там, где всего пару недель назад все было округлым и гладким. Он бросил футбол, ибо, по его словам, тренироваться было скучно, но Рози представлялось, что это по причине наличия у новой команды квотербека и запасного квотербека. Ру опасался, что не настолько хорош. Он бросил флейту, ибо, по его словам, ему не нравился руководитель оркестра, но Пенну представлялось, что это из-за отсутствия уравновешивающего футбола, ведь в оркестре в основном играли девочки и слишком многого требовалось от новичка. В новом классе уже был парень, которого всегда выбирали президентом. Ру отказался от футбола и вместо тренировок сидел в комнате и дулся. Он отказался от всех клубов, за исключением клуба «Ру В Ярости» и «Не Хочу Говорить Об Этом». Из флейтиста превратился в пофигиста. Он не был мужчиной даже близко, но не был и маленьким мальчиком или даже большим. Как и Поппи, Ру внезапно оказался где-то между.

Рози и Пенну тоже пришлось упаковать прежнюю жизнь и убрать на полку. Учитывая, сколько времени заняла ее распаковка, казалось несправедливым то, что приходится снова заворачивать рамки в пузырьковую пленку, шпаклевать дыры, располосовывать кожу под ногтем большого пальца в попытке выдернуть крючки для фотографий из стен, но именно этим Пенн и занимался. После приезда Рози первым делом развесила фотографии. По ее словам, это создавало домашнюю атмосферу. Как она говорила, подумаешь, вся посуда, и книги, и зимняя одежда, и старые телефонные зарядки какое-то время постоят в коробках; нужно лишь постелить постели и повесить фотографии — и это уже твой дом.

Три недели после переезда семейство Пенна покрывало стены, улыбаясь дому сквозь время. Малютка Ру с крохотным в сравнении с ним новорожденным Беном в тот день, когда его привезли домой из больницы. Кармело держала на коленях близнецов, наряженных в шапки-индейки, в их третье Благодарение — по одному ребенку на колено. Рози обнимала за плечи обоих родителей в день вручения дипломов в медицинской школе. Она улыбалась в глаза Пенну из-под белой вуали, маняще закусив верхними зубами губу, которая с тех пор не знала губной помады, а он смотрел на нее с благоговением и восхищением. Подобными фото, безусловно, были благословлены стены многих домов, однако ему оно по-прежнему казалось не только чудесным, но и уникальным, таким, какое есть только у него, словно ни у кого не было подобной любви. В одной из лоскутных рамок стояли хеллоуинские фото — пираты, бейсболисты и маги, четыре тыковки и один принц Грюмвальд. Были ужасные школьные фотографии, и Пенн боролся против их помещения на стену (и проиграл), по одной на каждого ребенка в каждый школьный год: хулиганистые мальчишки, улыбающиеся щербатыми улыбками, с вихрами, торчащими во все стороны, как иглы у рыбы-ежа. И, разумеется, фотографии Клода: младенец, окруженный братьями в первый день рождения, малыш Клод, слегка пожеванный яком в контактном зоопарке (пожеван не он сам, только куртка, и встревоженное выражение крохотного личика, слишком драгоценное, чтобы его не запечатлеть, прежде чем вернуться к родительским обязанностям и отобрать ребенка у быка), Клод в шапочке с кисточкой в день окончания детского сада, двухлетний Клод в образе одного из восьми Сант (включая Юпитера) на одной новогодней открытке.

Эти фотографии покрывали коллажем одну высокую стену нового дома: семейная сказка, история, спрессованные любовь и время. Пенн глядел на них, чувствуя себя беспомощным. Пока все на новом месте не узнали правду о Поппи, фотографии следовало убрать обратно в коробки, потому что иначе — кто этот пятый маленький мальчик с серьезными глазами и робкой улыбкой? Ведь что это за родители, которые с любовью архивируют детство первых четырех детей и игнорируют последнего? Потому что, даже если Поппи поймет причины, Пенну была нестерпима мысль, что она — или Клод — будет потеряна, изгнана из их веселой банды, лишенная не только дома, но и прошлого. Детство Поппи имело значение, как и детство Клода, но Пенн все равно завернул фотографии обратно в пузырьковую пленку — пока не найдет способ рассказать эту историю.

Рози вернулась с работы и уткнулась взглядом в пустую стену. Это происходило с ней в полном одиночестве. В фермерском доме не было тайных мест, особенно на основном этаже, где кухня, гостиная и столовая расползались и сливались в одно целое. В этом же доме можно было прийти и начать распаковывать семейные фотографии в гостиной — в то время как Пенн готовил ужин в кухне, в то время как дети забились в собственные комнаты, — и ощущать настоящее одиночество.

Пенн вышел, вытирая руки полотенцем.

— Я не слышал, как ты пришла.

— Ты снял фотографии.

Не обвинение. Наблюдение.

— Пришлось. — Он печально улыбнулся и добавил: — Их нельзя вешать обратно.

Она кивнула.

— Я скучаю.

— По фотографиям?

— Я скучаю… по нему, — поправилась Рози.

— По кому?

— По Клоду.

— Она в своей комнате, играет с Агги.

— Я не это имела в виду.

— Я знаю. А следовало бы. Клод никуда не делся.

— Он изменился.

— Как и все, — заметил Пенн. — Все они меняются. Клод в любом случае больше не будет тем же ребенком, которым был на младенческих фотографиях. И в чем разница?

— Мы не можем повесить семейные фото на стену.

— Пока не можем, — поправил Пенн.

— А когда сможем? — спросила Рози.

Он пожал плечами и вернулся в кухню. Ру поднялся с цокольного этажа, нахохлился в углу дивана и просто наблюдал за ней. Он делал это все чаще и чаще — приходил, наблюдал и ничего не говорил. Она была благодарна за то, что он по-прежнему хочет быть рядом с ними, но жалела, что ничего не говорил. А потом что-нибудь говорил, и Рози жалела, что сын открыл рот.

— Смотри, каким ты был хорошеньким малышом, — и протянула ему позолоченное доказательство его тринадцатимесячного детства в качестве единственного ребенка.

— Все малыши хорошенькие.

— Ты был симпатичнее большинства, — заверила Рози. — Я в этом знаток.

Он долго смотрел на фотографию, держа ее в руке. И не поднял голову, когда сказал:

— Я думал, что весь смысл переезда в том, что здесь рай для геев.

— Геев?

— Ты понимаешь. Толерантность. Свободомыслие. Радужные флаги. И вообще.

— Ну… Отчасти так, да.

— Вы разгромили всю нашу жизнь ради этого места.

Рози сосредоточилась на фотографиях, ждала, что будет дальше.

— Тогда почему мы держим Клода в таком большом секрете?

— Мы не держим его в секрете.

— Вы прячете семейные фотографии.

— Мы пока никому не говорили, — возразила Рози. — Но скажем. Просто пока этого не сделали.

— Если нам не нужно было гейское место, мы могли бы просто остаться там, где были…

— Там было небезопасно.

— Где мы были счастливы, — договорил Ру.

— Мы будем счастливы здесь.

— Нет. Так — не будем. — И убрел обратно в свой полуподвал.

Рози и Пенн по-прежнему бóльшую часть времени бродили потерянные, не понимая, где их дом или как туда попасть. Половина жизни на данный момент оставалась в коробках. К тому же Ру ходил мрачнее тучи все лето, с тех пор как они объявили о переезде, и оставался понурым даже теперь, когда семья уже была здесь. И поэтому Рози упустила его предостережение, нарождающееся подростковое предчувствие, что тайны есть штука ненадежная; секреты, будь они намеренными или случайными, вылезут наружу, и тогда не будет иметь значения, где ты живешь, ибо никакое место не в состоянии защитить тебя от мощи и потрясения взорвавшегося секрета.

Рози снова повесила на стену свадебное фото и по одной фотографии каждого ребенка. Для Поппи выбрала Клода в день окончания детского сада. В шапочке и мантии что там разберешь…

Казалось маловероятным, что человеком в жизни Рози и Пенна, которому они будут больше всего благодарны, окажется шестилетний ребенок, но тем не менее так случилось. Каждый день они возносили безмолвную, экстатическую благодарность за Агги Грандерсон. Начать с того, что она ставила всех на уши. Мало кем из детей так дорожат, как хулиганистыми отпрысками, которые еще и не твои. У них было пятеро, но Агги оказалась громогласнее. Однажды все проснулись еще до рассвета, оттого что Агги — в доме, причем в соседнем, — бренчала на цимбалах и распевала-вопила: «Янки-Дудль поехал в город на осле с котомкой. / В шляпу он воткнул перо и назвал ее „макаронкой“!» — во всю мощь своих шестилетних легких. Пенн сонно улыбнулся жене.

— И чему ты так радуешься? — простонала Рози.

— Двум словам, — сказал Пенн. — Не. Наша.

У них было пятеро, но Агги была еще более дикой. Каким-то образом, когда она приходила в гости, миски попкорна вылетали в окна, целые коробки хлопьев оказывались нечаянно скормленными собаке, а потом извергнуты ею, из горшков комнатных растений внезапно вырастали ламповые шнуры, нарезанные полосками овощи, а один раз — рабочий конец ректального термометра.

У них было четверо с половиной мальчишек плюс Пенн, но в некоторых отношениях Агги была больше мужчиной, чем они. Девочка, которая рыла ямы, быстро бегала, любила насекомых и прочую сорванцовую дрянь, но и этого мало — или, может быть, много. Она разбирала игрушечные грузовики и строила из них космические корабли, чтобы отправить кукол на спа-курорт, встроенный в убийственный вулкан. Этого ребенка просто невозможно было утихомирить.

И помимо перечисленных чудес она еще и жила по соседству. Поппи и Агги перебегали из дома в дом все выходные. Пенн привык воспринимать Агги за своим обеденным столом с не большим и не меньшим удивлением, чем любого из собственных детей. Рози начала привычно покупать в шести экземплярах все, что планировала приобретать в пяти. В любой загрузке стиральной машины можно было обнаружить столько же одежек Агги, сколько и Поппи. И поскольку девочка жила не просто близко, а очень близко, прошло одиннадцать месяцев, прежде чем Поппи выступила с предложением вечеринки с ночевкой, от которого родители не могли отвертеться.

«Можно нам с ночевкой?» — хором ныли девочки, и Пенн отвечал: «Ты не сможешь принести к Агги все свои мягкие игрушки, а если будешь выбирать, некоторые обидятся. Разве не лучше просто поспать сегодня дома и поддержать мир в Игрушечном Королевстве?»

Или Рози отвечала: «Запасное постельное белье в стирке. Может, Агги просто придет к нам утром, как только проснется?»

Или Марджинни заявлялась в домашних тапочках после наступления темноты с сонной Поппи и объяснением: «Мы просто подумали, что девочки получат больше удовольствия от завтрашней прогулки, если обе как следует выспятся в собственных постелях».

Но вечеринка с ночевкой — и с новыми подругами Натали и Ким, а не только с Агги — была единственным подарком, который Поппи хотела на седьмой день рождения. Она желала вечеринку с ночевкой и запеченный бри, сэндвичи с сыром пименто, острые роллы с тунцом, чипсы «Доритос», имбирный эль и, разумеется, торт и мороженое, плюс разрешение на любые фрукты и овощи на тридцатишестичасовой период, который должен был включать весь день рождения плюс половину следующего дня. Рози и Пенн не нашли резонных возражений ни по одному пункту. В конце концов, девочке один раз в жизни бывает семь лет.

Они не хотели пугать ее, но хотели, чтобы она была готова. Хотели, чтобы дочь чувствовала себя в безопасности, хотели защитить ее. Они не собирались указывать, что ее тело необходимо прятать. Но, увы, это было необходимо.

— Где вы будете переодеваться в пижамы? — спросила Рози как бы между делом, развешивая серпантин, словно этот вопрос был не более и не менее важным, чем «какую глазурь ты хочешь на свой торт?».

— Не знаю, — сказала Поппи. — А мы можем позаниматься рукоделием?

— Конечно, — ответила Рози. — Может быть, в ванной?

— Рукоделием заниматься?

— Может, будете переодеваться в ванной?

— Заниматься рукоделием в ванной было бы потрясающе. Например, те мелки, которыми рисуют в ванне. Или украсить туалет.

— Я тут просто думала… Знаешь, девочки во время ночевок часто… Я думаю, Ким, Натали и Агги, возможно, захотят сменить одежду и переодеться в пижамы прямо в твоей башне, и меня немного беспокоит, что…

Что? Что ее немного беспокоило? Вероятно, девочки натянут пижамы или ночные рубашки прямо на нижнее белье, верно? Они могут даже уснуть прямо в одежде, если повезет. И все же Рози видела, что случается, когда нет плана, и хотела подготовиться.

— Ты можешь просто сказать, что стесняешься.

— Я не стесняюсь.

— Но я хочу объяснить, почему ты должна переодеваться одна в ванной.

Поппи впервые оторвалась от бантиков из гофрированной бумаги.

— Я должна быть одна?

— Ну, поскольку твои подруги не знают… ты понимаешь… не совсем знают, кто ты.

— Кто я?

— Я имею в виду, они, конечно же, знают тебя, но не знают. Понимаешь?

Вид у Поппи был растерянный.

— Ты что, дурачишься, мама? — Она сделала вывод, что мать просто поддразнивает ее, и расплылась в широченной почти-что-семилетней улыбке. — Не волнуйся. Это будет лучшая ночевка на свете.

Но Рози все равно волновалась.

— Что будем делать? — Она взбивала зеленую глазурь из сливочного сыра, согласно полученной инструкции.

— Посмотрим, как пойдет? — предположил Пенн.

Она ткнула в его сторону венчиком.

— Это ты хочешь держать все в секрете!

— Я не хочу. Мы честно договорились об этом подходе на данный момент. И по веским причинам.

— Но она словно не понимала, о чем я говорю. Словно забыла, что она на самом деле мальчик.

— Она на самом деле не мальчик.

— Да, верно, я знаю, знаю. Но ты понимаешь, о чем я. Она словно забыла, что у нее есть пенис.

— Если у тебя есть пенис… — Пенн авторитетно бросил взгляд вниз, на собственный, — ты об этом никогда не забываешь.

— Она забыла, что пенис — это то, что ей не положено иметь, — уперлась Рози. Может, ей не удавалось выразить это словами, но она знала, что сама идея обоснованна. — Поппи забыла, что у ее подруг есть нечто другое — и они рассчитывают видеть нечто другое.

Рози начала пытаться больше ходить нагишом, но это давалось тяжело. С одной стороны, в доме была толпа мальчишек-подростков. Проблема заключалась в том, что дети постоянно видели друг друга голыми, то и дело переодеваясь в плавки, спортивную экипировку, школьную одежду и пижамы, и поэтому у Поппи складывалось впечатление, что она абсолютно нормальна. У всех есть пальцы на ногах. Локти. Пенис. Может, Рози недоставало тонкости, но она решила, что лучший способ избавить Поппи от заблуждения на этот счет — «показать, а не рассказать». Она сидела в ванне так долго, что кожа на пальцах складывалась в оригами, чтобы выйти из воды как раз тогда, когда Поппи зайдет в ванную комнату в поисках клея-карандаша. Забрасывала тренировочную одежду вместе с полотенцами в стиральную машину, потому переодевалась в одежду для йоги как раз тогда, когда Поппи собирала все необходимое для пляжа. Это было довольно странно — не говоря о том, что холодно. Но как еще показать в доме, где доминировали пенисы, что, хотя в ее теле нет ничего дурного, для девочки оно весьма необычно? Правда, все усилия не производили должного впечатления. Тело почти-семилетней Поппи не больше походило на тело взрослого Пенна, чем на тело взрослой Рози, если хорошенько присмотреться. Право, Рози была благодарна за то, что Поппи не понимала. Но в той же мере паниковала из-за непонимания.

Это был мучительный вечер. На самом деле мучительнее того, в честь которого состоялся — вечера рождения Поппи, — и чем дольше тянулся, тем больше росла напряженность пыточного ожидания, которая оказалась болезненнее, чем быстрые последние потуги в родах. Девочки начали с запеченного бри и «Доритос», проигнорировав аккуратные ломтики багета, испеченного Пенном, вместо него уминая дорогой французский сыр с неоново-оранжевыми треугольниками апельсина. Рози, которой не терпелось поскорее со всем управиться, попыталась было подать основное блюдо (уж какое было), но Пенн указал, что только половина пятого, а Поппи заныла: «Мама, у нас еще столько дел!» Девочки вихрем унеслись в башенку, а Рози в это время проклинала лестницу: не получалось услышать, прижавшись ухом к двери, чем они занимаются. Много смеха. Много писклявой радости. Подружки спустились вниз и посмотрели «Звуки музыки». Им захотелось делать наряды из занавесок, но Пенн вместо этого перенаправил энергию на создание монстров из маршмеллоу — вид рукоделия, избранный Поппи. Больше маршмеллоу оказалось в желудках, чем в монстрячьих телах. Потом Поппи раскрывала подарки, а после снизошла до ужина: сэндвичи и суши. Ригель и Орион давали иллюзион-шоу в декорациях, которые добыли несколько дней рождений назад, дополнив их настоящей ножовкой и шоколадным зайцем. Его по-настоящему распилили пополам и сумели собрать заново, облизывая края распила, пока они не стали достаточно липкими. Девочки хихикали. Ру и Бен сидели в цокольном этаже и делали вид, что остальных не существует. Пенн надул несколько шариков для беззаконной анархической игры в перетягивание воздушного шарика. А Рози психовала.

Они позвали старших мальчиков на поздравительную песенку, торт и мороженое. Это был первый для Поппи день рождения с одними девочками, и Рози приятно удивилась, видя, что они действительно сидят и едят — тихо, пусть и не слишком аккуратно, — что было, конечно, очень мило, если не считать необходимости все равно бороться с собственными отпрысками. Ригель пристроил кусок торта на шляпу-цилиндр, которую нахлобучил на голову Орион, тот соскользнул и шлепнулся в тарелку Ру, мороженое из которой забрызгало подарок Ригеля — оранжевые вязаные колпачки для праздников, которые, на взгляд Рози, были больше похожи на ермолки. Близнецы тут же взяли в локтевой захват шеи друг друга и некоторое время катались по кухонному полу, ровным слоем распределяя упавший торт и мороженое по всем углам и спровоцировав припадок лая и тревоги у Юпитера. Рози позавидовала псу, для которого считалось социально допустимым бегать и безостановочно скулить во время переживаний.

Когда девочки начали позевывать, Пенн ненавязчиво предположил, что, возможно, самое время начать задумываться о подготовке ко сну. Рози же не была готова. Внезапно ей показалось, что она дышит слишком быстро. Она пыталась выглядеть беззаботной, когда девочки колобками покатились наверх. Потом помчалась к лестнице в башню, как тот шоколадный заяц, которого вот-вот распилят пополам. Поднялась по ступенькам, стараясь ступать как можно тише, и остановилась на полпути, как Кристофер Робин, стараясь не сопеть и не выдать себя. Напрягла слух, но так и не смогла определить, снимает кто-нибудь белье или нет. Почему это нельзя делать громче?! Она слышала, как ящики комода Поппи выдвигаются и захлопываются, выдвигаются и снова захлопываются. И вдруг поняла, что дочь возвращается на лестницу.

Рози беззвучно выругалась и со всех ног рванула в свою комнату, где бросилась на постель. Пенн был уже там, лежал, положив ногу на ногу, закинув одну руку за голову, а другой держа книгу, которую читал. Он выглядел вполне довольным.

— Одна тысяча в непомеченных купюрах, ты в течение недели надеваешь в постель ту протертую до дыр футболку с «Брюерс» — и я храню твою тайну, — предложил он краем рта, когда Поппи входила в комнату.

— Не могу найти ни одной ночной рубашки, — пожаловалась она.

— Кажется, они все в сушилке, золотко, — улыбнулся Пенн самой невинной улыбкой.

Та побрела в прачечную и две минуты спустя вышла в рубашке с фламинго.

— Спасибо, папочка!

— Пожалуйста, малышка. Что вы сделали с одеждой?

— Бросили кучкой на полу, — призналась она, потом просветлела: — Но у меня же день рождения!

— Тогда можно, — он поцеловал ее, желая спокойной ночи. — Повеселитесь там. Только ложитесь не очень поздно, а то будете слишком усталые, чтобы есть с утра блинчики «микки-маусы».

Поппи побежала наверх, чтобы начать свой год под номером семь.

— Спасибо, — выдохнула Рози. Закрыла глаза. — Спасибо, спасибо, спасибо!

— Не за что, — отозвался Пенн. — Тебе сегодня тоже можно.

И она подумала: все так просто, проблема решена. Но проблема только начиналась.

На самом-то деле много лет аккомодация Поппи сводилась в основном к тем двум процентам ее жизни, когда она была без трусов. Даже Клод всегда мочился сидя. Но все остальное в этой области заключалось в теоретическом познании. Пенн присоединился к почтовой рассылке. Вступил в онлайн-группу поддержки. Был подписан на блоги и аккаунты в Instagram, каналы YouTube и подкасты. Там он узнавал секреты защиты секретов. Выяснил, где можно купить трусы, маскирующие пенис (черт, для начала узнал, что трусы, маскирующие пенис, существуют!), и расхаживать в них во время вечеринок с ночевкой вместе с остальными, чтобы не приходилось валить стеснительность на собаку. Узнал, в каких балетных школах требуют заниматься в одном трико, а какие разрешают надевать поверх него свободные юбки. Узнал, в программе каких дневных лагерей нет плавания. Узнал, что может рассказать о Поппи ее директору, мистеру Менендесу, просто на всякий случай, но при этом настоять, чтобы Поппи разрешили пользоваться туалетом для девочек. Узнал, что может рассказать мистеру Менендесу, но имеет право сказать «нет», когда тот порекомендовал открыть секрет постоянным учителям, кадровикам, заменяющим учителям, помощникам, школьной медсестре и работникам столовой. Узнал, что Поппи имеет право вступить в девичьи спортивные команды — по тиболу[13], футболу, теннису, плаванию. Узнал, что, если она вступит в команду по плаванию, то имеет право пользоваться женской раздевалкой. Лучшее в туалете для девочек, насколько мог судить Пенн, заключалось в том, что там всегда были кабинки. Может быть, многие девочки переодевались прямо посреди раздевалки, но писали все в кабинках, а если уж тебе все равно надо пописать, вполне разумно заодно там же снимать и надевать купальник. Пенн узнал, что герл-скауты приняли бы ее, даже если бы знали, но все равно им не сказал.

Пенн никак не мог вычерпать до донышка то, что можно было прочесть в интернете о таких детях, как его дочь, — ибо этого самого донышка не было, — но, к сожалению, все равно пытался. Это съедало время, которое должно было уходить на творчество. Поначалу казалось, что Сиэтл — отличное место для работы над ЧР. Там были замечательные книжные магазины и книготорговцы, библиотеки и библиотекари, писательские курсы и объединения критиков, исчислявшиеся десятками. Поскольку Рози теперь работала днем, а не ночью, он мог трудиться в это время, вместо того чтобы отсыпаться. И погода способствовала созданию романа: меланхолическая, с низкими серыми тучами, лежавшими слоем толстым и пухлым, как пуховое одеяло. Он писал чудесно темную, влажную прозу под стать погоде.

Но, к сожалению, иногда еще и таскал с собой это темное, влажное настроение по дому, ибо в сутках не хватало часов. Занятия в начальной школе начинались только в половине десятого. Старшие классы заканчивали учиться в два. А в промежутке на Пенне были стирка, хлопоты по дому, посещения врачей, закупка продуктов, писательский кружок. А еще отвезти в школу бутсы Поппи, которая забывала, что сегодня день футбольной тренировки, или разрешительную записку для Ригеля, когда он забывал, что сегодня день экскурсии, или обед Ориона, когда он забывал, что сегодня день обеда.

Ведь среди всего остального, что изменилось после переезда, была гарантированность работы Рози. В больнице Висконсинского университета хорошо знали ее, очень любили и были многим обязаны. Здесь же она, как и остальные, снова стала новенькой. Ей нужно было произвести впечатление. Она не могла брать выходные по болезни или отгулы. Она должна была задерживаться допоздна, потому что не могла уйти пораньше. В будни не бывала дома и не могла ничем помочь. Пенн с радостью тянул родительскую лямку, которая при всех остальных плюсах оставляла ему мало времени, чтобы писать. Особенно когда он не мог остановиться и все читал и читал о маскирующем пенисы нижнем белье и его причудливых особенностях.

Со временем Рози осознала то, что шестилетняя Агги смекнула меньше чем за час. Главной прелестью житья по соседству с Грандерсонами было обстоятельство, что их дома располагались по-настоящему близко. Так что взрослые могли ужинать в одном доме, а детей сплавлять в другой. Это был эталон «детских столов», высшая платоновская реализация мечты, которая заставляла всех младше одиннадцати лет ужинать на Благодарение в кухне. Взрослые могли устроить настоящую взрослую вечеринку, не беспокоясь о том, что сырную тарелку собьет с кофейного столика кто-то, пробующий, скажем, прыгать со скакалкой в гостиной. Могли вести беседу, которую не прерывали вопли из кухни, пугающий грохот со второго этажа, игра в футбол вблизи стеклянного буфета, просьбы выдать молотки, спички и мячики для пинг-понга или требования дополнительной еды, или другой еды, или убрать еду из волос/ковров/белья. В иные вечера они отсылали к Грандерсонам даже Юпитера: хоть тот и был благонравнее детей, все же не один бокал красного вина оказался сметен с кофейного столика энтузиазмом его хвоста.

Семьи собирались в последний субботний вечер каждого месяца. Они делали это даже тогда, когда дел было полно, и на работе дурдом, и жизнь создавала препятствия. Даже тогда, когда Ру, Бен и Кайенн стали достаточно взрослыми, чтобы присматривать за детьми, и отпускали их всех в кино. Рози ждала этого дня весь месяц. Когда была их очередь готовить, они с Пенном создавали затейливые, тонкие блюда, слишком сытные, слишком сложные, слишком дорогие, чтобы поспешно заглатывать их в будни и зря расточать на детей. На стол выставлялся парадный фарфор, в качестве напитка выступало дорогое вино. Кто-нибудь каждый час на пять минут уходил в соседний дом — проверить детей и убедиться, что те не превратились в Повелителей Мух.

— Нам следовало назвать это Дуалистическим Ужином, — предложил Бен.

— Да! — хором отозвались Ригель с Орионом. — Дайте нам шпаги!

— Не дуэлистическим! — Бен закатил глаза. — Дуалистическим.

— Именно!

Так родились Дуалистические Ужины. И еще они были единственным вечером за месяц, когда взрослые могли разговаривать и не беспокоиться, что дети случайно услышат, или нарочно услышат, или подслушают. Так что это был, по правде говоря, единственный более или менее подходящий вечер — после тыквенного супа, блинчиков, начиненных морским языком и крабовым мясом, шоколадного суфле, нескольких бутылок шардонне и даже стаканчика настоящего портвейна на каждого, хотя никто не питал к нему особенной любви, — чтобы Фрэнк, пьяно хихикнув, спросил:

— Итак. Что будет, когда Поппи достигнет пубертата?

Пенн разлил свой портвейн на скатерть, вышитую бабушкой Рози. Она сочла это дурным знаком, не столько для скатерти, которая была чуть слишком вычурно псевдовикторианской на ее вкус, сколько потому, что непонятно: как им без вина быть достаточно пьяными, чтобы вести подобный разговор? Над поднявшимся хаосом полотенец, газированной воды и поисков средства, способного вытравить портвейн из кружев, Фрэнк во все стороны расточал извинения:

— Мне очень совестно, правда, ребята. Я не знал, что не следует задавать этот вопрос. Я думал, может, это невежливо с нашей стороны, что мы его не задаем. Мы не хотели, чтобы вы думали, что нам все равно. И мы вроде как беспокоимся… ну, мы вроде как беспокоились, ведь вы, ребята, хотели, чтобы все узнали, а мы поставили на этом крест, прежде чем у вас появился шанс принять решение.

Пенн подумал, но не сказал: «Вы можете спрашивать нас о чем угодно». Это должно было быть правдой, но не был уверен, что было.

Рози подумала, но не сказала: «Это была ваша вина». Это не должно было быть правдой, но она не была уверена, что не было. Она встретилась взглядом с мужем. Ему показалось, что он дышит ее легкими. Ей показалось, что он лег прямо на стол в столовой, и она вскрыла ему грудь, чтобы провести операцию — настолько это было обнаженно, так похоже на то, чему полагается быть внутренним и незримым. Но операция для нее — дело привычное, так что, едва начав объяснять, сразу удивилась, почему это всегда казалось таким трудным. Все так клинически, так медицински, так фармакологически, а она ведь врач. Вот и все.

— Блокаторы гормонов, — просто сказала она, и Пенн улыбнулся так, словно жена пошутила.

— Блокаторы гормонов? — голоса Фрэнка и Марджинни прозвучали, словно они прослушивались на роли в плохом ситкоме.

— Мы пользуемся ими много лет, — объяснила Рози-клиницист, — чтобы останавливать так называемое преждевременное половое созревание. Иногда встречаются маленькие девочки, у которых растет грудь в шесть лет, или мальчики-первоклассники, у которых уже увеличены яички или растут волосы на лобке. Таким детям назначают блокаторы гормонов. Эти средства ставят созревание на паузу. Они выигрывают время, чтобы остальные успели их нагнать. Потом, когда им исполняется девять-десять лет, мы убираем блокаторы, и дети нормально проходят пубертатный период вместе с остальными.

Пенн выглядел так, словно у него закружилась голова. Фрэнк и Марджинни выглядели так, словно ждали главной фразы анекдота, и Рози не обманула ожиданий:

— Поппи, вероятно, будет принимать те же…

— Вероятно? — перебил Пенн.

— …когда ей будет лет одиннадцать-двенадцать. Они предотвратят ее созревание как мужчины. Перекроют всю систему, чтобы она оставалась маленькой девочкой.

Фрэнк притворился, что ему не хватает воздуха.

— Неужели можно сменить пол несовершеннолетним?!

— Блокаторы гормонов только ставят систему на паузу. — Рози не нравилось, что приходится черпать из своего запаса терпения, приберегаемого для пациентов, в выходной вечер. — Эффекты этих средств обратимы. А пубертат — нет. Вот почему часики тикают. Мы должны остановить пубертат Поппи… ну, на самом деле Клода… до того, как он начнется. Если ждать момента, когда Поппи перестанет быть несовершеннолетней, она будет ростом почти в два метра, с усами, широкой волосатой грудью, большими руками и мужскими ногами сорок четвертого размера, и это никуда не денется. В этот момент мы можем скормить ей сколько угодно эстрогена, и у нее вырастет грудь, она округлится, голос станет мягче, но Поппи все равно будет выше любой подружки. Ей все равно придется заказывать обувь на каблуке через интернет. Придется ходить на электроэпиляцию, чтобы удалить остатки волос с груди, усы, бороду. Придется перенести операцию, чтобы удалить адамово яблоко. Блокаторы преграждают путь тому, что нельзя исправить впоследствии. Потом, когда она станет старше и будет готова к эстрогену, он подействует лучше, потому что ему понадобится преодолевать меньшее сопротивление. Или, если передумает, мы не сделаем ничего необратимого…

— Передумает? — перебил Пенн.

— …потому что как только снимаешь пациента с блокаторов гормонов, тело продолжает половое созревание, предусмотренное природой.

— Но! — Марджинни нахмурила лоб. Это было предложение, а не преамбула к предложению. Оно было полным. Впоследствии Рози поразило, как соседка инстинктивно поняла ее тревоги, которые сама не могла объяснить Пенну, какими бы способами ни пыталась.

— Да, — сказала Рози. — Но. Но Агги превратится в молодую женщину, а Поппи будет оставаться девочкой. Но все остальные в классе станут подростками, а Поппи — не совсем. Но дети с преждевременным половым созреванием в итоге созревают физически и эмоционально вместе со всеми остальными в обычном возрасте, а Поппи по-прежнему будет жить в предпубертате, в то время как все вокруг продолжат развиваться и превращаться в молодых взрослых.

— Тогда… зачем? — спросила Марджинни.

— Затем что альтернатива — отстой, — ответил Пенн. Даже овладев секретами хранения секретов, он не стал уходить из рассылок, блогов, аккаунтов Instagram и ленты Твиттера, с каналов YouTube с их многочисленными страницами комментариев. Детей, которые не принимали блокаторы, пубертат убивал. Груди у тех, кто объявлял себя мальчиком, воспринимались как опухоли, отравлявшие их тела, так же злокачественно растущие, как рак. Те, кто объявлял себя девочкой, пристально изучали свои тела, точно географические карты, ища признаки волос, костей, выпиравших шире плоти. Они ощущали, как предательские гормоны расцветают внутри, рассыпая нерастворимые токсины, точно пыльцу по злым ветрам. Они питали — и подпитывали — такую ненависть, такое отвращение к переменам, неизбежным, как море, словно жизнь была бы кончена, если бы пришла приливная волна, а она приходила всегда. Интернет был полон историй о сломленных детях и детях, ломающих других, которые всю жизнь прятались под множеством слоев бесформенной мешковатой одежды, под бинтами, и клейкой лентой, и подушечками, и лямками. И это еще везунчики, ибо были и такие, кто просто пытался отсечь оскорблявшие их части тела. Были такие, у которых отсечение на этом не останавливалось. Их была не горстка. Их были сотни. Тысячи.

— Значит, эти дети просто получают возможность выбирать, кем им быть? — Фрэнк силился подыскать подходящее сравнение и, наконец, нашел: — Прямо как в видеоигре.

— Нет, как в сказке, — не согласился Пенн. Рози только закатила глаза. — Может, ты выглядишь как чумазая горничная-чернавка, но внутри на самом деле принцесса, и если ты добросердечна, то найдешь нужную могилку, чтобы на ней поплакать, или подходящую лампу, чтобы ее потереть, и станешь принцессой и снаружи тоже. Ты выглядишь как лягушка, но поцелуй подходящие губы — и мигом превратишься в принца, которым являешься внутри. Если ты хорош и достоин, всегда получаешь внешность, соответствующую нутру. Добродетель ведет к трансформации; трансформация ведет к «жили долго и счастливо».

— До этого еще далеко, — добавила Рози. — Очень, очень далеко.

— И нет на свете никого, — продолжал Пенн, словно Рози вообще ничего не говорила, — более доброго, достойного и добродетельного, чем Поппи.

Пенн поймал себя на том, что много думает о Джоне Драйдене. Он был одним из тех поэтов, которых читают в университете, но не в жизни. Никто не подписывал свой электронный почтовый адрес цитатой из Драйдена. Любой из тех, кто так делает, не читал остального текста длинного, сухого стихотворения, из которого она была взята. Но было стихотворение Annus Mirabilis. «Чудесный год». Оно было написано об Англии 1666-го, который для страны решительно не был чудесным. Тогда были война, чума и трехдневный пожар, который уничтожил большую часть Лондона, к тому же Исаак Ньютон изобрел дифференциальное и интегральное исчисление, таким образом навсегда безвозвратно испортив жизнь математически не одаренным учащимся. Но стихотворение Драйдена было о том, какой это был прекрасный год, потому что мог оказаться еще хуже. В конце концов, люди дожили до 1667 года, по крайней мере все, кто прочел стихотворение.

Пенн пытался убедить себя, что у Ру сейчас Annus Mirabilis. Пытался ценить это время, потому что, хоть оно и было тяжелым и трудным, но могло быть еще хуже. Насколько было известно Пенну, старший сын ничего не поджигал, но в остальном семнадцатый год его жизни носил сильное сходство с 1666 годом в Англии. Он находился в состоянии войны (с родителями и братьями). Он был поражен чумой (апатией, беспокойством, давящей скукой, которую вызывали у него все и вся в этом мире). И не слишком хорошо справлялся с дифференциальным и интегральным исчислением.

А главная проблема оказалась исторической в полном смысле слова. Его учительница по истории дала ученикам задание «создать видеодоклад о текущей проблеме, в настоящее время воздействующей на Америку». Если бы Ру заявил, что не обязан выполнять такое туманное и плохо сформулированное задание, если бы пришел к отцу и стал утверждать, что текущие события по определению не являются историей (по крайней мере пока), Пенн, возможно, посочувствовал бы ему. Но Ру задание выполнил.

И получил «неуд».

А потом отказался переделывать.

А потом подделал подпись матери на записке, сообщавшей ей о неправомерных действиях сына.

Когда Пенн и Рози получили табель за четверть, они не могли не заметить, что у Ру беда с историей.

Тот клялся, что это, должно быть, опечатка. Признавал, что пропустил тест, потому что был у стоматолога, но сделал его после уроков, а миссис Биркус, наверное, пока не проверила. Говорил, что хорошо учится по всем остальным предметам, за исключением, может быть, дифференциального и интегрального исчисления, так разве он не заслуживает применения презумпции невиновности? Говорил: учитывая, что по остальным предметам у него «хорошо» и «отлично», какова вероятность «неуда» по истории?

Как оказалось, весьма высокая.

Когда Рози и Пенн приехали на встречу с учительницей, миссис Биркус объяснила, что видеодоклад Ру был посвящен проблемам с разрешением солдатам-ЛГБТ открыто служить в войсках.

— Не может быть, — уверенно сказал Пенн.

— Увы, боюсь, как раз может. — Миссис Биркус привыкла лишать родителей сияющих иллюзий в отношении детей.

— Вы не понимаете. Ру — не антигей. Он не может им быть, потому что… Ну, мы знаем, что он… Видите ли, в нашей семье… — Пенн обнаружил, что нет совершенно никакого способа закончить это предложение, но все равно испытал облегчение, потому что здесь явно возникло какое-то недопонимание. — В любом случае, поверьте, это, должно быть, какая-то ошибка.

— И не одна, — согласилась миссис Биркус, — но, очевидно, это не те ошибки, о которых вы думаете.

А потом показала видео.

Это было совместное семейное творчество. В фильме снимались многочисленные куклы и мягкие игрушки Поппи, одетые в костюмы Ориона и вязаные изделия Ригеля. Бен был кукловодом, он поочередно двигал каждым персонажем перед камерой, его рука иногда (как показалось Рози, виновато) попадала в кадр. Все началось с закадрового голоса Ру, подражавшего трейлерам к кинофильмам: «В мире, где армия Соединенных Штатов является величайшей военной силой на Земле, геям не место. „Зеленые береты“ — зеленые, а не радужные. В военной авиации нет трансов, в морской пехоте нет лесбиянок, в небе нет би». Частности сюжета были трудноуловимы, но в итоге одетые в камуфляж Элис и Мисс Марпл какое-то время катались в песочнице с огнестрельным оружием (как догадался Пенн, с хлебной соломкой), а потом вместе катались по постели, пока офицер явно более высокого ранга (рулон бумажных полотенец с нахлобученной сверху морской фуражкой Ориона, украшенной несколькими ленточками Бена из клуба дебатов) не ворвался к ним с воплем: «Вам [бип]ным [бип]кам не место в моей армии! — выражал свое мнение рулон полотенец. — Это [бип]ское правительство в своей [бип]ной мудрости может со мной не соглашаться, но оно [бип] здесь не указ [бип]. Здесь командую я! Так что могут по[бип]ать мой [бип]!» В следующей сцене три Барби сбрасывали на землю зажигательные бомбы (как догадался Пенн, изюм) с бомбардировщиков F-15, уничтожая деревни из LEGO. Однако, когда одна из Барби надела мужской парадный мундир и пришла на вечеринку, откуда ни возьмись появились пять пластиковых солдатиков, которых Пенн никогда прежде не видел (они принадлежали Агги), раздели Барби и напали на нее. Учитывая ограничения использованных средств, истинная природа происходящего осталась неясна, но, хотя Транс-Барби в итоге надрала пластиковым солдатикам «бип»-ы, сделала она это со словесными выражениями столь же брутальными, как и ее форма.

— Ну, он хотя бы запикал брань, — решился Пенн.

Миссис Биркус ничуть не смягчилась.

На школьной парковке Пенн продолжал вслух выражать неверие:

— Ру никак не может быть гомофобом! Он не может быть антигеем! Он никак не может быть антитрансом, если живет в нашем доме!

— А может, наоборот, как раз из-за этого… — тихо проговорила Рози.

— Может, ему нужна терапия? — Пенн не слушал. Он не слушал даже самого себя. — Вмешательство? Служба в армии?

— Может, это не всерьез.

— Идея была предельно четкой. — Пенн не сдерживал тон голоса.

— Правда? — Рози казалось, что она постыдно извалялась в грязи.

— Да что такое с этим мальчишкой?! — вопросил Пенн в пространство. Околачивавшиеся вокруг парковки старшеклассники пренебрежительно воззрились на него.

— Давай поедем домой и спросим его, — предложила жена.

Дома они усадили Ру за стол для домашнего задания.

— Нам показали видео. — Рози сразу взяла быка за рога. Она не хотела давать ему еще одну возможность солгать.

— И как, понравилось? — глумливо ухмыльнулся тот. И вовсе не видео побудило отца счесть Annus Mirabilis оконченным. А эта ухмылка.

— А тебе?! — Пенн старался не кричать. Ру не столько пожал, сколько дернул левым плечом. Остальная часть тела свернулась, точно запятая. — Ведь поработать, похоже, пришлось немало. Столько стараний, чтобы озвучить идиотские идеи и глупые шутки! — Ру дернулся, может быть, от слова «идиотские», может, от слова «глупые», а может, из-за того, что отец вопил, как ненормальный. — Столько усилий — просто чтобы унизить людей!

— Я никого не унижал, — едва слышно. Обращаясь к пуговице на животе.

— Даже если не говорить о самой идее. — Рози провела первичный осмотр ситуации и начала с самого очевидного, самого недвусмысленного симптома: — Как тебе в голову пришло, что допустимо использовать подобные слова?

— Так военные говорят, — скуксился Ру. — И я их запикал.

— Как тебе в голову пришло, что ты можешь симулировать секс, насилие, изнасилование, даже не знаю, что еще, — а учительница и родители так это проглотят? — продолжала Рози.

— Тебе не понять! Все не так, как в детстве. Секс и насилие — это то, что сегодня популярно.

Рози прикрыла глаза.

— Почему ты просто не переделал задание, когда миссис Биркус попросила?

— Я его выполнил! — Ру выпрямился — только чтобы сложить руки на груди. — Если ей не понравилось, это ее проблема.

— А я думаю, твоя, — сказал Пенн. И потом, поскольку не смог удержаться: — Ты вообще веришь в ту идею, которую пропагандируешь?

Ру закатил глаза:

— Неужели я стал бы это делать, если нет?

— Ты думаешь, что солдаты-ЛГБТ в армии создают проблему?

— Естественно, — кивнул Ру.

Рози покачала головой:

— Терпеть не могу умных дураков.

— Какого хрена это значит?!

— Не говори «хрен», — кротко попросил Пенн.

— Это значит, — поспешила добавить Рози, — что если хочешь пытаться — пытайся. Если хочешь усердно трудиться — делай это. Но не надо усердно трудиться, чтобы результат выглядел так, будто тебе все по фигу и ты даже не старался.

— Да это бессмыслица какая-то!..

— Тебе шестнадцать, — перебила Рози. — Ты слишком взрослый, чтобы всерьез думать, будто ругань и демонстрация голых пластиковых кукол делает тебя крутым. Это не круто — отпускать кретинские шуточки, просто чтобы все возмутились. Одно дело — просто завалить задание. И гораздо хуже — принизить всех остальных.

— О, конечно! — сарказм Ру поднялся до вершин ораторского искусства. — Я так и знал. Вас расстраивает не моя работа. Вас расстраивает то, что думают все остальные. Я поражен!

— Можешь наглеть, сколько хочешь. — Пенн немного успокоился и постарался добиться в голосе ледяного спокойствия вместо визгливой истерии. — Мы сейчас закончим этот разговор.

— Это все, что вас волнует! Что о вас думают другие люди! Что другие люди думают о ваших детях! — Лицо Ру было отражением тех, что оскорбительно насмехались над Пенном на школьной парковке. Очевидно, именно этому он учился в десятом классе. — Что ж, плевать! В отличие от всех остальных в этой семье, я не лгу о том, кто я есть или что делаю!

Лицо Пенна сделалось багровым — не слишком похоже на ледяное спокойствие, — рот открылся, но Рози его опередила:

— Тебя спрашивали, почему в твоем табеле стоит «неуд» по истории. — Она позаботилась убрать из голоса как триумф, так и ярость. — Ты сказал, что это опечатка. Это была правда?

— Нет. — Ру заметно скис.

— Ты пропустил тест, когда был у стоматолога, и сделал его после уроков, но тебе не поставили за него оценку, верно?

— Нет.

— Ты действительно заслуживал применения презумпции невиновности?

Ру пожал плечами, не расцепляя рук.

— Заслуживал?

— Нет.

— Тогда мне кажется, что ты таки лжешь о том, кто ты есть и что делаешь, — подытожила Рози.

Пенн поставил пронзительную точку:

— И это неприемлемо в нашем доме.

— Вы, ребят, такие лицемеры, — пробормотал себе под нос Ру.

— Прошу прощения? — выговорил Пенн. — Я тебя не расслышал — хотя на самом деле расслышал.

И Ру заорал:

— Как можете вы попрекать меня ложью?! Вы двое лжете все время! Вы лжете каждую секунду каждого дня! Вся ваша гребаная дурацкая жизнь — ложь! Вы все такие: «ох, да моя доченька то», да «ох, моя доченька это», да «наконец-то! Та идеальная маленькая девочка, о которой я всегда мечтала!». Вы все такие: «ой, только не говори никому о своей сестре, и это будет правдой». Так вот, это — не правда! Это ложь. Вы лжете всем, кого знаете. Вы заставляете лгать остальных. Вы принуждаете всю семью покрывать вашу дурацкую гребаную ложь каждый божий день! Так что я не знаю, как у вас духу хватает стоять тут и бранить за ложь меня!

— Мы не будем тебя бранить. — Рози заставляла себя говорить спокойно, несмотря на то что ее трясло, как заводную игрушку. — Мы тебя накажем.

— Жизнь в этом доме — уже достаточное наказание! — И Ру пулей унесся в свою комнату.

— Ты выдаешь желаемое за действительное! — крикнул вслед Пенн.

У Бена был секрет: он был влюблен в Кайенн. Это было секретом по ряду причин. Одна из них — стыд: это ведь такая банальность — влюбиться в соседку! Другая — он был влюблен с того момента, как познакомился с ней во время памятного барбекю на заднем дворе в субботу перед началом восьмого класса, и она иногда отвечала ему взаимностью, а иногда нет. Насколько он мог понять, ее чувства были непредсказуемы, как погода, и так же неуправляемы. Он не мог никому сказать, что Кайенн его девушка, потому что, если она не стояла рядом в этот момент, он не мог быть уверен, что это правда. Может, это вовсе не было секретом; может, он просто не знал. До сих пор их отношения продолжались более-менее успешно в разных качествах — то она была просто соседкой, то он просто был ее другом, то ей была нужна помощь с алгеброй, то ему все равно нужно было забежать к соседям, чтобы оттащить Поппи от Агги, пока они не превратились в сиамских близнецов, то родители устраивали совместный ужин, так что у них, в сущности, не было выбора. Еще одной причиной, по которой он никому ничего не говорил, было нежелание раскрывать карты. Но главной была другая: Бену полагалось быть умником, а любить Кайенн — глупо. Он был достаточно умен, чтобы это понимать; просто не хватало ума, чтобы что-то с этим сделать.

И еще причина: он привык хранить секреты.

На барбекю в выходные перед началом девятого класса, в годовщину их знакомства (не то чтобы он считал дни), она проигнорировала его и осталась сидеть одна в комнате, несмотря на то что это был один из тех безумных сиэтлских летних уик-эндов, когда на улице плюс тридцать пять и ни у кого нет кондиционера. Проводить летний вечер в помещении — все равно что прилечь подремать в микроволновке. На барбекю перед десятым классом она держала его за руку, кормила сморами[14], то и дело приподнимала и снова оттягивала кофточку, на мгновение обнажая пупок, позволяя ему слизывать расплавленный маршмеллоу с ее пальцев. Понятно, что ум не имел ко всему этому никакого отношения.

— Что ты в ней нашел? — спросил Ру в тот вечер, блаженствуя над шестью разными видами картофельного салата.

— Что? — Играть тупицу у Бена выходило плохо, но он все равно старался. — Что ты имеешь в виду?

— Я не спрашиваю, нравится ли она тебе. — Ру вздохнул и закатил глаза, словно не сам поднял эту тему. — Я знаю, что нравится. Мы все знаем. Весь мир знает, — очевидно, не такой уж это был и секрет. — Я спрашиваю — почему?

— Ну, она довольно милая…

— Ничего подобного.

— …но мы не… — Лицо Бена полыхало, словно он искупался в сангрии.

Ру вгляделся в него:

— Это из-за удобства?

— Что?

— Потому что живет по соседству?

— Нет, — с ненавистью сказал Бен. Любить Кайенн было… как угодно, только не удобно.

— Ты смываешься из дома, чтобы встречаться с ней посреди ночи?

— У нас с тобой общая комната, забыл?

— Я ночью сплю, — фыркнул Ру.

— Я тоже.

— Но, возможно, я бы не спал, будь у меня вариант получше.

— Типа какой?

— Типа посреди ночи потрахаться по соседству.

— Я не… мы не…

Они еще «не». Но скоро будет «да». И это положит конец не только невинности Бена.

— В таком случае… — Ру вернулся к картофельным салатам, — не понимаю, что ты в ней нашел.

— Ты не понимаешь, что кто угодно находит в ком угодно, — заметил Бен. — Тебе никто не нравится.

— И то правда, — беззлобно согласился Ру. — Люди меня раздражают.

Когда семь недель спустя Бену предстояло повести Кайенн на школьный бал, он заказал Ригелю связать для нее букетик на корсаж. Подумал, что она захочет чего-то иного, нежели сочетание «розочки-качим», которое дарили всем остальным девушкам: возможно, оценит, что эти букетики из мертвых цветов не проживут и до ночи, а вязаный будет вечным. Вязаный букетик Кайенн вечным не стал, потому что она его стыдилась и смыла в туалет в спортзале сразу по окончании последней медленной песни вечера, после чего в трубах образовался засор, началось наводнение, и последующее афтерпати отменилось.

На барбекю перед одиннадцатым классом Бен решил, что очередная годовщина требует праздника. Прошло три года с тех пор, как они познакомились, и год после того, как она держала его за руку и кормила маршмеллоу, и он не собирался позволить тому факту, что точное название этому дню дать затруднительно, нарушить его планы. Бен поискал информацию по этому вопросу и выяснил, что на первую годовщину принято дарить что-то из бумаги, поэтому готовиться начал прямо перед ночью маршмеллоу — на тот случай, если они будут вместе в этот раз и все еще не расстанутся год спустя. (Бен был из тех, кто планирует загодя.) Каждый день он складывал одно бумажное сердечко и одну бумажную бабочку. К следующему барбекю и их первой годовщине у него было 365 бумажных сердечек и 365 бабочек. Днем он рассыпал их по всей комнате Кайенн, и они ковром покрыли трюмо и тумбочку, кровать и письменный стол, стопки одежды, обуви, учебников, блокноты, электронные устройства и шнуры питания, захороненные на полу, точно вражеские мины. А потом закопался под них, ожидая ее прихода. Девушка взвизгнула, обнаружив его там, в первый раз от потрясения — из-под сердечек и бабочек выглядывало только лицо, а головы без тел никому не нравятся, — а во второй от восторга. Сердце Бена воспарило. Она оценила жест — может, не сам жест, но его щедрость, представленное им доказательство безумной одержимости, вызванной ею самой, — но все равно отказывалась прийти к определенности или позволить Бену называть ее своей девушкой. А в остальном данное предприятие оказалось сплошной катастрофой: поскольку ее постель была полностью завалена подарком, они не смогли воспользоваться ею, чтобы отпраздновать.

Тот вечер оказался катастрофой и в других отношениях, никак не связанных с юной любовью. И хотя никто в то время этого не понял, воздействие было огромным. В то время как Бен с Кайенн пытались отыскать ее постель, на заднем дворе Грандерсонов ежегодное барбекю перерастало в суаре уровня Скотта и Зельды[15]. В Сиэтле стояла идеальная летняя погода, бесконечный солнечный день медленно остывал до потребности набросить на плечи что-нибудь легкое, сумерки уступали место свежей, ясной ночи, ароматизированной дымком от гриля, душистостью спелых персиков, головокружительным обещанием сливочного масла и сахара. Поленья в костровой яме потрескивали и слеживались, испуская в сумрак свет и дым.

Для детей было нечто необыкновенное в том, чтобы видеться друг с другом вне ограничений школьных правил, вне ограничений домашних правил, но все же в пределах видимости или слышимости (если не поостеречься) для родителей. У них, разумеется, случались вечеринки, когда чьи-нибудь «предки» были в отъезде или когда все они встречались летними вечерами на пляже. И, конечно, часами общались друг с другом в интернете без присмотра. Так что вечеринка — это было другое. Ру никак не мог разобраться, была она более точной, эта версия его соплеменников — Кейти Фергюсон без сигарет, Кайла Коннера без маниакальных прыжков со всех предметов высотой больше метра, Грейси Майер без мата, — или менее.

Но если близость родителей разворачивала их чад в сторону взрослой жизни, то взрослых вечеринка каждый год неизменно превращала обратно в детей. Пить пенящееся пиво из пластикового стаканчика — это было почему-то совершенно не то же самое, что делить на компанию одну-две бутылки вина с пришедшими на ужин Фрэнком и Марджинни. Пенн не хмелел сильнее, но чувствовал себя более хмельным. Он выхватил из рук Ригеля воздушный шарик, наполненный водой, пробегая мимо, и запустил им в Поппи, которая возмущенно завизжала. Все родители покатились со смеху. Рози пришла к Марджинни до обеда, чтобы помочь фаршировать яйца, да так и осталась, снова и снова пробуя сангрию на предмет «чего добавить». Попутно она где-то посеяла туфли, и теперь ее стопы на четверть состояли из плоти, а на три четверти из грязи; кепка с изображением песика Снупи, которую она умыкнула с головы Ориона, съехала на правый глаз. Веселье с детьми делало взрослых менее трезвыми и благовоспитанными, чем они с соседями были в остальные дни года. Словно, наблюдая за детьми даже вполглаза, они наконец поняли, как это делается.

— Эта вечеринка с каждым годом становится все лучше. — Рози сидела на раскладном стульчике, начиная подозревать, что встать с него будет трудно, и пыталась соединить две половинки яйца так, чтобы оно казалось целым.

— Все дело в сморах. — Марджинни ласково подтолкнула локоть Рози пальцами ноги. — А на самом деле, может, и в сангрии.

— Эй, я тут провожу хирургическую операцию! У тебя ноги грязные!

— Твои еще грязнее.

Рози подобрала ноги, убеждаясь в истинности этого утверждения, потом хлопнула по испачканным ступням Марджинни собственными.

Дети большей частью собрались вокруг костровой ямы, поедая сладкое в самых разных обличьях и изобретая хитрые способы касаться друг друга. Пенн слышал, как Ригель и Орион спорят с Гарри и Ларри. Поначалу ему казалось, что этот дружеский квадрат долго не продержится. Гарри и Ларри дичились костюмов Ориона, вязания Ригеля, всей их слегка странной, «не такой» семейки. Гарри и Ларри были чуточку слишком нормальными для клана Уолшей-Адамсов. Но, похоже, близнецовости им было достаточно, чтобы держаться вместе: наличие близкого похожего существа сближало их сильнее, чем что угодно другое.

— Помнишь, как тот чувак превратился в насекомое? — говорил в этот момент Ларри.

— Так ведь весь фильм же об этом, — хмыкнул Орион.

— Да, но я имею в виду момент, когда он изменился. Он такой — «а-а-а-а, мои руки, мои ноги, а-а-а-а!».

— Ну?

— Это было эпично.

Пенн поморщился. Хотя он должен был признать, что «Капитан Таракан» превратил новое молодое поколение в фанатов Кафки, получившийся в результате фарс имел настолько мало сходства с оригиналом, что мог считаться совершенно с ним не связанным.

— Это случилось с нашей собакой, — сказал Ларри.

— Ваша собака превратилась в таракана? — в голосе Ригеля слышался скорее скепсис, чем благоговение, которому Пенн, слышавший это с другого конца двора, только порадовался.

— Совсем наоборот, — поправил Ларри. — В кухне был здоровенный паучище, один из этих, жутко волосатых, и, когда мы попытались изловить его, он заполз под посудомойку, а на следующий день, когда мы вернулись из школы, у нас на переднем дворе бегала собака без ошейника. Мы развесили объявления по всей округе, но никто не признал ее своей. А паука больше не видели.

— То есть вы думаете, что посудомоечная машина превратила паука в собаку? — Ригель просто хотел убедиться, что все правильно понимает.

— Вот еще! — фыркнул Ларри.

— Мы что, дураки, что ли! — поддержал его брат.

— А как еще вы это объясните?

— Это все равно что сказать, будто Марк раньше был велосипедом, — ответил Гарри. Так звали игуану Гарри, которую отец близнецов принес домой после того, когда случайно наехал на нее, катаясь на велосипеде.

И пошло веселье.

— Мой скейтборд раньше был картофелиной, — хихикая, проговорил Ларри, — потому что мы остановились купить картошки фри, когда ехали забирать его из магазина.

— Задница Ориона раньше была тубой, — сказал Ригель, — потому-то она издает такие звуки.

— Ноги Ригеля раньше были биотуалетом, — парировал Орион, — потому-то они так воняют.

— Гарри раньше был обезьяной, — Ларри хохотал так, что выступили слезы, и он размазывал их по щекам зефиркой, — вот потому-то он такой волосатый!

— Мы все раньше были обезьянами, придурок! — вторил ему Гарри.

А Орион сказал:

— Поппи раньше была мальчиком.

Рози и Пенн застыли. Марджинни и Фрэнк застыли. Ру, Бен, Ригель, Орион и Поппи — все застыли. Они были рассредоточены по всему двору — у гриля, у пивного кега, у стола с десертами, у костровой ямы, у дождевателя. Каждый участвовал в собственном разговоре, был в собственном мире. Но как собаки, которые постоянно прислушиваются, не прилагая особых усилий, к тем новым словам, которые понятны им в какофонии человеческой речи — сидеть, стоять, гулять, хороший пес, — все навострили уши, ожидая, что дальше. Пенну казалось, все гости затаили дыхание. Поппи казалось, что не только ее семья, но и весь мир застыл, кристаллизовался в этот самый последний момент, в течение которого он еще будет нормальным, а стоит сделать вдох, потом еще один, и еще — и весь мир начнет таять и разваливаться на части. Она удивлялась, что у нее так грохочет сердце, в то время как все остальное во Вселенной настолько неподвижно. Но Рози все видела. Видела, что Гарри и Ларри продолжают сравнивать одни вещи с другими, что вообще никто не обращает внимания на мальчишеский квартет, что Ригель, умница такая, запрыгнул на низенькую ограду и с огромным энтузиазмом изображает сцену трансформации капитана Таракана, что Орион, тоже умница, с лицом, бледностью сравнявшимся со своей кепкой со Снупи, запрыгнул к брату, одному из многих, играя безутешную невесту капитана Таракана, которой еще предстояло научиться любить «зверя внутри». Мир продолжил вращение. Секрет дал течь, но продолжал держаться на плаву.

Домой вернулись поздно. Поппи осталась у Агги. Она научилась защищать собственный секрет и, может быть, чувствовала себя в безопасности там, где единственный человек, который мог разоблачить ее, был ей подконтролен. Сыновья, все четверо, задержались в гостиной. Рози слишком устала, чтобы пытаться понять, что сейчас уместнее — утешать или наказывать, обнимать или стыдить. Они вместе сумели увернуться от пули? Обставить случившееся как будущую семейную легенду — с улыбками облегчения, с качанием головой и восторгами, мол, как это им удалось спастись? Или это был момент для воспитательного разноса в духе «кабы не милость Божия»?[16] Ей вспомнилось, как она однажды распекала Ру за то, что тот бросил ножницы в таком месте, где до них могли дотянуться едва начавшие ходить близнецы.

— Но, мама, — Ру повернулся к ней со слезами на глазах, — почему ты так злишься?

— Потому что Ригель и Орион могли сильно пораниться.

— Но не поранились. Почему ты этому не рада?

— Я рада, но злюсь на будущее.

— Злишься на будущее?

— Злюсь, чтобы повторения не было.

Профилактическая злость? В то время она казалась Ру настоящей злостью и ощущалась как таковая — профилактическая злость, злость постфактум, злость от облегчения… Рози захотелось просто пойти и лечь.

А Пенну — нет.

— О чем вы только думали?!

Без прелюдий и конкретики, обращаясь ко всем разом и ни к кому в частности.

Орион, который уже принялся грызть себя:

— Ничего я такого не думал. Это была случайность.

— Случайность?!

— Я не хотел, — его голос дрожал. Руки тоже. — Просто само вылетело.

— Как может вылететь что-то случайно?!

— Ну, как поговорки про неприличности.

— Поговорки про неприличности?..

— Фрейдистские оговорки, — перевел Ригель. Пенн нередко подозревал Ориона и Ригеля в телепатии, потому что близнецовость сама по себе не объясняла, каким образом они понимали бессмыслицу, вылетавшую изо рта друг друга.

— Нет, — отрезал Пенн. — Фрейдистские оговорки — это когда случайно говоришь то, что думаешь на самом деле, вместо того что вроде бы хочешь сказать. Что, так и было?

Орион выглядел запуганным, несчастным, но больше всего потерянным.

Ригель вставил, едва слышно:

— Это был хороший шанс. Понимаете?

Родители не понимали.

— Он смог сказать это вслух, — пояснил Ру, и Рози вздрогнула от неожиданности при звуке его голоса, — и от этого ничего не изменилось. На какой-то миг все стало так, словно мы больше не обязаны носиться с этим безумным секретом.

Рози и Пенн вдруг поняли, что оба смотрят на Бена, словно только он мог сказать, правда это или просто мальчишеская дурь.

— Секреты — штука тяжелая, — сказал тот, не облегчив тем самым жизнь ни братьям, ни родителям.

— Мы должны быть осторожны. — Пенн силился держать голос под контролем. — Больше, чем когда-либо прежде.

— Почему это? — Губа Ру криво дернулась, точно гусеница.

— Потому что мы уже столько продержались, — ответил отец.

— Да, но если это так, — проговорил Бен, — разве «больше, чем когда-либо прежде» не станет вечным? Разве каждый день не нужно быть еще более осторожными, чем накануне?

— Хватит оправданий! — Рози надоел этот разговор. — Орион, ты дурачился с друзьями, выпендривался и сказал то, чего не следовало. Нам еще повезло, что все это не обернулось куда хуже. Это не твое дело; это дело Поппи. Это не твоя жизнь — ее. Давай не будем превращать глупость в доблесть. Это был предупредительный выстрел, так что будь осторожнее. Все остальные как-то могут держать рот на замке. Все остальные как-то ухитрились никому ничего не рассказать. И ты тоже можешь.

Это были абсолютно разумные доводы. Но в конце концов — даже не доходя до этого конца — значительная часть оказалась неверной.

Воспитание детей — оно как сказка, только наяву. Это магия без волшебного флера и заклинаний. Она бросает вызов физике, не нарушая законов времени и пространства. Банальность, которую повторяют все, но в которую никто не верит, пока у него самого не появятся дети: время на самом деле ускоряется, летит настолько быстро, что возникает ощущение джетлага, удара хлыстом и гонок одновременно. Крохотный, идеальный младенчик лежит в уютном гнездышке твоих объятий в свой первый день по приезде домой, потом проходит десять месяцев — и он уже старшеклассник. Ты рожаешь близнецов, таких маленьких и одинаковых, что они кажутся отражением друг друга, и голова каждого помещается в ладонь одной твоей руки, а пальчики их ножек дотягиваются только до сгиба твоего локтя, но минует год — и вот они начинают подумывать о колледже. Это настолько невероятное, но при этом всеобщее ощущение, что единственное его объяснение — волшебство. Если не считать того, что есть еще мучительные дождливые воскресенья, когда дети ноют, страдают от скуки, проказничают, и от завтрака до отхода ко сну тянутся сотни часов; есть эти долгие выходные, когда ты гадаешь, кой черт дернул тебя запереться в доме вместе со стаей несносных детей на целые десять лет без школы.

Все они, даже Поппи, в глазах Рози по-прежнему были маленькими мальчиками, и плевать, что четыре пятых уже переросли ее на голову и разговаривали басами, глубокими и гулкими, как колодец. Вот так бы она и объяснила людям историю Поппи, если бы действительно решила что-то объяснять, вместо того чтобы держать в секрете: наши дети остаются нашими детьми навсегда. Ру и Бен вымахали выше ста восьмидесяти сантиметров, голенастые, как жирафы, и с таким размахом рук, что захоти — и взлетят. Четырнадцатилетний Ригель был не больше похож на Ригеля-малютку, а четырнадцатилетний Орион — на малыша Ориона, чем Поппи походила на маленького Клода. Но эти малюсенькие мальчики, крохотные свертки-младенцы оказывались у нее перед глазами каждое утро за завтраком, и каждый вечер за ужином, и каждый раз, когда просыпались больными посреди ночи, или приходили домой после очередного школьного подвига, или отваживались на моменты еще неуверенной зрелости. Трансформация Поппи, сказала бы Рози людям, если бы решила что-то говорить, была ничуть не более чудесной, поразительной или, если уж совсем честно, абсурдной, чем трансформация любого из остальных. Воспитание детей — это волшебство: замедленная и ускоренная съемка одновременно, ведьмино время, колдовские часы. Стоит отвернуться на секунду — и все меняется.

Поппи должна была идти в четвертый класс, близнецы — в девятый, Ру и Бен — в десятый. По пути на работу Рози думала, что осталось всего два года с ее племенем в полном составе, а потом оно сократится до троих. Осталось всего два года — после десятка — когда один из ее детей будет учиться в начальной школе[17]. Еще всего два хеллоуинских парада. Всего две индейки в форме детских ладошек[18]. Она с трудом представляла рождественские праздники без застревающих в голове детских песенок, но была не прочь испытать, как это бывает. Небо переливалось бирюзой, солнце сияло во весь размах и было теплым, как сливочное масло на свежих булочках, пестрили тени, при виде которых почему-то становилось ясно, что сейчас конец лета, а не начало, возвращение в школу, а не приближение каникул.

У них, разумеется, был «свой» педиатр. И «свой» стоматолог. У Юпитера — «свой» ветеринар, особенно теперь, когда морда поседела, слух ослаб, и ему требовалась целая минута, чтобы встать с подстилки и выйти на прогулку. У близнецов — «свой» ортодонт. У Бена — «свои» оптометрист и аллерголог. У Ру — «свой» ортопед еще с тех пор, как он сломал кисть, катаясь на лыжах в первую зиму после переезда; подвела излишняя уверенность в том, что опыт катания на висконсинском снегу даст ему фору перед одноклассниками с их вечными дождями, и он как-то забыл, что их опыт общения с горой Вашингтон даст фору его среднезападной равнине. Поппи в грядущие годы предстояло обзавестись целым сонмищем «-истов» и прочих «-ологов». Но Рози и Пенн так и держались мистера Тонго.

Они связывались с ним через интернет, а не по телефону, чтобы он видел их лица, а они — его лицо и все остальное, что он хотел показать: мистер Тонго был поклонником наглядных пособий, что никого не удивляло. Он по-прежнему предпочитал гигантский гимнастический мяч настоящим офисным креслам, и это создавало у Рози и Пенна впечатление, будто он разговаривает из поезда, слегка покачиваясь вперед-назад, а иногда из стороны в сторону. Потом внезапно переставал качаться и принимался бегать по комнате, то появляясь в кадре, то пропадая, то появляясь на экране, то пропадая, то выхватывая книги с полок, то модели из ящиков, то залезая с ногами на стол, чтобы доходчивее донести свою идею, несмотря на то что в результате они видели лишь его ботинки и нижнюю часть брюк.

В этот раз Рози и Пенн подумали было, что кликнули не тот контакт, ибо, когда произошло подключение, перед их глазами открылось помещение, напоминавшее класс для занятий в детском саду: раскрашенные в пастельные цвета кубики с буквами высились горами и небоскребами — целый город из шатких башен.

— Мистер Тонго? — позвал на пробу Пенн.

Нет ответа.

— Мистер Тонго, — позвала Рози. Прошло немало лет, но они по-прежнему не называли его по имени.

Нет ответа.

— Это что, глюк вай-фая? — вслух подумал Пенн. — Или, может, его самого проглючило?

— Разъединись и попробуй снова, — посоветовала Рози.

И вдруг послышался рев. В кадр, переваливаясь, вошел Годзилла. Он метался от одного опасно шаткого здания к другому, друг за другом превращая их в руины, а потом взгромоздился на одну из куч строительного мусора и триумфально воззрился в камеру. На шее у него висела табличка с аккуратно выведенными буковками: ПУБЕРТАТ.

Годзилла выглядел довольно внушительным, пока рядом не замаячило лицо мистера Тонго, в три раза больше размером. Судя по его виду, он готовился принимать свою номинацию на «Оскар».

— Здравствуйте, мистер Тонго, — хором сказали Пенн и Рози, и непонятно, чего в их голосах было больше — веселья или опаски.

— Я был тут все это время! — Мистер Тонго покрутил в руках пластикового Годзиллу, словно они нуждались в доказательстве. — Монструозное здрасте всем.

Они неуверенно улыбнулись:

— Как поживаете, мистер Тонго?

— Я? Я — замечательно. Рад быть с вами. Счастлив видеть вас обоих. Итак! Снова в школу! Какое волнующее время! Quelles felicitations![19] Мазаль тов!

Пенну казалось весьма любопытным то, что примерно десятка лет учебы оказывается достаточно, чтобы все запомнили академический календарь на всю жизнь — даже такой человек, как мистер Тонго, у которого детей не было, каждый сентябрь поздравлял их с началом нового учебного года. Словно школьные годы порождали ностальгию, настолько глубоко въедавшуюся в клетки, что организм ощущал ее каждую осень так же естественно, как белки в парке начинают лихорадочно запасать продовольствие на зиму — и не важно, что погода до сих пор прекрасная и всех их по-прежнему греет солнце.

— Да, очень волнующее, — согласился Пенн, а потом неловко добавил: — Спасибо.

— Всегда пожалуйста, всегда пожалуйста. Итак, друзья мои, в честь нового года, думаю, пора нам пройти особую тему сверх школьной программы: «Пубертат и блокаторы. История любви».

В миниатюрном окошке в углу экрана Рози видела, как ее брови поползли вверх.

— О, мистер Тонго! Поппи всего девять! — Может, он сбился со счета? — Нам до этого еще несколько лет.

Лет!

— Время летит, как брошенный банан, дорогая. — Его глаза сверкнули. — Когда вы двое в последний раз серьезно говорили о блокаторах гормонов?

Рози вспомнила Дуалистический ужин с Марджинни и Фрэнком. Они начали его с тыквенного супа, то есть это было осенью, то есть прошел уже год.

— Довольно давно, — признала Рози.

— Что ж, давайте поговорим! — Мистер Тонго хлопнул в ладоши. — Это будет весело!

За минувшие годы мозг Пенна взял в привычку после каждого обещания мистера Тонго — «это будет весело» — проигрывать тему из «Челюстей».

Рози покачала головой.

— У урожденных мальчиков пубертат наступает позднее, чем у урожденных девочек. Еще не время. Слишком рано думать о блокаторах гормонов.

— Слишком рано принимать их, — мягко поправил ее мистер Тонго. Он методично обкладывал Пубертатного Годзиллу кубиками-блокаторами, строя вокруг него тюрьму. — И как раз самое время думать. Вас впереди ждут непростые решения. Блокаторы — и как долго? Гормоны изменения пола — и когда? Операции — и какие? Все/что-то/ничего из перечисленного? Трудные материи. Как думаете, Поппи обо всем этом беспокоится?

— Вовсе нет, — заверила Рози.

Но мистер Тонго не проникся:

— Вот это меня и беспокоит. Знаете, когда-то детей-трансгендеров не было. Ваш сын приходил к вам в платье, и вы говорили: «Ты мне больше не сын!» или «Мальчики не носят платья!» — и точка. Этот парнишка рос, и если ему удавалось пережить детство, пубертат и юность, то, может быть, при условии, что ему везло, он со временем находил дорогу в сообщество людей, которые понимали то, чего никто никогда не понимал. И он постепенно менял одежду и прическу, имя и местоимения и понемногу пробовал, как это — быть женщиной, и за годы и десятилетия мог постепенно ею стать. Или мог покончить с собой намного раньше. Уровень самоубийств среди этих детей превышает сорок процентов, чтоб вы знали.

Пенн прикрыл глаза. Он знал.

— Теперь во многих отношениях стало лучше. Клоду повезло. Он пришел к вам и сказал, что хочет носить платье, быть девочкой, и вы сказали — ладно, сказали, что поможете, что это не имеет для вас значения, ведь вы любите его, что бы ни случилось. Так что вы позволили ему отрастить волосы, купили платье, переехали через всю страну: просто добавь воды, и мгновенно получишь девочку. Это так замечательно для всех вас! Если не считать того, что пубертат наденет на Поппи шоры. Она не думает о себе как о мальчике. Вы не думаете о ней как о мальчике. Поскольку она росла без ненависти к своему пенису, потому что он никогда не мешал ей быть тем, кем она себя чувствовала, и вы принимали ее такой, какой она была, Поппи полностью нормализовала свой пенис. У нее он не ассоциируется с мужественностью. Да и вообще ничего не значит. Просто она так писает. Но это изменится. Скоро длинных волос и платья будет недостаточно, чтобы оставаться девочкой. Вы должны подготовить ее.

— Вы сейчас говорите, что мы слишком хорошо сделали свою работу? — рассмеялась Рози, пытаясь перевести все в шутку.

Но мистер Тонго кивнул:

— Именно это. Грубо, я знаю. Раздражает, когда вам говорят: «Вы такие хорошие родители, что вредите собственному ребенку».

Пенн и Рози переглянулись, ошарашенно и виновато, но Годзилла пустился в пляс:

— Не унывайте, вы, двое! Поппи не превратится в мужчину в мгновение ока. Просто начинайте сеять семена. Думайте о том, как будете разговаривать с ней о переменах — о прекрасных, чудесных, радостных, — которые происходят со всеми мальчиками и девочками, когда они становятся чуточку старше, чем она сейчас. Придется помочь вашей маленькой девочке превратиться в женщину при любых обстоятельствах. И они просто чуточку веселее обычных!

В свои четырнадцать, четырнадцать, шестнадцать и семнадцать отпрыски Пенна не перестали расти, но с детством покончили — во всяком случае, заканчивали. Они готовились выйти в мир, но из этого не следовало, что они больше не слушали сказки на ночь. Слушали. Иногда. Особенно в походе или на каникулах. Особенно летом, когда после наступления темноты собирались вокруг костра на заднем дворе. Но Поппи укладывалась спать раньше мальчиков, рассказывавших собственные сказки, в которые их родители и сестра не были посвящены. Так что Пенн и Поппи часто оставались во время сказки на ночь наедине.

У Грюмвальда больше не было огромного числа друзей. Ему пришлось оставить тех друзей, с которыми он рос, отправившись Туда, а новых он не завел. У принцессы Стефани, напротив, было много подруг, но только Грюмвальд знал ее секреты. Например, подруги не знали, что она каждую ночь становится феей. Не знали, что умеет летать и зажигать звезды. Думали, что ее волосы неоново-зеленого цвета просто потому, что она такая прикольная. Стефани переживала из-за необходимости лгать им, но не хотела рисковать и потерять девочек, поведав правду. А скрывать было легко. Если они отправлялись поплавать, она всегда переодевалась в ванной. Подруги никогда не видели ее без одежды, и крылья оставались скрыты. Если шли вместе обедать, а не ужинать или днем проходило заседание книжного клуба, никто не считал странным, что Стефани никогда не встречается с ними по вечерам.

— Она состояла в книжном клубе? — спросила Поппи.

— Все состоят в книжном клубе.

— И вино пьют? — Поппи была заинтригована.

— Что за книжный клуб без вина!

Но потом начали происходить пугающие события. Принцесса Стефани начала превращаться в ночную фею внезапно. Однажды она была в торговом центре, выбирая шорты, и прямо среди бела дня внезапно прорезалось одно из крыльев. К счастью, в тот момент Стефани была одна в примерочной кабинке, но происшествие заставило ее понервничать. Потом, когда она почти убедила себя, что это был единичный случай, Стефани была в кофейне у стойки, заказывала завтрак и вдруг осознала, что бариста смотрит на нее с изумлением. И неудивительно: она парила над полом. Мало того, что крылья развернулись, когда еще не было половины девятого утра, так она этого даже не заметила! Стефани пролила латте, кое-как приземлилась и с плачем бросилась домой. Она была так напугана, что решила пойти к ведьме.

— К какой ведьме? — захихикала Поппи. — К той, что заставляла Грюмвальда ловить ночных фей?!

— К той самой, и поэтому Грюмвальд ее остерегался. Но Стефани понимала, хоть ведьма и не всегда дружелюбна (в конце концов, ведьма она или кто?), зато умна. Понимала, что у ведьмы полно поводов для злости — она была очень стара, ей трудно было ходить, большинство зубов прогнили, из-за чего, должно быть, и жевать было трудно — но это не означало отсутствие в ней добра. Стефани понимала: люди нечасто просят ведьм о помощи, но не могла придумать, к кому еще обратиться.

— Но ведьма же ненавидела ночных фей, — напомнила Поппи. — Потому-то и заставляла Грюмвальда их ловить.

— В таком случае, — поинтересовался Пенн, — кто мог лучше знать, как удержать ночную фею внутри?

И действительно, когда Стефани пришла, ведьма и глазом не моргнула.

— Это случается со всеми, — заверила она принцессу.

— Правда? — Та сомневалась.

— Конечно. Все иногда бывают кем-то другим, преображаются. Может, не совсем так, как ты, но в том-то и смысл, проклятие, если хочешь. Это случается со всеми, но по-разному. Ни один человек не приходит от этого в восторг, кто бы там ни сидел внутри. Так, хорошо, что у меня есть бобы…

— Я не умею готовить, — предупредила Стефани.

— Не суповые! — Ведьма явно считала, что девы в беде должны быть сообразительнее. — Волшебные. У меня есть бобы, которые помешают тебе превращаться в ночную фею.

— А кто же тогда будет зажигать звезды?

— Какая разница? — пожала плечами ведьма. — Это не наша проблема.

— И кем я буду по ночам?

— Просто принцессой Стефани. — Ведьма ухмыльнулась своей ужасной чернозубой ведьминой ухмылкой.

— Но если я не ночная фея, то чья же тогда принцесса?

— «Чейная я тогда принцесса»! — Ведьма и с грамматикой поступила совершенно по-ведьмински, но призадумалась. — Хм. Полагаю, если ты не ночная фея, то и принцессой быть не можешь. Будешь Просто Стефани.

Стефани задумалась. Она не была уверена, что хочет быть Просто Стефани. С одной стороны, так определенно проще. С другой, что будут делать без нее звезды? И, кроме того, принцессой быть приятно.

— А есть у тебя бобы, которые будут сдерживать мои крылья только днем? Я останусь ночной феей и буду заниматься звездами при условии, что смогу хранить секрет от подруг днем.

Ведьма вздохнула и закатила глаза. Принцессы такие придиры! Но да, у нее были и такие бобы. А еще сочувствовала Стефани — для нее это действительно было важно, — поэтому дала нужные бобы. Принцесса вернулась домой, замочила их на ночь, потом истолкла в хумус и съела на обед с морковными палочками.

— И все получилось? — спросила Поппи.

— Как по волшебству, — заверил Пенн.

В том январе, как и предсказывала бабушка, потребности Ру возросли. Он нуждался в понимании, в утешении. В том, чтобы родители осознали, за что он борется и почему, увидели обиду и растерянность, отсортировали законный гнев от гнева иного рода — или, если угодно, обычные подростковые муки от более конкретных. Нужно было, чтобы они поглубже вдохнули и увидели пресловутую «большую картину». Но единственное, на что Рози и Пенн могли смотреть, — на рану на его лбу, из которой лилась кровь. Больше всего Ру нуждался в швах.

Было холодное, пропитанное влагой утро понедельника, и Рози, как обычно, опаздывала на очередное совещание по инициативе Хоуи. Она предпочитала дождливые плюс четыре январского Сиэтла мэдисонским снежным минус пятнадцати, но при этом опасалась, что у нее на пальцах ног вырастет плесень из-за постоянной вынужденной ходьбы по лужам. Ивонна даже не подняла головы от компьютера, когда Рози пришла на работу промокшая и с красным носом.

— Четырнадцать минут опоздания.

— Мне пришлось остановиться на вершине горы, чтобы отдышаться.

— На четырнадцать минут?

— Из дома трудно вырваться.

— Может, тебе лучше сесть за руль.

— Забочусь об окружающей среде. Они меня ждут?

— Не-а.

— Черт!

— Угу.

Хоуи картинно остановил понедельничное утреннее совещание на середине предложения, когда она открыла дверь в комнату отдыха.

— Ах, Рози, спасибо большое, что решили присоединиться! — первые слова, обращенные к ней, не менялись из недели в неделю, словно пассивная агрессия была его личным изобретением. — Мы описать не можем, какая это честь для нас, что вы смогли это сделать!

Рози даже не взглянула на него.

— Что я пропустила? — спросила она Джеймса.

— Ровным счетом ничего.

— На самом деле довольно многое. — Хоуи гневно переводил взгляд с одного на другую. Элизабет притворно уткнулась в свой (пустой) блокнот. — Мы почти закончили. Поскольку вас не было, мы решили сделать вас ответственной за благодарственный завтрак для сотрудников и в этом году.

— Это не должна быть я, — ответила Рози.

— Отчего же?

— В этом случае завтрак начнется не раньше обеда. — Она усмехнулась Джеймсу.

— У остальных тоже есть семьи, знаете ли, — укорил Хоуи.

— Я пошутила.

— Остальные как-то умудряются уравновешивать работу и семью, — он не вопил, а выговаривал, что было еще хуже. — Это несправедливо, что мы должны страдать, потому что вы на это не способны.

Рози закатила глаза.

— И как же вы страдаете, Хоуи?

— Мне приходится начинать заново понедельничное утреннее совещание, когда я даже не добрался до его конца. И мне же приходится жрать дерьмо, если вас просят сделать одно-единственное дело помимо приема пациентов!

— Я совершенно уверена, что дерьмо здесь жру я, но снова буду ответственной за завтрак.

— Хорошая девочка!

— Я не девочка.

— Приходите вовремя.

— Вы имеете в виду — раньше времени.

После первого пациента в то утро она нашла Джеймса в комнате отдыха.

— Почему мы так настойчиво притворяемся, что работаем на Хоуи, в то время как все здесь — равные партнеры, а он по сути — травяное пятно?

— Травяное пятно?

— Раздражающее, вероятно, несводимое, по сути, безвредное. Несколько уродливое.

— Кажется, ты слишком много стираешь, Ро!

— Стиркой у нас заведует Пенн.

— Он равный, но он старший. Он тебя нанял. — Джеймс положил в свой кофе столько сахара, что казалось, будто невозможно растворить его весь и при этом сохранить жидкую форму. — Лично я после твоего собеседования был настроен скептически.

— Правда?

— Пятеро — это до фига детей. Думал, ты какая-нибудь фанатичка, сектантка или что-то в этом роде.

— Джеймс! Нельзя принимать решения о приеме на работу, основываясь на том, сколько у претендента детей!

— Все время, пока ты говорила, я напевал про себя: «Жила-была бабка в большом башмаке, / У бабки внучат — что горошин в стручке…» Это я к тому, что Хоуи за тебя боролся. Ты обязана ему своей работой.

— Может быть, но он мне не мать. Он не должен бранить меня за опоздания. Я взрослая. И не его наемная служащая.

— Да, но стоит постараться сделать так, чтобы он был доволен, или, по крайней мере, не бесить его, особенно когда это просто.

— Глотать его снисходительную чушь — просто?! Брать на себя задачи, от которых открещиваются все остальные, потому что я на пятнадцать минут опоздала на совещание, причем предупреждала, что на пятнадцать минут на него опоздаю? Это не просто!

— Конечно же, просто. Расставляй приоритеты. Разве ты не занимаешься этим дома целыми днями? — Джеймс и его муж больше не ходили в оперу. Вместо оперы у них были годовалые близнецы. — Мне кажется, это должно идти под заголовком «Родительские обязанности: расставляйте свои приоритеты».

— Вот поэтому я не должна быть обязана заниматься этим здесь.

— Считай это борьбой за власть. Выбирать приоритеты, вместо того чтобы позволять их себе навязывать. У него в одном месте свербит. Знаешь, он таким становится примерно раз в пару лет, так что на сей раз даже подзадержался. Хоуи хочет открыть блог клиники, сострогать пятнадцатилетний план, отправить гуманитарную миссию в Таиланд.

— Я не могу ехать в Таиланд. У меня есть работа и моя жизнь.

— Ты прямо капитан Очевидность, детка. Купи пончики для сотрудников и приходи по понедельникам на совещания пораньше, тогда не придется этого делать.

Дверь распахнулась. Хоуи сунул голову в комнату и испустил тяжкий вздох в сторону Рози, хотя явно искал ее и явно нашел.

— Рози. Нам нужно поговорить.

— Конечно, — легко сказала она. — Но у меня через десять минут пациент.

— Это не займет много времени, — пообещал Хоуи, — но нам надо…

У Рози зазвонил сотовый. Номер школы.

— Миссис Адамс?

— Доктор Уолш. Да, это я.

— Мать Ру?

— Да.

— Это Фрэнни Пламер из школы. Боюсь, Ру временно отстранен от занятий. Вы должны приехать и забрать его.

Иисусе!

— Срочный вызов к ребенку, — наполовину извинилась Рози перед Хоуи. — Я должна забрать Ру, но во второй половине дня вернусь. Скажите Ивонне, чтобы перенесла моих пациентов на послеобеденное время.

Был июнь перед тем, как все сломалось. Когда это произошло, оно было не так очевидно, как зияющая рана на голове, зато исправить все было не так легко.

Бен и Кайенн праздновали на пляже окончание учебы, перейдя наконец в статус будущих выпускников. Они, конечно же, поспешили. На мысу Алки, вдающемся в океан, часто бывало зябко даже в августовский день. А уж вечером в начале июня холодина еще та. Но это составляло часть плана Бена. Если будет холодно, придется развести костер, а это будет романтично. Если будет холодно, придется укрыться одеялом и прижаться друг к другу, чтобы было теплее.

Бен догадался взять только одно одеяло, поэтому пришлось лежать на песке, закрепив одеяло на куске выброшенного морем плавника, как палатку, и подоткнув со всех сторон. В качестве романтического освещения были телефоны. Бен тревожился, пристально следя, чтобы костер не поджег одеяло. Кайенн рисовала пальцами ног круги на песке и вдруг спросила:

— Насколько сильно ты меня любишь?

Бен перестал думать об одеяле.

— Очень.

— Докажи.

— Как? — Бен старался задать вопрос безмятежно, но ему показалось, что этот единственный ответ откроет все остальные ответы во Вселенной.

— Расскажи секрет.

— И что это докажет?

— Что ты мне доверяешь. Вот, я сама начну. Мой папа носит белые трусы. Это такое фу!

Ну, первое было не таким уж и откровением. Последнее было самоочевидно. Если бы секрет такого рода мог доказать его любовь, подумалось Бену, это было бы легко.

— Мой тоже, — предпринял он попытку.

— Бе-е-е! — похоже, Кайенн была довольна этим признанием. — А еще?

— Мы с Ру носим боксеры. Ригель и Орион — короткие боксеры.

— Это не то, что я имею в виду. Расскажи другой секрет.

— Сейчас твоя очередь, — напомнил Бен.

— Моя сестра надевала в постель подгузники — до прошлого года.

— Агги?

— А что, у меня есть другая сестра?

— Нет, но… Поппи никогда ничего такого не говорила.

— А с чего бы ей? — ответила Кайенн. — Вообще Агги скрытная. Когда у нее бывают ночевки, она устраивает большое шоу, рассекая голышом, дальше надевает пижаму, а потом потихоньку вылезает из постели, чтобы надеть подгузник в ванной.

Бен какое-то время размышлял об этом, пока она не поторопила:

— Твоя очередь.

— Э-э… Однажды в Висконсине, перед тем как мы переехали, моих родителей едва не застрелили.

— Серьезно?!

— Нет.

— Серьезно.

— А что случилось?

— Поппи была в гостях, тот папаша вытащил пистолет, и Поппи позвонила маме, а когда приехали родители, он угрожал им.

— Почему?

— Ой… — Бену вдруг стало трудно дышать. — Ну… Не знаю. Он просто был бешеный, наверное.

— Но что он говорил? Почему разозлился?

— Он… ничего не говорил. — Может, одеяло натянуто слишком туго? Кажется, внутрь поступает мало воздуха? — Он был бешеный не потому, что разозлился. Он был бешеный, как сумасшедший псих.

Кайенн повернулась на бок и оперлась на локоть. Посветила телефоном ему в лицо.

— Ты врешь.

— Нет, не вру.

— Врешь, — протянула она. — У тебя есть еще секрет. Хороший. Я вижу.

— Нет, — сказал Бен. — Клянусь.

— Если бы ты любил меня, — Кайенн снова улеглась на песок и потянула руку Бена себе на живот под футболку, — ты бы рассказал.

— Я не могу рассказать, — ответил Бен, — но я действительно тебя люблю.

— Ага! — воскликнула она. — Я так и знала!

Они какое-то время тискались на песке под одеялом. Ее живот был теплым, податливым и обещал еще многое выше и ниже себя. А потом она потребовала:

— Расскажи.

— Правда, не могу. — Бен пытался выровнять дыхание. — Разве это не доказывает, что я хороший парень, если у меня есть что-то такое, что я не должен рассказывать — и не рассказываю?

— Наверное, — признала Кайенн, — но, с другой стороны, мне на самом деле не важно, хороший ли ты парень.

Они еще немного потискались, и каждый раз, когда он медленно, с опаской проводил рукой под ее футболкой чуть выше, она позволяла ей продвинуться дальше. Позволила коснуться краешка лифчика, а потом положила ладонь сверху, останавливая. Потом вела его руку до застежки, пока снова не нажала кнопку «стоп». Потом позволила потрогать пальцем пояс юбки. На этот раз она положила ладонь на его руку, но двинула ее вниз, а не вверх.

— Вот так, — сказала она и улыбнулась, и Бен улыбнулся в ответ, а потом, все еще накрывая его руку своей, произнесла: — Обещаю, что бы это ни было, я никогда никому ничего не скажу, вот те крест!

Бен был умным парнем с выдающимся ай-кью и до отказа забитым книжным шкафом, но ему было всего шестнадцать. И он терпел очень-очень долго. К тому же видел кое-что, чего не видели родители, а именно — если что-то настолько значимо, настолько важно, то это не хранят в секрете от человека, которого любят, даже если этот человек — Кайенн Грандерсон.

Осень была хороша для ЧР. В солнечные сиэтлские дни Пенну было трудно заставить себя остаться в доме и писать, потому что дней этих просто было мало. Хотя Кармело еще не нашла для себя в аренду дом-развалюху на озере, лето в Сиэтле стоило того, чтобы спать в квартирке над гаражом дочери, поэтому продолжала приезжать каждый год. В отличие от плавящей подметки жары Финикса (однажды в мае она лишилась пары туфель без задников, застрявших в асфальте на парковке продуктового магазина, и восприняла это как знак, что надо уезжать на север месяцем раньше), здесь каждый день было приятно тепло и солнечно, так что она могла сидеть на заднем дворе с джин-тоником, курить, читать книгу, когда перевалило за десять вечера, и все равно разбирать строчки. Кармело приезжала повидаться с дочерью, с мальчиками, но в основном просто обожала быть с Поппи.

Пенн гадал, не подменяет ли она мысленно одну Поппи другой, свою десятилетнюю внучку той девочкой, которой лишилась, но гадать было особо нечего: Поппи всегда была близка с Кармело, даже когда была Клодом. В первые годы ее/его жизни они часто ходили вместе по магазинам, и на маникюр, и в салон — то самое девичье баловство, которого им не хватало (и в котором Рози отказывала обеим). Однако новая Поппи в основном сидела босиком на заднем дворе вместе с бабушкой и читала книжки, или рассказывала свои истории, или слушала Кармело. И все же, хотя в хозяйстве прибавлялась пара взрослых рук, школа, наоборот, вычиталась, да еще солнечный свет… в общем, Пенну не удавалось много наработать летом. Теперь же Кармело вернулась в Финикс, дети — в школу, солнце в основном пряталось, и Пенн пообещал себе, что это будет тот самый год: он завершит ЧР, доделает его, отполирует и сбудет с рук. Пора. Давно пора. Пора.

Он писал каждый день. Как-то раз за столом для домашнего задания Ру и Бен заполняли бланки заявлений в колледж, Ригель и Орион переживали из-за своих тезок и размечали звездные карты, а Пенн решил начать вторую часть заново от первого лица и посмотреть, сильно ли это поможет, Поппи спросила:

— А враги живых изгородей — это кто?

— Барсуки, — с ходу ответил Ригель.

— Сразу видно, что ты типичный висконсинец, — заметил Бен.

— Барсуки жрут живые изгороди! Они прям обожают изгороди.

— Не барсуки, а ежи, дурачина, — сказал Орион.

— Ежи изгороди не едят, — поправил Бен.

— Тогда почему ежа называют хеджхог — свинкой, живущей в живой изгороди?

— Они там питаются — едят насекомых, улиток и все такое — и у них есть пятачок. Как у свиньи.

Иногда всем казалось, что Бен знает практически все на свете.

— Милая, вы изучаете изгороди или ежиков? — Пенн попытался вернуться к заданному вопросу.

— Мы изучаем вопрос, кем хотим быть, когда вырастем, — ответила Поппи.

— Ты хочешь быть садовником? — спросил Ру.

— Ты хочешь быть ежиком? — спросил Орион.

— Я сказала, что хочу быть бейсбольным комментатором, но Джейк Ирвинг сказал, что не смогу, потому что я девочка. Он такой: «Девчонок не подпускают к бейсболу, потому что им требуется целая вечность, чтобы приготовиться, и у них слишком много волос». А мистер Мохан ответил, что женщины могут быть бейсбольными комментаторами, просто обычно не становятся ими. Я спросила, почему, и он сказал, что это из-за «врагов живых изгородей».

— Врагов живых изгородей?

— Ну да, «хедж энеми»[21] — так он сказал.

— А-а, ясно! — кивнул Ру. Лексикон Поппи больше не опережал ее возраст. — Гегемония! Это означает, что одна группа обладает властью, контролем или возможностью доминировать над другой.

— Типа бейсболисты доминируют над бейсбольными комментаторами? — уточнила Поппи. — Кажется, это справедливо, потому что на самом деле играют ведь они.

— Нет, это типа как мужчины имеют власть над женщинами, — сказал Ру.

— Мужчины на протяжении всей истории, — поправил Пенн, — часто имели больше власти, чем женщины, во многих отношениях, если не во всех.

— Правда?! — Поппи: пораженно, с открытым ртом, недоверчиво.

— Боюсь, что так.

— Потому что их намного больше?

— Кого?

— Мужчин.

Пенн рассмеялся:

— Только в этом доме.

— Тогда почему у мужчин больше власти?

— Ну, в данном случае мистер Мохан имел в виду, что мужчины занимают большинство рабочих мест в спорте, особенно тех, которые хорошо оплачиваются. И это несправедливо, этого нет в правилах, но ситуация такова, и она сама себя поддерживает. Ты понимаешь?

Поппи помотала головой.

— Это значит, что подобное положение вещей, существуя, означает, что такое же положение вещей сохраняется и дальше. Если маленькая девочка говорит о своем желании быть бейсбольным комментатором, когда вырастет, кто-то обязательно ответит, что она не сможет этого сделать, потому что в бейсболе нет женщин-комментаторов. То есть никто из девочек, вырастая, не становится бейсбольным комментатором. И так далее.

— Тогда кем я буду, когда вырасту? — Поппи все еще была достаточно мала (хотя это время уже истекало), чтобы думать, будто отец знает все ответы, что он настолько полностью знает все ответы, что способен даже прозревать будущее.

— Кем пожелаешь, — сказал он.

— У меня будет мужская работа или женская работа?

— Лучше бери мужскую, — посоветовал Ру. — Она лучше оплачивается.

— Почему? — спросила Поппи.

— Из-за «врагов живых изгородей». — Бен, отвечая, не поднял головы.

— Большинство профессий не являются мужскими или женскими, — ответил Пенн. — Большинство рабочих мест открыты для всех.

— Но мальчикам платят за них больше?

— В мире сейчас многое идет на слом… в общем, многое меняется. — Пенн был поражен, одновременно доволен и встревожен открытием, что гендерное неравенство оказалось для ребенка новостью. Видимо, они слишком постарались оградить ее от мира, как и всегда. — Верно, мужчинам часто платят больше, чем женщинам, даже за одинаковую работу. Верно, за работу, в которой традиционно доминируют мужчины, платят больше, чем за работу, в которой доминируют женщины. Верно и то, что ты сможешь быть, кем захочешь, если будешь упорно трудиться.

— Нет, — Поппи покачала головой. Они ее не понимали. — Когда я получу работу, какой бы она ни была, мне будут платить больше как мальчику или меньше как девочке?

— На индивидуальном уровне это на самом деле не работает, — принялся объяснять Пенн, — и это чуточку сложнее, чем ты сказала, но…

— Если ты снова начнешь носить брюки, — перебил Ру, — сможешь выйти на пенсию на десять лет раньше.

Поппи показала Ру язык и вернулась к домашнему заданию, но разговор запомнился всем.

Когда раздался телефонный звонок, Рози была в кабинете с шестидесятидвухлетней пациенткой, которая жаловалась на боль в колене. Она это делала с тех пор, как Рози познакомилась с ней четыре года назад. Женщина была бегуньей. Пробегала по пятьдесят, шестьдесят, семьдесят километров в неделю. Бегала каждый день. В некоторые дни по два раза. Бегайте меньше, говорила Рози. Через день вместо бега плавайте, занимайтесь йогой или силовыми тренировками. Пробегайте вдвое меньшую дистанцию и добирайте остальное ходьбой, велосипедной прогулкой или, черт побери, посидите и почитайте книжку. Но пациентка бегала еще больше. И колени болели все сильнее. Рози давно выучила этот разговор наизусть и была на середине той части, которая начиналась со слов «когда мы стареем, соединительная ткань суставов начинает разрушаться», когда Ивонна постучалась в дверь.

— Я с пациенткой, — бросила Рози.

— Это Поппи, — сказала она.

— По телефону?

— Да.

— Это срочно?

— Говорит, что нет, — многочисленные дети и внуки, не говоря уже о тридцати четырех годах работы в кабинетах врачей, настроили барометр срочности Ивонны идеально точно, — но меня-то не обманешь.

Когда Рози взяла трубку, Поппи молчала. Рози слышала ее дыхание — и только.

— Поппи?

Нет ответа.

— Поппи! Ты меня слышишь?

Нет ответа.

— Милая, с тобой все хорошо?

Ничего.

— Золотко! Ты меня пугаешь.

И тогда на другой стороне линии, едва-едва слышным шепотом на выдохе, из темноты, которая была где-то очень-очень далеко, Поппи проговорила:

— Мама. Они знают.

Рози не спрашивала, чтó, — она поняла. Она не спрашивала, как, — это пока не имело значения. Она спросила — кто. Кто знает?

— Все, — едва выговорила Поппи. — Все знают.

— Я сейчас приеду, — ответила Рози.

Тем утром в школе Поппи только-только повесила куртку и рюкзак, повернулась и увидела Марни Элисон и Джейка Ирвинга, которые делали вид, будто пытаются не дать ей увидеть, как смеются над ней, на самом деле позаботившись, чтобы она — и все вокруг — увидели, что именно это они и делают. Если бы Поппи их проигнорировала, то выглядела бы дурой. Если бы спросила, над чем они смеются, то выглядела бы дурой. Если бы стала колотить обоих рюкзаком, пока из носов не хлынул бы кровавый фонтан, как у китов, ее бы отстранили от занятий. Поэтому она постаралась сказать как можно меньше — всего один слог, но он вмещал всю капитуляцию Версальского договора, о котором им рассказывали на обществознании.

— Что?

— Мы слыхали, что ты парень, — хмыкнула Марни.

Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица, головы, груди и ног и устремилась в сердце, точно извержение вулкана.

— Что?..

Опять этот слог — тот, что напрашивался: Пни меня.

— Мы слыхали, — театрально зашептал Джейк, — что у тебя есть гигантский член.

— На самом деле, наверное, маленький, — сказала Марни.

— Наверное, — согласился Джейк.

— Не хочешь ничего сказать? — Марни каждый день мазалась тушью и фиолетовыми тенями для глаз. Поппи гадала, разрешают ли ей родители, или она красится после того, как приходит в школу. Крохотные бусинки черноты скругляли кончики ресниц, делая их похожими на крохотные лакричные леденцы на палочках.

— У меня нет… эмм… — Поппи не смогла заставить себя закончить это предложение.

Марни с Джейком переглянулись.

— Она говорит, что у нее нет «эма»? — спросил Джейк.

— Значит, как я понимаю, «эма» у нее нет, — ответила Марни.

— Если только она не старается скрыть свой «эм». Или стыдится. Или знает, что ее «эм» омерзителен.

— Все «эмы» омерзительны. — Марни толкнула Джейка, который толкнул ее в ответ — игриво, словно то, что они сейчас делали, было игрой, а не уничтожением тщательно выстроенной, идеальной жизни Поппи. Она направилась следом за ними в класс, села за свой стол и постаралась сосредоточиться.

За обедом Агги плюхнулась на обычное место с обычным подносом с обычным меню: прямоугольник пиццы, горка картошки фри, зеленое яблоко «гренни смит», шоколадное молоко.

— Ты просто не поверишь, что они о тебе говорят, — сообщила она, словно то, что они говорили другим детям, было не тем, что говорили Поппи. — Марни Элисон и Джейк Ирвинг рассказывают всем, что ты парень!

Натали подавилась соком так, что он брызнул у нее из носа, но не из-за смеха, а просто чтобы показать как можно доходчивее, насколько абсурдным находит это предположение. Поппи восприняла это как жест доброты, которым оно и было.

— Да щаз! Ты же самая популярная девочка в классе. Марни просто завистливая.

— И подлая. — Ким разбирала свой сэндвич на составные части, чтобы съесть по одной, как делала каждый раз: мясо, потом сыр, потом хлеб. — Марни и Джейк — придурки. Всем наплевать, что они там болтают.

— Но все об этом говорят, — серьезно отчиталась Агги. — Кара Гринбург даже спросила, видела ли я когда-нибудь твою «штуку», когда ты ночевала у меня.

— Надеюсь, ты сказала: «Вот еще, конечно, нет»? — спросила Ким.

— Я сказала: «Это не твое дело», — ответила Агги.

— И то правда, — кивнула Натали, — но, может быть, если бы ты сказала, они бы оставили нас в покое, — ПАНКи осознавали, что они в одной лодке. Если Поппи пойдет ко дну, то потащит за собой всех. Так устроена жизнь в десять лет.

— Сказала им что? Я никогда не видела… «штуку» Поппи.

— Нет у нее никакой «штуки», — сказала Ким.

— Может, сказать: «Мы не пялимся друг на друга в голом виде, когда устраиваем ночевки. А у вас что, принято по-другому?» — предложила Натали. — Тогда они устыдятся и просто отстанут.

— Не отстанут, — возразила Агги.

И тут между коленками Поппи под столом вынырнул Кит Райс.

— Я ее вижу! Я вижу ее штуку!

Поппи пнула его, он пополз прочь, и девочки принялись вчетвером пинать его. Тот вылез из-под стола с прозрачными полосками салата, прилипшими к коленям, с кусочком картошки, расплющенным, как кожица какого-то фрукта, растертым по лодыжке, с поднятыми руками и громкими протестами:

— Я просто ищу информацию для статьи! Читатели имеют право знать!

Кит вел блог начальной школы, грубый эквивалент «Шестой страницы»[22], используя его как прикрытие для всевозможных каверз.

Поппи была почти уверена, что он не мог ничего увидеть. На ней были плотные колготки, а ноги скрещены. Но она не была уверена полностью.

— Грязный извращенец, — фыркнула Ким. А потом повернулась к Поппи: — Ты чего не ешь?

Та словно сложилась пополам всем своим существом, держа ланч-бокс на коленях, поверх своей… ну, скажем, штуки… но не могла заставить себя открыть его. И помотала головой.

— Пошли, — сказала Агги. — Идем на улицу.

На игровой площадке ПАНКи собрались вокруг Поппи. «Ты такая красавица», — говорили они. «Конечно же, ты девочка», — говорили они. «Марни Элисон — такая тупая дура», — говорили они. «Чего только люди не придумают», — говорили они. А не говорили вот чего: «Кому какая разница, что там у тебя в трусах?» И не говорили: «Даже если бы у тебя был пенис, это не важно. Мы все равно любили бы тебя». И не говорили: «Мы знаем тебя и знаем, кто ты на самом деле». Поппи знала, что они ничего этого не говорят, потому что не знают, что это нужно говорить. Но поскольку они этого не говорили, ей становилось все страшнее и страшнее, и поэтому одноклассники начали верить, что Марни Элисон, пусть и дура, возможно, была не так уж неправа. В противном случае разве Поппи не посмеялась бы над этим, разве не сказала бы, что это просто глупость и вообще смешно, разве не доказала бы, что действительно является той, кем они ее считали?

В спортзале кто-то крикнул:

— Поппи, а тебе не следовало бы стоять на другой стороне вместе с мальчишками? — И все расхохотались.

На уроке здоровья, когда они разбились на две группы для полового просвещения, кто-то поднял руку и сказал:

— Миз Нортон! Мне некомфортно оттого, что Поппи будет с нами! — и все расхохотались.

На математике Джош Эдисон пожаловался, что домашнее задание заняло целую вечность, и мистер Мохан сказал:

— Вот почему деление в столбик называется «длинным делением» — потому что оно длинное.

Никто не засмеялся. Потом кто-то сказал:

— Вот и у Поппи есть длинный столбик. — И все расхохотались.

И тогда-то она собрала учебники в сумку и прямо посреди урока математики вышла из класса, прошла по коридору параллели пятых классов, вышла из дверей школы и позвонила маме.

Следующим утром, то есть два часа спустя, все были пришибленные, раздраженные и до сих пор несколько контуженные. Их мир снова изменился; оставалось только выяснить, как именно. А тем временем надо идти в школу, принимать пациентов и писать роман. И все они были благодарны за эти остатки нормальности, все, кроме Поппи, которая за то время, пока остальные споласкивали миски из-под хлопьев и одевались, так и не вышла из комнаты. Пенну представлялось, что Поппи было трудно уснуть, и не хотел будить ее, если ей все же удалось поспать. Рози представлялось, что Поппи совершила ритуальное самоубийство любым из двадцати-тридцати первых пришедших в голову способов, и ее приходилось физически удерживать от попыток взломать дверь, чтобы проверить. Когда наконец ее терпение иссякло, они с Пенном стали без стука приоткрывать дверь комнаты Поппи, по одному скрипучему миллиметру на один вдох, достаточно медленно, чтобы вызвать зевоту даже у слизняка. Когда, наконец, щель стала достаточно широкой, чтобы заглянуть внутрь, обнаруженное встревожило их не так сильно, как самоубийство, но и ненамного слабее. В комнате Поппи на неразобранной постели они обнаружили Клода.

И сразу узнали его, хотя на самом-то деле он был им незнаком. Они не видели Клода с тех пор, как ему было пять, так что теперь, в десять, он был привидением самого себя. Поппи, их креативная, уверенная, сияющая дочь, бесследно пропала. Этот ребенок, точнее, призрак ребенка, был темным, мрачным, с припухшими покрасневшими глазами, которые он не пожелал оторвать от пола, и руками, которые обвили его ребра мертвой хваткой и не желали расплетаться. На нем были самые мужские из всех брюк Поппи — простая пара серых тренировочных штанов — и непомерно огромная флиска Ориона с эмблемой «Маринерс». В большую коробку рядом с кроватью были свалены все куклы и мягкие игрушки Поппи, ее ловец снов, балетные туфельки и фотографии в рамках — на одной был клуб ПАНК в последний день четвертого класса, на другой — Поппи и Агги, одетые в костюмы пони на одном Хеллоуине, на третьей — Поппи в лавандовом сарафанчике, улыбающаяся в компании братьев на празднике в честь окончания средних классов Ригелем и Орионом. И повсюду вокруг Клода — на подушке и простынях, в коробке, на столе, на полу — лежали длинные, густые волосы Поппи, разбросанные по комнате, как потеки темной крови. Электробритва Ригеля, нашедшая себе наконец применение, валялась на полу рядом с кроватью, как орудие убийства, а ниже неровного, щетинистого скальпа, вид которого надрывал родителям сердце, по щекам Клода текли слезы.

— Я не пойду в школу, — прорыдал Клод, и это были его первые слова, сказанные родителям за пять лет, — больше никогда!

Рози пошла звонить Ивонне, чтобы отменить всех пациентов на этот день. Пенн прижал рыдающего ребенка к груди и подивился этому моменту, который наконец настал, настал заново, настал опять.

Когда Пенн позвонил в школу, чтобы объяснить, почему Поппи не придет на уроки, мистер Менендес не удивился.

— Все только об этом и говорят.

— Поговорят и перестанут. — Пенн, в конце концов, однажды все это проходил.

— Откуда это узнали? — спросил директор. — Кто рассказал?

— Не знаю, — и это была правда. Очевидно, что кандидатов в рассказчики было целое полчище. Но Пенн сомневался, что ответ на этот вопрос, даже если бы он знал, как-то касается директора. Сомневался, что в этот момент другие его дети не нуждаются в защите. — Это не имеет значения, — сказал он мистеру Менендесу. А это была не совсем правда.

Директору потребовались три дня, чтобы узнать ответ на свой вопрос, и, когда он это сделал, оказалось — никто из вышеперечисленных. Ни один из полуночных кающихся грешников не совершил преступления. Во всем была виновата Марни Элисон, в чем Поппи, например, не сомневалась с самого начала.

На английском в классе Ру писали пробные сочинения для поступления в колледж. Была задана тема: «Напишите о моменте какой-нибудь большой перемены в вашей жизни». Свое сочинение Ру писал не о Клоде или Поппи, но оно рассказывало о том, как изменилась собственная жизнь Ру, когда его брат стал сестрой: о том, на что, казалось, можно было рассчитывать, что было неизменным, что уходило корнями в физический мир и избегало его. Прошлому полагается быть неизменяемым, писал Ру, но оно неизменным не было. Будущее еще не наступило, так что вряд ли стоило удивляться, что тому, что ты себе навоображал, не суждено сбыться, но оно было, это удивление. Сочинение получилось прочувствованным, хорошо написанным и проницательным, и пару месяцев спустя самую малость отредактированная его версия обеспечила Ру приглашения от нескольких учреждений высшего образования — несмотря на то что он получил неуд по истории в одном семестре десятого класса, а в его личное дело был внесен эпизод с отстранением от учебы за драку.

Учительница английского проверяла и оценивала работы за обеденным столом. Однажды утром ее муж случайно подхватил со стола ее папку вместо своей, собираясь на работу. Посреди совещания обнаружив ошибку, он вызвал помощницу, чтобы та съездила домой и поменяла папки. Помощница заглянула внутрь, увидела знакомую фамилию, прочла сочинение Ру и тем же вечером в постели пересказала мужу пикантную сплетню. Этой помощницей была мать Марни Элисон. Голос у нее был весьма зычный. Или у ее дочери был очень хороший слух.

Вот так происходит конец света.

В те три дня, которые потребовались директору, чтобы сложить два и два, Поппи-Клод — отказывался отвечать на телефонные звонки Натали и Ким. Он отказывался замечать, что Агги не звонила, не писала и не заходила в гости. Отказывался отвечать на электронное письмо учительницы, которая писала, что Поппи или любую ее версию в любое время ждут в школе, где будут любить и принимать такой, какова она есть, и любой, кому это не по вкусу, может рассчитывать на отстранение от занятий. Он, не читая, удалил сообщение от Джейка, который писал, что виноват, и что Марни сучка, и что он только дразнился, и если бы он знал, что это правда, ни за что не пошел бы у нее на поводу. Клод все же снял трубку, когда позвонила Кармело, давшая ему добрый бабушкин совет: «На х** ублюдков» — и, хотя это были самые утешительные слова за всю неделю, их было недостаточно, чтобы убедить его покинуть комнату. Он питался сухими завтраками. Не отзывался, когда родители стучались в дверь и мягко спрашивали с той стороны: «Золотко? Ты там как? Может, тебе что-нибудь купить? Хочешь поговорить?» Он, естественно, был там никак. Они ничего не могли купить, и это тоже было естественно. Машину времени? Новое тело? Другую жизнь? Вот вещи, которые были ему нужны, и это были вещи, которые родители купить не могли. Он не хотел разговаривать. Он бы скорее умер, чем стал разговаривать. В жизни, которая кончена, нечего обсуждать, кроме вопроса, где похоронить тело, а его жизнь была кончена, хоть и нечего хоронить. Как обычно, тело предало его во всех отношениях.

На третий вечер стучащим в дверь оказался Бен, а не родители.

— Уходи.

Не гневно. Безнадежно. Мольба.

— Слышь, чувак! Это я, — сказал Бен. — Впусти меня.

Клод высунул из-за двери обритую голову.

— Почему ты называешь меня чуваком?

— Так называют друг друга парни.

— Правда?

— Впусти меня.

Клод посторонился.

— Все парни?

— Ага. Ну… как оно, все путем?

— Каким… путем?

— Это такое выражение, — пояснил Бен. — Так парни спрашивают друг у друга, как дела.

— А почему просто не сказать «как дела»?

— Потому что они не хотят, чтобы их поколотили.

Клод вытаращил глаза.

— Парней колотят за вопрос «как дела»?!

— Парней колотят за всё. За вопрос «как дела». За то, что им есть дело до кого-то другого. За непонятные слова. За правильное произношение. За ношение цветной одежды.

— Серьезно?

— О да! И это только начало. Если ты слишком умный, слишком тупой, слишком крутой, слишком стараешься быть крутым, слишком красиво и дорого одет, слишком отпадно одет, недостаточно отпадно одет, слушаешь неправильную музыку, слушаешь правильную музыку на неправильном девайсе, задаешь в классе дурацкие вопросы, задаешь умные вопросы, задаешь вопросы, которые приводят к тому, что работы в классе становится больше, тормозишь на физре, не задираешь младшеклассника, не задираешься с учителем, не задираешься с мамой на школьном дворе, слишком ловко обращаешься с компьютерами, слишком часто читаешь или во время экскурсии в Вашингтон тебя ловят на том, что ты в номере отеля смотришь кино с субтитрами. Если при всем при этом ты парень, кто-нибудь обязательно тебя поколотит.

Глаза уже больше лица.

— Кто?!

— Кто-нибудь, — пожал плечами Бен. — На самом деле не важно, кто именно. А еще нужно ходить правильно, а ты ходишь не так. Слишком пружинисто. Слишком уверен в том, куда идешь, и слишком радуешься, что идешь туда. Пригибайся. Сутулься. Тебе должно быть наплевать, куда ты идешь и попадешь ли туда. Вот твои цели.

— Так я нормально хожу, — но слова прозвучали скорее как вопрос.

— Нет, для парня — ненормально. И больше не хихикай. По сути, смеяться вообще плохо, если только не смеешься над кем-то. И больше не говори по-французски, никогда, даже на уроке французского, если получится этого избежать. Никаких слов длиннее трех слогов. Я не шучу. И придется сменить имя — снова, — потому что Клод звучит слишком по-европейски и почти по-гейски.

Клод сузил глаза. Эта история, как и все, рассказываемые в его семействе, начинала подозрительно попахивать скрытой моралью.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Помогаю. Ты теперь хочешь быть парнем, тебе понадобится помощь. Наставник. Обычные парни учатся этому по ходу дела. А ты всю дорогу играл в куклы, и тебя принимали таким, каким ты был. Но не переживай — я тебя подтяну. Прикрою спину.

Цель Бена явно была другой, и Клод это понял.

— Ты ведь не к этому ведешь.

— Косвенно — к этому.

— А к чему, если не косвенно?

— Идеи две. Одна такая: никакого «вписаться в общество» и «быть нормальным» не существует. Твоя суть в том, что ты — девочка с пенисом. Моя суть в том, что я не так ходил, не так говорил, носил не ту одежду, читал книжки, много знал о компьютерах, много знал о многих вещах, но недостаточно о том, как держать рот на замке и изображать невежество или неуважение. Можно иметь подходящие гениталии и все равно не вписываться. Можно иметь подходящие гениталии, и парни все равно будут подличать и насмехаться над тобой.

— И что делать? — Клод все время пытался заправить волосы за уши. Вот только у него больше не было волос.

— Прийти домой. Поплакаться родителям. Позволить им сказать тебе, какой ты потрясающий. Взбеситься. Обрить голову. Вернуться на следующий день и попробовать снова.

— Это прекратится? Станет лучше? — Клод плакал — снова, что казалось невозможным. Разве в какой-то момент вода в его голове не должна закончиться?

— Немного, — пообещал Бен. — Однако, если бы кто-то подслушал этот разговор, меня бы все равно поколотили за то, что я его завел.

— А другая? — спросил Клод несчастным голосом.

— Другая что?

— Ты сказал, у тебя две идеи.

— Другая — то, что ты не парень.

— Я парень. — Клод развел руки в стороны, словно хотел вылететь в окно, если бы только мог. — Посмотри на меня, — он коснулся головы. — Посмотри на меня, — оттянул ворот флиски. — Посмотри на меня, — оттянул штаны на талии и глянул вниз. — Посмотри на меня! Посмотри на меня! Посмотри!

— Я и смотрю, — сказал Бен. — Ты выглядишь печальным. Ты выглядишь как человек, который вот-вот пожалеет о том, что принял слишком импульсивное решение по поводу волос. Как человек, который только что осознал, что десятилетние дети могут быть чудовищами. Но не выглядишь как парень.

— Не выгляжу, потому что все еще хуже, — голос Клода срывался, и казалось, все остальные части тела тоже срываются и ломаются. — Я не выгляжу как парень, но я все равно парень. Я не могу притвориться, что я не он. Я должен научиться им быть. Мне следовало учиться этому все это время. Теперь я отстал и никогда не нагоню. Все, что мне было нужно — это помощь. Я живу с целой толпой парней, и ни один не пожелал мне помочь!

— Мы помогали. — Бен почувствовал, что его голос зазвенел. — Ты что, смеешься?! Да мы только и делали, что помогали тебе! Мы говорили «ладно», когда ты переключился на платья. Мы говорили «ладно», когда ты сменил имя и отрастил волосы. Мы через всю страну переехали ради тебя. Мы хранили твой секрет ради тебя.

— Это не та помощь, которая была нужна! — Клод попытался вцепиться в волосы на висках, но схватил лишь воздух. — Нужно было помогать мне быть парнем. Мне не нужно было помогать быть не таким, как все, — я и есть не такой, — мне нужно было помогать быть таким же. Мне нужно было помогать быть таким, как вы, а мне никто не помог, и теперь моя жизнь — обе жизни — закончены! Я не могу быть Поппи и не могу быть Клодом. Я не могу быть никем.

— Каждый человек является кем-то, — возразил Бен.

— Я никто! — В школе Клод как раз проходил Эмили Дикинсон. В смысле тогда, когда ходил в школу. — А ты кто?

— Я тоже никто, — голос Бена дрожал. — Нас двое.

— Нет, не двое. — Клод снова плакал. По Бену было похоже, что он тоже вот-вот заплачет, что несколько улучшило Клоду настроение. Но только самую малость. — Не двое. Я такой один-единственный.

Рози тоже осталась дома на эти три дня, хотя никакой реальной причины для этого не было, поскольку Поппи — Клод — самоизолировался. Дождь струился по окнам, словно рыдал весь дом. Ватные тучи цвета дохлых мышей шапкой нависали над горой. Клод все плакал и плакал в своей спальне. Как могла Рози уйти на работу и лечить детей других людей, когда ее собственный ребенок заперся в комнате, отказываясь от еды и любого утешения?! Она знала статистику самоубийств, знала, чтó несчастные почти-подростки делали со своими телами, и знала, что не сможет защитить собственного ребенка, если не будет рядом. Поппи и Клод — оба выбрали изоляцию от мира. Как же могла их мать воссоединяться с ним?

Утром третьего дня позвонил Джеймс:

— Ты должна завтра прийти на работу.

— Здесь пока не все наладилось, — ощетинилась Рози.

— Поверь, — сказал Джеймс. — Ты должна прийти завтра.

— Хоуи?

— Хоуи. И вообще, какого черта у вас происходит?

— Джеймс, я должна кое-что… — теперь, когда у Поппи в школе все всё знали, остались ли причины не рассказать этому близкому другу, коллеге-врачу и наперснику? — Не важно. Завтра буду. Скажи Ивонне, что она может предложить пациентам, которых пришлось отменить, прийти ко мне в субботу.

— Хорошее начало. Ты в порядке, Ро? Что происходит?

— Ничего. Я… ничего. Увидимся завтра.

Утром четвертого дня она тащилась вверх по горе. Хоуи встретил ее у дверей.

— Давайте пройдемся.

— О, боже! Это обязательно?

— Это не тот разговор, который можно вести у стойки администратора.

— Дайте хоть дух перевести.

— А вам в любом случае не придется говорить, — отрезал Хоуи. — Послушайте, Рози, я знаю, что у вас дома происходит какое-то дерьмо. Я не хочу бить вам в спину, но работу в клинике вы просто не тянете.

— Как это я не тяну, позвольте спросить?! Я каждую неделю принимаю по тридцать пять пациентов. Беру срочных пациентов и дежурства, как и вы. Нагрузка у меня полная, как и у вас.

— Как вы можете говорить, что каждую неделю принимаете по тридцать пять пациентов? Вы отменяете всех с самого понедельника!

— Один раз, на одной неделе. На этой неделе мне пришлось отменить пациентов — и всех их я не просто отменила, а перенесла, и для каждого выкрою время. За четыре года, что я здесь работаю, это первый раз, когда мне пришлось перенести больше приемов, чем приходится на один рабочий день. Люди болеют, Хоуи, у людей болеют родственники, даже у врачей. Вот почему у нас есть отпуск по болезни, и личный отпуск, и отпуск по семейным обстоятельствам.

— Именно это случилось на этой неделе? Заболел ребенок?

Рози кивнула, но не стала уточнять.

— А Пенн не может об этом позаботиться? Он ведь не работает!

— Как мы с мужем распределяем семейные и домашние обязанности, вас совершенно не касается.

— Да, зато меня касается управление этой клиникой, а я не могу ею управлять, если врачи не чтят свои обязанности.

— Три дня за четыре года едва ли можно назвать неуважением к своим обязанностям.

— Если не считать того, что прием пациентов — лишь часть ваших трудовых обязанностей!

— Я врач, Хоуи. Прием пациентов и есть моя работа.

— Возможно, в больнице, в крупной организации этим она действительно и ограничивается. Но, как вам ясно давали понять при приеме на работу, в небольшой клинике от вас ждут большего, большего требуют. Мы, все остальные, принимаем свою долю пациентов и берем на себя дополнительные обязанности. Вы же приходите, принимаете пациентов и уходите домой. Это означает, что остальные тянут за вас лямку. Вам нужно вносить вклад во все предприятие. У остальных тоже есть семьи, личная жизнь и пациенты, о которых мы заботимся. Нам нужны командные игроки, способные разделить бремя.

— Чего же я не сделала такого, о чем меня просили?

— Ничего из того, о чем вас просили, вы не сделали! — заорал он. — Вы не помогаете с маркетингом! Вы не помогаете привлекать новых пациентов! Вы не ездите на конференции представлять нас! Вы не посещаете семинары, чтобы расширять свои навыки и, таким образом, предлагаемый нами спектр услуг! Нам нужен человек, который займется соцсетями и веб-сайтом, а вы отказались! Нам нужен человек, который рассмотрит вопрос гуманитарной работы и других волонтерских возможностей. Я даже провел работу, наладил контакты с клиникой в Таиланде, но вы не желаете туда ехать, даже ненадолго! Знаете ли вы, как это полезно для маленькой клиники? О нас мог бы опубликовать статью журнал «Сиэтл Метрополитен». Может быть, мы даже заинтересовали бы Национальное общественное радио. Нас признала бы Американская медицинская ассоциация. Вот как люди выбирают врачей, Рози! Есть тысяча больших и малых факторов, которые входят в управление подобным бизнесом, а все, что делаете вы, — это прием пациентов! За исключением тех дней, когда вы и этого не можете!

— Я не могу ехать в Таиланд — у меня есть здесь пациенты, не говоря о семье и жизни. Я не могу каждую неделю работать волонтером — у меня и так работа с полной занятостью. Кроме того, у меня уже есть все те навыки, для изучения которых вы так жаждете отправлять меня на семинары. Мы не можем привлекать новых пациентов, потому что и с теми, которые уже есть, у нас полностью забито расписание. Я не могу заниматься соцсетями, потому что мне не восемнадцать лет, и не могу заниматься маркетингом, потому что я врач, не администратор. Однако, поскольку я врач, могу лечить наших пациентов, что и делаю практически безотказно и не получаю никаких жалоб! Ключ к успешной практике — не волонтерская работа в Таиланде, не лента Твиттера и не благодарственный завтрак, который я только что взяла на себя четвертый год подряд, а довольные пациенты, а мои пациенты довольны, потому что я хороший врач!

— А я говорю, что этого недостаточно! Если хотите, чтобы этого было достаточно, идите работать врачом в другое место!

— Иисусе, Хоуи! Это были всего три дня!

— Три дня плюс четыре года! С меня хватит! Задумайтесь об этом.

Им в любом случае понадобился бы новый гардероб. В той клинике не допускались юбки. В той клинике не было кондиционеров. В той клинике, а на самом деле — во всех джунглях, были полчища комаров. Эти немногочисленные мелкие факты, которые им удалось наскрести, в сочетании с одним общеизвестным — каждый день температуры на пике достигают тридцати двух градусов, а то и больше, — означали, что обеим понадобится совершенно новая одежда, и она по счастливому стечению обстоятельств оказалась андрогинной: длинные хлопковые брюки, дышащие рубашки с длинным рукавом, сандалии для прогулок, шляпы от солнца. Вечером накануне отъезда Рози собрала вещи за двоих, потом постучалась в дверь башенки.

— Ну, что? Ты готова? Волнуешься? — Сама Рози не ощущала ни того ни другого, но старалась вложить в тон и то, и другое, и когда не получила ответа, переключилась в деловой режим: — Я собрала твои вещи.

— Ладно.

— Ты хочешь взять с собой что-то конкретное?

— Нет.

— В смысле я собрала все жизненно необходимое, но, может быть, ты хочешь взять Элис и Мисс Марпл?

— Я не младенец.

— Или фотографию подруг.

— У меня нет подруг.

Рози морщилась, но продолжала гнуть свое:

— Кажется, у нас есть все, что нужно, кроме одного.

— Чего?

Рози присела на край кровати, взяла своего ребенка за руки и сказала мягко-мягко, как умела:

— Я не знаю, как называть тебя, любовь моя. — Ее любовь в этот момент выглядела так, будто что-то, расположенное чуть выше головы Рози, дало ей пощечину и одновременно заворожило. — Следует мне называть тебя Клодом или Поппи? Следует тебе быть дочерью или сыном? Ты можешь быть кем угодно, и ты знаешь, что все мы будем тебя поддерживать. Ты знаешь, что мы будем любить тебя каким — какой — угодно, кем угодно. Тебе нужно лишь сказать мне: кем ты хочешь быть?

— Не важно, кем я хочу быть.

— Нет ничего важнее, — настаивала Рози.

— Важно, кто я есть.

— И кто же ты?

— Клод! — Он выплюнул это имя. — Я должен быть Клодом.

— Милый, ты не…

— Должен! Клод — это мое наказание.

Этому ребенку всего десять, взмолилось Вселенной разбитое сердце Рози.

— За что же тебя наказывать, любовь моя?

— За вранье всем. За старание притвориться тем, кем я не являюсь.

— Ты не лжешь. Не притворяешься…

— Больше нет, — перебил ее Клод.

За тринадцать дней, миновавших с полуночного СМС, на покрытой неровной щетиной голове Клода отросли слабые пряди-перышки, но он все равно был похож на ракового пациента, за которого его все и принимали. Рози еще во время первого цикла химиотерапии, которую делали ее сестре Поппи, усвоила, что, когда больна одна из идентичностей человека, только она имеет значение. Она знала, что причина тех сочувственных взглядов, которые ловила на себе, была лишь в том, что все думали, будто у ее ребенка рак; но ей было все равно. Рози чувствовала, что в собственной уязвимости, потребности в капельке дополнительного пространства и помощи заслуживает доброты незнакомых людей, поэтому была благодарна за их благословения, пусть сколь угодно ошибочные. Видел ли Клод, что окружающие считали его умирающим, Рози не была уверена, но и это не имело значения. Клод и чувствовал себя умирающим, поэтому оценил бы сочувственные домыслы, если бы поднял взгляд от земли на достаточное время, чтобы их осознать. Но не поднимал.

Рози думала, что восемнадцать часов в самолете — это в любом случае идеальный повод для душевных терзаний. Каждая жизнь должна вмещать некоторое количество страданий, и если можно сделать так, чтобы часть из них совпала с восемнадцатью стесненными, тошнотворными часами, которые приходится провести в транспортном средстве, — тем лучше. Клод неотрывно смотрел в окно припухшими красными глазами, отказывался от любой предложенной еды, постоянно прихлебывал имбирный эль и копил сочувствие окружающих к своей матери.

Рози агитировала Пенна и Клода на эту поездку обоих разом. Это будет великолепная возможность, говорила она, поехать в новую страну, повидать мир, помочь тем, кому повезло меньше, чем нам.

— На свете нет никого, кого повезло меньше, чем меня, — буркнул Клод.

— Кому повезло бы меньше, чем мне, — поправил Пенн.

— Ты здоров, силен и талантлив. — Рози считала, что сейчас на кону стоит нечто большее, чем грамматика. — У тебя достаточно еды и чистой воды, ты живешь в безопасном районе, в благополучной семье, с водопроводом и медицинским обслуживанием, когда в нем есть необходимость. У тебя есть семья и друзья, которые тебя любят, образование на уровне мировых стандартов и чудесная собака. Тебе повезло больше, чем очень-очень многим.

Клод закатил покрасневшие глаза.

— Если это означает, что мне не придется возвращаться в школу, я поеду куда угодно.

— Тоже верно. — Рози старалась не показывать излишнего энтузиазма. — Поездка позволила бы нам немного переключиться и по-другому взглянуть на вещи, дать себе отдохнуть от этого города.

— От города или от меня? — тут же уточнил Пенн.

Клод встревоженно поднял голову. Родители не так часто ссорились, чтобы можно было не придавать значения разладу между ними, когда он все же случался. С одной стороны, Рози была рада, что он обратил хоть на что-то внимание — на что угодно, кроме того, что происходило у него в голове. Но это был не тот разговор, который следовало вести при детях, и оба оставили эту тему. Однако потом, позднее, Пенн сказал:

— Таиланд слишком далеко, чтобы бежать туда только ради прекращения спора.

— Я еду не для этого.

— Конечно, для этого!

— Мне нужно что-то сделать, чтобы умаслить Хоуи.

— Раньше тебя это не заботило!

— В том-то и дело. Мы не можем себе позволить, чтобы я потеряла эту работу.

— До этого никогда не дойдет, и ты это знаешь.

— Это благое дело, Пенн. Та клиника обслуживает бирманских беженцев, местных жителей без документов, людей из горных племен. Это важная работа…

— К которой ты не проявляла интереса вплоть до этого момента.

— Не потому, что она меня не интересовала! Просто раньше это было невозможно из-за проблем — детей, школы и…

— Да? И что из этого перестало быть проблемой сейчас?

— Ей… ему… полезно — немного посмотреть мир, — запинаясь, проговорила Рози. — Таиланд — страна дружелюбная, безопасная…

— Там не так безопасно, как здесь.

— Нам нужно придержать лошадей. Всем нужно притормозить. Тебе — отвлечься от изучения влагалищ. Этому ребенку — отдохнуть от школы, от секретов, от Агги, от всей ситуации. Этой семье нужна передышка от всего этого бремени и драмы…

— А тебе — передышка от меня, — добавил Пенн.

Рози закрыла глаза:

— А мне нужна передышка от тебя.

Он смотрел на нее, на ее опущенные веки и ничего не говорил несколько секунд, которые тянулись бесконечно, точно скоростные шоссе в Вайоминге. А потом ушел. В общем, ей тоже удалось совместить душевные терзания с международным авиаперелетом.

В самолете было тесно, холодно и скучно, перелет длился дольше самого долгого деления столбиком, и почти в ту же секунду, когда они приземлились в Бангкоке, Клод уже жаждал вернуться на борт, совсем как в тот раз, когда он (ну, на самом-то деле Поппи) выпал из лодки для наблюдения за китами в Паджет-Саунд. В самолете было личное пространство, холодный лимонад, который мать вдруг разрешила пить в неограниченном количестве, и туалет с туалетной бумагой. И хотя туалет в самолете пах туалетом, остальная часть самолета им не пахла. Бангкок же пах туалетом весь целиком, нигде не было туалетной бумаги, а температура воздуха казалась приятной примерно первые секунд шестьдесят, пока с самолета не стаяли сосульки. Потом он ощутил жару, какую не ощущал никогда в жизни, не такую, как в Финиксе, когда ездил в гости к Карми, а влажный зной, как в бане, когда вот только что ты был сухой, а через минуту пот льет градом во все стороны, как из неисправного дождевателя.

Клод был и близко не готов ко встрече с реальным миром, но, к счастью, Бангкок и реальный мир не имели особых сходств. Он старался не обращать ни на что внимания, но это было трудно. Тротуары оказались невидимы, настолько запружены людьми, что можно было лишь догадываться об их существовании где-то снизу. Машины исключительно ярко-розового, сверкающего бирюзового и неоново-зеленого цветов. Автобусы многоярусные, точно трущобы на колесах. Эскадроны мопедов так и носились везде и всюду, словно полчища насекомых. На них громоздились целые семьи: отец в шлеме, мать и дети, включая младенцев, без шлемов, спрессованные, точно бутерброды, и ничуть не смущенные жарой, вонью или тем фактом, что их головы заботят отца и мужа значительно меньше, чем его собственная. Когда Клод во все глаза смотрел на эти потные семейства, пока они протискивались мимо их микроавтобуса с кондиционером, дети махали ему руками и улыбались, так же как их матери и отцы. Да что там, казалось, каждый человек в Таиланде желал заглянуть ему прямо в глаза и улыбнуться. Они так и норовили спросить, все ли у него в порядке, доволен ли он, не нужно ли ему чего-нибудь. Да, ему нужно было включить кондиционер на полную мощность, туалетная бумага и немного личного пространства. И еще, может быть, шлемы для маленьких детей на мопедах.

Повсюду ходили бродячие собаки, такие миленькие на вид, но мать категорически запретила их трогать, и поскольку категорические запреты были не в ее стиле, он послушался. Там были торговые центры, занимавшие все четыре угла перекрестков, соединенные над улицами прозрачными трубами-переходами. Были целые рестораны прямо посреди тротуара, которые выглядели точь-в-точь как ларьки с хот-догами, разве что подавали там сложные супы с лапшой, или жареные бананы, завернутые в пушистое тесто, или целых огромных прожаренных рыбин, посыпанных миллионами разноцветных топингов, словно десерты из мороженого. И еще маленькие столики и сиденья прямо там же, посреди тротуара, что было оправданно, ибо хот-дог можно жевать и на бегу, догоняя автобус, а вот суп или десерт из рыбы нельзя; но, с другой стороны, в результате приходилось лавировать между этими людьми, собаками, столиками и стульями.

Они переночевали на девятнадцатом этаже роскошного отеля, но Клод слишком устал, чтобы порадоваться. (Словно под действием каких-то странных чар прошло двое суток с тех пор, как они уехали из дома, и за это время он ни разу не ложился в постель.) Утром они первым делом поехали с Линг, сопровождающей, на рынок, закупать припасы для клиники. Его мать была усталой, ошеломленной и слишком суетливой. Она то и дело заходилась неискренним смешком и отпускала замечания типа «милый, глянь-ка на эти садки с рыбками» (будто Поппи-ихтиолог возрадовалась бы, видя, как рыбы извиваются и тычутся друг в друга, борясь за возможность погрузиться в воду, которой было слишком мало), или «м-м-м, понюхай только эти специи» (будто Клод-маленький-пекарь возрадовался бы при виде гор карри размером с баскетбольный мяч), или «ого, ничего себе! гигантские корзины с насекомыми!» (будто кого-нибудь могли порадовать гигантские корзины с насекомыми). Словно они приехали на каникулы и вовсю наслаждаются, а не сбежали куда подальше из собственного дома. Однако он позволял матери держать себя за руку, потому что по сравнению с рынком в Бангкоке тротуары могли показаться пустынными и потому что под его новенькими сандалиями была влажная и скользкая поверхность, нечто среднее между землей и полом. Клод чуял запахи крови — запекшейся и свежей. Он чуял запахи человеческого пота, и гниющих фруктов, и нафталиновых шариков от моли. Он чуял запах солярки, потому что, как ни невероятно, на мопедах разрешалось ездить прямо по торговым рядам, узким, как соломинки. Там были копны сахарной ваты пастельных тонов, похожие на волосы ночных фей. И маленькие пластиковые пакеты, наполненные сиропом, льдом и фруктами, которые покупатели держали за ручки, потягивая ледяную смесь через соломинку. И зеленые овощи и травы всех форм, цветов и размеров, в том числе такая, с помощью которой, как объяснила Линг, лечили разбитое сердце. Клод задумался, можно ли так сказать о нем, и решил, что это как раз то, что ему нужно. Мать печально улыбнулась, сжала его ладошку, но как-то сумела ничего не сказать вслух.

Однако это оказалось только прелюдией. Насекомые, сахарная вата и странные овощи были цветочками, о чем ему следовало догадаться самому, потому что насекомые, сахарная вата и странные овощи не пахнут ни запекшейся, ни свежей кровью. В следующей части рынка Клоду хотелось только сесть и заплакать, потому что в клетках размером с конуру Юпитера были навалены друг на друга десятки и сотни блестящих черных кур: наверху и под ними, кудахчущие друг на друга за то, что другие наступали им на головы. Поначалу Клод подумал, не попросить ли разрешения подержать или хотя бы погладить одну из них, но потом с подступающей дурнотой понял свою ошибку: прямо на клетке стоял гигантский поднос с мертвыми курами, чья кожа была обнаженной, бледной и ощипанной; их желтые ноги тянулись, моля о спасении, но для них, обезглавленных, было слишком поздно. Дальше стояла клетка меньшего размера, на сей раз с гусями. То были сказочные гуси, снежно-белые тела с оранжевыми, как хеллоуинские тыквы, лапами и клювами. Их было слишком много для такого тесного пространства, и они были так же стиснуты со всех сторон, как и сам Клод, но хотя бы стояли на полу обеими ногами. Гуси явно дали обет молчания, потому что их клетка тоже была увенчана подносом с тушками в пластиковых саванах, на которых красным маркером была выведена цена. А рядом расположились утки. Они не могли видеть свое мрачное будущее, но, вероятно, чуяли его. Дальше свиные морды — не головы, лишь пустые, дряблые морды: пятачки, вислые уши и чудовищные впадины там, где раньше были глаза. В конце ряда древняя морщинистая старуха горбилась на табурете, набирая в пластиковые мешки черпаком крохотных прыгающих креветок. Она выжимала на них лаймовый сок и посыпала солью, и это чем-то напомнило Клоду крещение двоюродной сестры Агги; бизнесмен, который купил креветок, закидывал их в рот, все еще прыгающих, словно хрустел попкорном в кинотеатре. Клод внезапно понял смысл выражения «стены сомкнулись над головой». Он пытался глубоко дышать, но вонь, исходившая от охваченных ужасом птиц, жгла ему нос, горло и грудь.

Мертвые животные оказались повсюду. Повсюду была непривычная пища. Повсюду было шумно, словно кто-то слишком громко включил саундтрек продаж, покупок, торговли и пота. Но другой чертой, которую Клод видел повсюду в Бангкоке, которая была чудом Бангкока, были люди — женщины, — такие же, как он. Как Поппи.

Они были красивы. Волосы у них были длинные и черные, словно шерсть ведьминого кота, чуть вьющиеся, начиная от изгиба шеи, идеально убранные за уши и заткнутые цветами, которые просто обязаны были быть искусственными, но не были. Роскошные, идеальные, восхитительные волосы. Еще женщины умели роскошно, идеально, восхитительно обращаться с этими волосами, легонечко касаясь руками, смеясь так, что они красиво падали на лица, или встряхивая головой, так что пряди плясали по их спинам, словно в рекламе шампуня. Более того, они двигались совершенно так, как надо. Их бедра ходили из стороны в сторону при каждом шаге, но лаконично, не как у секс-бомб в кино, которые двигались как дворники у машины, — скорее как ивы на ветру. А одежда… Клод влюбился во все, что носили эти женщины. Длинные кружевные юбки. Топы, которые обнимали фигуру, скромные, но с намеком, словно подмигивание, но не нарочитое. Джинсы и футболки, которые вроде бы были обычными джинсами и футболками, но почему-то выглядели совершенно-женственными. Шарфы, которые, казалось, так и плыли вокруг их шей, точно листья по осенним прудам, и хотя Клод был уверен, что растекся бы лужицей, если бы надел шарф в такую жару, и хотя помнил, что он наказан и должен быть Клодом, эти шарфы все равно очаровывали его.

Одна из них торговала фруктами с прилавка. Другая плела гирлянды из бархатцев на пластиковом столе у магазина 7-Eleven. Третья работала официанткой в ресторане-лапшичной, куда они зашли пообедать. Клод видел их в наземном метро, едущих на работу или еще куда-то, куда нужно было являться в деловом костюме и туфлях на каблуке. Интересно, его мать хотя бы замечала? Он не мог понять. Но если присмотреться пристальнее — а Клод не просто присматривался, Клод глаз от них не мог оторвать, — было видно, что глотательная часть горла выпуклее обычного. Кисти рук и стопы тоже крупнее. Когда они заговаривали, у них оказывались низкие голоса с приятной хрипотцой, или они накладывали косметику более толстым слоем, чем другие женщины, или брови были более четкими, более прямыми, более определенными. Они были красивы, и были повсюду, и все, казалось, знали их секрет, и всем, казалось, не было до него никакого дела — что, догадался Клод, означало, что на самом деле никакого секрета не было.

Но как раз когда он, как бы невероятно это ни было, нашел родные души на другом конце земного шара, Линг с бодрой улыбкой, на которую не купились ни Клод, ни его мать, объявила, что как раз сейчас настало время проехать пятьсот километров к северу, туда, где располагалась клиника. С тем же успехом она могла бы выразить расстояние в кварках, поскольку Клод все равно не представлял, сколько это — пятьсот километров. Зато понял по дрожащим улыбкам взрослых, что дорога займет весь день и что будет она мучительной. В новом микроавтобусе по всему потолку над зеркалом заднего вида были наклеены кусочки сусального золота, наглядно дававшие понять, что данное средство передвижения получило благословение монаха. К сожалению, благословения механика явно не получило, поскольку было лишено тех пружинистых штук, которые не дают пассажирам подскакивать, биться головой о крышу и ощущать рвотные позывы на каждом ухабе.

— Потрясения, — мрачно пробормотала мать, когда они перевалили примерно миллионный ухаб.

— Что — потрясения?

— Нам на пользу.

— У меня их хоть отбавляй, — отозвался Клод.

Мать поднялась, перешла на ряд сидений за его спиной, легла поперек них и закрыла глаза, больше не сказав ни слова. Но как бы соблазнительно это ни выглядело и каким бы несчастным Клод себя ни ощущал, спать он не мог. Смотреть было особо не на что. За пределами Бангкока Таиланд выглядел как какая-нибудь ожившая выдумка его отца. Там была больница для слонов. Там были сотни школьников, подбиравших хворост под деревьями, чтобы предотвратить лесные пожары. Там были придорожные ларьки, где продавали гигантские, словно сделанные из бумаги, «осиные гнезда», которые надо было есть с сахаром и чили. Когда они останавливались на светофорах, старухи, закутанные с ног до головы, в масках, шляпах и шарфах на сорокаградусной жаре, пытались всучить им клейкий рис или соленые банановые чипсы. Даже знакомое было непривычным. Даже вроде бы известному невозможно было подобрать название.

Вдоль дороги Клод повсюду видел крохотные мини-домики, иногда стоявшие прямо на земле, иногда на жердях, похожие на затейливые почтовые ящики. Он видел их в Бангкоке, рядом с отелем, рыночными палатками, супермаркетами и лапшичными. Теперь, на дороге, ведущей на север, видел их перед каждым строением, большим или маленьким, перед храмами и хижинами, у каждого обветшалого блошиного рынка и бензозаправочной станции. Он видел их в джунглях между деревьями и на вершинах гор. Видел в углах рисовых полей, в кокосовых рощах и там, где заново высаживали тиковые плантации. Вокруг них под банановыми деревьями паслись буйволы и коровы. И ни один почему-то не удостаивался внимания собак.

— Что это за домики? — это была первая реплика с их стороны за много километров, и Линг, кажется, даже вздрогнула, услышав его голос.

— Дом духов. Мы выставлять их снаружи дом и место, где работать, храм, ресторан — везде. У нас в Таиланд много духов. Духи проказники. Понимать? Они озорничать. Мы хотеть, чтобы они не пакостить в дом или на работа, поэтому давать им место для проказ на улица. И приносить им угощение, чтобы они были там счастливы. Они получать то, что им нужно, снаружи, поэтому не идти внутрь.

— Угощение?

— Подношение. Цветы. Плоды. Благовония. Может быть, пиво. Может, сигареты. — Она пожала плечами. — Зависеть от того, что им нравится.

Когда дорога начала сильно забирать в гору, дома, люди и духи остались позади. Начались джунгли. Настоящие. В чем разница между лесом и джунглями? И там, и там куча деревьев. И там, и там много того, что слышишь (дрожа от тревоги), но не видишь. Здесь, к удивлению Клода, были даже сосны с длинными иголками, совсем как дома. Но это точно были джунгли. Во-первых, здесь стояла жарища на миллион градусов и было душно, как в крытом бассейне. Во-вторых, были лианы, словно поедавшие деревья, и между любыми двумя стволами непременно проталкивалась пальма под самым странным углом, словно на самом деле намеревалась вырасти в каком-то совершенно другом месте и оказалась здесь по чистой случайности. Все эти джунгли были сплошь покрыты ковром мха, папоротников, листьев и молодых лиан, и между деревьями висело живое полотнище, которое было зеленым, и спутанным, и пугающе подвижным. Вместо легкого дождика, тихого жужжания и птичьих песен, как дома, здесь были насекомые, и лягушки, и, вероятно, обезьяны, и, возможно, тигры, которые верещали, и вопили, и ревели, заявляя права на пространство между пальмами, завывая на ночные звезды. Но главная разница заключалась в следующем: действие сказок происходило в лесах, а не в джунглях. Микроавтобус тащился по этой дикой глуши достаточно, чтобы разум Клода сообразил почему: потому что в лесу можно заблудиться и выйти на другой стороне. Если же заблудишься в джунглях, это навсегда.

Они услышали его раньше, чем увидели — свое первое впечатление о клинике, — когда подъезжали на велосипедах следующим утром сразу после рассвета (никакой ночной прохлады, которую могла бы выпить заря, и воздух уже пропитан влагой). Им стал скрежет металла по металлу, свист, напоминающий гудок поезда, горестный глухой стук и выкрики — Рози не могла понять, по-тайски или по-бирмански, зато поняла без тени сомнения, что это бранные слова. Она предположила, что кто-то кричит на дерущихся или, может быть, брачующихся кошек, хотя до сих пор они видели в Таиланде только собак, и снова собак, и опять собак, и никогда в жизни она не слышала, чтобы собаки издавали такие звуки — пронзительный скулеж, скорее визг, чем вопль. Может, какое-то насекомое? В таком случае оно должно было отличаться значительно более крупными размерами, чем Рози готова была представить себе в такую рань. Обезьяна? Армия лягушек? Нападение дикого зверья? И действительно, когда они с Клодом добрались до устья убитой подъездной дороги, ведшей к клинике, перед ними предстали изгвазданные сажей, запятнанные грязью пятки и расчесанные до красноты щиколотки, отчаянно лягавшиеся и принадлежавшие телу, полностью поглощенному хищной, рычащей утробой.

Когда картина сражения, наконец, явила себя во всей красе, его суть оказалась стара, как мир, но звери были ни при чем: то было противостояние движения стазису, старческой дряхлости — юному упорству. А утроба принадлежала не зверю и не человеку, а механизму — древнему, некогда бывшему грузовичком-пикапом. Из-под открытого капота доносились ругательства механика, и двое маленьких детей хихикали в кабине: один сидел на полу, обеими руками нажимая и отпуская (в основном одновременно) педали, другой крутил и вертел ключ зажигания (с бóльшим упорством, чем требовалось), явно выполняя распоряжение старшего.

Назвать эту конструкцию «грузовичком» было бы слишком великодушно. Скорее ржавчина, чем мотор, скорее грязь, чем транспортное средство, и явно не того рода, который можно просто смыть хорошей жесткой щеткой, поскольку у Рози было подозрение, что грязь выполняла несущую функцию. Когда-то давным-давно кузов был зеленым и, вероятно, симпатичным. То был один из пикапов пятидесятых годов, с обтекаемыми формами и скругленными колесными нишами, и на родине, в США, его наверняка принарядили бы покрышками с белой полосой и хромированными радиаторами, потратили бы на реставрацию тысячу часов с ватными палочками и мягкими тряпочками в руках, а потом вывели бы на парад в честь Четвертого июля. Этот пикап ничуть не был похож на те. Очевидно, и работал не так.

Грязный пикап исторг из себя еще более грязного механика. Женщину.

— Вы новый доктор?

— Я. Рози Уолш. Это моя до… э-э, мой сын, — запнулась она. — Клод.

Она бросила на него взгляд, пытаясь извиниться глазами, но тот смотрел в землю, не поднимая глаз.

— Вы водить?

— Нет, мы добрались на велосипедах. — Она рассеянно повернулась к механику. — Пансион, где мы остановились, сдает в аренду велосипеды.

— Извинять мой английски, — предприняла механик вторую попытку. — Вы уметь водить? Машина ручная коробка?

— О… Да! — похоже, Рози и сама чуточку разучилась понимать родной язык.

Механик выгнала детишек из кабины, завершила последние манипуляции под капотом и показала Рози пальцами международный знак, означавший «помолись своим богам и попробуй еще разок». Мотор закрутился, как хорошо дрессированный морской котик. И все возликовали. Первое вмешательство Рози в этой клинике увенчалось успехом. Пациент — каким бы невероятным это ни казалось — выжил.

Механик была вся в машинном масле от локтей и ниже, но, к счастью, приветствие по-тайски не предусматривало рукопожатий: нужно было сложить руки перед грудью и поклониться друг другу.

— Очень рад знакомиться с вами. Я — Кей. Не спрашивать, что значить Кей. Значить очень много. Мы рады вы здесь. Я показать вам все. Вначале знакомиться с Жаль-Ральф.

— Машину зовут Ральфом?

— Жаль-Ральф, — поправил Кей.

— Почему?

— Он очень жаль.

— Это я вижу.

— Жаль-Ральф — машина неотложная помощь. Еще возить лекарство и припас, если есть лекарство и припас. Еще катафалк. Обычно жаль, однако, так что надеяться, что вам не надо.

Рози кивнула. Для нее оказалось сюрпризом и то, что механик — женщина и что она же, по всей видимости, представляла комитет встречающих. Кей повернулась и двинулась вперед, даже вроде бы не очень быстро, но Рози с Клодом пришлось чуть ли не бежать, чтобы угнаться за ней. На каждом повороте почетный эскорт разбухал, прирастая желающими поприветствовать их сложенными ладонями и поклоном, а потом трусил вместе дальше, с доброй душой позволив женщине-механику возглавить шествие. Клода, словно волной, отнесло прочь, и Рози потянулась было за ним, будто обломки кораблекрушения, за которые они цеплялись, внезапно оказались разделены штормовым морем. Но он был уже слишком далеко, между ними вздымались волны людского моря. Рози казалось, что она одновременно и плывет по течению, и пытается угнаться за ним. Хор голосов на разных языках сообщал, где здесь что, и ронял полезные намеки, возможно, даже важные. Целое дерево растопыренных пальцев указывало сразу во все стороны.

Там было строение, похожее на акушерское отделение. По крайней мере, насколько можно отличить акушерское отделение по внешнему виду. Там была мастерская с верстаком, на котором висели конечности — в основном ноги и ступни на различных стадиях готовности, некоторые еще в процессе сборки, с ленточной пилой, со сверлильным станком. Там были пациенты, сидевшие в креслах-каталках, чьи ноги заканчивались выше, чем заканчивались брюки, так что можно было понять, кому данные конечности принадлежат. Там был открытый портик — на самом деле всего-навсего подметенный земляной пол под крышей из разложенных и скрепленных картонных коробок, подвязанных к изнанке брезента, — захламленный пластиковыми садовыми стульями, спальными мешками и одеялами, сваленными в кучи: в нем размещались целые семьи, и людей вроде бы ничто не смущало. То ли они ждали лечения, то ли новостей о тех, кого лечили, — Рози заметила только, что они не истекают кровью, не стонут от боли и не собираются рожать. Повсюду были полусформированные, рыхлые очереди. К цементной стене в конце отсыпанной гравием тропинки была скотчем прилеплена таблица для определения остроты зрения. Во все строения лениво забредали (и так же лениво выходили) бродячие собаки, даже в то, на котором висела табличка «хирургическое отделение», а вместо дверей и окон зияли пустые, без дерева и стекол проемы. Был широкий островок земли с садовыми шезлонгами, за изголовьем которых стояли обычные стулья, и, хотя пациенты с открытыми ртами полулежали на первых, а на вторые присаживался медик в лабораторном халате и резиновых перчатках, Рози никак не могла поверить, что это кабинет стоматолога; но это он.

Строения были сложены из шлакоблоков с зарешеченными окошками или отделаны штукатуркой, в которой проступали нацарапанные узоры, чем-то напоминавшие кружево. Крыши из гофрированного металла, засыпанные строительным мусором, на несколько дюймов не доходили до верхней границы стен. Полы из загибавшегося по краям линолеума с почти стершимся рисунком выплескивались прямо на грунт или цемент перед строениями. Пустые открытые сточные канавы тянулись вдоль всех проходов и тропинок напоминанием о грядущем сезоне дождей, который превратит все земляные полы в хлюпающую, липкую грязь, где будут кишмя кишеть насекомые. Все — некондиционированное, нестерильное, незапечатанное и недифференцированное. Но входы, дверные проемы, открытые пространства, где должны располагаться двери, были завалены кучами сланцев, пластиковых сабо и сандалий. Рядом с каждой кучей пристроился веник, и поэтому, хотя стены и потолки покрывали десятилетние наслоения грязи, полы оставались чудесно и показательно чистыми.

Почетный эскорт довел Рози до самого большого здания и сопроводил внутрь. Ничего подобного она прежде не видела — это превосходило всякое воображение, — но тут же почувствовала себя как дома. Стремительность немногочисленных врачей и дежурных медсестер, сосредоточенность фельдшера, проводящего первичный осмотр в оке бури, бушующей в помещении, острый запах крови и паники, антисептик, усиливающий остальные запахи, вместо того чтобы заглушать их, подозрительные лужи, в которые лучше не наступать, пациенты, неспособные задать вопрос, боящиеся узнать ответ: словом, неотложка.

Там не было каталок, коек, занавесок, мониторов, механизмов. Пациенты лежали на простых деревянных щитах, застланных обрывками простыней или старыми, разлезающимися в клочья скатертями с фетровой подпушкой. Лежали вплотную друг к другу в путанице капельниц. Дрожали, прислонившись к стенам, оставляя в углах кровь, рвоту или размотавшиеся бинты. Сидели на полу между деревянными щитами-койками, а медицинский персонал сновал между ними, точно ласточки. Невозможно было определить, кто ждет лечения, а кто болезного родственника; чьи искалеченные и недостающие конечности стали такими только что, а чьи были десятилетиями; чьи опустошенные и бледные лица, мокрые от пота лбы, запавшие, блестящие глаза говорили о лихорадке, чьи — о страхе, а чьи просто стали такими после слишком многих лет, отданных недугу. Сразу за входной дверью стоял маленький складной столик, на котором высилась тридцатисантиметровая стопка документов, придавленная камнем: регистрационные карты из одного листочка каждая.

И это еще не было семи утра.

Доставив ее туда, где Рози, по всей видимости, надлежало быть, эскорт рассеялся: люди вернулись на свои посты, которые временно покинули, чтобы поприветствовать ее. Кто увел Клода и куда? Даже спросить некого.

— Готовы? — Девушка-подросток за складным столиком ободряюще кивнула на стопку документов.

Рози сама не знала, чего ожидала. Урока ориентирования в джунглях? Руководства по заполнению документов по налогам и льготам? Лекции юриста о сексуальных домогательствах? Она почему-то ожидала, что ее успокоят словами, что с ее ребенком все будет хорошо, и расскажут, чем он будет заниматься, пока она на работе. Почему-то воображала, будто между починкой грузовика и приемом пациентов должно быть что-то еще. Но ничего не было.

Регистрационная карта, лежавшая в стопке первой, направила ее к «койке номер 8». На ней Рози, определившая для себя акушерское отделение через несколько строений от главного, с удивлением обнаружила пациентку в родах, причем на первый взгляд здоровых. Присмотревшись, она еще больше удивилась человеку, которого обнаружила между разведенными в стороны коленями пациентки.

— Вы же механик, — не удержавшись, пробормотала она.

Кей широко улыбнулась:

— И повитуха.

Несмотря на всю неправдоподобность происходящего, механик Кей вроде бы держала ситуацию под контролем, но все равно попросила Рози не уходить.

— Рано, — объяснила она. — Она записать на кесарево сечение в больнице следующий месяц, но недотянуть.

Плановая госпитализация для кесарева сечения в такой глуши показалась Рози почти такой же неправдоподобной сказкой, как автомеханик, принимающий преждевременные роды.

— Почему у нее запланировано кесарево?

— Она болеть денге, когда быть девочка.

Кей вытянула из сжатого кулака пациентки влажный мятый конверт, откуда Рози извлекла письмо, выцветшее, старое и, помимо всего прочего, напечатанное буквами такого алфавита, который она не могла даже назвать, не то что расшифровать. Пациентка расслабилась между схватками, и вид у нее был весьма гордый.

— Она болеть денге и потом два неделя идти город к врачу. Наверно, у ее семья мало-мало денег. Врач делать снимок, смотреть ее сердце, написать записка, если она беременная. Ей везти. Но потом рано рожать.

И кого здесь придется лечить Рози? Мать или ребенка?

— Насколько рано?

— Может, тридцать два неделя.

Рози огляделась. Дело было не только в том, что она не увидела ни инкубаторов для новорожденных, ни аппаратов ИВЛ, ни приборов для светотерапии. А в том, что сам вопрос о них казался абсурдным. Уж конечно, будь у них кардиопульмонологический монитор для новорожденных, наверняка было бы и постельное белье, и настоящие койки?

— А письмо? Что в нем написано?

Кей пожала плечами и принялась ворковать над пациенткой: как раз показалась головка.

— Не мочь читать все. И очень короткий. Но повреждение. Изменения. Вы знать?

Рози одновременно и знала, и не знала. Она никогда не сталкивалась с сердечными болезнями, вызванными ревматической лихорадкой — настолько в ее время стали осторожны со стрептококком и так легко теперь его лечить, — но пациенткам с такого рода осложнениями, как правило, не рекомендовали беременеть, поскольку нагрузка не только в родах, но и во время самой беременности слишком сильно действовала на поврежденные сердечные клапаны. Но этот поезд явно уже ушел, и единственное, что оставалось — ждать и смотреть, кому после понадобится помощь: матери со слишком слабым сердцем или младенцу со слишком слабыми легкими. Рози стояла и держала пациентку за руку, пока та тужилась, и вскрикивала, и ждала, тяжело дыша, и тужилась, и снова вскрикивала, в то время как Кей, мягко поворачивая, высвободила сперва головку, потом плечи. А потом, без промедления, и весь остальной ребенок устремился наружу, мокрый и скользкий, как выдра. И младенец плакал, и молодая мать плакала, и даже Рози капельку прослезилась. Прошло немало времени с тех пор, как она сама была на ее месте — и вообще на любом месте — в процессе схваток и родов, и от джетлага еще не отошла, и была дезориентирована. И ощущала облегчение. Ребенок был маленьким, слишком, но розовым, и вопил — пусть не так громко, пусть не так много, но хоть сколько-то. Кей запеленала его в лоскут от бывшей футболки с надписью EAST LAKE HIGH BEACH WEEK 2009: SURF THIS! и вложила в руки матери, пристроив прямо напротив ее покрытого рубцами сердца. Пациентка была вне себя от счастья и благодарна до слез, как и Кей с Рози, как и другие дожидавшиеся очереди, настороженные пациенты на своих деревянных щитах повсюду вокруг. Все это было сплошь чудо и праздник. Сквозь волшебную дымку чуда Рози обвела взглядом толпы продолжавших ждать своей очереди людей и решила предоставить остальное явно одаренным разносторонними талантами рукам автомеханика.

А потом на языке, который Рози никогда в жизни не слышала, но поняла так, словно он был ее родным, пациентка просипела, что не может дышать. Ее вдохи стали сперва короткими, потом задыхающимися за доли секунды. Лицо посерело, глаза закатились, голова откинулась, и только Кей сохранила достаточное присутствие духа, чтобы подхватить младенца, когда он выкатился из ослабших рук.

Рози прослушала легкие и услышала влажность, как когда подносишь к уху морскую раковину, хотя в данном случае слышались не вода, не прибой, а треск, как от костра, сложенного из мокрого дерева: хрипы. Отек легких. Пациентка захлебывалась. Есть здесь аппарат искусственного дыхания? Она подумала, что пока сойдет и маска.

— Кислород, — сказала она Кей.

Но Кей покачала головой.

— Маска есть, — и это было сказано с гордостью, — и один баллон кислород, но пустой. Запросить еще три месяц назад, но пока не привезти.

Рози попыталась вникнуть в эти слова. Кожа пациентки продолжала сереть. Мокрота, розовый предвестник, запузырилась у ее рта и носа. Рози предстояло заняться лечением сердца и надеяться, что это позволит и легким сделать их работу. Она уже понимала, но тем не менее спросила, надеясь, молясь, мысленно взывая к Богоматери:

— Эхокардиограмма?

Кей снова покачала головой.

— Хотя бы история болезни?

Кей помахала мятым письмом. Рози прикрыла глаза, чтобы прорепетировать дальнейшие действия — без чувств, без смысла. Нет истории болезни, никакой возможности спросить о симптомах, никакой информации о том, что когда-то было применено и сработало, применено и не сработало. Никакой возможности вернуться в те мгновения, считаные мгновения назад, когда все было сияющим и пронизанным радостью. Никакой картины этого сердца, отказа этого сердца. Что с ее поврежденными клапанами — неполное смыкание или столько рубцов, что они почти перекрыты? Напрягалось сердце от слишком большого количества крови или слишком малого? Следует ускорить сердечный ритм или замедлить? У этих дихотомий были ответы; они были однозначными. А вместе с ответами были четкие планы лечения, эффективные и действенные. Но Рози сейчас была все равно что ослеплена, с кляпом во рту, в наручниках и прикована к трубе в нескольких метрах от пациентки. В отсутствие эхокардиограммы или рентгеновского зрения — а здесь первое казалось такой же фантастикой, как и второе, — она ничего не могла.

Нет, было одно, что могла. Даже со связанными руками, бесчувственными пальцами и завязанными глазами — могла слушать. Она знала, что можно услышать, какие клапаны протекают, а какие перекрыты, какие желудочки наполняются, а какие ленятся, где кровь течет, а где разливается наводнением. Она наклонилась. Прислушалась. Сердце билось все чаще и чаще. Лучше это или хуже? Не могла определить. Снова закрыла глаза. Отключилась от всего. Разбила все на составные части. Слушала смыкание аортального клапана и легочного клапана — по отдельности. Слушала увеличение венозного возврата и отрицательное внутригрудное давление. Слушала, как пустеет правый желудочек и раздается среднесистолический щелчок. Слушала, чтобы увидеть, чтобы заглянуть внутрь ушами, принудить их служить в качестве органов воображения, предвидения и чуда. Пыталась услышать в слишком быстром, громком паническом пульсе рассказ, с сюжетом и подробностями, то, что он означал и что предвещал, его историю и предысторию. Но не могла разобраться. Она знала, что врачи делали все это до эхокардиограмм, ЭКГ и рентгена грудной клетки. Но это было задолго до нее. Она же делала это один раз, кажется, во время учебы, в качестве упражнения. При лихорадочных 130 ударах в минуту, посреди этой ветхой клиники, где ее толкали из угла в угол и от стены к стене обезумевшие и горячечные пациенты, это было за пределами ее возможностей. Она могла лишь строить догадки.

— Эсмолол? — спросила она Кей. Та покачала головой.

Рози не обрадовалась, но и не удивилась.

— Лабеталол?

Эсмолол был бы лучше. Он действовал быстро, но недолго, так что можно было проверить результат. Если бы он помог — хорошо. Если сделал бы хуже, все равно дал бы достаточно полезной информации, чтобы рискнуть, и когда спустя пять минут его действие сошло бы на нет, они знали бы, что делать дальше. Но и лабеталол сойдет. Замедлить сердечный ритм — хорошая догадка, и лабеталол — препарат не такой редкий и дорогой; ей следовало сообразить, что это лекарство точно у них есть под рукой.

Но Кей и на лабеталол покачала головой.

Рози ощутила прилив адреналина, как приход безрассудного, но любимого старого приятеля, которому вечером радуются, а утром об этом жалеют. Придется обойтись морфином. Он хотя бы успокоит пациентку. Уймет боль. Замедлит работу сердца, расширит кровеносные сосуды и купит ей — им всем — возможность глубокого дыхания.

Но Кей покачала головой даже на дешевый, простой, вездесущий морфин.

— Так жаль, — сказала Кей. — У нас есть нет.

Рози попятилась от пациентки на шаг, два и тяжело опустилась на пластиковый голубой стульчик для пикника.

— Мне очень жаль, — извинилась она перед пациенткой, перед Кей, перед большой частью мира, у которой не было того, что другая часть воспринимала как данность. В сорока минутах лета отсюда, в Бангкоке, были современные больницы. Здесь — современные больницы для слонов. Как это место могло оказаться так близко — и так далеко?!

— Мне тоже, — отозвалась Кей.

Рози мысленно вернулась назад, на три минуты, когда обменяла бы собственного сына на эхокардиограмму. Да только зря. Знание проблемы не поможет, если нет никаких доступных решений.

— Что делать? — спросила она Кей.

— Следующий пациент, — ответила та.

— Мы просто бросим ее умирать?

— Не бросить, — сказала Кей. — Мы смотреть, помогать облегчить, быть свидетели. Другой раз быть лучше.

— С другим пациентом?

Кей покачала головой.

— В другая жизнь.

— Неужели мы не можем уложить ее в ваш грузовик и отвезти в больницу? Настоящую?

— Не мочь жертвовать, — печально ответила Кей. То ли они не могли жертвовать грузовиком, то ли самой Кей, то ли ресурсами недофинансированной больницы ради пациентки, которая, судя по всему, все равно вряд ли выживет, — этого Рози не знала и не думала, что это имеет какое-то значение. Она сделала единственное, что оставалось: вернулась к стопке регистрационных карт и взяла следующую.

Пациентка койки номер 15 полулежала, прислонившись к ней, вместо того чтобы лежать. Это была женщина с младенцами-близнецами, по одному на каждом локте, и веткой дерева, застрявшей во влагалище, — в (очевидно) отчаянной и (пока) неудавшейся попытке прервать беременность. После нее был мальчик младше Поппи — Клода — со змеиным укусом, который выглядел ядовитым, обязан был быть ядовитым, нанесенным одной из восьми ядовитых змей, которых мальчик видел возле дома и небрежно, но с гордостью называл, загибая пальцы, словно перечислял персонажей комиксов. Но потом каким-то чудом припухлость спáла и оказалось, что яда не было. Был крохотный ребенок с младенческой бери-бери, и Рози даже припомнить не могла, изучала эту болезнь или нет. Был мужчина, который утверждал, что ему пятьдесят, но выглядел на все восемьдесят, с туберкулезом кишечника — диагноз, который был на диво редким для Рози и так же на диво привычным для медсестры, которая помогала переводить. И случай ангины Людвига, так далеко зашедшей в отсутствие простых антибиотиков, необходимых для остановки инфекции, что пациенту потребовалась трахеотомия.

Но в основном в тот первый день — как и каждый до, как и каждый после — были диарея, диарея и лихорадки, и пациенты обезвоженные, и истощенные, и обессиленные. Не то чтобы Рози не видела таких симптомов в семейной практике. Просто здесь они были в достаточно острой форме, чтобы казаться чем-то совершенно иным — иным и были. Здесь они служили наглядной картиной того, что происходит, когда проблемы, которых можно избежать, появлялись, а потом нагнаивались; когда излечимое оставалось без лечения; когда недорогое не могли себе позволить; когда неясное оказывалось ошибочно определенным, ошибочно названным, ошибочно диагностированным, ошибочно выстроенным. Здесь повышенную температуру вызывал не тот грипп, который «сейчас ходит», не переутомление, вызванное надвигающимися экзаменами и подготовкой документов в колледж и неразумными требованиями хоккейного тренера. Здесь ее вызывали тусклые, никогда не спящие комары. Здесь ее вызывала загрязненная вода, зараженная еда или отсутствие обуви. Здесь ее вызывало отсутствие помощи, неправильно, или бездарно оказанная, или неоднозначная помощь. Все цеплялось одно за другое. Из-за недостаточности питания организм был слишком слабым, чтобы бороться с бактериями. Диарея лишала его мышц, плоти и резервов. Охваченные лихорадкой пациенты не могли есть. Так что же делало конкретного пациента таким худым, больным и обессиленным? Кто мог знать?

В первую неделю Рози увидела разные клинические картины малярии в количестве двадцати одного случая. Видела, что делали противопехотные мины с крохотными детскими ручками, подбиравшими какую-то блестяшку в траве, и как эти ручки выглядели после трехдневного пешего пути через джунгли, чтобы добраться до клиники. Видела больше инфекций верхних дыхательных путей, чем за всю предыдущую жизнь. Видела то, что раньше; то, что видела всегда — чтó больные дети делали со своими родителями, чтó состарившиеся родители делали со своими детьми, как тревога, страх и отсутствие вариантов добивали то, что начали уничтожать москиты, противопехотные мины и бактерии. У нее не было клиники и персонала, которые она знала как свои пять пальцев. Не было кабинета неотложной помощи со всеми привычными удобствами — КТ-сканерами, и МРТ, и благословенным эхокардиографом. Но она обладала самым важным навыком: размышлять без паники, действовать без тревоги, с холодной головой и хладнокровными руками, с мягким милосердием под крайним давлением.

На койке номер 26 в первый день спала семья из семи человек, самая младшая из которых пробежала по золе потухшего с виду, но лишь притаившегося на деле костра, который каждую ночь горел перед ее домом. Зола была похожа на снег, который девочка видела в книжке с картинками, вложенной в благотворительную посылку с товарами первой необходимости для ее семьи. У ребенка были ожоги второй и третьей степени плюс инфекция, сильные боли и долгий период восстановления впереди, но Рози тревожилась не о ней.

Ее отец обладал на удивление большим запасом английских слов, самым обширным среди всех пациентов, которых она обихаживала в тот день. Рози старательно объясняла ему, как содержать ожоги в чистоте, накладывать мази, менять повязки. Спросила, есть ли у него какие-нибудь вопросы.

— Да, — сказал он. — Где я допускаю ошибку?

— Что вы имеете в виду?

— Если я не разжигаю каждую ночь костер, прилетают комары, приносят малярию. Если я не иду в поля каждое утро, я не могу кормить семью. Если я беру дочь с собой в поля, она не учится, не бегает, не играет. Если я не разрешаю ей книжку, она никогда не получает лучшую жизнь. Но книга заставляет ее видеть, что зола есть снег. Костер, чтобы отпугивать комаров, и болезнь не имеют значения, если она обжигается. Я допускаю ошибку. Где?

Рози мысленно прошлась по его рассказу, но тоже не увидела ошибки.

— Нет ошибки, — сказала она, и это на самом деле было страшнее, чем то, что в результате случилось с его дочерью.

— Должна быть, — мотнул он головой.

Под конец первого дня Рози вертелась, как могла, пытаясь рассчитать, учесть то, что приходилось сопоставлять и принимать в расчет этому отцу.

— Такова доля родителей. — Она старалась сохранять специальный «докторский» тон. — Чем труднее выбор, тем меньше вероятность, что любой из вариантов будет хорошим.

— Здесь так много плохих! От некоторых можно защитить, но не от всех.

— И здесь, и где угодно. — Это была правда. Но здесь она была еще большей правдой. — И всегда. Вы хорошо заботитесь о семье. Ее ожоги заживут, и когда-нибудь она увидит настоящий снег. Вы приберегли это для нее. И вы уберегли ее для этого. Вы большой молодец.

Когда под конец первой смены Рози вышла во двор и обнаружила, что утро кануло, и день канул, и настала ночь, она также обнаружила, что толпы — терпеливо ждущих пациентов, терпеливо ждущих родственников, терпеливо ждущих неизвестно чего людей — куда-то исчезли. Приняты другими врачами? Поглощены другими отделениями? Исцелились и отправились по домам? Просто отправились по домам? Она не знала. Трудно было представить, куда все подевались. Еще труднее представить, что обо всех них позаботились. Но Рози слишком устала, чтобы ломать голову над этой загадкой. Ей нужно было найти Клода и узнать, как прошел его первый день. Был ли он таким же чуждым и одновременно привычным, как у нее? Таким же знакомым, и неизведанным, и стремительным? Все ли у него в порядке?

Но, сделав первые шаги к дереву, под которым утром оставила свой велосипед, она поймала себя на мысли, что больше, чем аппаратов, и лаборатории, и лекарств, и стерильного постельного белья, ей не хватало Пенна. В этой клинике не было комнаты ожидания как таковой, но если бы и была, в ней не было бы его — ждущего, чтобы рассказывать свои истории и выслушивать ее; ждущего забрать ее домой под конец долгого дня, наполненного пациентами и прозой, чтобы они могли разговаривать, и быть вместе, и заниматься любовью и семьей. Вместо этого была стена душного зноя, и бесконечный звон насекомых, и дочери-сына — нигде не видно. Это оказался очень неудачный обмен.

Первый день Клода в клинике начался с завтрака, который на самом деле — буквально — назывался джок[23], то есть шутка, и, вероятно, ею и был, потому что выглядел как детсадовское тесто для лепки, посыпанное нарезанной травой и со взбитым в самую середину сырым яйцом. От одного вида блюда Клода замутило. Или, возможно, от запаха. Или от самого факта наличия завтрака. Он не ощущал голода с тех пор, как случилось то, что случилось. Думал, что, возможно, больше никогда его не ощутит. Но все же сумел затолкать в себя некоторую часть. Он не хотел задеть ничьи чувства. А теперь, когда стало известно, что в Таиланде едят прыгающих креветок, Клоду подумалось, что самым достойным поступком будет заталкивать в себя яйца, раз уж их предлагают, пусть даже сырые и в шутку.

Там было бесконечное множество людей, которые хотели с ними познакомиться, и поблагодарить, и сказать пару теплых слов его матери, и пару теплых слов о его матери, и увести ее куда-то.

— Не волноваться, — сказала в спину матери женщина с белыми полосками, нарисованными краской на щеках и носу. — Мы хорошо заботиться о ваш ребенок.

Но его мать, очевидно, уже не беспокоилась, потому что даже не обернулась.

— Ну, — женщина прищурилась на Клода из-под хлипкой соломенной шляпы, — что мы делать с тобой весь день?

Он даже представить не мог.

Потребовалось некоторое время, чтобы понять, что здание, в которое его привели, было школой. В школах есть классы, столы, доски, компьютеры, арт-проекты, наборы для домашнего задания и оборудование для детской площадки. Здесь же оказался земляной двор с купой старых деревьев, утопавших в пыли, и одна большая открытая комната с рассыпающимся книжным стеллажом, заваленным бумагами, высыпавшимися из папок, с маленькими стопками древних на вид книг и колодой обтрепанных, в пятнах от воды карточек для запоминания с английскими словами. Школьники были в основном младше его, их было много, они рассыпались маленькими группками по тощему, невзрачному линолеуму, колокольчики и лютики на котором вылиняли до теней себя прежних, и болтали, или дремали, свернувшись у стены, или просто сидели и пялились в никуда. Если бы Клод у себя в школе сел на пол и пялился в никуда, то схлопотал бы за безделье, но ему хватало ума понять, что здесь мало продуктивных альтернатив.

— Ты учить? — спросила его раскрашенная женщина.

Что это означало? Она же никак не могла думать, что он — учитель. Даже люди, которые воображали эту обшарпанную, неблагополучную комнату школой, не вообразили бы в ней десятилетнего учителя. Или вообразили бы?..

— Нет? — предположил Клод. — Я не учу?

Но, по всей видимости, это был неверный ответ, потому что женщина широко улыбнулась и покачала головой.

— Ты сидеть здесь. Я приводить ученики. Ты учить англиски.

Она вышла и через пару минут вернулась с тремя маленькими улыбающимися девочками. У тех были хвостики и стопка книжек с картинками. Она сказала девочкам что-то о Клоде на языке, не похожем на тайский, девочки посмотрели на него и захихикали. Даже в Таиланде все над ним смеялись. Однако он понимал причину, потому что знал, что выглядит совершенно абсурдно. Его неровно обросшая голова смотрелась уродливо. Его мешковатая одежда — еще уродливее. И каждый раз, когда он ходил, или садился, или скрещивал ноги, или снова вставал, ему приходилось думать о том, как это сделать, потому что естественные движения, которыми он, казалось, уже овладел, потерялись при обратном переходе. Он бы и сам над собой посмеялся. Что ж, хоть что-то между ними есть общего.

— Хорошо? — Женщина с раскрашенными щеками улыбнулась. Это был вопрос, охвативший великое множество вещей. Есть ли у него все, что ему нужно? Понимает ли он, что от него требуется? Нужна ли ему вода? Какие-либо принадлежности? Закуски? План урока? Вообще какой-нибудь план?

«Хорошо» не было правдивым ответом ни на один из этих вопросов — как Клоду казалось, что он больше никогда не ощутит голод, так же казалось, что ему никогда не будет хорошо, — но все равно именно так и ответил.

— Ты хорошо. — Женщина подмигнула. — Начать читать. Ты знать, что делать дальше.

Но Клод «не знать», что делать дальше.

— Где твой чивон?[24] — спросила одна из маленьких девочек с хвостиками раньше, чем Клод успел разобрать книги у себя на коленях. Ее звали Мией, и у него гора свалилась с плеч, потому что ученица явно уже говорила по-английски. Хоть он и не понимал, о чем речь.

— Мой чивон?

— Ты монах, да?

— Монах?

— Нен? Ты называться, я думать, «послушник»?

— Я не монах. Я де… ребенок. — Он почувствовал, как кровь бросилась в лицо. Если бы Марни Элисон с Джейком Ирвингом, разрушившие его жизнь, не были достаточным напоминанием, кто он есть теперь, что заставило бы Клода об этом помнить? Однако девочки, казалось, не обратили на оговорку внимания.

— Но твоя голова… — Дао, чьи хвостики были перевязаны красными ленточками, поискала подходящее слово, — …голая!

Клод задумался, кто приходил сюда до него, кто научил их английскому, как и почему в их лексикон вошло слово «голая». Ведь вряд ли они вычитали его в книжках с картинками.

— Раньше у меня были длинные темные волосы, совсем как у вас, — он говорил медленно, чтобы его понимали. — Но я сбрил их перед тем, как приехал сюда.

— Чтобы стать монахом?

— Нет.

— Чтобы не было жарко?

— И не для этого.

— Ты хотеть скрывать? — спросила третья девочка, Зея.

И попала в точку.

— Да, я хотел скрываться.

— Но зачем? Ты такой красивый!

Дома мальчиков красивыми не называли. Красивой могла быть только девочка. Но, вероятно, дело тут в иностранном языке, потому что они никак не могли считать его красивым. Правда?

— Я был… сердит. — Клод дал лишь половину объяснения, но лица девочек просветлели от понимания.

— Ах, сердит! — хором согласились они с широченными улыбками и хлопая по ладошкам друг друга и Клода заодно. — Сердиться — очень хорошая причина.

Наверное, шквал вопросов был неплохим способом учить английский, да и никаких идей получше у Клода не было, но он все равно постарался ее пресечь. Очень скоро девочки добрались бы до вопросов, на которые Клод не стал бы отвечать, и до ответов, которые они не поняли бы, даже если бы учитель был готов их дать, даже если бы знал эти ответы, а это было не так. И в любом случае он не хотел думать об ответах — или даже вопросах.

Потом Клод вспомнил гадалку-оригами, по которой ПАНК сходили с ума в третьем классе. Однажды дождливым субботним вечером дядя Агги показал, как складывать бумажные гадалки, и вскоре все задания на листочках, листки из тетрадей и записки учителей складывались квадратом, потом квадратом поменьше, и так далее, пока на каждой грани не оказывался новый цвет, или буква, или тайный символ на выбор, и каждый уголок раскрывал финальный вопрос. Сложив бумагу птичьими клювиками и надев их на большие и указательные пальцы, нужно было раскрывать птичий рот, закрывать, раскрывать, закрывать и раскрывать — столько раз, сколько указывал предсказатель, а в самом конце приходилось ответить на вопрос, явленный подобным образом богами оригами.

Клод добыл драгоценный лист бумаги — похоже, лишней в этой школе не водилось — и в его сокровенной глубине написал четыре вопроса. Потом предложил Зее быть первой предсказательницей. Он сначала собирался быть первым, но все дети так подскакивали от нетерпения, одновременно стараясь сидеть неподвижно, что Клоду вспомнилось, как он сам был восьмилетней девочкой.

Первый вопрос был адресован Мии:

— Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

— В другой жизни? — уточнила та.

Клоду потребовалась целая минута, чтобы понять, о чем она.

— В этой, — заверил он, а потом попробовал снова: — Какую работу ты хочешь получить, когда станешь взрослой? Если бы ты могла выбрать любую работу на свете?

Мия, похоже, никогда прежде не задумывалась над этим вопросом.

— А что можно выбрать?

— Что угодно, — Клод широко развел руки, чтобы вместились все варианты. — Что захочешь.

У Мии оказалось туго с идеями.

— А ты кем хотеть быть, когда вырасти?

Поппи. Этот ответ ворвался в сознание Клода без приглашения. Он хотел быть Поппи, когда вырастет. Он знал: если бы Джейк Ирвинг услышал этот ответ, в сравнении с ним бейсбольный комментатор показался бы однокласснику намного более осуществимым. Если Клод не станет Поппи, когда вырастет, он не мог представить, что вырастет вообще. И это была еще одна общая черта между ним и этими маленькими девочками с хвостиками: никто не мог представить себя взрослым.

Поскольку ни учитель, ни ученицы не могли придумать ответов, второй вопрос был адресован Дао:

— Какой у тебя любимый предмет в школе?

Этот вопрос ПАНК задавали друг другу, несмотря на то, что все знали любимые предметы друг друга так же хорошо, как собственные.

— Что есть предмет?

— Ну, например, математика, или чтение, или рисование, или еще что-нибудь.

Они непонимающе уставились на него, поэтому Клод испробовал другой путь:

— Что вам больше всего нравится в школе?

Дао просветлела.

— Ой, мы любить школу! — похоже, она отвечала за всех. — Первый раз.

— Вы первый раз в школе?!

Им было по восемь лет. Как такое может быть?

— Мой отец болеть, поэтому мы долго идти в клинику. Потом он умереть, и мне печально. Но потом я жить здесь, ходить в школу, счастливая. — Она взяла гадалку у Мии и постукивала пальцами внутри ее тоненьких стенок.

Клоду показалось, что он ощутил ветер на влажном от пота загривке, но воздух был по-прежнему неподвижен, как скала. Он часто слышал, как взрослые говорили, что от чего-то «перехватывает дыхание», когда это что-то красивое, или приятно удивительное, или драгоценное, как младенец. Но от услышанного у него действительно перехватило дыхание, и оно вовсе не было приятным. Это была утрата, которая разрушила жизнь и прямым путем привела к обретению, которое ее спасло. Это была даже не «светлая сторона», которая вроде бы есть у всего на свете, а целое светлое небо. Клод окончил только пятый класс, но даже он был способен понять, что эта школа явилась настоящим чудом для Дао, если не считать того, что она не смогла бы его получить, не став перед этим сиротой. Самая несправедливая история, какую он только слышал за всю жизнь, а это, учитывая его жизненный опыт, кое-что да значило. Но Дао, Мия и Зея наперебой кивали и улыбались, словно ответ девочки был ничуть не хуже, чем ответ «естествознание» или «обществоведение» на вопрос «какой у тебя любимый предмет в школе?».

Когда дядя Агги тем давним дождливым днем сложил первую гадалку, он оплел оригами пальцами и напевно произнес кучу бессмысленных слов, которые, если верить его обещанию, должны были сделать гадалку по-настоящему волшебной, чтобы она действительно могла предсказывать судьбу, раскрывать настоящие секреты. Когда впервые подошла очередь Поппи, ее руки дрожали так сильно, что она едва была способна шевелить птичьими клювами. Она смертельно боялась, что выберет число, и цвет, и букву, и символ — и под конец откроет ту грань гадалки, на которой будет написано: «ТАЙНЫЙ ПЕНИС!!» Разумеется, дядя Агги всего лишь поддразнивал их, и, разумеется, даже в восемь лет она осознавала, что так и было. Но какой бы ужасной ни казалась подобная перспектива, она все равно расстраивала ее меньше, чем ответы, которых там не оказалось.

Непредвиденности продолжали преследовать и Рози. Все сообщали, что Клод прекрасно показал себя в школе, что он терпелив и мягок, что он — дополнительная и такая нужная пара рук для недоукомплектованного учительского состава, для учеников, которым не хватало учителей и которые даже вообразить не могли такой экзотики и таланта, как ее ребенок. Но Рози работала, когда Клод был в школе, так что вся его уравновешенность и таланты проходили мимо. Она знала, что школьники при клинике, должно быть, учат Клода не меньшему, чем он их, поскольку защищенный мирок даже трансгендерного десятилетнего ребенка ужасно мал по сравнению с тем, что перевидали и предвидели эти дети. Но Клод обычно спал к тому времени, как она приходила в номер, так что как он учился, рос и как шло его становление, тоже оставались для нее незримыми. Вместо этого она получала слезы за завтраком или, того хуже, тревогу, которая препятствовала разговорам, сводившая вместе его брови, а уголки рта тянула вниз, к плечам.

Она, разумеется, ожидала душевной боли и печали. Ожидала шока: культурного шока иностранца в очень чуждой стране, и гендерного шока оттого, что он впервые за пять лет снова стал мальчиком, и общего шока оттого, что он внезапно для себя оказался лысым преподавателем английского в Таиланде. Но также ожидала, что все это начнет хотя бы чуточку сглаживаться спустя пару недель пребывания. В Таиланде было так красиво! Столько чудес. Но если Клод по-прежнему несчастен, может, пора уехать. Может, привезти его сюда было ошибкой.

— Тебе здесь совсем не нравится, любовь моя?

— И здесь, и везде, — отозвался Клод, не поднимая головы. По какой-то причине с мамой ему было хуже, чем в классе. Он знал, что она старается помочь, но, возможно, у него было больше общего с его маленькими ученицами. Он знал, что она любит его больше всего, что только найдется в радиусе семи тысяч километров во все стороны, но каким-то образом плакать от этого хотелось еще сильнее.

Она смягчила тон:

— Нам следует вернуться домой?

Он тут же поднял взгляд, и тревога резко сменилась паникой:

— Нет! Мама, нет! Мы не можем поехать домой!

Словно землю их предков захватили орды мародеров. Словно их межгалактическая космическая капсула разбилась при посадке.

Это было непредвиденно.

Но умение учитывать непредвиденности было одним из особых талантов Рози. Дома это проявлялось в том, что ей никогда не приходилось бежать в магазин за продуктами. Она бросала взгляд на кладовку, в которой имелись лишь остатки упаковок четырех разных видов пасты, полпакета бурого риса, четыре банки фасоли, три банки тунца и пакетик вяленых томатов с истекшим сроком годности — и стряпала ужин. Она опускала две трети ингредиентов в рецепте и, заменяя обезжиренным молоком сливки, оливковым маслом — сливочное, чечевицей — говядину, а замороженной брокколи — свежий шпинат, красным перцем — грибы и ничем не заменяя листья шалфея (потому что, помилуйте, ну какое блюдо будет держаться только на свежих листьях шалфея?), могла сварганить лазанью бешамель, не выходя из дома.

И оказалось, что именно этот навык — а не годы опыта в неотложке, не высшее образование, не полтора десятилетия, которые она провела в университетской больнице, — сделал ее таким ценным кадром в этой клинике. То, чего требовал рецепт, под рукой не было. Того, что предлагал в качестве жизнеспособной замены поиск в Google, не говоря о вышеназванных годах опыта и ее не такой уж слабой интуиции врача, тоже не было. Но зато Рози могла глянуть в зияющий пустотами шкафчик расходных материалов с его ничтожным ассортиментом, на замшелое оборудование и скудные запасы лекарств — и вычислить то, что будет работать.

Иногда.

Она проводила очищение ран с помощью пальмовых листьев и кокосовой скорлупы. Собирала ингалятор из пластиковой бутылки из-под лимонада. Назначала лекарства, применяя их всевозможными способами, которые Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США никогда не позволяло себе вообразить.

Началась вторая неделя работы, когда к ней впервые привезли пациентку с переломом, что было вообще-то странно, поскольку переломы — очень частая травма и в Таиланде, и где угодно, и поначалу Рози даже радовалась. Женщина оказалась на позднем сроке беременности и приехала на тачке, которую толкал муж, багровый и отдувающийся, и Рози сперва предположила, что дела совсем плохи. В то время как в ее прежнем медицинском опыте родовая деятельность и разрешение от бремени были самой триумфальной связкой, здесь большинство женщин рожали дома, приезжая в клинику только в случае осложнений, часто лишь после того, как стало слишком поздно, или слишком поздно становилось в пути. Рози подошла поздороваться с выпирающим сводом живота, ощущая, как сердце уходит в пятки. Пациентка схватилась за свой шарообразный живот, покачала головой и успокоила Кей, которая успокоила Рози:

— Малыш оставаться. Голеностоп уходить.

И только тогда Рози заметила выставленную вперед ногу, багрово-синюшную, с щиколоткой, распухшей до толщины бедра.

— Упасть с водяного буйвола, — объяснила Кей. — Трудно держать равновесие с таким большим…

Женщина заулыбалась, потом сморщилась, потом снова схватилась за живот.

Рози проверила зрачки и пульс, послушала сердцебиение женщины и плода, попросила постараться и пошевелить пальцами обеих ног.

— Давайте-ка отправим вас на рентген…

Эта фраза вылетела из ее рта прежде, чем до нее дошло, что как минимум «отправим» было совершенно лишним. И «рентген» тоже? Нет, наверняка у них есть какой-нибудь устаревший-но-лучше-чем-ничего рентгеновский аппарат. Как вообще можно без него обходиться?! Правда, она вот уже две недели работала здесь с утра до ночи и ни разу его не видела, не слышала упоминаний о нем, не представляла, в каком здании он мог бы находиться. Может, просто речь не заходила?..

— Кей! Боюсь даже спрашивать, но… рентген?

Особые таланты Кей, как выяснилось, распространялись не только на механику и акушерство. Кей была ее «медиком». Именно так директор клиники представил ее во второй день: «Это ваш медик, Кей», — будто Рози еще не успела спасти грузовик, потерять пациентку и принять младенца вместе с этой женщиной. Рози знать не знала, есть ли у нее «медик», нужен ли ей «медик» и что вообще представляет собой «медик» в такой клинике, как эта. Оказалось, «медик» была всем, за исключением того, чем была Рози. А иногда и тем, чем была Рози. Кей ставила уколы, убирала рвоту, кровь и фекалии, а это тот еще труд, учитывая, что перечисленного было много. Она обрабатывала раны, укладывала руки в лубки и была терпелива в работе с пациентами. Занималась переводом, объясняя и прогнозы, и какие лекарства принимать, и как промывать ссадины, и как останавливать кровь, и как нормализовать уровень жидкости у младенцев, и когда позволить температуре делать свое дело, а когда обращаться за медицинской помощью. Она переводила с английского на тайский, на северный тайский, на ряд тайских диалектов, на бирманский, на каренский. И еще переводила строгого и сложного Доктора-Рози в добрую и утешающую Медсестру, выдавая инструкции достаточно ясные, чтобы им можно было точно следовать, достаточно мягкие, чтобы вызвать уверенность и спокойствие. Рози думала, что Кей окончила как минимум школу медсестер, но та никак не могла поступить в школу медсестер, потому что не окончила и среднюю.

Кроме того, Кей была ее физиотерапевтом, и социальным работником, и службой безопасности. Когда в клинику поступили девочка и ее отец, а тот потом умер, Кей знала, как утешить девочку, найти для нее жилье, одежду и записать в школу. Когда пришел учитель с жалобой, что у него «неправильно сидит» нога, он может ходить, да, но не может подолгу стоять перед классом, Кей работала и с отделением протезирования, чтобы сделать для него ногу, на которой можно было и стоять, и расхаживать, и с пациентом, ища способы дисциплинировать маленьких детей из положения сидя. Когда травмы, полученные женщиной, по ее словам, в результате падения с водяной цистерны, оказались нанесенными мужем, который разъярился, узнав, что та снова беременна, Кей выгнала мужчину из клиники и нашла постели для всех его семерых детей. Но она никогда не училась в школе физиотерапевтов или социальных работников. Никогда не брала уроков боевых искусств. То, что Кей знала — а это было ошеломительное, энциклопедическое количество знаний, — она узнавала от врачей, которые приезжали до Рози, из наблюдений, из опыта и по необходимости. Рози поймала себя на том, что чаще она спрашивает у Кей совета, чем наоборот. Рози получила более официальное образование, но оно не всегда подходило для этой среды. Кей знала намного больше о глистах, змеиных укусах и о том, кто, исходя из симптомов, вероятно, отложил в пациенте яйца, чем было предусмотрено программой медицинской школы Висконсинского университета. И, разумеется, она обслуживала Жаль-Ральфа, не говоря о том факте, что ее функциональные, чувствительные, не тронутые мозолями руки были драгоценнее палладия. На это потребовалось время, возможно, больше, чем следовало бы, но Рози постепенно осознавала многочисленные вариации Кей, слоями наложенные друг поверх друга, как осадочные отложения. И так же как то, что оставалось после обработки ветром, коррозией и временем от этой полосатой земли, оставшееся в результате от Кей было твердым, как скала.

— Никакого рентгена, — жизнерадостно отозвалась Кей. Спустя две недели совместной работы она научилась посмеиваться над Рози, словно та спрашивала, не укомплектована ли случайно клиника чтецами мыслей.

Рози переложила пациентку с тачки на койку. Вспомнилась та ночь много лет назад в висконсинской неотложке, когда она нечаянно просветила рентгеном Поппи — ну, Клода, почти-Клода, Клода-в-утробе. Здесь она часто обнаруживала, что в отсутствие возможности видеть все полностью, включая внутренности, лучше не видеть вообще. До Таиланда закрывание глаз не было диагностическим методом, к которому она часто прибегала, но все же это случалось чаще, чем походы в продуктовый магазин. А здесь и вовсе не было продуктового магазина. Рози подержала ладонь над ногой пациентки, чтобы определить, насколько она горяча. Стала мягко нажимать пальцами, прощупывая перелом, ощущая, где кости сместились и искривились. Она представляла сделанные для нее рентгеновские снимки, мягко ведя пальцами; призрачные кости тянулись друг к другу, словно сквозь время. Просто удивительно на самом-то деле, насколько хорошо она видела не видя! Впоследствии она научится выявлять переломы с помощью намного более продвинутых технологий — камертона и стетоскопа, — но до этого трюка оставалась еще пара недель. Эта первая кость, к счастью и к несчастью, была надломлена достаточно, чтобы Рози смогла легко ее нащупать, достаточно смещена (может, в результате перевозки в тачке до клиники, а не в результате самого перелома), чтобы понять, что пациентке потребуется нечто большее, чем просто гипс.

Искусство вправления костей — не новость. Рози это знала. Она знала, что когда-то давным-давно сломанные кости вправляли цирюльники и кузнецы, что врачи считали это занятие ниже своего достоинства. Но понимала, почему это было так. К кузнецу обращались, потому что нужен был сильный человек, чтобы вправить кость, одолев совершеннейшую панику окружающих эту кость мышц, в которую они впадали, когда их начинали растягивать. К цирюльнику обращались, потому что жили в Средневековье и другого выхода не было.

Кей обихаживала другую пациентку, которую принесли в клинику на стремянке, так что Рози была предоставлена самой себе. Муж пациентки не говорил по-английски от слова совсем. Рози молча развернула его за плечи и поставила за головой жены, так что он руками оплел ее плечи, прижимая к собственным. Рози вернулась к другому концу деревянной паллеты, заменявшей кровать, и мягко взяла щиколотку женщины в обе руки. Пациентка ахнула. Ничего хорошего это не предвещало. Рози заставила ее сделать пять глубоких, медленных вдохов. Сама сделала пять глубоких, медленных вдохов. А потом дернула изо всех сил. Женщина заорала. Муж заорал. Но кость вправилась. И малыш остался на месте. В отсутствие гвоздя для остеосинтеза — ей хватило ума не спрашивать о нем, да и в любом случае она не смогла бы вставить его без рентгена, — Рози стабилизировала ногу тканевой повязкой, куском ветки и пластинами, сделанными из кокосовой скорлупы. При условии, что для лечения требовалось что-то растущее на пальме, у нее все было в полном ажуре.

Пациенты в Таиланде умели обходиться без того, о чем и не знали. В отсутствие мазей с антибиотиком инфицирование ожога предотвращалось медом. Сушеные семена папайи, растертые в муку, избавляли от кишечных паразитов. Чай из кукурузных рылец уменьшал отеки. Вот так здесь было заведено. И это единственный путь. Так что именно данный навык Рози начала применять через пару недель после прибытия в Таиланд, через пару недель после появления Клода, версии 2.0, ища средства лечения не столько на пальмах, сколько там, куда она никогда не смотрела прежде.

Рози была не настолько наивна, чтобы воображать, будто есть на свете нечто такое, что она могла бы стереть в порошок, намешать или извлечь из какого-нибудь растения, и это помогло бы ее ребенку жить в мире. Но если уж она смогла врачевать без лекарств, медицинского оборудования или стерилизованного постельного белья, то наверняка существуют какие-то варианты помимо тех, которые они с Пенном до сих пор рассматривали. Выбирать между операциями, побочными эффектами, чужими решениями и нарушенной жизнью, с одной стороны, и несчастьями, неспособностью вписаться в общество и недозволенной жизнью, с другой, — это было ничуть не лучше выбора между смертью от обезвоживания или смертью от клизмы, которой когда-то лечили обезвоживание. Хитрость была не в том, чтобы смириться с медицинским вмешательством, и не в том, чтобы полностью его отринуть. Хитрость в том, чтобы врачевать пальмовой ветвью и помочь Поппи и Клоду найти свой путь в этом мире. Рози пока не знала этой хитрости, но спешно училась ее искать.

Через три недели работы в школе на голове Клода отросли два с половиной сантиметра жалкого каштанового пушка, а его класс разросся с трех до семи, потом до десяти, а потом до двадцати пяти детей. Та ответственная женщина с разрисованными щеками (директор? учительница? секретарь? мэр?), которая в первый день заверила его, «ты хорошо», очевидно, сама в это не очень-то верила. Постепенно Клоду стало ясно, что Мия, Дао и Зея были засланы первыми, потому что с ними было легче всего. Они были благовоспитанны, с приличным английским, и на самом деле им не очень нужны были сомнительные умения десятилетнего американского репетитора. Поэтому именно они были теми, кого Клоду больше всего хотелось учить. Это также означало, как объяснила Но Га, та самая директор/учительница/секретарь/мэр, что именно они были теми, кому его уроки были нужны меньше всех. Она прислала их первыми, чтобы не слишком травмировать нового учителя — который, помимо того что не был даже подростком, не получил никакой педагогической подготовки, — но свое мнение она изменила быстро.

— Я не знаю, как учить английскому. — Клод слегка запаниковал, когда его класс сперва удвоился в размерах, потом удвоился снова и еще раз.

— Ты говорить. — Но Га одарила его интернациональным взглядом типа «так в чем проблема?».

— Я говорю на нем, да, но я не знаю, как преподавать его кому-то другому.

— Никто не знать, — отмахнулась Но Га, поворачиваясь к другим ученикам, другим урокам. — Как ты учить?

— Преподавать?

— Учить говорить.

— Ой! Я не помню. Я был совсем маленьким.

— Так будь их мамой, — посоветовала Но Га. — Ты учиться, когда слушать, говорить, читать. Они так же.

В то время как первые трое сидели тихо, относились к нему уважительно и внимательно слушали, остальные двадцать с небольшим ерзали, хихикали и переговаривались на языке, которого Клод не знал, в то время как он пытался серьезно разговаривать с ними на языке, который им полагалось учить. Но они не учили. В то время как первые трое радовались, когда им читали старые книжки, новые двадцать с небольшим жаловались (по крайней мере, ему так казалось), что уже много раз их перечитывали. Касательно собственно изучения английского, Клод подозревал, что эти дети уже расширили свой словарь настолько, насколько можно было по рассыпавшемуся, как пересохшие листья, экземпляру «Матушки Гусыни». Да и вообще ему казалось, такие слова, как «курган», «сырки», «утлые лодчонки» и «гороховая похлебка», нечасто всплывают в разговоре на современном английском. По крайней мере, в его разговорах не встречались. И в то время как первые трое были маленькими девочками, какой был он сам (по крайней мере, раньше), как минимум половина новых детей были мальчиками. И хотя когда-то Клод был и мальчиком тоже, все равно происходящее напоминало выдумки его отца: словно это было давным-давно, в одном далеком королевстве, понарошку. Маленькие мальчики его пугали, потому что он не знал, как с ними разговаривать. И потому что… а вдруг они присмотрятся к нему и поймут, что он тоже мальчик?

— Ты рассказать нам новую историю, — потребовал один из этих страшных маленьких мальчиков.

— Историю о чем?

— О новом.

— Я не знаю никаких историй о новом, — ответил Клод.

— Расскажи историю о старом, — предложила Зея, которая на тот момент казалась Клоду давней подругой. — Новую историю о старом.

— Я не знаю новых историй о старом.

И вообще, разве рассказывать истории, вместо того чтобы читать их, будет считаться за урок? Разве так изучают английский?

— Расскажи любимую историю, — сказал кто-то, и как раз когда Клод собирался сказать, что не знает никаких историй, до него дошло, что это, конечно же, не так.

— Ну, одну я действительно знаю. Одну длинную, большую, долгую историю о принце по имени Грюмвальд и ночной фее по имени принцесса Стефани.

— О-о-о! — хором протянули дети: по-видимому, этот универсальный звук означал «давай, пожалуйста, продолжай!».

И он принялся рассказывать о приключениях Грюмвальда, с начала, которое сам вычислил лишь путем дедукции, осмоса, постепенно заполняя лакуны в сюжете, как заполняются ямы в песке, когда наступает прилив. Начало истории уходило в прошлое намного дальше его самого. Он знал, что отец придумал Грюмвальда, чтобы мать согласилась с ним встречаться. Этот факт был в такой же мере частью сказки, как и сама сказка. Грюмвальд был на десять лет старше Клода, так что ему пришлось додумывать некоторые части, заполнять пробелы, которые мог, догадываться о том, чего заполнить не мог. Придумывать оказалось утомительно. Все эти годы, когда хотелось, чтобы папа просто читал книжку, как и другие, он даже не представлял, какой тяжелой работой занимался отец.

У детей из клиники были вопросы. Что означает «Грюмвальд»? Какой была его прежняя жизнь, если в этой он родился принцем? Почему он никогда раньше не заглядывал внутрь доспеха? Почему «не хотеть быть» принцем, раз уж «заслужить быть» принцем? Клод даже не представлял, что сказать. Придется спросить об этом отца, а потом вернуться с ответами. Так он и пообещал.

— А теперь вы мне расскажите историю, — сказал он. Это было тяжко. Ему нужна была передышка. Рассказывать историю учителю — хороший способ учиться говорить по-английски, подумалось ему.

— Новую? — спросила Дао.

— Старую, — сказал Клод. — Классическую. Сказку.

Так они начали обмениваться историями. Каждый день Клод рассказывал ученикам какую-нибудь американскую сказку, и каждый день ученики рассказывали ему какую-нибудь тайскую или бирманскую. Он рассказывал им о Красавице и Чудовище, а они о двух птицах, которые в следующей жизни переродились принцессой и крестьянином. Он рассказывал о маленькой Русалочке, а они о кролике с беличьим хвостом, которому откусил хвост крокодил с длинным языком. Он рассказывал о Золушке, и — невероятно! — оказалось, у них тоже была такая сказка, только в их варианте покойная мать послала девочке рыбу, а не крестную-фею, а принц влюбился в нее из-за деревьев, а не из-за хрустальных башмачков.

— Почему он влюбиться ее башмаки? — недоумевали они.

— Он влюбился не в башмачки. Он полюбил весь ее наряд, и поэтому она на самом деле не хотела, чтобы он увидел ее в старой грязной одежде.

— Почему она забыть свой башмак?

— Она не забыла. Он свалился у нее с ноги, а у нее не было времени, чтобы вернуться и подобрать.

— Разве так долго остановиться и подобрать башмак?

Клоду это замечание показалось справедливым. Этот момент в сказке был не более логичным, насколько он мог судить, чем их объяснение насчет говорящей рыбы, которая была съедена, а потом переродилась в баклажан, а потом в дерево-сваху.

В конце долгих рабочих дней Рози и Кей шли в столовую, в тихий уголок, где стоял пластиковый стол и такие же стулья — садовая мебель, закупленная студентами колледжей в каком-то магазине в другом мире, — ели и разговаривали. Рози снедало желание поймать сотовый сигнал или сесть за компьютер и попробовать связаться с Пенном. Ее всегда снедало желание вернуться к ребенку, которого она притащила с собой в джунгли, к ребенку, который, судя по всему, творил чудеса в школе — чудеса, подробностей которых она жаждала так же, как дождевые капли жаждут добраться до моря. У Кей были дочери, и сыновья, и муж, которые ждали ее дома, не говоря о том, что домашняя еда была наверняка лучше, чем в столовой клиники, которой приходилось каждый день кормить по пять сотен пациентов вместе с их семьями. Но Рози и Кей все равно тихонько сидели вместе каждый вечер, иногда разговаривая, иногда сдувая пряный парок с горячего чая и вообще ничего не говоря.

Рози рассказывала Кей о Сиэтле и своем «горном племени», о частной клинике семейной медицины, потом о Висконсине и неотложке в университетской больнице, о фермерском доме, двигаясь в обратную сторону через все, что было важно. Кей тоже рассказывала Рози свою историю задом наперед. Медик в пограничной клинике, чудесная работа в тяжелых условиях с ненормированным днем; дома два сына и две дочери, слишком маленькие, чтобы уезжать от них так надолго; бирманец-муж, солдат, который потерял на войне слишком многое, чтобы исцелиться; трехнедельный переход через джунгли в клинику, о которой шептались, что там, возможно, сумеют помочь, и которая в итоге действительно помогла — не исцелить мужа, но дать работу и самостоятельность жене, и это было кое-что; и дальше, дальше назад — через месяцы войны в Бирме, которые предшествовали его ранениям и их бегству; еще дальше назад — к ее детству в Северном Таиланде, до того, как она по неясным причинам перешла границу вместе с дядей, к детству, по описанию показавшемуся Рози бедным и обделенным; но Кей описывала его полным красок, и обещаний, и возможностей.

Поначалу, пока они узнавали друг друга, это были сплошь поверхностные детали — грубые наброски, а не точные портреты, автобиографии вместо мемуаров. Они еще не провели вместе столько времени, чтобы стать близкими подругами (хотя потом, после отъезда Рози из Таиланда, поддерживали контакт до конца жизни), но обе были матерями, поэтому между ними мгновенно возникла связь, знакомая Рози по многим годам собственного материнства. Можно было сесть рядышком с другой мамой — пусть даже на другом конце света, — чья жизнь разительно отличалась от ее собственной, и легко завязать разговор. Найти общий дух, человека, который понимал, зачем ей понадобилось тащить десятилетнего ребенка в малярийные джунгли, вместо того чтобы оставить его дома; человека, который понимал, какие невыразимые невзгоды иногда выпадают на долю детей и на какие меры может пойти мать, чтобы отразить их; человека, который видел ужасы, угрозы, разделение, резню. А еще на собственном опыте знал, как трудно выстроить расписание, и как детям наплевать на твою работу, и как сильно они хотят просто прикасаться к тебе, и как выглядят по утрам спросонья, и как учились говорить, и ходить, и читать, и как быстро вырастали из своих одежек; и каково это, жить в мире каждое мгновение каждого дня — даже тогда, когда из чьего-то чужого ребенка в ведро вываливаются тысячи крохотных личинок; даже тогда, когда чей-то чужой ребенок трясется от лихорадки, причину которой ты не можешь определить; даже тогда, когда у чьей-то чужой дочери собственный ребенок уперся в тазовую кость, истощая силы матери в попытках родиться.

Так что вопрос Рози, хотя казался и бестактным, и внезапным, не был из ряда вон выходящим и даже не уводил разговор в сторону.

— Могу я спросить о твоих детях? — Она втянула в рот непритязательную лапшу из простого бульона, который из-за бог знает какого короткого замыкания в мозгах напомнил вкусом суп с клецками из мацы, который варила мать.

Усталое лицо Кей посветлело.

— Как? — спросила Рози.

— Как? — ухмыльнулась Кей. — Ты иметь в виду, как я их получить?

Рози вспыхнула и кивнула, сосредоточив взгляд на лапше, заново переосмысливая те осадочные слои, которые она обнаружила в Кей много дней назад.

— Потому что ты заметить… я как Клод.

Очки Рози затуманились от пара, поднимавшегося над супом, поэтому, резко вскинув голову она не смогла сразу четко увидеть лицо Кей.

— Нет… В смысле — да. В смысле я заметила, что ты… как Клод. Но я не заметила, что ты заметила, что Клод… как Клод. Как ты поняла?!

— Не знать, как я поняла, — хитро улыбнулась Кей. — Кажется, он не комфортно в свое тело. Он кажется больше, чем кажется.

— Так и есть, — кивнула Рози. — Так и есть.

— Как звать дома?

— Поппи.

— Поппи, — повторила Кей. — Красивый имя.

— А твои? — напомнила Рози.

— Мы их усыновить. Мы не собираться. Чучаи и я жениться, но не официально, понимаешь? Мы думать, что быть бездетные, и ничего страшного. Идти битва. Идти война, которой мы не хотеть и от которой нигде не деться. Мы очень бедные, страна разрушенная. Так что мы не против быть только двое. А потом в первый месяц здесь мужчина привозить жена в родах три сутки, потерять очень много крови. Мама умереть. Отец уехать. Малыш жить и приехать домой со мной и Чучаи. Каждый наш ребенок был ребенок здесь, который нужен дом. Но мы не можем дом все дети здесь, которые нужен.

Рози отложила ложку, чтобы отдышаться, чтобы просчитать всю невероятность рассказа, не говоря о том, чтобы сидеть за столом с его героиней.

— Ты чудо!

— Я?

— Ты.

— Почему ты говорить?

— Ты ушла из дома, от своей семьи. Ты работаешь здесь, в этих условиях, год за годом, без сколько-нибудь существенного образования, оборудования и расходных материалов. Ты взяла к себе детей, которым была нужна семья, и сделала их своими. И все это — страдая от клейма… — Она запнулась.

— Катои, — подсказала нужное слово Кей. Рози послышалось в этом слове что-то кошачье. — Одна из вещей, которые обозначать мое имя, Кей. Переводить как ледибой, женщина-мужчина. Как вы говорить?

— Трансгендер, — голос Рози звучал сокрушенно, она даже сама это услышала и задумалась: почему?

— Но на самом деле не страдать клеймо, — добавила Кей.

— Ой, нет, я не имела в виду… — начала было Рози, но Кей тут же продолжила:

— Не так для Поппиклод, я думать. В Таиланд много катои. Нет большой значение. Мы все буддист. Есть карма. Есть жизнь. Есть просто еще один способ быть.

— Правда?

Это было самое потрясающее из всего, с чем сталкивалась Рози до сих пор в своем путешествии, даже если считать ту женщину, которая приехала в клинику в уже начавшихся родах и буквально скатилась наземь со слона.

— Буддистский путь, — пожала плечами Кей. — Прошлая жизнь одно, эта жизнь другое, следующая третье. Что ни случиться в прошлая жизнь, что сделать меня такой, это не моя вина. Все это знать. Я, моя душа, будем много тел, пока не закончить, некоторые мужские, некоторые женские, некоторые оба. Так что нормально. Никто нет дела до того, что у меня под штанами.

— А что… — Рози-клиницист боролась с Рози-благовоспитанной и победила, потому что слишком многое перевернулось с ног на голову. — А что у тебя под штанами, если ты не против моего вопроса?

— Как у Жаль-Ральф, у меня есть все оригинальные части, — улыбнулась Кей. На Рози произвело впечатление ее владение языком, допускавшее игру словами. — Многие клиники в Бангкок делать операцию, но в основном для иностранцев. Многие катои здесь оставлять. Какие части — не важно. Важно — это душа, как двигаться, как одеваться, как любить, как быть. Совсем как Поппи, я женская душа, так что для меня, или Чучаи, или сыновей, или дочерей, или для кого угодно не важно, что под штанами.

Логично?

Рози, лишившись дара речи, только кивнула. Говорить об этих вещах было трудно даже на родном языке, не то что на чужом.

— Так что ты просто…

Просто — что? Она и сама не совсем понимала, о чем спрашивает.

Но Кей кивнула.

— Я расти на север от Чианг Май. Даже не маленький городок. Деревня. Ферма. Но мой кузен катои, так что я знать, что это нормально. Потом в школе другие ученики катои. Показать мне как. Волосы. Одежда. Гормоны легко достать, если хотеть, но многие не хотеть. Просто меня достаточно. Для Поппи не так, я думать?

— Не так. — Рози покачала головой и жестко сказала себе, что было бы недопустимо разреветься перед этой женщиной, вместе с которой она всю вторую половину дня удаляла дробь из бока шестилетнего ребенка. — Совсем не так. Всем есть дело до того, что под штанами у Клода. Под штанами у Поппи. И многие из тех, кому есть дело, против. Вначале все знали, и это было небезопасно. Потом никто не знал, а потом они узнали, и это было еще хуже.

— Зачем хранить секрет?

— Потому что я ничему не научилась. Я же видела! Я видела, какие ужасы бывают от того, что это держат в секрете. Я видела, какие бури разражаются, когда этот секрет раскрывается. Но каким-то образом почему-то совершила ту же ошибку!

— Ошибка хорошо, потому что ты учиться, исправлять.

— Я не знаю, как, — призналась Рози.

— Срединный путь.

— У меня на родине никакого срединного пути нет. Ты мужчина — или ты женщина. Посередине ничего нет. Ты либо подчиняешься, либо скрываешься. Ты либо подчиняешься, либо не прав. Если одеваешься как женщина, ты должен быть женщиной, а если любая твоя часть не является женской, это ненормально.

— Не только срединный путь между мужской и женский. Срединный способ быть. Срединный способ жить с тем, что тяжело, и с теми, кто тебя не принимать.

— Как это сделать?

— Ты все время помнить: все есть перемена.

— Все — что?

— Вся жизнь. Ты никогда не заканчивать, никогда не завершать. Никогда не уже стать, всегда только становиться. Понимать? Жизнь есть перемена, так что всегда нормально, что ты еще не там. Есть так для тебя, и Поппи, и всех. Те люди, которые не понимать, меняться. Те люди, которые бояться, меняться. Нет никакого до и никакого после, потому что перемена есть то, что есть жизнь. Ты жить в перемена, в между.

— А это как сделать?

— Жить жизни — одна, другая, третья — и учиться. Продолжать пытаться. Находить срединный путь быть. Эта жизнь. Следующая жизнь. Находить свой путь.

Рози не была уверена, что сможет ждать так долго.

Кей улыбнулась:

— Знать историю Будды?

Рози покачала головой:

— Совсем как ты и Клод. Поппи. Совсем как все. История перемен, от незнание к знание, от невежество к просветление. Но просветление долго, брать много времени, трудное время. Если не долго, не приходить к просветлению. У Будды быть много жизней перед последней. В последней жизни Будда быть принцем. Понимать?

Рози понимала. Рози все понимала в историях о принцах.

— Очень безопасная жизнь во дворце, поэтому не знать о нищете, болезни, старости, смерти. Потом он выйти в мир и учиться. Потом он помогать. Это важная часть. Когда он учиться, он слушать и рассказывать, он помогать. Он оставить семья, оставить дворец, оставить быть принцем. — Рози согласно кивала. Эта часть истории звучала знакомо. — Он узнавать о мире и людях. Он медитировать, чтобы научиться быть. Он отказаться от вся еда и вода и дом, но тогда его тело слишком громкий, чтобы достичь покой, поэтому он снова учиться: слишком мало так же плохо, как слишком много. Он учить, рассказывать свою историю, помогать людям видеть истину. Он говорить: будь добрый и прощай, честный и делись. Он говорить: все меняться, так что нормально. Он говорить: срединный путь. Он просвещать. Вот такая история. Учиться ошибки, и исправлять, и рассказывать. От незнания к знанию. Даже Будда. Понимать?

— Но у меня-то как раз незнание, — сказала Рози.

— Это пока, — ответила Кей.

Будда был везде. Его вездесущесть пугала, потому что на него не полагалось указывать пальцем, но невозможно было предугадать, где он окажется: одна статуя была в столовой, две в школе, три в центре приема больных, одна в зоне ожидания. В пансионе, где они жили, Клод пока насчитал пять. По пути в клинику они проезжали мимо семи. Будда мог прятаться за поворотом, или на вершине холма, или среди деревьев. Маленькие ученики пытались объяснить своему юному учителю все о Будде, который был Господом, но не Богом, принцем, учителем, напоминанием и путем, но Клоду в нем нравилось то, что он выглядел как девушка.

Он не сознавал этого до поездки в Чианг Май, куда они отправились закупать необходимые припасы для клиники, а потом задержались еще на пару дней, ибо мать решила, что они заслужили выходные. Кей рассказала, что Чианг Май — второй по величине город Таиланда, и Клод заранее напрягся, готовясь ко второму Бангкоку, но Чианг Май был совершенно не похож на Бангкок. Там были сады, парки и горы. Тихий ресторанчик на дереве и отель с гигантскими пухлыми постелями, которых так не хватало в пансионате, и рынок, где можно было купить все необходимое, и на тебя при этом не смотрели трагическими взглядами живые животные из корзин и клеток. Повсюду были цветочные и фруктовые лавки, велосипедные дорожки. Фиш-спа, где надо было сидеть на скамьях над аквариумом, и сотни рыбок гарра руфа подплывали и общипывали твои голени и стопы.

Но главное — в Чианг Мае повсюду были ваты, это слово означало храмы. В городе было больше трехсот ватов, и Клод был практически уверен, что они видели все до единого. Ваты были где угодно: высились рядом с рестораном, банком или продуктовым магазином, оказывались прямо там, где был ты сам, и везде, куда бы ты ни шел, служа, как объяснил их гид Нок, напоминанием. И напоминать храмы желали о Будде. Может, он и не был Богом, но тогда зачем так много статуй? В каждом храме были легионы Будд. Истории Будды. Статуи Будды с пламенем, вырывавшимся из голов к небу. Будды идущие, Будды медитирующие, Будды, восседающие на змее или разговаривающие с животными. Будды, которые, казалось, дремали. Будды с опущенными глазами (потому что важно понять себя прежде остальных, объяснил Нок) и с длинными вытянутыми ушами (чтобы слушать, наблюдать, а также потому что длинные уши означают долгую жизнь; Клод потрогал пальцами собственные, но не мог сделать вывод об их сравнительной длине).

Но первым, что привлекло Клода в Будде, были не глаза и не уши, а пальцы. А если точнее, ногти. Они были длинными и изящными. Они были элегантно подпилены. Часто — окрашены золотом. Его руки спокойно лежали на коленях, легкие, аккуратные, и были слегка развернуты к зрителю, словно он спрашивал — и с искренним интересом, — как у тебя дела, словно готовился предложить закуски или чашку чаю. Эти Будды носили украшения и умащали волосы. У них были полные губы, и заговорщицкие улыбки, и стеснительные глаза, высокие скулы и тонкие носы, брови, что разлетались, как ласточки. У некоторых были небольшие мягкие животики. У некоторых между ногами расположились две загогулины, образовывавшие треугольник, и, может быть, это был узорчатый низ одеяния, а может, и что-то получше. Иногда Будды лежали на боку, подперев голову рукой, и если бы они могли говорить, наверняка сказали бы: «Ну же! Расскажи мне все!» — как говорили подружки Поппи во время ночевок. На одном было золотое платье длиной в пол, расшитое бусинами, сверкающее бриллиантовое переплетение которых обнимало мягкие изгибы тела Будды, и подведенные черным глаза скромно смотрели вниз на это платье и словно говорили: «Хо, а я неплохо выгляжу!» У этого Будды были длинные, округлые ноги, покатые плечи, широкие бедра и тонкая талия. У него были изящные стопы, ладони покоились на боках, как терпеливые птицы. Иногда в верхней части тела он был плоским, как камень, из которого его вытесали. Иногда казалось, что одеяния, платья или кушаки скрывали под собой нечто большее, потому что вне зависимости от материала, позы, выражения или наряда Будда был похож на девушку.

Клод не знал, не будет ли его вопрос невежливым — пусть Будда и не был Богом, но во всех историях он определенно был «он», — и все равно спросил. Для него это было нехарактерно, но он должен был знать.

— Почему Будда похож на девушку?

И Нок сказал:

— Будда мирный, благородный, неагрессивный. Поэтому похож на женщину.

Он сказал:

— Будда быть много жизней и тел до просветления.

Он сказал:

— Тебе ничто не принадлежать. Даже твое тело.

Ничто из этого не было ответом на вопрос. Однако ясно, что Будда родился мужчиной, потом однажды состриг все волосы и стал просветленным, а потом в результате этого стал похож на девушку. И, словно этого было мало, Будда, похоже, тоже считал, что даже такие неизменные вещи, как тела, лишь временны, и важно быть добрым и честным, а прощение решает все проблемы. Вот так они, Клод и Поппи, кем бы ни были помимо этого, стали буддистами на всю жизнь.

Первый день в клинике после возвращения из Чианг Мая выдался для Рози долгим. Она и Поппи — они предприняли попытку вернуть это имя, заявление о надежде, декларацию намерений — приехали накануне поздним вечером, а на следующий день Рози освободилась еще позже обычного. Женщина, беременная близнецами, первого родила быстро, а второго рожала долго и трудно. Только после часу ночи Рози села на велосипед и проверила телефон. Пятнадцать пропущенных звонков от Пенна. Пятнадцать! И семь СМС, по два слова каждое, все одинаковые: позвони домой. Она сделала это сразу же. Звонок не прошел. Она подняла руку и стала тыкать телефоном во все стороны. Нет сотовой связи. Хотя Рози сомневалась, что ярко-голубой пластиковый стол, который использовался в клинике в приемном отделении, ее выдержит, она все же попыталась на него влезть. Столик скрипел, шатался, держался, но квадратиков на телефоне не прибавилось. И вообще, правда ли, что можно поймать связь, если подняться повыше, или это какая-то отчаянная урбанистическая легенда? Она успела забраться на первую ветку дерева (акации, кажется?) рядом с центром амбулаторной помощи, прежде чем страх перед возможными его обитателями и понимание, насколько безумными кажутся со стороны ее действия, перевесили сомнительную возможность улучшения сигнала таким высотно-древесным способом.

Она подумала: в пансионе наверняка есть вай-фай.

Она подумала: он наверняка позвонит Клоду — Поппи — и та узнает, что происходит.

Но когда через семь минут Рози, едва дыша, с коленями, ободранными в результате неудачного спуска с дерева, с гудящими мышцами ног, оттого что давила на педали вдвое сильнее, чем обычно, подъехала к пансиону, вай-фая не было, а Поппи крепко спала.

Поначалу Рози испытала облегчение. Если бы новости были плохими, Поппи дождалась бы ее, чтобы рассказать. Если бы все было плохо, Поппи не смогла бы уснуть. А потом облегчение исчезло, как не бывало, потому что, если все было не просто плохо, а очень плохо, Пенн не стал бы звонить ребенку. Он дождался бы разговора с Рози.

Это была долгая ночь.

Первая мысль Рози после того, как она промыла и обработала колени, пару сотен раз проверила вай-фай и наконец, сдавшись, забралась в постель, была о Кармело, которая после шестидесяти с гаком лет, в течение которых смолила по пачке в день, вероятно, все же доигралась. Но Рози просто пока не была к этому готова. Пожалуйста, взмолилась она Будде, темноте, джунглям, любым силам мира сего, я не готова. Я не могу потерять мать. Она — единственная из кровной семьи, кто у меня остался.

А потом подумала о той семье, которую оставила сама. У нее не было причин полагать, что с сыновьями точно все в порядке. Юность защищает не от всего, даже в Соединенных Штатах Америки. Угрожающий кашель, который начинался так быстро и звучал так зловеще, что мог предвещать лишь нечто роковое. Смертельный бугорок, открывавший под собой нечто ужасное. Катастрофическая аллергия, которой никто не предвидел, возмездие за все сэндвичи с арахисовым маслом, которые она давала детям в школу в Висконсине. Или несчастный случай — автомобильный, велосипедный, на скейтборде, на лестнице, от чужого кулака — вариациям не было числа, и ни одна из них не была исключительно плодом воображения. Или они могли вляпаться во что-то, во что не следовало. Она виновата, что уехала за полмира от них. Наркотики, алкоголь, оружие, азартные игры. Они были подростками, а следовательно, безголовыми дураками. Она знала это всей душой.

Или еще один мужчина в ее жизни. Она не сможет жить без Пенна. Да, вот так вот просто и ужасно.

Рози провела бессонную ночь со своей умершей матерью, своими больными / истекающими кровью / слабоумно-отважными / аллергичными сыновьями, с любовью всей своей жизни, отданной на откуп злокачественным монстрам. Она думала, не могла не думать о Джейн Доу, которая была еще совсем ребенком, когда умерла у нее на руках, окровавленная, избитая и сломленная, застреленная, опозоренная и безвременно погибшая. Невозможно не быть тем, кто ты есть, верно? Невозможно не быть тем, кто ты есть, и иногда это тебя убивает. Она думала, не могла не думать о Нике Калькутти и о том неопровержимом факте, что, как бы быстро, далеко и стремительно ты ни бежал, невозможно уклоняться от насилия вечно. Иногда удается, а иногда — нет. Она пыталась думать о Нике как о доказательстве того, что часто — обычно — ты проходишь через испытания и одерживаешь победу, но это был случай «опасного сближения», и всей своей бессонной, оцепенелой душой она это знала. Рози пыталась думать о Джейн Доу как об остаточном явлении давно миновавших времени, места и страха, но на деле Джейн была примером пресловутого «кабы не милость Божия», и это она тоже знала. Когда наконец встало солнце, Рози покинула спящую Поппи в блаженном неведении и заставила Кей отвезти ее в город к работающему телефону. Она уже едва дышала — могла делать вдохи объемом не больше наперстка, поверхностные, как пыль, призрачные, как шепот.

Грюмвальд стоял перед зеркалом в одежде принцессы Стефани и гадал, как это будет — когда кто-нибудь узнает, а потом, вскоре после этого, уже все узнают секрет, который он хранил столько лет. Он вспоминал тот случай, когда ведьма дала ему волшебные бобы. Вспоминал тот случай в ресторане, когда ужинал с Ллойдом. Вспоминал задом наперед весь свой путь, вплоть до того момента, когда впервые встретил ведьму, до тех времен, когда он еще был только Грюмвальдом, одним лишь Грюмвальдом. Те времена представлялись ему туманно — так, как бывает, когда пытаешься представить то, что считал истиной, но просто больше не можешь в это верить.

Он вспоминал ту ночь с феями, ту ночь, когда в некотором роде началась его жизнь, день рождения принцессы Стефани. Ведьма, которой не терпелось получить ингредиенты для одного заклятия, наложила на него другое: он будет Грюмвальдом днем, принцессой Стефани по ночам. Поначалу это заклятие было ему ненавистно. Путь между его раздвоившимися «я» надо было прокладывать сквозь заросли деревьев, спутавшихся корнями, грязных и неухоженных, и каждый день ходить по нему туда-сюда было невероятно утомительно.

Тогда он проторил тропинку. Осознал, что умеет быть принцессой, потому что не умел быть принцем. Принц и принцесса расходились в частностях, но были скорее похожими, чем разными. Помогать подданным ощущать любовь и уважение, чувствовать, что их таланты чтят, что их бремя облегчают, — такой была его работа в любом обличье, и он на диво умело справлялся благодаря долгой практике, которая, конечно же, ничуть не менялась в зависимости от того, что на нем было надето или каким именем он звался.

В общем, все было хорошо, если не считать того, что день за днем и ночь за ночью ему становилось все труднее и труднее отыскивать эту тропинку. Грюмвальд уж думал, будто придется прокладывать ее заново: заново корчевать корни и рубить сучья, заново засыпать ямы, чтобы восстановить свой путь. Но нет: оказалось, два мира сдвинулись и стали ближе друг к другу, почти слились. Как по волшебству. Он по-прежнему не считал, что на свете есть кто-то, кому он смог бы все рассказать, зато они с принцессой Стефани чувствовали себя как дома.

Однако мысленно возвращаясь к ужину с Ллойдом, он решил, что настало время поговорить с ведьмой. Худой мир лучше доброй ссоры — и всяко лучше житья в страхе. Так что однажды он отрезал прядь зеленых волос принцессы Стефани (что в них такого особенного? Он никак не мог вспомнить!) и на следующее утро понес к ведьме.

— Благодарю тебя, Грюмвальд! — Она испытала такое облегчение, что даже расплакалась. — Волосы ночных фей так хорошо помогают при артрите! Я не могу ловить ночных фей, потому что руки совсем не гнутся, а это происходит потому, что я не могу ловить ночных фей. Некоторые противоречия бывают слишком дурацкими даже для магии!

— Пожалуйста. — Грюмвальду и в голову не приходило, что она страдает от боли. — Обращайся. У меня имеется неограниченный запас.

— Ночные феи невозможны! — сетовала ведьма. — Они никогда меня не слушают. Поначалу я думала, что они туговаты на ухо, но нет, они просто… ну, пустоголовые. Ты когда-нибудь пробовал разумно поговорить с ночной феей?

Грюмвальд усмехнулся. Уж кому это знать, как не ему.

— А-а-а, точно! — Она явно устыдилась. — Извини за эти слова. Иногда мне так больно, что я теряю способность здраво рассуждать.

— Ничего страшного, — успокоил ее Грюмвальд.

— Дай-ка возьму свою палочку. — Ведьме потребовалось целых полторы минуты, чтобы подняться с кресла. Ее кости скрипели, как голые ветки на ветру. — Мне следовало снять с тебя заклятие много лет назад. Это непростительно, что я его оставила. Корявое колдовство, вот что это такое! Сдавать я стала к старости-то.

Она медленно-медленно-медленно пошаркала по своим обшарпанным полам, прочь от тепла и мигающего света камина, в кухню, где на полке для сковородок висело множество волшебных палочек таких форм и размеров, каких Грюмвальд никогда прежде не видел. Одни были традиционно увенчаны белыми наконечниками или звездами, другие свивались наподобие раковины улитки, или сворачивались, как змеи, или расщеплялись на конце, как спутанные волосы.

— Вот ведь, где же та, которую я тогда использовала? И вспомнить-то не могу. Ладно, вот эта подойдет… — Ведьма пару раз на пробу взмахнула ярко-желтой палочкой, размером не больше среднего пальца Грюмвальда. — А теперь напомни-ка еще разок, каким путем мы пойдем.

— Каким путем? — переспросил Грюмвальд.

— Кого мы теряем — Грюмвальда или принцессу Стефани? Я забыла, кем ты изначально был.

Грюмвальд никогда не думал об этом с такой стороны. Потерять кого-то одного. Оставить того, кем он был с самого начала, значило бы согласиться, что когда-то давным-давно он был не обоими сразу, а лишь кем-то одним, а этого он представить уже не мог. Грюмвальд знал ответ — наверное, ведьма тоже, — но поймал себя на том, что больше не верит в него. Но самое главное, ему ненавистна была мысль, что придется отказаться от этого, отказаться от них. Думать о жизни без Грюмвальда было убийственно. Думать о жизни без принцессы Стефани было убийственно. Но думать о жизни, в которой он будет либо одним, либо другой, было просто невообразимо.

— Мне нужны и тот, и другая, — с удивлением услышал он собственный запинающийся голос. — И тот, и другая. И Грюмвальд, и принцесса Стефани.

— А-а! — Ведьма явно удивилась меньше. — Порой такое случается. Невозможно отказаться от преимуществ любого из двух. У каждого воплощения есть свои плюсы. Что ж, это легко. Я просто оставлю заклятие в силе, и ты сможешь переключаться туда-сюда.

— Не у каждого, — покачал головой Грюмвальд. — У обоих. Я хочу быть обоими сразу.

— Обоими сразу? — Тут даже ведьма оторопела.

— Быть каждым — это хорошо, но переключаться туда-сюда утомительно!

— Могу представить, — пробормотала ведьма. — Но я не… Я не знаю, как сделать тебя обоими одновременно. Я даже не уверена, что понимаю, чтó это означает.

Они весь вечер просидели в домике ведьмы, обсуждая этот вопрос, просматривая книги заклинаний и зелий, пробуя в деле то одну палочку странной формы, то другую. Наконец, дряблое, серое лицо ведьмы вспыхнуло светом озарения.

— А что, если нам поискать промежду?

— Промежду? — скептически переспросил Грюмвальд. — А разве «промежду» — это не ведьминский синоним слова «между»?

— Промежду — это вариант более сложный, в нем больше переплетенных прядей, больше слоев, чем в «между». — Она улыбнулась слезящимися глазами. — Промежду принцем и ночной феей — это настолько же «ни то ни другое», насколько «и то и другое». Понимаешь? Нечто новое. Нечто большее. Нечто лучшее.

— Нечто промежду.

— Именно, — подтвердила она. — Промежду — это я могу. Ну, могу сделать то, что зависит от меня.

— А что еще надо?

— То, что зависит от тебя.

Кто бы сомневался!

— Это трудно?

— Очень.

Он прикрыл глаза и собрался с силами.

— Расскажи.

— Вот-вот, именно! — кивнула она. — Ты должен рассказать. Это не может быть секретом. Секреты делают людей одинокими. Приводят к панике, как тем вечером в ресторане. Когда ты хранишь секрет, ты становишься истериком. Начинаешь думать, что ты — единственный такой на свете, единственный, кто и то и другое, и ни то ни другое, и промежду, единственный, кто каждый день торит тропинку между своими «я». Но это не так. Когда ты в одиночку хранишь секреты, ты обретаешь страх. А когда рассказываешь, обретаешь волшебство. Дважды.

— Дважды?

— Обнаруживаешь, что не одинок. И то же самое обнаруживают все остальные. Вот так все становится лучше. Ты делишься секретом, а я делаю остальное. Ты делишься секретом — и меняешь мир.

— Это не так-то и легко. — Грюмвальду показалось, что легкие в его груди скребутся, пытаясь стать одним целым. — Я просто не могу поделиться своим секретом. Его трудно объяснить. Трудно понять. Это сложно.

— Конечно. Это же жизнь!

— И как мне это сделать? Как поделиться секретом? Что рассказать?

— Свою историю. — Ведьма не задумалась ни на миг. — Ты будешь рассказывать свою историю. Это то, что должны делать мы все.

— Но это не волшебство, — возразил Грюмвальд.

— Конечно же, волшебство! — не согласилась ведьма. — Истории — самое лучшее волшебство на свете.

Поппи не могла поверить, что спортивный зал может настолько иначе выглядеть и при этом точно так же пахнуть. И дело было не в том, что гирлянды, кружевные сердечки, блестки и конфетти его не украшали. Просто какой смысл напрягаться, если все равно пахнет потными носками?

Поначалу она наотрез отказывалась объявить о своем возвращении на танцах по случаю Дня св. Валентина. Устраивать танцы в пятом классе вообще глупо. Они даже не окончили начальную школу. К тому же никто не видел Поппи уже несколько месяцев. Может, ее и на танцы-то не пустят. Волосы постепенно отрастали, но все еще были короткими и смотрелись странно. Если она придет в платье с бантом на слишком коротко обкорнанных волосах, это будет выглядеть так, будто она из кожи вон лезет, пытаясь казаться девочкой, причем безуспешно.

Но полумрак был слишком соблазнителен, чтобы не воспользоваться возможностью. Полумрак плюс замечание Бена, что нет ничего более неловкого, чем танцы в честь Дня св. Валентина в пятом классе — с ними не сравнятся ни парень в платье, ни девочка с пенисом, ни чудаковатый стриженый скиталец и обитатель джунглей. Особенно такие танцы, куда всех (не только парня в платье, не только девочку с пенисом, не только чудаковатого стриженого скитальца и обитателя джунглей) заставляют приходить нарядными. Поначалу аргумент, что весь вечер наверняка будет некомфортным, смутительным, унизительным и напряженным для всех, Поппи ничуть не убедил. А кого бы убедил, спрашивается? Но потом она поняла мысль брата: ее возвращение будет некомфортным, смутительным, унизительным и напряженным в любом случае; вопрос лишь в том, хочет ли она быть единственной, кто испытает эти чувства.

Агги подчеркнуто с ней не разговаривала. Поппи постучала в ее окно в первый же вечер по возвращении домой, а потом снова стучала каждый следующий, но занавески в окне соседки ни разу не пошевелились. Однако теперь, когда Натали и Ким прониклись пониманием, они говорили ей все те вещи, которых не сказали в школьной столовой в тот ужасный день все эти ужасные месяцы назад. Они знали, кто она на самом деле. Они видели ее и все равно любили, любили даже еще больше. У них тоже были свои странности. Они тоже иногда не понимали, кем являются. Им было все равно, что у нее под штанами или юбкой, что бы там ни было. Они рассказывали друг другу обо всем. Даже о той самой «одной вещи».

И теперь, стоя с ними тесным кружком, Поппи жалась к стене. Все повсюду тесными кружками жались к стенам — трудно было представить, что кто-то начнет танцевать, — но, по крайней мере, у нее был собственный кружок. Освещение в спортивном зале не просто было тусклым — оно было выключено. Поппи полагала, что в зале есть только один источник света — лампы над баскетбольной площадкой. Но теперь к потолку подвесили какой-то судорожно мигавший аппарат из лампочек и зеркалец, так что неяркие вспышки загорались то там, то сям, непредсказуемо, как летучие мыши, то освещая какую-нибудь группку школьников, точно молнией, то снова погружая ее в благословенную тьму. Временами ей удавалось разглядеть знакомые лица, и когда вспышка озаряла их, иногда оказывалось, что они тоже смотрят на нее; но гораздо чаще вспыхивало смутное узнавание, а не воспоминания. Я знаю эту девочку… откуда-то знаю. Словно ее не было годы, а не месяцы; словно она за это время превратилась в старуху, а все остальные застыли на месте, как люди на фотографиях; словно она стала взрослой или, по крайней мере, перестала быть таким ребенком, а все остальные так и остались просто пятиклашками, которым позволили ради этого вечера подвести глаза тенями.

Иногда кто-нибудь откалывался от своего кружка и проходил мимо. «Привет, Поппи!» Ни злобно, ни извиняясь, ни жестоко, ни доброжелательно. Даже без любопытства и возмущения. «Привет», — говорила она в ответ, осторожничая — на тот случай, если это какая-то уловка, если «привет, Поппи» было прелюдией к дразнилкам или чему похуже.

А потом увидела Джейка Ирвинга. Она увидела его, потому что он шел прямо к ней. Он снялся с места, где стоял, привалившись к стене, и шел прямо через весь зал, к ней. Все видели. Все до единого взгляды в спортзале, все до единого взгляды в школе, может даже, все до единого взгляды в мире были прикованы к нему, но он то ли не замечал, то ли ему было все равно, то ли он очень хорошо притворялся, что ему все равно.

— Привет, Поппи!

— Привет.

— Ты вернулась?

На этот вопрос надо отвечать? Ясно же, что вернулась. Если бы не вернулась, как бы он мог спросить ее, вернулась ли она?

— Ага.

— Я слышал, ты ездила на Тайвань.

— В Таиланд.

— А… Получила мое сообщение?

То, которое он прислал миллион лет назад? То, которое он прислал до того, как время остановилось для него и ускорилось для нее. То, которое она удалила практически не читая?

— Да.

— О… Хорошо.

Вопросы были странными, но хотя бы давали возможность что-то сказать в ответ…

— Извини еще раз, — добавил Джейк.

…а вот теперь она не представляла, что ответить. Все нормально? Все ненормально. Я понимаю, что ты считаешь меня отвратительным фриком, и ты, вероятно, прав, но родители все равно заставляют меня ходить в школу, так что, пожалуйста, будь со мной вежлив? Это была правда, но она не собиралась ее говорить. Вот бы он вернулся к дурацким бессмысленным вопросам! Тогда она по крайней мере знала бы, что говорить.

— В общем… Хочешь потанцевать?

Она не представляла, что сказать.

Поппи посмотрела на совершенно пустую середину зала, где никто — никто! — не танцевал. Музыка играла так громко, что она чувствовала ее пятками сквозь подошвы туфель, но ни один человек даже не переминался в ритме. Джейк впервые за весь вечер (месяц, год, целую жизнь, геологическую эпоху) поднял глаза от собственных ботинок и вслед за ней взглянул на необитаемую, маскирующуюся под танцпол баскетбольную площадку. Он улыбнулся — совсем как тот Джейк Ирвинг, который сидел рядом с ней в третьем классе, который на конкурс «покажи и расскажи» привел свою бабушку — и сказал:

— Мы будем здесь лучшей парой.

Как она могла сказать «нет»?

Песня, которая играла, пока она шла за Джейком Ирвингом на танцпол, начала затихать, и Поппи зажмурилась и всей душой пожелала, чтобы мистер Менендес не поставил следующей медленную. Она уже успела набраться жизненного опыта и понимала, что именно таких пакостей следует ждать от взрослых. Вот перед нами две одинокие души, вместе отважившиеся вступить в неведомое, и что может быть умилительнее, чем поставить какой-нибудь сентиментальный медлячок и провести маленький эксперимент из области социологических пыток? Не! Смейте! — передавал ее мозг мозгу мистера Менендеса с телепатической громкостью вопящей обезьяны. И ей повезло — не потому что мистеру Менендесу не пришло в голову, что чудесно было бы поставить медленную песню для этой прекрасной юной пары, а потому что плей-лист заранее запрограммировал его сын, и директор не смог бы этого сделать при всем желании, ибо умел со своего телефона только разговаривать.

Поэтому она танцевала с Джейком Ирвингом обычный танец. Это было трудно, потому что все люди во всем мире смотрели на них, но, с другой стороны, не так уж и трудно. Нога в одну сторону, а бедра в другую, руки в основном по бокам, а взгляд в основном в пол.

Джейк неуверенно начал:

— Ну…

— Что?

— Как там, в Таиланде?

— Удивительно, типа того, — ответила Поппи. — Мне пришлось учить маленьких детей.

— Серьезно? Чему?

— Английскому.

Джек явно был впечатлен.

— Знаешь, я вот говорю по-английски, но как его преподавать, сообразить бы не смог.

— Надо будет — разберешься.

— Могу представить. Ты наверняка была хорошей учительницей.

— Наверное. Почему ты так считаешь?

Джейк пожал плечами и снова уперся взглядом в ботинки:

— Ты добрая. Умная. Я помню, как ты мне помогала с тем докладом о дельфинах во втором классе.

— Ты тоже добрый и умный. — Поппи сказала это в основном потому, что не знала, что еще сказать, а ведь когда кто-то говорит тебе что-то приятное, полагается сказать что-то приятное в ответ.

— Я умный, — Джейк нахмурился, глядя на ботинки, — но не очень добрый.

И Поппи вспомнила, как в четвертом классе он поддался Оуэну Греггу и позволил тому победить в забеге на пятьдесят ярдов, потому что родители Оуэна тогда разводились. Вспомнила, как в третьем классе, когда Агги уронила брауни на празднике Хеллоуина, Джейк просто отдал ей свой, даже не посмотрев, остались ли еще.

— Ты добрый, — буркнула Поппи собственным туфлям.

— Не к тебе.

Она пожала плечами:

— Один раз — нет. Но в другие разы — да.

— Мне правда очень жаль, Поппи. Очень-очень жаль!

— Я знаю.

— Правда?

— Ага.

— А как ты поняла?

Она заставила себя взглянуть на него:

— Ты пригласил меня танцевать.

А потом заиграла медленная песня. Он тоже поднял на нее взгляд:

— Хочешь сока?