Жил на свете один не очень молодой человек по имени Игорь. Без особых планов на будущее, без каких-то стремлений, без несбыточных мечтаний, без семьи и детей, хотя уже разменял четвёртый десяток лет. Жил с родителями в двухкомнатной квартире, с младшими братом и сестрой, в тесноте и естественных неудобствах такого совместного сосуществования пятерых взрослых людей. Надежд на что-то лучшее не было даже в перспективе, если не считать того, что двадцатилетняя сестра Аня собиралась замуж, что, по мнению остальной семьи, предполагало освобождение части жилой площади, хотя и этот вопрос находился ещё в стадии неопределённости, потому что избранник Ани тоже звёзд с неба не хватал: родителей олигархов у него по странному стечению обстоятельств не было, с жилплощадью такие же проблемы, а о зарплате так и вовсе лучше вслух не вспоминать. Любовь? Ну, если дело только в этом, то влюблённые должны понимать, что решать свои проблемы они должны сами, а не за счёт других. Любовь, как известно, требует жертв. Посему, единственное, на что готовы были родные Ани, это помочь с организацией свадьбы. А дальше… всем сейчас непросто. Так что, замужество благословили, со свадьбой помогут, а дальше – успехов вам во всех ваших начинаниях. Это молодых, то ли по житейской неопытности, то ли по недальновидности, то ли в связи с настоящим чувством, о котором сейчас почему-то не принято упоминать, совершенно не пугало. С милым и в шалаше – Рай. Так что радужные надежды семьи Игоря на скорое расставание с Аней, о котором, впрочем, пока вслух не говорили, вскоре должны были воплотиться в реальность. При этом совершенно неправильно было бы утверждать, что семья Игоря чем-то отличалась от миллионов таких же среднестатистических семей. Пьянством никто не страдал. Злобностью и склочностью характера тоже. Все, в меру своих душевных качеств, любили и уважали друг друга. Но, в их совместном существовании была одна весьма чувствительная проблема – они, мягко говоря, просто немного устали друг от друга.

Сам же наш герой, подававший и в детстве, и в юности, надежды на какое-то определённо успешное будущее, не оправдал их даже частично. Он легко и уверенно учился вплоть до старших классов. Отменная природная память и всевозможные таланты в самых разных областях жизнедеятельности совершенно дезориентировали его. Его увлечения и занятия менялись с калейдоскопической быстротой. Без усилий добиваясь каких-то первых незначительных успехов, он тут же остывал и либо увлекался чем-то новым, либо просто балбесничал. Так он и прыгал по верхушкам, внешне – успешный и способный, внутренне – пустой и растерянный. Как и всякий, хоть сколько-нибудь одарённый недоросль в его возрасте, он совершенно искренне считал, что всё ему в жизни по силам; что он ещё успеет всё сделать, но потом, даже не обременяя себя мыслью о том, что же означает это «всё», и когда настанет это «потом»; что источник денег находится в родительском кошельке и он неистощим; что стоит ему только появиться где-нибудь в районе МГУ, и сам ректор выскочит ему на встречу, и будет умолять его стать студентом; что после учёбы (как будто он уже поступил и окончил) его немедленно пригласят в Академию Наук, а там – Нобелевская премия, всемирная известность и т. д. и т.п. И пока он оттачивал и полировал свои мечты о прекрасном будущем, не ударяя при этом палец о палец для их воплощения в жизнь, пришло время окончания школы, и вдруг выяснилось, что жизнь куда более прозаична и сурова, чем все его представления о ней. После окончания школы куда-то исчезло всеобщее обожание и восхищение его талантами и способностями, а в институте, куда он с огромным скрипом поступил, рядом с ним вдруг оказались те самые сверстники, которые по сравнению с ним считались серостью. А в дальнейшем они и вовсе оказались отличниками, доказательством чего были их красные дипломы. Эти метаморфозы почему-то никоим образом не заставили его задуматься о причинах таких перемен. Он всё так же считал, что стоит ему только захотеть, и он немедленно всех их заткнёт за пояс. Но этого желания у него по какой–то ему неведомой причине так и не появилось. Почему? А он и не задумывался об этом, хотя причина была до боли банальна – Игорёша был ленив. Просто ленив. И эта лень со временем стала убивать его таланты и способности. Мало – помалу, капелька за капелькой его таланты истекали из него и безвозвратно терялись где-то в просторах безбрежной вселенной. Ну что ж здесь поделаешь? Каждый – творец своего счастья. Или несчастья. Тут уж, кто что выбирает.

Окончив институт, он устроился мастером на стройку, с понятно какой зарплатой, которой ему, однако, хватало на безбедное существование, поскольку он лишь небольшую часть заработанных денег отдавал матери на питание, а оставшуюся сумму расходовал на свои нужды. Ему хватало, поскольку вместе с истекающими из него талантами, также безвозвратно истекали не только его устремления, но и какие-то желания вообще. Матушка лень беспощадна. Так бы вся их жизнь и продолжалась, если бы однажды вечером не прозвенел звонок в дверь. Открыла мама. Перед ней стоял солидно одетый седовласый мужчина преклонного возраста.

– Вам кого? – спросила она.

– Добрый вечер – сказал мужчина. – Простите за беспокойство. Я разыскиваю Игоря Валерьевича Телегина. Он здесь проживает?

– Здесь. – сказала, почему-то забеспокоившаяся Ирина Алексеевна. – А по какому поводу?

– По поводу весьма радостному. – успокоил её мужчина. – Вы позволите мне пройти и объяснить цель моего визита?

– Да, конечно. Проходите, пожалуйста. – Ирина Алексеевна отошла в сторону и пропустила гостя в квартиру. – Обувь лучше оставить в прихожей. Я, знаете ли, только сегодня помыла полы. Я вам тапочки дам.

– Весьма кстати. – согласился мужчина. – Целый день на ногах, а в моём возрасте такие нагрузки бесследно не проходят. Надев предложенные тапочки, он посмотрел на Ирину Алексеевну и, улыбнувшись, произнёс: – Позвольте представиться – Семён Семёнович Треухов. Адвокат.

– Очень приятно. Ирина Алексеевна. Мама Игоря. Да вы проходите в квартиру. – пригласила она Семёна Семёновича. – Присаживайтесь за стол, Семён Семёнович. Игорёши сейчас дома нет, но он с минуты на минуту должен подойти. Мы всегда ужинаем вместе. И у нас не принято опаздывать к столу.

– Весьма похвально. – одобрил Семён Семёнович. – Совместные трапезы – первый признак дружной семьи. – улыбнувшись, произнёс он.

– Спасибо, Семён Семёнович. – улыбнувшись в ответ, сказала Ирина Алексеевна. – Так что же всё-таки привело вас к нам? – вопросила она.

– Наследство, Ирина Алексеевна.

– Наследство? – удивилась Ирина Алексеевна. – У нас вроде бы нет ни ближних, ни дальних родственников, обладающих хоть какими-то заметными богатствами.

– В завещании не указана степень родства. Указано лишь имя, фамилия наследника и точная дата и место его рождения. И хотелось бы сверить их прежде, чем придёт ваш сын, если вы, конечно, не против.

Семён Семёнович открыл папку, достал оттуда документ с именем и датой рождения наследника и протянул его Ирине Алексеевне.

– Всё правильно? – спросил он у неё.

– Да, Семён Семёнович. Всё правильно. – подтвердила она. – Паспорт Игорь всегда носит с собой. На всякий случай. Время сейчас такое, что без документов никак не обойтись. – будто оправдываясь, сказала Ирина Алексеевна. Звук открывающейся двери прервал её оправдание. – А вот и Игорь. – с облегчением произнесла она.

Через минуту появился и сам наш герой. Очень приятное, с ласковым выражением глаз лицо хотя и располагало к себе, но не скрывало и того, что его хозяин вряд ли был обладателем сильного характера.

– Добрый вечер. – поздоровался Игорь с присутствующими, улыбнувшись. – У нас гости? – Спросил он, обращаясь к матери.

– Здравствуй, сынок. – ответила на приветствие Ирина Алексеевна. – Скорее у тебя гость.

– Позвольте ещё раз представиться: Семён Семёнович Треухов – адвокат. – сказал, поднявшись со стула, гость. – Я посетил вас с целью предварительного оглашения завещания и документальной сверки указанных в завещании данных о наследнике. Позвольте ваш паспорт, Игорь Валерьевич.

Удивление отобразилось на лице Игоря. Он достал паспорт и протянул его адвокату. Адвокат, сверив данные паспорта с теми, что были в его бумагах, улыбнулся и с облегчением произнёс:

– Наконец-то! Всё в порядке. В завещании были указаны только имя, фамилия, место и дата рождения, но не было отчества. Так что пришлось изрядно потрудиться, прежде чем мы нашли истинного наследника. Хочу вам заметить, что ваш сын не единственный в России Игорь Телегин. Но такая дата и место рождения только у него. Так что могу вам предварительно огласить завещание. Официальное оглашение будет в нашем офисе через неделю. О точном времени я сообщу вам позднее, если не возражаете.

– Нет, конечно. – ответила за Игоря мать. – Давайте только дождёмся остальных членов семьи. Всем ведь интересно.

– Ирина Алексеевна! – устало и даже несколько укоризненно произнёс адвокат. – Я уже сказал, что официальное оглашение будет через неделю. Тогда все и ознакомятся с завещанием. Хотя заранее хочу вас предупредить, что оно касается только одного Игоря Валерьевича. Итак, Игорь Валерьевич, известный французский бизнесмен Шарль Круази, не имея ни близких, ни дальних родственников (мы с нашими французскими коллегами тщательно это проверили), завещал после своей смерти всё своё состояние, движимое и недвижимое, Вам. Его состояние в денежном эквиваленте на данный момент составляет порядка тридцати миллионов евро. Вступить в свои права Игорь Валерьевич может сразу же после официального оглашения завещания, так как мы разыскивали его в течение почти двух лет и все сроки, по истечении которых наследник может вступить в свои права, давно прошли. Это известие повергло Ирину Алексеевну и Игоря в шок.

– Шутите? – спросила Ирина Алексеевна после некоторой паузы.

– Никоим образом. – ответил Семён Семёнович. – Сумма, конечно, приблизительная, так как часть денег вложена в акции, и общая сумма определена, исходя из стоимости акций на данный момент. Хотя, в реальности она может быть несколько выше или ниже.

– Непонятно другое. – недоумённо произнесла Ирина Алексеевна. – Нам абсолютно незнаком этот человек. У нас никогда не было родственников за границей, поэтому совершенно непонятно, почему этот господин выбрал своим наследником моего сына. Тебе что-нибудь говорит это имя? – обратилась она к сыну. Игорь отрицательно покачал головой.

– Ирина Алексеевна. – вмешался Семён Семёнович. – Я ещё раз повторяю, что в завещании нет упоминания того, по каким причинам эти средства должен унаследовать ваш сын. Только имя, фамилия, место и точная дата рождения.

И моя задача состоит в том, чтобы найти истинного наследника, огласить завещание и ввести его во владение наследством. Выяснение же причин, по которым тот или иной завещатель передаёт своё состояние в пользу какого-то лица, не входит в круг моих прямых обязанностей. Если для вас по каким-то причинам этот вопрос принципиально важен, то я мог бы попробовать удовлетворить ваше любопытство, но только после вступления Игоря Валерьевича в свои права. Скажу вам сразу, что услуга не из дешёвых, однако при таких деньгах, это, конечно же, пустяки.

Процедура оглашения завещания и введения в наследство сама по себе скучна и обыденна, и ничем не отличается от всех подобных процедур. В данном случае, куда важнее и интереснее мысли, чувства и ожидания людей, хоть каким-то образом причастных к этому наследству. Собравшиеся вечером все члены семьи, включая и будущего мужа Ани, с жаром обсуждали причину нежданно свалившегося на Игоря счастья, делая предположения одно невероятней другого. И, хотя никто и не произносил этого вслух, совершенно логично было бы предположить, что Игорь, на самом деле, приходится внебрачным сыном этому бизнесмену. Эта мысль почти одновременно пришла в голову всем членам семьи, кроме самого Игоря и Ирины Алексеевны. Игорю было попросту не до этих разбирательств, а относительно Ирины Алексеевны, то кто, как не она должна была бы знать о том, что было, а чего не было. Именно поэтому только ей одной вся эта история казалась загадкой. Для остальных всё было более чем очевидно. Некоторую неловкость, возникшую при обсуждении этого вопроса в виду того, что все, кроме самой Ирины Алексеевны, будто бы знали, почему именно Игорю завещаны эти деньги, старались скрыть за бурным обсуждением планов на будущее. Аннушка почти истерически хихикала, хлопала в ладошки, иногда зажмуривая глаза, бросалась обнимать брата, хотя никакой духовной близости между ними не было и в помине. Братик тихо, без показухи, любил только самоё себя, и об этом все прекрасно знали.

– Какое счастье! Теперь всё устроится! – повторяла Аня одну и ту же фразу, обращаясь к жениху, предполагая видимо, что в качестве подарка ли, или просто по доброй воле, Игорь купит им квартиру и их счастью не будет конца. Всевозможные планы употребления невесть откуда взявшихся денег сыпались как из рога изобилия. Примечательно было то, что планы эти рождались только в головах Ирины Алексеевны и её дочери. Что касается остальных членов семьи, то тут дело обстояло несколько иначе. Глава семьи Валерий Захарович, степенный и вдумчивый человек, никогда не знавший чувства ревности, был задумчив и молчалив. В разговоре почти не участвовал, но яд этой удивительно вредоносной страсти мало-помалу начал разрушать его душевный покой. Средний брат Игоря Сергей только подсмеивался над этими разговорами. Ему одному было совершенно наплевать и на планы, и на наследство. Он жил своей жизнью, ни на кого не надеясь, и никогда не ожидая подарков судьбы. Он был равнодушен к деньгам, и это намного упрощало его жизнь. Сам же Игорь был попросту растерян и ещё не очень верил свалившемуся на него счастью. Все попытки домашних строить планы, встречали с его стороны бурное неприятие и даже возмущение:

– Да подождите вы! Чего делить шкуру неубитого медведя? Получу наследство, тогда и посмотрим. А пока, даже и обсуждать это не хочу. И вас прошу больше не возвращаться к этому вопросу.

В его присутствии решили больше не затрагивать эту тему, однако, как тут удержаться? Мама с дочкой, проводив жениха, отправились на кухню мыть посуду и там уже продолжали шушукаться. Валерий Захарович, вспомнив вдруг, что они договорились с его закадычным другом поехать на раннюю зорьку, засобирался на рыбалку, а Сергей отправился в путешествие по интернету, оставив Игоря одного с обуревавшими его мыслями и чувствами.

По разным причинам на оглашении завещания присутствовал только сам Игорь. Все, кроме Валерия Захаровича, который, уехав на рыбалку, так и остался на даче (чем ещё пенсионеру занять себя летом?), были на работе. Это крайне упростило сам процесс оглашения и позволило адвокату внести заметную лепту в ход дальнейших событий. Огласив завещание и объяснив, каким образом Игорь может им воспользоваться, Семён Семёнович предложил свою кандидатуру в качестве поверенного Игоря в его делах, на что Игорь без тени сомнения согласился.

– Поздравляю, Игорь Валерьевич! – передавая Игорю документы, сказал адвокат.

– Поскольку мы с вами подписали соглашение о моих правах и обязанностях в отношениях с вами, я хотел бы уточнить некоторые моменты и дать вам несколько дружеских советов.

– Слушаю вас, Семён Семёнович!

– Если желание узнать причину, по которой вы получили наследство, не оставило Вас, то я мог бы незамедлительно заняться выяснением этого вопроса. Что вы скажете на это?

– Конечно, Семён Семёнович. Не хочу до конца жизни теряться в догадках, кто и почему меня осчастливил. Да и родным интересно.

– Хорошо. Я завтра же начну заниматься этим вопросом. Прежде, чем приступить к советам, я хочу вам сказать, что практически вся моя жизнь связана с разрешением конфликтных ситуаций, возникающих между людьми в самых разных сферах человеческой жизни. Исходя из этого, я советую вам отказаться от мыслей что-то кому-то дарить, включая и ваших родственников.

– Но как же… – попытался было возразить Игорь, но Семён Семёнович остановил его:

– Вы не до конца выслушали меня. Ваши родственники люди самодостаточные. Никакими недугами не страдают. Все в той или иной мере могут обеспечивать своё существование. Поэтому какие–то пожертвования в их пользу могут породить для вас массу проблем. Поверьте мне, что за одним желанием решить свои проблемы за ваш счёт, обязательно появится следующее. А за ним ещё и ещё. Они будут нарастать как снежный ком, и этому не будет конца. И когда-нибудь вам придётся отказать, что совершенно определённо вызовет конфликт. И этот конфликт, если вы будете тверды в своём отказе, обязательно приведёт не только к разладу в семье, но и попросту к ненависти. Вас будут обвинять во всех смертных грехах, совершенно забыв о том, что вы уже для них сделали. И поверьте, что ваша жизнь превратиться в ад. Вам это нужно?

– Нет, конечно. Но что вы предлагаете?

– Я предлагаю вам уехать. Хотя бы на время. И поскольку завещания никто не знает, то можно было бы мотивировать ваш отъезд желанием завещателя в обязательном порядке возложить цветы на его могилу. И, скажем так, что только после этого посещения, вы в полной мере сможете воспользоваться наследством. Это, конечно, ложь, но, как бы, ложь во спасение. Вам и объясняться ни с кем не придётся. Попутешествуйте месяц–другой, свыкнитесь с вашим новым положением, а там уж и принимайте окончательное решение.

– Что бы выехать за границу, нужен загранпаспорт, а у меня его нет. И в планах не было путешествовать.

– Это не проблема. Сделаем в кратчайшие сроки. Теперь о самом наследстве. Поскольку опыта обращения с акциями у вас нет, предлагаю обратить их в деньги, положить все имеющиеся у вас средства на депозит и жить на проценты. Поверьте, что этих денег с лихвой хватит и на безбедное существование, и на путешествия по всему миру. Так что не бойтесь заскучать. Согласны?

– Конечно. Играть на бирже я не собираюсь, так как попросту ничего в этом не смыслю. А смогу ли я снимать деньги с депозита в случае необходимости?

– Конечно. Только учтите, что чем больше вы снимите, тем меньше будет сумма ваших выплат.

– Понятно. Остаётся вопрос с жильём и автомобилем.

– Это тоже не проблема. Если доверитесь мне, то и подходящую квартиру, и обстановку, и автомобиль я куплю вам в самые короткие сроки. Пока вы путешествуете, всё будет сделано. Но позволю себе дать вам ещё один совет.

– Какой?

– Квартиру лучше купить где-нибудь в другом месте. Лучше всего, скажем, в Крыму. Преимущества такого выбора очевидны: и от родственников далеко, следовательно, избежите неприятных вопросов, да и от прочих знакомых, у которых наверняка появится желание поживиться за ваш счёт. Согласны?

– Да. Но лучше, я думаю, всё-таки не квартиру, а дом. Не меньше двух этажей, с большой террасой и видом на море.

– Договорились. В таком случае надо подписать соответствующие документы, и я займусь делом. Паспорт будет готов через три дня. Билеты до места назначения я вам закажу, а весь дальнейший маршрут вашего путешествия можно будет определить в турагентстве. Во времени ограничивать себя не стоит. Чем дольше будете путешествовать, тем больше свыкнитесь с вашим новым положением. Согласны?

– Наверное, вы правы. – подвёл итог Игорь, и они занялись оформлением необходимых документов.

Никаких подозрений и вопросов условие посещения могилы усопшего в семье не вызвало, что очень обрадовало Игоря. Документы и билеты были готовы в оговоренные ранее сроки и Игорь, попрощавшись с родными, отбыл во Францию. Хотя не со всеми удалось попрощаться лично. Отец так и не вернулся с дачи по причине недомогания, и они попрощались по телефону. Причём Валерий Захарович был необычно холоден в разговоре с сыном. Никто из них не мог и предположить, что это их последний разговор в этой жизни. Игорь обратил внимание на отрывистые и какие-то не совсем адекватные слова отца в разговоре с ним, но отнёс это на счёт болезни. Здесь надо сказать, что в тот вечер, когда семья узнала о свалившемся на Игоря наследстве, Валерий Захарович, сообщив домашним о поездке на рыбалку, мягко говоря, лукавил. Новость об этом просто раздавила его. Он сидел за столом, не вникая в радостные пересуды домашних, и боялся даже подумать о том, по каким причинам наследником какого-то незнакомого ему человека оказался его сын. Разрушительная мысль «А сын ли?» сдавила всё его существо. А за ней, цепляясь друг за друга, кружась и переворачиваясь, последовали и другие предположения, вероятности и догадки, в основе которых лежало одно ужасное подозрение, переходящее в уверенность – измена. То ли по свойствам своего характера, то ли потому, что Ирина Алексеевна не давала ему повода для подобного рода мыслей, он никогда не испытывал чувства ревности. И, если ранее недоумевал и удивлялся ужасным последствиям, к которым приводила ревность (на примере других, разумеется), то сейчас он попросту испугался этого всепоглощающего, мгновенно охватившего его чувства. Испугался той власти, которую она получила над ним и особенно своего бессилия перед этой властью. От чувства обиды на его глазах выступали непрошенные слёзы, которые пытался украдкой смахивать, отворачивая в сторону или наклоняя голову, но дальнейшее пребывание в семье грозило закончиться чем-то страшным и постыдным. Ему надо было побыть одному, и спасительная мысль о рыбалке пришла в голову как нельзя кстати. Сообщив об этом родным, Валерий Захарович в течение нескольких минут собрался, благо всё было приготовлено заранее и лежало там, где должно было лежать, и вышел из дома. Сев в машину, резко газанул, и поехал в сторону дачи. Дача была тем спасительным местом, где он постоянно скрывался в случаях разлада в семье, пережидая вспыхнувшие страсти, и давая им остынуть, тем самым, получая возможность более трезво оценить возникшие разногласия и разрешить их как можно более безболезненно. Валерий Захарович был мудрым человеком. Жизнь учит тех, кто хочет учиться. Валерий Захарович хотел.

Заехав в магазин, запасся продуктами, купив так же два литра водки. В её чудодейственное свойство упрощать ситуацию он знал, но знал также и то, что она не всегда с этим справлялась, порой, только разжигая и усиливая вспыхнувшие страсти. В данном случае он поступил так, как обычно и поступает русский человек.

Между тем семья продолжала жить своей обычной жизнью. Прошла неделя со дня отъезда Игоря, затем другая, но вестей от него не было. Никто из домочадцев не переживал по поводу его отсутствия, кроме, пожалуй, Ирины Алексеевны. Она привыкла к тому, что сын всегда сообщал о своём местонахождении, поэтому столь долгое молчание вызывало тревогу. Потерпела ещё какое-то время, но, так и не дождавшись звонка, позвонила Семёну Семёновичу, чтобы справиться о сыне. Известия, которые сообщил ей адвокат, вогнали её в ступор. Она прекрасно знала своего сына, его эгоизм и самолюбование, но то, что сообщил ей адвокат, выходило за все рамки допустимого. Он поведал ей, что Игорь Валерьевич приобрёл дом в другом городе и больше не намерен здесь проживать; что он уехал за границу и сколько пробудет там, пока и сам не знает; что, во избежание конфликтов в семье по поводу наследства, он решил в город не возвращаться; что он будет готов помочь материально только в случае болезни кого-либо из членов семьи и связанных с ней расходов на лечение; что он уверен в том, что каждый должен строить своё счастье сам, поэтому считает неправильным решать чьи-либо проблемы за его счёт; в связи со всем вышесказанным просит не искать его и не беспокоить какими-либо просьбами финансового характера, а в случае возникновения какой-то экстраординарной ситуации, обращаться к его адвокату. Выслушав всё это, Ирина Алексеевна почувствовала, что на неё только что, впрочем, не на неё, а на её душу, вылили ушат мерзостей, хотя, как ни странно это звучит, ей казалось, что она эту мерзость ощущает даже физически. Обида, непонимание, растерянность, страх и стыд одновременно охватили её. Женская интуиция подсказывала ей, что всё услышанное является только прелюдией чего-то более трагичного и ужасного. Даже не пытаясь найти ответов, по каким причинам её любимый сын так поступил с ними, стала звонить мужу, чтобы рассказать об этом. Молча выслушав её рассказ, Валерий Захарович попросил её приехать на дачу, чтобы обсудить всё это.

Приехав на дачу, Ирина Алексеевна обнаружила своего мужа, сидящего за накрытым столом.

– Что празднуем? – не поздоровавшись, спросила она.

– Да что ж тут праздновать? – отозвался муж. – Уж скорее поминки справляю.

– Ты понял, что я тебе говорила? – спросила Ирина Алексеевна, не обращая внимания на последние слова мужа.

– Что именно?

– Не делай вид, что ты не понял вопроса! – с раздражением сказала Ирина Алексеевна.

– Тебя это удивляет? – грустно спросил Валерий Захарович.

– Конечно! Конечно, меня это удивляет. Какую мать не удивит то, что её дитя в одночасье из родного и любящего сына превращается в бездушного и неблагодарного дельца?

– Да очнись ты, Ира. Любящим сыном он был только в твоём воображении. На самом деле он эгоист до мозга и костей. И таким он был всегда. И когда совершал какие-то поступки, которые тебе казались благородными, на самом деле в них всегда присутствовала корысть. Всегда! И печальнее всего то, что его воспитало наше время, а не мы с тобой.

– То есть?

– Я когда–то читал, что англичане проводили очень бесчеловечный, но крайне показательный эксперимент. Они взяли какое-то число новорождённых детей от бездомных матерей и на протяжении всего их взросления содержали в изоляции, никогда не общаясь с ними, а только давая пищу. В результате все без исключения превратились в совершенно недееспособную биомассу. То есть, эти новорождённые дети потеряли способность мыслить. Скорее даже не потеряли, а не обрели. И все последующие попытки по прошествии какого-то времени научить их чему-то потерпели крах. Тогда я впервые задумался о Боге. И по одной простой причине – если человек не может самостоятельно начать мыслить и осуществлять какую-то разумную деятельность, то обязательно должен быть кто-то, кто его этому научит. Кто, кроме Бога? И вся эта теория эволюции и все её «доказательства» представляются мне совершенным бредом.

– К чему ты мне всё это говоришь?

– В том, что Игорь стал таким человеком, виноваты мы с тобой. Я совершенно не снимаю с себя ответственности, потому что пошёл у тебя на поводу. Человек с малых лет должен знать, что такое хорошо, а что такое плохо. Это должны были объяснить ему мы. И не просто объяснить. Надо было сделать всё от нас зависящее, чтобы это знание стало сутью его жизненных позиций. А ты помнишь, что было главным принципом его воспитания?

– Что?

– Ну, вот. Я так и знал, что ты забыла. Главным принципом его воспитания был твой лозунг: вырастет, сам во всём разберётся. Он и разобрался.

– Знаешь, Валера….

– Подожди, пожалуйста. Я ещё не всё сказал. Можно горевать по поводу его поступка, но, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Аня очень переживала по этому поводу. Денег этих у нас не было, так что в реальности мы ничего и не потеряли. Постарайся объяснить ей это. И главное. Постарайся сделать так, чтобы дети не возненавидели Игоря. Объясни им, что жалеть его надо, потому что деньги кончаются, а дела остаются. Да, если даже и не кончаются, то бесследно такие поступки не проходят.

– Почему я должна им объяснять? А ты?

– Потому что я ухожу от тебя Ира, – грустно произнёс он.

– Что значит ухожу?

– У тебя есть какое-то внятное объяснение, по какой причине совершенно незнакомый человек оставляет Игорю наследство?

– Нет, – испуганно прошептала она.

– Я долго над этим думал, Ира. Мы дружно прожили с тобой почти сорок лет, и за все эти годы ты ни разу не мне давала повода усомниться в твоей верности. Но я вспомнил, что во время нашей учёбы в институт по программе обмена студентами приезжала группа французских ребят.

– Так ты думаешь… – прошептала Ирина, – что я … – выдохнула она с ужасом, широко открытыми немигающими глазами уставившись на мужа.

– Разводиться в нашем возрасте нет никакого смысла, но жить я с тобой больше не буду. Я буду жить здесь, на даче, – продолжал он, но Ирина его уже не слышала. Тупая ноющая боль обручем сжимала голову, а глаза заполнились слезами обиды и горечи. Она встала, и, не обращая внимания на всё ещё говорящего мужа, как в бреду побрела из дома.

Бесцельно погуляв по Парижу, Игорь заскучал. Его не интересовали ни знаменитые на весь мир музеи, ни достопримечательности, ни люди. В силу поверхностности своих знаний он об этом ничего не знал. А что может быть более неинтереснее того, о чём ты ничего не знаешь и в чём ты совершенно не разбираешься? Вроде бы всегда хотел побывать в Париже, при этом, даже не задаваясь вопросом «зачем». Все почему-то обязательно хотят побывать в Париже, а потом, якобы, и умереть не страшно. Хотя, если попытаться узнать у девяноста девяти процентов желающих это сделать, зачем им это нужно, то что-то вразумительное вы вряд ли услышите. И этим людям совсем невдомёк, что куда лучше, полезней и радостней было бы, например, просто побывать в лесу и тихонько посидеть на пенёчке, вдыхая чистый лесной аромат, и наслаждаясь тишиной и лесным покоем. В итоге Игорь быстро заскучал и стал проводить время за бокалом вина в кафе на открытом воздухе, бездумно сидя и разглядывая прохожих. Что делать дальше, он не знал. Вероятнее всего он попросту вернулся бы в Россию, но однажды оказался за столом со своим соотечественником примерно такого же возраста что и он, так же сибаритствующим и прожигающим жизнь. Эта встреча несколько скрасила его пребывание в Париже, а затем и наполнила хоть каким-то смыслом его дальнейшее существование. Соотечественник так же мучился от безделья и отсутствия каких-то планов на будущее. Хотя план у него всё-таки был, но он почему-то не решался воплотить его в одиночку. План его был удивительно прост – заняться секс туризмом. И, если для России и её граждан, которые в большинстве своём ещё не утратили нравственных жизненных принципов, такой вид туризма был бы чем-то неприемлемым, то для Европы и её свобод, это было в порядке вещей. В таких случаях сами знаете как: стоит хоть раз преступить запретную черту, ну а дальше – как в яму с нечистотами. А когда ты привыкаешь к их неприятному омерзительному запаху, со временем он уже не кажется тебе таким уж отвратительным, а даже становится приятным, и ты начинаешь, мало-помалу, наслаждаться им, то попробуй потом выплыви оттуда. Соотечественник нашёл в лице Игоря родственную душу. С тех пор понеслось и поехало. И эта вакханалия, состоящая из безудержного секса и его неотъемлемых спутников – алкоголя и наркотиков, колесящая по всему миру, забывшая обо всём на свете, смогла остановиться только тогда, когда оказалось, что Игорь заразился где-то специфической труднопроизносимой болезнью и вынужден был лечь в клинику на лечение. Эта болезнь оказалась не единственной. При глубоком обследовании выяснилось, что ему категорически противопоказан алкоголь по причине начавшегося цирроза печени. Только затянувшееся пребывание в клинике разрушило союз двух друзей и предотвратило окончательное падение нашего героя. Счёт за лечение показался просто убийственным. Но не заплатить было невозможно, так как у них там принцип один: вечером деньги, утром стулья. Здесь бы, конечно, самое время погоревать о том самом пеньке посреди леса, но, кто же знает о его существовании? Тем более наш герой. Две трети наследства были истрачены. Если бы просто взял и спустил эти деньги в унитаз, то пользы было бы куда больше. И в нравственном плане, и в плане здоровья. А так… . Осознав, что при таком образе жизни очень скоро может оказаться в таком же положении, что и до получения наследства, и будет вынужден вернуться на так любимую им стройку, Игорь решил возвращаться домой. Тем более, что своего нового дома так ещё ни разу и не видел. Надо сказать, что Игорь не послушал совета адвоката приобрести дом в Крыму, так как опасался многолюдности, и согласился на покупку одиноко стоящего большого двухэтажного дома на берегу Ладоги. До ближайшей деревни было несколько километров, и это его устраивало. Даже близкое соседство с безразлично кем, казалось ему нежелательным. Он хотел жить один. Причину этого желания он себе не объяснял, хотя было очевидно, что подсознательно сторонился людей по причине самой простой – угрызений совести. Трудно забыть, как ты поступил с самыми родными тебе людьми. Игорь не предполагал, что израненная совесть будет укорять его всю оставшуюся жизнь и ему будет трудно смотреть прямо в глаза не только родным, но и любому человеку вообще. Но это был его выбор.

Сидя в кресле – качалке, Игорь предавался самым разным размышлениям. Какой-то чёткой последовательности мысли у него не наблюдалось никогда, и порой его посещали самые экзотические образы и пожелания. Однажды вспомнил мультфильм, в котором один из героев подвергся удару током, и из его глаз посыпались искры. Идея проверить и зафиксировать этот феномен почему-то захватила его. Недолго думая, за неимением какого–либо инструмента вообще, ножом снял пластиковую крышку розетки, и, выставив вперёд руку со смартфоном для записи на камеру, быстро, чтобы не дать страху овладеть собой, ткнул двумя пальцами в контакты. Удар тока пронизал тело и отбросил руку, но ожидаемых искр не было. Игорь остановил и просмотрел запись. Там тоже не было никаких искр. «Врут, сволочи!» – с чувством какого-то внутреннего удовлетворения подумал он. Такие неожиданные всплески мыслей и желаний посещали его по причине абсолютного отсутствия не только дел, которые занимали бы время, но и самого желания этими делами заниматься. Читать он не был приучен с детства. Телевизор работал круглые сутки только для того, чтобы как-то скрасить одиночество, но он редко задумывался над тем, что смотрел по телевизору. Иногда, правда, выбирался на автомобильную прогулку. Почему-то был уверен, что пешие прогулки не соответствуют его статусу богатого человека, хотя вокруг не было ни души. Да и богатства по сути дела тоже. Богатым человеком он был только в своём воображении. Вот и сегодня, просидев, покачиваясь несколько часов на террасе, решил поехать покататься. Выехав из гаража, направил машину в сторону от деревни. В нескольких километрах от его дома был незаметный съезд к озеру, где он обычно останавливался, чтобы полюбоваться завораживающей красотой Ладоги. По привычке приехал на то же место. Остановив машину, увидел барахтающегося в полынье, метрах в пяти–шести от берега пса. Недавно показанное по телевизору видео, как один мужик, ломая лёд, по грудь в воде пробирается к тонущей собаке и спасает её, всплыло в его голове. Особенно восторженные комментарии по поводу этого поступка. «А я смог бы так?» – вдруг подумал он. И тут же безрассудно отозвался: «Да запросто!», и ни о чём не думая, шагнул в воду. Ледяной холод обжёг ноги. Желая как можно скорее покончить с этим, Игорь заторопился и, встав ногой на скользкий от слизи камень, поскользнулся и с головой ушёл под воду. Вынырнул и, пытаясь выбраться на берег, начал соскальзывать всё дальше в озеро, чем помог тонувшей собаке. Она воспользовалась головой рядом барахтающегося человека, чтобы опереться на неё и выбраться на лёд. Стряхнув воду, псина помчалась в сторону деревни, не обращая никакого внимания на своего спасителя. Мучения продолжались совсем недолго. Игорь утонул, так и не поняв, что ценой своей жизни спас собаку.

В квартиру к Телегиным позвонили. Ирина Алексеевна, одетая во всё чёрное, открыла дверь. На пороге стоял Семён Семёнович. Удручённый вид адвоката не предвещал ничего хорошего.

– Здравствуйте, Ирина Алексеевна, – извиняющимся тоном произнёс адвокат.

– Здравствуйте, Семён Семёнович, – сухо отозвалась на приветствие Ирина Алексеевна. Она понимала, что Семён Семёнович не имеет прямого отношения к её несчастью, но своей неприязни к нему скрыть не могла.

– Вы всё знаете? – удивлённо спросил адвокат.

– Знаю ли я, что умер мой муж? – с раздражением ответила на вопрос вопросом Ирина Алексеевна. – Конечно, знаю. И если вы пришли выразить соболезнования, то не стоило беспокоиться. Тем более ни он, ни вся наша семья не имеют к вам никакого отношения.

– Увы, Ирина Алексеевна, но это не так. Я дорого бы дал за то, чтобы вы оказались правы, но обстоятельства сложились так, что я, именно я, хоть и невольно, явился источником несчастий вашей семьи. Я понимаю, как вам сейчас тяжело, но всё-таки прошу вас рассказать мне об обстоятельствах его смерти. Поверьте, что у меня есть основания просить вас об этом.

– Последнее время Валерий Захарович жил на даче. Правильнее было бы сказать, со дня вашего появления с этим треклятым наследством. Он стал думать, что Игорь не его сын, хотя это не так, и не захотел больше жить здесь. Хоть и редко, но мы по телефону общались. Два месяца назад он перестал отвечать на звонки. Я забеспокоилась и поехала на дачу. Нашла его мёртвым, лежащим на полу. У него случился инсульт. Но умер он не от инсульта, а от того, что попросту замёрз. Понимаете? Он умер потому, что никого не было рядом. От того, что меня не было рядом.

– Я понимаю ваше горе, Ирина Алексеевна, – пытался утешить её Семён Семёнович.

– Что вы понимаете? Ничего вы не понимаете! – со слезами в глазах бросила Ирина Алексеевна. – Теперь он постоянно приходит ко мне во сне, молчит, плачет и то ли с укором, то ли с сожалением смотрит на меня. Я всё время прошу его: «Валера! Ну, скажи хоть что-нибудь!», а он молчит и плачет. И так каждую ночь. Вы не представляете, как я измучалась. Мне кажется, что я сойду с ума, – закончила Ирина Алексеевна и горько заплакала.

Семён Семёнович, понимая тщету каких-либо слов, молчал. Ирина Алексеевна, однако, быстро взяла себя в руки. Вытерев слёзы, извинилась перед адвокатом:

– Простите, Семён Семёнович. Что привело вас к нам?

– Я понимаю всё ваше горе, Ирина Алексеевна, но я не могу от вас скрывать, что произошло ещё одно несчастье.

– Сын? – опередила адвоката Ирина Алексеевна.

– Да, Ирина Алексеевна. Его нашли замёрзшим в лёд на Ладожском озере.

Его нужно похоронить. Поэтому я и приехал к вам.

– Сын для меня перестал существовать с момента нашего памятного разговора с вами. Так что хороните его сами. Деньги на это, я надеюсь, у него остались? Нас на похороны не ждите. Не мы от него отказались, а он от нас.

– Хорошо.

– У вас всё?

– К сожалению, нет, Ирина Алексеевна.

– Что же ещё?

– Дело в том, что Игорь Валерьевич поручил мне выяснить, по какой причине ему досталось это наследство.

– И что же вы выяснили?

– Прежде, чем ответить на ваш вопрос, я хотел бы уточнить некоторые детали относительно сестры Валерия Захаровича. Они двойняшки, насколько мне известно?

– Да, – утвердительно ответила Ирина. – А причём здесь она?

– А у неё есть дети?

– Да. Двое. Сын и дочь.

– А как зовут сына?

– Игорь, – ответила Ирина Алексеевна, начиная понимать, что хочет сказать адвокат, и, не дожидаясь следующего вопроса, закончила:

– Они родились в один день с моим Игорем. И зовут сестру так же, как и меня, Ириной, – она всё поняла и опустошено посмотрела на адвоката.

– Какая же я дура! Какая же я бестолочь! – воскликнула Ирина Алексеевна, и новый поток слёз полился из её глаз. Успокоившись, она продолжила:

– Мы все: я, мой муж и Ирина, учились на одном курсе. На третьем курсе к нам на факультет по программе обмена студентами приехали трое французских студентов. И у Ирки был роман с одним из них. Французы, конечно, уехали домой, а Ирка на четвёртом родила, как и я. Только мы с Валерой уже были женаты, а она осталось матерью одиночкой. Но на пятом курсе, прямо перед окончанием института, она вышла замуж. За Женьку Никишина. Он за ней ухлёстывал с самого начала учёбы, и готов был взять её хоть с тремя детьми. Сразу же после окончания учёбы они уехали на Север, да так и живут там. Я не вспомнила о них только потому, что у нас давным-давно нет с ними связи, да и фамилия её изменилась. Поначалу переписывались, перезванивались, а потом стали делать это всё реже и реже. И как-то сама собой связь и вовсе оборвалась. Стёрлись из памяти, – закончила она.

– Значит, эти деньги предназначались не Игорю, а его двоюродному брату?

– обратилась она к адвокату.

– Вероятнее всего, так и обстоит дело.

– И что же вы намерены теперь делать? Он, небось, кучу денег успел потратить?

– В том-то и дело, что кучу, – угрюмо подтвердил адвокат.

– И кто же будет возмещать эти траты?

– Пока не знаю, но вполне вероятно, что это придётся делать мне.

– Почему вам? – не поняла Ирина Алексеевна.

– Причиной произошедшей ошибки наверняка признают мои непрофессиональные действия. Но, кто же мог предугадать такое стечение обстоятельств?

– У вас есть средства, чтобы возместить траты моего сына?

– Откуда, Ирина Алексеевна? Я хоть и неплохо зарабатываю, но больше двадцати миллионов евро для меня такая же фантастическая сумма, как и для вас.

– И куда же он такие деньжищи потратил, интересно?

– Скажем прямо, не на помощь бедным.

– Я и не сомневалась. И что же вы собираетесь делать?

– Я даже подумать боюсь о том, что кто-то узнает об этом. Но перед вами я буду откровенным и хочу сказать, что и моя судьба, и судьба моих детей и внуков находятся в ваших руках. Как решите, так и сделаем.

– То есть, если я решу обнародовать то, что вы мне сказали, то несчастными окажутся ещё какое-то количество людей? Я правильно думаю?

– Да, – коротко подтвердил адвокат.

– Ну, уж нет, Семён Семёнович! Хватит! И что же за мерзавцы придумали, что счастье в деньгах? Врут ведь, сволочи! Вот что мы с вами сделаем, Семён Семёнович. Говорить об этом мы с вами никому не будем, а поскольку эти деньги нам не принадлежат, то после вступления в наследство, я передам все эти деньги благотворительному фонду. Я не допущу того, чтобы от них пострадал ещё хотя бы один человек. Вас устроит такое развитие событий, Семён Семёнович? – спросила Ирина Алексеевна, обращаясь к адвокату.

Семён Семёнович, чувствуя, что опасность миновала, и его семья спасена, сидел и молча, по-мужски, плакал. Ирина Алексеевна, увидев это, тоже заплакала, подошла к Семёну Семёновичу, обняла его за плечи и принялась успокаивать как маленького ребёнка.

Так и хочется закричать на весь мир: «Люди! Где вы?» и услышать в ответ: «Мы рядом! Мы везде!»

Старшему брату, Мише, посвящается.

– Ну, ты посмотри на неё, а! Ты что же творишь, сука ты старая? – заорала Люська, открыв дверь в сарай. – Семён! – вновь закричала она. – Семён! Поди-ка сюда.

– Ну, чего тебе? – отозвался муж, подходя к сараю.

– Ты посмотри, что сотворила эта старая сучка. – сказала Люська, указывая куда-то вглубь сарая.

– Ну, чего ещё? – заглядывая в сарай, спросил Семён. Обследовав то, на что указывала жена, он пожал плечами, не выразив ни удивления, ни возмущения, и снова спросил:

– Ну, и что?

– Как что? – возмущённо спросила жена. – А кто мне всю плешь проел, когда я утопила щенят? – с не меньшим возмущением обратилась она к мужу. Относительно плеши она не выдумывала, но то, что причиной её появления был Семён, явно не соответствовало действительности. К своим сорока с небольшим Люська, которую когда–то в молодости называли и «Людой», и даже «Людочкой», превратилась просто в «Люську». Звали её так все, за исключением собственных детей, по нескольким причинам: со временем, то ли по причине нескончаемых забот и неудовлетворённости жизнью, то ли потому, что иначе и быть не могло, она из стройной и привлекательной девушки превратилась в какую–то совершенно непонятных форм ватную и не очень опрятную женщину, которая не знала в принципе, что такое терпение и, в особенности, молчание. Разговаривала она всегда, безотносительно того, был собеседник или его не было вовсе. Разговаривала с коровами, курами, собакой, небом, землёй, огородными растениями, камнями, вилами, то есть, абсолютно со всем, с чем она сталкивалась в жизни. Список её собеседников можно было бы продолжать до бесконечности, с которой она, впрочем, тоже непременно нашла бы, о чём поговорить. Хотя, можно было бы предположить, что вела она себя так по той причине, что её муж, Семён, был в этом плане её абсолютным антиподом, то есть, молчуном. Вытянуть из него хотя бы слово было большой проблемой не только в обычных обстоятельствах, но даже и тогда (имеются в виду стрессовые ситуации), когда любой другой человек обязательно что-нибудь, да сказал бы. Даже его сватовство было предельно кратко и необычно. Придя как-то домой к родителям Люськи с бутылкой водки, он, сидя за столом с её отцом и дождавшись её прихода, произнёс только два слова:

– Замуж пойдёшь?

И, то ли от неожиданности заданного ей вопроса, то ли потому что у него были золотые руки, и был он неутомимым тружеником, а может и потому, что претендентов было не так уж что бы много, и опасность остаться в старых девах была более чем вероятной, хохотушка Люська, не раздумывая, согласилась. Следующим словом, которое она от него услышала, было слово: «Да», произнесённое им в Загсе. Но семья, несмотря на эти внешние несовместимости, состоялась. Состоялась во всех смыслах. И дом, и дети, и скотина, да и всё хозяйство вообще, находились под постоянным приглядом неутомимого молчуна Семёна и его говорливой жены. В этом сосуществовании двух, казалось бы, противоположностей, было одно неоспоримое и очень существенное преимущество – они не ругались. Ни по мелочам, ни по более серьёзным причинам. Спорить с тишиной было настолько бесполезно, что Люське, довольно хорошо изучившей своего мужа, вполне достаточно было его молчаливого взгляда, в котором она безошибочно угадывала его одобрение или неприятие, поэтому споров «ни о чём», из-за которых чаще всего и рушатся семьи, не было вообще.

– Пусть живёт! – отрезал Семён и пошёл по своим делам.

– Это? – с недоумением спросила Люська. – Да это что такое вообще? – обратилась она с вопросом к лежащей в углу сарая большой дворовой собаке Найде, рядом с которой возились три довольно внушительных размеров толстопузых щенка. Чуть поодаль от них копошилось некое неопределённое космато–волосатое существо, размером не более половины своих сестёр. Щенки, благодаря своему размеру и превосходству в силе, оттеснив уродца, усиленно чмокали, припав к соскам матери, и не давая возможности полакомиться их неудавшемуся брату. Но так продолжалось совсем недолго. Бесформенный комочек, сообразив видимо, что мирные переговоры в данном случае неуместны, впился своими острейшими зубками в ногу одной из своих сестёр, заставив ту завопить и ретироваться, и занял её место. Люська с удивлением посмотрела на происходящее и резюмировала:

– Не сдохнет! – и, не удержавшись, укорила Найду:

– Не кормили тебя что ли? – обратилась она собаке, которая, чувствуя, видимо, свою вину, прижимала морду к земле, униженно снизу вверх поглядывала на хозяйку, и порывисто махала пушистым хвостом. – Шмакодявка какая–то. – с презрением заключила Люська, и пошла по своим делам.

Щенков Люська раздала быстро. Окружённый лесом посёлок зачастую подвергался, особенно снежными зимами, нападениям хищников (лис и волков) на домашнюю, включая и небольших собак, живность. Так что наличие большой и агрессивной собаки было большим подспорьем в борьбе с ними. Шмакодявку, понятное дело, никто брать не захотел. Бесполезное всегда в тягость. А презрительно–уничижительное прозвище, данное Люськой изначально, так и прилипло к щенку, хотя звать его стали Шмаком по причине того, что это был, во-первых, кобель, а, во–вторых, слишком уж длинной была эта кличка. Язык сломаешь, пока выговоришь. Со временем Шмак подрос, но так и остался недомерком, габаритами напоминая скорее большую болонку, нежели крупную сторожевую собаку, какой была его мамаша. Неестественно толстые кривые ноги, такое же толстое тело, напоминающее докторскую колбасу, и густая чёрная шерсть дополняли неприглядный образ. Люська, сталкиваясь со Шмаком, только горестно вздыхала, глядя на эту ошибку природы. «Нахлебник!» – думала Люська до тех пор, пока он не опровергнул её ошибочное мнение. Как-то, на следующий год после рождения Шмака, Люська, возившаяся в огороде, услышала какие-то истошные визги и шум отчаянной борьбы, доносившиеся из-за дома. Бросив работу, она поспешила на шум. Открывшаяся картина одновременно и напугала её, и наполнила её сердце умилением и гордостью. Недалеко от изгороди в яростной схватке сцепились Шмак и коршун. Понять, что происходит, было невозможно. Катающийся клубок тел, хлопанье крыльев, перья вразлёт и ор дерущихся просто заворожили Люську. Внезапно всё смолкло. Косматое чудо отлепилось от бездыханного тела коршуна, и, повизгивая от боли и, не обращая на Люську никакого внимания, поплелось в сарай зализывать раны. «Семён!» – почему-то родилось в сознании женщины. Люська смахнула слезу умиления и, увидев испуганно прижавшихся друг к другу детей, улыбнулась и с гордостью произнесла, обращаясь к ним:

– Защитник!

С тех самых пор отношение домашних к Шмаку резко изменилось. Все, кроме Семёна, старались угостить его чем-то вкусненьким, погладить, или просто поиграть с ним. Шмак на вкусненькое обращал такое же внимание, как и на любую другую еду, и, если не был голоден, то просто игнорировал желание домочадцев угодить ему. Странный был пёс. Молчаливый. Не привыкший с рождения к ласке, он тяготился вниманием людей, и старался как можно реже попадаться им на глаза, но службу нёс исправно. Cемён, да и только. Видя такое отношение Шмака, домочадцы отстали от собаки и больше не возвращались к неудачному опыту, несмотря на то, что он неоднократно подтверждал свою совершенно безрассудную смелость, молча, а оттого неожиданно, нападая и обращая в бегство любого противника, посягающего, по его мнению, на охраняемую им территорию.

Жилище, в котором проживали наши герои, можно было бы назвать скорее хутором, чем просто деревенским домом по причине того, что их участок находился не менее чем в ста метрах от окраины деревни, и пространство между ними, не занятое огородами, за восемь десятилетий существования посёлка давно поросло густым кустарником и деревьями, представляя собой, по сути дела, продолжение окружающего их леса. А, во–вторых, жили они со своими давними соседями со времени развала леспромхоза очень обособленно. Не по причине каких-то разногласий между ними и остальными жителями, а потому, что праздно болтающийся человек в деревне, если он не алкаш, явление совершенно противоестественное.

Некогда праздно шляться. Работой жили. Жили дружно и бесконфликтно, как и их прадеды, связанные с детства закадычной дружбой. И, если и возникали какие-то споры и мелкие ссоры (куда ж без этого), то решались они быстро, а порой просто жёстко пресекались, не позволяя им разгораться. В каждой из семей был свой лидер, обладающий достаточной мудростью для того, чтобы не допустить перерастания какого-то недоразумения в серьёзные и продолжительные конфликты. У соседей таким лидером была Варвара, Люськина одноклассница, которая к своим сорока не лишилась ни привлекательности, ни стати, несмотря на шестерых детей. Своей немногословностью и твёрдостью характера она, отчасти, была похожа на Семёна. Варя была всегда опрятно одета и тщательно причёсана, что в деревне при постоянных заботах, да ещё шестерых детях было делом ой, каким нелёгким. Совершенной загадкой для всей деревни была причина, по которой она вышла замуж за Никиту, внешне привлекательного, но ленивого и безалаберного парня. Поженились они после возвращения Никиты из армии.

Мать Варвары, Пелагея Семёновна, очень не одобряла выбор дочери, но, зная её характер, противиться не стала. После скоропостижной смерти мужа главенство в их семье как-то само собой перешло к Варе. Внешне отношения матери и дочери оставались прежними, но внутренне они обе поняли, что забота о благополучии семьи теперь полностью ложится на плечи дочери. После смерти мужа Пелагея Семёновна, очень любившая супруга и тосковавшая от разлуки с ним, стала быстро и неотвратимо увядать, и за какие-то три–четыре года из жизнерадостной пожилой женщины превратилась в полную старуху. Это в шестьдесят–то лет. Ни заботы по хозяйству, ни внуки не могли развеять эту тоску. За сорок лет семейной жизни Пелагея Семёновна и её муж поистине стали одним целым, так что смерть супруга и не зависящее от неё насильственное расставание с ним превратили её душу в большую кровоточащую и незаживающую рану. Ну, что ж здесь поделаешь? Жизнь. И как бы ни казалась она нам порой жестокой, совершенно очевидно, что мы сами не очень–то понимаем причин своего горя, потому и горюем, оплакивая ушедших близких. Привыкли. Предки горевали, и мы горюем. Хотя, при более внимательном рассмотрении этого вопроса, совершенно очевидным становится тот факт, что оплакиваем и жалеем мы самих себя, разрушенных многолетнего уклада жизни и духовных связей, неосознанно страшась при этом не только неопределённости своего предстоящего существования, но и своей будущей неизбежной кончины, невольным напоминанием о которой и становится смерть близких.

Пелагея Семёновна умерла в прошлом году, сразу после Пасхи, оставив Варю в некоторой растерянности. При жизни матери всё казалось Варе очевидным и понятным. Её присутствие было не только живым напоминанием того, что и как надо было делать, но и не давало сомнениям нарушить установленный порядок, благодаря которому из поколения в поколение и передаётся жизненный опыт предков, ибо опыт этот, пропитанный невзгодами и болезнями, потом и кровью множества поколений и является тем животворящим лекарством, тем иммунитетом, с помощью которого и сохраняется жизнь.

Деревенский быт не меняется в течение тысячелетий. И какие бы революционные изменения не происходили, именно эта, сложившаяся в течение веков организация жизни, не давала человеку опустить руки и сгинуть с лица земли. Не до революций, когда надо доить коров, чистить хлев, полоть огород, кормить скотину и детей (именно в таком порядке), штопать одежду, то есть, просто жить. Что для человека может быть важнее? Работа всё лечит. Работа – суть продолжения жизни.

С приходом перестройки, а вслед за ней и развала государства, соответственно, развалился и леспромхоз, основанный ещё в начале тридцатых годов. Всё, создаваемое в течение десятилетий трудом их предков, рухнуло в одночасье. Ломать, не строить. Ни большого ума, ни умения не требуется. И вопрос: «А что же делать дальше?» со всей остротой встал перед каждым отдельно взятым человеком. И, если с развалом леспромхоза некоторые из односельчан, лишившись работы (а лишились абсолютно все), отчаялись и, не зная, что делать, отчаяние своё стали лечить алкоголем, то наши герои приняли эти невзгоды просто и без надрыва. Посовещавшись, решили поначалу жить домашним хозяйством, а там, как Бог даст. У Варвары было две дойные коровы, да у Люськи одна, следовательно, молочными продуктами семьи были обеспечены. Кур да гусей – полон двор. Пока ещё были деньги, за которые можно было что-то купить, решили взять овец – шерсть валять. Огороды – по полгектара. Машина в хозяйстве тоже была. За три года до развала леспромхоза, Сёмёну, как передовику производства и ударнику коммунистического труда в качестве поощрения, по разнарядке, предоставили право купить Уазик. Он и купил. А, если ещё учесть окружающий их бесконечный лес–кормилец, то упоминать об отчаянии нормальному человеку было бы и вовсе неприлично.

Единственная проблема, которая беспокоила Варю, это Никита и его тяга к спиртному. Его первый, так сказать пробный, загул в начале их совместной жизни, был самым жёстким образом пресечён Варварой. Перед ним была поставлена дилемма: или водка, или семья. Никаких других альтернатив и послаблений не предлагалось. Никита выбрал семью. Выбрать–то выбрал, но выполнять требование жены не всегда получалось. Варя, понимая, что после потери работы Никите будет очень трудно сдерживать свою дурную наклонность, приняла соломоново решение: Никите дозволялось выпивать один раз в неделю после бани. Смягчение позиции было связано ещё и с тем, что парился он с Семёном и, следовательно, с ним же и выпивал. После возлияний Никита домой не допускался, так как, во-первых, Варя не переносила запаха спиртного, а, во-вторых, она не хотела, чтобы дети видели отца в непотребном состоянии. К воспитанию Варя относилась очень трепетно, и свято верила в наставления матери о том, что воспитание – это, прежде всего, личный пример. Отца своего Варя никогда не видела выпившим, за исключением, пожалуй, больших праздников, когда дети допускались к праздничному застолью. Того же она требовала и от мужа.

Новая жизнь ставила и новые задачи. Руководители леспромхоза после банкротства предприятия разъехались кто куда, бросив на произвол судьбы не только людей, но и всё хозяйство. Что смогли, продали, а до остального и дела нет. И штабеля заготовленного ранее кругляка, и кое-какая лесозаготовительная техника, и даже лесопилка со всем оборудованием были брошены. Делайте, что хотите. И всё это гнило, ржавело и порастало бурьяном.

Люди, поначалу поражённые безвластием, пребывали в оцепенении недолго. Поняв, что указаний сверху можно будет ждать до второго пришествия, они, сначала осторожно, совсем понемногу, а затем, осмелев и даже обнаглев, начали растаскивать оставшиеся богатства. Здесь уж, кто пострел, тот и успел. Наши герои в этом плане тоже не отставали от остальных. Семён, проработавший большую часть своей трудовой деятельности на лесопилке, не стал ждать, когда эта вакханалия свободы и безвластия закончится и ничего не останется. Взяв в помощники Никиту, он стал вывозить на самодельном прицепе с делянок (благо не далеко) кругляк, распиливать его на брус и доски, и всё это складировал во дворе. Таким образом, после двух недель непрерывного труда у него во дворе выросла небольшая лесобиржа. На первый взгляд можно было подумать, что леса этого должно хватить не только им, но и их потомкам, но на практике оказалось совсем не так. Давняя задумка построить хорошую просторную баню, из несбыточной мечты превратилась в осязаемую реальность. Баня получилась совсем уж роскошная: с сенями, предбанником, моечной и просторной парилкой. И, если раньше банный процесс занимал от четырёх до пяти часов, и мужикам, чтобы попариться, приходилось подтапливать баню, то теперь всё гораздо упростилось и ускорилось. Девчонок и мальчишек разделили и стали мыть всех вместе: матери – девочек, отцы – пацанов. Места теперь хватало всем. И только тогда, когда все были пропарены и помыты, наступал черёд отцов. Это было, пожалуй, единственное время, когда Семён, распаренный и расслабленный, сидя за накрытым столом в предбаннике, позволял себе о чём-то поговорить. Обычно выпивали после бани немного, по две – три стопки, плотно закусывали и Семён уходил домой, а Никита укладывался спать прямо в предбаннике. Тепла хватало до утра даже в самые лютые морозы. Иногда же двух–трёх стопок не хватало. По какой причине, они не задумывались, так как строго установленной нормы у них не было, а вот заначка была всегда. Но такого, чтобы напиваться, не было никогда. У Семёна было очень развито ощущение предельно допустимой нормы, которую он ни при каких обстоятельствах не превышал, а Никита совершенно не мог пить один. Он, как и Люська, очень любил поговорить, с той только разницей, что не видел он собеседников в окружающих его вещах и не представлял себе, как можно изливать душу, к примеру, потрёпанному берёзовому венику, потому и ложился спать немного грустный и неудовлетворённый из-за невозможности освободиться от переполнявших его мыслей, поскольку конвейер по их производству работал интенсивно и безостановочно:

– Ты понимаешь, Сёма, – говорил он после бани уже немного захмелевшему собеседнику, – я прямо сохнуть начинаю, когда не могу думать. Ты, вот, всё спрашиваешь, почему я такой худой, а, вот поэтому и худой. У Варьки всё дела, да дела. С детьми, о чём поговоришь? Только с тобой, раз в неделю, и отвожу душу.

Семён, прекрасно понимая, что у Никиты слова «думать» и «говорить» означают одно и то же, усмехался и миролюбиво возражал:

– Да ладно тебе. Никита. Нашёл, из-за чего расстраиваться. Ты мне лучше вот что скажи, – лукаво сверкнув глазами, продолжал Семён, – Варька твоя опять что ли на сносях?

– Да причём здесь это? – обиделся Никита, понимая, на что намекает Семён, и замолчал.

– Да что ж ты как дитя малое? Обиделся, что ли? – миролюбиво пытался оправдаться Семён. – Дети – это же радость. Вот и радуюсь за вас.

– Дети? – мгновенно забыв про обиду, риторически вопросил Никита. – Это верно. Это ты в точку. Вроде галдят, снуют безостановочно, аж в ушах звенит, да в глазах рябит, а подбежит к тебе Санька карапуз, обхватит ручонками брючину, смеётся–заливается ни с того ни с сего, и столько в нём доверия и любви к тебе, что прямо слёзы наворачиваются. – растроганно признался Никита и тут же предложил:

– Давай-ка, ещё по одной. За детей.

– За детей? За детей грех не выпить. – согласился Семён. Налили. Выпили. Закусили и приумолкли, каждый думая о чём-то своём. Первым прервал молчание Никита:

– Слушай, Семён. А за что это Шмакодявка меня не любит?

– Не замечал. – удивлённо ответил Семён. – А с чего взял?

– Да я тоже никогда не замечал. А тут как-то намедни иду мимо, а он у сарая в теньке лежит. Слышу – рычит. Даже не поверил. Думал кто-то чужой рядом. Оглянулся, а вокруг ни души, только я и он. Чё в голове у придурка? Он же безбашенный совсем.

– Не обращай внимания. – успокоил его Семён. – Это, наверное, продолжение концерта.

– Какого ещё концерта?

– Я тут как-то вечером случайно увидел, как твоя Варька с Шмаком беседовали.

Стоят друг напротив друга возле забора и поливают друг друга.

– С чего это? – удивился Никита.

– А я почём знаю?

Не покривил против истины Семён, когда рассказывал о странных «беседах»

Варвары с собакой. А история их такова. Как-то Люська, увидев пригорюнившуюся Варю, спросила у неё:

– Ты чего подруга нос повесила?

– Да, как тебе сказать?

– Как есть, так и говори.

– Ты знаешь, Люсь, порой так устаю, что мочи нет. Так хочется наорать на кого-нибудь или разбить что-нибудь. Пока хватает сил сдерживаться, но порой, так накатит, аж темень в глазах. Боюсь не сдержаться, Люся. Очень боюсь. Так дети же рядом. Они-то, в чём виноваты? Они ж – дети. Нельзя, чтобы видели меня такой. Никак нельзя. Мама на меня никогда не кричала. И я не должна. А как избавиться от этого, не знаю.

– Ну, велика беда. Ты думаешь, ты одна такая? Я давно уже нашла способ как с этим бороться.

– Врешь! – недоверчиво и вместе с тем радостно воскликнула Варя. – Ну-ка, поделись.

– А что здесь делиться? Как припечёт, так я в лес. Пока не обматерю всё, что вижу, до тех пор и не успокоюсь. Это как в туалет по надобности. Как, например, в райцентре. Терпишь, терпишь, а сходить – то некуда. Пока до дома доберёшься, так вся изведёшься – издёргаешься, аж выкручивает тебя. А прибежишь домой, сумки побросаешь, и в туалет. Такое облегчение. – изобразив на лице блаженство, закончила Люська.

– В лес? – задумчиво произнесла Варя. – Мне в лес никак нельзя.

– Чего это?

– У тебя Люся детей сколько?

– А причём здесь дети?

– Как причём? У тебя, во-первых, трое, а, во–вторых, все уже взрослые. А у меня мал мала меньше. Я их и на пять минут одних оставить боюсь. Обязательно что-нибудь вытворят. – не согласилась с подругой Варя.

– Ну, тогда я не знаю. Тогда терпи.

– Придётся. – согласилась Варя, но совет соседки запомнила.

Как-то вечером, по прошествии нескольких дней, проходила она рядом с забором, разделявшим их дворы и, увидев Шмака, невольно остановилась. Поражённая каким–то необычным уродством собаки, Варя, никогда не обращавшая на это внимания, в сердцах произнесла:

– У-у-у, Шмакодявка, – и хотела было пойти дальше, но, к её удивлению и возмущению, собака не оставила это без внимания, и, как будто бы поняв, что её оскорбляют, стала лаять в ответ, чего никогда не случалось ранее. А лай у Шмака, как и его внешний вид, был, надо сказать, препротивнейший, какой-то пискляво – пронзительный. Варя, опешив от такой наглости, остановилась и несколько секунд с возмущением смотрела на собаку. Затем, забыв обо всём на свете, подошла вплотную к забору и… Хорошо, что ни дети, ни муж не видели и не слышали этого. Вряд ли кто-то смог бы объяснить, откуда, в этой, обычно сдержанной, доброй и улыбчивой женщине, столько злости и изощрённых ругательств. И, если кто-то думает, что собака оставалась безответной, то он глубоко ошибается. Они самозабвенно, в течении нескольких минут, облаивали друг друга, пока Варя вдруг действительно не почувствовала облегчение. Она остановилась. Осознав всю абсурдность ситуации, Варя с улыбкой посмотрела на Шмака, и извиняющимся тоном произнесла:

– Ты уж не обижайся на меня, Шмакушка. Баба, она и есть баба, что с неё взять? Устала я, – закончила Варя, и, виновато улыбнувшись, пошла домой.

С тех пор они неоднократно встречались, если так можно выразиться, в «словесных» баталиях, которые никоим образом нельзя назвать однообразными. Бывали случаи, когда Шмак, усевшись, просто и с удивлением смотрел на ругающуюся Варю, которая, не встречая привычной реакции, сбавляла тон и начинала просто жаловаться и плакать. Впечатление было такое, что он понимал состояние женщины и жалел её. Случалось, не дослушав её тираду до конца, он поднимал заднюю лапу, и, оросив забор, удалялся. А порой, повернувшись к Варе задом, с силой скрёб землю, отбрасывая её назад всеми четырьмя лапами, как это обычно делают собаки, когда после опорожнения хотят зарыть свои экскременты. Форменное издевательство, которое, впрочем, не очень задевало Варю. Она абсолютно теряла над собою контроль только тогда, когда он начинал лаять, и Варе, которая стала воспринимать собаку как реального собеседника, казалось, что она слышит в собачьем лае и сарказм, и издёвку, и насмешку. Помрачение, да и только. Но самое удивительное в этом, как бы противостоянии, заключалось в том, что встречаясь в любое другое время, они относились друг к другу совершенно дружелюбно, как будто и не было вовсе этих вечерних перепалок.

Так и протекала их жизнь. Никаких изменений в лучшую сторону в обозримом будущем не предвиделось. Работы в посёлке как не было, так и нет. Хорошо, что ещё работала школа, но и её перспективы были скорее печальны, нежели радужны, так как молодёжь, не видя для себя никакого будущего, мало – помалу разъезжалась, кто куда, и население посёлка неуклонно уменьшалось. Нынешний год выдался в меру дождливым и, к радости местных жителей, грибным и ягодным. И всё было бы замечательно, если бы не Никита. Собранный урожай грибов и ягод, предназначенный для продажи, решили сдавать в райцентре, так как местные заготовители–оптовики платили в два раза меньше. Варя, понятное дело, из дома отлучиться не могла, поэтому эту обязанность пришлось возложить на Никиту. Когда случалось так, что в район собирался Семён, то обязательно прихватывал с собой и соседа. Но, так бывало далеко не всегда. Чаще всего Никита либо договаривался с кем-нибудь из поселковых, выезжающих в райцентр, либо, если таковых не находилось, просто выходил с поклажей на трассу и ловил попутку. Из таких поездок он обязательно возвращался с водкой, не рискуя при этом быть уличённым в утаивании семейных денег, либо в их растрате. В местном магазине покупать не решался, так как Варе обязательно бы сообщили. Привезённую водку прятал в лесу, рядом с тропой, по которой он ходил за ягодой. Проверить, на какую сумму он сдавал ягоды, было невозможно по различным причинам. Цена её зависела не только от свежести, размера и спелости ягоды, но, порой, и просто от настроения приёмщика. Об этом знали все. Так что не имело никакого смысла что-то проверять. Правду знали только сдающий и приёмщик. Да и не было у Вари даже мысли в голове, что Никита может её обмануть. Сама никогда не обманывала, потому и на него не могла подумать. И как поначалу Никита внутренне не страдал от этого обмана, опасаясь разоблачения, в конце концов, стыд постепенно улетучился совсем, и все свои действия Никита воспринимал как само собой разумеющиеся. И, если поначалу ему хватало одной бутылки водки в день, то со временем потребность стала увеличиваться, и выпивать он стал не только в лесу, но и поздно вечером, когда все укладывались спать. Причина, по которой Варя не замечала изменений в поведении мужа, была довольно проста: практически все дни напролёт Никита проводил в лесу, собирая ягоды, где потихоньку и прикладывался к бутылке, так что ко времени возвращения домой он был почти трезв, а запах алкоголя напрочь перебивали запахи ягод и леса. Придя домой он, поужинав, принимался за переборку ягод, и ночевать оставался в бане, мотивируя это и духотой в доме, и тем, что с утра пораньше надо опять идти в лес, и тем, что не хочет будить детей. Вполне обоснованные причины не вызывали в Варе какого-то беспокойства, а изменения в поведении мужа Варя объясняла его усталостью. Она не понаслышке знала, сколько сил забирает сбор ягод, потому и не беспокоилась. Никита же, дождавшись, когда все улягутся спать, доставал заначку, и, выпив перед сном пару стопок, и покурив на свежем воздухе, только после этого укладывался спать. С течением времени потребности Никиты в алкоголе росли, и, если раньше ему вполне хватало перед сном двух стопок, то теперь, чтобы заснуть, надо было выпить не менее четырёх, то есть, почти бутылку водки.

Соответственно было и его поведение. С наступлением осени зачастили дожди, и Никита, не желая мокнуть, стал курить в сенях, а затем, совсем обленившись и потеряв осторожность, в предбаннике, где и ночевал. Что ему до всего мира, когда он бродит в лабиринте алкогольных галлюцинаций, в хаосе мыслей и несбыточных мечтаний, полных героических поступков, которые он никогда не совершит и восхищения своей мудростью, которая к нему никогда не придёт? Что ему до вселенной, которую он, не понимая того, влечёт за собой в бездну небытия? А, если даже и понимал бы? Хватило бы сил остановиться?

Так и заснул Никита, свалившись на матрас с дымящейся сигаретой.

Шмак, ночевавший обычно в сарае, где он нашел постоянное пристанище, сквозь чуткий сон почувствовал запах дыма и мгновенно проснулся. Выйдя из сарая, он принюхался и, установив источник дыма, бросился к бане, из неплотно прикрытой двери которой и просачивался дым. Протиснув своё тело в щель между дверью и косяком, и открыв её, Шмак подошёл к двери в предбанник, где спал Никита.

Дверь в предбанник так же была едва прикрыта, но Шмак, задохнувшись от дыма, выскочил на свежий воздух, кашляя и чихая. Восстановив дыхание, он хотел было залаять, но у него ничего не получалось. От дыма и угарного газа вместо лая он издал только какой-то писклявый хрип. Недолго думая, Шмак понёсся к беседке, стоявшей совсем рядом с домом Вари и, вскочив на лавку, всем телом бросился в окно. Окно разбилось, но Шмак, упавший вместе с разбитым стеклом на землю, вскочил и снова побежал к бане. Непонятно каким образом, но ему удалось открыть дверь в предбанник, откуда вырвалось жаркое пламя, отбросившее собаку назад. Постояв несколько секунд пред открытой дверью, Шмак бросился в огонь.

Тем временем от шума разбившегося стекла проснулась Варя и, увидев в окно горящую баню, побежала будить соседей. Вызвав «пожарку», выскочившие Семён и Люська вместе с Варей поспешили к месту пожара. Кроме пары двухсотлитровых бочек, наполненных дождевой водой, да канистр с водой для питья и стирки, не было ничего, чем можно было бы потушить пожар. Совершенно забыв, что в бане должен был ночевать Никита, они в бессилии и оцепенении стояли напротив двери, из которой вдруг показалось какое-то дымящееся существо, тянувшее что-то похожее на ботинок. Дальше из-за дыма ничего не было видно, но Семён, очнувшись от оцепенения и поняв, что это может быть, бросился на помощь. Схватившись за тлеющий ботинок, он рывком выбросил тело Никиты из сеней и оттащил его от горящей бани. Проверив пульс, и обнаружив слабое биение сердца, он побежал за машиной, заорав при этом на совершенно обездвиженных женщин. Варя и Люська, опомнившись, поспешили на помощь обгоревшему Никите, но только бестолково толкались вокруг него, не зная, чем помочь. Тут же подъехал Семён, и, загрузив с помощью женщин тело Никиты в Уазик, повёз его в районную больницу.

Пожарные приехали быстро, через несколько минут после отъезда Семёна, но с огнём справиться не смогли. Баня сгорела полностью, но брандмейстеры считали большой удачей то, что огонь не перекинулся на стоящие недалеко от пожара дома, пытаясь таким образом утешить женщин. Какое уж здесь утешение, когда и баня сгорела, и муж неизвестно – выживет ли? Проводив пожарников, женщины отправили спать проснувшихся и высыпавших во двор, поглазеть на пожар, детей. Собираясь последовать за ними, Варя уткнулась взглядом в какой-то шевелящийся окровавленный ком, находящийся недалеко от бани. Подойдя ближе, она с ужасом поняла, что это всё, что осталось от Шмака, и от этого ужаса закричала. На крик прибежали и дети, и соседка.

– Настенька! – обратилась Варя к старшей дочери. – Быстренько неси простыню и сметану. Давай, родненькая.

Девочка побежала в дом и через минуту возвратилась с тем, что просила мать.

Варя поставила большую, на несколько литров, плошку со сметаной рядом со Шмаком и остановилась, не решаясь что-то сделать. Тело Шмака представляло собой какую–то смесь из обгоревшей свалявшейся шерсти, перемешанной с кровью, и открытой кровоточащей плоти. Вместо глаз, лопнувших от высокой температуры, зияли два кроваво чёрных провала. Решившись, наконец, Варя взяла полную горсть сметаны, присела на корточки и стала толстым слоем накладывать сметану на раненное тело.

– Делать тебе нечего? – спросила стоящая рядом Люська. – Всё одно ведь помрёт. Чего продукты зря переводить?

– Продукты? – перепросила удивлённо Варя. – Пожалеть ложку сметаны тому, кто спас Никиту, а может и всех нас?

Поняв, что сказала что-то очень неправильное, Люська замолчала и потупила взор.

– Ты, знаешь, Люся, отсутствие у человека чувства благодарности, означает только одно – он никого кроме себя не любит. – с укором сказала Варя, и продолжила накладывать сметану на истерзанное огнём тело Шмака. Затем, накрыв его сверху простынёй, она перевернула тельце и, покрыв сметаной оставшуюся часть, завернула его в простыню и взяла на руки. Шмак едва подавал признаки жизни, однако, ему хватило сил признательно лизнуть руку Вари. Так они и помирились. Хотя, ссорились ли? Кто ж знает? Велика тайна любви.

Семён вернулся под утро. Не став никого будить, он накормил скотину, почистил хлева в обоих хозяйствах и выпустил коров и овец на пастбище. Большой загон для скотины они с Никитой огородили сразу после развала леспромхоза, чтобы не искать их по лесу, что порой случалось. Утомлённые ночным происшествием, женщины и дети проснулись только после полудня. Грусть и растерянность от ночного происшествия царили недолго. Дети, через какое-то время, забыв о несчастье, принялись за свои обычные детские дела. Семён, поведав женщинам о том, что Никита находится в реанимации в бессознательном состоянии и о том, что сейчас его навещать не имеет смысла, принялся разбирать пожарище. На причитания жены о том, за что же на них свалилось такое несчастье, он ответил предельно просто:

– После больницы заехал в церковь свечку поставить за выздоровление Никиты. Рассказал о пожаре батюшке. Знаешь, что он мне ответил?

– Что? – встрепенулась Люська.

– Не греши, и всё у тебя будет хорошо.

– Не поняла, – растерянно и даже как-то обиженно произнесла Люська. – А что же другие? Они не воровали что ли? У них-то, почему ничего не сгорело?

– Во-во. Я то же самое у него спросил. Так он мне говорит: «Человек живёт свою собственную жизнь, и отвечать будет за свои грехи, а не за чужие.»

– Правильно всё. – вступила в разговор подошедшая Варя. – У меня всегда было какое-то чувство стыда, когда строили эту баню. Только со временем утихло. Ко всему привыкает человек, даже ко злу, которое творит. Иль не обошлись бы без неё? – спросила Варя и заплакала.

– Успокойся, Варя. Слезам горю не поможешь. Жить надо дальше. Детей растить.

– Да как растить-то без мужа? Как я с этой оравой одна справлюсь? – утирая слёзы, спросила Варя.

– Ну, почему же одна? А мы с женой? Выдюжим, Варя. Вместе выдюжим. – успокоил её Семён, заканчивая разговор. Он повернулся, собираясь уходить, но Варя остановила его:

– Постой Семён. Мы тут Шмака нашли. Что с трупом делать будем? Похоронить ведь надо.

– Обязательно. – согласился Семён. – Я этим займусь сам.

Позвав старшего сына Аркадия, он вместе с ним пошёл в мастерскую. Через некоторое время Аркадий стал копать во дворе, недалеко от забора, прямо напротив входной двери, яму. Вскоре подошёл Семён, неся небольшой свежевыструганный православный крест. Передав крест сыну, Семён зашёл домой, и взяв Библию, вышел во двор. Позвал своих и Варю с детьми. Варя принесла всё также завёрнутый в простыню трупик Шмака. Трупик положили в яму и закопали. Когда Семён стал устанавливать крест, всполошилась Люська:

– Сдурел что ли совсем? Человек что ли?

Семён повернул голову к жене. Увидев его взгляд, распалившаяся было от негодования Люська осеклась. Установив крест, Семён спросил у жены:

– Ты мне можешь назвать людей, которые поступили бы как он?

Люська промолчала.

– То-то. – отрезал Семён. Затем, взяв в руки Библию, он обратился к женщинам и детям:

– Послушайте, что сказал Господь: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя». Он, хоть и собака, но поступил по закону Божьему, потому и крест ему ставим, как рабу Божьему, в пример и напоминание себе и другим. Не лаял бестолково и беспричинно на весь свет, а тихо делал своё дело. Так и мы жить должны – не балаболить, а трудиться. – Закончил Семён. Все, включая малышей, серьёзно и внимательно слушали Семёна.

Ещё один жизненный опыт, который должны будут усвоить эти люди и передать его, Бог даст, будущим поколениям. А, если вдруг сами забудут, или потомкам своим не передадут, то несчастья не заставят себя долго ждать. От беспамятства несчастья наши.

«А какая молва может быть постыднее той, которая приписывает кому-нибудь большую любовь к деньгам, чем к друзьям?» (Платон. «Апология Сократа. Кретон.» 392г. д.н.э.)

Ну что за жизнь у старой девы? Прямо скажем – не жизнь, а одно название. Какая–то скучно безрадостная, уныло беспросветная попытка в ежедневной суете найти хоть какой-то смысл жизни. И всё, что мирило её с этой жизнью, это тайная надежда, в которой она не признавалась даже самой себе, как-то всё-таки устроить свою семейную жизнь. Хотя и эта надежда со временем поистрепалась и мало–помалу трансформировалась в неосознанное ожидание смерти. У Арины Родионовны к 40 годам её жизни не было ничего, что могло бы удовлетворить её тайное желание, да, впрочем, и не ожидалось. Извелись прынцы. Пообтрепались. Поусохли. И если бы не её любовь к русской литературе и учительство, то и вовсе, хоть головой в петлю. И горечь одиночества, разбавляемая по вечерам верными друзьями: Пушкиным, Блоком, Тютчевым, Цветаевой и многими другими, становилась не так уж горька. Тем более что недостатка в друзьях у неё не ощущалось. Они не покинут её! Тем более такие, которые заранее сделали всё, за что бы их любили и более от них ничего и не требовали. Арина и не требовала. Она сопереживала с ними их страсти и мучения, их горести и радости, и от этого её жизнь наполнялась хоть каким–то смыслом. Не было вечера, чтобы после ужина и подготовки к следующему рабочему дню, Арина не забиралась вечером на огромный старинный сундук и, поджав ноги, не предавалась чтению любимых поэтов. Музыка слов, глубина мысли и чувств, приводили её в состояние блаженства. Именно этот сундук и послужил началом истории, которую я хочу вам рассказать.

Однажды вечером, забираясь на сундук, чтобы, как обычно, заняться своим любимым чтением, Арина услышала жалобный скрип. Она не поверила ушам своим и слезла с сундука, желая проверить, не ослышалась ли. Забираясь вновь, поняла, что не ошиблась. Скрип повторился. Этот сундук был семейной реликвией и уже не одно поколение переходил из рук в руки. Он был чем-то незыблемым. Каким-то символом и гарантом благополучия в доме. Арина запаниковала. Всплеснув руками, воскликнула: "Господи! Горе–то какое!» – и помчалась к своей соседке и наперснице Варваре. Звонок в столь поздний час не удивил Варвару и она, не раздумывая, открыла дверь:

– Ну, чего тебе? – недовольно спросила она.

– Варюша! Милая! Горе–то какое! – чуть не плача проговорила Арина.

– Да что за горе? Говори толком! – перебила её Варвара.

– Су-у-у-нду-у-к… – заканючила по-младенчески Арина. Её лицо собралось в гармошку, и глаза наполнились готовыми пролиться слезами.

– Цыть! – шикнула Варя. Её до ужаса раздражала интеллигентская беспомощность Арины и плаксивость:

– Что ещё за новости? Говори толком!

– Пойдём! – позвала Арина. – Пойдём! Сама всё увидишь, – сказала она, увлекая за собой Варю.

– Ну и что? – спросила Варя, зайдя в кухню.

– Как что? – недоумённо вопросила Арина. – Как что? – уже возмутилась она.

– Что случилось-то?

– А вот! – показала Арина на сундук. – Не видишь что ли?

– Да что видеть-то?

– Как это что? – удивлённо спросила Арина. Спохватившись и вспомнив, что Варя ничего не слышала, стала взбираться на сундук. Сундук исправно скрипнул, чем почему-то обрадовал Арину.

– Слышала? – спросила Арина. – Ты слышала?

– Ну и что? – опять спросила Варя.

– Да ты что, издеваешься? Скрипит ведь! – не на шутку рассердилась Арина.

– Ну и пусть скрипит, – невозмутимо отрезала Варя, собираясь уходить.

– Как это пусть скрипит? Он ведь заболел, Варя! Он заболел и ему срочно нужна помощь, а я не знаю, как ему помочь, – беспомощно развела руками Арина.

– И это всё твоё горе? – саркастически спросила Варя.

– Всё, – ответила Арина.

– Мастера вызови, дурында!

– Да где же я его возьму, мастера? – не обидевшись, спросила Арина.

– У тебя справочник телефонный есть?

– Есть.

– Открой справочник. Найди номер телефона «Дома быта»! Позвони диспетчеру и вызови мастера–столяра! Понятно?

– Щас, – обрадовалась Арина и, схватив справочник, стала искать номер телефона.

– О-О-О! – взвыла Варя. – Утром звони. Утром. Сейчас все нормальные люди уже спят.

– Утром? – не сразу сообразила Арина. – Ну да, конечно же, утром. Что это я?

– Всё теперь понятно? – спросила Варя, собираясь уходить.

– Всё, – благодарно кивнула Арина.

– Ну, тогда спокойной ночи, – попрощалась Варвара и пошла домой.

– Варь! – остановила её Арине. – А вдруг заломит?

– Кто заломит?

– Мастер. Кто же ещё?

– А ты по-русски расплатись.

– Как это?

– Бутылочку купи. Стол накрой. Как только разомлеет, так и про цену поговорите. Ясно?

– Угу, – кивнула Арина. – А вдруг приставать начнёт?

– Кто?

– Мастер. Выпьет, и приставать начнёт.

– Тем лучше. Натурой рассчитаешься, – расхохоталась Варя.

– Да ну тебя! – засмущалась Арина.

– Может, чайку попьём? – спросила вдруг Варя. – У меня баночка твоего любимого клубничного осталась.

– Ну что ты, Варя? Зачем? Да и Виктор, наверное, уже спать лёг.

– Как же. Ляжет он. Футбол сегодня в два часа ночи. Так что, считай, до утра спать не придётся.

– Ну, если только чашечку, – согласилась Арина.

– Не жеманничай. Знаю я твою чашечку, – сказала Варя, и они пошли пить чай.

Утром, едва большие настенные часы пробили девять, Арина набрала номер телефона диспетчера «Дома быта». Проблем с вызовом мастера никаких не было, и она договорилась, что будет ожидать мастера после 18.00.

Рабочий день Арины пролетел как в тумане. Мысль о том, что к ней придёт незнакомый человек, будоражила её и делала рассеянной. Арина была на редкость невнимательна. Она забыла спросить, что надо покупать в таких случаях и мучилась из-за этого. Да и сама по себе встреча гостя была для Арины проблемой, ибо она никогда в жизни не принимала гостей. Те времена, когда к её родителям приходили друзья, давно канули в Лету, а после их смерти она никогда не сходилась с людьми настолько близко, чтобы приглашать их к себе.

После уроков пошла по магазинам. Протолкавшись более двух часов в очередях, не обладая опытом в таких делах, скорее интуитивно приобрела всё необходимое и заторопилась домой. Вернувшись, нарезала колбасу и сыр, разложив их по тарелкам, и вместе с бутылкой хорошего коньяка загрузила всё это нехитрое угощение в холодильник. Ровно в 18.00 раздался звонок в дверь. Арина вздрогнула и почему-то не решилась открыть. Звонок зазвенел вновь. На этот раз более настойчиво. Спохватилась и бросилась к двери. Повозившись с замком, наконец-то, открыла дверь и замерла. Перед дверью, почти полностью закрывая дверной проём, стоял огромный мужчина. Огромность его настолько поразила Арину, что так и стояла, открыв рот и вытаращив глаза.

– Мастера вызывали? – спросил мужчина.

– Да, да! Конечно. Вызывала. Это я вызывала, – совсем разволновалась Арина.

– И что ж, мы так и будем в дверях стоять? – спросил мастер.

– Ой, что это я? – спохватилась Арина. – Проходите, пожалуйста. Я вас очень ждала.

Зима на шестом году жизни Родьки выдалась на редкость суровой. С начала ноября пошёл первый снег, да так и не растаял. К Новому Году вроде бы потеплело, но с Рождества морозы ударили с прежней силой. В тот злополучный день Арина, как обычно, забрала Родьку из садика и вернулась с ним домой. Звонок раздался чуть ли не сразу после прихода. Открыла дверь и с удивлением уставилась на милиционера стоящего перед ней. – Вам кого? – спросила она.

– Суворовы здесь проживают? – спросил милиционер.

– Здесь, – начиная беспокоиться, ответила Арина.

– Суворов Александр Васильевич вам кем приходится?

– Муж, – ответила Арина, и предчувствие несчастья охватило её. – Да что случилось–то?

– Вам надо проехать со мной на опознание, – сказал сержант, как бы не замечая вопроса Арины.

– Куда поехать? На какое опознание? – прошептала вконец испуганная Арина.

– В морг. Мужчину сбила машина. При нём найден паспорт на имя Александра Васильевича Суворова. Вам надо поехать в морг и опознать его.

– Да что вы говорите такое? Сашу опознать? Да что же это я Сашу не узнаю, что ли? – с испугом и одновременно с надеждой глядя на сержанта, спрашивала Арина. – А почему в морг?

– Потому что он погиб, – опустив голову, сообщил ей милиционер.

– Вы шутите, да? – обратилась она к сержанту. Затем повернулась к Родьке:

– Дяденька шутит, сынок.

– Какие уж тут шутки, гражданка? – вздохнув, произнёс сержант. – В общем, я вас в машине подожду. Не задерживайтесь.

– Да. Конечно, – кивнула Арина, закрыла дверь и, прислонившись к стене, сползла вниз, сев на пол и уставившись в пустоту. Ничего не понявший Родька с испугом смотрел на мать. Слёзы невольно заполнили глаза малыша и он, чуть не плача, стал толкать мать в плечо:

– Ты чего, мам? Ты чего?

Арина, никак не отреагировав на слова сына, продолжала безжизненно смотреть в стену и, только когда Родька заплакал и принялся трясти мать, она очнулась, прижала сына к себе и зашептала:

– Ну что ты, сынок? Ну, зачем же так? Всё будет хорошо. Ну, успокойся, – уговаривала Арина малыша. Затем спохватилась:

– Что ж это мы с тобой, сынок? Нас ведь ждут, а мы расселись. Ну-ка, пошли быстренько, – сказала Арина и, утерев сыну слёзы, вышла вместе с ним из дома.

До морга доехали в молчании. Зайдя вместе с сержантом и каким-то гражданским мужчиной в морг, Арина оставила сына у охранника и последовала за ними в комнату, посередине которой стояла медицинская каталка с телом, накрытым простынёй.

– Подойдите сюда, гражданка Суворова, – попросил её гражданский. – Вы можете подтвердить, что это – Суворов Александр Васильевич? – Спросил он у Арины и приподнял простыню. Увидев родное, спокойное, с улыбкой на губах лицо мужа, Арина с надеждой в голосе обратилась к мужчине:

– А может он не умер?

– Да что же вы, в самом деле? – рассердился мужчина. – Думаете, мы живого от мёртвого не можем отличить?

– Да, конечно. Извините. Это я так, знаете ли… – испуганно отшатнулась Арина.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Ах, да. Конечно, это Суворов Александр Васильевич. Это Сашенька, – выдохнула Арина.

– В таком случае распишитесь здесь и здесь, – указал мужчина. – И можете быть свободны.

Арина расписалась и, ничего не сказав, вышла из комнаты. Взяв сына за руку, вместе с ним вышла из морга, и они побрели домой. Зайдя в квартиру, Арина раздела сына, прошла в кухню и села на стул. Да так и осталась сидеть, молча и безжизненно. Родька, чувствуя, что произошло что-то страшное и, не решаясь побеспокоить мать, открыл дверь и постучался к соседям. Открыла Варвара.

– Ты чего, Родька? – спросила она у мальчика.

– Мама…Там.. – со слезами в голосе пояснил Родька и махнул ручонкой в сторону квартиры. Варвара бросилась в квартиру.

Увидев сидящую в кухне подругу, полностью одетую и совершенно безжизненную, Варя не на шутку испугалась:

– Арина! Что случилось? – спросила она и, не дождавшись ответа, потрясла её за плечо. – Да не молчи ты! Ответить что ли не можешь?

– Саша, – отозвалась, наконец, Арина. – Саша в морге. Мы оттуда.

– Да что ты говоришь, Арина. В каком морге? – опешила Варя и уставилась на подругу. – Как? Почему?

– Пошла ты к чёрту! – с ненавистью в голосе оборвала её Арина.

Варя онемела. За всё их многолетнее знакомство это была первая грубость, которую Варя от неё услышала. И только теперь до неё дошло, что случилось несчастье. Несчастье огромное и непоправимое. Вдохнув полную грудь воздуха, Варвара во весь голос по-бабьи заголосила:

– Люди добрые! Да что же это делается? Да за что же горе такое на нашу голову? –завыла она и прижала к себе испуганного и плачущего Родьку. – Сиротинушка ты наш! – Продолжала голосить Варя. На шум прибежал Виктор:

– Вы что тут сдурели все?

– Саша умер, – только и смогла вымолвить жена и вновь стала причитать.

– Когда? Почему? – пытался дознаться у жены Виктор.

– Да не знаю я! – в сердцах ответила она.

– Арина! Что случилось? – обратился он к соседке.

– Уйдите вы все от меня! – ответила Арина и так посмотрела на Виктора, что он не решился повторить свой вопрос.

– Варвара! – обратился он к жене. – Забирай-ка Родьку к нам. Успокой, накорми и уложи спать. Ни к чему мальчишке всё это видеть. Пусть Арина одна побудет! – сказал Виктор и пошёл вслед за женой.

О том, что произошло, узнали только на утро. Подготовку к похоронам взял на себя Виктор. Соседи прекрасно знали могучего и безотказного добряка Суворова и помогали Виктору кто чем мог. Тем временем Арина так и сидела на кухне. И ни Варвара, ни Виктор, ни Родька не могли вывести её из оцепенения. Было такое впечатление, что на кухне находилось одно тело Арины, а душа её страдала отдельно, где-то в неведомом никому месте. Похороны были назначены через три дня после смерти. Виктор очень торопился побыстрее закончить со всем этим, так как серьёзно опасался, что Арина просто – напросто сойдёт с ума. К одиннадцати часам утра во дворе стал собираться народ. Виктор с соседями поехал на похоронном автобусе за телом. Во дворе выставили две табуретки, на которые и поставили открытый гроб для прощания с теми, кто не поедет на кладбище. Оркестр играл похоронный марш. Варвара вывела окаменевшую Арину и встала вместе с ней в изголовье гроба. Затем по указанию Виктора гроб накрыли крышкой и поставили его в автобус. На кладбище, где уже ожидал священник, приехали минут через сорок. Отпевание прошло в скорбном молчании. Последнее слово вслед за батюшкой произнёс и Виктор.

По обычаю с усопшим должны были проститься, прежде всего, близкие родственники, но Арина так и осталась безучастной ко всему происходящему и никакие попытки Вари не смогли заставить её очнуться. Всё это происходило в напряжённо гнетущей тишине под перешёптывание присутствующих. И вдруг в воздухе зародился какой-то внутриутробный щемящий звук. Все нервно закрутили головами, но природу этого звука так и не смогли обнаружить. Между тем звук усиливался с каждой секундой, врываясь в души присутствующих и раздирая их своим леденящим звериным холодом. Арина, стоявшая до этого неподвижно, начала раскачиваться из стороны в сторону. Затем, как бы очнувшись и осознав происходящее, она бросилась к людям, зарывающим гроб, растолкала их и, упав на землю, принялась голыми руками выгребать из могилы мёрзлые комья земли. Копившееся где-то внутри неё горе вырвалось, наконец, наружу. Слёзы потоком хлынули из её глаз и тоскливый безнадёжно отчаянный крик «Са-а-а-а-ша!» разнёсся над всей территорией кладбища. Варя бросилась к подруге, пытаясь поднять её с земли, но ничего не смогла сделать. Очнувшиеся от оцепенения люди пришли на помощь Варе, но и у них тоже ничего не получалось. Арина вырывалась из рук женщин и мужчин и вновь бросалась к могиле, пока, наконец, четверо мужчин не смогли оттащить её от могилы. «Зарывайте! – закричал Виктор и, взяв лопату, стал помогать работникам кладбища. Истерика Арины продолжалась до тех пор, пока её безумный взгляд не наткнулся на покинутого и забытого всеми сына. Малыш, широко открыв от страха глаза, стоял совершенно один. Дрожь сотрясала его маленькое тельце, и мокрое пятно расплывалось по его штанишкам. Взгляд Арины, до этого совершенно безумный, стал осмысленным. Она умолкла и перестала вырываться. Увидев, что она пришла в себя, мужчины отпустили её. Арина подошла к сыну, обняла его и зашептала:

– Всё будет хорошо, сынок. Всё у нас будет хорошо.

Так они и зажили вдвоём. Жили, конечно, трудно, так как зарплаты, которую Арина получала в школе, едва хватало, чтобы сводит концы с концами. Всю свою неистраченную любовь и нежность Арина обратила на сына. Родька, лишившись с малолетства отцовского присмотра, не разбаловался и рос всё таким же послушным и любознательным. Свой интерес к дереву не утратил и уже к десяти годам настолько преуспел в этом, что мог не только самостоятельно смастерить табуретку, но и стал вырезать из дерева фигурки животных, которые раздавал всем малышам в округе. Он был не по годам развит не только умственно, но и физически. В шестом классе записался в городскую секцию бокса и уже через год стал лучшим в своей весовой категории. Попав в городскую юниорскую сборную по боксу, втайне мечтал о звании чемпиона страны.

К шестнадцати годам, благодаря постоянным занятиям спортом, Родька превратился в настоящего мужчину и стал победителем республиканских соревнований по боксу в супертяжёлом весе среди мужчин. Несмотря на молодость, пользовался большим успехом у девушек значительно старше его по возрасту. Детская стеснительность уступала место уверенности в том, что так и должно быть, и последние три месяца он встречался со своей новой пассией Светланой, двадцатилетней белокурой красавицей. Посещение дискотек и баров являлись их основным времяпрепровождением, ибо ничего другого Светлана не признавала.

И в этот вечер договорились пойти в один из популярных баров, однако при встрече Светлана предложила пойти в гости к своим знакомым. Ехали через весь город в троллейбусе, и вышли на конечной остановке. Светлана повела Родьку за собой, свернув в один из тёмных переулков. Переулок не освещался, но она шла так уверенно, что было понятно – дорога ей хорошо знакома. Пройдя метров пятьдесят, остановились возле массивной железной двери. Светлана нажала на кнопку вызова домофона и, ответив на вопрос, вошла в открывшуюся автоматически дверь, потянув за собой Родиона. Абрис большого дома чётко выделялся на фоне звёздного неба. Поднявшись на крыльцо, Светлана открыла дверь, и они вошли внутрь. Светлых тонов прихожая сияла чистотой, хотя на дворе было дождливо и слякотно.

– Обувь снимать не надо, – сказала Светлана. – Вытри хорошенько ноги и всё, а пальто повесь сюда, – указала она на встроенный шкаф и добавила. – И за мной поухаживай, кавалер.

Из глубины дома доносилась приятная негромкая музыка.

– Пошли, – сказала она, когда разделись. Свернув за угол, прошли по коридору и только тогда Родька смог по-настоящему оценить размеры дома. Дойдя до конца коридора, Светлана вновь повернула и открыла дверь, ведущую на второй этаж. Поднявшись, постучала в дверь и, получив разрешение, вошла внутрь, увлекая Родьку за собой. Открывшаяся взору Родиона комната, представляла собой большой зал, покрытый толстым ковром. Вдоль стен стояло несколько диванов, на одном из которых сидели два молодых человека спортивного телосложения. В комнате царил полумрак. В дальнем углу находился столик, рядом с которым в удобных креслах сидели ещё двое более взрослых мужчин. Светлана подвела Родьку к этому столику:

– Здравствуйте, Игорь Николаевич, – сказала она. – Это мой друг Родион. Я вам рассказывала о нём.

– Здравствуйте, здравствуйте, – радушно ответил Игорь Николаевич, приятной интеллигентной наружности человек лет сорока.

– Рад познакомиться, Родион! – сказал он, однако руку по обычаю не подал. – Присаживайся, – указал на свободное кресло. – В ногах правды нет. А ты, Светик, оставь нас, пожалуйста. Мужские разговоры не для женского уха.

Светлана, не выразив неудовольствия, послушно вышла из комнаты.

– Ну, вот и хорошо, – произнёс Игорь Николаевич. – Кофе? – спросил он. – Или что-нибудь покрепче?

– Спасибо, Игорь Николаевич. Покрепче не употребляю.

Игорь Николаевич подал знак кому-то и тут же из-за спины Родиона вырос один из мужчин, сидевших у стены, с подносом в руках и поставил перед ним чашку кофе.

– С молоком? – спросил Игорь Николаевич.

– Да вы не беспокойтесь, я сам о себе позабочусь, – отозвался Родион.

– Молодец! Не люблю излишней скромности, – похвалил хозяин. – Пригласил я тебя вот по какому поводу, – продолжил он. – Я – бизнесмен. Бизнес крупный, поэтому у меня порой возникают проблемы. Чаще всего из-за того, что кто-то, не желая ударить палец о палец, хочет, тем не менее, жить безбедно. И жить он так хочет, естественно, за мой счёт. Поэтому я просто вынужден ограждать себя от подобных любителей лёгкой жизни. На государство надеяться сейчас, сам знаешь, себе дороже. Так что я беспокоюсь о своей безопасности сам. Именно поэтому я попросил Светлану пригласить тебя к себе. Человек ты хоть и молодой, но достаточно известный в городе и одно твоё имя может избавить меня от многих неприятностей. То есть, я хочу сказать, что предлагаю тебе работу в качестве моего секьюрити, то бишь моего личного телохранителя и для начала буду платить тебе пятьсот долларов в месяц. Что скажешь на это?

– Не знаю даже, Игорь Николаевич, – ответил Родион. – Предложение, конечно, заманчивое, но очень неожиданное. Я просто растерян и не знаю, что сказать. Да и преград столько, что это вряд ли осуществимо.

– Каких, например?

– Прежде всего, школа. У меня ведь выпускные экзамены.

– Это не проблема, – перебил Игорь Николаевич. – Предлагаю теперь же устроить тебя на второй курс строительного техникума.

– Интересно, конечно, но тоже надо обдумать, да и с мамой посоветоваться. Но и это не всё. Я ведь не хочу бросать бокс. Как с этим быть?

– С мамой, конечно, посоветуйся. А заниматься боксом тебе ни кто не возбраняет. Более того, я настаиваю на том, чтобы ты продолжил занятия, так как твоя хорошая физическая форма и есть залог моего здоровья. Ну, что скажешь?

– Не знаю, Игорь Николаевич. Пятьсот долларов для меня деньги большие, но вот так сразу я решить не могу. Мне надо подумать.

– Что ж, подумай. Я не против. Неделю тебе хватит?

– Вполне.

– Вот и прекрасно. Но у меня есть условие. Предполагая, что ты всё-таки согласишься, я настаиваю, чтобы ты эту неделю провёл у меня дома. Пообвыкнешь к дому, с людьми познакомишься, да и здесь всё-таки намного лучше, чем болтаться по барам.

– А мама?

– С ней вопросов не будет. Скажем ей, что тебя срочно вызвали на соревнования. Согласен?

– Согласен, Игорь Николаевич.

– Ну, вот и лады, – подвёл итог хозяин и нажал кнопку, находившуюся под крышкой стола. Тут же вошла Светлана.

– Светик! – сказал Игорь Николаевич. – Можешь забирать своего богатыря. Отдыхайте, – улыбнулся он им и, когда они уже подходили к двери, попросил Светлану пригласить Владислава. Спустившись на первый этаж, Светлана и Родион прошли по коридору до двери, из-за которой доносилась музыка. Светлана открыла дверь, и они оказались в довольно просторной комнате. Несколько пар кружились в медленном танце. Светлана, оставив Родьку одного, прошла в открытый проём двери, из которой падал свет, освещавший комнату. Через минуту она вышла вместе с хорошо знакомым Родьке человеком. Именно у него и отобрал Родион звание чемпиона области. Увидев Бирюкова, Родька радостно приветствовал его:

– Здорово, Влад! – сказал он Бирюкову, протягивая ему для приветствия руку. – Вот уж не думал тебя здесь встретить.

– Что же тут удивительного? – спросил Владислав. – Лучшие люди должны быть вместе. Я давно работаю у Игоря Николаевича. Как видно мы стали коллегами?

– Да нет пока. – опроверг его Родька. – Я ещё не дал согласия. Неделя на раздумье. Слушай. – обратился он к Владу. – Мне говорили, что ты в охранниках у какого-то уголовного авторитета. Вроде бы Ферзя. Ты что же сменил работу?

– Ну что ты. Разве такую работу меняют? – улыбнулся Влад. Как работал, так и работаю.

– Значит, Игорь Николаевич и есть тот самый Ферзь? – удивлённо спросил Родька.

– А ты что же не знал? – в свою очередь удивился Влад.

– Нет. – Откровенно признался Родион.

– Ладно, Родя. Потом поговорим. Игорь Николаевич ждёт. Хорошо?

– Конечно. – задумчиво согласился Родион. А задуматься ему было над чем. Родька прекрасно знал, что основной статьёй дохода были не предприятия и магазины, а наркотики. Он уже не раз гонял парней, пытавшихся продавать наркотики в его школе, и вроде бы всех отвадил. Не с этим ли связано желание Ферзя пригласить его на работу?

Разговор, происходивший в это время этажом выше, полностью подтверждал его догадки:

– Ну что скажешь? – спросил Ферзь у Влада.

– Парень он крепкий, Игорь Николаевич, но торопиться я бы не стал. Помните, что он с Воробьём за ханку сделал?

– Как же не помнить? – согласился Ферзь. – Делай, что хочешь, но надо либо уговорить его принять моё предложение, либо любым способом убрать его из моего района. А лучше всего, посадить его на иглу. Убытки от его донкихотства буду компенсировать за твой счёт, – пригрозил Ферзь.

– Я постараюсь, Игорь Николаевич.

– Не стараться надо, Влад, а сделать. Понятно?

– Понятно.

– Вот так–то лучше.

Получив задание Ферзя, Влад спустился вниз. Решил не откладывать дела в долгий ящик и сегодня же выяснить намерения Родьки. Подойдя к танцующим, позвал Родиона и Светлану в кухню. Прекрасно обставленная кухня поразила Родьку.

Он остановился и с любопытством разглядывал её.

– Ну что остановился? – спросил Влад. – Проходи, не стесняйся.

– Да я и не стесняюсь. – ответил Родион и прошёл в кухню.

– Что будем пить? – спросил он скорее у Родьки, нежели у Светланы, но та отозвалась первой:

– Мне мартини.

– А тебе? – спросил Влад у Родьки.

– Я не пью, ты же знаешь. – ответил Родион.

– Да брось ты, Род. Серьёзных соревнований, насколько мне известно, в ближайшие полгода не предвидится, так что нечего форму беречь. Или может мама не разрешает? – улыбнувшись, спросил Влад.

– А причём здесь мама? – невольно покраснев, спросил Родька. – Не хочу и всё.

– Ну, уж нет! – вступила в разговор Светлана. – Так дело не пойдёт. Мы напьёмся, а ты один будешь трезвый? Или присоединяйся, или пошли домой баиньки.

– Если честно признаться, я ещё ни разу в жизни не пил.

– О-о-о! – взревели в один голос Влад и Светлана. – Тем более стоит выпить. Надо же когда-то начинать.

Влад взял какую–то красочную бутылку и налил полную рюмку.

– Первую до дна! – сказал Влад, протягивая его Родьке. Родька под пристальными взглядами Влада и Светланы героически выпил всё содержимое.

– Молодец! – с уважением в голосе похвалил Влад. – Закусывай, давай.

Родька между тем никак не мог вдохнуть и по этой причине отвернулся от Влада. Движение вернуло ему возможность дышать, и вместе с первым вздохом он почувствовал, как жгучий радостный огонь стал разливаться по его телу.

– Не так уж и страшно, – резюмировал свой первый опыт Родька. – Даже приятно.

– А ты отказывался, – укорил его Влад. – Ладно, Светик. Пойди-ка, потанцуй пока одна, а мы тут с Родом поболтаем о том, о сём. Светлана беспрекословно подчинилась.

– Ну что скажешь? – спросил Влад.

– Ты о чём? – не понял Родька.

– Насчёт предложения Ферзя.

– Пока не знаю, но, откровенно говоря, не хочу участвовать в грязных делах.

– В каких именно?

– Хотя бы в торговле наркотиками.

– Неужели жалость пробрала?

– А хотя бы и жалость, тебе-то что?

– Я тебя просто не понимаю. А чем же наркотики хуже, допустим, водки? Или ты не знаешь, сколько людей она сгубила?

– Я не знаю, чем хуже, но хуже и всё тут.

– А я могу тебе объяснить, в чём здесь причина. Хуже тем, что контроль над реализацией наркотиков находится не в руках государства, а в руках отдельных лиц, которые, получая прибыль, не делятся ею с государством. Вот и вся причина, почему государство так рьяно борется с наркотиками.

– Я не об этом. Я хочу сказать, что мне жаль отдельно взятого человека, его родителей, его друзей.

– Странная, знаешь ли, логика. Кто насильно заставляет людей пить водку?

– Никто.

– А принимать наркотики?

– Тоже никто.

– Тогда в чём же логика? Если бы кого-то насильно заставляли принимать наркотики, я был бы полностью на твоей стороне.

Но ведь этого нет и в помине. Это личный выбор каждого. И ещё. Ты, когда выходишь на ринг, думаешь о родителях, друзьях, да и о самом противнике? Тебе жалко их?

– Это совсем не то.

– Как же не то? Одни сильные, а другие слабые. Одни работают, а другие ленятся. И никто, заметь, никто не запрещает им быть сильными. Никто не запрещает им работать в поте лица, но они этого не хотят. Понимаешь? Они просто этого не хотят. Они хотят вечного праздника, не ударяя палец о палец. И они получают то, что хотят. Они живут в своих заблуждениях и счастливы. Почему я или ты должны лишать их этого праздника?

– Не знаю, – в замешательстве ответил Родька. Он понимал, что что-то в рассуждениях Влада не так, но, что именно, не давал понять не только выпитый виски, но и недостаток аргументов.

–Это совсем не то, –повторил Родька.

– Ошибаешься, дружок. Когда мы своими кувалдами вышибаем сопернику мозги, мы преследуем одну цель – добиться победы. И нам совершенно наплевать на то, что ждёт соперника в случае поражения.

– Нет, Влад. Проблема совершенно в другом.

– Да как же в другом? Именно в этом и есть суть всей проблемы. Ты никак не хочешь признать тот факт, что человек человеку не друг, а враг, потому что тебя всю жизнь учили обратному. Однако жизнь показывает, что если ты будешь исходить из позиции добра, то тебя, в конечном счёте, и обманут, и предадут, и просто растопчут. Ради чего? Да ради того, чтобы съесть тот кусок мяса, который предназначался для тебя. Жизнь человека мало отличается от жизни животного. И где ты видел, чтобы среди животных хилый и слабый получал равную долю со всеми? Если ты умён и силён, то и получаешь все привилегии, какие сможешь взять. Если же ты слаб и труслив, то сиди и не рыпайся. Вот и весь закон жизни. Возражения есть?

– Конечно, есть. Прежде всего, человека невозможно сравнивать с животным.

– Это почему же?

– Потому что нашими поступками движут не желание есть, пить и ненавидеть себе подобных, а честь, любовь и совесть, которая, как известно, у животных отсутствует.

– Идеалист ты, Род. Ты в жизни часто сталкивался со всем, что ты сейчас перечислил? Я, например, нет. Всё это в книгах и в кино. А в жизни та же самая борьба за выживание. И всё о чём ты говорил, не правило, а исключение.

– А я и хочу быть этим исключением. Я не хочу быть таким как все. Я хочу быть самим собой. Поэтому, прежде чем принять или не принять предложение, я должен подумать.

– Ну, что ж, думай. Только смотри, не ошибись в выборе.

– Постараюсь. – кивнул Родион и вышел их кухни.

Вечер пролетел незаметно. Родька ещё не раз прикладывался к бутылке с виски, так что к полуночи Родька совершенно опьянел и утром ничегошеньки не помнил. Да и какие воспоминания могли прийти в голову, если кто-то совершенно безжалостно и методично, будто поленом, колотил по голове, а во рту расположился скотный двор?

– Родя! – донёсся до него из тумана голос. Голос знакомый, но Родька никак не мог вспомнить, кому он принадлежит. Повернуть голову и открыть глаза, было выше его сил. Он боялся пошевелиться, однако голос вновь позвал его. Родька с усилием открыл глаза.

– Ну и нализался ты вчера, парень, – укорила его Светлана. – Вставай. Похмеляться будем.

Одно упоминание о спиртном вызвало у Родьки приступ тошноты и его словно сдёрнуло с дивана и понесло в туалет. Упав на колени и обхватив руками унитаз, Родька бесконечно мучительно блевал, отдавая миру оставшуюся в нём отраву, и никак не мог остановиться, хотя желудок был совершенно пуст. Кое-как встав, Родька открыл кран и подставил голову под струю холодной воды. Это немного облегчило его состояние. Выйдя из туалета, Родька кое-как доплёлся до дивана и рухнул на него.

– Ну, ты даёшь, Род, – усмехаясь, воскликнул вошедший Влад. – Разве можно столько пить? Тем более в первый раз.

– Помру сейчас, – прохрипел Родька.

– Не помрёшь, – улыбнулся Влад. – У нас есть лекарства от разных болезней, а от этой, тем более.

– Я больше пить не буду, – испуганно запротестовал Родька.

– Пить и не надо. Я тебе в вену введу антиалкогольную сыворотку, и через пятнадцать минут забудешь, что вчера вообще выпивал. Медицина! Заграничное средство. Наши до этого ещё не додумались. Наверное, жизнь без похмелья, это как-то не по-русски, – пошутил Влад.

Влад не соврал. Через пятнадцать минут от похмелья не осталось и следа. Родька почувствовал необычайный прилив сил, а головная боль и тошнота исчезли будто бы по мановению волшебной палочки. Вместе с нормальным состоянием вернулась и память. Беспокоила мысль о том, что не ночевал дома и не предупредил мать, и он заторопился домой. Его никто не удерживал. Если бы не утренняя головная боль, то всё остальное пришлось Родьке по душе, хотя он не очень понимал, по какой причине. Проводив Родиона, Влад поднялся на второй этаж.

– Доброе утро, Игорь Николаевич, – приветствовал он шефа.

– Доброе утро, Влад. Как наши успехи?

– Работать он наверняка не будет. Я его вчера хорошенько напоил, так он мне в порыве откровенности это и высказал, да и меня заодно уговаривал бросить вас.

– Что дальше?

– Я его на иглу посажу, Игорь Николаевич. Да, в принципе, уже посадил. Только что дозу ему вкатил.

– Ханки?

– Нет, зачем же. С ханкой возни много, да и привыкает человек не за один раз. Я его от похмелья привентином вылечил. И дёшево, и сердито. Вечером уже ломки начнутся.

– Жаль, конечно, парня, – вздохнул Ферзь. – Мог бы пригодиться, но время не терпит. Пусть так и будет. Сколько тебе времени надо, чтобы сломать его?

– Не больше месяца.

– Договорились. Пока он здесь наслаждается, надо запускать наших ребят в этот район. Пусть налаживают сбыт. Всё понятно?

– Да, Игорь Николаевич, – кивнул Влад.

Месяц пролетел незаметно. Вечером алкоголь и танцы до упаду, а утром похмелье и спасительный укол. Арина, удивлённая ежедневным отсутствием сына, беспокоилась и попыталась выяснить причину, однако Родька шутил и ничего ей не рассказывал. Предположив, что это первая любовь, Арина не решилась вмешиваться в жизнь сына. Прошёл месяц, и Ферзь вновь пригласил Родиона к себе.

– Здравствуй, Родион, – приветствовал он парня. – Прошёл уже месяц с нашего разговора. Пора бы тебе определиться. Жду твоего решения.

– Простите, Игорь Николаевич, но я не могу принять вашего приглашения, –ответил Родион.

– Можно узнать почему?

– Мне не нравится ваш бизнес.

– Смело. Не очень лестно, конечно, но благодарю за откровенность. Это дорогого стоит. Ну, что ж, насильно мил не будешь, но в таком случае за тобой должок. – сказал Ферзь.

– Какой должок? – удивился Родька.

– Как это какой? Все блага в этом доме бесплатны только для тех, кто у меня работает. Остальных же это не касается. Заниматься благотворительностью в наше время накладно, знаешь ли. Отказавшись от работы, ты сам причислил себя к разряду последних, поэтому тебе придётся вернуть мне все потраченные на тебя деньги.

– И сколько? – спросил испуганно Родька.

– Точно сказать не могу. Спроси у Влада. Но долг ты должен вернуть в течение пяти дней. И прошу тебя не шутить со мной. Если ты хоть что-нибудь знаешь обо мне, а ты наверняка знаешь, то для тебя не будет новостью тот факт, что я таких шуток не понимаю и не прощаю.

–Я и не собираюсь шутить, – угрюмо сказал Родька.

– Вот и молодец, – похвалил его Ферзь. – И не воспринимай это как трагедию. Подумаешь. Я предложил тебе работу, ты отказался, только и всего. Бизнес. Такое случается сплошь и рядом. Так что возвращай долг, и мы останемся хорошими друзьями. Договорились?

– Да, – кивнул Родька.

– Ну и прекрасно. И можешь сегодня отдохнуть у меня в качестве гостя, – сказал Ферзь. – Я скажу Владу, чтобы сегодняшний день он в счёт не включал.

Родька встал и, попрощавшись, спустился вниз.

– Ну, что? – спросила Светлана.

– А ничего, – сердито ответил Родион. – Отказался я.

– И что же дальше?

– Откуда я знаю? Выпьем, что ли? Последний день за счёт заведения, – угрюмо пошутил он.

– С безмозглыми сопляками пить не хочу. Накачивайся сам, – взорвалась Светлана.

– Ну и накачаюсь.

– Давай, давай! Авось придумаешь, где деньги искать будешь.

– А сколько я ему кстати должен? Ферзь сказал, чтобы я у Влада узнал, – спросил Родька, наливая себе полный стакан виски.

Светлана ничего не ответила и вышла из кухни. Через несколько минут она вернулась с Владом.

– Ну, что ж ты так, Род? – укоризненно спросил его Влад. – Так всё было хорошо и на тебе.

– Да брось ты мне морали читать. Сам разберусь, что хорошо, а что плохо. Лучше скажи, сколько я должен.

– Пустяки, в общем-то. Пять штук, – ответил Влад.

– Пять штук? – испуганно переспросил Родька? – Где же я пять тысяч рублей найду? – стал вслух рассуждать Родька, – треть маминой зарплаты.

– Рублей? Ты что парень? В бизнесе рублями не оперируют. Пять тысяч баксов, –огорошил его Влад.

– Баксов? Да за что же так много?

– Много? Одна бутылка «Белой лошади» стоит столько же, сколько твоя мать зарабатывает за месяц. Сейчас ты, например, пропил половину её зарплаты.

– Сегодня не считается, – испугался Родька.

– Я к примеру говорю. А лекарство от похмелья? А еда? А разные «сникерс–памперсы»? Это что, тоже ничего не стоит? А где ты деньги возьмёшь, меня это не волнует. Сам сделал выбор, – сказал Влад.

– Да! – вздохнул Родька. Алкоголь уже затуманивал разум, и проблема не казалась такой уж неразрешимой. Однако оставаться в этом доме Родька не захотел, понимая, что гость он уже здесь нежеланный, поэтому, выпив напоследок, уехал домой. Арина, обрадованная ранним приходом сына, засуетилась на кухне. Хмель выветрился из Родькиной головы, но похмелье было очень сильным, и ужинать он отказался. Ему казалось, что он простудился. Болела не только голова, но и ломило суставы. Родька улёгся на кровать и попытался заснуть, но мысли, одна мрачней другой, не покидали его. После полуночи Родиону стало совсем плохо. Нестерпимо ломило суставы. Против его воли из глаз текли слёзы, и изо рта вытекала слюна, которую он не успевал заглатывать. Не выдержав боли, застонал. Арина, услышав скорее сердцем этот стон, зашла в комнату сына. Вид его испугал Арину. Покрасневшие набухшие веки почти полностью закрывали глаза. Изо рта вытекала и капала на подушку тягучая неестественного цвета слюна. Родька, поджав ноги к груди, тихонько поскуливал и раскачивался как на качелях. Ни включённого света, ни прихода матери он, казалось, не заметил.

– Родя! – воскликнула перепуганная Арина. – Сынок! Что с тобой?

Родион очнулся от забытья и мутными глазами посмотрел на мать:

– Приболел я что-то мама, – прохрипел он.

– Сейчас, сынок. Сейчас вызовем скорую помощь, – сказала она и бросилась к телефону. Через полчаса приехала скорая помощь. Пожилой, давний знакомый Арины врач, раздев Родьку, осмотрел его и попросил Арину оставить их на минутку.

О чём–то поговорив с Родионом, он сделал укол и позвал Арину. Несколько минут спустя Родька успокоился. Исчезли слёзы и слюна. Лицо приняло нормальный вид. Выйдя из комнаты Родиона, врач попросил Арину пройти с ним на кухню.

– И давно это он? – спросил врач.

– Заболел? – не поняла Арина. – Да нет. Сегодня вечером.

– Так вы ничего не знаете?

– Что я должна знать?

– Что ваш сын – наркоман.

– Да вы что? – ужаснулась Арина. – Что вы такое говорите?

– Да, да. Наркоман, – подтвердил врач. – Я ему сделал укол морфия, хотя и не имел право это делать, но иначе помочь ему сейчас невозможно и интоксикация наркотиками такова, что не исключаю и летальный исход. Вы немедленно должны обратиться к наркологу, если не хотите потерять сына. Вы меня понимаете?

– Конечно, Михаил Петрович. Я обязательно сделаю всё, как вы сказали. Обязательно, – повторила Арина.

Закрыв за доктором дверь, прошла в комнату сына и, увидев его радостные глаза, заплакала.

– Что с тобой, мама? – удивлённо спросил Родька. – Мне уже хорошо.

– Я знаю, сынок, – ответила Арина. – Тебе хорошо потому, что доктор сделал тебе укол морфия.

– Ну и что? – удивился Родька.

– Ничего, если не считать того, что ты – наркоман.

– Наркоман? – удивился Родька.

– Да. Наркоман, – подтвердила мать.

– Этого быть не может, мама.

– Ну-ка, сынок, давай рассказывай всё как есть. Мы с тобой одни на этом свете, ты и я, поэтому очень прошу тебя ничего от меня не скрывать, – сказала Арина и присела к Родиону на кровать.

Родион, не знавший, как решить проблему с долгом, был даже обрадован такой возможности и обо всём рассказал матери.

Арина, подумав некоторое время, решилась:

– Ты знаешь, Родя. Деньги и все материальные ценности ничто по сравнению с нашими поступками. Деньги приходят и уходят, а дела остаются. Эти дела и составляют суть нашей жизни. Поэтому решим так. У нас есть сервиз Фаберже и этюд Айвазовского, которые хранятся вместе с моим любимым сундуком с незапамятных времён. Не знаю, как они попали к нам. Мне передала их перед смертью бабушка. Она, кстати говоря, тоже была учительницей русской словесности. Продадим что-нибудь. Тем более сервизом давно интересовался один папин знакомый. Так что с деньгами вопрос решим. А вот с наркотиками придётся обратиться к помощи врачей.

– Да зачем, мама? – удивлённо спросил Родька. – Я ведь просто не знал, что мне вводят наркотик. Неужели ты думаешь, что у меня не хватит силы воли, чтобы отказаться от этой дряни?

– Не знаю, сынок, не знаю, – неуверенно покачала головой Арина.

– Не сомневайся, мама. Ты же знаешь, что, если я захочу что-нибудь, то обязательно сделаю, – убеждал Родька.

– Хорошо, сынок. Но прошу тебя в таком случае пообещать мне, что, если у тебя вдруг не хватит сил, чтобы отказаться от этого, ты обязательно скажешь мне, и мы обратимся к врачу. Договорились?

– Конечно, мама. Я же не враг самому себе.

– Ну, вот и ладно. Спокойной ночи, сынок. Завтра я приглашу папиного знакомого, так что, думаю, к вечеру ты с долгами рассчитаешься.

– Спокойной ночи, мама. Ты у меня самая хорошая на свете, – благодарно произнёс Родион.

– Спи, сынок, – улыбнулась Арина.

Проснувшись утром, Родька ощутил лёгкую ломоту в суставах, но решил не обращать на неё внимания. Сделав зарядку, умывшись и позавтракав, он почувствовал себя немного лучше. Покупатель пришёл около одиннадцати часов. Зная о согласии Арины продать сервиз, принёс деньги с собой. Часть денег Арина отдала Родиону, а часть спрятала на «чёрный день». Хотела отнести деньги сама, но Родька категорически воспротивился. В школу он по обоюдному согласию не пошёл. Оставив сыну деньги, Арина ушла на работу. Ближе к обеду Родька почувствовал, как усиливается боль в суставах. Не в силах находиться дома, ожидая назначенного часа, Родька взял деньги и решил дойти до дома Ферзя пешком, предполагая, что прогулка по свежему воздуху взбодрит его, однако его ожидания не оправдались. Подходя к дому Ферзя, уже еле сдерживал себя. Дверь открыл Влад. Не поздоровавшись и не раздеваясь, Родька поднялся на второй этаж к Ферзю и молча протянул ему деньги. Пересчитав доллары, Ферзь удовлетворительно кивнул:

– Молодец. Честно говоря, не ожидал, – похвалил он. – Но здороваться всё-таки нужно в любом случае. Ты как считаешь?

– Извините, – сказал Родька. – Чувствую себя паршиво.

– Заболел что ли? – спросил Ферзь.

– Ломает всего, – ответил Родион. – Простыл, наверное.

– Ну, это не беда. Знаем мы эту простуду. Если пожелаешь, немедленно вылечим, – сказал Ферзь.

– У меня денег нет, – угрюмо отказался Родька. Его решимость никогда больше не принимать наркотики куда-то мгновенно улетучилась.

– А мы тебе в долг поверим. Неужели мы в долг не поверим честному человеку? Как думаешь, Влад? – спросил он у стоящего рядом телохранителя.

– Конечно, поверим. Если сейчас не обманул, то и дальше не обманет, – откликнулся Влад.

– Если хочешь, ступай с Владом и лечись, – закончил беседу Ферзь.

Родька обречённо кивнул головой и пошёл вслед за Владом. Через пять минут мир снова расцвёл всеми красками радуги. Выходя из дома, столкнулся с Ферзём.

– Ты ещё здесь? – спросил Ферзь. – Вот и хорошо. Слышал, у вас есть акварель Айвазовского. Не собираетесь продавать?

– Светка доложила?

– А что в этом запретного? Ну, так что?

– А зачем?

– Как зачем? Чтобы деньги были. Если соберётесь, то я с удовольствием куплю.

– Да нет. Нам вроде бы и так хватает.

– Я на всякий случай тебе говорю. Задумаете продавать, давайте ко мне. Договорились?

– Хорошо, – согласился Родька и, забыв попрощаться, вышел на улицу.

Дома, приготовив ужин, его с нетерпением ожидала мать. Раздевшись, поцеловал её в щёку и улыбнулся.

– Ну, как? – спросила Арина.

– Всё в порядке. Будь спок, мамуля, – радостно сказал он. – Давай ужинать. Голодный как волк.

– Давай, сынок, – успокоено ответила Арина. – Я сегодня твою любимую картошку с мясом потушила.

– О-О-О! – заорал довольный Родька. – Ты просто золото, мамуля! – закончил он и поцеловал мать.

– Садись за стол, золото, – отмахнулась Арина и стала накладывать еду. Так в шутках и смехе и прошёл этот вечер. Посмотрев до полуночи телевизор, Родька улёгся спать. Пульсирующая резкая боль разбудила его уже под утро. Не понимая поначалу причину боли, подумал, что это ему снится, но новый, ещё более сильный приступ боли, вернул к реальности. «Опять!» – с ужасом подумал Родька. Еле дотерпев до восьми утра, Родька поднялся и попытался сделать зарядку, однако суставы болели так, что он тут же отказался от этой попытки. Принял душ, и это немного притупило боль. Арина уже завтракала, так как сегодня у неё с утра были уроки. Родион был очень рад этому, ибо не хотел показать перед матерью свою слабость. Еле дождавшись её ухода, Родька бросился искать деньги. Он перерыл весь дом, но денег не нашёл. Ярость от неудачи и ещё более усиливающаяся боль захлестнули его, когда вдруг мелькнула спасительная мысль: «Айвазовский». Родька прекрасно знал, что в соседнем подъезде живёт парень, который работает на Ферзя и торгует наркотиками, поэтому, сняв со стены акварель, пошёл к Воробью. Воробей оказался дома. Знали они друг друга с детства, но никогда не дружили. Может от того, что Воробей был старше на три года, а может и от того, что интересы у них были разные. Но знали они друг друга прекрасно. Их последняя встреча закончилась тем, что под обоими глазами у Воробья появились два иссиня чёрных фингала. Таким образом, Родька отучал Воробья торговать наркотиками в школьном дворе.

– Чего тебе? – испуганно спросил Воробей, не забывший последнюю встречу.

– Я к тебе, Воробей, – извиняющимся тоном сказал Родька. – Ферзь просил меня.

– Проходи, – приободрился Воробей. – Чего мы здесь разговариваем? Родители в деревне. Я один дома.

Родька прошёл в коридор.

– Так что ты о Ферзе говорил? – спросил Воробей. Родька вытащил картину и, передав её Воробью, пояснил:

– Ферзь сказал, что хочет купить эту картину. Ты не мог бы отнести ему?

– А сам чего не отнесёшь?

– Ломки у меня.

– На иглу посадили?

– Тебе какая разница?

– Какая разница?

– Так ты пойдёшь или нет?

– Пять процентов от сделки.

– Что за пять процентов?

– Допустим, продам за сто, значит пять рублей моих. Согласен?

– Хорошо, – Родька был уже согласен на всё, лишь бы унять эту пульсирующую боль.

– А за сколько?

– Даже не знаю, но она очень дорогая. Только у меня к тебе условие.

– Какое?

– Ломки у меня. Сам видишь. Поправиться бы надо.

– Нет проблем.

– И побыстрее. На такси лучше. Из тех денег, что Ферзь тебе даст и рассчитаешься. Идёт?

– Ещё как идёт. Не идёт, а едет. Ты давай-ка в таком случае раздевайся, проходи и подожди меня здесь. Телевизор пока посмотри, а я мигом, – сказал Воробей, одевая куртку.

Вернулся Воробей примерно через час. Количество денег, которые он принёс, приятно удивило Родьку, но ещё больше обрадовал наркотик.

– Сделай укол, – попросил он Воробья.

– Давай, – согласился Воробей и очень профессионально выполнил просьбу Родьки. Через некоторое время Родька почувствовал, как уходит боль, и умиротворение приятной истомой стало разливаться по телу.

– Можно я прилягу на минуту?

– Ложись на диван, – сказал Воробей.

Родька прилёг и провалился в приятное забытьё.

Открыв глаза, он не узнал своей комнаты, обеспокоено сел и стал оглядываться. Затем вспомнил, что заснул у Воробья. В комнате было темно. Включив свет, увидел разбитый телевизор «Сони» и очень удивился, так как помнил, что смотрел его перед тем, как уснул. Из раздумий вывел звук открывающейся двери.

– Очнулся? – спросил вошедший Воробей.

– Что с тобой? – увидев синяк под правым глазом, спросил Родька.

– Да со мной-то пустяки, – сказал Воробей. – Ты бы на свою мамашу посмотрел. Вот это картина так картина. Она уже пятый день из дома не выходит.

– А что с ней?

– Не помнишь, что ли?

– Нет, – испуганно сказал Родька.

– Не помнишь, как выкидывал её отсюда? Я ещё, дурачок, вмешался. Вот и получил. Но зачем ты телевизор пнул, я так и не понял. У тебя видно совсем крышняк поехал.

– Телевизор? Я? – ещё больше испугавшись, спросил Родька.

– А кто же ещё? Я что ли пнул по своему новому телевизору? – зло спросил Воробей. – Зря ты на винт присел. Слышал я, что от него крышу сносит, но, чтобы так… – недоумённо сказал Воробей и покачал головой.

– Воробей. А давно я у тебя?

– Вторую неделю.

– А с деньгами что?

– С какими деньгами?

– С моими. За Айвазовского.

– А ничего. Если вычесть стоимость телевизора, то на пару доз осталось.

– Ну и ладно. Есть у тебя что-нибудь?

– Есть, конечно, но завтра мои родители приезжают, так что придётся тебе возвращаться домой.

– Да вернусь, конечно. Куда я денусь? Ты лучше подлечи меня и с собой дозу дай. А с матерью я как-нибудь улажу. Договорились?

– А мне-то что. Я – всегда, пожалуйста. Чего только для хорошего человека не сделаешь? – Воробей прошёл на кухню и, несколько минут спустя, вернулся со шприцем в руках. Сделав укол, Воробей пошёл обратно в кухню и вернулся оттуда со шприцем наполненным зельем.

– А сколько сейчас времени? – спросил Родька.

– Шестой час.

– Утра или вечера?

– Вечера.

– А почему так темно?

– Зима на дворе. Забыл что ли?

– А-а, – понятливо протянул Родька.

– Ладно, Род. Подлечился и давай-ка иди домой. Мне ещё порядок навести надо. Утром родаки приезжают.

– Да, конечно, – согласился Родька, оделся и вышел на улицу. Неприятно удивился холодному ветру, но, вспомнив, что уже декабрь, застегнул куртку и направился к своему подъезду. Подняв глаза, увидел свет в окне матери. Засосало под ложечкой. Потоптался на месте, прошёлся вдоль дома и, наконец, решившись, отправился домой. Вызвав лифт, нажал на кнопку номер пять и прислонился к стенке. Подойдя к двери, приложил к ней ухо и прислушался. Ничего не услышав, вставил ключ и открыл дверь. В квартире стояла гробовая тишина, и только тиканье старинных настенных часов нарушало её. Хотел как можно тише закрыть дверь, но английский замок предательским выстрелом нарушил его планы. Включившийся свет ослепил. Он невольно зажмурил глаза и, когда открыл их, не поверил тому, что увидел.

Перед ним стояла совершенно седая мать. Лицо её представляло собой какую-то нелепую маску, раскрашенную в синие, зелёные и желтые цвета. И лишь глаза остались теми же, глазами матери.

– Пришёл? – спросила Арина.

– Да, – ответил Родька.

– Не спеши раздеваться. Если ты сейчас не дашь мне слово, что завтра мы пойдём к врачу, то можешь уходить, – твёрдо сказала Арина. Родион молчал.

– Ну, что же ты молчишь?

– Я знаю мама, что очень виноват перед тобой, – сказал, наконец, Родька. – Я знаю, что никогда не смогу простить себе того, что натворил. Я не знаю, как вымолить у тебя прощения, но я обязательно пойду завтра к врачу, – закончил он и детские слёзы полились из его глаз. Арина подошла к сыну и, обняв, принялась успокаивать, от чего тот заплакал ещё горше.

Мир в семье был восстановлен, и остаток вечера они провели как когда-то раньше, в какие-то стародавние времена. Спать легли как обычно около полуночи. К этому времени у Родьки опять началась ломка, но он думал, что сможет дотерпеть до утра. Надежды не оправдались, и боль усиливалась с каждой минутой, а долгожданный сон так и не приходил. Боль нарастала и усиливалась. «Шприц», – мелькнула спасительная мысль. Вспомнил, что во внутреннем кармане куртки есть ещё одна спасительная доза. «Всего одна. А завтра пойду к врачу. Обязательно», – оправдывал себя Родька, вставая с постели. Нащупав шприц, вошёл в туалет, не закрыв за собою дверь. Боль становилась нестерпимой и Родька, спеша и суетясь, кое-как перетянул себе руку поясом от материнского халата. На внутреннем изгибе руки не было, казалось, ни одного места, где на венах не чернели бы точки запёкшейся крови от сделанных ранее уколов. Обнаружив, наконец, не израненный участок вены, попытался вогнать иглу, но руки тряслись, и у него ничего не получалось.

– Родион! – как гром среди ясного неба раздался голос матери.

Родька вздрогнул от испуга и шприц, выскользнув из рук, упал на кафельный пол. Видя, как спасительная жидкость разливается по полу, Родька пришёл в ярость, которая вместе с нестерпимой болью заполнила всё его сознание:

– Ты! – заорал он. – Старая сука! Ты меня что… убить что ли хочешь? Ты смерти моей хочешь? – опять прокричал он, и слёзы ярости и бессилия потекли из его глаз.

– Я сейчас вызову скорую, – сказала Арина.

– Не смей! – взвизгнул Родька. – Я тебе говорю, не смей!

– Но тебе ведь плохо, – уговаривала мать.

– Уйди! Ты…! Уйди от меня и не смей никуда звонить! Я тебе запрещаю! – вновь завопил он.

– Ну, что ж, – согласилась Арина. – Пусть будет по-твоему. Но, если ты и утром запретишь мне вызвать врача, то тебе придётся покинуть этот дом, – тихо сказала и ушла.

Родька, через силу собрав и выкинув осколки, пошёл к себе в комнату. Улёгся на кровать и, поджав к подбородку колени, стал раскачиваться. Ему казалось, что это немного успокаивает боль, но это было не так. «Деньги», – стучала в голове мысль. – «Деньги и к Воробью. Только бы достать деньги». Он вдруг вспомнил, что у матери что-то осталось от продажи сервиза. Совершенно забыл, что искал их и не нашёл. Сейчас эта мысль сверлила мозг: «У неё есть деньги, но она мне ничего не даст. Надо заставить её. Любой ценой», – уже не сверлила, а колотилась в голове навязчивая идея. Раскачиваясь на кровати и поскуливая, обратил внимание на что-то блестящее под кроватью. Наклонился, и хотел убрать этот предмет. Рука коснулась холодного метала, и Родька угадал, что это был острейший столярный топорик отца. Взял и вытащил его из-под кровати. Держа в руках топор, на мгновенье замер, но тут же всепобеждающая мысль: «Деньги! Любой ценой!» поглотила всё его существо. Он поднялся и пошёл в комнату матери. В комнате горела настольная лампа. Мать сидела в кресле спиной к Родиону и что-то читала. Родион подошёл к креслу и остановился. Его рука стала непроизвольно подниматься, а взгляд впился в морщинистую истончённую жизнью шею. Арина, почувствовав чьё-то присутствие, зашевелилась, и это шевеление привело в ужас. Он занёс до отказа топор и, что есть силы, ударил по тонкой материнской шее. Сила удара была такова, что топор прошёл сквозь шею, как сквозь масло. Инерция толкнула Родиона вперёд, и он лицом навалился на обрубок шеи, из которого фонтанировала кровь.

Родька закричал нечеловеческим голосом и, потеряв сознание, свалился на ковёр. Очнувшись, увидел напротив улыбающееся лицо матери. Улыбнулся в ответ и хотел погладить мать, но рука, не встретив тела, упала на ковёр во что-то липкое. Не поверив себе, опустил взгляд туда, где должно было быть тело матери, и только тут осознал, что там ничего не было. Только тут до него дошло, что смотрит на него с улыбкой отрубленная голова матери. Сознание вновь померкло, и он провалился в спасительное забытьё. Перед рассветом очнулся. На душе было так легко и радостно, что он запел. Увидев улыбку матери, улыбнулся в ответ, пожелал доброго утра и поцеловал ледяной лоб. Затем поднялся, приговаривая:

– Пара вставать, мамуля. Пора просыпаться, – говорил он голове. – Сейчас мы с тобой умоемся, и будем пить чай. Он отнёс улыбающуюся голову в ванную комнату и старательно вымыл лицо. Тщательно умылся, и поставил на огонь чайник. Налив чай, попытался поставить голову так, чтобы она стояла, но ничего не получалось, так как срез шеи был косой. Устав от безуспешных попыток, Родька сказал, что мама непослушная и что тогда они пойдут гулять на улицу. Надел зимнее пальто и ботинки и одел на голову матери её песцовую шапку. Взяв в руки голову, вышел на балкон. Краешек солнца показался из-за горизонта.

– Мы сейчас полетаем, мама. Ты ведь всегда хотела научиться летать. Вот мы и полетаем.

Родька забрался на балконные перила, бросил взгляд на восходящее солнце и сделал шаг в пустоту. Один только шаг между жизнью и смертью. Один только шаг в вечность.

Их так и нашли. Родька лежал на асфальте, прижимая к себе голову матери. Мать и сын улыбались друг другу.

А вокруг продолжалась жизнь.

«Но сребролюбец гораздо хуже и такого чудовища. Он нападает на всех, всё поглощает подобно аду, всюду ходит, как общий враг рода человеческого. Ему хочется, чтобы не было ни одного человека, чтобы ему одному обладать всем. Мало того, он и на этом не останавливается. Но когда истребит всех, по своему желанию, тогда желает истребить самое существо земли и увидеть на месте её золото; и не землю только, но и горы, и леса, и источники – словом всё, видимое. А чтобы вам знать, что мы ещё не вполне изобразили его неистовство, – представьте, что никто не будет обвинять и устрашать его, уничтожьте, по крайне мере, на словах, страх со стороны законов, – и вы увидите, как он, схватив меч, истребляет всех, не щадя никого, ни друга, ни родственника, ни брата, ни самого родителя. Вернее же, не нужно делать никакого и предположения, а спросим его самого: не строит ли он всегда таковые мечты в своём воображении и не нападает ли на всех, умерщвляя мысленно и друзей, и родственников, и самих родителей? Но даже нет нужды и спрашивать его; всем известно, что одержимые недугом корыстолюбия тяготятся старостью отца, а приятное и вожделенное для всех чадородие почитают тяжким и несносным. Многие из-за этого находят удовольствие в бесчадии, делают естество своё бесплодным, не только умерщвляя родившихся детей, но и не давая им зародиться.» (Иоанн Златоуст. Толкование на Евангелие от Матфея. Беседа XXVIII. Стр.487 Конец IV века н.э.) Я привёл эту цитату с той целью, чтобы читатель смог сопоставить слова, написанные более 17 веков назад с тем, что происходит сейчас. Повсеместная коррупция во всём мире дело совершенно естественное. Равнодушие и даже ненависть к людям вообще, пренебрежение к законам нравственным и государственным – естественное состояние таких людей. Воспевание свободы, которой не существует ни в физическом, ни в духовном мире, как главной ценности человека, на самом деле является воспеванием безнаказанности. Сейчас же все требуют свободы. И требуют именно те, которые цель своей жизни видят в личном обогащении, обогащении любым возможным способом, и безнаказанности. Я повторюсь, любым. И невдомёк этим ослепшим приверженцам свободы, демократии, (которая по сути своей может привести только к хаосу) и свободного рынка, главным принципом которого является конкуренция, что в конечном результате этой конкуренции, должен победить кто-то ОДИН. Не только в нашей стране, но и во всем мире. Им даже и в голову не приходит мысль о том, что деньги не приносят счастья. Погоня за ними бесконечна. Так же бесконечна, как и бессмысленна. Знают ли они ответ на простой вопрос: «А что же в итоге?» А я знаю. В итоге – страдания сотен, тысяч, миллионов и миллионов людей по всей планете. Следовательно, открытая или завуалированная цель жизни таких людей – зло, ибо отрицание того, что деньги – главное зло нашей жизни, бессмысленно. И если люди не поймут, что деньги являются Злом не сами по себе, а по нашему произволению, если они не поймут, что деньги должны быть просто средством обмена, но никоим образом не целью жизни, то нас ждёт та же участь, что и участь Арины Родионовны. Деньги руками и наших недругов, и наших внутренних апологетов западного образа жизни, демократии и свободы, и при нашем попустительстве уничтожат не только нашу Родину Мать, но и саму ЖИЗНЬ. И если мы не ответим на главные вопросы: Кто мы? Что для нас является главным в этой жизни и что мы должны сделать, чтобы этого достичь, то за нас это сделает кто-то другой. И не удивляйтесь, если вам это не очень понравится.

Всем вышесказанным я хочу обратить ваше внимание на то, что главными героями этой повести наряду с несчастными Родионом и Ариной Родионовной являются более несчастные Игорь Николаевич и его приверженцы.