Я выхожу из лифта. Навстречу – какая-то молодая и смазливая. У меня вдруг портится настроение. Тут же я соображаю, что выходила девица из другой квартиры, да и как это может быть, чтобы мужчина выпускал одну женщину за минуту до прихода другой… Нет, это невозможно, но часть той радости, какой я жила весь день, улетучивается.

Я подхожу к двери, протягиваю руку к звонку, нажимаю кнопку.

…Иногда мне внезапно, ни с того ни с сего, кажется, что я готова его возненавидеть. Потому что порой мне является подозрение, что не станет он меня любить так же сильно, как я, – никогда не станет.

Эти мысли приходят – и уходят. Потому что – отчего же ему не любить меня по-настоящему?.. Я молода, красива, имею успех у мужчин, многие из них готовы бросить жен, лишь бы я согласилась взять их в мужья. Я, красивая и молодая, я люблю его всей душой и всем телом. Каждой частицей тела и души. Я готова родить ему ребенка, если захочет – двух. Я готова сделать для него всё, что он пожелает. Ну, почти всё!

Как же он после этого может не любить меня – старый козел, чуть ли не в отцы мне, свихнувшийся на своей телекамере?..

Нет, этого не может быть. Надо только потерпеть. Он стал эгоистом, боится потерять свободу, комфорт, не может переступить через мужские предрассудки. Это пройдет. Я растоплю его сдержанность и холодок. Я затоплю его всего – собой, и когда-нибудь он скажет мне: «Я люблю тебя, дорогая, любимая моя Мариночка».

Он ведь так и не сказал ни разу, негодяй, что любит меня.

– Ну, договорились? – мэр смотрит на меня тем испытывающим коровьим взором, какой появляется у него, когда не уверен, удалось ли убедить меня.

Я морщу лоб, словно бы в сомнении, – мучаю его, чтоб не думал, что я всегда согласна, только пальцем помани. Я, конечно, человек мэра, пресс-секретарь, но при этом – профессиональный журналист, семейный человек, – яркая личность, в конце концов.

– Хорошо, договорились, – отвечаю и вижу, как просияло его лицо.

Я покидаю кабинет мэра с чувством если не глубокого, то довольно сильного удовлетворения. Ведь если разобраться – кто я? Молоденькая женщина, а от моего взгляда, решения, поворота брови, излома губ зависит настроение серьезных и чиновных мужчин. Не то чтобы я упивалась этим ощущением женской власти, но каждый раз, когда я чувствую эту свою силу, мне и не верится, и смешно, и хочется сказать кому-то: так-то вот, дружок!..

Я делаю шаг из кабинета, а мэр в вдогонку добавляет что-то несущественное. Это для приемной. Я снова улыбаюсь и отвечаю ему на глазах чиновника мэрии и Маринки-секретарши.

Всё. Дверь прикрыта, остается сказать что-нибудь приятельское Марине, чтоб поддержать наши теплые отношения. Она относится ко мне хорошо – искренне. Марина молода и надеется стать лучше, чем я. Она ещё не понимает, что лучшей женщиной, нежели я, ей не быть никогда. В этом нет ничего плохого или оскорбительного, просто это на роду написано. Наши тетки в мэрии это уже знают, а девчонки-мариночки – нет, им кажется, что у них всё впереди.

Маринка куда-то собралась, нервничает и зло смотрит на несчастного экономиста, который ждет мэра и напуган собственной храбростью.

Я шепчу Маринке, что она хорошо выглядит, про пятничную словоохотливость мэра. И ещё – что не удалось заглянуть в портфель шефа. Это, как говаривают нынешние молодые, наш с Маринкой прикол. Мэр всё время таскает за собой портфель – словно президент ядерный чемоданчик. Дело в том, что ни я, ни Маринка – всё-таки мэрский секретарь-референт – ни разу не видели содержимого портфеля. Не удалось даже застать, чтоб мэр этот портфель открывал. Нас эта проблема очень занимает, но пока мы секрета не раскрыли.

Я покидаю приемную, ещё через пять минут – мэрию.

Я иду по улице, помахиваю сумочкой, гляжу прямо перед собой. На меня оглядываются, пристально смотрят встречные – я же ноль внимания, хотя вижу и замечаю всё.

Недавно я видела по телевизору фильм про женщину-оборотня. Про женщину-волчицу. Я смотрела фильм, не отрываясь, он на меня как-то сильно подействовал. Почему – не знаю. Но когда я вот так, пружинящей походкой, ловя на себе взгляды окружающих, иду по улице, вдыхая аромат лета, аромат жизни, – я почему-то вспоминаю эту девушку-оборотня, как она в лесу сбрасывает одежду, превращается в волчицу и стремглав несется сквозь лес…

Но подобные образы и неясные желания следует благоразумно держать при себе. Я всё же достаточно образованный, культурный человек, читывала Фрейда и Фромма и сознаю, что хаос чувств и потаенных желаний – это признак душевной смуты. А душевная смута иной раз даже добропорядочную женщину, жену, мать, – заведет туда, откуда нет возврата.

Вот, к примеру. Что сейчас делаю я?

А вот что делает добропорядочная мать семейства, госчиновник и журналист.

Она идет на тайную квартиру в тихом доме, где встретится с любовником. В то время как муж забрал сына из садика и они, наверное, сейчас гуляют по городу, счастливые и довольные друг другом.

Если не повезет или, наоборот, повезет, я могу их встретить, потому что они должны гулять где-то здесь.

И вдруг, подчиняясь какому-то порыву, я загадываю: если сейчас встречу мужа и сыночка, никуда не пойду и вообще – завяжу с любовником.

С острым любопытством смотрю я по сторонам, жду: примет ли судьба – или кто ещё занимается такими контрактами – мой вызов. Но нет, не видно нигде моих дорогих мужчин. Я вздыхаю: грешной женщине никто не поможет, кроме неё самой. Вот перед праведницей, когда она колеблется – соблазниться ли падением, – вот уж тут, наверное, все приметы, намеки и совпадения будут наготове, только соблазнись и погреши.

Что ж, надо идти. Мой тайный любовник будет ждать меня, я обещала, дала слово.

Вот и тихий домик, тихая квартирка. Я стучу в дверь, она тотчас распахивается, мой любовник стоит за дверью так, чтоб его не мог увидеть случайный человек. В том, что мой любовник предпочитает быть не узнанным, нет ничего удивительного, ведь он – мэр.

Да, да, мой любовник – мэр, с которым я простилась час назад в его кабинете. Там мы обо всём и договорились, вернее – он уговорил меня, потому что не так уж и велико моё желание быть любовницей моего начальника-мэра. Собственно говоря, когда по каким-то причинам – а их немало – мы не встречаемся для любовных утех месяц, полтора, два – я не испытываю дискомфорта. А вот мэр…

Мэр хорошо ко мне относится. Очень хорошо. Я не рискую произносить это слово – любит. Я вообще не уверена в том, что политики способны кого-то любить. Любовь и политика, если позволится мне переиначить поэта, – две вещи несовместные. Как несовместимы искренность и расчет. Но когда он вот так обнимает меня и по телу его пробегает дрожь, я ощущаю его искреннее чувство, и, какой бы оно ни было глубины, – мне оно согревает душу. Что там говорить, жизнь женщины буквально преображается, становится ярче, пронзительней, когда её страстно желает умный, видный мужчина. А если он к тому же – мэр?

Я понимаю, что это – цинизм. Но что я могу поделать с собой, если мне мало одного мужчины, во всяком случае – одного моего мужа. Хотя он и прекрасный человек. Хотя у нас семья, сын, полная чаша и взаимопонимание. Да, я, наверное, безнадёжно испорченная женщина. Я знаю, что отвечу за это перед всевышним. Но… если уж мне нужен ещё один мужчина, пусть им будет мэр, а не какой-нибудь неудачник или тупой новый русский.

Тем временем мэр принялся за дело. Обычно, не совсем уверенный в своей мужской состоятельности, мэр тщательно готовит самую последнюю стадию. Он очень изобретателен, разве что носом не работает. Но сегодня нетерпение подвело его: он кинулся в омут очертя голову, такой крутой мужчина, чуть ли не в прихожей…

И у него ничего не получилось. То есть у него-то как раз получилось, а у меня – нет. Ну да мне не привыкать, я к этому отношусь довольно спокойно, потому что знаю – мир несовершенен, а мужчины – тем более. С мэром я получаю удовлетворение, наверное, через раз, с мужем – через два на третий. Был, правда, когда-то человек… но, возможно, и с ним происходили неудачи, да со временем подзабылось.

Но мэр внимателен и чуток. Он пытливо смотрит мне в глаза, проверяет – довольна ли я. Понятное дело, я довольна. Я вздыхаю, прикрываю глаза, укладываю его голову себе на плечо.

Мэр спокоен, расслабляется – его мужское реноме подтверждено. В конце концов, нельзя же лишить мэра уверенности в себе. Мэр не принадлежит себе, он принадлежит народу.

– Что ты сказала? – поднимает голову народное достояние.

Я, кажется, проговорилась. Ну да ничего. Я знаю, как управлять мужчинами.

– Что мы должны обсудить? – я начинаю потихоньку одеваться.

С печалью принимает мэр мой недвусмысленный намек на то, что наше время истекает. Он питает несбыточную надежду провести со мной целый вечер, а лучше ночь, и насладиться мною сполна. Но, как известно, лучшее – враг хорошего, и потому я никогда не подвергну мэра такому тяжкому испытанию.

– Я думаю, – говорит мэр, – может быть, привлечь для выборной компании телевизионщика Диму. Очень плотно… Что ты на это скажешь?

Я в это время застегивала юбку и, услышав о Диме-телевизионщике, неудачно дернула замок, так что поводок остался у меня в пальцах.

Когда я спрашивала мэра, это был просто маневр, женская хитрость, я не ждала никаких обсуждений. Правда, мэр что-то мямлил про избирательную кампанию, когда сидели у него в кабинете, но я не придала этому значения, так как он всегда волнуется, предлагая мне свидание, и может от смущенья нести любую околесицу.

О чём речь! – думаю я в раздражении. – Если нужно продумать возможности телеящика для осенних перевыборов мэра, – тут и обсуждать нечего, кто бы спорил. Но директора городской телекомпании Дмитрия – в предвыборный штаб?..

В сердцах отшвырнув поводок замка (хорошо, что есть пуговица, да и кофта – сверху), я привожу с полдюжины аргументов против. Моя бурная реакция поражает мэра. Он молчит, потом тихо замечает, что всё это мелочи, главное, чтоб мы – то есть пресс-секретарь и директор телекомпании – сработались.

То есть я – и Дмитрий.

Неубеждённая, иду в прихожую. Мэр, в одних трусах, провожает меня. Он умный человек, он не спорит со мною теперь. Он видит, что у меня испортилось настроение, но не понимает – почему. И относит на свой счет. И надеется, что всё перемелется.

Эх, простодушные мужчины! Знали бы вы, от чего может зависеть настроение ваших жен, невест, любовниц! Впрочем, вам лучше этого не знать, спокойней будете спать.

Взявшись за ручку двери, я вдруг вижу портфель, тот самый так интригующий нас с Маринкой портфель мэра.

– Послушай, – говорю я, – можно тебя попросить об одной услуге?

Мэр с радостью подаётся вперед. Я никогда ничего у него не просила. Даже подарки, которые он иногда пытается мне всучить, я не принимаю, кроме цветов.

– Открой! – показываю пальцем на портфель.

Чуть помедлив, мэр нажимает кнопку замка. Я заглядываю внутрь. Ручка, зажигалка, пара страниц с бюджетом прошлого года.

– Зачем ты его носишь? – спрашиваю я.

– А черт его знает, – пожимает плечами мэр. – Привык.

Он стоит передо мной – в трусах, с открытым портфелем в одной руке, аккуратное брюшко и сбившиеся набок волосы. Я едва сдерживаю улыбку. Честно говоря, мне ещё не приходилось видеть мэра таким потерянным.

Я выхожу на улицу и, не торопясь, кружным путем иду домой. Мне надо пройтись, как-то развеяться, я чувствую себя не в своей тарелке.

Итак, выйдя от одного мужчины, по дороге к другому – я думаю о третьем.

Я думаю о Диме-телевизионщике. И мысли мои и горьки, и сладостны одновременно.

Вот ведь какая штука. За последние пять лет я не встречала ни одного мужчины сильней меня. То есть такого, кто мог бы как мужчина взволновать меня. Рядом с которым я бы чувствовала не возбуждение ещё, нет – хотя бы волнение. Я сильнее их всех, я могу сделать с ними, с теми, кто смотрит на меня как на предмет вожделения, – всё, что захочу. Я в силах сделать их рабами своей страсти ко мне – они будут бегать за мной как собачонки, забыв о семье, карьере, обо всём на свете.

Но я этого не хочу. Мне это не нужно. Мне и мэр-то, по большому счету, не нужен. Но… Когда живешь среди мужчин, которые вьются вокруг тебя косяками, топчутся табунами, а тебе это, говоря откровенно, вовсе не противно, то есть даже иногда нравится, хотя и не слишком волнует, – рано или поздно найдется умелец, который заполучит тебя. Мэр таким умельцем и оказался. Очутился вовремя в нужном месте. И с тех пор, скоро год, мы иногда тайно встречаемся. Он получает женщину своей мечты, лучшую женщину в мире (его слова, он искренне так считает), а я в очередной раз убеждаюсь, что близость с мужчиной, который тебе безразличен, в лучшем случае – развлечение, в худшем – унижение.

Я понимаю, что где-то живут, существуют на белом свете мужчины, способные покорить меня и заполучить мою душу. Они, конечно, должны быть в природе, но их, к сожалению, нет рядом со мной. Не побежишь ведь искать их на край света. У каждого своя судьба, свой маршрут по жизни.

Впрочем, возникал на моем жизненном горизонте мужчина, которому я было покорилась – полностью. Он и сейчас жив-здоров, живет в нашем городе, ходит теми же улицами, что и я, мы иногда встречаемся, по службе или случайно, даже говорим друг другу пару вежливых слов.

Наверное, было бы лучше не видеть его – уже никогда.

Я открываю глаза.

Утро. Новый день.

Каждый мой день начинается с этих философических двадцати минут в постели.

Хвала создателю, я не чиновник, не клерк, мне не нужно бежать на работу к восьми-девяти. Я человек так называемой творческой профессии, поэтому могу позволить себе поваляться в постели. Вот именно: если денег толком не платят, так зато и свободен как ветер.

Я гляжу на потолок, на люстру, на стены моего жилища – они всё те же, что и семь лет назад, когда я въехал в эту квартирку после развода с женой. Жизнь вокруг изменилась до неузнаваемости – мой дом остался прежним. И, правду сказать, вовсе не потому, что я здоровый консерватор. Просто-напросто я не могу заработать достаточно денег, чтоб улучшить интерьер. Вот, пожалуйста: года три, наверное, хочу купить новую люстру, но по-прежнему висит надо мной это трехрожковое паскудство. Или ещё – рабочий стол. Я собрал его своими руками из подсобного материала – фанеры и бруса, – так и стоит сооружение, укрытое от стыда скатертью.

Ну да ничего, утром я по поводу своей бедности не слишком печалюсь. Вот по вечерам, особенно если я по какой-то причине один, без женщины или сына, аскетический облик квартиры частенько наводит тоску. Спасибо дорогим женщинам, они, каждая на свой лад, пытаются украсить мой суровый дом. Одна подарила красивое зеркало, другая – покрывало, третья – кухонную полку.

Вот и Маринка вчера принесла теплый коврик для ванной комнаты. Другое дело, что заботилась она не только обо мне, но и о себе: пол-то кафельный, холодно, зябко нежным женским ножкам…

Марина была вчера особенно ласкова. Она взрослеет, становится настоящей женщиной. Казалось бы: что тебе, старому дураку, нужно ещё?

Не знаю.

Когда мы выбираем себе половину, логика, если употребить рекламный язык, – логика отдыхает. Далеко ходить не надо: когда мы с Мариной предаемся любви – кажется, всё замечательно. Мы походим друг другу, она в восторге от меня, мне хорошо с нею. Так в чём же дело?

Какой-то малости недостает. Я не могу с нею забыться. Даже в самые напряженные, самые восхитительные мгновения, когда мы приближаемся к вершине, – я не могу забыться, расслабиться полностью, уйти с головой в этот омут животного наслаждения. Я отдаюсь страсти – и одновременно замечаю, запоминаю, слышу всё: как моя женщина повернулась, как застонала, как закусила губу; вот загудела вода в трубе, вот взревел автомобиль за окном…

В этом есть что-то неправильное, что-то ненормальное. Вот в твоих объятьях, в твоем обладании, в твоих грубых руках – прекрасная женщина. Она, как говаривал наш лучший поэт, в восторге, в упоенье, она вся отдалась твоей воле, она повинуется каждому твоему движенью, она принимает тебя с наслаждением и радостью, тело её здесь, а душа на седьмом небе. Ты ощущаешь каждое трепетанье её доверчивой плоти, но ты – ты холоден душой. Тело твое наслаждается – душа хладнокровно наблюдает. В общем, ужасно.

Мне, наверное, не повезло в жизни. Я знаю, что между мужчиной и женщиной всё может происходить по-другому.

Я не люблю высоких слов. Я им не верю. Не успеют они, как имел в виду другой поэт, изречься, как уже становятся ложью. Чем старше, вернее, старее становишься, тем осторожней используешь слова. Попросту говоря, вступив в пятый десяток, иногда самому себе я способен признаться, – но только самому себе и не вслух, а мысленно! – чего я ещё хочу от жизни.

Я хочу, чтобы женщина, которую я люблю, – любила бы меня. И наоборот.

Это просто. Очень просто. Как дважды два – четыре.

Но у меня есть подозрение, что не достанет остатка моей жизни для исполнения этого желания.

Вот Марина любит меня. А я?

Я вспоминаю, как она уходила. Ей нужно бежать за дочерью, дело идет к полуночи, она оделась и стала, ждет. Я изобразил полудрему, носом в подушку, поперек постели, – мол, умаялся в любовных забавах, сил нет.

Сквозь прищуренные веки я наблюдал за ней. Ей очень хотелось, чтоб я встал, оделся, проводил её – проводил до самого дома, – хоть там и идти-то пятьсот метров, пять минут. Ей очень нравится ходить со мной под руку, разговаривать со мною у всех на виду, смеяться, что-нибудь поправлять в моей одежде и всё такое прочее. Она всеми возможными способами стремится сделать нашу связь публичной, она не боится этого, наверное, потому, что это означало бы: я по-настоящему в неё влюблён, оценил её, такую молодую и красивую, и готов ко всему, – то есть к женитьбе.

Но я спал, вернее, делал вид, что сплю, и она не решилась меня потревожить. Она любит меня, мерзавца, заботится обо мне. Может быть, она инстинктом почувствовала, что я не пойду, обижу её, – и сделала вид, что так и должно быть.

Мне жаль женщин, я их всех жалею. Где-то я прочитал, в каком-то советском романе, как герой-офицер, пришедший с войны, всё время появлялся с какими-то невидными, некрасивыми женщинами. Его спросили: почему? Ведь сколько красавиц сохнут по тебе, сколько их, после войны безмужних, готовы на всё для тебя… почему?

Он ответил, что красавицы найдут кого-то в конце концов, а что делать некрасивым, им-то кто даст хоть малый кусочек любви?..

У меня недостаёт мужества – помогать некрасивым женщинам, но я этого парня хорошо понимаю. Жизнь жестокая штука, женские души плохо приспособлены для нашей жизни. Я пытаюсь помочь им всем, на кого хватает моей нежности.

Её, нежности, во мне осталось немного, я уже не могу любить женщин всей душой. Я люблю их половиной, четвертью души – и, оказывается, для многих и этого – довольно, чтобы быть счастливой. Я не помню, чтоб за последние годы я кому-то признался в любви – язык не поворачивается. Когда это случилось в последний раз? Может быть… не помню.

Словом, постояла Марина и ушла, сказав что-то на прощанье. Я заснул, на славу выспался, и вот лежу теперь, гляжу в потолок и наконец-то даю себе волю: подумать над тем, что сообщила мне Марина.

Видите ли, мэр зовет меня сегодня в полдень на совещание. Подумать только – совещание! Как будто я клерк из мэрии. Любой российский градоначальник искренне уверен, что все жители города – если уж не прямые подчиненные, то являться по первому зову обязаны.

Мэр зовет меня обсудить подготовку к его новой избирательной кампании. Понятно. Это хорошо. Выборы дают возможность нашему брату-телевизионщику выжить или укрепить свое материально-финансовое положение (для тех, кто выжил). Это всё понятно и неинтересно.

Тут я улыбаюсь и смотрю на часы. Назначено на двенадцать, ещё уйма времени. Улыбаюсь я потому, что ловлю себя самого на вранье. Конечно, то, о чем будет толковать мэр, мне неинтересно. Это правда. Но то, что будет сама встреча, – это меня интересует. И не просто интересует – волнует, будоражит настолько, что, даже думая и рассуждая о Марине, я на самом деле думал о другой женщине.

Я думал и думаю о Саше, об Александре Петровне, пресс-секретаре мэрии.

Тут я перевожу взгляд на полку с видеокассетами. Там есть кассета, которую я смотрю редко. Связываться с этой кассетой, знаете ли, себе дороже. Посмотришь – настроение падает, окружающие страдают, – например, любящие тебя ни в чем не повинные женщины.

Я достаю эту кассету очень редко. Когда предстоит что-нибудь особенное в моей жизни. Или когда мазохистское настроение. Похоже, сегодня такой день. И я, наконец, позволяю себе ясно сформулировать то, что так задело меня.

На совещание к мэру может прийти Саша. Ведь выборы мэра – это часть её прямых служебных обязанностей. И теперь может получиться так, что мы – я и Саша – станем часто видеться, так сказать, общаться на производстве.

Это хорошо или плохо? – спрашиваю я себя самого.

Не знаю, – отвечаю себе же.

То есть, если начистоту, мне хочется, чтоб мы встречались и общались. Собственно говоря, я очень хочу, чтоб мы виделись постоянно. И если сейчас она позовет меня, если ей понадобится моя помощь, я брошу всё, кроме сына, и помчусь стрелой…

Но в том-то и дело: у меня нет никакой уверенности, что ей хочется того же, что и мне. Я даже уверен в обратном.

То, что я сделал с нею, с нашими отношениями, – этого простить невозможно. Я это знаю и на прощение не надеюсь. Да и на что можно надеяться: Саша замужем, у неё ребенок, положение и всё такое прочее. У неё всё в порядке, зачем ей нужен нищий пожилой мужик, когда-то так больно ранивший её душу?

Итак, начинается мазохистская пятиминутка. Я иду на кухню, ставлю кофе, достаю кассету, сую в видик. Проматываю часть пленки – мои старые упражнения в монтаже и композиции под названием «Александрия» – этого я смотреть не буду, это мне сейчас не по силам.

Я отхлебываю кофе, закуриваю сигарету и начинаю смотреть. Я смотрю все видеоматериалы, которые проходили по нашему каналу с участием Саши.

Вот она, работая ещё в газете, ведет у нас обзор печати.

Вот она, ведущая, в передаче о самодеятельных городских театрах.

А вот знаменитый (в определенных кругах) прямой эфир: мэр против журналистки по квартирному вопросу.

Подоплека была такова: Саша добыла компромат – как мэр приватизировал громадную старую квартиру. Обычная метода: коммунальных жильцов расселили, а деньги на это, по официальной версии, дал мэр. Вспыхнул скандал. Мэр вызвал Сашу на поединок в прямом эфире. Я так волновался тогда, что ушел из студии, наблюдал сшибку по монитору из своего кабинетика. Попросту говоря, меня трясло, и я выпил полстакана водки. Дуэль завершилась благополучной ничьей: мэр доказал отсутствие злоупотреблений и свою финансовую чистоплотность, но и признал, что рядовому гражданину даже при наличии денег не удалось бы заполучить такую квартирку. Дескать, одна из немногих привилегий мэра.

После этой истории Саша сделалась пресс-секретарем, с тех пор регулярно появляется на экране, – все сюжеты у меня на видеокассетах, не упустил ни одного кадра.

Кассета кончается, я докуриваю последнюю сигарету, и одна мысль у меня в голове: какая это жуткая сила – красивая и умная женщина на экране телевизора.

… Миллион раз я прокручивал в голове тот наш последний разговор.

Всё обрушилось через месяц после того, как я смонтировал «Александрию». Саша уехала к родителям, её не было недели три. А тут какое-то случайное застолье, женщина, она прилипла ко мне, обвила меня, я пришел в себя только у неё в постели. По приезде Саши доброхоты ей всё доложили.

Она не звонила, я нашел её. Она не хотела говорить, я чуть не силой заставил её выслушать себя.

Я сказал ей, что она должна понять меня: я сам не знаю, как вышло, я не виноват, всё подстроили…

Я стоял перед ней, пытался шутить. Она подняла голову, под её странным взглядом я глупо улыбнулся. Саша побледнела, ударила по моей ладони, которую я держал на её локте. И всё – ушла не оглядываясь.

С тех пор я не имел с ней личных, частных разговоров.

Я дулся, обижался, потом злился, говорил себе, что она пожалеет. Нашлись тут же врачевательницы-обожательницы. Вскоре она вышла замуж.

Спустя некоторое время мне стал постоянно припоминаться этот её взгляд на прощанье. Так вот живешь-живешь, потом на секунду остановишься – и вдруг её глаза и этот взгляд… Странное дело, почему-то понимаешь главные вещи до конца, до донышка только тогда, когда уже поздно.

Может быть, только через год я понял, чего она ждала-ожидала. Что я спутался с другой бабой – того было не поправить, но Саша, наверное, ждала чего-то такого, что позволит забыть. Надеялась что-то увидеть во мне, чтоб поверить и забыть.

А что она увидела? Мою глупую ухмылку…

Теперь-то я знаю, что следовало мне сделать, – как говорится, перед богом и людьми.

Я так ясно вижу эти сцены, словно сам снял их своей камерой.

Итак, пятницa, вечер.

Бьют башенные часы на площади.

Восемнадцать тридцать.

В мэрии тишина.

В свое время я уничтожил в исполкоме советский порядок, по которому чиновник, дорожащий своим креслом, отбывал сверх рабочего дня хотя бы полчаса.

Так было заведено на производстве, а производство и советская власть – синонимы, близнецы-братья. Производить всегда, производить везде, до дней последних… и так далее. Вот лозунг наш… и так далее.

Вот и допроизводились. Настал день, когда от нашего замечательного производства остались рожки да ножки. И я не слишком о том печалуюсь. Потому что умерло то, что было хило, так сказать, нежизнеспособно. Рынок выбраковал. Такой у нас нынче лозунг.

Так вот, на советском заводе или в каком-нибудь КБ тому, кто рассчитывал на карьеру, уходить с работы вовремя – дурной тон. Не то, чтобы первый отдел брал на карандаш, – но традиция такая, атмосфера такая – так было.

А теперь – нет особой нужды без толку просиживать штаны в исполкомовских кабинетах, тем более – за ту смешную зарплату, которую мы способны платить. И как только я дал понять, что никто не выиграет от показного рвения, кабинеты стали пустеть через минуту после того, как пробьют часы на площади.

Вот и сидит мэр в пустой мэрии в одиночестве.

Только я об этом подумал, как в приемной – шаги, женские.

Последний пункт моего пятничного распорядка.

Сейчас откроется дверь и войдет пресс-секретарь.

Вошла.

Села напротив, разложила бумаги. Открыла рот, сказала “Э-э”, оттопырила губку и посмотрела на меня.

Начали.

Пресс-релиз о передаче социальных объектов на баланс муниципалитета.

Взглянул, поставил автограф – согласовано.

Дальше.

Как будем реагировать на заявление группы левых депутатов горсовета о, якобы, высоких зарплатах чиновников мэрии?

Как?

– Да никак, – говорю я.

Морщит лобик, чиркает у себя в блокноте.

Я подавляю вздох.

Ничего не могу с собой поделать – раздражает меня эта девица.

Я сознаю, что она ничем не хуже других. Может быть, и лучше. Кроме того, она дочь моего друга, полковника очень секретной службы, – он один из тех немногих людей, которым я полностью доверяю. То есть полностью доверяю то, что им положено знать.

Нет, она не хуже других и пытается добросовестно делать свое дело.

Да, надо признаться, чего уж там: дочка полковника раздражает меня потому, что сидит здесь напротив меня – занимая чужое место.

Здесь должна сидеть – Александра Петровна.

Александра.

Саша.

Сашенька.

Если бы сейчас, здесь, возле меня, лицо в лицо, сидела Саша, – вся эта пресс-секретарская тягомотина звучала бы волшебной музыкой. А какая-нибудь совершеннейшая ерунда, например, обсуждение моей речи на каком-нибудь собрании – в устах Александры превратилось бы в откровение. Я с наслаждением слушал бы её голос, просто впитывал бы её гортанные, волнующие модуляции, не задумываясь о смысле и деталях.

Ведь если правду сказать, я и создал-то эту должность, пресс-секретарскую, специально для неё, для Саши, для Александры Петровны. Все вокруг меня качали головами, сомневались – дескать, забронзовел градоначальник, с области берёт пример, не иначе как в губернаторы намылился…

Невдомек им было, что дело-то простое, – женщина. Влюбился мэр, втрескался.

Всё началось на прямом эфире по моему «квартирному вопросу».

Я пришел на студию с намерением поставить на место, растереть эту наглую девку в порошок. Мы сидели по разные стороны от микрофона, Саша задавала свои дерзкие вопросы, а я тогда впервые почувствовал свет, который исходил от неё.

Я покинул телестудию в каком-то смятении. Подумать только, мы сидели друг от друга в трех метрах, а я ощущал свет, тепло, какие-то невиданные флюиды, они заставляли меня даже принюхиваться, – я не мог понять, что происходит. Может, думал, какие-нибудь духи особенные?

Итак, в моём городе жила женщина, обладавшая даром согревать меня даже на расстоянии. Она ходила по тем же улицам, что и я, но её чудным даром пользовались другие.

Это было неправильно.

Через три месяца Саша работала моим пресс-секретарём.

А еще через год между нами произошло то, чего я желал, чего жаждал с тех пор, как посидел рядом с нею в телестудии. Год – это очень много, когда ты каждый день видишь и обоняешь женщину своей мечты. Ты словно тот солдат из анекдота, которого спрашивают: о чем ты думаешь? О бабе, отвечает солдат. А почему? А потому что я завсегда о ней думаю.

Вот я и думал о ней всегда, но – не спешил. Я понимал, что её нельзя заставить, принудить, просто воспользоваться служебным положением.

Шанс был только – завоевать её, очаровать. Как, чем? Она же рядом, видит каждый мой шаг, слышит каждое моё слово.

Чутье, желание, любовь подсказали: всё в повседневной деятельности мэра, что красит и возвышает его как мужчину, – должно происходить у Саши на глазах. Всё остальное, теневая сторона – не для неё.

Сказано – сделано.

С приходом Саши активность мэрии по связям с общественностью возросла многократно. Конечно, мэр райцентра – не ахти какая власть, не ахти какая высота. Но всё же – мэр старинного русского города, да ещё с тремя предприятиями всероссийского масштаба, да ещё на перекрестке торговых путей. Ездишь в область, иногда – в Москву. Приезжают – из области, из Москвы, инвесторы со всего света. Ну не обойтись прогрессивному мэру без обаятельной помощницы по связям с общественностью!

Так и выпало мне счастье, в командировке, в люксе областной гостиницы. Субботний вечер, проводили москвичей, возвращаемся в гостиничный холл, стоим у лифта, ждём. Гляжу, а у Саши глаза бедовые, какой-то поволокой затянуты. Помню, меня всего прямо в жар бросило. Ну и в лифте я её схватил, прижал, дал себе полную волю… И вот лифт ползёт наверх, я обнимаю Сашу, не могу надышаться-нацеловаться, и краем глаза вижу в зеркальной стенке лифта свои руки, сжимающие её спину, её плечи…

В сущности, это был мой самый счастливый день.

Да, когда-то была молодость, влюбленность, жизнь в семье, дети. Всё это на мне, при мне, во мне. Но самые счастливые часы, яркие, острые, переполненные каким-то распирающим торжеством души и тела, – я пережил тогда, в ту летнюю ночь, которую мы провели с Сашей в люксе областной гостиницы.

Я помню все наши встречи. Да и было-то их – полтора десятка. Трудно мэру и его пресс-секретарю найти несколько часов уединенья. Иногда не встречались по месяцу. То есть на работе – каждый день, иной раз – целый день, а наедине – не выходит, не получается. Работа, суета, одна семья, другая, болезни, месячные – в общем, мука. Теперь, когда я живу совсем другой, спокойной жизнью, я даже не понимаю, как удалось сохранить нашу связь в тайне. О ней знает только один человек – полковник, да и то я ничего ему не говорил, он сам – догадался.

Я въезжаю во двор и ставлю машину на свободное место.

Смотрю на наш балкон. Балкон пустой.

Мужик возится возле «Нивы» и глядит исподлобья. Я занял, по его мнению, чужое место, – но сказать он боится. У них тут весь двор поделён, а мы для них типа «понаехали тут», хотя живём второй год.

Ну что поделаешь, мы их раздражаем. Во-первых, новенькие, чужие, а никому не кланяемся. Во-вторых, ездим на японском джипе. В-третьих, купили сразу две квартиры, сделав одну большую, – весь дом нам этого простить не может. Когда начали ремонт, один маразматик с верхнего этажа подал на нас в суд. За моральный и физический ущерб при проведении ремонтных работ в течение более трёх месяцев.

Я согласился с приговором – полторы тысячи рублей компенсации – и сказал судье, что мог бы дать вдвое больше и без суда. Судья усмехнулась и говорит: слава богу, что весь дом не понёс иски.

На прошлой неделе приходит к нам старший по двору, мужичок в советских трениках с отвисшими коленками, подшофе. Видно, для смелости. И говорит мне, что нужно платить за стоянки. Чтобы поддерживать их в нормальном состоянии. Я ему: нет вопросов, дело хорошее. Он обрадовался и говорит: две тысячи в месяц. Я ему: две штуки со всех или только с меня? Он помялся и отвечает: в соответствие с мощностью двигателя. Это мне даже понравилось, ловко он ввернул насчёт мощности, совсем как налоговая.

Я ему – пожалуйста, только мне какой-нибудь квиток.

Какой квиток? – спрашивает мужичок.

Документ, – отвечаю я. Откуда мне знать, может, ты себе на бутылку собираешь?

Он весь перекосился и ушёл.

Я тут же пожалел, да было поздно. Саша слышала наш разговор и сказала из своей комнаты, что надо было ему дать эти две тысячи. То, что она вдруг высказалась по такому поводу, только подчеркнуло мою глупость, – обычно Саша молчит неделями, ни во что не вмешивается.

Да, нужно сделать аборигенам шаг навстречу.

– Слушай, – говорю я мужику возле «Нивы», – а где старшой живёт? Ну, этот, по двору?

– Мишка что ли? – не сразу соображает тот.

Мне до лампочки, думаю я, – что Мишка, что Гришка. Лишь бы они успокоились, а то ведь колёса начнут прокалывать.

По наводке мужика я иду в соседний подъезд и звоню в квартиру.

Открывает сам старшой. И смотрит на меня, разинув рот. Не ожидал.

– Что, – говорю, – так и не сделал квитанцию?

Он разводит руки.

– Да какую квитанцию? Мы испокон веку собираем на всякие такие нужды, никаких квитков не даём…

– Ладно, – говорю я и протягиваю ему две тысячи.

Он берёт деньги, вертит их в руках, как будто удивлённый, а затем бормочет, что со следующего месяца хватит одной тысячи.

– С тебя, как с новенького, – криво усмехается.

– Ну и ладно, – говорю я и бегу вниз.

Слава тебе, господи. Он разнесёт по двору, что мы не выпендриваемся, признаём их власть. Мне, в общем-то, наплевать, а Саше будет легче.

Я выхожу во двор. Смотрю на балкон. Балкон пустой.

У меня вошло в привычку – поглядывать на балкон – после того, как однажды застал Сашу, стоящей прямо у перил. Ограждение низенькое, она стоит вплотную и внимательно смотрит куда-то. У меня сердце ушло в пятки, я подбежал и гляжу ей снизу прямо в лицо. Думаю, если она будет падать, я её поймаю. Я здоровый, как-нибудь изловчусь. А она – на меня смотрит, но голову даю на отсечение – не видит.

И вот мы так стояли и смотрели друг на друга, пока она – не очнулась что ли. Увидела меня – и ушла в квартиру.

Вот какие у нас теперь порядки.

Ладно, иду наверх.

На лестничной площадке прислушиваюсь. За нашей дверью – голоса. Весёлые голоса. Саша с Петькой смеются. То есть, Петька хохочет, он у нас весельчак, а Сашиного голоса не слышно. Я уже и забыл, как это – когда Саша смеётся. Сидит, наверное, смотрит на Петьку и улыбается. Как она улыбается, как это выглядит, – я тоже позабыл.

Я поднимаю руку – и опускаю.

Как только я войду в прихожую, Саша сразу же уйдёт к себе в комнату. Ужин на кухне готов, Петька будет меня кормить, а Саша так и просидит весь вечер у себя.

Так мы теперь живём.