В таких местах я не была. Да меня бы и не пустили. Но лучше в шумном клубе отметить совершеннолетие, чем в окружении родственников, которых и так видишь почти каждый день. Все лучше, чем под постоянным надзором тирана отца.

Постоянно оборачиваюсь. Боюсь, что кто – нибудь меня заметит, узнает, скажет отцу где я. Он узнает, что я сбежала, что смогла обвести охрану вокруг пальца и тогда мне звездец…

– Ань, расслабься уже…

Ага, сказать легко… А попа-то поджимается…

– Дельный совет, но не действенный. Я не могу. Все время думаю, а может зря отца ослушалась. Но и сидеть в четырех стенах меня достало. Реально. Мне восемнадцать, а меня даже на выпускной не отпустили, только потому что два года назад меня похитили. И ведь ему все твердят, обошлось все, а он на своем стоит, – говорю, говорю, хотя все это Инна и так знает.

– Может все не так плохо? Теперь тебе восемнадцать и он начнет считаться с твоим мнением?

– Ага. Он не считался не с чьим мнением, когда оставил меня на домашнее обучение. И точно не считался с моим мнением, когда оплачивал мне обучение в Лондоне. Я уезжать не хочу. Мне в России нравится. Здесь все, кого я люблю.

– Слушай, тебе надо выпить, – кивает она бармену, который с сочувствием слушает меня, ну или в декольте заглядывает. Наверное, сильно откровенное. Да еще и платье вечное задирается, больше напоминая пояс.

– И что, алкоголь сказочным образом поднимет мне настроение? А может убережет мой зад от отцовских звездюлей.

– Он, что, бьет тебя?

– Ну в детстве было, – пожимаю плечами. – Да не смотри так. Я сама была виновата. Решила, что смогу вести машину и в дерево врезалась.

– Ну капец. Я думала ты любимая папина дочка. – подталкивает она мне пина колладу, судя по цвету и консистенции. – Пей, это очень вкусно…

– Папина… Но папа у меня не нежный одуванчик, – беру трубочку губами и втягиваю прохладную жидкость. Чувствую, как она по горлу приятным холодком вниз стекает. Ого… Вкусно. Это тебе не коньяк, который мы с братом тайком пробовали и не сухое вино, которые мне разрешают пить за столом. Это даже не шампанское, которые порой горчит. А это реально вкусно.

– Понравилось?

Я киваю, уже подтягиваю стакан ближ. Выпиваю до конца почти махом и тут же прошу второй.

– Эй, ты полегче. Это же не газировка.

– Вот именно. Мне восемнадцать. Так что пить надо не газировку.

– Ну ладно, за тебя, – чокается она со мной и в какой – то момент я осознаю страшное. Мне больше нет дела до звездюлей отца. Зато очень хочется наконец сделать то, за чем пришла. Оторваться. Повеселиться. Расслабиться. А может наконец влюбиться. В свой день рождения. Нет, дома конечно тоже было весело. Пришли родственники, надарили подарков. Но это все не то. Это все для детей, а я устала быть ребенком в ошейнике. Я взрослой хочу стать.

И судя по горячей волне по телу, что прошлась от очередного глотка, я близка к исполнению своего желанию, как никогда.

Но если честно, если бы не Инна, я бы никогда не решилась. Она сама за мной приехала. Ждала за воротами, пока я пробиралась по зарослям малины. Спасибо ей.

– Анют, ты со мной вообще?

– С тобой конечно. Ты мне такой подарок сделала, – обнимаю ее в порыве чувств. – Пошли танцевать?

– Ну наконец-то моя Аня вернулась, а то я думала, что ты окончательно стала пленницей строгого папаши.

– Еще не окончательно, – тяну ее в гущу танцующих, туда, где за густым дымом и бьющим в глаза светом почти не видно ничего.

Но мне и не надо.

Мне нужна эта толпа, мне нужен шум, мне нужно движение. И я в нем купаюсь, двигаю бедрами в такт клубного ритма, то вскидывая руки вверх, то поглаживая себя по бедрам. На мне впервые за долгие годы короткое, откровенное платье и это такое кайф не ощущать страха перед отцом. Не ощущать страха не перед кем.

– Эй! Смотри куда копытами наступаешь, – орет мне в ухо женский голос, и я понимаю, что наступила кому – то на ногу. Вот тебе и свобода.

– Простите, я нечаянно, – хочу отойти, но блондинка словно взбесилась.

– Мне твое нечаянно ни к чему. Ты знаешь сколько эти туфли стоят?

– Ну вряд ли дороже чем мои, – вот кто меня за язык тянул. Ее глаза загораются, а крупное тело идет на меня.

Я конечно умею за себя постоянно, но отец учил меня бить мужчин, а женщин-то за что…

Она размахивается, а я снова на ногу ей наступаю, но на этот раз специально. Она валится в сторону с нелепым криком и толпа немного расходится.

– Да я знаешь, что сука сделаю!?

– Нормальный педикюр? – предполагаю я. Ну потому что ее синие ногти реально смешно смотрятся с этими красными босоножками и леопардовым платьем.

И она так смешно ноздри раздувает, на меня бросается, а я в сторону отхожу.

Она вдруг налетает на какого – то парня, высокого и я лица не вижу.

– Кать, ты уже достаточно себя опозорила. Иди выпей, посиди.

Я переглядываюсь с Инной, которая откровенно ржет. Знает, что в обиду себя не дам. Вот и не лезет.

Мы выходим на улицу, и я чувствую, как тело пронизывает августовской прохладой. Оборачиваюсь, вспоминая, что в гардеробе осталась моя куртка, ладно хоть сумка со мной.

Но тут выбегает из-за угла парень и приносит мою кожанку. Богдан забирает ее и расправляет в руках, предлагая одеться.

– Ты не похож на джентльмена, – разворачиваюсь спиной, окунаясь в тепло своей одежды.

– А я и не джентльмен. Иначе вернул бы тебя домой, – помогает он мне одеться, но не отпускает, а плечи держит. – А я не верну. Точно не сегодня.

Я слушаю его голос, чувствую его руки. И больше не мерзну. Он разворачивает меня чуть в сторону, и я вижу это… Машину. Для многих это обычная машина, иномарка, на которых ездят многие, а для меня несбывшаяся мечта. Додж Челенджер с двигателем СРТ-8. Именно такую машину, только жёлтого цвета подарил мне отец на день рождения два года назад, предупредив, что только в восемнадцать я сяду за руль. А потом произошло похищение, а потом кто-то взорвал мою мечту, устроив моему отцу ад, в попытке показать, как легко я могу умереть. Именно после этого случая он стал одержимым моей безопасностью, именно после этого случая я поняла, что больше мне не сесть в машину моей мечты. И пусть она не желтая, а чёрная, я всё равно в немом восторге…

Богдан уже возле нее, дверь мне открывает.

– Ну чего застыла, идешь?

– Иду, – конечно, иду. Еще раз сесть в эту машину просто идея фикс. Особенно сесть за руль.

Шагаю на негнущихся, смотря то на машину, то на мужчину, которому она принадлежит. Не это ли мечта, когда ваши интересы настолько сходятся. Не это ли судьба, когда вам не надо подстраиваться друг под друга, когда вы уже одно целое. Именно это я чувствую. Именно это происходит.

Сажусь, стараясь не сильное раздвигать ноги и закидываю их внутрь.

Дверь хлопает, и Богдан торопится обойти машину с другой стороны, садится и не пристегиваясь включает зажигание и вдавливает педаль газа. Машина ревет, двигатель ясно показывает, кто на дороге хозяин, а за нами остается облако выхлопных газов, сквозь которое я вижу группу вооруженных людей. Я бы даже подумала, что это отец за мной приехал, но не хочу даже предполагать подобный исход.

– Какой звук, – почти пою, глаза прикрывая. – Она словно тигр перед прыжком.

– О, да ты разбираешься в тачках?

– Не во всех, а конкретно в этой. Всегда мечтала о такой же…

– Даже так… Да я смотрю, мы создан друг для друга, – он переключает передачу и ладонь мне на коленку опускает. Чуть сжимает, и я свожу их сильнее. Если это возможно. – Пристегнись.

Я делаю, как он говорит, а потом хмурюсь.

– А ты?

– Я занят. Видишь, за дорогой смотрю. Но если хочешь, пристегни меня сама.

Хочется сказать, какая глупость, зачем мне это делать. Но разве я могу отказаться от возможности его коснуться, вдохнуть мужской терпкий запах его кожи, ощущать, как он близко. Скорее всего через пару часов меня найдут, и отец никогда не даст мне с ним увидеться. И разве я могу упустить этот шанс.

– Или ты хочешь, чтобы мы остановились? – мельком смотрит он на меня, только прибавляя скорость, а меня уже колбасит. От звука двигателя, от запаха, который витает в салоне, от касания к коленке, которое не хочется прекращать.

– Не надо, – только и говорю я, откашливаюсь и на четвереньки встаю, прямо на своем сидении. Тянусь между ним и рулем, вдруг чувствуя, как он касается губами моей щеки.

– Давай, давай, у тебя почти получилось.

– А ты можешь не мешать.

– Да я даже не делаю ничего. Еду себе, за дорогой смотрю.

– А целовать меня зачем, – тянусь я за ремнем.

– Твоя щека просто на пути моих губ оказалась. И что я животное какое-то думать о том, как буду трахать тебя раком, пока еду за рулем.

Мне удается вытянуть полоску ремня и защелкнуть его, но щеки горят так, словно их крапивой отхлестали. Я сажусь на свое место и ответить ничего не могу.

Нужно что-то сказать, а я молчу, просто наслаждаюсь тем, как проносится за окном лесополоса, как сквозь огни города в небе начинают проглядывать звезды, как его рука снова на коленку опускается и гладит уже смелее. Хотя ему скромность вообще чужда. И мне хочется так же. Хочется отдаться этому чувству упоения, когда запреты и правила, когда скромность остаются далеко позади, а впереди только свобода, только удовольствие.

– И почему такая красотка празднует день рождения с одной подружкой, а не в компании друзей и поклонников?

– Это сложно… – не хочется об этом говорить, но раз он начал.

– А ты?

– Что я?

– Почему проводишь ночь один, когда в клубе полно девушек, готовых тебе отдаться.

– Я не один, Аня. И я выбрал лучшую из тех, кто готов мне отдаться.

– Ты так уверен, что я собираюсь?

– А ты нет? Или ты из тех, кто обманывает себя?

– Нет, я не обманываю себя, но буду себе очень сильно сопротивляться.

Богдан усмехается и вдруг съезжает с трассы к какой-то придорожной кафешки возле заправки.

– Тогда и я буду сопротивляться своему желанию сломить твое сопротивление прямо сейчас. А проще всего это сделать, пока мы едим.

– Ну ты и завернул, – смеюсь я, пока он из машины выходит и дверь мне снова открывает.

– Я и не так умею. Дай только показать.

Я беру его горячую руку и выхожу из машины, а он следит внимательно, за реакцией, не знаю.

– Забавное местечко…

– Не смущает? Может, тебя сразу надо было в ресторан или отель с золотыми унитазами?

– Нет, – смеюсь я. – Сегодня день необычных мест и необычных людей.

– Это я-то необычный? – пропускает он меня вперед и следом заходит, к месту в самом углу подталкивает. Потом оставляет меня и приносит кофе и кусок торта «Любимчик Пашка». И что самое смешное, моего любимого торта. Это даже может показаться подозрительным.

– Почему ты взял этот торт?

– А что? Не любишь такой? – берет он ложку и нажимает на середину, ломая, сразу деля его на два и взяв в рот часть. – Мой любимый. Всегда сюда за ним приезжаю. Его хрен где найдешь.

Я даже поднимаюсь. Потому что ну не бывает таких совпадений. Отец учил меня не доверять людям, и я подхожу к кассе, где сидит уставшая от жизни продавщица. Поднимает глаза и кивает.

– Что тебе девочка?

– Простите, а торт «Любимчик Пашка» еще есть, а то мой… друг мне не оставил.

– Она врет. Тут еще целый кусок!

– Сегодня уже нет. Нам обычно привозят десерты в восемь утра. Сегодня все разобрали. Особенно Пашку.

Поразительно.

Возвращаюсь и вижу, как этот гад собирается съесть последний кусок.

– А мне?

– Открой рот, – делает он одолжение и поднимает ложку с квадратным кусочком сладости. Я поджимаю губы, а он меня по ноге своей бьет. – Открой рот, а то я сам все съем.

Я вздыхаю и размыкаю губы, он ложку к ним подносит и снова.

– А теперь достань язык.

– Ты издеваешься?

– Ну а что? Попытка не пытка. Да, когда тебя еще покормят самым вкусным тортом в мире? – он подносит ложку, и я обхватываю ее губами, сразу прикрывая глаза, чувствуя, как печенье и крем тают на языке. И я им облизываю губы, которых вдруг касаются другие. Жесткие, упрямые и такие желанные.

– Я могу смотреть на это вечно, – отстраняется Богдан, а я понимаю, что сочетание его губ и торта самое невероятное, что было в моей жизни.

– Чтобы тебе подарить на день рождение, – задумывается Богдан и бросает взгляд за стекло, туда, где стоит его сногсшибательная машина. И я знаю, что хочу. Богдана конечно и посидеть за рулем его машины.

– Что?

– Можно порулить?

– Нет конечно. Еще я девчонке давал сесть за руль своей ласточки.

– Но я умею. У меня и права есть.

– Да ладно?

– Да я серьезно говорю! Хочешь поспорим?

– О как? Споры я люблю. Но за руль все равно не пущу.

– Ну Богдан, ну, пожалуйста. Я очень хочу сесть за руль, проехаться немного, совсем чуть-чуть, – строю я глазки, а он закатывает свои. Берет меня за руку и тащит из кафе. Подводит к машине и открывает водительское сидение. Садится сам, а я хмурюсь.

– Садись, – отъезжает он назад, чтобы от руля осталось больше места.

– Куда?

– Ко мне на колени. Ты, когда последний раз такой аппарат водила?

– Никогда, – признаюсь я, а он усмехается.

– Так вот именно. Так что садись, а я буду тебя учить.

– Ты скорее на студента похож, чем на учителя. А сколько тебе лет?

– Отличный вопрос и я отвечу на него, когда ты уже усядешься, – дергает он меня за руку и мне ничего не остается, как разместиться у него на коленях.

– Теперь возьмись за руль.

– Он такой гладкий, твердый, – задыхаюсь я от удовольствия. Я столько об этом мечтала. Столько грезила.

– У тебя отлично получается держать руль, крошка. Прекрати елозить задницей. Иначе тебе начнет мешать кое-что другое.

– Рычаг переключения передач? – резко выдыхаю я, когда действительно становится некомфортно сидеть на его коленях. – Я думала ты лучше себя контролируешь… Ты ведь такой взрослый.

– С тобой контроль летит к чертям, – шепчет он мне в ухо, а я резко выдыхаю и трогаюсь. Нас дергает вперед, и Богдан шипит, словно ему больно. – Не так резко, Аня. Толкайся плавно, так же как я буду скоро толкаться в тебя.

В голове только шум, в глазах почти слезы. Мне так хорошо сейчас, что хочется кричать и плакать. Он резко откидывает спинку кресла назад, проводит рукой по моему животу, ниже, раздвигает рукой бедра, а я должна сопротивляться, сказать, что хотела порулить, а не девственности в машине лишиться. Но он проводит кончиками пальцев по запертой в белье и капрон промежности, и я дрожу от предвкушения. От того, что он сказал, от мыслей о том, как он будет в меня толкаться.

Сначала я не могла понять, что это. Но вглядываясь в черно – белую запись, начала различать черты девушки, сидящей в машине. Девушки… В машине. Господи. Рука на автомате тянется к груди, где сердце стучит быстрее. Это была я. Я. Я… Я?

Я смотрю на себя в прямом эфире. Трансляция шла на какой – то порно сайт, где сверху было подписано: «Богатые девочки тоже сосут». Я холодею, не решаясь взглянуть на место, откуда снимает камера, только перевожу взгляд на курящего на капоте Богдана… Он знает? Нет, он не мог так поступить, он ведь не знал меня, не знал, кто я… Или знал? Открываю череду сообщений от отца, ожидая увидеть только ругательства, но штук десять предложений он просто удалил и оставил самое главное.

Папа: Мне не звони. Вида не подавай.

Аня: Что происходит? Почему меня снимают?

Стыдно вспомнить, что транслировали несколько минут назад…И Это видел папа и еще несколько тысяч человек, судя по сайту.

Папа: Рядом с тобой Ломоносов.

Что? Я закусываю губу от боли. Тот самый, который организовал нелепое похищение два года назад, тот самый который мечтает отомстить моему отцу. И почему-то именно меня выбрал разменной монетой. Его фотографии не было нигде. А судя по описанию он был блондином. Но ведь Богдан не блондин. То есть волосы же под ноль почти стрижены. И русые вроде....

Аня: Это точно?

Мне не хочется верить. Не хочется.

Папа: В себя приди, дура! Он не будет с тобой цацкаться!

Я даже не дышу, не отрывая взгляда от телефона. Капли слез падают прямо на экран, и я стираю их пальцами. Снова смотрю на Богдана. Он столько знал обо мне. Он знал, как соблазнить меня, а я была чертовски легкой добычей. Я была полной дурой, а сейчас нахожусь неизвестно где и не понятно, как мне спастись… Но папа знает. Папа поможет мне.

Аня: Что мне делать?

Папа: Посмотри, есть ли в бардачке пистолет.

Я открываю и не вижу ничего. Знаю, что сейчас на той стороне экрана он выругался смачно, как умеет только он.

Папа: Тогда жди, мои люди уже едут.

Аня: Мне драться с ним?

Папа: Не смей. Он на улице убивал с одного удара. Делай вид что ничего не знаешь…

Отлично папа. Очень нужная информация. Я же мало боюсь…

Аня: Как?

Папа: Так же как лихо садилась в тачку к незнакомому мужику, потому что в одном месте чешется.

Отлично, меня сейчас убьют, а папуля находит время орать на меня, пусть и через сообщения. Но его взрыв вызвали злость, а именно она помогла прийти в себя.

Два года назад я не видела его лица, даже голос не слышала. Только помню, как грубо меня вытаскивали из машины, как связывали и бросили в багажник. Нашли меня быстро, он был недостаточно влиятелен, чтобы тягаться с моим отцом. Остается верить, что за два года ничего не изменилось… Когда меня нашли, я хотела, чтобы отец убил этого мстительного ублюдка. Тогда папа признался, что виноват в смерти Ломоносова старшего, поэтому просто отправил его к родственнику умершей матери.

Я тогда была в не себя от ярости. Этот придурок похитил меня, держал сутки без воды и еды, не дал сходить в туалет. Он похитил меня и остался безнаказанным, а меня сделали узницей… Страшно представить, что ждёт меня теперь. И я должна была играть роль, должны была делать вид, что ничего не произошло, но стоило Богдану сесть в машину, как я вся сжалась. Как желание сделать ему больно заполнило сознание, и я только мельком прочитала сообщение отца.

Папа: Держи себя в руках.

Но я не смогла, особенно когда по телу прошла сладкая дрожь, когда пальцы Богдана коснулись моей коленки. Я ненавидела его больше за то, как легко у него получилось влюбить меня в себя.

– На чем мы остановились, детка?

– На этом! – закричала я и кинула телефон в его голову. Тут же выбежала из машины и рванула в лес. По пути стянула неудобные каблуки и не обращая внимания на ветки и колючие травинки побежала дальше. Меня подстегивали адреналин, страх и злость. Я хотела, чтобы ему было больно, я хотела, чтобы меня скорее нашел отец. Он ведь найдет меня?

– Анечка, ну что же ты такая идиотка? Ну трахнулись бы прямо сейчас, решили бы все миром. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому.

Да пошел ты… Бегу дальше в лес, стараясь не выходить из-за толстых деревьев. Падаю, не заметив поваленное дерево, но крик боли так и не прозвучал за его голосом.

– Ну куда же ты? Забыла уже, как хорошо нам было? А знаешь как долго я хотел тебя трахнуть? Еще на твое день рождение, когда ты жопой перед одноклассником крутила.

И ничего я не крутила, мы просто дружили.

Я пролезаю чуть вперед и спряталась за кусом дикой малины. Замерла и почти не дышала, готовая молчать сколько нужно. Он не спровоцирует меня.

Но Богдан тоже молчал. Не издавал ни звука, хотя я отчаянно прислушивалась к каждому звуку. Секунды превращались в минуты, сердце замедлило бег, а по телу проходили холодные искры из-за влажной земли. Сначала я не чувствовала дискомфорта, но вскоре начала осознавать, что скорее всего подхвачу воспаление легких.

Холодно блин. Я зря решил без куртки выпендриться. Хотел показать девчонке классический набор плохиша. Они все на это ведутся. Крутая тачка, сигареты и мышцы. И Самсонова не стала исключением. Легкая добыча, особенно когда знаешь все ее слабые места.

Я осмотрелся, прислушался, но ее папаша был уже далеко. Я поднял девчонку на руки, отмечая, какая она все – таки легкая и понес в сторону нужной поляны. За ветками был спрятан старенький внедорожник, собранный буквально по запчастям с нуля.

Я быстренько скинул ношу в багажник и накрыл плащевкой, на себя напяливая дебильную панаму и вставку с кривыми зубами. Если остановят, то подумают, что фермер дебил на Ниве.

Сажусь на переднее сидение и включаю зажигание, но не фары. Тихонько, стараясь не создавать лишних звуков, выбираюсь из леса на дорогу и сразу набираю скорость. Лечу по трассе, замечая множество машин с мигалками. Я готов если что, но знаю, что меня не остановят, потому что, кто будет везти дочку такого человека как Самсонов в обычной ниве серого цвета. Проскакиваю все посты и продолжаю мчать в сторону жилища, которое стало мне и моим друзьям домом на последние полгода.

Именно столько я планировал операцию под названием «Богатые девочки тоже сосут».

Я всего лишь хотел заснять то, как золотая девочка лишается девственности и отправить ее папаше прямую трансляцию. Отличная была бы месть, хотя Димон, считает что детская. А потом бы шантажировал его этим видео, чтобы он вернул мне то, что причитается мне по праву.

Я долго думал, как это сделать, лелеял планы с юности. Скрупулезно следил за их семьей в перерывах между работой. И узнал одну простую вещь. Для Юрия Самсонова нет ничего ценнее этой рыжей девочки. Фиг знает почему, но именно ей он потакает во всем, именно ее посадил под домашний арест после прошлой неудавшейся попытки похищения. Я ее тогда успел на хату одну привезти, но ее быстро нашли и мне не удалось шантажировать Самсонова. Я был уверен, что при встрече он меня убьет, а он пожалел.

Ведь он чувствует вину за смерть моего отца, только что мне до его жалости. Плевать мне на нее. Тогда я был глупым, действовал один и совершил не мало ошибок. Но больше такого не повторится. Теперь у меня есть пацаны, которые мне помогают, которые тоже хотят разбогатеть. Некоторые связи в преступном мире. Я так называемый змей искуситель. Если мужику надоела телка, и он не знает как от нее избавится, то он находит такого как я, а я играю влюбленного идиота, который за несколько часов доводит любую недотрогу до измены. Но это все копейки, а мне нужны реальные бабки.

Так что, если Самсонов готов будет выложить за свою девочку пару сотен миллионов, я быть может, оставлю ее сердце нетронутым.

Взгляд сам собой касается зеркала заднего вида. Не должна вроде задохнуться. Идиотка. Сама повелась на первого встречного, сама виновата.

Я проезжаю сотню километров и наконец сворачиваю в нужный проселок, добираюсь до заброшенной деревни «Оленьки» и ставлю тачку в ржавеющий гараж. Забираю Аню из машины и несу в дом. Он скорее напоминает хижину, и этим не привлекает внимание. Тут есть кухня, и всего две спальни и одна из них моя, которая в подвале.

– Это что? – на пороге встречает Димон. Мой кореш, с которым мы познакомились, когда я сбежал в очередной раз от очередных так называемых опекунов. Но никому из них я не стал нужен, когда все счета отца арестовали, а дед, который всегда был защитой, махнул на меня рукой. – Лом, ты что натворил? Одно дело шантаж, но похищение… Бля-я…

Димон немного пугливый. Одно слово, ботаник. Он выглядит так же. Вон очки трясутся от страха. У него навязчивая идея, что за ним следят, но зато он точно знает, как заглушить все сигналы, а значит никто никогда не определит местоположение этого места.

– Мой косяк, не отобрал у нее телефон, и она мне им заехала, – я боли особо не чувствую, отбили чувствительность, когда загремел первый раз на зону по малолетке. Но лучше стать отбойным мясом, чем женой педика, это мне еще отец рассказывал.

– Ты мое мнение знаешь. Предлагаю подумать, как заработать по другому.

– Нет, Димон, она будет здесь, пока ее папаша не вернет мне каждую копейку, которой меня лишил.

– Ты думаешь он вернет тебе хоть что – то, если ты его дочь изнасилуешь?!

– Да на кой мне она сдалась? Ни кожи ни рожи.

– Да что ты мне лечишь? Ты чего пялишься на ее фотки по несколько раз на дню?!

– Да я медитировал! Чтобы правдоподобно сыграть интерес. К тому же это может сыграть на руку. Проще будет ее контролировать, если влюбится.

– Я видел, как она в тебя телефоном кинула. В следующий раз это может быть нож или камень. Какая любовь?

– Она уже втюрилась в меня, расслабься, – несу ее в подвал и продолжаю слышать недовольное бурчание Димаса.

Да, он считает, что я совсем поехал, раз разменной монетой выбрал именно дочку Самсонова. Но она всегда была сочетанием всего того, что я лишился. Она училась в той же школе, в которую готовили меня, начала заниматься шахматами, даже машину на день рождение выбрала точно такую же, какую хотел я. Она сама решила свою судьбу…

Я не бедствую, я и сам кое – что могу заработать, но это все крохи, а мне нужны нормальные деньги, чтобы встать на ноги и вернуть дом, который у меня отобрали, найти мать, которая меня бросила и стать тем, кем меня хотел видеть отец, главой в его бизнесе.

Первая мысль, что я больше никогда не буду пить алкоголь. Вторая, что нужно скорее позвать маму, чтобы она принесла мне таблетку от головной боли. И только третьей приходит, что мамы рядом нет, а я неизвестно где.

Это-то меня и заставляет открыть глаза и вскочить…

Я осматриваюсь, чувствуя, как меня поглощает паника. Подвал. Опять подвал. Ничего умнее этот урод придумать не мог?!

Часто дышу, пытаясь справиться с панической атакой, закрываю рот руками и кричу, стараясь при этом не издавать ни звука. Кусаю ладонь, чувствуя, как слезы градом катятся по щекам. Минуту другую я содрогаюсь от ненависти к этому мстительному ублюдку.

Но еще к себе.

За глупость, за то, что не слушала отца, который предупреждал. И как я так легко повелась, просто по щелчку пальца. Жаль, что телефоном я его не убила. И злость снова предает мне сил. Я осматриваю помещение, вижу стол с кипой счетов, ноут, на котором стоит пароль, потом холодильник заполненный пивом, а еще стол с двумя креслами, под которым разложены внушительные стопки книг. Здесь живет мужчина. Очень педантичный на мой взгляд, только странно, что вещей почти нет. Ни шкафа, ни комода. Хотя вот дверь…. Господи, туалет. Здесь есть туале! В прошлый раз мне пришлось… Лучше не вспоминать, что….

Я подошла ко входной, железной двери и тихонько подергала. Бесполезно. Сильнее. Результат тот же. Осмотревшись еще раз я начала простукивать стены, как учил отец. Если где – то есть прореха, то может быть еще один выход. Но пол часа постукиваний и отбитых костяшек рук оказались бесполезными. Я вымыла руки от наметившейся крови и села на кровать. Заметила, что на ноге остался приличный синяк после вчерашнего забега, а вот рука в порядке. Даже не болит.

Я долго сижу и смотрю на единственный источник света, лампочку, чуть качающуюся из-за сквозняка, который дует из небольшого вентиляционного люка. К нему идет провод из розетки. Туда же ведет провод от ноута.

Я шумно выдыхаю, пытаясь соображать, как отсюда выбраться. Пока не появился Ломоносов есть шанс. Он конечно мог притаиться за дверью, но шанс всегда есть.

Я подхожу к импровизированной кухне, где лежат нож и вилка, а еще банка недоеденной тушенки. О еде думать не хочется, особенно о такой, но пригодиться может все. Я беру нож и иду к кровати. Наматываю на ручку наволочку от подушки. Потом затаив дыхание убираю вилку ноута и резко, пока не осталось сомнений втыкаю нож острием в розетку.

Тут же искрит, меня бьет отголосками тока, и я как можно громче имитирую боль криком. Не знаю, как вышло, но самое главное отключается электричество, и комната погружается в кромешную тьму.

Я готова порадоваться маленькой победе, но не получается. Но я все равно беру этот же нож и пробираюсь к двери, где усаживаюсь у стены и начинаю ждать.

И хвала Богам дверь со скрипом открывается и в комнату вбегает чья – то тень.

– Что тут… – Я тут же прыгаю на неизвестного сверху, бью по голове, слыша, как он мешком сваливается на пол. С трудом ориентируюсь в полной темноте, но поднимаюсь по лестнице и вижу лучи света. День, господи, как хорошо, что сейчас день.

Осматриваю маленькую комнату в поисках какого угодно оружия, но не нахожу ничего, беру все телефоны, которые лежат на столе и выбегаю на улицу.

Прикрываю глаза от слепящего солнечного света и осматриваю убогую халупу и лес, который ее окружает.

И вот теперь реально страшно, потому что над деревьями я не вижу ни одной вышки сотовой связи. Вообще ничего. Пробую набрать на телефонах все известные мне номера, но связи нет. Злость и адреналин буквально душат, я с криком бросаю ненужные железки на землю, топчу их голыми ногами.

Потом снова захожу в дом. Еще один ноут, но электричества нет. Он не работает.

Я в панике снова бросаюсь на улицу, прихватив с собой несколько ножей, спички и единственную шоколадку, сложив все в первый попавшийся пакет.

Рядом замечаю деревянную постройку с большими воротами, судя по всему для автомобиля. Но открыв их, вижу, что пусто. Но вдруг слышу шум мотора. Можно даже предположить, что это отец наконец приехал, но рисковать не хочу и иду в лес, прятаться за ближайшее дерево. А когда замечаю старенькую ниву, то сразу стартую вглубь.

Подальше от него…

Еле шевелю ногами, когда устала, когда не устала, бегу. Все дальше и дальше, совершенно не зная куда.

В какой – то момент, уже на закате, понимаю, что сил больше нет и пытаюсь найти хоть что – то, чтобы разжечь костер. Ветки, сухую листву. Все это скидываю в небольшую ямку, которую раскопала руками. Спасибо походам, в которые мы ходили вместе с братьями.

Правда надо было хоть шоколадку сохранить, а я ее почти сразу умяла.

Спустя несколько минут мучений я все – таки зажигаю костерок и грею руки. Только вот теперь смотрю на него и думаю о той ужасной на вид тушёнке. Наверное, сейчас и она показалась бы мне райским наслаждением. Сижу на поваленном дереве и продолжаю греться, думая, смогу ли здесь поймать хоть что – то. В какой – то момент усталость берет вверх, и я засыпаю прямо на бревне положив голову на собственную куртку.

Сквозь сон слышу песню, колыбельную, которую поет красивый баритон. Даже улыбаюсь, а потом понимаю, что больше не одна. А еще слышу невероятно аппетитный куриный запах.

Открываю глаза и натыкаюсь на ненавистную улыбку.

– Никогда не любил спать на природе, вечно какая – нибудь зараза в задницу укусит. Но перепелки вкусные, как и всегда. Хочешь?

Он сидит на другом поваленном дереве возле костра. Я почти не вижу его лица, но вижу что даже сейчас он представляет угрозу, особенно когда протягивает на ветке мясо и от запаха я чуть слюной не давлюсь. Весь его силуэт говорит о мужской энергетике, весь его вид говорит о силе. Наверное, нет ничего удивительного, что я так легко повелась на него. Он та самая смесь силы и сексуальности и он мне не нужен. И не важно, что кроме страха я чувствую его острое присутствие.

Псих, господи!

– Ты больной! А если бы в лицо?!

– Кстати, если тебе интересно мой друг жив, хотя шишка на голове приличная.

– А мне плевать! – огрызаюсь и вскакиваю, готовая бежать от него подальше. Но сначала пытаюсь вырвать нож из ствола. Но он зашел по самую рукоять, и я не могу его достать.

– Помощь нужна? – слышится прямо над моим ухом, и я резко прижимаюсь спиной к дереву. Он без слов заносит руку и крепко обхватывает рукоятку ножа, дергает пару раз, смотря прямо мне в глаза, но по итогу все равно вытаскивает. Терминатор. Вот точно. А я не могу пошевелится, остро ощущая его близость, то какой он горячий, даже не трогая его совершенное тело. И делаю все, чтобы не вспоминать то, какими были обжигающими его слова и касания.

– Как думаешь, далеко ты убежишь? – проводит он лезвием ножа по моему виску, убивая спутанные волосы. Потом ниже, по щеке, вынуждая стоять, почти не дыша.

– Я хотя бы попытаюсь.

– Неужели ты меня совсем не боишься? – жуть как на самом деле, но я знаю, что стоит показать страх врагу и считай ты проиграла. Ломоносов стоит так близко, что я почти не дышу, только чувствую, как ноги подмерзают, как между них витает что – то запретное. Острое.

Ломоносов поднимает второй рукой ветку с мясом и отрывает смачный кусок. Жует неаккуратно, но так аппетитно, что у меня самой слюни до пояса.

– Точно не хочешь? Когда тебе еще мужик мясо приготовит.

Да, жаренное вкусное, что в связи с этим возникают и другие не очень приличные мысли, но я глушу их гневом.

– Это ты то мужик?! – Лучшая защита глупое нападение. – Вместо того чтобы пойти напрямую на отца, ты похищаешь его дочь, кто ты после этого!? Не трус ли?!

Я ждала, что он разозлится, обидится, а может даже ударит меня, чтобы показать всю гниль, но он лишь усмехается, доедая свой кусок мяса.

– А ты значит, смелая?

– Смелая не то слово! Я буду убегать от тебя, пока жива, я найду способ убить тебя!

– Убегать в лес? – поднимает он брови.

– Да хоть в лес. Если бы ты не пришел, я бы рано или поздно нашла выход.

– Ты знаешь, что здесь водится не только тетерева? Где – то бродит медведь, волк, лисы, а ты, – он вдруг делает резкое движение и разрезает мне кожу на ноге. Совсем чуть, чуть, но больно и обидно… – Истекаешь кровью… Но ты можешь остаться здесь и подождать настоящих мужиков.

Он отворачивается, пока я стираю несколько капель крови с бедра и смотрю, как он расстегивает ширинку и заливает костер. И я понимаю свою ошибку, он бы не нашел меня, если бы не костер, но и без него я бы замерзла.

Ломоносов уходит вперед, оставляя меня в кромешной тьме, и я обнимаю себя за плечи, потом надеваю куртку, но мороз все равно идет от пяток к самому сердцу, особенно когда где – то неподалеку начинает выть волк.

Ломоносов уходит все дальше, и я вздрагиваю, когда слышу шум мотора. И остается только решить, что делать дальше. А может стоит перестать проявлять инициативу и просто подождать отца. Ведь может быть и не было ничего, дождись я его тогда в машине. Дура. И дура, что иду к машине и сажусь на заднее сидение.

– Какая послушная девочка.

– Ой, заткнись, – обнимаю я себя и отворачиваюсь к окну, а он смеется и нажимает на газ…

Я не ожидал, что она рванет в лес.

Не ожидал, что Дима ей откроет и так просто станет жертвой рукоятки ножа.

Я уже даже зассал, что найду не ее, а обглоданный труп. В этой части области довольно холодно ночами, плюс животные.

Но девчонка решила согреться и выдала себя с потрохами. И я ей никогда не скажу, но с одной стороны она меня удивила приятно своей умением выживать. Но с другой стороны разочаровала тем, что плохо слушала папочку.

Уж он то точно говорил, что костер может выдать тебя с потрохами. Так и получилось. И пока я ее искал, сам проголодался как сволочь, подбил точным ударом ножа тетерева, и даже пожарил его, но пленница все равно отказалась.

Ну посмотрим, как быстро ее голод победит ее принципиальность, а на деле самонадеянность. Она ведь уверена, что папуля уже на пути к ее спасению.

Наивная.

Она сидит на заднем сидении, подпрыгивая на ухабах и ни издавая ни звука. В прошлый раз, когда ее похищали, она орала как резанная, брыкалась и кусалась. А сейчас кажется даже подросла и поумнела.

Ну и похорошела, чего греха таить. Чего только волосы одни стоят, огненные, густые, мягкие. Одно удовольствие будет их на кулак наматывать. А глаза эти злющие. Представлял их, пока Катя отсасывала. Думал о том, как это будет делать Самсонова и кончил как никогда быстро. Причем теперь она возбуждает меня даже больше, чем несколько часов назад, когда ее глазищи были наполнены восхищением и раболепством. Теперь в них плещется лишь ненависть. Это всегда заводит это больше, чем слепая влюбленность. Инстинкт охотника никуда не денешь. Обычно он даже не просыпается.

Девки всегда на меня вешались. Им даже не надо улыбаться, они сами придумали себе мой образ, а когда после ночи я уходил и отдавал видео с сексом их парням или мужьям были вне себя от ярости. Были и те, кто просто просыпался и понимал, что я стану лишь мимолетным воспоминанием.

Но для этой малышки я стану настоящим кошмаром, который будет преследовать ее всю жизнь. И в этом есть свой кайф, впитаться в чей – то мозг настолько, что вытравить невозможно. Теперь я даже думаю все – таки трахнуть ее, чтобы окончательно запомниться, и чтобы ни один из ее будущих прилизанных партнёров не смог со мной сравниться.

И будет очень интересно, как быстро девочка падет жертвой своего либидо, довольно сильного, надо сказать.

– Может ты прекратишь на меня пялиться и начнешь следить за дорогой? – огрызается, бессмысленно натягивая платье на бедра.

– Смотрю, чтобы ты из машины не кинулась.

– Ну и зачем мне это, если я сама в нее села.

– А я не знаю. Женский мозг устроен совершенно иначе, чем человеческий.

– О… Шовинизм подвезли. Как неожиданно.

– Ну а как можно было не догадаться, что я найду тебя по костру? Или, ты устала бежать и хотела, чтобы я тебя нашел? – я играю бровями, чувствуя, как мне нравится ее бесить. Толкать на эмоциональный ответ.

– Вот еще! Сдался ты мне. И вообще, знай я, что ты просто мелкий бандит, даже не посмотрела бы на тебя. Вместо того, чтобы работать, двигаться и развиваться, чего – то добиться, ты идешь самым легким путем и просто шантажируешь моего отца! Только деньги не помогут тебе разбогатеть, если ты ленивый, и ни на что не способен, что тебе не поможет даже миллионы.

Я терпеливый, но если меня начать бесить, то лучше прятаться. Поэтому я тормознул машину как можно резче, так что Самсонова практически слетала со своего сидения. Вышел из машины и обошел ее. Сначала к багажнику за скотчем, который кинул под сидение, когда открыл дверь с ее стороны.

– Что тебе?! Отвали! – начинает орать Самсонова, но я дергаю ее на сидение и наваливаюсь сверху.

– Тебя никогда не говорили, что ты дохуя пиздишь, при этом ничего не зная?

– Отвали от меня! Могу говорить, что хочу, ты все равно ничего мне не сделаешь! Ведь только тронь меня и не видать тебе миллионов, или чего ты там у отца просить собрался, – смело, но глупо. Истинный Гриффиндор.

– Видишь ли, Анюта, – заговорил я издевательски и прочертил линию пальцами по ее дрожащему, такому желанному телу. От самого бедра до шеи. – Твой папуля очень хочет видеть тебя живой. Просто живой… И только от тебя зависит, будешь ли ты при этом здоровой. Сжал я ладонью хрупкую шею, смотря как ее глаза расширяются, а тело бьется в судорогах сопротивления. Вторая рука уже внизу, тянется по бедру вверх, задирая и без того короткую юбку.

– Не смей, урод, не трогай меня! – кричит она, царапая руку, оставляя кровавые следы. Дикая кошка. А какой она будет в постели, когда поймет, что от секса можно подучить гораздо больше удовольствия, чем от борьбы со мной

– А что ты сделаешь? – задеваю я ткань напрочь порванных колгот и тяну их на себя, срывая окончательно.

– Папа убьет тебя, если ты сделаешь это….

– Твоему папе нужно было научить тебя работать не только языком, но и мозгом, – срывая я с треском трусы и поднимаю их наверх, толкая Самсоновой в рот. Тут же нахожу снизу скотч, налепливаю на рот.

– Вот так ты мне нравишься гораздо больше, – усмехаюсь я и поднимаюсь, поправляя в штанах вставший член.

– И запомни, крошка. Ты ничего обо мне не знаешь. Ни – че – го.

Заклеил рот, вот уж беда. Руки свободные, смогу отклеить, и сказать, все что думаю. Я жую свои трусы и впериваю взгляд полный ненависти в русый затылок. И умей я выжигать глазами искры, от него бы не осталось даже его твердой головешки.

Он никогда не узнает, как сильно я испугалась изнасилования.

Я знала, что тогда никогда не смогу построить хоть сколько-то нормальные отношения. Такие, как у моих родителей, или брата с его женой. Если меня изнасилуют, я всегда буду шарахаться от мужиков. Под страхом плена отец давал читать мне не самые радужные книги. И там было что – то вроде инструкции как выжить в подобной ситуации. Но как избежать изнасилования не было. Потому что если у мужика с ножом стоит, то тебе лучше не дергаться. Но я все напрочь забыла, потому что не хочу жить как те героини реальных историй. Без друзей, в полном одиночестве, постоянно в страхе. Оборачиваясь на каждый звук.

Да, не хочу. Но кто виноват, что я оказалась здесь. И внутренний голос, с голосом отца шепчет очень четко: ты, ты, ты.

– Что – то ты притихла, – доносится спереди со смешком, а я только глаза уже делаю, еще немного и совсем закрою.

И вообще, лучше отвернуться и посмотреть на темный лес, который на ходу освещает машина. Ее трясет на лесных ухабах. И уже довольно долго. Сколько мы уже едем. Я, получается довольно далеко ушла. Спасибо тренировкам на беговой дорожке.

– Ну вот, а я хотел еще послушать про то какой ты трус.

А что слушать, ты и так все знаешь.

– Может музыку послушаем?

Он включил дебильный трек, под который разве что гоп стоп танцевать, но за неимением лучшего я стала про себя подпевать, чтобы совсем с ума не сойти от страха и зла на саму себя.

Малиновая Lada

В малиновый закат

Хотела на канары

А везу тебя за МКАД

Холодный как Россия

Красивый, холостой

Тебя все звали с ними

А поехала со мной

И ведь слова то какие точные. И пусть на Канары я не хотела, но точно где – то далеко за МКАДом. А он хоть и хочет казаться балагуром, от него действительно веет сибирским холодом, таким, что даже фальшивые солнечные улыбки только сильнее обмораживают кожу.

Не знаю насчет холостой, но то что он красивый, да. Да я бы и не клюнула не некрасивого, и он конечно это знал. Знал, что цепанет меня, заключенную опасным антуражем, который создал вокруг себя. Таинственностью. И он вел себя так, словно клуб его, машина его, а по факту. Сама не знаю почему, но дергаться начинаю сильнее.

– Тебя пчела укусила?

Я хотела задать вопрос. Вернее, миллионы вопросов. Но с другой стороны с ним ведь разговаривать придется, а мне не хочется. Я ненавижу его, ненавижу!

Внезапно мы тормозим. Снова оказываемся возле халупы, из которой я сбежала. Теперь там горел свет, значит они все починили. Может и компьютер, может я смогу связаться с отцом? Правда, когда сама перестану быть связанной.

Ломоносов выходит из машины, а я смотрю в сторону дороги откуда предположительно он приехал сюда. Далеко ли до трассы. Дверь с моей стороны открывается, и Ломоносов смотрит не на меня, а в ту же сторону, через окно. Прикидывает, сбегу ли?

– Я думал ты мозг включила, а ты все туда же… – он вытаскивает меня на улицу, и я почти падаю, оказывается нога занемела в машине. – Ох ты хромоножка.

Уже не брыкаюсь, когда он меня как мешок с картошкой переваливает через плечо и заходит в свою халупу.

– Нашел бешеную? – слышу молодой, уже знакомый голос. На этот раз очень недовольный.

Ломоносов бьет меня по заднице, а я только и могу мычать и ногами колотить. Урод.

– Конечно нашел. Эта идиотка костер разожгла. Умнее то ничего придумать не могла.

Они ржут, а я челюсти сжимаю. Ублюдки. Вот только папа придет, я потребую, чтобы на этот раз он его убил. И дружка его десносушителя.

– Пожрать приготовил?

– Для себя и тебя. Ее я кормить не буду. У меня голова еще болит.

– Тогда отдашь ей свою порцию. Не хватало, чтобы она с голоду сдохла, – забирает Ломоносов тарелку и несет меня дальше. Я только мельком цепляю взгляд парня, которого проще всего назвать лохматым ботаником. Меня несут туда, откуда я с таким трудом вырвалась и грубо кидают на кровать.

В следующий момент он ставит тарелку с чем – то мясным на стол, а в его руке появляется нож. Отлично, а если он убьет меня. Прямо сейчас воткнет нож мне в шею? Ломоносов подходит ко мне все ближе. Ближе. Ближе. И я назад отползаю, в стену врезаюсь головой, но плевать. Боль ничто в сравнении со смертью.

– Мне очень нравится видеть, как злость в твоих глазах борется с ненавистью. Но порой нужно сдаться, чтобы победить, – знаю, это говорилось в книжках, нужно во всем потакать похитителю, даже если он захочет раздвинуть твои ноги. Особенно если захочет. Потому что, если этого не сделать, он избавится от тебя и найдет другую.

Только вот дело в том, что Ломоносов от меня не может избавиться. Я нужна ему. Нужна…

– Раздевайся.

Что? В смысле куртку снять? Или может туфли? Но я без обуви и вообще, мне и снимать-то нечего. В общем я реально не понимаю этого его «раздевайся». Может он другие слово сказать хотел?

– Что стоишь? Раздевайся, Аня, сейчас будем спать.

Вся моя бравада, благодаря который я смогла сбежать, хотела выкрасть его машину или даже вступить в неравную схватку, кончилась. Стою ни жива ни мертва, пытаясь найти в себе остатки смелости.

– Раздевайся, Аня, – уже не требует, приказывает он. Подходит близко, теперь я вижу его горящие глаза и намерения, становится прозрачнее. Я тоже нападаю, правда пока только словами.

– Вот еще! Ты смешон. Мой отец уже наверняка едет сюда. Думаешь насилие надо мной поможет тебе выжить?

Этот придурок смеется. Нет, вы посмотрите на него. И почему от его смеха по телу мурашки? И почему он не похож на обычного гопника из какого – нибудь сериала «Реальные пацаны».

– У тебя выбора нет. Ты можешь попытаться со мной бороться, можешь даже применить свои знания самозащиты, но ведь и сама понимаешь – твое платье порвется. А так как больше одежды у меня нет, ходить тебе будет не в чем.

– Я не буду, – говорю упрямо, хотя и понимаю, что он прав, а он закрывает двери на ключ и снимает водолазку, демонстрируя мускулистую грудь. Ну вот почему у него такая фигура. Вроде ничего особенного, а взгляд оторвать сложно. И тату на плече, лишь часть, но интересно увидеть всю картинку. – Ты зачем раздеваешься?

– Так у меня тоже одежды нет, – усмехается он. – А ты наверняка будешь мне ее рвать, когда начнешь сопротивляться.

– Я не буду с тобой спать… – трясет меня. – Ты меня не заставишь.

Он стягивает с себя брюки, оставаясь в одних боксерах.

– Поспорим?

Я сглатываю, смотрю по сторонам в поисках чего – то, что могло бы стать защитой. Кухня! Даже ложкой можно убить. Метнулась туда, но уже в момент оказалась прижатой к мускулистой груди, а его руки, обвившие живот и шею., перекрыли мне дыхание.

– Отпусти, урод! Я не буду с тобой трахаться! Не буду! – визжу как дурная и тем же визгом лечу на кровать.

– Да кому ты нужна, плоскодонка, – он берет меня за щиколотку, дергая на себя. – Я сочных баб люблю, а у тебя даже смотреть не на что.

– Тогда зачем мне раздеваться? – кричу, а про себя думаю, что от его слов легче стать должно, но почему – то ком в горле и обидно до смерти. Мне все говорили всегда, что я ладная, красивая и вообще ведьма, потому что могу жрать и не толстеть. Но ему не нравлюсь. И получается все его слова вечером были лишь игрой. – Зачем мне раздеваться?

– Чтобы не сбежала, конечно. Я же знаю, что ты не угомонишься, а без одежды ты никуда не денешься.

И я понимаю, что он прав, а от того брыкаюсь сильнее.

– Но это нечестно!

– Самсонова, я заебался. Я хочу жрать и спать. И сейчас, пока я жру, ты разденешься и уляжешься сама, или я просто порву эти шмотки.

– Рви, я не разденусь, – задираю подбородок, готова драться даже за этот блестящий клочок, обтягивающий задницу.

– Точно? А к папе ты выйдешь, тряся своими комариными укусами?

– Да пошел ты! У меня не комариные укусы! У меня нормальная грудь! – он вдруг протягивает руку к ней, а я хлестко бью!

– Ну а что? Должен же я проверить твои слова, – ржет он и отпускает меня, только вот кожу на ноге в месте, где он касался словно заклеймили, и я невольно тру там.

Он садится за небольшой стол и начинает быстро поглощать бурду, что была на тарелке. Я же часто дышу, думая, что еще придумать. Не могу же я просто сидеть и ждать?

Ну раз он спиной, то можно попробовать. Вон, тяжелый том Гюго. Его и беру в руку, на цыпочках подходя к Ломоносову, заношу книгу над головой и вдруг замечаю насмешливый взгляд в зеркале, которые было прямо перед ним.

Руки слабеют, томик падает мне на ногу, и я кричу от острой боли. Как дура пляшу на одной ноге до кровати и еле-еле сдерживаю слезы.

– Ты вообще неугомонная? Мне казалось, что ты пай девочка, – подходит Ломоносов и ногу мою берет посмотреть, и как я не пытаюсь ее вырвать, не отпускает.

– Когда кажется креститься надо, ты вообще обо мне ничего не знаешь!

– Все я про тебя знаю, Аня, – поднимает он взгляд, и я пропадаю, словно загнанная в силки лань. – Знаю, что заговорила ты в два, знаю, что долго не могла спать в своей комнате, знаю, что читать научилась сама, потому что мама отказывалась тебе читать взрослые книжки. Знаю, что в первом классе была ябедой, пока тебя не избили девочки. В девять ты упала в реку и чуть не утонула. Знаю, что тебе пришлось броситься с братом в Темзу, чтобы вас не похитили. Знаю, что с матерью ты не ладишь, но во всем слушаешься отца. Знаю, что влюбилась впервые в двенадцать, а мальчика, который оказался педиком. Это, наверное, была трагедия.

– Заткнись! – ору, а он достает виски и на ногу мне льет. Больно!

– Знаю, что месячные у тебя в тринадцать начались.

– Перестань, я даже знать не хочу откуда тебе все это известно.

– Когда ты от нее избавишься? – застал меня голос Дёмыча, когда я пакеты стал разбирать, что бросил, когда, приехав узнал, что Самсонова сбежала. – Але! Лом! Почему ты еще не связался с ее отцом? Костя уже звонил.

– Завтра. Сегодня я хочу спать, – пихаю все в холодильник, беру вишневый сок и иду обратно в подвал.

– Богдан, – окликает меня друг, и я раздраженно оборачиваюсь.

– Ну что? Тебе какое дело? Она тебе чем мешает?

– Ты меня пугаешь, – отступает ботаник. – У нас был план.

– Да и теперь он поменялся.

– Она не должна была оказаться здесь. Ты не должен был с ней общаться.

– Это еще почему?

– Просто, блин, – он ерошит свои волосы. – Ты столько времени изучал всю подноготную ее семьи. Ее саму. Ты знаешь эту девчонку вдоль и поперек…

– Не скажи. Она не такая…

– Это экстремальная ситуация. Тут никогда не угадаешь. Но что касается всего остального.

– Ты можешь прямо сказать или так и будешь своими умными загадками пиздеть?

– Да блин, я и сам объяснить не могу! Это просто как изучать всю жизнь океан и не замечать его силы и величия. Но стоит оказаться рядом с ним, не сможешь остаться равнодушным.

– Какой ты романтичный, – ржу я. – Как только ее папаша выплатит то что нужно я ее отправлю на все четыре стороны. Ну и подкатишь к своему океану.

– Отправишь ли?

– А нах.. она мне? – заканчиваю я, и в подвал спускаюсь, дверь закрываю на ключ и выдыхаю. Вот душный Димон. Херню мне какую – то лечит. – Иди дура, сок тебе принес, котлету запить.

Она не ответила, и я посмотрел на кровать. И почему – то застыл.

Она спала. И вроде бы все ничего. Но волосы растрепались как всполохи огня по подушке. И это только начало. Как она не заворачивала себя в простынь, все равно часть ноги осталась на виду. Маленькая стопа тридцать седьмого размера с красными ноготками. И сейчас здесь Самсонова смотрелась ужасно неуместно. Все такое темное, а она огонек, пытающийся освятить мрак.

Я отставляю сок и иду к кровати. Просто сажусь на нее, продолжая смотреть на эту дуру. Дуру… Мы ведь по сути не знакомы, но я знаю о ней все. Я изучал всю ее семью, но почему – то именно ее, как одержимый. Вплоть до того, что она любит вишневый сок. Или как реагировала на ту или иную ситуацию. «Океан» – говорит Димон.

Но это не подходит ей. Скорее вулкан, который ты был уверен, спит. И вот ты подходишь к самому жерлу, а лава сжигает тебя заживо. И как бы много я о ней не выяснял, я все равно не знаю о ней всего. Например, какие на ощупь ее волосы? Они, такие же горячие как вид?

Глупо, но я решаю проверить, просто касаюсь локона, который залез на мою сторону. И странное дело, они прохладные на ощупь, почти как шелковые галстуки, которые я носил все детство. И теперь она поможет мне снова их носить.

Она спит беспокойно, чуть разомкнув губы, и я тяну палец, чтобы узнать такие ли у нее нежные губы, как на вид. Но не касаюсь, останавливаясь в миллиметре.

Димон не прав. Мне плевать на эту девку. Плевать! Капризную и, слушающуюся только своего папашу ублюдка и убийцу. Злость помогает справиться с нахлынувшим возбуждением, но я все равно беру одеяло и ложусь на полу. Не хватало еще коснуться ее во сне.

Завтра же позвоню ее отцу, пусть собирает бабки и забирает ее. И через пару дней, загоняя член в очередную крошку в клубе Кости я даже не вспомню о том, как касался нежных локонов и как искрили пальцы от близости к ее губам.

Верчусь, но не могу уснуть на полу. Твердо, неудобно, а запах Самсоновой кажется занял каждую частичку этой комнаты. Проник в каждую пору моей кожи. Блять.

Ладно, все равно никто не узнает.

Возвращаюсь на кровать, замечая, что она как была на краю кровати, так и осталась.

Лег и отвернулся от нее, все равно всем телом, чувствуя ее присутствие, жар ее тела.

И сдался.

Она просто телка. Таких полно. Она вообще ничего не стоит. И уважать ее нежные чувства я точно не буду.

Так что поворачиваюсь и снова пальцами касаюсь мягких локонов, хотя теперь желание взять в кулак больше.

Но в кулак я беру член, стянув с себя боксеры. Смотрю на губы, что спокойно выдыхают воздух и представляю, как они обхватывают головку, ствол, делают его влажным, еще более твердым.

Кулаком сжимаю себя, начинаю водить по члену снизу-вверх, поддаваясь фантазиям, которые вообще не должны были возникнуть в моей голове.

Но они уже там, уже проникают в тело, в вены, как яд, отравляя сущность. А может быть я давно ею отравлен? Может быть еще в тот момент, когда стал изучать ее жизнь больше других, потому что она ближе мне по возрасту, потому что она любит то что люблю я, потому что она совершенно не в моем вкусе, но член упорно на нее реагирует, словно в противовес моим мыслям. В какой момент это началось? Да и не плевать ли?

Движения рукой становятся быстрее, тело немеет в преддверии концовки, которая все никак не ступит. Но стоит Самсоновой выдохнуть и перевернуться, раскрыв полукружие груди, а все почти мгновенное заканчивается. Член в кулаке каменеет, тут же выплескивая сперму. Я вижу, как одна капля падает на простыни, в которой прячется Аня. И мысль, что она проснется с моим запахом приносит еще больше удовлетворения.

Мне снится дом. Вон мама у крыльца, а рядом папа ее обнимает. Идеальная семья, идеальные отношения. И я такие хочу. Хочу быть такой же счастливой, как они. Как Алена с Никитой. Вон он, мой брат, целует свою жену. Они счастливы и зовут меня к ним. Машут, улыбаются и я лечу. Бегу со всех ног, подсознанием понимая, что там мой дом, моя семья, там я буду в безопасности.

Но внезапно передо мной вспыхивает столб огня. Он буквально за пару мгновений испепеляет всю мою семью, которая исчезает с застывшими улыбками. Я кричу, хочу к ним, но огонь не дает. И мне остается только срывать горло, царапая кожу лица в кровь и смотреть как они превращаются в пыль.

Я в бессилии падаю на колени и просыпаюсь.

Часто и шумно дышу, вспоминая каждую деталь сна, который мне снится уже в третий раз.

Я встряхиваюсь, быстро вспоминая, где я. Обвожу взглядом полумрак, тьму, которую разбивает единственный источник света, работающий ноутбук. И вдруг тишину прерывает протяжный храп. Я вздрагиваю и повернув голову, зажимаю рот рукой, чтобы не закричать от испуга.

Этого следовало ожидать, это чудовище легло со мной. Ожидать то следовало, но все равно неожиданно. И, наверное, не стоит интересоваться почему Ломоносов без трусов.

Я почему – то замираю, рассматривая его спину, увитую тугими мышцами. Приятно на него смотреть. Так приятно, что сердце застывает, а горло перехватывает. Я не могу не смотреть на татуировку белого ревущего медведя. Странный выбор. Вот тигр или змея. Ему бы подошло. Но медведь?

И еще он странный какой – то. Приглядываюсь и замечаю, что он в броне. Медведь в броне. Мне это что – то прям напоминает. Где – то я видела это. «Совсем очумела?» Ругаю себя. Похититель спит, голый, а ты сидишь спину его, рассматриваешь?

Еще на задницу посмотри. Блин, посмотрела. Ну зад как зад. Тугой, светлее, чем основная часть спины. И эта полоска, разделяющая светлое и темное, тянет прикоснуться к ней. Дура!

Так. Где его джинсы?

Он точно держит там ключи. И если не там, то где. Не в заднице же.

Я тихонько сползаю с кровати, не забыв про свои простыни, и начинаю в темноте рыскать. Мне улыбается удача, и я с замершим сердцем начинаю шарить по карманам. Нахожу презервативы, сигареты, карточку какую – то. Но ключей нет! Ничего не найдя, в бессильной злобе кидаю джинсы в сторону.

Заворачиваюсь в простыни и иду к двери, мельком взглянув на неподвижный зад. Пытаюсь в темноте нащупать хоть что – то. Где – то должен быть ключ. Ну хоть где – то. Ну пожалуйста. Я щупаю каждую трещину, каждый выступ над дверью в том числе. Спускаюсь на пол, чтобы посмотреть, может он традиционно положил ключ под коврик. Но и здесь его нет. Быстро ползу к компьютеру, но и на столе ничего нет.

– Как же ты заебала, – вырывает меня из раздумий голос, и я бьюсь головой об стол. Даже там нет. Оборачиваюсь и вижу сидящего на кровати Ломоносова. В неярком свете видно, что он раздражен, но не зол. Но самое главное не то, что я вижу его торс, кубики, что сейчас он выглядит сонным и расслабленным, настолько что хочется к нему под бочок, поспать, а не ключи искать. Самое главное это ключи, который он держит чуть поднятой рукой.

Засада.

– Поиграем?

– В смысле? – напрягаюсь я, держа взгляд строго на ключе, что болтается на пальце. Ниже лучше не опускать. Я точно помню, что он был голый, а значит… – Как поиграть?

– Забери у меня ключ, и я выпущу тебя.

– И ты думаешь я тебе поверю? – он поднимается во весь рост, и я отворачиваюсь, снова дурная бьюсь головой снова.

– Не проверишь, не узнаешь. Схватишься за ключ, я тебя выпущу.

– А если нет?

– Перестанешь будить меня посреди ночи бесполезными попытками что – то найти и сбежать и будешь просто ждать когда я договорюсь с твоим папашкой. – Он глаза трет. – Нормально же спали.

– Ты храпишь, – бешусь я, совершенно не зная, есть ли смысл пытаться. Он выглядит таким крупным и опасным, почти пауком, плетущим сети, а я муха, легко в них залетевшая.

С другой стороны, а какой у меня выбор.

– А ты во сне слюни пускаешь, я же молчу.

– Ладно! Только надень трусы.

– У себя я люблю ходить без них. Или ты боишься случайно упасть на мой член ртом?

– Да Боже мой! Кому твой ломик сдался, – вылезаю из-под стола и немного подумав отбрасываю простынь. Она будет мешать. И есть шанс, что мое «некрасивое» «плоское» тело отвлечет его внимание.

– Посмотрим, как ты отвечаешь за свои слова, – перевожу на него взгляд, замечая замешательство, когда он мне на грудь смотрит. И я бы сделала все, чтобы мои соски – предатели не стояли так упорно, словно иглами впиваясь в мое благоразумие.

Меня еще колотит, а Ломоносов уже пришел в себя и теперь ключом меня манит.

– Ты забери, а я отвечу.

Я смело делаю шаг, а он не двигается. Я ищу способ напасть неожиданно, поэтому не спешу.

Подкрадываюсь как змея. Нужно отвлечь его.

Чем – то помимо моей груди, на которую он смотреть словно боится, да и я ниже его лица, высвеченного словно рампой на сцене взгляд, не опускаю. Зато немного грудь выпячиваю, чего не делала никогда. Странное чувство, ходить обнаженной. Даже в такой абсурдной ситуации. Но я не чувствую стыда, наоборот смесь неуправляемого адреналина с запрещенным веществом возбуждения.

– Почему медведь?

– А, ты уже заценила?

– Откуда этот медведь? – подкрадываюсь все ближе, а он на месте так и стоит. Упорно в глаза мне смотрит.

– Скажи, что ты возбудилась, я может и расскажу откуда медведь. Хотя уж ты сама должна знать.

– Откуда?

– Даже обидно, – стоит он на месте, когда я резко хватаю второе покрывало с кровати и на него набрасываю, а затем прыгаю сверху сама.

Делаю захват шеи одной рукой, роняя всю его тяжелую тушу на пол, а второй начинаю шарить внизу и вроде даже что – то нахожу. Торжествующе кричу!

– Нашла! – сжимаю его крепче и тут понимаю, что это не ключ. Далеко не ключ. И даже не брелок.

В одеяле ржет Ломоносов, а я резко руку убираю, прекрасно понимая, что трогала.

– Ну, это тоже может стать ключом. – ржет этот придурок, сбивая с себя простынь, и держа ключ уже другой рукой. Я же совершенно случайно натыкаюсь взглядом на его гордо стоящий член, которого случайно коснулась. Совершенно случайно.

Я поднимаю взгляд на ключ, делаю резкий бросок рукой, но все мои попытки Ломоносов блокирует со спокойной, можно даже сказать ехидной улыбкой.

– Даже стыдно, папа ведь тебя учил самообороняться. А ты только сиськами трясешь, – смеется он, зля меня сильнее. И я больше не церемонюсь, резко и звонко даю ему пощечину, заезжаю другой рукой по уху и хочу уже вцепится в ключ, но Богдан совершенно неожиданно группируется и делая резкое движение валит меня на пол. И я тут же начинаю яростно сопротивляться, пока не чувствую бедром его стояк, пугающий своим размером.

Я застываю, а он застывает надо мной и мы черт возьми оба голые. Пиз*ец. Почему мне не хочется двигаться, почему хочется, чтобы он выбросил этот ключ и поцеловал меня?

Это неправильно. Я не должна даже думать о таком!

– Слезь с меня, – требую, а он ключом надо моим лицом размахивает.

– Сдаешься?

– Никогда! – отпихиваю его и резко даю новую пощечину, делая себе очень больно.

– Помнишь, я говорил, что будет, если ты еще раз меня ударишь? – и я уже не думая, бью его снова. Хочу спровоцировать его, хочу чтобы нега, которая растекается внутри живота прошла, чтобы я перестала думать о том, как это чувствовать столь больше в себе.

– Ну давай! Давай! Ответь мне! – даю новую оплеуху, замечая, как расползается по его щеке пятно. –Покажи какое ты дерьмо, ударь меня! Хватит полудурка играть, ты же такое же животное как твой папаша!

– Рот закрой! – блокирует он один удар, второй, толкает меня, но я тут же вскакиваю. Мне мало, меня уже трясет не на шутку! Я больше здесь и минуты не останусь.

Я не хочу его хотеть! Не так! Не его!

– Не закрою! Или тебе правду слышать не хочется? Не хочется знать, как твой папаша избивал твою мать! Поэтому она сбежала!

– Я же сказал, закрой рот! Она нас бросила! – он толкает меня к стене и горло пальцами сжимает, но я царапаю его руку и в лицо смеюсь.

– Любая бы бросила ублюдка, который вешает ее к потолку и плеткой избивает! Ну скажи, ты такой же извращенец?

– Аня, сука, я же предупредил! Нахуй ты сейчас врешь, чего добиваешься?

– Правду хочу донести до тебя, чтобы ты знал, каким уродом был твой отец и что ради такого не стоит совершать преступления! – он сильнее горло мое сжимает, воздух перекрывает, а я даже не двигаюсь уже, чувствуя, как проваливаюсь в омут его мерцающего взгляда, ощущая, как огненные плети желания бьют по телу. И он это видит и злиться точно так же, как и я!

– Больная! – отталкивает меня с ревом.

– Ублюдок! – кричу, чувствуя, как от ярости и готовности его убить все внутри холодеет. – Отпусти меня, не будь идиотом! Мой отец убьет тебя и никакие деньги не помогут тебе скрыться потом.

– Ну конечно, твой папа, карающий хуй этой страны. Ты, наверное, думаешь он герой, раз убил моего злобного папашу.

– Да, именно так! Он самый лучший, в отличие от твоего садиста, – он резко приближается. Замахивается, и я торжествующе кричу.

– Ну же! Ударь меня! Бей! Только трусливые ублюдки бьют женщин.

Я словно в клетке из эмоций. И прутья из колючей проволоки все толще, не дают мне даже вздохнуть. Даже взгляд отвести. Я ведь знала, что он соврет. Я не настолько наивна, чтобы полагать, что безопасность в которой находилось мое тело временное, как никогда. И теперь срок подошел и Богдан все ближе. Пальцами по коже ноги ведет. Вверх, по коленке, а я двинуться не могу. Оттолкнуть, сказать, что – то обидное. Знаю ведь, что не поможет. Знаю ведь, что он все решил. Решил, что будет делать со мной.

Уже много раз сделал мысленно. Мне остается только принять эту участь, потому что бежать некуда, а противный внутренний голос повторяет все громче, что я и не хочу бежать. Не хочу даже сопротивляться, потому что мне нравится, как он меня касается, мне нравится, как он смотрит и тело мне его тоже очень нравится.

А завтра я его может быть и большое не увижу, и никто не узнает, что было здесь. В заброшенной халупе далеко от города. И может быть не стоит поддаваться этим неуместным желаниям, но я ведь больше никогда не узнаю, что это такое так хотеть мужчину. Хотеть и ненавидеть одновременно.

Его рука все выше, она уже на бедре, на внутренней стороне, а простынь пальцами сжимаю, губы пересохшие облизываю.

Богдан наклоняется, проводит пальцами по киске, шумно вдыхая воздух, словно нюхает меня.

– Я, когда узнавал о тебе, не думал, что ты можешь пахнуть так.

– Как? – молчи, просто молчи. Но ведь интересно же.

– Как наркотик, Аня. Знаешь, что нельзя, но понимаешь, что стоит вдохнуть, как тебя унесет. Как думаешь, унесет нас с тобой?

– Может лучше не проверять, – хочу свести ноги, хотя и не чувствую стыда от своей позы, от того что его головка почти в меня упирается.

– Лучше не проверять, – кивает он и смотрит словно загипнотизированный. На грудь, на живот, пупок пальцем трогает, вызывая волны дрожи. – Но я ведь знаю, как тебе хочется проверить. Разве я могу отказать девушке?

Я сначала даже не поняла, что он имеет ввиду, в голове каша. Но потом до меня как дошло, так я на автомате хлестнула его по щеке, а он так же резко за горло меня взял, что я почти задохнулась.

– Давай договоримся?

– О чем? – воздуха почти нет, но я все равно чувствую, как меня колбасит от возбуждения. Между ног так мокро, как бывает только во время месячных. Никогда так не было. Не должно быть. Не с, таким как он.

– Не врать, пока мы тут.

– Завтра меня здесь не будет.

– Не будет, – он даже не против. Ему скорее нужны деньги, а мне свобода. И я должна возмутиться и обидеться, но вижу, что его ломает, как и меня. А все, что за пределами этого подвала – ненастоящим кажется. Но все это будет завтра. Тогда, когда наступит рассвет. – Но сейчас ты здесь, и я предлагаю говорить только правду.

Самый кончик гладит меня по половым губам, словно разрешения спрашивая, а у меня от переизбытка эмоций голова кружится, словно я на самом краю обрыва стою, и вниз смотрю. Туда, куда он меня так упорно тянет.

– А ты сам сможешь?

– Сказать, что до смерти хочу тебя трахнуть, сказать, как сильно ненавижу за это тебя? Могу. А сможешь ли ты сказать, что хочешь меня?

– Ненавижу. Точно.

– Но хочешь.

– Хочу…

– Воот…

– Убить, – заканчиваю фразу царапая ногтями кожу его рук.

– О, секс тоже может убивать. А наш секс вполне вероятно убьет меня.

– Ну раз есть хотя бы шанс увидеть твой труп, трепыхающийся от оргазма.

Богдан скалится, смеется и член в руку берет, складочки мои раздвигает. Вторая рука все еще на горле, все еще давит, но большой палец губы мои гладит. В рот толкается, а я зубами его сжимаю. Только он от этого содрогается. Дрожит, чаще дышит, членом пытается в меня толкаться.

– Ты кончишь первая.

– Учитывая, что я девственница, вряд ли.

– А я сказал, что здесь никто врать не будет. И я врать тем более не буду, – проводит он влажным пальцем по губам, а затем сам их касается. Сначала я даже не замечаю, он просто водит по ним своими губами, продолжая смотреть мне в глаза, а затем язык достает.

Богдан как кистью меня обмазывает. Губы, щеки, мочку уха. Я уже по кровати мечусь, так меня колотит от его действий, от его поцелуев, которые с каждым мгновением все смелее, настырнее, грубее. Настолько, что теперь его язык в моем рту, яро орудует. Тело дрожит, сердце готово из груди выскочить. Яд удовольствия проникает по венам во все самые отдаленные участки тела и не сдержано руками его шею глажу, по ёжику, что светится от экрана в темноте.

Я даже время не знаю. Сейчас, между нами оно словно застыло. Сейчас, между нами есть только мы.

Да, я в клетке, но врать себе хочу и признаюсь смело, мне это нравится. Нравится его грубые словечки, манеры, даже то, как крепко он руку мою держит, словно потерять боится. И я ногтями спину его царапаю. Чувствую, как его грудь плющит мою, как его пальцы шершавые помогают себе половы губы раскрыть, как вход для орудия мести.

И если даже я всего лишь повод отомстить, то пусть будет так, потому я еще никогда не испытывала такой противоречивой смеси чувств к парню, да и вряд ли испытаю.

Деньги важнее всего. Месть важнее всего. Цель важнее всего. Именно эту молитву я шепчу себе как безумный, пока хватаю джинсы, футболку, кроссовки и бегу вон. От ее запаха. От тела, что казалось созданием дьявола. От глаз, что так просили не делать больно. От ощущений внутри нее, когда единственное желание – чтобы это никогда не заканчивалось. Блядь, блядь, блядь. Ведь знал, что не надо ее трогать, знал, что не стоит вестись на соблазнительную грудь, которую сотни раз представлял в своих фантазиях, на плоский животик с аккуратненьким пупочком. От розовой развилки, покрытой мягкой порослью. Сука. И почему Самсонова? Еще никогда соблазн остаться с телкой, а не бежать по делам не был столь сильным. Но я пересилил себя, оставил это яблоко раздора одну, чтобы не думала, что она своим телом способна заставить меня свернуть с пути истинного.

– У тебя кровь? Ты ее порезал, что ли? Че она так орала? – спрашивает Димас, а я смотрю на белую футболку. Реально. Несколько красных мазков. Оборачиваюсь. Только понимаю, что целку порвал, у нее там вроде как рана. Наверное, надо бинты, хотя вроде от этого никто не умирал.

– Да дура, вот и орала. Сон плохой приснился.

– Ладно, ты так поедешь?

– В машине рубашка есть, сверху накину, подумают еще порезал кого, – усмехаюсь, хотя самому не смешно. Мы садимся в тачку и выезжаем к Косте.

Костя Резвых мужик. Благодаря ему я не упал на самое дно, а держался эти годы в ожидании. Еще когда папа умер, он рядом был, помогал с похоронами, потом в семью меня пристроил и звонил какое-то время. Но в этой семье мужик гандоном оказался, по мальчикам был, и я сбежал. Долго мотылялся по улицам, воровать научился, пришлось и руки замарать, чтобы себя защитить, потом попал в колонию, откуда меня и вытащил Костян. Он помог выйти по условке, а потом и выкрасть мое дело, как будто и не было меня в системе. Сам он тоже промышляет воровством, а сейчас является управляющим в клубе, куда и приехала Самсонова. Он же нашел ту самую тачку.

Два года назад я пошел в обход его, потому что устал ждать, но теперь слушаю тех, кто уже варился во всем этом. Первый план провалился, но всегда есть запасной. И я очень надеюсь, что мой опрометчивый шаг не помешал его исполнению. В конце концов, она сама постыдится рассказать, как трахалась с отбросом. Папочка не поймет, а насилия там не было ни на грамм.

Руки в кулаки сжимаются, как вспомню, какой она была податливой, пока не вставил. Как хотел трахать ее без остановки, потому ощущения были запредельные.

Так отвлекся на мысли о ней, что чуть в фуру не въехал, но быстро вырулил и на крик Димаса пожал плечами.

– Да че ты паришься, это была бы быстрая смерть. – А вот ввернуться в подвал, где ждет обиженная девка, очень медленная. И кажется, я очень ее хочу, эту медленную сладкую смерть между ее ног.

Мы доезжаем до клуба, где нас на заднем дворе встречает Костя. Он чуть ниже меня и вообще выглядит как пронырливый крысеныш. Но бабы его любят, именно он научил меня говорить им то, что они хотят услышать. Может быть, еще за то, как он одевается по-пижонски или за аромат одеколона. Я ничего этого не умею и беру другим.

Мы осматриваемся, жмем друг другу руки и идем через черный ход в клуб.

– Как она?

– Нормально, живая. – А что еще могу сказать? Ревет, потому что я порвал ей целку и чуть сам не умер?

– Пыталась сбежать?

Мы идем по пустым коридорам клуба. Днем он выглядит почти заброшенным, не то что ночью, когда тут каждый день аншлаг. Но ночью мне сюда и нельзя, наверняка люди Самсонова каждым миллиметр обыскивают.

– Да, было дело.

– Думаю, суток досрочно, пора звонить ее папаше, пока он на нас не вышел.

– Да как у него получится? – Я понимаю, что это опрометчиво, но мы реально продумали все. Хотя никто не исключает человеческий фактор. – Инна? Думаешь, напиздит?

– Она здесь уже, тебя ждет. Ты ее нормально обработал.

– Обижаешь. Она готова детей от меня рожать.

– Вот сходи и имена им придумай, пока она к Самсонову не побежала. Деньги за тачку привез?

Я отдаю ему пачку, которую он должен отдать за тачку, и иду к Инне. С ней было просто. Познакомились в сети, и уже через пару недель я поведал ей жалостливую историю своей жизни и о том, что мне нужно восстановить свои права. В принципе почти не врал, хотя приукрашал знатно. А еще соврал, что Аня мне нужна только для мести. Она поверила настолько, что уже придумала, где мы будем жить, когда все закончится. Не хочется ее разочаровывать, но после всего она просто пойдет нахуй, получив презент в виде пары тысяч баксов.

Вижу ее за баром одиноко пьющую кофе. Она опять сидит в смартфоне и, скорее всего, строчит мне очередное любовное сообщение. Я, если честно, даже не читаю их. Просто ставлю отметку «прочитанное».

Я морщусь, не хочу подходить к ней. Она свою задачу выполнила на сто процентов, выкурила Аню из ее башни, теперь мне, по идее, незачем с ней общаться и тем более играть в Дон Жуана. А может, все дело в том, что на мне еще следы поцелуев Самсоновой, на футболке ее кровь, словно печать, а во рту все еще ее вкус, который не хочется заглушать другим, приторным и никотиновым. А если Инна захочет заняться сексом, мне придется смотреть на ее обвисшие сиськи, которые точно проигрывают Аниным. А ими еще не насладился.

Разговор прошел на удивление спокойно. Мы обговорили место встречи, сумму, которую он должен мне выплатить. Я уже еле сдерживался, чтобы просто не наорать на него, как он заговорил сам.

– И видео с Аней. Оно должно быть стерто из сети, иначе я буду тебя искать. И так как ты лелеял мысль, что отомстишь мне, я буду лелеять мысль о том, что с таким красавчиком сделают в тюрьме.

Он ведь мог просто промолчать, просто принести деньги и навсегда исчезнуть из моей памяти, но ему потребовалось угрожать. Угрожать какой-то мелочью вроде поцелуя в машине. Словно это самое аморальное, что могло произойти с его принцессой. Но он еще не знает, на что она способна.

– Сегодня встречи не будет, – говорю почти по слогам и сразу вижу, как Костя с Димой грозно мне жестикулируют, но я теперь я хочу, чтобы этот урод не только заплатил деньгами, но и понял, что значит ставить условия в столь безвыходной ситуации. Я сниму видео с Аней, новое, не столь невинное, и конечно не выставлю в сеть, зато пошлю папочке, как он и просит.

– Что? Ты совсем охуел щенок? – орет Самсонов в трубку, но в момент успокаивается, судя по всему под чьим – то влиянием. – А когда ты хочешь встретиться, Богдан?

– Ну так мне нужны сутки, чтобы подготовить видео… – новое видео. – К удалению. А то ведь я так боюсь будущих сокамерников.

– Ты надо мной издеваешься?

– Ты дочь живой увидеть хочешь? Хочешь. Все договоренности остаются прежними, но с одной поправкой. Встреча пройдет не сегодня, а завтра. Сможешь еще денек насладится своей красивой женой. Я кстати долго думал, кого из них соблазнить. Жену или дочь. Или обеих. Представляешь себе эту картину? Наверняка фантазировал. Рыжие, стройные. Кайф.

– Богдан, – цедит Самсонов сквозь зубы. – Ты рулишь ситуацией, пока можешь себе это позволить, но поверь, так будет не всегда. И потом ты будешь жалеть о каждом слове, которые сказал, ты будешь жалеть, когда поймешь, что в твоих действиях нет правды.

– А ты жалел о том времени, когда насиловал Мелиссу?

– Что?

– Да, я про это тоже знаю. А вот дочка твоя не знает. Как думаешь, понравится ей правда?

Я отключаюсь, чтобы больше не провоцировать старичка и смотрю на готовившихся на меня орать парней.

– Ты что устроил?

– Тебе нахуя это нужно? Ты трахнуть ее захотел? На камеру? Ты больной?

– Да ничего я не сделаю! Просто решил немного его промурыжить, чтобы перестал думать, что он король мира. Днем раньше, днем позже, ничего не изменится.

Наверное, будь я умнее, я бы уже тогда понял, как глубоко заблуждался. Порой один день может изменить все. Один взмах крыльев бабочки способен вызвать тайфун на другой стороне земли. Или в моей гнилой душе.

Дима молчал, пока мы ехали в наше убежище. Он и Костя обматерили меня с ног до головы, не раз повторив, что сегодня бы все закончилось и я бы уже ехал строить свою империю в любую страну мира. Но моя месть затмила мне глаза и были правы. Мне хотелось сделать этому ублюдку так же больно, как сделал он мне, когда зарезал моего отца как свинью.

По дороге мы заехали в магазин, где я взял молочный шоколад с цельным фундуком, бутылку шампанского и вишневый сок. Покупая все это я думал про Аня, про то, как пузырики шампанского будут щипать ее горло, как шоколад таять на языке, какой она будет податливой и послушной, когда опьянеет. И конечно запись с нашим сексом я отправлю ее папаше, но копию оставлю себе, чтобы вспоминать как это было.

– Добром это не кончится, – подает голос Диман, когда мы подъезжаем. – Нужно было закончить все сегодня.

– Не нуди. Получишь ты свою долю.

– Дело не в деньгах, Лом. Я умирать не хочу, Этот Самсонов, он такой же, как ты. Не умеет вовремя остановится.

– Не сравнивай меня с этим уродом!

– Да я не…

– Я знаю, когда остановится, завтра разберемся с этим и будешь поучать кого – нибудь другого.

– Зря ты так. Я тебе не враг, Лом. Просто знаю тебя хорошо и вижу, что…

– Ты мне не враг, но сильно раздражаешь. Захлопнись и следи за тем, чтобы это место продолжало оставаться невидимым.

– Как скажешь босс, – горько усмехается Димас и выходит из тачки. А я хочу остановить его, сказать, что просто сейчас не в духе, но не делаю этого. Мне нужно остыть, ему нужно понять, что не надо меня тыкать в мои косяки. Каждый из нас делает свою задачу, и я если я решил, что сделка будет завтра, значит так и будет.

Из багажника я забираю пакет с презентом для пленницы и иду в дом. Сам не знаю почему, но сыкую вниз спускаться. Скорее всего в меня что – то прилетит, а если она себя порезала? Нет, это чушь, Аня из тех, кто будет бороться за жизнь в самых патовых ситуациях. Так что я спокойно достаю ключ и открываю дверь. Сначала тишина и темнота немного пугают, по телу бегут мурашки. Но тут я чувствую опасность и напрягаюсь всем телом. Она вылетает из темноты с чем – то весьма тяжелым и нападает, пытаясь ударить меня по голове. Я тут же ставлю блок, и книга летит в стену, а Аня на кровать.

Она вскакивает, а я врубаю свет. Оказывается, она где – то отыскала мои шмотки и напялила их. Футболка доходит ей до середины бедра.

Меня от него трясет. Я никогда не хотела сделать кому – то больно, всегда старалась быть мягкой, понимающей, но сегодня меня довели. Он довел!

Я невольно сжимаю пальцы в кулак, и только режущая боль дает понять, что там остался кусочек бритвы.

Почему я взяла для нападения книгу, а не полоснула этого придурка бритвой?

И что теперь? Рассказывать ему? А потом слушать очередное вранье?

И только червячок сомнения грызет меня пол дня о его словах. Если вдруг, только вдруг слова про отца и мать окажутся правдой, только этот придурок может мне ее сказать. Отец будет все отрицать, это же очевидно.

– Ладно. Только потом не плачь, если тебе не понравится правда.

– Ха, – усмехнулся он и выдернул пробку из бутылки с громким хлопком, что – то очень долго капаясь в том углу. А потом поворачиваясь с кружками и бутылкой в руках. – Тогда предлагаю выпить за правду.

Он наливает в кружки шипящий напиток, и одну протягивает мне.

– Ты же любишь шампанское.

– Даже если люблю, это не значит, что я буду пить с тобой.

– А ты не пей со мной, а одна, – он ставит кружку на стул, который пододвигает ко мне, а сам делает глоток. – Ну давай, насыпай. Чего я еще не знаю про отца, который любил меня шестнадцать лет.

– Он может и любил тебя. – убираю лезвие и вытираю несколько капель крови о простыни. Невольно смотрю на место возле подушки, там тоже были такие же капли. – Но это не значит, что он был нормальным.

– Нормальным. А кто из нас нормальный, а?

– В стране долгое время действовала группировку, которая брала симпатичных детишек из детских домов и отправляла их в Европу. Там детей развозили по притонам, а затем продавали в пожизненное рабство. И над всем этим стоял твой отец.

– Андронов.

– Он тоже! Но твой отец был над всем этим! У него по всюду были люди, мой отец даже внедрился в эту контору, чтобы помогать деткам.

– Вот тебе по ушам-то наездили. А ничего, что твой папаша был в доле?

– Был, да! Они тогда с мамой чуть не развелись из-за этого, но мой папа помогал детям найти новый дом, что значительно уменьшало доход твоего отца. И когда все вскрылось, Ломоносов стал организатором похищения моего брата с его беременной невестой. Они и меня хотели украсть с Серегой, но не успели. Для тебя это конечно фигня, но сколько людей страдали из-за него? Это уже не говоря о том, что он любил бить женщин. Ты думаешь твоя мать просто так от него сбежала? Он ее выставил, когда она ему стала не нужна, поместил в притон с проститутками, из которого ее спас ее родной брат. Ты вообще знаешь, что у тебя есть дядя. Что он искал тебя, что он землю перерыл… – говорю все это почти на одном дыхании, пока злой как черт Богдан не поднимается, опрокидывая стул и не кричит:

– Хватит! Хватит пиздеть!

– Но я не вру! Это все правда! Правда! Твой отец был садистом, он бил своих любовниц плеткой в кровь, он торговал детьми и угрожал целым семьям. У моего отца просто не было выбора, пойми! Если бы он не убил его, то твой отец пришел бы за нами, за всеми нами.

– Но был бы жив!

– Жизнь одного садиста против сотни невинных людей!

– Жизнь моего отца! Человека, которому я обязан всем!

– Тем, что ты жил в изоляции, почти не выходил из дома и жил мыслью, что ты принц империи? Только империя эта была построена на крови! Понимаешь? На трупах людей!

– А твоя империя на чем построена? Не на том же? Ты в курсе, чем твой отец занимался, чтобы подняться.

– Он шантажировал людей, знаю. Снимал на камеру их пороки, а потом выбивал деньги, знаю.

– И тебя это устраивает, верно. Благодаря этому ты спишь на шелковой постельке, так почему я должен быть недоволен?

– Он изменился, он сделал много хорошего!

– А то, что он насиловал твою мать?

– Моя мать, – я сглатываю, отрывками вспоминая разговоры из детства, которые могли бы быть подтверждением его слов. – Она любит папу. И если в их прошлом были проблемы…

– Так ты это называешь? Проблемы?! – заорал он, подойдя ко мне вплотную, вынуждая запрокинуть голову и смотреть в его бездонную тьму глаз. – То есть мой отец зло, а у твоего были проблемы? Бить женщин, насиловать, держать в плену! Это значит проблемы? Это значит можно простить и жить дальше, словно ничего не было? Может и ты бы могла меня простить? Полюбить? Принять этот образ жизни?!

– Я не знаю! Не знаю! Но если любишь, можно простить все! И моя мама простила, и мой отец никогда не поднял на нее руку, никогда ей не изменял. Для него семья все! Когда потребовалось, отказался от успешного бизнеса ради безопасности семьи! А твой отец от чего отказался ради тебя?! Или тебя держали в неведении от его дел, чтобы на совершеннолетие принести в жертву для избиения девственницу!? И ты принял бы это?! Ты бы стал таким же, как твой отец?!

Мы были так близко. Неприлично близко. Его горячее никотиновое дыхание опаляло кожу лица, губы сжаты, а глаза метали молнии. Я бы еще много хотела сказать, но он вдруг взял меня за горло, сжал его так сильно, что стало трудно дышать. При этом почти коснулся губ.

Я даже не поняла, когда он снял с меня футболку, когда снял свои штаны. Даже не осознала, когда поцелуй превратился в прелюдию к чему – то большему.

Он жадно сосал мой язык, а я захлебывалась в наслаждении, ерзала, пока он терзал мой клитор пальцами. Ощущала это… Горячее. Томительное. Приближение неизведанного, сладкого, мучительного удовольствия. Словно видела его перед собой, но не могла схватить. Словно не могла перешагнуть через барьер своих сомнений. Но их смел Богдан горячим шепотом назвав меня.

– Ты ведьма, Анька. Я всегда думал, а покрыта ли твоя кожа такими же веснушками, как твой носик, – он коснулся меня своим. Затем стал спускаться жалящими поцелуями к груди, соскам. Заглядывал в глаза, слово душу вытягивал.

– А мне, – сглатываю, чувствуя, как по телу бегут волны жидкого пламени от его губ, от рук, что уже не терзают пальцы, а лишь складочки поглаживают. – Мне они никогда не нравились.

– Чушь, Ань. Ты посмотри, – он проводит рукой вдоль плоского, дрожащего животика. – Они похожи на брызги шампанского. Ты любишь шампанское, Ань?

– Люблю, – только мне оно не нужно. Я пьяная как никогда.

– И я люблю. Я если честно люблю все, что любишь ты, – его лицо уже так низко, у самых бедер, которые он поцелуями клеймит, бурю в груди вызывает, а затем и вовсе киски измученной касается. Дыхание перехватывает, сердце замирает. Пытаюсь понять, что чувствую, но одно понимаю точно. В момент те барьеры, что не давали ощутить весь спектр наслаждения превратились в брызги шампанского, что заполнили каждую клеточку моего тела.

Стоит Богдану коснуться клитора языком, как я дугой выгибаюсь, как пораженная молнией. Меня прошибает насквозь от ощущений, от удовольствия, что плещется через края бокала, когда он чуть усиливает давление на пульсирующую плоть. Заставляет в глазах окончательно потемнеть, а из груди вырваться хриплому крику:

– Богдан! Богдан!

Я распахиваю глаза лишь когда он снова надо мной, снова до невозможности близко. Улыбается влажными губами, демонстрируя ровный ряд зубов. Кажется, что готов реально меня съесть. Это настолько неприлично и пошло, что мне становится почти стыдно ща произошедшее. Но стоит Богдану меня поцеловать, как я забываю о стыде, забываю обо всем. Единственное чего хочу, чтобы и Богдану было так же хорошо, как мне.

– Войди в меня, – прошу, знаю, что и он и сам этого хочет.

– Точно? У тебя вроде там вроде как рана кровавая. Не хочу делать тебе больно, – спускается он с губ на грудь, терзает соски горячим языком, прикусывает, вызывая новый прилив внизу живота. Или меня еще не отпустило просто. Я руками за голову его хватаюсь, чуть скольжу по кровати вниз.

– Войди в меня. Быстро, – пока я не передумала. Для этого я даже тяну его футболку наверх, снова находя взглядом тату на плече и накаченной груди.

–Ух, какие мы грозные, – усмехается он, касается меня губами, в глаза непрерывно смотрит, ждет что я передумаю. Но я не такая. – Ну разве я могу тебе отказать. Хоть в чем-то отказать, Аня.

Он убирает руку между нашими горячими телами, обхватывает пальцами свой твердый член, и я смотрю на это, смотрю на темную головку, что касается половых губ, раздвигает их, проводит между ними, вызывая новую дрожь.

Страшно ли мне, что снова будет больно? Страшно, но я знаю, что он хочет этого, я знаю, что ему будет приятно, а я хочу сделать ему хорошо.

Так же как было мне несколько мгновений назад.

–Точно?

– Не беси, – поднимаю взгляд, а он снова меня со смешком целует и начинает медленно, но верно толкаться. Я губу кусаю, потому что нет изменений, все так же больно. Кажется, снова, что он меня на двое порвать собирается. Но стоит ему войти наполовину, как становится легче. Боль уже не кажется острой, а от того как меня распирает изнутри, внутри живота разливается приятная истома.

Он внимательно следит за мной, а я за тем, как проникает член. Напряженный, длинный, увитый венами. Он почти скрывается во мне, достигая края лона. Мой плоский мягкий живот теперь касается его твердого живота, образуя треугольник. И я смотрю на его косые мышцы, на идеальный рельеф и понимаю, что мы идеально подходим друг другу. Сила и слабость. Нежность и грубость. И всегда, всегда наслаждение.

Чувствую в себе каждый пульсирующий миллиметр. Богдан тяжело дышит. Поднимаю взгляд и проваливаюсь в темноту его глаз. Зеленой радужки почти не видно, лишь зрачок, который заполняет всю окружность. И у меня от черноты в глазах, голова кружится.

Богдан, словно сам не свой. Нет больше ухмылки, нет игривого, насмешливого взгляда. Только алчность и голод, который плещется на самом дне.

– Богдан, – меня пугает это. Пугает настолько, что я хочу взгляд отвести, но его рука не дает, обхватает щеки.

– На меня смотри.

А я смотрю., в какой -о момент понимаю, что больше не хочу отворачиваться, пока он двигается.

На мгновение лишь Богдан закрывает глаза, пока плоть во мне скользит назад. А потом снова вперед, до самого конца, уже без нежности и опаски.

Внутри все скручивается от этого резкого движения. «Хочу еще», – одна лишь мысль. И он дает это мне. Дает ощутить его в полной мере, двигается размеренно и четко, словно к цели идет. Но все меняется, когда я рот открываю, выдыхая шумно. Издавая почти стон.

– Почему, – страх внутри порхал бабочкой, бился о стенки грудкой клетки, поднимаясь к самому горлу. Мне так хотелось, чтобы это было правдой. Но правда в том, что я не хотела, чтобы он меня отпускал. Не сейчас, не в эту минуту. А может быть, чтобы вообще не отпускал.

– Ты не хочешь? – он словно насквозь меня видит, словно понимает, что я чувствую, чего хочу. – Ну говори, чего краснеешь?

– Ой, откуда я знаю, – отталкиваю, отворачиваюсь, он по спине кончиками пальцев проводит, волосы на сторону плеча убирает.

– Ну сейчас в любом случае ночь. Если хочешь уйти, я открою двери, но везти тебя никуда не буду, там такие дебри, что можно заблудиться.

– Вот и я думаю, куда ты собрался отпускать меня на ночь глядя. Завтра проснёмся, поваляемся и поедем.

– Видишь, какая ты умница, – заваливает он меня снова, целует, жадно жаля языком. И удовольствие стайкой мурашек кричит аллилуйя, они не исчезнут, скорее займут более прочные позиции на моём теле. Превратятся в норму, что моментально запускает возбуждение, что влажной делает киску. Его губы уже на груди, то один, то другой сосок мучают, пока пальцы гладят руки, бёдра, раздвигают ноги.

– Всегда знал, что волосики у тебя тут рыжие, – дует он на лобок, а я тут же краской стыда покрываюсь. – Прекрати. Чего ты начала изображать.

– Не надо туда смотреть.

– Ань. Я там языком копался. Кстати, первый раз в жизни, так что чего стесняться.

– Всё равно не надо, – отталкиваю его плечи, но он упирается, ноги мои себе на плечи закидывает, удобно расположив голый зад между бёдрами.

Мне почему-то смешно становится.

– Врешь ты всё

– Насчёт чего?

– Первого раза.

– И зачем мне врать?

– Чтобы я подумала, что единственная для тебя.

Он вдруг смотрит вокруг себя, даже поднимается так, что я вижу его колом стоящий член, который совершенно не вызывает смеха, лишь подспудный страх и вопрос, как это могло во мне поместиться.

– Что ты ищешь?

– Других.

– Ой, – фыркаю. – Сейчас-то я конечно единственная. А завтра?

Он вдруг резко, до испуга, нависает надо мной, закрывая свет.

– А ты хочешь стать единственной и завтра? – он стискивает мою талию, коленом раздвигает ноги. – Или ты хочешь стать единственной навсегда?

Я сглатываю, остро чувствуя своё желание сказать да, попросить его быть со мной, а сейчас войти в меня.

– Трусиха, ты трусиха, Аня. Боишься сказать себе, что влюбилась в босяка. Бандита и бомжа. Боишься сказать, что хочешь быть со мной.

Его слова раздражают, хоть я и понимаю, что он берёт меня на понт.

– Да! – шепчу вопреки голосу разума.

– Не слышу…

– Да! Я хочу быть единственной.

– Моей?

– Возможно.

– Возможно? – смеётся он, опуская руку между нами, взяв член и приставив к моей киске.

– Возможно… – еле выговариваю, чувствуя, как дыхание перехватывает.

– Возможно? – толкается он сразу и глубоко, а я выдыхаю вскрикнув.

– Боже! Да!

В этот раз всё было медленно и долго. Сладкое чувственное испытание, в которое он меня вовлёк, то соски на груди прикусывая, то язык всасывая себе в рот… Но и я в долгу не остаюсь. Втягиваю его губу в рот, инстинктивно двигаю бёдрами, чувствуя себя невероятно заполненной и счастливой. Теперь это место не кажется мне мрачным, теперь это лучшее место на земле, а смотреть в эти хитрые, зеленые глаза можно бесконечно. Смотреть и желать заблудиться в лесу, с которым ассоциируется этот цвет. Там, где влажная листва, еловый запах и сочная трава, в которой он любит меня. Жадно входит, двигаясь во мне равномерными толчками, не на секунду не забывая про тело. Никогда не думала, что на нем столько эрогенных зон. С Богданом я одна сплошная эрогенная зона. И он пользуется этим, подводя меня к пику, постепенно, почти не спеша наращивая скорость. И я уже не могу терпеть это бесконечное напряжение, мне уже и самой хочется сорваться, и я безрассудно прошу, обхватив его лицо руками.

– Сильнее.

Он скалит зубы, резко выходит, вызывая у меня почти вскрик отчаяния. Я ведь была так близко.

– Моя девочка становится очень порочной?

– Богдан,– сколько можно издеваться. Толкаю его в грудь, хочу, чтобы он отошел и дал мне пообижаться как следует, тем более что

напряжение, сковавшее тело, уже схлынуло. Толкаю сильнее, чувствуя, как жжет руку.

– Сильнее, – шепчет он с усмешкой, но даже в ней чувствуется желание.

Бью сильнее, только распаляя его. Затем вдруг оказываюсь прижатой к подушке лицом. Он гладит мою попку, раздвигает полушария, проводит пальцами по промежности от влажных складочек до самого копчика. И снова этот баритон в ухо.

– Сильнее? – он не ждет ответ, сразу толкается резко, как можно глубже. Я вскрикиваю, но его пальцы оказываются у меня во рту, а губы на ухе. Второй рукой он выгибает меня кошкой и толкается до невозможности глубоко, словно пытаясь достать до самого сердца. Но, кажется, он уже там, глубоко внутри меня, в моей душе, стал частью меня, слился воедино.

– Никогда, никогда не думай, что я над тобой смеюсь, – шепчет он, толкаясь медленно и протяжно. То входя полностью, то неожиданно меня покидая. – Я хотел тебя. Хотел видеть тебя именно такой. Жадной до ласк, голодной до секса. Я думал, что ты бесишь меня, но на самом деле меня бесило то, что ты даже не знаешь меня.

Он медленно входит, туманит мозг словами, действиями, говоря под мои тихие, еле слышные стоны.

– Я знал о тебе все, а ты даже не знала, как я выгляжу. Я хотел, пиздецки хотел, чтобы ты узнала меня, как увидела, но ты была принцессой, а я отщипенцем.

– Богдан, перестань, теперь все изменилось.

– Да, теперь все иначе, теперь ты влюблена в меня, а я никогда не чувствовал настолько полного удовлетворения от секса. Мне хочется оставить тебя себе, запереться в этой комнате и не отпускать. Никогда не отпускать, чтобы снова и снова делать вот так, – дергает он бедрами, нажимая на мою поясницу, отчего я только сильнее чувствую его размеры. – Ощущать твой запах, говорить с тобой, обладать тобой. Я хочу, чтобы ты была моей, Ань.

Он замолкает, а я чувствую, как по щекам от ощущений слезы текут, как все тело заполонено им до отказа, каждая клеточка кричит, кому она принадлежит, и я транслирую это словами.

– Я и так твоя, Богдан. С того самого момента в клубе.

– Раньше, гораздо раньше.

Он больше не сдерживается, с рыком входит снова, набирая скорость, впечатывая меня толчками в кровать. А я кричу в его руку, которой он сжимает мой рот, тараня мое измученное лоно. Напряжение охватывает меня с новой силой, и теперь я не хочу, чтобы оно проходило, не хочу, чтобы он останавливался, но в какой-то момент вспышка яркого света заполняет мое существо, оргазм накрывает молниеносно, а я полностью погружаюсь в горячее удовольствие, что в момент растекается по моей спине.

– Сука-а,– выдыхает он, падая на меня. Лежит пару минут, пока я сама отхожу от экстаза. А затем вдруг поднимается и уходит. Я бы и расстроилась, но мне сейчас так кайфово, что не хочу ни о чем думать. Особенно о том, что будет завтра. Почему-то мне кажется, что завтра все будет иначе, и это меня пугает. Поэтому хочется, чтобы эта ночь не заканчивалась. Во рту пересыхает, и я перекатываюсь на спину, провожу пальчиками по ноющей киске, вспухшим губкам.

– Ах ты ненасытная кошка, – появляется Богдан, а я резко ноги свожу. Смотрю, как он несет в руке кипятильник.

– Ты не о том подумал.

– Да ладно тебе. Я бы даже посмотрел, как ты себя ласкала. Ты, кстати, делала это раньше?

– Нет! – говорю громко. Но тут же глаза отвожу, а этот козел еще и смеется.

– Врунья. А обещала не врать.

– Я не врала. Пальцами и правда не делала. Душем.

– Ну какая разница, – скрывается он в ванне, там шумит вода, и я поднимаюсь с кровати, чтобы посмотреть, чем он занимается. Набирает воду в старенькую ржавенькую ванну.

– Это надолго, – поворачивает он лицо. – Пока наберется, пока прогреется.

– Ну, ничего, – пожимаю я плечами. – Вроде никуда не спешим.

И в этот момент в моем животе урчит. Богдан хмурится даже.

– Это ж мы ничего не ели. Точно. Погнали наверх, сообразим что-нибудь.

– Наверх? – не поняла я. – Туда, где компьютеры?

– Ну у нас там только одна комната.

– А как же… – кажется, голова кружится. Неужели мне это не снится.

– Ань, что ты глаза свои выпучиваешь. Я же тебе сказал, что завтра отпущу тебя.

– А еще ты сказал, что хочешь обладать мной.

– Ну чего только мужчина во время секса не скажет.

– Что? – он сейчас серьёзно? Где улыбка?! Это ведь шутка! А раз нет, то я прямо сейчас уйду. Отворачиваюсь и иду к двери, а он вдруг ловит меня, к спине прижимает. – Отпусти. Я просто уйду.

– Маленькая, наивная. Шучу я. Просто нас с тобой предлагаю обсудить позже. Твой отец вряд ли захочет видеть меня рядом с тобой.

– А я ему все объясню. Он же не дурак.

– Он не дурак, поэтому сделает все, чтобы нас разлучить.

Я задумалась, пока нежилась в его объятиях. Он, конечно, прав. После этого дурацкого похищения, а с другой стороны.

– Постой. Ты же сказал, что не дозвонился до него.

– А, черт. Точно.

– Что? Забыл?

– Нет. Соврал. Я с ним даже разговаривал.

Я опешила. Развернулась в его руках резко. Порывисто. Смотрела в его наглые глаза и пыталась увидеть хоть искру раскаяния. Но, наверное, я слишком много от него хочу.

– Почему? – спрашиваю и руки хочу вырвать, но он только сильнее сжал их, переплетая пальцы.

– Что почему? Почему ты еще не дома, или почему я соврал?

– И то и другое. Да отпусти ты мои руки, ты делаешь мне больно!

– Нет, – прижал он меня к себе. – Если контакт прервется, то все что я скажу, ты воспримешь неправильно.

– А как это вообще можно воспринять правильно?! Там папа волнуется, волосы на себе рвет.

– У него нет волос.

– Ну причем тут это! А мама! О чем ты с ним разговаривал? Ты вообще собирался меня отдавать?

– То есть теперь слова, про то, что ты хочешь быть моей, вранье? Это было от обиды на папу?

– Нет, нет, – почему он все перекручивает, как тряпку, выжимая последние капли моего терпения. Я и так еле-еле держусь, чтобы его не ударить. Но что интересно, сбежать мне при этом от него совсем не хочется. Скорее понять его мотивы. – Я хочу быть с тобой, но ведь можно по-нормальному.

– Твой отец убьет меня, как только увидит, сама понимаешь.

– А я не дам ему! Я, объясню, что и он был молодым и тоже совершал ошибки. Богдан, просто объясни мне.

– Я должен был отдать тебя вечером. Привести в указанное место, но он заговорил, что ему нужно видео.

– Какое видео, – по телу прошел холодок и я невольно взглянула на раскуроченную постель.

– То, что в машине. Там, где мы целовались. Он хотел уничтожить то единственное, что было между нами, а я не хотел отдавать. Не хотел отдавать под Самсоновский пресс нас с тобой. Я не хотел так быстро отказываться от тебя. Хотел понять, если ли у нас шанс, Аня. У нас есть шанс?

Этот его взгляд, полный желания и жажды, его руки, держащие меня, словно боясь отпустить. А самое главное его дрожащий голос. Как всему этому противостоять? Как отвернуться, как не полюбить?

– Для тебя сколько угодно шансов, – поднимаю наши руки и закидываю ему на шею. Он тут же отпускает мои, чтобы схватить талию и прижать к себе. Сильно. Вдавливая. Сливаясь в одно целое. А я уже чувствую его стояк, но вместо того чтобы продолжить и поцеловать, прошу.

– Может все-таки поедим и если честно у меня там все болит.

– Там?

– Ну там, Богдан.

– Ты не можешь сказать слово «пизда»?

– Я может и могу, но говорить не буду, потому что это грубо. Пусть будет киска.

Богдан ржет, и кивает вниз.

– А ты свою киску решила Димасу показать?

Черт! Я же голая. Еще и грязная.

Продолжая посмеиваться, Богдан приносит мне шорты, которые пришлось затягивать шнурком, чтобы не спалили, а футболку Богдан сам на меня надел и даже сделал узел на животе.

Я обработала рану Димы. Мне хотелось с ним поговорить, объяснить, что порой планы меняются. Но он лишь молчал. И молчал, когда мы спускались обратно в подвал.

– Мне так неудобно перед ним.

– Не парься. Он смирится, – обнимает меня Богдан и ведет в ванную, где сам раздевает. – Самое главное это мы с тобой.

Вода была идеальной, приятно пощипывала кожу. Мы долго лежали. Богдан снизу, а я на нем. Сначала молчали, но вскоре Богдан заговорил.

– А что ты там придумала про дядю.

– Придумала?

– Ну, я бы знал. Мы выясняли про мою семью, но там все глухо. Я даже не знаю, как мою мать звали.

– Вероника, – рассказываю я то, что помню. – Она родилась в семье Черепановых.

– Черепановы? Отец вел дела со старшим, не помню, как его звали.

– Геннадий вроде. Он твой дед. Тоже не очень приятный тип.

– Тоже это про меня, или про моего отца?

– Не придирайся к словам. Это просто про человека. Он был неприятным. Настолько, что твоя мама его убила.

– Мне кажется, это все слишком фантастично, чтобы быть ложью. Почему убила?

– Он… – я знаю, слышала, как это обсуждали, но никогда вслух не произносила. – Он подкладывал ее под своих партнёров. Не удивлюсь, если твой отец был одним из них.

Богдан замолкает. Причем надолго. Даже прекращает меня гладить. Я поворачиваю лицо, чтобы взглянуть на него. Скулы напряжена, челюсть сжата. Он мельком смотрит на меня. И словно хочет снова сыграть в балагура, но больше не получается. Потому что он вроде улыбается, но тут же снова хмурится.

– И что, этот мой дядя, ее брат. Ничего не делал?

– Мне кажется я не та, кто должен тебе это рассказать.

– А кто должен?

– Сам Харитон. Я знаю эту историю лишь со слов и, как по мне, там много белых пятен.

– Да моя жизнь давно одно белое пятно.

– Этот Харитон знает про меня?

– Знает! Он даже искал тебя. Но связаться с тобой, пока был жив Ломоносов, было нереально, а потом ты пропал. Словно с лица земли исчез. Расскажешь, куда?

– Сначала… – его словно тянет рассказать, но он тут же усмехается. – Ерунда все это, Ань. Самое важное то, что происходит здесь и сейчас. А прошлое, родственники, чушь.

– И ты… Ты отказался от мести? Больше не злишься на моего отца?

– Он мне тебя подарил, – обнимает он меня крепче, а мне не по себе. Внутренний голос буквально вопит о том, что он если не врет, то точно недоговаривает. – Теперь у меня есть счастье, которого не хватало. Зачем мне ему мстить.

Он разворачивает меня в объятиях, и мысли тут же выносит вместе с поцелуем. Но там, на закромах сознания появляется червячок сомнения, что все это ложь. Что все это фантазия, очень удачно сыгранная, и хотелось бы понять, зачем. Но потом, все потом. Сейчас только он, я и вода, обволакивающая нас как в летнем море. А может и правда.

– Богдан, а давай уедем. Я позвоню отцу из другого города, скажу, что все изменилось. Он, конечно, будет лютовать, но ради меня смирится.

– Аня, если ты уедешь со мной, то больше никогда не сможешь увидеть свою семью. Твой отец не смирится, мать не смирится, и, стоит им меня увидеть, меня линчуют.

– Ты преувеличиваешь, Богдан. Мой отец не зверь, он просто…

– Он обещал мне это. Обещал убить, если еще раз меня увидит. Если мы уедем, то навсегда.

– Богдан…

– Слушай, да не парься ты так. Завтра вернешься к папочке, а я уеду далеко и буду писать тебе письма.

– Но я так не хочу. Я с тобой быть хочу! – обнимаю его крепко, не понимаю, как теперь хоть день прожить раздельно.

– Не говори этого пока, не говори, пока не переспишь с этой мыслью. Сама ведь знаешь, что утро вечера мудренее. А завтра с утра мы либо едем вместе, либо ты возвращаешься к отцу. Одна.

Это глупо. Глупо думать, что папа по итогу не согласится. Он ведь любит меня. Да и у мамы на него очень сильное влияние. И утром может передумать Богдан, а я точно не передумаю, так что можно немного слукавить и сказать.

– Я выбираю тебя, я выбираю свободу.

Богдан убирает с моего лица мокрые пряди, целует во влажные губы.

– С утра мне это скажешь.

–Нет, – я долго была подвержена влиянию отца, теперь я хочу сама решать свою судьбу. – Я хочу уехать с тобой. Прямо сейчас, если ты готов отказаться от своих подельников.

– Я-то? Готов, конечно! Но тогда мы должны пожениться.

– Пожениться?

– Ну, конечно! А чего ждать! Ты только представь, как звучит. Аня Ломоносова.

Меня мучают сомнения. Он так гордо свою фамилию произносит, а я знаю, что будет с отцом, когда он узнает.

– Не хочешь?

– Хочу! Конечно, хочу! – обнимаю его крепко, словно он может растаять как сон. Готова идти за ним куда угодно, совершенно уверенная, что со временем отец примет мой выбор. А может просто отчаянно этого ждущая.

Мы выбираемся из дома, прихватив самое необходимое, когда убедились, что Дима спит самым крепким сном. Теперь я сижу на переднем сидении старой Нивы, пока Богдан гонит через лес, пока периодически трогает мою коленку или рычаг переключения передач. В какой-то момент я засыпаю, а когда просыпаюсь, то мы уже стоим в каком-то маленьком городе, а я в машине одна. Судя по всему, Богдан ушел в магазин, на стоянке которого мы находимся.

На сидении лежит телефон. Сама не знаю зачем, я тянусь к нему, просто чтобы посмотреть время. Но вместо времени я замечаю кучу пропущенных, кучу сообщений от имени «Инна». Я бросаю взгляд в окно, пальцы немеют, а я открываю череду слов, каждое из которых врезается осколком в сердце. «Люблю». «Поженимся». «Уедем на море». «Ты великолепный любовник». Все это говорит она. Та, кого я знаю с самого детства. Горло перехватывает, и я очень надеюсь, что ошиблась, что все это мне показалось, что он не переписывался с ней, пока был со мной. Может быть, заранее. Может быть, задолго до. А может быть эта не та Инна?!

Но последнее сообщение отправлено двадцать минут назад и в нем очень четко написано, что скоро история со мной закончится, и он вернется к ней. История со мной закончится. История со мной.

Меня трясет. Трясёт от ужаса того, что происходит. Он не мог так со мной, не мог все это говорить специально. Но я открываю другое сообщение от «Димыча» и вижу:

«Ты отлично сыграл, эта идиотка поверила, что я ее защищаю. Скоро мы будем на месте и получим деньги».

Голова начинает болеть нещадно. И я открываю новое сообщение от незнакомого абонента.

– В ЗАГСе все в курсе. В десять Самсонов будет на месте.

Меня колотит, в глазах щиплет от слез, но я не плачу, потому что чувствовала, понимала, что не может человек так быстро стать другим. Но мне очень хотелось понять, зачем, зачем ему на мне жениться, если он хотел просто денег. Зачем ему было спать со мной.

Мне бы выбежать из машины, тем более что боковым зрением я вижу Богдана, курящего у входа, но я остаюсь и жду. Жду, что он будет все отрицать, что скажет, что любит меня, что действительно хочет измениться.

Он бросает сигарету и идёт ко мне. А у меня паника. Я не знаю, что делать, куда бежать и кого звать. На мне его шорты и футболка, на мне его запах и его личность, и сейчас я бы многое отдала, чтобы содрать с себя кожу, вырвать сердце и затолкать ему в рот. Предательство. И самое смешное, что я понимала, третьим чувством ждала, что так оно и будет. И, наверное, глупо было надеяться, что мои ожидания сбудутся, что мои наивные мечты о любви с врагом станут реальностью.

Он кидает назад вещи, которые купил, садится вперед и улыбается. Он так часто улыбается мне, что я просто не замечаю фальши.

– Выспалась? Ты так сладко спала, что я на тебя засмотрелся. Ты, кстати, не видела мой телефон?

– Нет, – растираю глаза. Меня наполняет гнев, к себе, что велась на все это, к нему, что так ловко обманывал. – Может в бардачке?

– Посмотрим, – открывает он его и достает телефон. – Точно. Спасибо, киска.

Он целует меня в щеку, а меня потряхивает. На улице рассветает, и мне слепит глаза.

Но я понимаю, что это был сон. Приятный, ужасный сон и скоро он закончится.

– Так, я уже договорился в ЗАГСе. Едем? Или передумала?

– Я? Нет, конечно. Едем.

Он заводит двигатель с улыбкой, периодически с кем-то переписывается, а потом срывается с места. За несколько минут мы доезжаем до ЗАГСа. Богдан с очередной улыбкой уже выходит из машины и открывает мне дверь.

– Стой, у меня же нет платья. Я же не могу в этом.

– Малыш, я обо всем подумал, платье купил. Размер я твой знаю, – подмигивает, а я натягиваю улыбку. Мы идем через черный ход, где нас встречает приятная женщина. Она заводит меня в кабинет, где дает переодеться. Богдан дает мне пакет, а потом достает из своего костюм. Дешевый, но новый. Снимает с себя джинсы и футболку, поднимает на меся взгляд.

– Передумала? 

– Почему ты постоянно спрашиваешь? – как же далеко он зайдет, как долго он будет изображать из себя принца?

– А почему ты постоянно… Не знаю, смотришь на меня, словно подвоха ждешь.

– А надо ждать?

– Нет. Я всегда с тобой честен, Аня. Всегда.

Ложь! Как же мне хотелось крикнуть, что все это ложь!

– И я с тобой честна.

Мы улыбаемся друг другу, и я спокойно начинаю переодеваться, нисколько его не стесняясь. Платье, несмотря на дешевизну, новое и даже можно сказать красивое. Отличный костюм для спектакля, слов в котором я не знаю. Но поворачиваюсь спиной, чтобы мой «нежный» жених застегнул молнию. Он поцеловал меня в шею, обжог губами, а я сглотнула, не хотела получать удовольствия от этого простого касания, но оно пронизывало насквозь, как сотни направленных ядом игл. Я хотела оттолкнуть его, накричать, убить, а место того замерла, насаждаясь каждой секундой, пока он меня целовал, короткими жалящими поцелуями, переходя с шеи на подбородок, а потом и на губы, захватив рот языком, заставляя задыхаться от боли и удовольствия. И я бы хотела, чтобы это никогда не заканчивалось, но он прервал контакт и улыбнулся, и теперь я видела, насколько эти растянутые губы лживые. Такой, как Богдан не улыбается. Такой, как Богдан не любит. Такие, как он способны только на ненависть. И под стремлением к ней готовы топать ногами все, что встречается у них на пути.

– Готова?

– Готова.

Мы беремся за руки и медленно, словно отмеряя каждый шаг, идем к двери. И тут мне в голову приходит забавная мысль, что мы реально играем. Потому что нельзя пожениться без документов. Но я не задаю вопрос, потому что не хочу разрушать его иллюзию, что я ничего не знаю.

Нас ждет та самая женщина. Мы даже расписываемся. Даже целуемся. В какой-то момент меня пробирает смех от абсурдности всей ситуации.

– Теперь ты Ломоносова, – шепчет мне человек, для которого я ничего не значу, и я целую его, смотря на часы, стрелка которых доходит до нужной отметки.

В этот момент дверь зала открывается, и врывается мой отец с четырьмя вооруженными бандитами. Они должны убить его, все просто, а я должна радоваться этому. Но моя роль другая, и я закрываю его собой.

– Пап.

– Отойди, Аня, – я никогда отца таким не видела. – Ты сказал, что она будет здесь. Какого хрена вы делаете.

– А мы поженились, скажи ему, Анечка, – целует он меня при отце, который достает пистолет и направляет ствол ему в голову. Но Богдану словно плевать. Его рука на моем теле. Его рука на мне. А я не шевелюсь, жду, чем этот концерт закончится. – Теперь она Аня Ломоносова. И поедет со мной. Правда, Анют?

– Что ты несешь?! – орет отец, а Богдан только глумится. Трогает мой живот.

– Ну нельзя же будущего Славушку оставлять незаконнорождённым.

Папа отводит курок, и я слышу щелчок, предвестник выстрела.

– Он изнасиловал тебя?

Мне становится ясно. Богдану была нужна не я. Никогда не была нужна я. Похитить меня, отжать денег было недостаточно, ему нужно было отобрать у отца самое ценное. Унизить прилюдно. Унизить этим меня.

– Нет, нет, Анечка, расскажи ему, как тебе было со мной хорошо. Как ты стонала «еще».

– Закрой пасть, ублюдок! Я убью тебя!

– Впрочем, зачем я буду говорить голословно, тебе уже отправили видео, которое ты просил, а к нему я отправил презент. Там каждая секунда того, как я «насиловал, – делает он пальцами кавычки, – твою дочь.

Отец ревет делает шаг, но в какой-то момент я просыпаюсь, слышу Богдана, его слова так ярко, словно в замедленной съёмке, а в голове каждое его лживое слово, которым он меня кормил все прошлые сутки.

Одно резкое движение, и я выхватываю пистолет у отца. Заряженный и готовый он тут же стреляет в грудь Богдана, туда, где должно быть его сердце. Сердце, которое ему не нужно.

*** Богдан ***

Самолет приземлился на рассвете. И я смотрел на него в иллюминатор. Смотрел и понимал, что он точно такой же, как в тот последний и единственный день, когда она была со мной.

Люди начали подниматься со своих мест, толпиться, торопиться на выход. Я дождался, когда в салоне не останется никого и только потом взял сумку, и подмигнув стюардессе, вышел. Меня уже встречали. Харитон Черепанов со своим взрослым сыном Данилой. Второй уже идет ко мне, пока старший общается по телефону.

– Здорово! Наконец – то! Рейс задерживали несколько раз. Мама уже три раза звонила.

– А это четвертый? – усмехаюсь я и мы с Данилом жмем руки, а потом и во все обнимаемся, хлопая друг друга по спине.

Кто же знал, что тот пацан, с которым я столько лет рубился в Доту окажется мне кузеном? А его отец родным дядей.

Когда меня кинули умирать в том ЗАГСе, именно Черепанов приехал с бригадой скорой, именно он помог мне не сдохнуть от потери крови, а потом еще и научил жить, а не влачить жалкое существование.

Учеба в Лондоне, маленькая убыточная фирма. Я реально поняла, что такое работать, а не просто тусить, делая легкие, но быстрые деньги. И все было бы прекрасно, можно сказать жизнь удалась. Но у Харитона было требование за всю эту родственную помощь. Вернуть долг Самсонову, все до последней копейки, которую я так и не увидел.

– Привет, Лом, как долетел?

– Плохо, с тяжелым сердцем, что мне придется отдать честно заработанное. Все равно считаю, что это лишнее.

– Ничего не лишнее. Ты собрал деньги, пусть и не без моей помощи, а теперь ты должен вернуть долг. Это будет правильно.

– А правильно было меня умирать там оставлять?

– Мы это уже обсуждали, неоднократно. Хочешь еще раз?

– А давай с мамой? – заговорил малой, пусть и уже половозрелый. – Она умеет капать на мозг в отношении правильных и неправильных поступков, еще примеры из литературы приводит.

Данила тот же получает подзатыльник.

– Много болтаешь. Еще войну и мир не дочитал.

– Скукота.

– Да нет на самом деле. Там если лишнее отсечь в итоге история про то, как баба влюбилась в своего похитителя. Популярная тема.

– Да ладно? А на какой странице?

– Потом сам мне и расскажешь.

Мы смеясь идем к машине Харитона, большому удобному джипу. Возле него мы с Данилом устраиваем шуточную борьбу, кто поедет спереди. Я не уступаю, но и он не обижается, периодически пиная меня в спинку сидения.

– Ты бы мяч так на поле пинал, – ворчит Харитон, а я усмехаюсь.

– Ты че, в сборную не попал?

– Обижаешь, конечно попал.

– С горем пополам.

Они еще пол дороги перекидываются колкостями, а я смотрю в окно, на город, который покинул три года назад.

И где – то там живет она. Аня. И только один вопрос меня беспокоит, что я ей скажу при встрече, если конечно этой встрече суждено произойти.

Уверен, что даже верни я деньги и ползай в ногах у Самсонова он никогда не позволит приблизиться к его дочурке.

Зато никто не запрещает мне смотреть.

И пусть в ее контакте нет ее фотографий, то я спокойно могу представить, как она их делала. В чем была одета. О чем думала. С фантазией насчет Ани у меня всегда было огонь.

– И когда ты хочешь, чтобы я пошел лизать зад Самсонову? – морщусь я, пока мы корчимся в пробке.

– Не лизать зад, а признать свои ошибки и вернуть деньги.

– Которые я заработал.

– Но те с его счета ушли.

– Но я тут не причем, сам знаешь. Это Костя. И нужно просто его найти и решить вопрос.

– Богдан, – Харитон даже голос повышает, что вообще за ним не водится. – Ты меня уважаешь?

– Допустим.

– Серьезно?

– Ну что за тупые вопросы, конечно! Просто ты постоянно так о нем говоришь, словно он святой, а я косяк. Он убийца.

– Ты косяк. И свой косяк нужно исправить.

– Я чуть не умер!

– Вот если бы умер, то и спроса с тебя бы не было. Ты эти деньги тоже получил не с неба. Ты моя инвестиция и сейчас я прошу, я требую, чтобы ты решил проблему и забыл о ней раз и навсегда.

Можно подумать я не пытался.

И первые недели в Англии она не приходила в голову. Все время занимало обучение и работа. Общение с Харитоном, Данилом, игра с последним в футбол.

На баб после Ани вообще смотреть не хотелось. А потом появилась нужда, только вот придя в бар я понял, что ищу глазами рыжую, но все они были не такими. То нос не тот, то рост неподходящий.

От одноразового секса, который раньше я практиковал с удовольствием блевать тянуло.

Все немного упрощалось, если спиной повернуть телку, но если тронуть волосы, то разница очевидна. Не Аня. Я пытался забыть. Даже познакомился с блондинкой, начал встречаться, а потом понял, что и этого не могу. Нормальные отношения не для такого как я.

По дорогам Москвы мы проезжали те места, где я тусил раньше. Где клеил девчонок, можно сказать на заказ. И каждая… Каждая велась. И Аня повелась. Отдалась без остатка чувствам, в которых я ее убедил. Убедил, что единственный, что другого такого в ее жизни не будет.

Так что вряд ли она забыла.

Может просто живет дальше, делая вид, что не было тех двух дней. Не было криков, побегов, драки за ключи, секса, от которого сносило башню. Я помню… Каждый вздох, каждое резкое проникновение, каждый вздох после, каждое «люблю». И она помнит, я уверен.

Я мчал по дороге в сторону фитнес-зала, в котором тусит Инна. Она регулярно скидывала в сеть фото своей задницы, редко чем-то прикрытой. Сегодня скинула свой смузи. И я бы точно туда доехал. Реально собирался узнать все, прежде чем что-то предпринимать, но на глаза попался один из многочисленных свадебных салонов, где стояли эти платья. Я помню то, что купил в подобном для Ани. Оно было не самое дешевое, но самое стильное. Идеальное в своей простоте и изяществе. С тонкими бретельками, вышитым стразами бюстиком и простым подолом. Никогда не забуду, как оно окрасилось несколькими каплями крови, как из ее рук валился пистолет. Никогда не забуду глаза, которые не видел три года. Я резко разворачиваюсь на перекрестке, получив в спину кучу сигналов, но мне плевать, я быстро нахожу в сети нужный салон и мчусь туда. Я просто посмотрю и поеду дальше, не буду ее отвлекать от столь важного занятия. Припарковавшись рядом с джипом, выхожу и отряхиваю пыль, поправляю воротник, словно собираясь на свидание. Сердце стучит как бешеное, меня ломает, так хочется просто на нее посмотреть. Просто увидеть, какое платье она выберет на этот раз.

– Чем могу помочь? – интересуется милая администратор на входе в магазин. Я пытаюсь заглянуть внутрь, но не вижу Ани.

– Тут была моя невеста, Анна.

– Она уже ушла. Вы с ней разминулись на несколько минут.

– Ну так я и говорю. Была, – улыбаюсь ослепительно и она ведется.

– Ну конечно. Не поняла сначала.

– Мне нужно забрать ее платье. Оно готово?

– Будет через пару часов.

– Я подожду.

– Я, наверное, не смогу его вам отдать.

– Значит, Аня закатит вам скандал и будет искать другой магазин. Она очень щепетильна, ей нужно, чтобы платье висело в ее шкафу уже сегодня.

– Я должна позвонить у нее и уточнить,– берет она телефон, а мне хочется вырвать его и бросить в стену, но вместо этого я опускаю ладонь на ее и шепчу:

– Мне бы хотелось сделать ей сюрприз. Она у меня очень любит сюрпризы, которые я ей делаю.

– Счастливая. Ну что ж, тогда вам, наверное, придется подождать

– А я подожду, не переживайте.

Она широко улыбается, предлагает мне кофе, и место, где я буду ждать. Я же внимательно слежу за этой курицей, чтобы ей в голову не пришло позвонить кому-то еще. Но она вроде занята клиентами. Очень редкими, но требовательными. Просто праздник тщеславия.

Платье мне отдают ровно в срок, подгоняли, как я понял, по фигуре Ани. Я бросаю его на заднее сидение и пытаюсь понять, что с ним делать. Отдать Ане лично в руки, порезать? Сжечь?

А может быть, все совместить? Набираю номер Ани. Смело и порывисто жду, когда она ответит. Сердце стучит где-то в горле и ухает вниз, когда она отвечает.

– Да? Алло?

Я молчу. Черт, не могу понять, что чувствую, понять, как вообще еще способен дышать, пока слышу ее голос. Мягкий, бархатный. Закрываю глаза и вспоминаю, как она шептала: «Еще». Сжимаю руль до побелевших костяшек.

– Алло? Вас не слышно. Перезвоните, пожалуйста.

– Анна Юрьевна? – делаю голос выше, но она все равно замолкает.

– Да? Это я.

– Ваш заказ. Платье. Оно готово. Куда его привезти?

– А, платье, – совершенно безразлично произносит она. – Оставьте, я потом заберу. На днях.

– Но наш магазин готов доставить в любое удобное для вас место.

– Дело ваше. Я в спортивном зале «Боец» на Дубнинской. Только приехала, буду здесь пару часов. Приезжайте.

– Хорошо, скоро будет доставка. Курьер позвонит вам?

– Да-да, конечно, До свидания.

Я вбиваю в телефоне название клуба и улицу и стартую по навигатору. А пока еду, пытаюсь понять, что творю. Ну отдам я ей платье, а что дальше? Клуб «Боец». И чем она там занимается? Драться учится, чтобы в следующий раз убить меня окончательно?

Странно, но это просто подвал. Ничего выдающегося для уровня ее доходов.

Я выхожу из машины, замечая на парковке сверкающий мини-купер. Ее машина. Достаю сигарету и затягиваюсь, чувствуя, как меня трясет. Она там. Нужно просто зайти и увидеть ее. Просто отдать платье и пожелать счастья. Ведь прекрасно знаю, что, стоит ей увидеть меня, счастья не будет. Если она и вовсе свадьбу не отменит.

На телефон поступает звонок от Харитона. Чувствует он, что ли?

– Ты где?

– Решил спортом позаниматься.

– А Инна?

– Она пока занята. Сейчас немного мышцы разомну и к ней. Другие части тела разминать.

– Шутник. Я думаю сегодня позвонить Самсонову.

– Ты у меня разрешения спрашиваешь? По мне, так чем быстрее, тем лучше, – вру, просто пиздец как завираюсь.

– В общем, ты помнишь…

– Никакой Ани. Помню, – отключаюсь и выбрасываю сигарету, топчу ногой и забираю из машины платье. Я просто поздравлю. Пожелаю счастья. Я ведь желаю ей счастья.

– Ты кто? – Это тебе не магазинное обслуживание. Огромный, грозного вида мужик встречает меня, загораживая проход.

Первые секунды мы будто не дышим. Словно от падения перехватывает дыхание, по коже мороз, а в груди дыра. И промедление делает только хуже, потому что хочется так много сказать, но все будет впустую.

Ее шокированные глаза уже наполняются яростью. Она в момент кричит и отталкивает меня.

Вскакивает и, не произнося ни слова, даже не дав успеть подняться мне, наносит удар в солнечное сплетение. Словно там и без этого не болит.

Но я, впервые за столько времени, почти счастлив. Просто от того, что нашел, увидел, потому что она рядом. Аня не может меня достать. Любой удар, как ласка, что злит ее еще больше. Она уже устала, но продолжает наносить короткие удары. И если в зале вначале ее еще поддерживали, то теперь просто устали смотреть на бесполезные попытки сделать мне хоть сколько-нибудь больно.

– Ты будешь нападать?! Или будешь стоять как истукан!

– Нападать? И сделать больно своей девочке? – усмехаюсь, и когда она с ревом налетает на меня, так же мягко укладываю ее на лопатки. Нависаю сверху и улыбаюсь. Широко и радостно. Она такая забавная, когда злится, просто красавица.

– Я не твоя девочка! – запрещенный прием, но ее колено довольно сильно дает мне по яйцам. – И никогда ею не была, верно, Ломоносов?

Пока я справлялся с дыханием, которое перехватило от боли в фаберже, она уже была на ногах. Растрепанная, раскрасневшаяся и прекрасная. Хотя сейчас хотелось ей вломить.

– Ань, прям по орешкам, они ж тебе еще пригодятся, – еле-еле встаю, пока она готовится нанести новый удар, а зрители уже воодушевились. Она наваливается мне на спину, делает захват шеи. Душит.

– Если ты хотела обняться после долгой разлуки, надо было так и сказать.

Разворачиваю ее к себе так, что она оказывается на весу и тут же бьет меня по щеке. Не будь она в перчатках, я бы даже подумал, что это женская пощечина, которую дают от сильной обиды.

– Отпусти меня, ублюдок!

И я отпускаю, больше не держу руками, от чего она валится на спину, только уже без моей поддержки, а значит всем своим весом.

Ахает от неожиданности и острой боли.

К ней тут же сбегаются мужики, отталкивая меня, а мне остается лишь сказать:

– Ты сама начала играть в реслинг, детка.

– Да, отвалите вы! Живая, не помру.

Она даже не смотрит ни на кого, глаза на мокром месте. Действительно обидно, наверное. Столько тренироваться и проиграть тому, ради борьбы с которым все это затевалось.

Она уходит в боковую дверь, а на меня наступает мужик, который не пускал меня при входе.

– Ты кто такой?

– Бывший, – пожимаю плечами. – Или ты думал она в спортсменки собралась? Просто очень хотела надрать мне зад. Не вышло.

– Еще выйдет. Такие, как Аня, не сдаются. И знаешь, что я хочу тебе сказать, мальчик: “Лучше бы она надрала тебе зад здесь. Потому что теперь она будет искать другой способ”.

– С удовольствием на это посмотрю.

– За вещи и время не забудь на кассе заплатить.

– А душ в вашем клубе есть?

– В раздевалке.

– Понял.

– А платье ты чьё принес? Ее?

– Да. Знаешь ее жениха?

– Имени не знаю. Видел здесь пару раз.

– И?

– Тебе какое дело? Бывший же?

– Ну сам знаешь, бывших не бывает. Так что там за хрен?

– Лощеный. Такие по клубам ходят. Драться отказался. В общем не для Ани он. И ты тоже, если будешь ее до слез доводить.

– Ну так ты сам сказал, ей надо найти способ мне отомстить.

– И что думаешь, сразу все хорошо будет?

– Не сразу и не хорошо. Но будет лучше. А еще…

– Олег я.

– Олег. Я бы попросил не говорить пока ее отцу, что ты меня здесь видел.

– А что? Боишься?

– Ну так я же бывший его дочери. Думаешь, рад он будет меня видеть? – ну чуть приврал, с кем не бывает.

– Не рад. Тебе повезло, что я с Юрой последние годы не общаюсь.

– А чего?

– А ничего. Много будешь знать, плохо будешь срать, – ржет этот кабан, а когда я его шутку не поддерживаю, злится. – Все, свалил с глаз долой.

– Понял, пойду приму душ.

Душ то я включил, а вот мыться не пошел. Взял платье и прошмыгнул в женскую крошечную раздевалку.

В груди защемило, когда я увидел, как Аня плачет. Действительно льет слезы, закрыв лицо руками.

– Думаешь я стою твоих слез?

Она вскочила и резко повернулась.

– Думаешь я плачу из-за тебя?! Много чести. Просто позориться не люблю. Это что? Мое платье?

Я кидаю его на скамейку. А лучше бы сжечь.

– Если оно тебе нужно.

– Вот же дрянь, – выругиваюсь, натягивая шорты. Затем подбираю платье и быстрее за ней.

– А деньги? – тормозят меня на входе.

Я тут же, не глядя, кидаю несколько купюр и выбегаю на улицу, но Ани уже и след простыл.

Я часто дышу, пытаясь понять, что делать дальше. Кому звонить и как выяснить, где она. При этом не попасться ее родителю.

Засада. Вот сейчас бы Димона найти. Он хоть и не звонил мне три года, но парень бошковитый. Быстро найдет место ее обитания.

Возвращаюсь в клуб за одеждой, а потом просто сажусь в машину. А может подождать, пока она новый пост выложит. Она тоже не сможет это пропустить через себя просто так. Она, наверняка, захочет продолжения, и эти мысли немного успокаивают. Злость отходит на второй план, давая место смеху.

Черт, если посмотреть со стороны, это реально смешно. Отомстила так отомстила.

Да и я тоже.

Уши развесил. Теряю хватку.

Завожу двигатель и решаю таки доехать до Димона. Одно ведь другому не мешает. А тусил он всегда в клубе «Паучья сеть». Странно, наверное, будет встретиться вот так, спустя три года. Мы с тех пор так и не виделись, хотя друзьями ведь были.

Он ни разу не позвонил, хотя номер телефона я не менял. Подъезжаю по нужному адресу и странно, но место не узнаю. Это не старое, с прогнившей крышей здание еще досоветской постройки, это новый современный комплекс из бетона и стекла.

Я даже застываю, но быстро прихожу в себя, чтобы сверить адрес и обойти здание по кругу. «Спайдер протект» гласит вывеска. То есть теперь не Паучья сеть, а паучья защита.

Подозрение, как эта самая паутна уже стягивают горло, а прошлое криком Димаса врывается в подсознание. Он орал на меня за связь с Аней, за мою одержимость ею, а потом позвонил Костя и сказал, что имеет доступ к видео, которое я с дуру снял. Я тогда на Диму и не подумал, да и потом не до того было.

Не буду гнать лошадей. Сначала все нужно проверить. Может Дима тут вообще не при чем.

Вхожу в здание. На ресепшне сидит, жуя жвачку, симпатичная девушка. И, судя по обновленному виду, здесь точно больше не клуб для задротов, а вполне себе фешенебельный офис.

– Привет, – улыбается администратор. – Вы к кому?

Сказать сразу фамилию Димы будет подозрительно.

– Хотел получить услуги по защите сайта своей компании, – очень кстати ловко превратить свой талант хакера в способ заработка. Но это не объясняет, откуда у Димы бабки на все это.

Единственную верную мысль я пока глушу. Хотя и дураку ясно, что без Кости тут не обошлось.

– Замечательно, а вы записывались?

– Нет, но поверьте , – смотрю на бейдж. – Маргарита. Ваш босс вряд ли будет доволен, если вы упустите такого клиента, как я. Очень, очень важного клиента.

Она на мгновение теряется, но тут же звонит.

– Дмитрий Михайлович, к вам клиент. Судя по всему, очень важный.

Дмитрий Михайлович. У Димаса отца-алкаша звали Миша. Под ложечкой сосет, пока меня провожают по отделанному стеклом и хромом коридору, предлагают подняться по лестнице прямо к кабинету босса. Мне не хочется верить в эту подставу, но взгляд Димаса говорит лучше любых доказательств.

Я даже еще раз оглядываюсь, рассматривая офис, который он себе тут устроил. Для кучи таких же задротов, каким он был сам. А теперь он просто красавчик. Прилизанная прическа, пиджак. Ну просто, жених на выданье. Только очки все те же. Задротские.

Он не рад меня видеть. Более того, он в шоке, бледный, над губой стирает пот. Вид такой, что он готов сбежать, но смело одергивает пиджак.

– Дмитрий Михайлович, вот клиент…

– Пошла вон.

Она замолкает, пропускает меня и убегает, надув губы.

– Какой ты грубый со своим персоналом.

– Лом, ты ведь…умер.

– Серьезно? – я даже щупаю себя. – Живой вроде.

– Мы были уверены, в смысле я был уверен, что тебя убили.

– Настолько были рады этой новости, что даже не потрудились выяснить правда ли это?

– Мы… Я….

– Где Костя? Я никогда не поверю, что все это твоих рук дело.

Дима нервно смотрит на телефон, что остался на столе.

– Скажи мне Дим, а на какие бабки вы все это отгрохотали? Такие компы смотрю не самые дешевые. Отличное железо, которое явно не возьмешь на зарплату управляющего клубом. Или вы может в лотерею выиграли? – провожу пальцем по его столу, беру его телефон и не выдерживая напряжения, кидаю в стену, с удовольствием смотря, как он разбивается и падает.

– Ты псих! – кидается он к телефону, но я его отталкиваю.

– Так скажи мне правду, на какое бабло вы все это сделали? Отвечай гавно ты ебаное!

– Сам знаешь на какое! Ты был на том свете, мы не могли с тобой поделиться!

– Вы вообще не имели право его брать! – подхожу ближе, беру Димона за грудки и в стол его кидаю. Комп тут же падает и разбивается. За нами становится тихо, работа остановилась, но мне плевать.

Я дико нервничал. Казалось, что лечу не по городу, а прямиком в пропасть. Отгонял от себя мысли о страшном, но чем ближе был, тем сильнее они стягивали горло. Как невидимая рука перекрывали доступ к кислороду. Вдали я увидел наконец клуб, где все началось. Где я ждал Аню, где она так просто на меня повелась, словно ждала именно меня, где я впервые смог ее коснуться. И сейчас, больше всего на свете мне хочется вернуться в тот момент и все исправить. Но прошлое остается в прошлом, а исправить мы можем не поступки, а только их последствия.

Я хотел заехать на парковку, хотел войти в клуб и просто посмотреть, как он изменился внутри, так как изменения снаружи были слишком разительны.

Но начав поворачивать я резко затормозил.

Меня чуть качнуло вперед, я чуть не ударился об руль.

И лучше бы ударился. Лучше бы сдох совсем после того выстрела. Все лучше, чем стоять здесь и смотреть на машину Ани, которая стоит на парковке.

Дыхание перехватило, в голове обожгло грязной фантазией. Вкус Ани, который я принял так радостно, вспоминая ее сладость, стал кислым, почти горьким. Ее машина. Возле двухэтажного здания, возле ресторана, который раньше был клубом. Ее машина. И мне хочется кричать, что это совпадение, что она просто случайно заехала в это же место пообедать, и что Костя к ней не имеет никакого отношения.

Я не мог туда зайти, страх того, что увижу их вместе буквально выворачивал наизнанку и я просто курил. Сидел в машине, которая стояла фактически на проезжей части и курил снова и снова. Была бы бутылка и к ней бы приложился, только чтобы вытравить из головы ее тело в чужих руках.

Прождав почти полчаса и выбросив пятую сигарету, я наконец увидел ее и вместо страха внутри поднялась ярость. Всю ненависть, брошенную когда – то на ее отца я хотел кинуть в нее таким же выстрелом в грудь. Эмоции заглушали разум. Я заорал прямо в руль, ударяя по нему раз за разом, потому что эта сука вышла с Костей за руку, обняла и дала себя поцеловать. Уже в другой одежде, с мокрой головой. Блять! Потому что эта тварь выходила замуж за того, трахалась с тем, кто был организатором ее похищения. Тем, кто стал автором ее выстрела, причиной ее ненависти ко мне.

Знала ли она о нем все? Или он настолько умело играет свою роль, что запудрил мозги не только ей, но и ее отцу. Как? Как, блять, это возможно.

Я уже нажал ручку дверцы, чтобы выскочить и набить ему морду, а ее просветить, но из клуба вышел Самсонов собственной персоной. Пожал руку Косте, поцеловал в щеку Аню. Меня трясло, хотелось выйти, наорать на них, на этого очень умного человека, но очень не хотелось подставлять Харитона, который за меня вступился. И я сидел и смотрел на эту ебаную идиллию, чувствуя, как меня тошнит. А Аня. Смеется. Сука, как она может смеяться, когда мне так плохо. Как она может трахаться со мной, а потом делать вид, что ничего не было.

Я все ждал, когда он уедет, ждал, когда Аня останется одна, чтобы вытрясти из нее всю дурь, а может быть даже снова похитить. И резко дернулся, когда в окно постучали. Это был Харитон. А у меня даже удивиться сил не было.

Он просто сел в машину и скомандовал.

– Поехали.

Я не стал спорить, сейчас уехать и все обдумать было самым правильным решением. Я дернул рычаг передачь, но еще раз посмотрел на Аню. Она что – то набирала в телефоне, пока мужики общались. Рядом появился и Серега, брат Ани. Уже совсем взрослый парень.

– Богдан, нужно ехать.

Я нажимаю плавно на газ, продолжая смотреть на Аню, словно гипнотизируя, словно пытаясь заставить посмотреть на меня. И что удивительно срабатывает. Она поднимает голову ровно в тот момент, когда я нажимаю на газ, чтобы уехать от нее подальше.

– Ты обещал, что никакой Ани.

– Я к ней даже не подходил.

– Может перестанешь врать! Я похож на дебила?!

– Слежку за мной отправил?

– А мне это не нужно, стоило просто посмотреть камеры тех мест, где бывает Аня! Ты себя зачем закапываешь.

– Ты сам меня в Россию позвал!

– Чтобы ты разобрался с Самсоновым раз и навсегда. Чтобы больше никому ничего не был должен.

– Зато мне кое –что должен.

– Аня? Что она тебе должна? Она живет своей жизнью! Давно забыла о тебе и не вспоминает.

Значит он не в курсе. Но это нормально. Аня вряд ли бы стала распространяться о своей ненависти. Но как она могла с Костей. Почему именно с ним?

– Давно они вместе?

– Я не буду ничего тебе говорить.

– Да что я могу сделать? У них же свадьба на носу, они счастливы, мне просто интересно.

Сказать Харитону про Костю? Он ведь знал, что еще одного подельника зовут Костя. Почему не связал этих двух людей. Хотя с чего бы. Мало что ли Кость в Москве.

Просто сказать, не поверят. Нужны доказательства, нужно разоблачить этого урода и кинуть «счастье» Ане в лицо.

– Что ты задумал?

– Ничего.

– Богдан, дай Ане жить без прошлого. Тем более такого.

– Не парься, я больше не буду ее искать. У меня другая задача.

– И какая?

– Я был в клубе Димы. Помнишь такого?

– Твой друг?

– Да, почему они думают, что я умер?

– Мы тогда не стали афишировать твоего выздоровления.

– Значит и Аня думала? – если она думала, что я умер то…

– Нет, Ане должен был сказать Юра.

– Ясно.

– Так что с этим Димой?

– Они отгрохали себе нормальный такой офис. Ремонт, компы, реклама, там деньги вложены немаленькие.

– Ты на что намекаешь?

– Я не намекаю, я говорю, как есть. Вот куда пропали деньги. Димон с Костяном забрали все себе. И я не уеду, пока они не вернут все до последней копейки.

– Встреча с Юрой назначена на завтра, думаю лучше не ворошить прошлое. Ты мне обязан, помни это. И я требую…

– Харитон, – я торможу машину. – Я сейчас выйду. И уйду. И все равно сделаю так, как считаю нужным. Когда они вернут мне деньги, то я верну их Самсонову и не буду ему что – то должен. А то, что заработал в Англии верну тебе. Меня дико бесит быть всем должным. Заебало реально.

Я приехал по нужному адресу.

Вначале даже несколько раз сверил адрес, взглянув в телефон. Сходил к краю обыкновенной многоэтажки в спальном районе, чтобы посмотреть номер дома и название улицы. Это было странно. Я ожидал чего угодно, но только не этого. Мысли о ловушке занимали в мозгу все больше места. Я даже пожалел, что не взял с собой оружие. Могла ли Аня натравить на меня людей отца, а может быть и самого отца? Запросто. Я скурил пару сигарет, смотрел все на машину, и разум подсказывал уехать.

Но образ Ани в чулках манил похлеще магнита. Я ощущал себя обыкновенным шурупом. Остается только подняться на нужный этаж и выяснить, что задумала моя гаечка.

Я бросил сигарету в урну, закрыл машину и смело набрал заветные цифры на домофоне. Дверь тут же открылась. Я тихонько прошмыгнул в обыкновенный подъезд, в которых сам ошивался очень долго. Порой даже ночевал, пока не выгоняли.

Я решил все-таки подняться по лестнице во избежание эксцессов. И что интересно, я так ничего и не увидел. Ни вооруженных людей, ни видеокамер. Только плохо покрашенные стены и выбитые стекла. Поднявшись на нужный этаж, я замер возле черной железной двери. Она выглядела более презентабельно, чем все остальные, но все равно это мало походила на жилище отпрыска Самсоновых. Да что говорить, до смерти отца я даже не думал, что окажусь в подобном месте.

Позвонив в звонок, я испытал дичайшее желание вильнуть в сторону, чтобы не напороться на выстрел прямо в лицо, который мог последовать.

Но остался стоять на месте. Я сам сюда приехал. Было бы глупо теперь трусить и убегать.

Дверь открылась, а мне только и оставалось, что затаить дыхание.

На пороге возникла Аня. Осмотрела меня с ног до головы и отошла в сторону, давая пройти.

А я не могу пошевелиться. Смотрю как псих на голубой халат, в который она завернулась, на распущенные волосы и немного покрасневшие глаза. Плакала?

– Ты заходишь или выходишь?

– А что? Время ответа ограничено? – вырывается у меня, когда я наконец поднимаю глаза. Она свои закатывает, берется за ручку, чтобы закрыть дверь. Ставлю ногу, не давая ей это сделать. Еще одно движение и оказываюсь в крошечной прихожей. Размером не больше душевой. Аня закрывает дверь, и мы вместе в невероятном тесном пространстве. Но вместе. Одни. Че-ерт…

Меня тут же кроет, воздуха все меньше, но я первый делаю шаг назад.

Страх и опасение, что это-ловушка, не отпускают. Ну не могла же она реально позвать меня ради секса?

Аня

– Ну и вали! – кричу ему вслед, когда дверь уже закрылась. Хлопнула, как хлопнула дверь в моем мозгу, что отделяла разум от безумия.

Я прижимаюсь к стене Голова кружиться. Поток рыданий хлынул из горла. Я скользила по стене и плакала, плакала, плакала.

Закрываю ладонями лицо, словно они могли сдержать этот поток, словно они могли заглушить крик боли.

Саму боль.

Она вернулась. Утихшая на время, вернулась ко мне бумерангом, с новой, разрушающей меня силой.

В тишине, где был слышен только отчаянный стук сердца, я поднялась. Еле – еле. Тело ломит после секса. Идти тяжело, но я добралась до бутылки. Правда пить уже не хочется. Ничего не хочется.

Я просто сажусь обратно на пол, слыша запах любимого шампанского, секса и сигарет, которыми я теперь пропахла насквозь. Он курит все те же. Кажется, он вообще не изменился, может быть только тяжелее стал, в плечах шире.

Даже ощущения с ним все те же.

Проверила? Молодец.

А дальше что?

Снова погружаться в ворох воспоминаний. Ведь была уверена, что сожгла в камине времени. Но нет. Обугленные, они теперь липли к коже, оставляя ожоги.

Вот картинка о том, как я хотела вернуться к истекающему кровью Богдану. Как кричала и царапала кожу отца, который уносил меня все дальше.

Вот – как я выхватила пистолет у какого – то парня и приставила к своему виску, чтобы отец немедленно позвонил Харитону и вызвал скорую.

Вот еще момент, когда отец сказал, что Богдана не удалось спасти и подтверждение от Харитона.

Вот мое болезненное отчаяние, мой крик и не желание вставать с кровати.

Вот УЗИ и врач, сообщающий мне о беременности.

Вот полные штаны счастья и хмурое лицо отца.

Вот тяжелая беременность и постоянный высасывающий силы токсикоз. Такой, что я есть не могла. Теряла вес, буквально растворялась.

Это вспоминать тяжелее всего, потому что, не смотря на все, я радовалась, что носила в себе его ребенка, я так хотела выносить его, так хотела увидеть эти глаза еще раз.

Еще хоть раз.

Но врачи не помогли, а я была почти без сознания, когда кровь смыла потоком мое счастье.

Я просто упала, увидев на четвертом месяце, как штаны залило. Очнулась в больнице, а рядом отец шепотом говорит врачу, что может быть это и к лучшему.

Но я не хотела к лучшему, я хотела своего малыша, хоть что – то от человека, который вонзился чувствами мне под кожу и никак не хотел исчезать из памяти.

Я смогла добраться до подоконника и готова была сигануть в окно, готова была взмыть в пропасть, чтобы встретиться там с Богданом.

С моим Богданом.

– Аня, не там твоего Ломоносова.

– А я проверю, – стояла на самом краю. Босая, в сорочке с адской болью между ног после выскабливания. Шестой этаж. Без шансов.

– Нечего проверять. В Лондоне он. Жив, здоров и даже любвиобилен.

– Ты врешь! – я не хотела в это верить. Только еще не понимала во что. Если он жив, это значит отец соврал, если Богдан жив и не попытался со мной увидеться, значит все было игрой. А я была лишь средством достижения цели.

– Соврал, когда сказал, что он мертв. Мне показалось, что тебе так легче будет все перенести.

– Легче? – я слезла с подоконника и встала прямо, но держась за него. – По твоему мне сейчас легче?!

– Он подонок, Аня. Он забрал деньги и выставил ваше видео в сеть. Мне конечно помогли его оттуда вытащить, но сам факт. Это случилось. Не было там любви, лишь месть мне.

– А больно то почему мне?! Я-то в чем виновата!? Что имею фамилию Самсонова?!

Он кинул на кровать телефон, в котором была всего лишь фотография.

Богдан, мой Богдан возле дорогой тачки на фоне Лондонского колеса обозрения. Лента инсты. Господи.

О мертвых нельзя плохо думать, а живых можно ненавидеть. И я возненавидела.

Богдана. Те два дня, что была с ним, воспоминания, которые каждый день душили. Только Славушку не могла возненавидеть.

Если бы он родился, я бы любила его так же сильно, как ненавижу его отца.

Я любила даже просто мечту о нем. Образ, который так часто мелькал в моей голове.

Я знала, что однажды Богдан вернется. Знала, что судьба снова нас сведет и хотела быть готовой. Хотела победить его в схватке, что была начата тогда, и хотела вышибить клин клином.

Костя просто удачно попался. Красивый, обходительный и терпеливый. Именно он помог удалить видео из сети и никогда не упоминал об этом. Пол года был просто был рядом, не вызывая на душе вообще никаких волнений.

Даже наш секс напоминал скучный, вежливый разговор двух незнакомцев. Я не лезла к нему в душу, он не трогал мою, пользуя только тело и связи отца. Нормальная сделка, все довольны.

А вот и Костя. Звонит. Наверное, рассказать об очередном сюрпризе, который он подготовил к свадьбе. Я знала, что все пройдет идеально. У Кости не может быть иначе. Каждое свидание как с обложки журнала, он и сам как герой любовного романа. Всегда знает, что сказать, всегда знает, как угодить, до такой степени, что постоянно чувствую себя виноватой. До такой степени, что приходится оргазм имитировать. Виноватой, да. Особенно сейчас, когда изменила. Хотела секса с ним, хотела вышибить из памяти оргазм с Богданом. Хотя бы жалкой имитацией.

А он был занят, и я пошла за шампанским.

Но поняла, что оно не поможет, зато поможет Богдан и его член, который умел довести меня до оргазма.

Я зашла в первый попавшийся магазин белья и купила комбинацию, заехала в квартиру, которая принадлежит моей невестке.

Я тут иногда прячусь ото всех. Тут же написала Богдану. А он приехал. Приехал и сделал то, что не удавалось за год отношений Косте.

Он заставил меня чувствовать. Снова. Снова быть красивой. Хотя бы просто, чтобы утереть нос Ломоносову.

– Да, Кость?

– Ты где прячешься, милая? Я тебе уже минут сорок дозвониться пытаюсь, – он звонит, а я трахаю бывшего. Его даже бывшим назвать можно с трудом. – Ань, прием? Ты так и не сказала, купила ли платье.

Аня

Утро тяжелое. Вставать и осознавать реальность не хочется. Напоминает то время, когда еще не знала о беременности, когда единственное что хотелось лежать. Но все-таки иду принимать душ, стирать с себя следы Богдана. Но кого я обманываю, он так глубоко во мне, что ни одно чистящее средство не справиться.

В квартире, которую, когда – то дали моей невестке Алене как сироте, все очень просто. Наверное, эта комнатушка напоминает мне подвал, в котором мы с Богданом провели двое суток. Тоже все рядом.

Может быть поэтому, попав сюда я практически я стала постоянно сюда приезжать. Даже перетащила часть вещей. Ни один член семьи не подумает меня здесь искать, а Алене я всегда могла доверять. Но даже ей я не смогла рассказать всего. Никому.

В том числе психологу, к которому меня водила мама. Она правда старалась, как могла. Она хотела вернуть свою капризную, вечно недовольную дочь.

И я сделала ей подарок. Всем вокруг. Надела маску той самой Ани, которую они так хотели видеть. И только здесь я могла выпить, покурить и покричать о той фантомной боли, что уже стала частью меня.

Завтракаю скромно. Шампанское и творог. Потом расчесываю волосы, надеваю майку, пиджак, джинсы. Ничего особенного, но вроде по мне и не скажешь, что бухала и трахалась, Натягиваю улыбку, которая всегда была моим оружием против тех, кто пытается лезть в душу. Да и что туда лезть, там давно пустыня как после катастрофы. Улыбка слезает, когда замечаю черную вещь на полу. Оборачиваюсь и приближаюсь, словно к опасному животному. И запах такой же, въевшийся под кожу вместе со спермой. Футболка Богдана. Забыл вчера, когда сбегал с поля боя.

Собираю ткань пальцами, подношу к лицу и вдыхаю запах. Слезы наворачиваются, как она пахнет. Какие чувства вызывает, как дико возбуждают воспоминания о том, как я ее срывала, какое тело она скрывала.

Сама не знаю зачем. Но в следующий миг я просто снимаю пиджак, майку и надеваю эту самую футболку. Она огромная, но я просто стягиваю ее на спине и делаю узел. Широкий пиджак его хорошо скрывает. А в зеркале вид действительно самый привычный. А мне лучше стало. Даже улыбка почти натуральная.

На машину свою даже не смотрю, перед глазами все равно пелена, так что такси сегодня мой друг. Еду на работу в детский центр. Таких по стране много и большая часть под крылом Самсоновским. Это и неудивительно. Отец у меня сирота. Мама тоже. Алена та же. Вся семья хочет, чтобы у этих детей было все иначе. И я вроде как подхватила эстафету. Только делаю это не на крупных мероприятиях, как мать и невестка, которые умеют слезу выбить чтобы толстопузы раскошеливались, а тут, в самом эпицентре. Я просто готовлю детишек к городским конкурсам. Денег я не беру, чего – чего, а этого добра в моем кармане достаточно.

– Анечка, ты сегодня рано, – улыбается Ульяна Михайловна. Руководитель центра. И правда, еще только восемь утра. – Подождешь?

– Конечно, я пока в библиотеке буду.

– Кофе принести?

– Все так плохо? – смеюсь я, пощипав себя за щеки.

– Нет, нет, я без задней мысли. Но да, ты бледненькая. Наверное волнуешься?

– Волнуюсь? О чем?

– Ну как, я про свадьбу. Мне кажется уже только ленивый про нее не знает.

– А, ну да. Моя семья из всего сделает сенсацию. А кофе я сама сделаю. У вас наверняка много дел.

– Дел хватает, – улыбается она и уходит, а я делаю себе кофе растворимый и иду пока читать стихи, которые нам предстоит с ребятами учить. Но на глаза попадается книга «Северное сияние» Пулмана. Я уже не помню, сколько раз перечитала ее, представляя себя и Богдана главными героями. Эту их любовь, совсем невинную, такую прекрасную, любовь, которой не сужденно получить продолжение, потому что они из разных миров. Миров, которые не должны были пересекаться.

Именно из этой книги медведь в броне, татуировка которого занимает часть плеча и груди Богдана.

– Анна Юрьевна, а что вы читаете? – я очнулась, когда увидела вокруг ребятню.

Обычно я работаю с малышами лет пяти – шести, но в этот раз подогнали подростков.

– Это Пулман. Темные начала. Кстати книга для детей.

– Наверняка про любовь. Бе.

– А там есть драки?

– Она интересная?

– Давайте так, я начну ее вам читать и прочитаю полностью, а когда закончу вы сами решите, о чем она и интересная ли. Договорились?

– Это же долго.

– Ну а нам с вами куда спешить? Но сначала дела. А то вряд ли вы сможете выиграть в конкурсе, пересказав эту книгу.

Они смеются, и я откладываю книгу, чтобы мы пошли в актовый зал, где и проходят наши репетиции.

Дети шумные, но зато можно забыться в их смехе и болтовне. Мы разучиваем песню, потом еще несколько стихов. А чуть позже пробуем учить движения вальса. Я и сама решаюсь потанцевать. Иногда нужно отдыхать от бокса, которым я заболела в попытки бороться с самой собой.

Освобождаюсь я только спустя восемь часов, шумно прощаюсь до завтра.

– А завтра еще почитаете?

– Если ты, Волков, обещаешь больше не материться.

– Даю честно пионерское.

Я кулак ему показываю и иду собираться.

На выходе я вижу машину Кости. Замираю и быстро прячусь обратно в коридоре центра. Я привыкла с ним играть в хорошую. В ту, какую хотят видеть все. Привыкла демонстрировать отцу и остальным в семье, что нормальная, что продолжаю жить дальше. Что не курю иногда, не пью, что не сделала себе татуировку с маленьким компасом из той же книги, как и медведь на теле Богдана. Я вообще правильная и прилежная. Я больше не совершаю ошибок и не перечу отцу. Но появление Богдана что – то надломило во мне, а секс с ним и вовсе сломал этот нерушимый образ. Я не хочу больше быть правильной и притворяться тоже не хочу.

Но и отмотать назад не могу, не могу отменить свадьбу, которую все так долго ждали, ради которой Костя терпит закидоны моего отца и мой регулярный игнор.

Кто еще будет рядом, когда я могу не отвечать на звонки по несколько дней?

Кто еще будет меня выгуливать и напоминать, что есть в этой жизни что – то помимо работы с детьми и собственных страданий?

Богдан

Я не хотел приходить. Я даже не хотел видеть ее до свадьбы, которую она похоже не собирается отменять.

Я вообще занимался своими делами, а именно угрожал Диме, чтобы он мне помог.

Тот трясётся за свой бизнес, и я обещал его не трогать, если он найдет хоть одну видеозапись, на которой будет очень четко видно, что мы с Костей не просто знакомы – мы подельники.

Без этого я могу говорить все что угодно, но мне не поверят, потому что я-враг, а Косте доверяют.

Дима рассказал о том, что Костя очень долго готовился, что специально никогда нигде не светился и все делишки делал через третьих лиц. Не подкопаешься.

Я тоже начал вспоминать, что если мы и встречались, то это было чуть ли не в темноте, чтобы даже ни одна камера не высветила его лицо.

Был еще шанс, что одна из телок, с которыми он обманывал по просьбам мажоров, вспомнит его, но нужен список этих телок, а где его взять? Покопаться в его офисе?

В общем мы с Димой договорились, и, хотя я не могу ему доверять, выбора у меня немного, а времени еще меньше. Так что встречи с Аней отвлекали бы, и я решил ее пока не трогать.

Но старые привычки берут свое, и я, как обычно, глянул сторис этой стервы, по которой все тело ноет. Стоит только отвлечься от дел, как жажда ее касаться поднимается с новой силой.

И что я увидел?

Эта сука решила подразнить меня Костей с букетом, который он ей подарил. Не знал бы Аню, подумал, что она решила стать инстасамкой так естественно это выглядело. И я бы проигнорировал, ведь я обещал себе пока держаться от нее подальше, но знакомый принт на ее груди привлек внимание.

Сердце застучало сильнее, а нежность ядом растеклась по венам.

На ней была моя футболка. Она стояла рядом со своим женихом в моей, блядь, футболке. Никогда не думал, что мне понравится такой расклад. Что он меня будет возбуждать. Она сама, своими руками поставила на себе мое клеймо и демонстрирует это в сети.

Мне даже хочется улыбаться, возможно, сегодня я ей дам шанс не быть снова опозоренной этой глупой свадьбой.

Я быстро заглядываю в городской справочник и смотрю ее официальный адрес. Он конечно отличается от того, по которому вчера приехал я. Другой район, и скорее всего именно туда ее повезет Костя.

Аня ни за что не будет ночевать в доме другого мужика, в каких бы отношениях с ним не была. Ей нужна возможность полной свободы после двухдневного заточения со мной.

Я приезжаю к этому элитному зданию на метро, натянув капюшон пониже, чтобы ни одна падла не подкопалась или поняла, что я здесь был.

По дороге поднимаю камень. Затем дожидаюсь, когда случайные жители пропустят меня в подъезд, и добираюсь до нужного этажа.

Постояв на лестничной площадке всего на несколько квартир, я оглядываюсь и быстро кидаю камень в светодиодную лампу. Контакты отходят, и площадка погружается во мрак.

Я ухожу за угол и начинаю ждать.

Они появляются спустя час.

Костя очень хочет к Ане в гости, но она упорно его отваживает, ссылаясь на глупые традиции.

Я тихонько бьюсь затылком об стену, сдерживаю желание пойти и убить Костю прямо сейчас. Скинуть его с десятого этажа и забыть об этой проблеме.

Костя наконец-то заходит в лифт, а я сжимаю челюсти в нетерпении. И наконец слышу приятный звук открываемой двери, растекающийся по коже мурашками.

Я тут же выхожу из тени и вовремя толкаю Аню в квартиру.

– И правда, сегодня ты занята, Аня. Потому что сегодня тебя буду трахать я.

Она тут же разворачивается, горящими взглядом прожигает меня насквозь, пока я рукой, не глядя, закрываю дверь на защелку. Обожаю этот момент предвкушения, осознания, что никто нам не помешает.

Скидываю пиджак на пол.

– Серьезно? Считаешь я дам себя трахнуть? – зашипела она и вскинула руку, пытаясь мня ударить, но я удерживаю ее запястье, затем второе. Крепко, не давая вырваться. Моя сильная девочка. – Пошел в пизду, Ломоносов!

– За этим и пришел, Самсонова, – резким движением убираю ее руки за спину, плотно прижимая чертовку к себе. Кайф. Она один сплошной кайф. Шумно вдыхаю запах, который был со мной весь день.

Аня борется как может, пытается укусить меня за нос, но я умело изворачиваюсь, делаю ей подножку и аккуратно роняю на пол.

– Слезь с меня животное! – все еще кричит она, а я слепо смотрю на футболку, натянутую на ее вздымающейся груди. Меня колотит, так хочется зубами все лишнее сорвать, но я жду, жду. Аня сама примет поражение, когда сама сделает первый шаг. – Отпусти, Богдан. Отпусти сволочь!

– Я бы ушел, если бы поверил хоть одному «нет», сказанному твоим лживым языком, – провел я своим по ее пересушенным губам. Стираю вкус другого мужика, даю понять, что сегодня я с миром, что сегодня я намерен доказать чья она девочка.

Она замирает на мгновение, смотрит на меня словно в дикой горячке, а потом сама срывается. Кусает мой язык и тут же в себя всасывает. Закрывает глаза и полностью отдается поцелую. Горячему, влажному, дикому.

Я больше не держу ее руки, я как бешенный джинсы с нее стягиваю, даже не расстегнув. Быстрее, быстрее к самому сладкому. Быстрее, быстрее войти в нее, коснуться ее обнаженного тела. Она тоже в долгу не остается, сдергивает с меня футболку, заражаясь пламенем похоти. Оно окружило нас и не дает мыслить здраво.

Все-таки кафельный пол прихожей не самое удобное место для секса, но кого это сейчас волнует.

Сейчас стратегическая задача, как можно скорее раздеть друг друга и коснуться обнаженной кожи. Пиджаки, джинсы, все разлетается по сторонам в такой спешке, словно завтра конец света. Она царапает мой торс, с губ переходит на шею, на плечи, и я переворачиваюсь на спину, продолжая шумно дышать и сносить ее поцелуи. Блять, какой же кайф.

– Давай, сука, скажи еще раз «Нет». Скажи же, – подтягиваю Аню к себе выше.

– Да пошел ты, – улыбается она так по блядски, что крышу рвет. Хочу эти губы, хочу ее всю. До конца. Без остатка. В себя затолкать и оставить навсегда.

– Дрянь ты, Самсонова, охуенная моя, – снова захватываю в плен губы и продолжаю бороться языком. Отрываюсь только на миг, чтобы поднять футболку, что на ней и перекинуть через голову, но так, чтобы она осталась на ее теле.

– Я, когда увидел ее на тебе, чуть не кончил, – шепчу, волосы в кулак сжимая, лбом в себя ее вжимая., – второй рукой задницу в трусах разминая. Меня колотит, как хочется в нее.

Аня и сама, как пьяная, пальцами мой член обхватывает, проводит по нему снизу-вверх несколько раз.

– Еще скажи, что с ним так же, скажи, что с ним ты кончаешь, – сам себя накручиваю, но мысли, что он ее видел такой же просто выбивают из колеи, злят, убивают.

– Ты пришел болтать или трахаться? – злится она и сжимает меня сильнее. Я шиплю, кусаю ее губу, и отодвигаю полоску трусов, и толкаюсь членом в нее. Сразу, без нежности. Грубо, жестко, со злостью.

– Отлично, тогда будем трахаться, – рычу и пальцами зад сжимаю, чтобы не дергалась, снизу вбиваю член, и больше не собираюсь заботиться о ее комфорте, отпускаю губы и втягиваю один из сосков, слыша гортанные стоны, вскрики и требования: «Еще».

Мы словно два зверя в схватке, не понятно то ли приятно пытаемся друг другу сделать, то ли больно, то ли на части порвать. Я ее за шею, она меня за волосы, я ее за грудь, она меня за яйца. Мы катаемся по полу как животные в случке не на миг не разлепляя влажных, покрытых потом тел. Я ненавижу слабым быть, но с ней готов отдаться этому ощущению, когда она сверху, когда она скачет на мне, снова и снова побеждая, снова и снова яростно прыгая, словно амазонка.

Как мы оказались в гостиной на ее диване, я вряд ли вспомню. Зато помню, как охуенно тесно в ней, как она умеет работать бедрами. Сводя меня с ума движениями совершенного тела. Я глажу его как безумный, кусаю кожу, ставлю свои метки, больше не думаю о ее комфорте, требуя ее полного подчинения. Снова и снова вторгаясь во влажную киску, которая так плотно меня сжимает. Дожидаюсь, когда она начнет кончать, чтобы отпустить себя и вбиваться в это блядское красивое тело агрессивно, до дрожи по коже. Готов взмывать в небеса нирваны и сорваться вниз, в порочную сладость оргазма.

Кончаю в нее, вжимаясь руками в бедренные косточки, вою прямо ей в губы, жадно впитывая и ее финальный крик.

А потом лежу, пытаясь осознать реальность, хочу дать нам шанс, которого не было три года назад. Хочу ее себе вот так. Потому что жизнь слишком коротка, чтобы пытаться заменить такое неидеальной совершенство любимого человека.

– Не выходи за него, Ань. Если уж хочется тебе так сильно замуж, выходи за меня.

Она скидывает мое расслабленное тело на пол, а я от неожиданности головой мотаю.

– Обязательно все портить? – бесится она, хочет вскочить, но я сверху ее прижимаю, целую щеки, шею, грудь.– Почему нельзя просто помолчать.

– Значит нельзя.

– Убирайся или молчи.

Я вскакиваю, в бешенстве смотрю на эту дуру.

– Ты же не любишь его! Ты меня любишь! И я тебя люблю! Может хватить ебать мозги!

– Вот оно что?! Серьезно?! Пришел три года спустя, даже не написал не разу, не дал знать, что вообще живой и здоровый, а теперь такой. Ань, я люблю тебя, брось все и будь со мной. Серьезно?! Ты ебанутый, если думаешь, что все так просто!

Я часто дышу, смотря, осознавая. Она тоже думала, что я мертв. Отлично, блять.

– Это уже не говоря о том, что ты унизил меня, предал, использовал, а теперь трахаешь, еще и что – то требуешь? Ты больной?

– Больная ты, если собираешься замуж за Костю. Ему нельзя доверять.

– В отличие от тебя, он меня не предавал, а только поддерживал. И отец его проверил. Ему можно верить.

Меня распирает смех. Не могу здесь больше находиться, иначе скажу, все скажу. Иду в коридор, натягиваю трусы, кроссовки и берусь за ручку двери.

– Богдан.

– Ну что?!

– Ну а что?! Я его хорошо знаю, он надежный и милый, и воспитанный.

– Да ты терпеть все это не можешь! – ору я на нее, поворачиваясь. Она стоит обнаженная, прижавшись к косяку, а по ноге стекает влага. Если я и видел, что – то более сексуальное, то сегодня оно стерлось из моей памяти.

– Я не буду менять свою жизнь, только потому что ты снова появился в ней. Она меня вполне устраивала. А ты скоро снова уедешь в свой Лондон и будешь жить дальше. А мне потом расхлебывать последствия.

– То есть. Трахаемся, пока не ты замуж не выйдешь?

– Меня это устраивает. Тем более осталось всего несколько дней.

– А тебе самой не противно? От себя. От всей ситуации?

– Да пошел ты! Если тебе противно, уходи! – срывается она, подходит и начинает толкать меня к выходу! – если тебя это не устраивает, убирайся! Убирайся, ублюдок и больше никогда, никогда не приходи!

– Хрен тебе. Не уйду и буду трахать тебя, пока ты сама этого хочешь. Главное, чтобы устраивало тебя, идиотка, – торможу ее истерику поцелуем, на который она тут же отвечает. подхватываю на руки и несу в комнату. – Потому что потом тебе с этим жить.

– Богдан, – отвлекает она меня, пока я на диван ее укладываю и кроссы скидываю.

– Что?

– Давай пиццу закажем. Я есть хочу.

Аня

– Пицца – это неплохо, – усмехается Богдан и опускает меня кухонный стол. Потом идет за телефоном и дает мне. – Какая лучше?

А меня сразу в прошлое кидает. В момент, где я взяла его телефон, подсмотрела его переписку, когда поняла, что не нужна ему. А сейчас сама не понимаю, что происходит. Он опять хочет разрушить мою жизнь? Или может быть дать мне эту новую жизнь?

– Давай ты сам. Все-таки телефон твой.

– Боишься, что он в твоих руках взорвется?

Он быстро находит самую расторопную доставку и заказывает две пиццы: мясную поострее для себя и курица с ананасом для меня. Заказ принимают, пока Богдан внимательно на меня смотрит. Он до сих пор помнит, что я люблю. Это льстит, более того делает почти счастливой. Хочется прыгнуть ему на шею и целовать, целовать, целовать.

– Твои вкусы не изменились? – задает он вопрос, убирая телефон на стол рядом со мной. Я качаю головой, пока его руки возвращаются мне на бедра. Обжигаюсь касанием. Во рту пересыхает, а сердце пропускает удар. Мне хочется еще, хотя пару минут назад я шумно кончала. Мне хочется еще секса с ним, несмотря на ненависть и всю боль, что он мне принес. – Тогда в душ.

Он подхватывает меня под зад и несет в ванную, где ставит на пол и регулирует воду. Еще никогда мне так не нравилось находиться в этом царстве хрома и стекла. С ним любое место становится уютным.

Я же смотрю. На него. Насмотреться не могу. Плечи широкие, одно из которых забито тату, и она ведь даже не потускнела. Я могу теперь отрыто им любоваться и мне плевать, что он об этом подумает.

Я даже могу провести кончиками острых ногтей по его выпуклым кубикам, ниже, туда, где в небольшой поросли скрывается отдыхающий член. Но стоит мне пойти руками в обратном направлении, как он чуть дергается, начинает увеличиваться.

Богдан переводит взгляд на меня, рукой касается подбородка и тянет к себе.

– Доиграешься, – целует влажными губами, проводит языком по ним, пока я дрожу то ли от холода, то ли от жара, что от его касания растекается по телу.

– Мне так много хочется тебе сказать.

– Матерного? – улыбается стервец, а я царапаю его бедра, завожу руку ему за спину и сжимаю упругий, чертовски мускулистый зад. Во рту скапливается слюна и я смотрю на член, что упирается мне в живот.

– И матерного тоже.

– Мне тоже хочется тебе сказать, – он толкает меня к стене, а сверху льется чертовски приятной температуры вода. – Но я лучше покажу.

Богдан поднимает меня выше, а я скольжу по стене. удерживает на весу. Членом по киске проводит. Так ловко, словно рукой себе помогает. Его головка у самых влажных ворот, ловко их раздвигает, чуть проникает, смотря в глаза.

– Скажи, что хочешь меня.

– Ты сомневаешься?

– Скажи это… Скажи, что хочешь мой хуй в себя.

Я губы облизываю, даже не морщась от его грубости, выдавая как никогда хрипло:

– Я очень хочу почувствовать твой член в себе.

– Глубоко?

– Очень, очень глубоко…

– Назови меня по имени.

– Богдан…

– Громче, Аня. Я хочу, чтобы ты осознавала кто будет тебя трахать.

– Ты, ты будешь. Богдан Ломоносов. Мой Богдан.

Он скалит зубы, а затем одним ударом бедер достигает самого края шейки матки. Я вскрикиваю, держусь за него и так остро чувствую каждый миллиметр его плоти, каждую венку, что царапает меня изнутри.

Он такой сильный, он так легко держит меня на весу, буквально насаживая на себя, буквально разрывая чувства на части.

Я обнимаю мускулистую шею, целую его, посасывая язык, я так хочу кончить одновременно, посмотреть ему в глаза, когда они потемнеют, когда наполнятся до краев похотью.

Богдан ускоряется, а я даже близко не возле финала, но мне так нравится смотреть, как работают его мышцы, так нравится ощущать внутри себя разбухающий орган. И движения такие четкие, отработанные, словно он-механизм, который можно остановить только вручную. Молот, приколачивающий меня к себе. Снова и снова. Бьющий наотмашь, до вскриков, до сладкой боли внизу живота, до брызг соленой, улетно пахнущей влаги.

В какой-то момент я даже связь с реальностью теряю, уже не чувствую ничего, кроме его члена, его большого, растягивающего изнутри меня члена.

А он – сволочь, то быстрыми толчками сносит мне башню, то медленно во мне скользит, растягивая момент удовольствия. Но внутри от трения все болеть начинает, так долго он это делает, с такими остервенеем.

– Богдан, – выдыхаю болезненно. Целую в губы, легко так, почти незаметно.

– Что? – сжимает он челюсти, и сам вряд ли способен на нормальный разговор, на какую-то здравую мысль.

– Кончай, я уже не смогу.

Он не сдается, продолжает толкаться в меня снова и снова. То грубо, то нежно. То почти останавливаясь и давая мне передохнуть.

Но вскоре снимает меня себя. Разворачивает спиной, толкает, вынуждая прогнуться в пояснице.

Тут же вторгается снова и пальцами находит клитор, а пальцами второй руки сжимает сосок. Крутит его, словно

подзаряжая севший аккумулятор на гоночной тачке.

– Сможешь, Аня. Сможешь. Кончи для меня детка, покричи, как не кричала никогда.

И внутри что – то щелкает, напряжение лопается как воздушный шарик от его толстой иглы.

Его движения руки на клиторе и груди. Я закрываю глаза, чувствую каждой клеточкой тела его властное давление, его кожу, его сильные толчки. Влагалище пульсирует, я пытаюсь вытолкнуть член, но Богдан только сильнее вжимается в меня.

– Да, да, Аня, давай со мной, давай будем вместе. Кончать, жить, любить! Кончай, любимая, – кричит он, но мой крик выше, и я разгоняюсь как машина, звук громкий как рев двигателя бьет по ушам, а внутри нарастает агония. Мы кончаем одновременно, вбиваясь в друг друга словно при смертельной аварии. Мы умерли, но вместе. Мы вместе.

– Знаешь, о чем подумал? – Хрипло выдыхает он, целуя спину короткими шашками. – Есть много машин, скоростных, крутых, самых дорогих и красивых, а есть та, что на всю жизнь запоминается. И она даже может сломаться, может в гараже лежать пылиться, но стоит один раз в нее сесть, стоит один раз прикоснуться, понимаешь, не может быть ничего дороже.

– Шевроле Камаро? – выдыхаю я со свистом и глупой улыбкой. Сама ведь об этом думала. Поворачиваюсь к нему и на ватных ногах обнимаю, целую.

– Шеврое Камаро. Ты мое Шевроле Камаро.

Мы жадно целуемся, прижатые плотно как две детали, готовые к новому заезду. Но нас прерывает звонок в дверь.

– Домывайся, я пойду курьера встречу.

–Это моя квартира, так-то… Не думаю, что стоит тебе открывать.

– Ну а кто еще может прийти в девять вечера, к тому же я опасаюсь, как бы он тебя не украл, насколько ты сейчас хороша.

– Ой, Богдан. Говорить ты конечно умеешь, – смеюсь я и толкаю его из душевой. – Ну тогда иди и разложи все по тарелкам.

– Пиво?

– Конечно. В холодильнике.

– Секс с любимой, пиво и пицца. Этот день не мог закончится лучше, – шлепает он меня по заду и идет вытираться. Надевает мой розовый халат и, открыв его, трясёт членом.

– Идиот, – смеюсь и нахожу шампунь. Спешно волосы мою, а потом слышу крик Богдана.

– Аня! Это не курьер!

*Аня *

Я медленно поднимаюсь по лестнице, словно там меня ждет как минимум виселица. Но всего лишь Ломоносов, которому требуется дать понять, что эти полчаса были последним, что произойдет между нами. И это будет правильно. Это будет справедливо. Только почему же, несмотря на то, что стоп почти не чувствую, не тороплюсь в квартиру заходить, просто смотрю на полотно двери, а там отражение мое мутное. Я так себя давно не чувствовала. Последний раз в школе, когда оттягивала неизбежный разнос от родителей за драку с девчонкой, стоя перед дверью кабинета отца.

Вздохнув, я тогда решилась и вошла. Вот и сейчас. Я не хотела больше кричать, горло уже болело, поэтому просто стояла и смотрела на Богдана, который как ни в чем не бывало поедал пиццу и запивал пивом. Чертовски красивый и желанный. Даже этот чертов халат ему идет. Бедро торчит, и я вижу часть живота и груди. Пальцы тут же покалывает от желания к ней прикоснуться, царапнуть плоские соски, подробнее изучать тело, что изменилось за три года. Одно не изменилось. Мы чужие.

– Ну что ты стоишь там, я вижу, красивая. Налетай, пока вроде не остыло.

– Откуда?

– Так курьер приехал, – я пропустила, даже не услышала, как открывается дверь лифта.

Ну почти идиллия, и мне так хочется в нее с головой окунуться. Но слова брата надо мной мечом зависли. Так что забыться не получиться.

Я отворачиваюсь от Богдана и начинаю собирать его разбросанные шмотки. Джинсы, что в спешке расстегивала, футболку, что срывала, боксеры, даже вот носки.

– Что ты делаешь? – вопрос в спину, но я не реагирую. Просто выношу все за дверь и кидаю на лестничную площадку. – Ты охуела?!

Он вскакивает и бежит к двери, но, вместо того чтобы выскочить за нее, надо мной нависает.

– Что опять за театральные жесты?

– Я просто хочу, чтобы ты поскорее ушел, я помогла.

– Ушел значит? И с каких пор ты начала слушать родственников. Он же оскорбил тебя!

– Он наговорил много лишнего, но во многом был прав. Твой член последний, на какой я должна была сесть.

– Десять минут, – ставит Богдан руки по обе стороны от моей головы. – И ты заговоришь по – другому.

– Только в благодарность за твои таланты я дала тебе один день, чтобы ты убрался из Москвы. Завтра Сережа расскажет все папе…

– И что? Расскажет.

– И ты умрешь.

– Серьезно? – он рассмеялся. – Ты считаешь, что как только Самсонов узнает, что я в городе, то убьет меня?

– Именно так. Так что просто уезжай. Второго раза умереть ты не заслужил.

Богдан молчит, мы все еще стоим на пороге. Как символично. Но я все равно закрою за ним дверь.

– Я уеду сегодня… Если ты поедешь со мной. Давай спасем мне жизнь вместе.

– Нет, Богдан. Я больше не предам семью. Тебе ли не знать, что такое честь семьи и на что ты готов ради ее защиты.

– Знаешь, что я всегда ненавидел, кроме твоего отца. Лицемеров. Твоя семья именно такая. Видимые приличия, но в судьбе каждого есть грешки. Твой отец последний, кто будет тебя обвинять в чем – то.

– Мне достаточно того, что я сама себя обвиняю. Уходи, Ломоносов.

– О как. Вернулись к фамилиями, Самсонова. Ладно, – он зло отворачивается, выходит в коридор в одном халате и тут же, сбросив халат принимается одеваться.

– Ты уедешь?

– Нет. Даже не подумаю. У меня есть незаконченное дело. Именно из-за него я приехал.

Почему – то стало неприятно. Наверное, я тешила себя надеждой, что я – причина. Богдан уже отвернулся к лифту, оставив розовый халат валяться на полу, как и мою призрачную надежду на наш хеппи энд.

– Ты только не хорони меня раньше времени. Я еще на твоей свадьбе появлюсь.

– Что? – опешила я, пока он стоял в открытой кабине лифта. – Зачем?

– Всегда интересно смотреть, как люди добровольно лезут в петлю, – гадко усмехается он и бьет по кнопке первого этажа, а я скатываюсь по двери вниз и закрываю лицо руками, содрогаясь от рыданий. Зачем он это сказал?

На следующее утро я просыпалась еще медленнее, чем в прошлый. Голова болела, но это ничего по сравнению с тем, какие ощущения были в груди. Я то и дело проверяла инсту Богдана, ожидая увидеть аэропорт или огни Лондона. Или надеясь не увидеть.

Я как заядлый алкаш все прикладывалась к его фотографиям, снова и снова, их листая. Я не могла заставить себя вычеркнуть из памяти Богдана, хотя понятно, что Костя был по сто крат лучше него.

Да даже красивее.

И какой галантный.

Вечером, после трудового дня, он снова был с цветами, ах78 я снова и снова лелеяла надежду, что вчерашний эпизод повторится и ко мне в квартиру ворвется Богдан. Сидела на диване, глушила шампанское и смотрела на дверь. Словно под давлением моего гипноза она могла превратиться хотя бы в копию Богдана.

Позже позвонил Серега. Я тут же затрусила, но была как никогда спокойна.

– Можешь говорить отцу что хочешь, не трону я твою Соню.

– Да папа оказывается знает о приезде Ломоносова. Он на днях даже планирует с ним встретиться.

Я от шока подскочила и пролила на себя и диван все недопитое шампанское. Как так?

– Ты ничего не путаешь?

– Данил сказал, ты же знаешь, мы в одной команде.

– Какой Данил?

– Ну так Черепанов. Он получается кузен Ломоносова.

Точно, я уже и забыла про всю эту Санта – барбару.

– И что?

– Ну что – что. Я к отцу, он как обычно. Меня это не касается, Ломоносов скоро уедет, после их встречи. Обсуждать больше не намерен.

– А эта встреча не на свадьбе должна состояться? – хрипло выговариваю. Слов нет. Хочется или к отцу поехать разбираться, или Богдану позвонить.

– Ну скорее до. Они завтра планировали, вроде. Не знаю.

– Так узнай, Сережа!

– А ты чего на меня орешь!?

– Потому что… Потому что… Потому что со мной папа подобные вещи точно обсуждать не будет и потому что это ты виноват, что Ломоносов обо мне столько знает! – это было нечестно, но только так я могла пробить его на какие – то действия.

– Сука ты, сестренка. Ладно, все узнаю, – говорит он резко и отключается. А я по квартире мечусь. Сначала переодеваюсь, все время посматривая на телефон и спустя пол часа не выдерживая набираю сообщение Богдану в директе.

«Ты, надеюсь, уже уехал?»

Набрала и кинула телефон на кровать, словно она в змею превратилась. Зачем, зачем я написала, чтобы реально узнать. Или с надеждой, что он все-таки еще в городе.

На телефон звонят, и я медленно, почти на цыпочках, подхожу посмотреть кто. Номер незнакомый, но я нутром понимаю, что Богдан. Трубку брать не хочется, не хочется снова стать заложником его хриплого, глубокого голоса, но разве я могу устоять?

– Да?

– Детка, если ты хотела снова меня увидеть, надо было так и написать.

Я закусила до боли губу и села на кровать, взглянув на себя в зеркале на дверях гардеробной. Кто там, в отражении, что за безумная, что сводит ноги. Все потому что между ног течет только потому что я прекрасно знаю, чем закончится эта встреча.

– Откуда у тебя мой номер?

– Оттуда же, откуда твой адрес, дурында. Как день прошел?

Глупый вопрос, словно его это волнует. Костя тоже спросил, но когда я начала рассказывать он откровенно зевал и перевел тему. А было что рассказать.

– Словно тебя это волнует.

– Ну ты начни, а я, решу, волнует ли.

Я легла на кровать, опустив руку на живот, в том месте, де он вчера меня касался. Кажется, его прикосновения навсегда оставили печать. А его голос каким-то образом эти печати активирует.

– Сегодня мальчик, который всегда молчал заговорил, представляешь.

– Какой мальчик?

– У нас в центре. Там дети без родителей. Ему отец все грозился язык отрезать, если он будет громко разговаривать, а потом вообще его бросил. И вот он год в центре и только сегодня заговорил снова. Да так чисто, без запинок.

Богдан молчит, а я мне почему – то очень важно услышать от него хоть что – то.

– И что он сказал?

– Прочитал стихотворение, которые мы с ребятами для конкурска учили. Я даже плакала.

– Так вроде радоваться надо, чего плакать.

– Ну ты балбес, плачут еще и от радости.

– Идиотизм как по мне.

– Значит ты просто никогда не смотрел хороших фильмов, где у героев было все плохо, а потом стало все хорошо и плакать хочется.

– Наверное нет.

– А Пулман?

– А что с ним?

– Неужели ты не плакал, когда Лира с Уиллом расставались?

– Ну а там чего веселого?

– Ну так они мир спасли.

– Как по мне лучше бы вместе остались, а на мир срать. Он все равно спасибо не скажет.

– Есть логика в твоих словах, но все равно это как – не по геройски.

– Это точно. По-геройски это типа как Костя, который вдруг стал дарить тебе цветы. Не настораживает?

Я поджала губы, пока внутри зрела обида, готовая выплеснуться истеричным бросанием трубки.

– Ну вот зачем ты? Нормально же общались.

– Приезжай и пообщаемся, – эта его интонация, она словно мед в горьком чае. Вроде и пить неприятно, но сладкого хочется. И хочется пить чефир дальше. – Ну или покажешь мне хорошее кино. Аня?

– Говори адрес, – сглатываю я, прекрасно понимая, что поеду не смотря ни на что.

Это какой – то бар, судя по карте, так что я бысренько привожу волосы в порядок, наношу легкий макияж, надеваю кроссы, джинсы и спортивную куртку. Уже на выходе, закидываю рюкзак на плечо и выхожу за дверь.

Спустившись на первый этаж, я почти вскрикиваю, когда подъезжают две знакомые машины. И не сбежать ведь… Из первой выходит Костя, чтоб ему провалиться на одном месте. А из второй моя красивая невестка Аленка, примерной в таком же спортивном виде, что и у меня.

– А ты куда? Дома же хотела посидеть сегодня? – вот чего он привязался, позвонить не мог?

– Ну да… Хотела, но вон Алена позвонила и сказала, что мы поедем выбирать нижнее белье, – сразу я к ней, улыбаюсь так широко, что скоро губы треснут. Она пугается, но поддерживает.

–Да, белье. Привет, Кость. Ну что, ты готова? – она уже отошла от шока и пошла обратно к машине, а я быстро обнимаю Костю и за ней. Прыгаю в машину, и мы с ней как два пингвина улыбаемся и машем. – А теперь скажи мне, что это был за спектакль.

– Предсвадебный мандраж? – пожимаю я плечами и откидываюсь в кресле. И как теперь попасть к Богдану. Адена с меня часа три не слезет.

– Не верю я тебе, Лиса. Но попробуй меня убедить.

Вместо того, чтобы начать я смотрю в боковое зеркало и вижу Костю, который провожает нас взглядами. И почему – то вспоминаю слова Богдана про внезапные букеты. А теперь внезапная гипер опека. А ведь и правда подозрительно.

– Что ты хочешь услышать?

– Ну например, почему за пару дней до свадьбы ты отчаянно пытаешься избежать свидания с женихом. Или ,например, с каких пор ты начала ему врать.

– Я ему всегда врала. Мне кажется, это часть нормальных отношений. Даже великой доктор Хаус говорил, что все великие браки начинаются со лжи.

– Доктор Хаус выдуманный персонаж, который до конца своей великой жизни остался одиноким и несчастным. Ты сильно хочешь повторить его судьбу?

– Великую судьбу, – смеюсь я, но Алена не улыбается. – Слушай, не переживай за меня.

– А я переживаю. Я вообще считаю, что ты поторпилась с этим решением. Да и Костя зачем – то устроил представление на том ужине.

– Ну вот да, представление.

Это было действительно красиво. Мы сидели в ресторане и отмечали мой день рождения . Вся семья в сборе, все улыбаются и счастливы, что мои страдания закончены и меня можно передать в руки такого замечательного Кости. А он еще и добивает своим красивым предложением на одном колене, более того стихами под музыку Вивальди. И когда – то я действительно мечтала о таком предложении, лет в десять, до того, как все мои куклы были отданы в детские дома. Меня тут же начали поздравлять, я и слова не успела тогда вставить. Увидела их счастливые лица и поняла, что нужно моей семье дать немного спокойствия за те два года ада, которые я им устроила. И Костя он, он словно знает меня, но не понимает. Никто не понимает.

– Аня, – щелкает перед моим лицом Алена, и я моргаю, понимая, что мы больше не едем, а стоим. – Ты со мной?

– Да. Да. Мы где?

– Давно хотела на самокатах покататься по парку. Да и поговорить сможем.

– А чем тебя машина не устраивает. Здесь тепло.

– Настолько тепло, что при любой мысли ты чуть ли не засыпаешь. А на самокатах заснешь и в дерево врежешься.

– А ты, я смотрю, добрая.

– Самая добрая, – усмехается она, и мы вылезаем из машины, чтобы пойти в прокат за электрическими самокатами. Я давно себе купить такой хотела, но все время тормозил один вопрос. Зачем он мне? Куда я буду на нем ездить?

Мы выбрали два самых скоростных и широких и поехали по парку, тихонько переговариваясь. И действительно, заснуть не получится при таком плотном движении. Чего только стоят мамы с колясками, идущими на полдорожки. Приходится маневрировать, чтобы вообще проехать.

– Если ты считала, что я тороплюсь, почему ничего не сказала.

Алена молчала некоторое время. Достаточное для того, чтобы я себя накрутила. Почему уже все решили, буквально за пару дней до свадьбы вылезают тайны, интриги, расследования. Почему Богдан постоянно пытается мне намекнуть, что Костя не такой хороший, как кажется. Но ведь его проверял отец, не мог ведь он так оплошать. Не мог!

– Знаешь, я несколько лет назад насоветовала одной подруге. Ты, кстати, ее знаешь, она врачом твоим была. Левицкая Диана Александровна.

– Жена президента?

– Она. Ну вот, мы же дружили. Дружим конечно, но после той истории не так.

– Она спала с твоим мужем?

– Боже упаси, – рассмеялась Алена. – Просто я тогда думала, что стала гуру в любви и терпеть не могла ее Артура.

– Президента? – уточняю я, а она глаза закатывает.

– Это он сейчас большой человек, что лишнее слово сказать боишься. А раньше он был обыкновенным бизнесменом. И очень хотел вернуть Диану. А для того, чтобы вернуть, использовал не самые честные ходы.

– Как в политике.

– Да. Более того, он долгое время умело кормил ее противозачаточными, чтобы она не залетела от своего тогда еще мужа.

– Ого.

– Да, в общем не самый положительный персонаж. И я, конечно, взяла на себя наглость советовать ей с ним не сходится снова. С тех пор я зареклась что – то кому – то советовать. Даже тебе. Костя мне напоминает Артура, такой же скользкий, умный, пробивной. И я подумала, что наверное если ты с ним, то хочешь именно такого.

– А допустим, только допустим, что ты захотела дать мне совет, – торможу я возле пруда и смотрю, как дети кормят уток. – Чтобы это было?

– Касательно Кости или вообще?

– Кости.

– Сейчас уже даже не знаю, – Алена кусает губу. – Эту свадьбу ждут чуть ли не больше, чем ждут от нас еще одного ребенка. Но если ты сомневаешься, поговори с Костей, выскажи свои страхи, может не стоит лезть в петлю, только потому что тебя об этом кто – то просит.

Опять петля. Почему опять петля. Ведь меня все устраивало.

– Но самое главное это слушать свое сердце, – шепчет мне Алена и я улыбаюсь.

Неужели появление Богдана настолько все изменило. Неужели стоит на все забить и поехать к Богдану. Вверить ему свое сердце снова.

– Ален, мне нужно уехать.

Телефон вдруг жужжит и я смотрю на экран. Сережа. Он мне скидывает ссылку на чей – то инстаграмм.

Сережка: Глянь ссылку. Если еще планируешь предать семью.

Я на автомате нажимаю и задыхаюсь, увидев Инну, с которой не общалась с того самого злополучного вечера. Подружку, которая привела меня в клуб, которая знала, что со мной собирается сделать Богдан.

Она широко улыбается в экран. Обнимает Богдана. Тем самым Богданом, ради которого я обдумывала предать свою семью.

Я ведь хотела поехать к нему, а мне только что плюнули в лицо.

– Ален, я позвоню, – меня колотит, и я набираю номер Ломоносова. Нужно разобраться раз и навсегда.

– Привет, детка, ты скоро? Я уже нажарил попкорн и готов жарить тебя.

– Только меня? – шиплю в трубку. – А позвать Инну?

Богдан молчит недолго. Буквально секунду. Но я успеваю взбеситься еще больше от одной мысли, что этот гад с ней. Или даже был с ней!

– Я видела ваше милое фото, ублюдок!

– Ты сейчас успокойся, не тебе меня упрекать, ты вообще замуж выходишь.

– То есть ты решил окучить всех своих телок, пока в городе, а потом уедешь оставив за собой пустыню! – кричу я, уходя все дальше. – Да пошел ты нахуй, Ломоносов.

– Не ори! Так было нужно. Мне нужно было отвлечь внимание твоего папаши и везде сующего нос Сережи, чтобы они не поняли, зачем я здесь. Они не должны понимать, что между нами.

– Ничего между нами, Ломоносов. Больше никогда и ничего!

– Я все объясню, если ты готова выслушать.

– Выслушать? – слов нет. Да я не слушать хочу, я убивать хочу. – Я бы послушала как ты трахал Инну, чтобы выуживать информацию обо мне. Я бы послушала как ты обещал ей любовь до гроба, когда избавишься от одной надоедливой особы! Я как дура, даже думала свадьбу отменить с нормальным парнем, который всегда меня поддерживает, а ты мне снова меня дерьмом обливаешь.

– Где ты? – сам уже орет. – Я приеду и поговорим. Если ты выслушаешь, ты еще потом и извиняться будешь.

– Я? Извиняться? Перед тобой? Я скорее выстрелю себе в ногу! Или убью тебя! Больше никогда, никогда не подходи ко мне, Ломоносов, иначе второго шанса у тебя не будет.

Я выключила телефон, занесла номер в черный список и глубоко вздохнула.

Каждый раз, когда я придумываю себе хэппи энд, где мы с Богданом можем быть вместе, реальность обязательно бьет меня об асфальт. Как я могла забыть про Инну, как могла забыть, кто такой Богдан, и что самое для него главное— это врать.

Я посмотрела на Алену, которая стояла и смотрела прямо на меня, а потом помахала рукой и уехала от нее в сторону выезда из парка, отдала самокат и села в такси до дома. До дома, где выросла, до дома, где столько пролила слез, дома, где живут мои родители. Уже было поздно и я знала, что мама готовится ко сну. Наверняка расчесывает свои гладкие рыжие волосы, мажет анти возрастным кремом лицо, как будто ей это нужно.

Я зашла в дом, в котором всегда пахло одинаково уютно. Знаете, такой вот запах настоящего родного места, где можно не таясь, плакать, Я поднялась в свою комнату, закрылась там, рассматривая интерьер, который не поменялся за два года. На кровать, где я провела столько бессонных ночей в ожидании звонка. Я стояла и смотрела, вспоминала всю ту боль, что принес мне Богдан и осознавала, как много для меня сделал Костя. Он был рядом, он просто был рядом. И если связывать свою жизнь, то с тем, кому можешь доверять. Тому, кому доверяет твой отец. А этим человеком явно никогда не станет Ломоносов.

Я беру телефон и набираю просто сообщение Косте.

Аня: Я очень жду нашей свадьбы. Надеюсь ты придешь.

Костя посылает мне кучу смайликов и тут же пишет:

Костя: Ни за что не пропущу свадьбу с любимой девушкой. Ань, я очень по тебе скучаю. Давай приеду.

Аня: Я не дома. Да и сегодня четверг. Уже в субботу я буду вся твоя.

Костя: Обещаешь?

Ну а что, теперь можно и пообещать.

Аня: Обещаю.

*Богдан*

Она бросила трубку, а я бросаю телефон в стену с криком: «Сука тупая». Благо у телефона корпус не убиваемый, а ругательство скорее в сторону Инны, которая и дня не могла подождать.

Я ведь просил нигде пока не публиковать. Хотя что говорить, сам затупил. Можно было взять любую другую телку, но Инна безотказная. Даже после стольких лет летит ко мне, несмотря не на что.

Очевидно, ее тоже никто за три года нормально не трахал.

Блять, и времени все меньше. Но по крайней мере, Самсонов больше не долбит Харитона, чтобы я упиздил из Москвы, а то дядя мне весь мозг проел.

Самсонову кто – то наплел, что меня видели возле дома Ани, так что пришлось быстро сориентироваться и дать понять, что дочка его меня не интересует. Появится с Инной в том месте, где нас точно могли увидеть. А дальше дело техники и вот уже Харитон позвонил лишь сказать, что Самсонов отказывается от денег и все мне прощает. Пиздец. Я даже подобраться к нему не могу, боюсь элементарно пулю словить. Ну и в принципе. Довольно страхово смотреть в глаза человеку, которого мечтал убить столько лет.

– Дима, – звоню я бывшему другу. – Надеюсь, у тебя есть что – то для меня.

– Нет, Лом. Сам знаешь, Костя всегда осторожничает.

– Переписки, хоть что – то! Не может быть, чтобы ничего не было. Ты сам говорил, что в сети остается все. В субботу свадьба, спешу тебе напомнить! Я с чем туда заявлюст с криками "Костя плохой?!"

– Костя бы не сунулся к Самсонову, если бы не был чист как стеклышко. А наши слова даже подкрепить нечем. Я реально не знаю, чем тебе помочь. Может у тебя идеи какие – то будут.

Я сел и взялся за голову. Остались всего сутки, а единственное, что я могу, это просто выкрасть Аню со свадьбы. Как бы банально это не звучало. Идея кстати неплохая, только раньше у меня за плечами был Костя со связями в преступном мире, который очень хотел заработать, а теперь только голый энтузиазм.

Тогда придется провоцировать Костю на действия сейчас.

Он знает, что я в городе и уже напел Самсонову, что не стоит встречаться со мной. И что очевидно не стоит деньги у меня брать. Но я то понимаю, что очко его сжимается, раз он теперь от Ани не отходит, как приклеенный.

– Лом, ты чего там завис? Есть идеи?

– Достань мне телефон Самсонова.

– Что? Сам будешь звонить? И что скажешь?

– Ты вопросов не задавай и достань мне номер. А лучше прямо сейчас поставь прослушку на телефон Кости.

– Лом, он не дебил, так рисковать. Он ничего не будет болтать лишнего.

– Ты сделай, как я прошу, – уже через силу говорю спокойно. Неужели нельзя просто делать, как я говорю. В Англии вот у меня пацаны вообще вопросов не задают. Они работать привыкли… Здесь же всем надо залезть и нос свой засунуть.

Дима тут же отключается, но уже через минуту на моем телефоне нужный номер. Я очень надеюсь, что Костя очканет и сделает ошибку. На крайняк придется устроить похищение Ани. Но это край.

Перед звонком сам трухую, пиздец в башке воет.

Я не общался с ним с той злополучной. Фиктивной свадьбы.

Стоп.

А почему собственно фиктивной.

– Дима! – снова звоню ему. – Срочно взломай систему Загса, где меня подстрелили, как там этот городок назывался.

– Нестерово. А что тебе там надо?

– Посмотри записи, осталась ли наша с Аней и был ли расторгнут брак позже.

– Погоди, но…– он кажется сам в шоке. А меня прям адреналин по мозгам бьет. – Там же все было не по-настоящему.

– Если есть запись государственная, а она должна быть, и если нас не разводили по суду, я а точно не получал повестки, то мы с Аней все еще женаты, и хрен она замуж выйдет за кого – то еще.

– Это конечно сказочно и фантастично, но я проверю. Звонил уже Самсонову?

– Нет, только собрался. Все, жду инфы и если все так, то закажи мне оригинал свидетельства о браке, я завтра сгоняю.

– Знаешь, ты просто на меня сел и ножки свесил.

– Ну ты же очень хочешь свой бизнес сохранить.

С этим отключаюсь и уже более уверенно набираю номер Самсонова. Цифры, кстати, те же, где – то на уровне подсознания они хранились у меня все это время.

– Кто? – тут же отвечает грубый бас, явно спросонья.

– Ломоносов.

В трубке возня, а затем снова:

– Что тебе? Я по-моему Харитону сказал, что долг тебе прощаю.

– Но я не простил вам долг.

– Это я сейчас не понял. Тебе жить надоело?

– Вы убили моего отца, – он только говорить начинает, я перебиваю. – Вы убили моего отца, вы отобрали у меня жизнь, к которой я привык, и я сделал много глупостей, кроме одной – не попытался убить вас. Лично. Но так как драться с уже престарелым мужиком, я считаю стыдным.

– Ты, пацан, охуел, ты понимаешь? Я тебя с говном сожру. Время и место называй.

– То есть вы готовы? Чего тянуть, можем прям завтра.

– Завтра! Клуб «Динамит», в восемь утра.

– Понял. Юрий Вячеславович.

– Ну?!

– Если я уложу вас на лопатки, вы дадите мне вернуть деньги.

– А когда я уложу тебя на лопатки, я лично провожу тебя в аэропорт и дам пинка под зад, чтобы ты даже не думал никогда приближаться к моей семье, ты понял? Щенок?

– Понял. Только думаю, что этот разговор должен остаться между нами, как и встреча.

– Позориться не хочешь?

– Хочу кое – что проверить и вам доказать, что вы давно уже не тот прозорливый бандит, каким были.

Он замолкает, а затем выдает уже спокойно.

– Терпеть не могу интриги. Все, завтра жду. Если пули не боишься.

Странное чувство возбуждения накатывает, когда кладу трубку. Как все было бы проще, вызови я на такой бой Самсонова раньше. И как жаль, что завтра этот бой все-таки не состоится. Костя не может этого допустить и должен совершить ошибку. Теперь остается только лечь спать и ждать, когда враг совершит ошибку.

*Аня*

На мне снова свадебное платье. Красивое, модное, в этот раз наверняка жутко дорогое. Алена с мамой поправляют подол, шутят на тему моего аморфного состояния. Да какое состояние. Я просто Барби, которую сейчас повезут к Кену. И ждет нас кукольный домик с идеальной жизнью.

Только взгляд все чаще в телефон.

Он конечно не позвонит. Зачем? Ведь я ему все сказала. Тогда чего я жду? Почему настолько не тороплюсь спускаться к машинам.

– Ань, ты живая вообще? Юра уже ждет, – торопиться мама, как никогда сегодня красивая.

– Живая, – пожимаю плечами, беру холодный гаджет в руку, снова листая месседжи. Ни одной попытки до меня достучаться. Неужели я оказалась права?

Меня ведут вниз. На первом этаже отец, два брата, невестка. Вся семья в сборе, все готовы ехать в загс, где уже ждут другие гости. Все вроде бы даже счастливы.

Я чувствую, как меня мутить начинает.

– Аня, – доносится откуда – то сверху голос отца. – Ты в норме?

– А что такое норма? – спрашиваю со смешком, но когда отец хмурится, улыбаюсь шире. – Да все нормально. Главное ты счастлив, что наконец избавишься от обузы.

Разговоры смолкают, все взгляды обращаются на меня.

– Ань, что ты такое говоришь? – еле выговаривает мама, а я отбиваю каблуками чечетку, делая вид, что шучу и жизнь прекрасна. Сдохнуть только хочется.

– Да все отлично, ну что за траурные лица. Или вы сегодня уже кого – то убили?

Никто не смеется, а я, махнув на них рукой, подхватив подол платья иду на выход. На подъезде к воротам дома стоит четыре шикарно, украшенные машины.

Подхожу к мерсу, куда должны сесть мы с отцом. То ли традиция такая, то ли ради безопасности.

– Ты пила? – задает отец вполне закономерный вопрос, а я поднимаю голову, словно обращаясь к утреннему, уже припекающему солнцу и головой качаю.

– Пока нет. Но чувствую на радостях нажрусь как следует.

Папа толкает меня в машину, о чем – то болтает с черноволосым водителем, кепка которого натянута ниже некуда, а смотрю на то, как загружаются другие члены семьи.

Сережа хмурится, смотря на меня, но я показываю ему средний палец, и он закатывает глаза.

– Аня, пока едем, можем поговорить? – заговорил отец, как только машина тронулась. Или я мозгом тронулась?

– О чем? – вот уж удивил. Он со мной давно не пытался разговаривать.

– Мать считает, что ты торопишься со свадьбой.

Я хохочу, ну потому что бред говорить об этом сейчас.

– Немного поздно говорить об этом, когда мы едем в ЗАГС и все гости должны собраться в мега крутом ресторане. Или тебе надо просто спросить? Ну, для приличия. Для галочки. Спасибо, все отлично.

– Ладно, давай я просто спрошу, любишь ли ты Костю?

– А как его можно не любить? Я же замуж за него выхожу.

– Ты опять меняешь тему! Я задал прямой вопрос! Аня!

– Нет, господи, конечно я его не люблю! Зато его обожаешь ты и готова носить на руках вся семья, только потому что он избавил вас от моих истерик. Просто рыцарь семьи Самсоновых!

Отец шумно сопит, смотрит на меня так, словно ударить готов, а я ладошку его кулак накрываю.

– Ну слушай, я же не отказываюсь от брака с ним. Он правда хороший. Лучше, чем некоторые.

– Такие как Ломоносов? Ты все еще сохнешь по нему?

– И ничего я не сохну, – отворачиваюсь к окну, за которым проносится бесконечная лесополоса. А потом мы заезжаем на мост.

Бесявая, кстати, развилка впереди. Я порой задумываюсь и ошибаюсь куда ехать. И у меня стойкое ощущение, что и водитель наш собирается ошибиться.

– Ты мне дочь, мозг выносишь! Если ты хочешь отменить свадьбу, то предлагаю сделать это сейчас, пока мы до ЗАГСА не доехали, чтобы потом не было мучительного развода. Я не понял, Олег, ты забыл как ехать до Москвы?

Вот, не я одна заметила! Водитель вошел на мосту не в тот поворот, и теперь нам придется делать дополнительный круг, чтобы догнать остальных.

– Простите, Юрий Вячеславович, задумался.

– Задумываться будешь, когда я тебя уволю, – рычит папа, отвечает на звонок. Остальные волнуются, что мы отстали, но папа успокоил их. – Да этот парень новенький, долбаеб.

Я тут же внимательнее смотрю на водителя, который натянул кепку ниже, чем нужно.

В голове мелькает мысль, но у отца она быстрее. Он бросает телефон и тут же достает откуда не возьмись ствол, приставляя его к голове водителя.

Я только к краю кресла отползаю.

– Старею. Кто ты, ублюдок и на самом ли деле заболел Гриша?

– Юрий Вячеславович, я за рулем, на огромной скорости, а вы…

– Тормози, урод, пока мозги не вышиб!

Он останавливается прямо на автомагистрали, включает аварийку.

– Выходи, – орет отец и тот выходит, а я пытаюсь понять, где его видела.

– Дима! – в голове вспышкой воспоминания. Димас, как еще его Богдан называл!

Они уже вышли из машины, и я за ними.

– Что за Дима? Еще с утра ты был Олегом.

И тут сквозь шум проезжающих машин, я явственно слышу стук. Мы с отцом переглядываемся, смотрим на багажник. Отец тут же берет за шкирку того самого Диму, который был участником моего похищения. Я о нем совершенно забыла. Хотя, не считая отсутствия квадратных очков он почти не изменился. Отец быстро обыскивает его и ведет к багажнику, продолжая держать на мушке.

– Не могли бы вы убрать пистолет?

У меня от происходящего голова кружится, адреналин в крови подскочил, но все это определенно веселит больше, чем моя предстоящая свадьба.

– Пап, у него руки трясутся, давай я открою.

– Стой на месте, а лучше сядь в машину! – но я не шевелюсь, пока Дима дрожа и заикаясь открывает багажник.

Отец заглядывает внутрь, хмурится, сводя густые брови.

– Что там?

– Сядь в машину! – орет папа, но я в ответ даже не шевелюсь.

– Что там?!

– Откуда он здесь?! Какого хрена он делает в моей машине?! – рычит отец, дернув Диму на себя.

Дима молчит, и папа просто толкает его в сторону.

– Пап? – шумно дышу, чувствую, как от страха становится не по себе. Что он там увидел. Проще посмотреть, чем переживать.

– Отойди!

– Нет! Пока не покажешь! – быстро подлетаю к багажнику и чувствую как страх встает комом тошноты. Воспоминания, когда он вот такой же неподвижный лежал после выстрела, а отец силой утаскивал меня оттуда свежи как никогда. И сейчас отец хочет схватить меня, дергает, но я с каким то отчаяньем вырываюсь крича во всю глотку.

–Почему здесь лежит Богдан!? – без сознания, с завязанным ртом и опухшим лицом. – Папа? Что ты с ним сделал?!

– Что я мог сделать? Сам вижу его здесь первый раз.

– Ты врешь! Ты убил его! – бью в грудь отца, а он меня встряхивает.

– Если я хотел убить его, то он бы уже похороненный лежал. Жив он, иди сама посмотри.

– Богдан, Богдан! – возвращаюсь к багажнику и трогаю пульс, опухшее лицо. Горячий. Живой. Боже. – Ему же плохо, ему нужно в больницу! Папа!

– Да не ори! Сейчас просто отвезем его в больницу.

– Вытащи его. Сейчас же.

– Зачем это?

– Ты издеваешься?! Он человек или скотина?!

– Ох, Аня. Ты всегда была неравнодушна даже к комарам, которые потом тебя кусали, – бесится отец, но достать неподвижного Богдана помогает. Дима присоединяется. Мы вместе переносим его довольно тяжелое тело на заднее сидение.

– Его надо развязать.

– Не надо, садись в машину.

– А если у него кровь не поступает в мозг?

– Блять, Аня, она у него никогда туда не поступала. Сядь в машину! – он уже орет и отец, и я почти прыгаю на заднее сидение, но отец тут как ту.

– На переднее иди, – я со вздохом слушаюсь.

Рядом садится отец. За руль.

– А Дима?

– Доберется, коли жить хочет.

Мы газуем, а телефон мой и отца уже разрывается. А я поворачиваюсь к Богдану, еле узнавая его из-за синяков и опухшего лица.

– Его сильно избили?

– Прилично, – смотрит в заднее зеркало отец. – Алло. Да едем, пришлось водителя-долбоеба оставить на трассе. Не спрашивай меня сейчас ни о чем, Мелисса, я и так в бешенстве.

– Давай я с ней поговорю.

– Давай ты просто помолчишь, мне подумать надо, – шипит отец, бросая телефон в бардачок, а я снова на Богдана смотрю.

И мне кажется, что уголок его рта дернулся. Это конечно глупости, но все же.

– Сейчас забросим его в больницу и сразу в Загс поедем. Мне надо с Костей поговорить.

– А он тут причем? Давай просто позвоним ему и скажем, что не приедем. Думаю, сейчас стоит отменить свадьбу, – да и вообще отменить.

– То есть, чтобы тебе в голову пришла эта разумная мысль я должен был чуть не сдохнуть? – говорит вдруг гнусавый голос, и отец лихо съезжает с трассы, снова тормозя машину, так, что меня кидает на приборную панель. Я из-за этого маневра головой бьюсь.

– Папа! Больно же! – тру лоб.

– Прости, дочь. Так блять, – отец разворачивается и пистолет на него наставляет.

– Папа! – толкаю я его руку, отстегиваюсь и перелезаю через сидение, уже не заботясь о платье. Тут же развязываю его руки и салфетки беру, стирая запекшуюся на лице кровь. Так то лучше. – Тебе сильно больно?

– Твоя забота творит чудеса.

– Либо ты сейчас говоришь, как ты оказался в моем багажнике и что затеял, либо я пущу тебе пулю в лоб.

– И вам совершенно не жалко избитого.

– Богдан, ну не зли ты его.

– Ты, ты меня заебал, – выходит отец из машины, открывает дверь, а Богдан вдруг ему руку протягивает. А в руке что – то серебристое мелькает.

– Что это? – наши с отцом голоса слились в один удивленный.

– Послушайте. Просто послушайте, а потом будем разговаривать.

– Ты что избил себя сам, чтобы все это провернуть, – говорит отец, а я смотрю на Богдана, который только криво усмехается.

– Идея неплохая, но даже я не настолько мазохист.

– Так, давай сюда, – вырывает флешку отец, очевидно потеряв всякое терпение. Идет за руль и сразу вставляет флешку в магнитолу.

– Богдан, что происходит? – тихо спрашиваю, продолжая стирать с его лица кровь.

– Мне не нравится это платье.

– Тебе и не должно. Не ты же жених.

– А мне и не нужно быть женихом, – пытается усмехаться он, а я хмурюсь, не понимая, что он имеет ввиду.

– Вы можете заткнуться, я слушаю! – бесится отец, прибавляя звук на максимум. Богдан умудряется мне подмигнуть, а я застываю в ожидании.

Мы поворачиваемся лицом к магнитоле. Из колонок какое – то шипение, а потом голос знакомый. До ужаса знакомый голос Кости.

– Пап?

– Заткнись… – шипит отец и мы слушаем тихий разговор, словно из-под одеяла.

– Ты слушал?

– Если пацан встретится со стариком, не видать тебе свадьбы.

– Так сделай так, чтобы они не встретились. Лому пора отдохнуть.

– Надолго?

– Навечно. Я вообще рассчитывал его больше не увидеть. Исполни мое желание. Никогда, понял?

– Да, понял, чего не понять то. Дорого будет тебе это стоить.

– Договоримся. Самсонов у меня и так с руки ест. Нам обоим выгодно, чтобы так оставалось всегда. А потом можем и убрать его. Тихонько.

Далее гудки, а я у меня язык отнимается от шока. Я могу только рот открывать и закрывать.

Молчание, оно такое громкое, что слышно, как сердце разрывается от стука, как телефон надрывается в бардачке.

– Эта запись может быть не настоящей, – выдает свою мысль отец. Вполне здравую. Как надежду, что он не стал таким же простофилей как я, когда – то.

– Зачем мне рисковать жизнью и обманывать вас.

– А я вот и не знаю! Он общался с лысым. Он когда – то работал на меня. Очень давно. И если лысый кого – то хочет убить, он убивает. Так что вопрос, – поворачивается папа к Богдану. – Почему ты еще жив?

– Мне прислали запись за минуту до прихода этого урода, так что да, я чуть не оказался на том свете. Вырубил его, а потом с помощью Димы забрался в этот багажник, буквально ночью. Поэтому не смог с вами встретиться вчера.

Встретиться? Они собирались встретиться? Голова уже болит, что в виски давит и слезы текут.

– Пап, что происходит?

Отец отворачивается, заводит машину и стартует, вливаясь в поток.

– Пап?

– Я проверял его, слышишь, щенок?! Я после той истории проверял каждого, кто вообще мог к Ане приблизиться! И если только ты меня обманул, я тебя в земле заживо зарою!

– Костя редко совершает ошибки, просто в этот раз ему нужно было торопиться.

– Пап? – меня уже потряхивает. Я ничего не понимаю.. Меня тошнит. – Пап, меня тошнит.

– Так открой окно и блевани! – орет он, а потом снова к Богдану, как будто меня не существует. – Ты поэтому встречу назначил? Знал, что он запаникует?

– Мог только предполагать.

– План то у тебя какой-то дермовенький. На предположениях.

Я понимаю, что реву, а им плевать, они о делах болтают.

– Детка, ну не реви, потом истерику мне закатишь, – Богдан руку мне протягивает, а я хлестко по ней шлепаю. Убила бы. А он как ни в чем не бывало снова к отцу обращается. – У меня был запасной план.

– Да что ты? Очень интересно. Опять Аню похитить?

– И такой был,– криво смеется Богдан, на меня смотря, а я отворачиваюсь. Не могу больше их слушать, и смотреть не могу. Но как только мы доезжаем, отец вынуждает меня выйти из машины, более того пройти в ЗАГС.

– Но я не хочу! Если он такой же, как Богдан, почему ты просто не убьешь его! Убей их обоих, а я наконец постригусь в монахини!

– Потому что я доверял этому человеку три года, Аня. Потому что я впустил его в свой бизнес, дом, в свою семью, фактически отдал дочь! Если он действительно падаль, я должен в этом убедиться, тогда смерть для него будет самым простым наказанием.

– Как убедиться, пап? Мне при этом обязательно играть в невесту.

– Он увидит тебя и успокоится. А потом я запущу этого щенка. Хочу увидеть реакцию.

– Я ненавижу тебя. И его. И всех вас. Всем на меня плевать. Ты же о своей репутации заботишься, о порушенной карьере Никиты. Ты просто не хочешь, чтобы кто – нибудь понял, что тебя провели точно так же как однажды меня!

– Не начинай. Все это произошло только потому, что ты влюбилась не в того.

– Я влюбилась в бандита, мой отец бандит. Связи не находишь.

– Чушь какая, – тащит меня отец к залу, где все собрались. Мама с Аленой переглядываются, но к нам не подходят. Никита настороже, зато Костя заметно вздыхает. И меня тошнит от того с каким очевидным облегчением.

Он улыбается, тянет свои гладкие руки, которые сейчас мне видятся головами змей. И я прекрасно понимаю, что отец хочет сыграть спектакль, но я просто не могу больше играть. Не сейчас и никогда.

Я встаю, как вкопанная, смотря на лица людей, которые не видят ничего того, что происходит у меня внутри. А там словно последние остатки города рушатся. Там уже было землетрясение, а теперь потоп, окончательно смывающий остатки жизненной энергии. И вместо того, чтобы взять руки, которые так близко, говорю достаточно громко, но самое главное в глаза Косте.

– Богдан не умер. Он все рассказал папе. И если в этом есть хоть доля правды, то тебе лучше бежать.

И, наверное, дальше должен произойти какой то взрыв, паника, много разговоров и даже выстрел, но я видеть ничего этого не хочу, я просто разворачиваюсь на каблуках и вылетаю из здания.

Слышу в спину крики Богдана, но выталкиваю водителя из первой попавшейся свадебной машины и прыгаю за руль. Только я и скорость, больше мне ничего не нужно. А лучше только я и вечность, которая давно ждала меня в свои объятия.

* * * Богдан ****

Она что – то ему сказала. Вижу Костю, который побледнел, когда увидел меня. Аня тут же промчалась мимо, а Самсонов свалил на пол Костю под шумные крики толпы.

Но меня больше волновала Аня, которая была не в адеквате, потому что сколько я не орал, она не слышала. Или не хотела слышать.

Села в машину и умчалась, как я не звал. Я еле успел доковылять до другой тачки, сесть в нее и помчаться за Аней. Сейчас она вряд ли будет сильно сворачивать. Скорее ехать прямо. К ближайшему мосту. Я затормозил рядом с ее машиной, когда увидел. Тут же выскочил и стал искать глазами. Эта идиотка стояла на самом краю, смотря прямо на гладь воды.

Никогда еще мое сердце не стучало так сильно, как в момент приближения к Ане. Я боялся, что она прыгнет, я боялся, что она сдастся.

– Аня? – сказал я довольно спокойно, но она чуть дернулась. А у меня чуть сердце не встало.

– Не хочешь толкнуть? А то я сама не решаюсь.

– Если хочешь умереть есть более приятные способы.

– Да ну? Например?

– Например, пуля в грудь от любимой девушки.

Аня закрыла глаза, вздохнула и перелезла через парапет. Просто села в своем шикарном платье на асфальт и стала разглаживать подол. Я доковылял до нее и сел рядом.

– Кто такой Костя?

– Он учил меня соблазнять девушек. Нашел меня после очередного привода, стал наставником, и я как на духу все рассказал. А потом предложил денег с Самсонова поиметь. А я зеленый совсем был, загорелся идей вернуть свой дом, свое, если хочешь, королевство.

– Он тоже следил за мной, получается?

– Не всегда. Просто знал основные моменты.

– Понятно. Наверное, родись я в семье Петровых было бы все проще.

– Ань, в жизни случается дерьмо, не проще ли через него переступить, чем в нем копаться.

* * * Аня ***

Я посмотрела на Богдана, на лицо, расплывшееся из-за синяков, на губы, что так любила целовать. Наверное, сейчас он думает, что выиграл. Что сделал все, как надо-спас меня от очередного мудака— и я счастливая и расслабленная упаду в его объятия, только вот он забыл кое что.

– Все дерьмо в моей жизни случилось из-за тебя. Получается, мне нужно переступить и просто идти дальше?

Богдан поджимает губы, берет наши пальцы и переплетая их, сильно сжимает. Почти до хруста.

– Если бы я на сто процентов был уверен, что ты будешь счастлива без меня, я бы наверное сказал: «Да, Ань, живи дальше». Но мы оба знаем, что так не будет.

– А я хочу попытаться, – вырываю руку и встаю. Хочу пойти к машине, но кое – что вспоминаю. – ты говорил, что приехал с какой-то целью в Москву. И эта цель не я. И наверное даже не Инна? Тогда что?

– Я зарабатывал три года, чтобы отдать деньги твоему отцу.

– За мое похищение? Но как ты мог их взять?

– Твой отец перевел их на счет в день нашей свадьбы.

– Свадьбы, – фыркаю я. – Фарс.

Богдан только усмехается и еле-еле, но встает, подходя ко мне вплотную. Дыхание перехватывает, потому что, несмотря на распухшее лицо, я четко вижу его глаза, наполненные странной решимостью.

– Я не брал тех денег, Аня. И приехал их вернуть, только чтобы больше не быть должным. И насчёт фарса. Помнишь, я говорил твоему отцу про запасной план?

– Ну, – почти шепотом. Дыхание перехватывает. Словно сейчас произойдет что – то страшное.

Богдан достает из карманов джинс листик, сложенный вчетверо. Отдаёт мне.

– Это копия, – говорит он, а я лист разворачиваю, хмурюсь. Вчитываюсь в свидетельство о браке между Ломоносовым и Самсоновой. Моргаю часто – часто, вспоминая момент, когда мы женились. Я была уверена, что все не по – настоящему. Я была уверена…

– Так что женихом я уже не буду, а вот мужем вполне.

Я доехала до своей квартиры и припарковала машину аккурат рядом со своей. В голове все еще шумели слова Богдана про мужа, про свадьбу, а в руке все еще торчал комканый листок свидетельства о браке. Я не понимала, как это могло случиться. В голове просто не укаладывалось, как отец мог такое допустить. Как вообще все это произошло. Мне хотелось напиться, забыться и проспать следующие несколько лет. Я вышла из машины и не закрывая ее поплелась домой. И какое было мое удивление, когда рядом с квартирой обнаружился папа. Причем несло от него прилично.

– Пап. – привлекаю я внимание. – Ты чего здесь?

– Мать твоя выгнала. Сказала, что пока ты не позвонишь ей и не скажешь, что простила меня, она в постель меня не пустит.

– То есть даже не в дом, а в постель?

– Поверь, дочь, для меня нет ничего хуже.

Я только глаза закатываю и рядом сажусь на ступеньку, забираю у него пиво и делаю глоток.

– По заднице бы тебе надавать за такое.

– Поздно уже по заднице то?

– Поздно, знаю.

Странно это, вот так сидеть и бухать с отцом.

– Иногда я думаю, что зря на Лисске женился. Зря из бизнеса ушел, зря детей настрогал.

– Ну вроде про Никиту ты не знал.

– Вроде у Мавроди. Остальных то меня кто просил делать? Я размяк. Все таки любовь отупляет.

– Ну спасибо.

– Да ты дослушай, бестолочь. Я это все к тому, что много ошибок сделал, много раз доверял не тем. А тут оказывается меня три года обманывали. Но знаешь, что тебе скажу, дочка.

– Что?

– Я ни о чем не жалею. Не о Лисске, не о тебе, не о Сереге. Даже о Косте этом не жалею. Что не говори, а он вытянул Ломоносова из ямы, в которую тот катился. Дал цель, пусть и сам хотел поиметь с этого денег. А все что произошло с тобой по вине этих придурков…

– Ужасно?

– Ну скажем так. Не настолько ужасно, чтобы прыгать с моста. Мать тебе не рассказывала, но я ее бил. Насиловал. Тетка ее в психушку много раз упекала. Ты знала?

– Не все, – сглатываю я слезы. – Наверное, ты хочешь сказать, что мои страдания по сравнению с ее полная фигня?

– Я хочу сказать, что любые страдания можно пережить. И жить дальше. И даже жить счастливо. И простить старика отца за его ошибки.

– Ну если мама тебя за все простила, то мне грех не простить, – кладу я голову на его большое плечо, а он целует меня в висок.

– Позвонишь ей?

Я хохочу. Мы тут о серьезном, а он все о маме думает. Наверное, это здорово любить вот так, даже спустя столько лет брака. Наверное, это здорово, несмотря ни на что, быть вместе. Снова и снова чинить любимую машину. Снова и снова ощущать себя с человеком дома.

– Позвоню, конечно. А что с Костей в итоге?

– Сидит пока у знакомого полкана в отделении. Думаю, что с ним сделать. Лет десять назад просто убил бы.

– Растешь значит?

– Или старею. Пойду.

– Пап, – говорю ему вслед и протягиваю комок листа. Он разворачивает и вчитывается. – Это правда? Нас могли поженить по-настоящему.

– Это его запасной план, я полагаю?

– Так выходит.

– Давай я все проверю и скажу тебе с утра. Не истери пока.

– Да куда мне. Все истерики закончились. Я вот думаю разведусь и в монашки пойду.

– Выгонят тебя.

– За что?

– Ну вряд ли им понравится, что к тебе будет бегать по ночам мужик, а что – то мне подсказывает, что ты не сможешь его выгнать.

– Ты не веришь в меня.

– Я просто знаю таких мужиков, как Ломоносов. Он три года землю носом рыл, чтобы имя свое отчистить. Ради чего? Или кого.

– Он ни разу не позвонил. Ни разу!

– Ну а кто не без греха? Но подумай вот о чем: он мог не возвращать деньги, мог забить на это и жить в свое удовольствие.

– Ты словно защищаешь его! И это после того, как чуть не выдал меня замуж за Костю.

– Я его скорее реабилитирую. И все равно считаю, что брак с Костей был бы надежнее.

– Почему?

– Потому что мы с твоей матерью были на грани развода раз десять. Когда любишь так сильно, что готов убить, спокойствия не жди. Мне не хотелось бы этого для вас. Ни для кого из вас, дочка.

– Довольно эгоистично с твоей стороны.

– Все приходит с опытом. Спокойной ночи.

– И тебе… – тут же посылаю смс маме, что папу простила. Разговаривать с ней сил нет. Потом к двери поворачиваюсь и понимаю, что ключей у меня нет. Я и сумочку непонятно где оставила. Как такое вообще могло произойти. И я уже хочу уйти, догнать папу, как вдруг

слышу за дверью шум и ругательства. Мужские! На удачу нажимаю на ручку и дверь оказывается открыта. Захожу внутрь, и мне в нос бросается сводящий желудок с ума запах. Я со вчерашнего дня ничего не ела.

Тут же бегу туда, не разуваясь. Богдан стоит как ни в чем не бывало и жарит какие – то овощи.

– Что ты долго, супружница. Ужин почти готов.

– Что ты здесь делаешь?! – кричу я, хотя только что пообещала себе не истерить! – Богдан!

– Ну что ты все время орешь. Ты сбежала от меня, как следует погуляла, наверняка ничего не ела. Я тут стараюсь, рагу для тебя делаю, а ты орешь. Ну где справедливость?

– Справедливость?! – снимаю я туфлю на каблуке. – Я тебе сейчас покажу справедливость!

Замахиваюсь и кидаю. Он еле уворачивается, а у меня еще одна есть.

– Аня! Этим и убить можно!

– А я этого и хочу! Я пришла домой, я хотела тишины, я хотела подумать, о том, как жить дальше, а тут ты! – кидаю вторую, но он умудряется ее словить и в сторону откинуть. А потом поймать меня и на диван повалить. – Слезь с меня, животное! И как ты вообще попал сюда! Откуда у тебя ключи!

– Ну ты же сумку оставила. Решил помочь-ключи доставить.

– А заодно пройти на частную собственность.

– Ну какую частную, мы же семья. – улыбается он широко, а я за нос его наглый кусаю. Он тут же меня с себя скидывает. Но не успеваю я с дивана встать, как он меня на живот опрокидывает и шею сжимает.

– Нужно будет написать правила управления дикой Аней.

– Очень смешно. Слезь и выметайся.

– Не раньше, чем пожру. Я два дня ничего не ел.

– А потом уйдешь?

– Если ты этого захочешь. – шепчет он, хватку ослабляя и рукой в вырез лезет, грудь мягко сжимает. Сосок покручивает, заставляя мое тело дрожать от пронзившего его желания. Но я понимаю, что оно так и будет. Я всегда буду заложницей страсти к этому человеку, но никогда не смогу ему доверять. Где гарантия, что сейчас все это бесцельно, где гарантия, что он больше не хочет мстить.

Эти мысли придают мне сил столкнуть его с себя и идти в спальню, расстегивая на ходу платье.

– Ужинай и выметайся, Ломоносов.

Я прекрасно понимаю, что она обижена и даже обозлена. Наверное, поэтому немного теряюсь касательного того, что делать дальше. Сейчас, конечно, можно склонить ее к очередной порции секса, можно даже прижать и сделать своей насильно, прекрасно зная, что ей понравится, а с другой стороны – это путь в никуда, это путь в очередное недоверие, которое я не знаю как заслужить, как доказать моей девочке, что мне нафиг больше не сдалась не месть, не деньги ее отца. Может быть поэтому вместо того, чтобы давить, я действительно спокойно съедаю порцию жаркого, планируя уйти. С каким – то немым упоением слушая шум из душа. Это умиротворяет, особенно, если думать, что так будет всегда. Вечер, она, я, ужин и секс, который усмирит любые жизненные невзгоды.

Закончив с ужином и помыв свою тарелку, я иду к двери, чтобы надеть кроссовки и свалить. Сегодня ей действительно нужно отдохнуть, А вот мне пора съездить к себе и посмотреть, что там происходит.

Дверь спальни открывается и выходит Аня, душистая, свежая, мокренькая, но я смотрю на нее, усилием воли продолжая одеваться.

– Уже поужинал?

– Да, все на столе. Приятного аппетита, – говорю, поворачиваясь к двери, как вдруг слышу.

– Ты спал с Инной?

– Нет. Я уже говорил, что она нужна была для отвлечения внимания. Это сработало, больше мы не общались.

– И я должна тебе верить?

– Не должна, – пожимаю плечами, поворачиваясь. Она сидела за столом в кухне, обнажив одну голую ножку, опуская в рот очередной кусок мяса.

– Не должна. Но согласись, что только время покажет, можешь ли ты мне доверять.

– И жить в вечном страхе, что меня опять обманут? Не хочу.

– Мир полон страшных вещей, если всего бояться, то можно вообще из дома не выходить.

– Неплохая идея.

– Тогда я пойду?

– Иди.

– Точно?

– Точно.

– А как тебе жаркое?

– Очень вкусно, но ты все равно уходи.

– А если я не хочу?

– Ну так ты же уже оделся.

– Я могу раздеться, – снимаю я кроссовки, скидываю ветровку, прекрасно понимая, что Аня сейчас в раздрае, что сейчас стоит уйти и дать ей все обдумать, с другой стороны она может надумать лишнего. Так что я просто беру эту дуреху и усаживаю на стол, дернув за пояс халата. Она шумно выдыхает, вздрогнув. Я смотрю в эти блядские глаза, чувствуя, как меня сворачивает от желания.

– Богдан, я не готова тебе доверять, но и без тебя не могу, – шепчет она, обволакивая шею горячим дыханием, выдергивая футболку из пояса джинсов, грея пальцы на моем животе.

– Ты холодной водой мылась?

– Ага, пыталась сбить пожар, который ты во мне вызвал.

– И как?

– Не помогает, – пожимает она плечами, обнимая меня за шею, пока я окончательно распахиваю ее халат, любуясь открывшимся совершенством. – Я ненавидеть тебя хочу, но не получается.

– Я очень хотел тебя возненавидеть, но гораздо сильнее полюбил. Ань, я люблю тебя. Давай уже мириться.

Она впивается ноготками в мой пресс.

– Я сегодня чуть замуж не вышла.

– Ну не вышла же. Я бы не позволил.

Она поднимает руку, проводит по моей распухшей роже, по волосам.

– Я все равно хочу отдохнуть от отношений.

– И секса?

– Нет, – смеется она. – Только отношений. Я хочу побыть одна и подумать. Может быть даже попутешествовать. А может быть даже учиться пойду. Я из-за тебя себя в клетке заперла, и ты наконец открыл ее. Я хоть и зла, но дышать мне гораздо легче. Понимаешь? И если ты, не знаю, готов будешь подождать, пока я приду в себя, то возможно я снова смогу улыбаться. И быть с тобой без страха, что наше видео сольют отцу.

– Прости, – сказать мне больше нечего. Разве что… – Я вряд ли готов теперь предоставить тебе полную свободу. Терпеть твои потрахушки с другими я не буду.

– Да причем тут потрахушки?! У тебя в голове не может уложиться, что я просто хочу побыть одна?!

– Откуда я знаю, что завтра в твоей жизни не появится новый хлыщ и не соблазнит тебя?

– Ты издеваешься? Я тебе об одном говорю, ты о другое слышишь. Я просила дать мне время, ты меня шлюхой обзываешь!

– Когда я тебя шлюхой обозвал? Что ты несешь?!

– Уходи, Богдан, уходи и больше не появляйся! – отталкивает она меня и в спальню уходит, а меня негодование переполняет, просто потому что так вынести мозг способна только Самсонова. Я иду к двери, снова натягиваю кроссы, куртку, уже нажимаю на ручку двери. Но вдруг понимаю, что уже никуда не уйду. Я три года жил одной лишь мыслью: как побыстрее закрыть этот гребанный долг, я все время пытался доказать себе, что это не из-за Ани. Но ведь именно она была тем маяком, который постоянно светил мне. Маяком, благодаря которому я добился того, что имею. Будет невероятно глупо разбить этот маяк. Невероятно глупо уйти именно сейчас, когда она сама не понимает, чего хочет.

Я снова раздеваюсь, сбрасывая все на пол, закрываю дверь, выключаю свет, убираю часть жаркого в холодильник и иду в темную спальню. Снимаю с себя все шмотки, смотря на кровать.

Она лежит накрывшись одеялом и ноет в подушку. Я ложусь рядом и тяну к ней руку. Она отпихивает меня, но от меня не так просто избавиться. После небольшой борьбы, Аня все-таки оказывается в моих объятиях и заливает своими слезами мне грудь. И я совершеннейший извращенец, но эрекция на это все железобетонная.

– Ань?

– А?

– Поехали в свадебное путешествие. А то свадьба была, драка была, а путешествия не было. Там и подумаешь обо всем.

– А брачная ночь? – шепчет она где-то на уровне плеча, а я тут же рукой ее зад упругий сжимаю. – Будет?

– Будет, – поднимаю ее лицо к себе и целую влажные от слез губы.

– И что? У нас правда будет первая брачная ночь? Как в тот раз, когда ты меня бросил посреди секса?

– Вот ты злопамятная, – смеется он, подсчитывая пальцами ребра так, что я тут же смеюсь и дергаюсь. – Я тогда дико испугался. Не ржи, я серьезно. Ты для меня была как вход в параллельную реальность. Помнишь, как у Лиры с Уиллом. Ты уже все о ней знаешь, но стоит туда попасть, как хочется обратно, потому что очень страшно, что ждет там тебя. Бля, не знаю как объяснить. Я столько о тебе знал, так часто следил, что кажется помешался на тебе. А тут я внутри тебя. Я реально боялся, что свихнусь, если побуду в тебе еще мгновение.

Я улыбаюсь ему в шею, слушая все это. Даже если это ложь, даже если завтра утром меня снова скинут с небес, то, пожалуй, я все равно хочу остаться здесь. В месте, где любимый разделяет мое безумие. Безумие на двоих.

– А если бы не боялся.

– Так, так, продолжай, – шепчет он мне в ухо, поглаживая изгиб талии, спускается на бедро, захватывает попку.

– Ну чтобы ты сделал, если бы не боялся. Как бы прошла наша настоящая брачная ночь.

– О-о, – ложится он на спину и руку за голову убирает. – Я столько раз это себе представлял. Чаще правда представлял, как насилую тебя, а ты просишь еще.

Закатываю глаза, ущипнув его за сосок.

– Давай не сегодня. Были другие фантазии?

– Была одна. Нежная, можно даже сказать.

– Подробнее.

– А давай я лучше покажу? – смотрит он на меня, с легкой ухмылкой, а я пожимаю плечами, делая вид, что мне не интересно, но ведь это не так. Более того, между ног уже пламя и хочется скорее его потушить.

– Ну давай.

– Ну давай, – пародирует он мой безразличный тон, а сам с кровати вскакивает, а его член солдатиком стоит, только чуть покачиваясь. – Так, я сейчас.

Я хмурюсь, смотря вслед его упругой заднице. Так странно это. Голый мужчина, спокойно ходящий по моей квартире. Еще совсем недавно враг и предатель, а сегодня я даже не знаю, как его назвать. Муж? Да, пусть будет муж. Это помогает не задумываться о других чувствах, бродящих в моей голове и переплетающихся с обидой и ненавистью. Хотя, если честно себе признаться самой себе – от ненависти там почти ничего не осталось.

Он возвращается с моим черным шарфом в одной руке и с баночкой массажного масла в другой. Я помню его, но совершенно забыла, что оно у меня есть.

– Тебе повезло, а то пришлось бы делать тебе массаж с оливковым.

– Массаж? – вот так сюрприз.

– Ага, мне кажется, если с чего и начинать секс с целкой, то с массажа.

– Но я не…

– Ну, детка, ну мы же фантазируем. Так, здесь будет неудобно. – он стаскивает с кровати одеяло и куда – то несет. – Пойдем, здесь лучше.

Если честно я никогда не была на массаже. Как – то без надобности было. Но массаж от Богдана – это интересно. Я шлепаю босыми ногами по полу к кухне, где стол оказался застелен одеялом.

– Ну ты прям массажист. И часто ты этим занимался?

– Заняться мне больше нечем, как девкам массаж делать. Для нас обоих это впервые.

Хочу спросить, откуда он знает, что я никогда не делала массаж, но вспоминаю, что собственно Богдан все обо мне знает. Хотя… Не все. Но может, так и лучше. Меньше всего мне нужна его жалость.

– Залезай. – командует он и я забираюсь на стол не без его помощи. Ложусь на живот, но он переворачивает меня на спину.

– Мне кажется начинают со спины.

– Мне грудь твоя интереснее спины, – усмехается он и вдруг накладывает мне на глаза шарф. Это мне не нравится

– Это еще зачем. Я хочу видеть.

– Нет. Сегодня только чувствовать. Представим, что ты стесняшка, и все будет происходить в темноте.

– А если ты будешь снова меня снимать?

– Тогда я лично дам тебе пистолет и помогу нажать на курок. Ань, давай хотя бы сегодня забудем о плохом.

– Но завтра ведь наступит.

– Только если мы этого захотим.

• Легко вот так рассуждать. Но порой очень хочется отложить завтра, чтобы как можно дольше остаться в этом прекрасном сегодня.

– Расслабься, Ань, – шепчет он, а я вздыхаю, закрываю глаза и даю завязать себе глаза. Полностью отдавая себя в его власть. И молясь всем существующим богам, чтобы это не было ошибкой.

Вздрагиваю, когда на живот льется прохладное масло, поджимаю пальцы когда чувствую на этом влажном пятне тяжелую руку. Мне сложно расслабиться, но не признать, что прикосновение Богдана приятны, я не могу. Более того, его руки, растирающие масло по животу, неимоверно возбуждают. Я слышу, как он рядом шлепает по кафелю, чувствую его мужской запах где – то очень близко. Шумно выдыхаю, когда тяжелые руки накрывают мне грудь, пальцы сжимают плоть, вынуждая меня задыхаться от ощущений. Тактильное издевательство, вот это что, это сильнее того, что было раньше, потому что все чувства сосредоточены только на коже, которая горит от его сильных рук.

– Богдан, я хочу смотреть, это чересчур.

– Вот ты неугомонная, прижимает он мою спину к столу, когда я выгибаюсь, не в силах выносить эту чувственную экзекуцию. . – Знаешь, что, займись-ка делом.

Делом? – хочу спросить, но не успеваю, потому что он тянет мою руку вверх к чему – то тёплому, гладкому и длинному.

– Знаешь, – усмехаюсь я, сжав пальцами основание члена, – все ещё закрытыми глазами я могла бы подумать, что это змея.

– Ну так придуши его, пока я делом занят. И хватит болтать.

Я усмехаюсь, провожу пальцами вдоль змея-искусителя, предвкушая, что и во мне он будет двигаться так же медленно и нежно, как вдруг шумно выдыхая, забываю обо всем. А все потому что руки Богдана уже переместились с груди на ноги, бедра, вернее даже внутреннюю их часть, так близко к самому интимному месту. Я сжимаю ноги, но Богдан ловко раздвигает их, продолжая одной рукой массировать ноги, а другой кружа около промежности. Я застываю, пальцы на члене сжимаются крепче, пока Богдан дразнит меня, даже не пытаясь прикоснуться к половым губам.

Он сам двигает членом в моей руке, пока я пытаюсь дышать от бурного предвкушения, от сладости, которая течет по моим венам, только от этого чертового массажа.

– Может ты просто трахнешь меня-терпеть сил нет. Вдруг чувствую, как свет, который пробивался сквозь темный платок, погас, а член, что был в руке, теперь елозит по щеке. Я чтобы отвлечься, хоть немного сбавить градус, как сбавляют опьянение горячим кофе, открываю рот, чтобы принять член в рот. Умом я понимаю, что сейчас Богдан на мне, и, возможно, стол может сломаться, а с другой стороны он пальцами творит какое-то чудо у меня между ног, при этом даже не касаясь самого сокровенного. А стоит ему коснуться, легонько, кончиками пальцев, как я мычу, чувствуя, как во рту пульсирует твердая плоть. Это не массаж, это даже не брачная ночь-это самая что ни на есть пытка. Самая эротичная пытка.

Мне очень хочется, чтобы сегодня не заканчивалось. Чтобы Аня была всегда такой. Мягкой, податливой, забавной, чтобы никакие проблемы больше не стучали в дверь. Ради такого я готов каждый день проводить сеанс массажа, особенно когда она с таким рвением берет в рот, чтобы хоть немного отвлечься. И это правильно, потому что я только начал, потому что сегодня она ощутит член внутри себя, только когда действительно будет к этому готова. Тогда, когда признается, что любит. Что больше не уйдет. Что поедет со мной в Лондон и будет каждую ночь со мной. Шантаж, о да. Но думаю Аня не сильно против такого шантажа, особенно когда мои пальцы все— таки коснулись заветной цели и стали мягко натирать, как будто рисуя узоры. Она дрожит, мычит мне в член, вынуждая и меня стискивать зубы и сдерживаться от того, чтобы не пихнуть ей член в самое горло.

Я снова и снова ласкаю пальцами половые, такие сочные розовые губки. Сначала одной рукой, потом подключаю вторую, пальцами которой легонько раскрываю лепестки, чтобы проникнуть в сладкое тугое нутро.

Сука – рвется стон, потому что она чертовски влажная и горячая. Уверен, что толкнись я сейчас туда всей длиной члена, она бы приняла меня и еще бы спасибо сказала. Но пока я сую только два пальца, чуть раскрываю, растягиваю другой рукой, легонько надавливая на клитор. Довожу до крайней точки, чувствуя, как она мычит, сжимает губы на стволе и тут же убираю руки, не давая ей дойти до крайней точки. Она недовольно рычит, пальцами находит мой зад и ногтями в него впивается, а я по влажной пизденке шлепаю, слизываю сочные капли с половых губ. А затем член достаю.

– Изверг, – хрипит она. – Кто так делает!

– Мы только начали, расслабься, – обхожу ее и ноги раздвигаю. Залезаю сверху, она вдруг шепчет.

– Хорошо ,что стол из натурального дерева, было бы эпично сейчас рухнуть.

– Ты не об этом должна думать, – хотя было бы действительно забавно. – Все твои мысли должны занимать только мои губы.

Я захватываю сосок губами, а в руку член беру, начинаю массажировать половые губы, иногда дразня Аню тем, что всовываю только головку. Она уже замолчала и только стонет, прогибается и руками столешницу обхватывает, ногти свои ломает.

– Богдан! Ты смерти моей хочешь, – а я тут же член убираю, сажусь, ноги под себя поджав, чтобы было удобно потом в нее до конца войти. Любуясь совершенством ее тела, пока она хнычет, – Ненавижу тебя!

Она хочет повязку снять, но я руки ее в стороны отталкиваю, а своими грудь ее сжимаю. Массирую, иногда цепляя и острые пики сосков. Снова и снова мну два небольших, но кругых полушария, почему-то думая о том, когда она будет беременна. Тяну руки ниже, к тонкой талии, животу, бедрам, киске. Беру член в руку снова и вожу по мокрой щели, вверх— вниз,доводя детку до очередного края, иногда проникая наполовину.

– Богдан! Я не выдержу, – она сама бедрами толкается, сама хочет меня в себя, я требую!

– Скажи, что любишь, и он весь твой. Я весь твой.

– Можно подумать, ты не знаешь, – рычит она и бедрами толкается, но я член вверх поднимаю, и она елозит по древку. Снова и снова. А я рукой щеки ее сжимаю, повязку с глаз срываю.

– Не знаю. Аня. Не знаю. Любишь меня?

– Люблю, – она губы кусает, смотря на меня так, как смотрят на солнце в раннее утро. – Убить тебя хочу порой, но очень люблю.

– Ну это у нас взаимно, – усмехаюсь я и на всю длину вхожу, одним четким движением. Аня встрикивает, выгибается, а я ее на себя тяну. Ноги выпрямляю, наслаждаясь тем, как лихо, на грани безумия она принимается скакать на моем члене. Я только поясницу ее держу и на каждый остервенелый толчок в себя ее вбиваю, чувствуя, как головка члена все жёстче пытается достать до самого края матки. Словно забить туда пару лишних сперматозоидов.

Чуть толкаю ее назад, любуясь скачущей грудью, провожу рукой между сисек и рычу, чувствуя, как близок к оргазму.

– Не спеши, теперь я все равно никуда тебя не отпущу.

– Богдан! – в ухо крик, а потом меня буквально сталкивают с кровати. Я тут же вскакиваю, готовый обматерить того, кто это сделал. А вижу только убегающий Анин зад. Туплю с утра. Что происходит?

– Ты ебанутая? Чего орешь. Мы легли два часа назад, – и я не то чтобы жалуюсь, было охуенно, член даже не поднимается, настолько счастлив, но что за паника. – Аня!

– Да я забыла! У меня репетиция! Меня дети ждут! – кричит она и в душ бежит. Я знаю, что она работает с детьми в детском доме. Это конечно все хорошо, но у нее вроде как сегодня первый день после свадьбы, неужели она планировала на утро куда – то бежать.

– Ань, – захожу в душ, где она умудряется мыть голову и чистить зубы. Захожу в душевую, и вместо нее мою ей волосы и тело, с моей налипшей спермой. Покуралесили мы на славу. Член от воспоминаний аж дернулся. – У тебя сегодня первый день в роли жены был бы. А как же свадебное путешествие.

– Я все равно его перенести хотела, мне важнее ребят на конкурс подготовить, чем жопу греть на солнце. У меня от него веснушки страшные.

– Знаю, – смываю кондиционер с волос. – И ничего они не страшные. Я рассчитывал тебя со мной в Лондон забрать.

– Я не могу, – поворачивается она. – В конце месяца конкурс городской. А потом забирай меня куда угодно.

– Я не могу в Москве торчать месяц. У меня только-только все поперло. Но и тебя оставить не могу. Ты же себе надумаешь всякого.

– Например? Что ты найдешь себе там кого-нибудь? – усмехается она, а потом руками обвивает шею и целует, мягко, очень соблазнительно. – Ты можешь ехать. Что такое месяц по сравнению с тремя годами, которыми я жила без тебя.

Я тут же руки на задницу кладу, жадно отвечая на поцелуй, но Аня отстраняется и легонько шлепает по члену.

– Эй!

– Лежать ковбой.

Закончив в душевой мы одеваемся и едем в детский дом.

– А ты куда? – спрашивает она, когда выхожу вместе с Аней.

– С тобой. Помогу. Я в отличие от тебя был в таком месте. И дети там звери.

– Звери, -кивает она. – Но тигры позволяют себя гладить. Эти ребята хорошие. Вообще, несмотря ни на что, папа мой -молодец.

– Ну конечно, – иду с ней, взяв за руку. Она сначала на автомате вырвать хочет, а я улыбаюсь. Значит с Костей за ручку они не ходили. – Твой папа просто святой.

– Нет, но сам воспитанный в детском доме он не по наслышке знает, что такое звери. Он и сам был таким. Но сейчас он берет такие места под крыло и наводит там порядки.

– Чтобы все думали, что он хороший. А у его сына были шансы стать политиком.

– Одно другому не мешает, – пожимает Аня плечами. – Он делает ребятам хорошо. Следит, чтобы они получали все причитающееся после выхода из приюта. Многим дает гранты на образование.

– И сейчас ты скажешь: а что делал мой отец, – что – то на душе хреново. Я почему – то думал, что отец Ани только о своей семье думает, а приюты— прикрытие. По крайней мере именно такую информацию раньше давал и мой отец, и позже Костя. А самому лезть и проверять мне было не интересно. Или правду узнать боялся. Боялся узнать, что мой отец гораздо большее чудовище, чем Самсонов. Что я сам— выродок чудовища.

Я достаю сигареты, о которых не думал несколько дней. Аня берет меня за руку и уводит в нишу, возле входа, где нас не будет видно из окон.

– Твой отец сделал очень важную вещь, Богдан.

– Какую?

– Он любил тебя. Долго отгораживал от той грязи, в которой жил сам. Значит хотел для тебя другого, – она забирает сигарету и выбрасывает в урну, а потом обхватывает мое лицо руками и поднимается на цыпочках, целуя. – Он сам научил тебя любить. И я могу бояться, могу даже не доверять тебе, но знаю, что ты меня любишь. Чувствую, если хочешь.

Меня накрывает. Я жадно впиваюсь во влажные губы, толкаю Аню к стене, но она тут же начинает дрыгаться и сопротивляться.

– Богдан! Тут дети, ну что ты творишь.

– Просто с ума по тебе схожу, – шепчу, ощущая как меня от эмоций разрывает. Моя, моя Аня. – И как я буду без тебя месяц?

– Ну прям уж месяц. Пару раз я к тебе прилечу, посмотреть, так уж сильно ты меня любишь.

– Анна Юрьевна, – отвлекает нас высокий парень. – Теперь понятно, почему вы опоздали. Только мне казалось, вы замуж за другого выходили.

Что ему надо?

– Все меняется, Орлов. Все меняется. Оказывается я уже жена, представляешь.

– Фига… Его что ли?

– Тебе чего надо, молокосос?

– Ты кого молоко…

–Хватит, – Аня вклинивается между нами. – Орлов у нас любопытный сильно. Иди, я скоро подойду.

Орлов этот сплевывает и уходит. А я Аню к себе подтягиваю.

– Он на тебя запал…

– Нашел к кому ревновать. Пойдем, узнаешь его поближе, полюбишь.

– Мне достаточно тебя, – усмехаюсь, и мы вместе идем в светлое здание, проходим в зал, где у них репетиции. А потом я долго сижу и слушаю, как они репетируют. Потом заказываю еду для всех и ржу с Орловым над каким то тупым роликом в сети, а потом мы добираемся с Аней домой и очень хотим потрахаться. Но стоит нашим телам коснуться мягкой постели, как мы решаем, что поспать хотим больше. На утро мне нужно ехать в аэропорт, но звонит Самсонов и говорит, что со мной хочет поговорить Костя.

И я боюсь с ним встречаться. Потому что потом сидеть за убийство мне не улыбается. О чем и говорю считайте тестю.

– Он в центральном отделении. Официально я ничего ему пришить не смогу, так что поедем в ссылку под конвоем. Сейчас за решеткой, так что если ты не будешь брать с собой пистолет, то не доберешься до него. Ну и еще у него сломан нос, обе ноги и все пальцы. Так что тут только добить…

Нормально…

– Понял, Юрий Вячеславович, – я даже не знаю, что сказать.

– Обидишь Аню, за пистолет возьмусь уже я. И не промахнусь мимо твоей тупой башки.

Вот и поговорили. Я отнимаю трубку и смотрю на раскинувшуюся на кровати Аню. Сладкая моя девочка. Я наклоняюсь, чтобы погладить упругий зад, между булочек, сладкую киску.

– Отстань, я устала, – мычит она в подушку, а я усмехаюсь, потому что на самолет я сегодня опоздаю точно, а к Косте можно не спешить. Так что убираю телефон и нависаю над Аней, держась на одной руке. Второй беру уже твердый член и начинаю водить между половинками сладкой попки. Касаюсь половых губ, раздвигаю их, скользя по мокрой промежности.

– Богдан, – то ли стонет она, то ли ноет. А я наклоняюсь к шее, цепляю зубами и тяну, пока член мягко и нежно проникает в самое нутро. Легкие толчки быстро сменяются грубыми, жесткими шлепками тело об тело. Я кайфую, смотря, как влажный член быстро скрывается и появляется снова, толкаясь все глубже. Ставлю Аню раком и с ума схожу от того, как она прогибает спинку, как подмахивает мне попкой, как пальцами простыни мнет, словно на ветру держится. Я провожу по влажной спине, берусь за бедра, фиксируя ее в одном положении и начинаю вбиваться глубоко, на полной скорости, доводя Аню до крика. Она орет в подушку,но я резко хватаю ее за волосы.

– Кричи! Кричи для меня, хочу оглухнуть от того, как сильно ты кончаешь, – рычу ей в ухо, не тормозя не на мгновение, снова и снова толкаясь в пульсирующее влагалище, пока поясницу не сводит, пока яйца не начинают гореть, но я сжимаю челюсти и терплю и добиваю до оргазма, только после того, как с визгом кончает Аня.

Мы вместе падаем на кровать, шумно дыша. Аня тут же забирается на меня, обнимает ногами и руками.

– Мы вроде в аэропорт хотели ехать?

– Да, но тут дело одно наметилось.

– Скажешь?

– Костя изъявил желание со мной увидеться, а я вот думаю, как проехать мимо оружейного и не купить пистолет для него.

– Ясно, – по коже мороз просто от того, что они вообще будут разговаривать. Мне кажется, это худший женский страх, что любовники встретятся и начнут тебя обсуждать. И лучше, если я буду при этом присутствовать. – Я еду с тобой. И не слова!

Я даже прикрикнула, потому что Богдан уже нахмурил свои брови и открыл рот, чтобы очевидно напомнить мне, что я-девочка, и я не должна лезть в мужские разговоры.

– Аня, думаю тебе лучше остаться дома.

– Богдан, я думаю, что ты очень хочешь, чтобы наша разлука прошла максимально безболезненно для твоего члена, – сажусь на него сверху и веду пальчиками по твердым кубикам. Офигеть и это все мое. Даже не верится. Нет, вот серьезно. Есть ощущение, что последние пару дней я просто сплю. Скоро проснусь и увижу не улыбку Богдана, а постную рожу Кости.

– Когда я за тобой вернусь, выдашь мне диплом рукоблуда, но с собой не пущу, – он меня с себя снимает и встает. Серьезно?

– Я тебе диплом мертвеца подарю. Да и кто ты такой чтобы мне что – то запрещать? – начинаю закипать, вскакивая. А этот болван как ни в чем не бывало начинает собираться. Ну а я что, прыгаю на него сверху и кричу.

–Значит не пущу тебя. Зачем тебе вообще с ним видеться?

– Да, Аня! Что за проблема? – скидывает он меня, так что я на задницу падаю. И тут же его штаны забираю и убегаю. – Аня! Ну что за детский сад.

Более того штаны я планирую скинуть из окна, что и успеваю сделать из закрытого балкона. А потом язык Богдану показываю. Он только вздыхает и уходит в спальню. Я открываю балкон и за ним. Слышу треск ткани, пытаюсь разглядеть, что он там делает с наволочкой. Потому что подушка валяется на полу.

– Чем занят?

– Спасибо, хоть трусы не выкинула.

– Ты же не пойдешь в трусах? Или решил себе юбку связать из наволочки. – смеюсь над ним, собирая руки на груди.

– Я, если мне надо, и без трусов пойду, а ты, – он вдруг хватает меня в охапку и кидает на кровать. Нависает, разворачивает и руки мне связывает за спиной. И как бы я не кричала, брыкалась, ничего не помогает. – Будешь лежать вот так и ждать меня.

– Богдан! Немедленно развяжи! У меня между прочим травма детская, ты помнишь сколько раз меня похищали? – Богдан замолкает, и я держу пальцы крестиком, чтобы поверил. Но он только шлепает меня по заду и на ухо шепчет.

– Пиздишь, детка. Да ты не волнуйся, я скоро.

– Развяжи меня! Я тебя убью! Я не буду лежать так несколько часов! Идиота кусок! – кричу, срывая горло, а этот хрен только накрывает мой зад и надевает футболку.

– Всего пара часов и я весь твой. Можешь убивать меня сколько угодно.

– Что здесь происходит! – слышу женский крик и пытаюсь шею вывернуть. – Ах ты сволочь! Я так и знала, что тебе нельзя верить! Слышу звон чего – то стеклянного и вижу, как Богдан сдерживает мамины удары, насколько может деликатно.

– Мам! Мам! Да все нормально! Это мы… играем так. Пиздец, встряли.

– Играете!? Он тебя связал! Что он с тобой еще делал?!

– Все, что делал, мне нравилось! – кричу я и тут вижу сбоку хохочущую Алену, которая держит в руках брюки Богдана, которые я и кинула из окна.

– Мелисса, да я же говорила, просто дурачатся. Богдан, это же ваши?

– Мои,– кивает он, аккуратно держа за запястья маму, а потом отпускает. Та часто дышит, потом сама руки опускает. – Простите, госпожа Самсонова, я правда не хотел обидеть Аню.

– Прощу лет через двадцать, если к тому времени не разведетесь.

– Справедливо. Мне нужно идти, а Аня меня не отпускала, вот мы и немного повздорили.

Мама осматривает бардак в комнате и кивает.

– Очевидно, если бы вы повздорили много, здесь был бы взрыв. Понятно. Если вам надо идти -идите.

– Но я вернусь.

– Верю, – усмехается она и идет меня развязывать, умудряясь не тронуть простыню, которой прикрыт срам. Алена тем временем отдает брюки Богдану, а эта скотина спешит удалиться, не забыв крикнуть:

– Я скоро вернусь, закажи мне билеты, паспорт в сумке.

В сумке. Я тебе билет не в бизнес -классе закажу, а возле толчка.

– Ань, иди оденься, давай попьем чай и поговорим.

– У тебя что ни ситуация, так мы идем пить чай, – заворачиваюсь в простыню и шлепаю в гардеробную.

– Обычно это действует, – пожимает она плечами, а я на минуту застываю, смотря, как она собирает разбросанные по комнате вещи. Я никогда не хотела быть такой же спокойной как она, наверное, потому что прекрасно понимала, мне далеко до ее степенности. Изящности. Красоты. Папа помешан на ней. Даже спустя столько лет, потому что в любой ситуации именно она его оазис. Островок рая в этом жестоком мире. Я бы хотела стать таким для Богдана, пусть правда немного скандальным.

Спустя полчаса мы сидим на кухне молча. Потому что я рассказала им все. Вплоть до измен Косте и о том, что произошло по дороге в ЗАГС.

– Ань, одно скажи мне, а ты сама-то готова с ним уехать? Готова жить в чужой стране, вдали от нас?

– Аэропорты работают круглосуточно, мам. Я не на другом конце земли буду жить.

– Это все понятно. Просто… Это все так быстро. Три года вы друг о друге и знать не хотели, а тут раз и женаты, раз и собрались жить вместе.

– Мам, ну это все такое хрупкое, зыбкое, зачем вообще загадывать?

– Допустим, а если ты забеременеешь?

– Это вряд ли мам. После выкидыша врач была вполне радикальна.

– Прошло больше двух лет. Все могло измениться.

– Вряд ли, – да и я, если честно, после потери Славушки не думала больше о детях. Кстати, Костя об этом знал и был согласен. А вот как Богдан отреагирует, не знаю. – Да и рано об этом думать. Я может снова учиться начну.

– А Богдан знает про…

– Нет. И не нужно ему знать. Это только моя боль и делиться я ею ни с кем не собираюсь. Сейчас мне хорошо с ним, но я не знаю, что будет завтра. Как оказалось, все в жизни может поменяться буквально за пару дней.

Меня чет даже потряхивает после казуса, который произошел в квартире Ани. Пиздец. Вот так в трусах встретиться с тещей – это, конечно, умудриться надо. Ну ничего, зато Аня дома осталась, зато я спокойно могу поговорить с этим уродом, не стесняясь в выражениях.

– Что – то ты долго, – возле входа меня встречает Самсонов. Он хмур и зол. А еще, судя по всему, не выспался.

– В пробку попал, – и ведь почти не соврал.

– Пошли, – кивает он на вход, а я что – то даже не знаю. А если он меня тоже того. В ссылку. Только загробную. – Чего встал. Не доверяешь?

– Нет, – зато честно.

– Я тебе тоже. Но пока Аня не скажет, будешь жить.

– Хоть это меня успокаивает, – тем более, учитывая, что мы вообще не предохранялись, скорее всего кто – то скоро снова станет дедушкой.

Мы вместе проходим в отделение, где Самсонова знают практически все. Спокойно жмут ему руки и проводят к камерам. Днем здесь обычно пусто, хотя пара пьянчуг отсыпается. Возле одного из них и сидит Костя. Никогда не думал, что увижу его вот так. Последнее время встречаться с ним вообще желания не было. Он поднимает голову от стены и я рассматриваю перебинтованное лицо, вижу, что ноги его перебинтованы. Наверное, нужно его хоть немного пожалеть, но не то настроение.

Самсонов пару секунд смотрит на нас, но тут же уходит. Наверное ему то как раз тяжелее всех. Он впервые в жизни так просчитался.

– Ты всегда был рохлей, – вдруг начинает говорить Костя, а я застываю. – Твой отец должен был воспитывать из тебя мужчину, а воспитал капризную принцесу. Не удивительно что вы с этой дурой сошлись, одного поля ягоды.

– Ты плохо жил?

– Тебя готовили к жизни миллионера, любили, холили и лелеяли, а меня окунули в ту грязь, которую ты ублюдок, никогда и не знал. Думаешь, то, что ты видел на улице и в колонии, сравнится с тем, что видел я в подвалах твоего чудовища-отца?

– Не рассказывай, мне не интересно.

– На что ты рассчитываешь? Что станешь лучше? Обретешь семью, любовь? Может даже детей заведешь? Только вот сын шлюхи и садиста вряд ли может стать нормальным. И ты можешь обманывать себя сколько угодно, но Самсонов никогда не позволит вам быть вместе. А Аня никогда не станет от тебя рожать, зачем ей такие гены? Она уже сделала аборт три года назад, думаешь не сделает снова.

– Аборт?

– А то. Ты же не знал? В этом твоя проблема, Ломушка. Ты ее не знаешь, ты видишь только красивую картинку и не знаешь, как она изменилась за три года. Думаешь, я у нее один был? Да она же по клубам и барам шаталась все время, снимала мужиков и водила на ту однушку. И я бы это терпел, а будешь ли терпеть ты?

Я прошелся мимо камеры, потом прислонился к стене и сел на корточки, чтобы посмотреть на эту гиену. Я прекрасно понимал, что все это может быть правдой. И про мужиков, и про аборт. Это похоже на Аню. Наверное, любя такую девушку, надо быть готовым действительно ко всему. И может быть даже к тому, что она не захочет ребенка от такого как я. И Костя сейчас как животное, которое больше никогда не увидит света, пытается укусить, сделать больно, а может быть запереть меня в клетку, вроде той, где поселится он, только моральную. Только он не учел одного. Я люблю Аню. Люблю со всеми ее истериками, со всеми ее поступками, плохими или хорошими, я просто люблю ее и буду рядом, несмотря ни на что. Я слишком долго был вдали, чтобы повторить такую ошибку.

– Спасибо, что рассказал. Она бы вряд ли мне поведала о таком.

– Это уж точно, – усмехается он, а потом видит, как я поднимаюсь и иду к выходу. – И все?

– А чего ты ждал, рыданий и криков: «Ах, она сука неблагодарная»? Или может быть, того, что я застрелюсь прямо здесь. Но нет, Кость. Я буду счастливым , с такой вот сукой Аней, которая сделала аборт, которая гуляла, которая может быть даже со мной, чтобы отомстить. И я буду счастлив только тебе назло. Потому что знаю, что каждый день моего счастья, будет делать невыносимой твою жизнь. И я бы мог пустить тебе пулю в лоб, но что такое смерть по сравнению с бесконечным желание быть на моем месте. А поверь, я знаю, как это выедает душу. Буквально до основания.

Я даже не прощаюсь, просто выхожу за дверь, прохожу по коридору и выхожу на свежий воздух, вздохнув его полной грудью. Все -таки хорошо, когда над тобой ничего не давит, и все кредиты выплачены. Мой Косте-так точно.

Я киваю Самсоновну, курящему возле джипа, и сажусь в машину . Пытаюсь представить, о чем думала Аня, когда ехала на аборт, наверное ненавидела меня настолько, что желала смерти нашему ребенку. Я был уверен, что она не забеременела. Был уверен, что сработает то самое: «А я же успел вытащить». Мне нужно ее увидеть и просто обнять, почувствовать, что больше нет между нами ненависти и злобы. Есть недопонимание, может быть недоверие, может быть даже страхи, но ненависти-нет, а это самое главное.

Когда я возвращаюсь, она уже собралась на очередную репетицию и конечно со мной не разговаривает. Красится, прихорашивается, а я любуюсь тем, как сияют ее волосы на солнце.

– Ань, я люблю тебя.

– Не надо мне тут. -Я все еще зла на тебя. И за это ты еще один день обязан провести со мной, понял?

– Слушаюсь, прям капризная принцеска, – усмехаюсь и подхожу к ней, пока она, наклонившись перед зеркалом, красит губы. Опускаю руки на задницу, сжимаю и толкаюсь бедрами, чтобы почувствовала, как сильно я ее хочу. Правда мне тут же прилетает, потому что помада у нее съезжает на щеку.

– Ну что ты наделал! Мне теперь все заново делать!

– Но ты и так красивая!

– А может быть недостаточно! И хватит меня лапать, секса тебе не обломится до приезда.

– Точно?

– Точнее некуда, куда ты лезешь? – кричит она, когда резко задираю ее длинную юбку, прямо на голову. – А-а! Богдан! Придурок!

Несу на кровать и бросив, укладываюсь сверху, убираю ткань с лица и тут же целую. Она конечно бьет меня по спине, но уже через полминуты отвечает на поцелуй.

– Я тоже тебя люблю, Богдан. Очень-очень.

– Но не доверяешь, – почему так больно, почему так хочется узнать и про аборт, и про мужиков, но еще больше боюсь, что не услышу ни слова правды. Только сладкую ложь, и буду ею доволен.

– Давай не торопиться.

– Давай, – целую ее снова, задирая ее юбку и расстегивая ширинку. Мне нужно ее почувствовать, сейчас самое важное – быть как можно ближе к ней, потому что пока только ее тело говорит правду. Только оно.