Переводчик: Мирослава М (главы 1-24), Дмитрий С (главы 25–42)

Редактор: Виктория К (главы 1-24), Татьяна С. (главы 25–42)

Обложка: Виктория К

Вычитка и оформление: Больной психиатр и Татьяна С.

Или придумаешь. Я никогда не был хорошим рассказчиком, но вот моя история.

История моей жизни.

БЭРРОН

Тянусь к конверту на столе и кладу его рядом с кошельком и ключами.

— Что это? — спрашивает Кэмдин, с любопытством глядя на конверт.

Я смотрю на нее через плечо и улыбаюсь.

— Не твое дело, малыш. — Эти дети всегда в курсе моих дел. Такого понятия как «приватность» для меня не существует, если я нахожусь в ванной больше пяти минут, они стучат в дверь, желая знать, когда же выйду. Забудьте об уединении. В этом доме его нет.

Кэмдин смотрит на меня, но теряет интерес, когда замечает, что я готовлю им завтрак.

— Я не хочу сироп, — замечает она в ту же секунду, как я достаю из духовки поджаренные вафли. — Это слишком сладко.

— А я люблю сиЛоп, — добавляет Сев, взбираясь на барный стул у кухонного островка. — Можно мне?

Кэмдин вздыхает, закатывая глаза.

— СиРоп.

— Я так и сказала! — Сев ворчит, хмуро глядя на свою старшую сестру, ее руки лежат на столе, как будто она собирается перепрыгнуть через него, чтобы доказать свою точку зрения. Я бы даже не удивился, если бы это произошло.

— Нет, — поправляет ее Кэмдин, она всегда хочет быть права. — Ты сказала сиЛоп. В этом слове нет Л, тупица.

— Нет! — Сев кричит ей в лицо, слезы наворачиваются на ее глаза, когда она встает на барный стул. — Это неправда! Я не тупица.

Помните, я говорил, что они не ладят? Это правда. Каждый чертов день, как этот. Между ними восемнадцать месяцев разницы, и это заметно в такие дни, как сегодня. Вздыхая, я поворачиваюсь к ним лицом.

— Сев, сядь на задницу. Кэм, отстань от сестры. — Я наливаю сироп на вафли Сев, вафли Кэмдин остаются без сиропа. — Ей три года.

— Перестань называть меня так. — Кэмдин ненавидит, когда ее имя как-либо сокращают, ее можно называть только полным именем. Она также точно следует инструкциям во всем, и если вы пропустите номер во время игры в прятки, она каждый раз будет выкрикивать вам «болван». — Меня зовут Кэмдин.

— Я дал тебе имя. — Смотрю на нее суровым взглядом отца и указываю вилкой в ее сторону. — Я буду называть тебя так, как захочу.

Нахмурившись, она берет свою вилку и убирает с лица каштановые локоны.

— Она начала это.

— Нет. А теперь ешь, иначе мы опоздаем в детский сад. — Когда я смотрю, как Кэмдин сердито режет вафли, а затем начинает есть их руками, то улыбаюсь тому, насколько они разные. В то время как у Сев светлые кудри, голубые глаза и индивидуальности больше, чем может выдержать ее крошечное тело, Кэмдин более сдержанная, но по-своему дикая. Любит лошадей, везде носит ковбойские сапоги, ненавидит расчесывать волосы и носит как можно меньше одежды. Однажды она провела целый день без трусов, прежде чем я понял, что она их не надела. Мы пошли в этот чертов банк, а я даже не знал об этом.

Она мягкая по натуре, но не прощает ошибок, у нее такие же каштановые волосы, как у меня, и красивые темные загадочные глаза с длинными густыми ресницами, которые достают до бровей. Она никогда не хочет признавать свое поражение, будет спорить до тех пор, пока не сможет дышать, и вы также никогда не узнаете, что она задумала. Всегда придумывает что-то и ищет неприятности.

Забавно, что у них обеих есть идентичные черты от меня и Тары. В то время как я был диким хулиганом с юга, который всегда попадал в неприятности и не соблюдал правила, Тара всегда придерживалась правил, но все же выходила за рамки.

Посмотрите, как я говорю о ней в прошедшем времени, будто она умерла.

Для меня так и может быть.

— Папочка?

Сев обращает мое внимание на себя.

— Да?

— А я тоже пойду в сад?

— Нет, сегодня ты будешь со мной.

Трудно поверить, что Кэмдин уже достаточно взрослая для сада, но этой осенью она пошла в детский сад, потому что была недостаточно взрослой, чтобы пойти в подготовительный класс начальной школы в этом году (Прим. пер. класс школы в США, в который идут дети по достижении 5 лет). Через три дня после начала учебного года ей исполнилось пять, и, поверьте мне, когда я говорю, что неделями слышал о том, насколько несправедливо это правило. Она ходит в сад только на полдня и остальное время проводит со мной в мастерской, это все-таки лучше, чем ничего. Им нужен кто-то в качестве образца для подражания, а не кучка грубых механиков и ковбоев. Все еще поедая вафли, Кэмдин качает головой, ее взгляд сосредоточен на мне.

— Вейдер снова залез на стол. — Я сердито смотрю на кота и держу в руке нож для масла.

— А-ну, слезай.

Он просто смотрит на меня, как бы говоря: «Только попробуй, говнюк. Я убью тебя во сне». Я бы не удивился, если бы этот мерзавец так и сделал. Ненавижу этого кота. Этот кот принадлежит Сев, и я хочу, чтобы когда-нибудь его девять жизней закончились.

Хотите услышать что-то действительно безумное?

В тот день, когда мы привезли Сев домой из роддома, появился Вейдер и больше никогда не уходил. Мы не знаем, откуда он взялся, но у нашего порога сидел этот маленький черный резвый котенок. Странно ли, что она так увлекается всякими жуткими вещами, а тут появляется этот чертов кот, не так ли?

Когда оборачиваюсь, чтобы взять тарелки со стола, я замечаю, что надето на Кэмдин. Короткий топ, который она явно сделала сама, отрезав нижнюю часть своей рубашки.

— Что ты надела?

— Кроп-топ, — говорит дочка мне, как будто я не знаю, и снова начинает нагружать свой рюкзак вещами, которые, как я думаю, не нужны ей в школе — например, десять резинок для волос и столько же шапок. Может, она будет менять их каждый час, но, зная Кэмдин, она еще тот Плюшкин. Я говорю это мило, но она не может ничего выбрасывать. У нее выпало четыре зуба, и она уговорила зубную фею вернуть их ей. Они в нашем ящике для мусора рядом с ее первой прядью волос. Дважды Сев пыталась украсть их, чтобы сделать еще одну, лучшую сестру, наложив заклинание.

Я знаю… мои дети странные. Поверь мне, я знаю это.

Сев смотрит на сестру, убирая кудри с лица руками, грязными от сиропа. Вздохнув, я тянусь к мокрой тряпке со стола, чтобы вытереть ей лицо.

— Я знаю, что это кроп-топ. Спрашиваю, почему моя пятилетняя дочь надела его.

Кэмдин смотрит на свою рубашку и большую часть выпирающего живота.

— Мне он нравится.

— Мне все равно, нравится ли он тебе. Маленькие девочки должны прикрывать свое тело.

Она хмурится еще больше.

— Почему?

— Потому что я так сказал, — рычу я, раздраженный тем, что она ставит под сомнение мои правила. — Когда тебе будет восемнадцать, ты сможешь носить все, что захочешь. А до тех пор твоя рубашка должна прикрывать пупок.

Ее лицо морщится от раздражения, когда она поворачивается и шагает тяжелой походкой в свою комнату.

— У тебя слишком много правил!

Я точно знаю, что мальчики думают о девушках, которые носят укороченные топы. И хотя она еще ребенок, я не допущу, чтобы какие-то неряшливые мальчишки дружили с моей дочерью из-за того, что она полуодета.

Если вы еще не поняли, то мне п*здец. У меня есть один ребенок, который увлекается ведьмами, а второй, похоже, вырастет шлюхой.

После завтрака я сажаю детей в свой грузовик. Слава богу, Кэмдин одета в обычную рубашку, а ее пупок прикрыт.

Я езжу на побитом Ford 350 конца девяностых, и если работает обогреватель, то забудьте про кондиционер. Даже в жару машина долго прогревается.

— Холодно, — комментирует Сев, дрожа в своем детском сиденье. Когда она натягивает перчатки, ее голос едва слышен из-за гула дизельного двигателя.

— Всегда холодно. — Я потираю руки, наблюдая, как она и Кэмдин пристегиваются, и кладу конверт с документами на сиденье рядом со мной. Улыбаюсь про себя, предвидя реакцию Тары. Я знаю, почему она продолжает присылать их обратно, надеясь, что я передумаю и подпишу их, но это не так. Она больше не будет говорить, что мне делать. После всего, через что она заставила меня пройти, Тара больше не командует. Я сам все решаю.

— Мой нос замерз. — Сев активно трет его.

Я поворачиваюсь к ней и хватаю одеяло, которое она пинает и постепенно скидывает на пол.

— Перестань так делать. Оно сейчас упадет.

В Амарилло (Прим. пер. Амарилло — город на юге США) в декабре… холодно. Летом жара и засуха, но эти зимы заставляют задуматься, почему ты здесь живешь. Температура меняется от 106 до -6 (Прим. пер. Шкала по Фаренгейту, 106°F = 41.11 °C, — 6 F= -21.111 °C) в мгновение ока. Ветер никогда не перестает нести ужасные запахи со скотных дворов, а где-то между сухой равниной и городом находится ранчо Грейди, где мы с семьей прожили всю свою жизнь. До этого там жили мои дедушки и прадедушки. Это ранчо принадлежит моей семье уже более ста лет, и поэтому я никогда не уеду отсюда.

Дорога до детского сада Кэмдин недолгая, но это дорога в другую сторону от мастерской, где я работаю, которая находится буквально в нескольких минутах ходьбы от моего дома на ранчо. Я унаследовал этот бизнес от моего отца, мы ремонтируем, в основном, тракторы и тяжелую технику, но иногда к нам попадают случайные автомобили и местные клиенты, которые не хотят вести свои машины для ремонта в город. Пока живем в Амарилло, мы находимся за городом, вдали от трассы 66 (Прим. пер. Route 66 — в разговорной речи также известно как «Главная улица Америки» или «Мать Дорог») — одно из первых шоссе в системе нумерованных автомагистралей США) и парков развлечений. От нас не видно Ранчо Кадиллаков (Ранчо Кадиллаков (англ. Cadillac Ranch) — художественная инсталляция, созданная в городе Амарилло, штат Техас, в 1974 году, состоит из десяти автомобилей Cadillac, выпущенных в период с 1949 по 1963 год, закопанных капотами в землю), и если мне не надо в город, то я туда и не еду. Ненавижу пробки, других водителей и предпочитаю ездить на квадроцикле больше, чем на лошади. Вот, вы уже знаете немного обо мне. Даже чуть больше, чем прошлой ночью.

— Я тоже чертовски ненавижу людей, — говорит Кэмдин, когда кричу на трактор, который решает, что сейчас самое подходящее время, чтобы заглохнуть. Хоть у нас и не загруженное дорожное движение на проселочных дорогах, но у нас есть тракторы, и эти хреновины думают, что владеют дорогой.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Черт, даже Сев молча уставилась на нее. Мои девочки, которых учат говорить «сэр» и «мэм», им втирали виски в десна, чтобы обезболить прорезывание зубов, у них ободранные коленки и щеки в грязи. Их волосы растрепаны, они могут закинуть удочку, почистить рыбу без посторонней помощи (не рассчитывайте на то, что мы ее съедим), и стреляют крупной дробью (пока не точно), и улыбаются каждый раз, когда я называю их «милые».

Они знают, что я ругаюсь. Они выросли среди ковбоев. Бл*дь, кретин, киска, дрянь, ублюдок, мудак, членосос, гондон, иди на хер!.. все это они ежедневно слышат от парней в мастерской или на скотных дворах. Но они знают, что если хотя бы сложат губы, чтобы произнести такое слово, то проведут некоторое время на стуле, от которого у них будут болеть задницы.

Я поворачиваюсь к Кэмдин и не свожу с нее глаз.

— Что ты сказала?

— Прости.

Снова жму на тормоз, когда трактор замедляется, позади него поднимается облако пыли.

— Где ты услышала это? Кто сказал, что ненавидит людей?

— Ты. Вчера, когда тот парень въехал своей машиной в твой грузовик на стоянке.

Правильно. Я это сказал.

Почему мои девочки не могут вспомнить, что нужно смывать воду в чертовом унитазе, а если я назову кого-то члесосом, они помнят это дерьмо месяцами?

Кэмдин смотрит на Сев, которая безудержно смеется.

— Мы можем посмотреть фильм сегодня вечером?

— Конечно, — бормочу я, сворачивая на дорогу к детскому саду Кэмдин. — Сегодня ночь спагетти.

— Вкуснятина! — кричит Сев, не регулируя громкость свое голоса, ее глаза прикованы к моему телефону, где она смотрит «Фокус-покус» (Прим. пер «Фокус-покус» (англ. Hocus Pocus) — американский комедийный фильм с элементами фэнтези 1993 года) третий раз за неделю. Это объясняет ее смех. — Я люблю Гетти!

Я смотрю на Кэмдин в зеркало, взглядом предупреждая заткнуться и не начинать драку с младшей сестрой. Вместо этого она вздыхает и опускает стекло, впуская в грузовик поток холодного воздуха.

— Подними стекло.

— Холодно! — ноет Сев.

— Здесь слишком жарко. — Как любительница холода, Кэмдин не слушается, танцуя своим плюшевым мишкой по краю окна. Я вижу в боковое зеркало, что он опасно близко к падению из окна.

— Если он выпадет из окна, то в этот раз я не вернусь за ним, — предупреждаю я.

Как только я это сказал, ветер сдул его прямо из ее руки в поле, которое мы проезжаем. Наши взгляды встречаются.

— Только не начинай, — огрызается она, сложив брови в духе взбешенной пятилетней девочки.

Я борюсь со смехом, зная, что это только сильнее разозлит её.

— Что не начинать?

— «Я же говорил тебе», — издевается Кэмдин, морща свой носик.

Да, я мог сказать это раз или два.

Качая головой, выдыхаю.

— Я же сказал тебе, что если ты снова посадишь его на край окна, я не вернусь за ним.

Весь оставшийся путь до школы она хмуро смотрит на меня и отказывается выходить из грузовика.

Я опускаю глаза на разбитые костяшки пальцев и сжимаю руль, нужно оставаться спокойным. Повернувшись к ней лицом, медленно моргаю и жду, когда она отстегнет ремень безопасности.

Сев пинает спинку моего сиденья.

— Я хочу есть.

Сев — это бездонная яма, когда дело касается еды. Она крошка, но ест постоянно. Я хватаю ее за ногу.

— Перестань пинать сиденье. — Я смотрю на Кэмдин. — У тебя проблемы, малыш?

— Да. — Она скрещивает руки на груди. — Это все ты. Я не маленькая. Мне пять лет.

— Ты еще маленькая девочка. — Я поднимаю бровь, моя челюсть двигается вперед и назад. Вздыхая, поправляю шапку и качаю головой. — Я же говорил тебе не садить этого проклятого медведя на окно. В чем моя вина?

— Ты не вернулся за ним. — Слезы наворачиваются на ее глаза, и мне приходится отвести взгляд. — Я не буду счастлива, пока ты не вернешь его мне, — добавляет дочь, скрестив руки на груди. Кэмдин — злопамятный ребенок. Я все объяснил ей, но она будет злиться на меня весь день, что бы я ни делал.

— Нет. Я не вернусь. — Перемещаюсь к двери, пытаясь заставить Сев перестать пинать меня ногами. — Севин Рэй Грейди, тебе лучше покончить с этим дерьмом.

Ее глаза расширяются. Я назвал ее полное имя, и она знает, что это серьезно. По крайней мере, она перестала пинать меня ногами.

— А теперь вылезай из грузовика, Кэмдин. Ты опоздала. — Тянусь к дверной ручке, и как только дверь открывается, поток холодного воздуха бьет меня в лицо. Мои глаза слезятся, холод пробирает насквозь. Пробираюсь к стороне грузовика, где сидит Кэмдин. Открываю дверь, а она все еще дуется.

Я смеюсь. Она слишком милая, когда делает это. Черт, даже Сев смотрит на нее так, словно она уже должна перестать страдать.

— Перестань надо мной смеяться, — рявкает Кэмдин, наконец, расстегивая ремень безопасности и хватая пальто и рюкзак. — Я злая.

Поворачиваю ручку на двери, закрываю ее окно.

— Я вижу. — Беру её за руки и помогаю выбраться из грузовика.

Извиваясь, она высвобождается из моих рук и шагает тяжелой походкой к своему детскому саду. Стоя перед грузовиком, машу рукой Эди, учительнице Кэмдин, которая встречает её у двери. Технически, это дом, а не детский сад, но мы живем за городом, и это все, что у нас есть.

Кэмдин не оглядывается и не прощается, неся пальто, перекинутым через плечо и волоча рюкзак за собой. Если бы она могла послать меня к черту, держу пари, она бы это сделала.

— Сисси так на тебя злится, папочка, — отмечает Сев, когда я снова завожу машину.

Подув на руки, потираю их друг о друга.

— Она всегда злится на меня. — Кэмдин очень похожа на Тару. Ничто из того, что я делаю, не делает ее счастливой. Я уже боюсь того времени, когда этот ребенок станет подростком.

Сев снова пинает мое сиденье.

— Я хочу есть. — Она не может терпеть. Я понятия не имею, откуда она это взяла.

— Если ты продолжишь пинать мое сиденье, то почувствуешь не только голод, — предупреждаю я. Я еще не шлепал девочек, но каждый день угрожаю им сделать это.

После того, как мы высадили Кэмдин, мне нужно в мастерскую, но я заезжаю в бар, чтобы выпить кофе. Моя тетя Тениль, или, как мы ее называем, Тилли, владеет баром рядом с ранчо. Это еще одна собственность семьи, которую она унаследовала после смерти моих бабушки и дедушки.

Бар еще закрыт, но по утрам она готовит кофе местным жителям, и вполне возможно, что у нее лучший эспрессо в городе.

Сев заходит со мной. Никого не удивляет то, что я прихожу в бар с детьми. Куда бы я ни пошел, Сев всегда со мной. Она была моей тенью с самого рождения, и я сомневаюсь, что это изменится в ближайшее время. Девчушка утверждает, что не пойдет в сад.

— Есть еда, деФочки? — Сев взбирается на барный стул и хлопает ладонями по дереву. — Я хочу есть.

Тилли улыбается ей и подсовывает пончик.

— Я сделала это для тебя, деФочка.

Глаза Сева загораются.

— Ура!

Пока Сев уминает пончик и держит в руках еще его большую часть, Тилли убирает свои черные волосы с глаз шоколадного цвета. Она берет чашку в руку, улыбка приподнимает уголки ее губ.

— Ты слышал?

Вот так. Дерьмо маленького городка.

— Меня это не волнует. — Подняв руку, я останавливаю свою тетю Тилли, пока она не продолжила. — Что бы это ни было, мне, черт возьми, все равно. — Я машу рукой в сторону эспрессо-машины. — Просто дай мне кофе.

Ее глаза весело осматривают меня. Она привыкла, что у меня плохое настроение.

— Что случилось с твоей задницей сегодня?

Смех вырывается из горла Сев, когда она играет с собакой Тилли на полу.

Я смотрю на нее, а потом снова на Тилли.

— Прошлой ночью в моей заднице был плюшевый ягненок по имени Лупер. Также я устал от недосыпа, — бормочу, прислонившись к барной стойке, упершись локтями. Запах свежемолотых кофейных зерен пробуждает мой разум, когда провожу рукой по лицу. — Я спал три часа на двухъярусной кровати, а Мэрилин Мэнсон смотрел на меня пристальным взглядом.

Сев не обращает на меня внимания, и ее не волнует, сколько я сплю.

Тилли улыбается, наливая горячую воду в мой американо.

— У Сев была плохая ночь?

Мне даже не нужно говорить ей, какой ребенок это был, она знает, у кого есть постер с этим чуваком.

— Я только что сказал тебе, что спал в детской кроватке. С Мэрилином Мэнсоном. Севин в порядке. — Поправляя шапку, указываю на свою грудь. — Я — нет.

Она смеется и пододвигает ко мне мой кофе.

— Возможно, ты захочешь проведать Моргана этим утром.

Я беру чашку, тепло согревает мои ладони.

— Почему? Уже поздно. Он, наверное, сейчас в поле. — Морган, мой старший брат, ковбой всю свою жизнь. Он работает на ранчо с тех пор, как научился ходить. Уехал в колледж, вернулся и до сих пор работает на ранчо. Мы, парни Грейди, похоже, не можем надолго выбраться из Амарилло.

Когда я был в отчаянии из-за девушки, разбившей мое сердце, то уезжал на пару недель, когда Сев было всего пару месяцев. В состоянии где-то между «сошел с катушек» и «упал на самое дно» я отправился в Калифорнию, чтобы умолять девушку вернуться домой, и развернулся на границе, когда осознал, что мои приоритеты больше не связаны с ней. Слишком много ее желаний, слишком мало нас. Она приняла решение, и я больше никогда не оглядывался назад. Ладно, я до сих пор оглядываюсь назад и слежу за ее страницей в Instagram, ну да ладно. Вы поняли мою точку зрения. Нам, парням Грейди, место на ранчо.

— Поверь мне. — Когда я делаю шаг назад, Тилли наклоняется над барной стойкой с салфеткой в руке, протягивая её моей малышке с шоколадом на щеках, которая сидит у моих ног. — Проверь его.

Я стону, вздыхая.

— Шутки в сторону. Ты серьезно? Напоминаю, детская кроватка, сон три часа. Мэрилин Мэнсон.

— Он вышел из бара с Лил прошлой ночью, и не похоже, что каждый пошел своей дорогой.

Дерьмо.

Морган, он… засранец, можно сказать тупица, отстаивает то, во что верит, чертовски хороший брат, но у него есть слабость. Лилиан Тейлор. Она п*здец какая непорядочная, деревенская девушка, дочь фермера, его школьная любовь, а не его жена.

— И… — продолжает Тилли, когда я поднимаю Сев с земли.

— Фу, — стону, глядя на нее, собака вскакивает и упирается лапами мне в талию. При этом его гребаные когти царапают мое барахло. — Лежать, — рычу на собаку и отступаю назад, борясь с желанием пнуть её по морде за то, что она засранка. Смотрю на Тилли пристальным взглядом. — Мне все равно.

— Алексус снова спрашивала о тебе.

Я хмурюсь, раздражение ускоряется, как и дыхание. Сев пытается дотянуться до собаки, вымазывает мою куртку шоколадной глазурью, а затем дразнит собаку руками.

— Это меня тоже не интересует. — Я держу Сев на руках и обращаюсь к дочке: — Прекрати его провоцировать.

— Почему ты так груб с ней?

— Я не груб с ней. Эта проклятая собака придавила мой «мешочек с орехами».

Сев поднимает на меня глаза.

— Что за «мешочек с орехами»?

Дерьмо.

— Выкинь это слово из головы. — Рассказывал же вам, что говорил это раз или два.

Моя трехлетняя дочь просто медленно моргает, как будто впечатывая это слово в свою память на потом.

Тилли смеется.

— Я имела в виду Алексус.

О да. Алексус. Цыпочка, с которой моя тетя свела меня пару месяцев назад.

— Она привязала меня к проклятому стулу и оставила мою задницу, вот почему. — Я не люблю вспоминать ту ночь и активно пытаюсь выбить ее из памяти.

К несчастью для меня, когда твой друг заходит в мастерскую и находит тебя полуголым, привязанным к стулу, ты вспоминаешь об этом.

— Она сказала, что у нее была чрезвычайная ситуация.

— Ага. Я на это не куплюсь. — Я шагаю к дверям бара, одной рукой держу кофе, а другой Сев. — Сделай мне одолжение. Прекрати меня с кем-то сводить. Я не хочу встречаться.

— Тебе двадцать четыре, у тебя двое детей, тебе нужно с кем-то встречаться.

Я киваю на Сев.

— Из-за этих двух детей я и не встречаюсь.

— Бэррон.

— Тилли, — я издеваюсь. У моей тёти добрые намерения, но она слишком много сплетничает. Не говорите ей ничего, если только вы не хотите, чтобы все, от вашего ветеринара до дантиста, знали об этом к полудню. — Увидимся за ужином в воскресенье.

— О, я знаю. Тебе следует пригласить Серенити на свидание.

Я строю гримасу. Уверен, что это похоже отвращение.

— Ей семнадцать.

— О, ну, ей скоро исполнится восемнадцать.

Я закатываю глаза.

— Она «не*бабельно мила».

— Что это означает?

— Если ты не знаешь, я не буду объяснять. Я опаздываю.

История моей жизни. У меня две маленькие девочки. Я всегда везде опаздываю.

— Пока, Сев! — кричит Тилли, когда иду к двери.

Сев машет ей рукой, больше беспокоясь о собаке.

— Пока, Люцифер.

Если вы не догадались, то это черный лабрадор, который постоянно шастает в баре, и Сев переименовала его.

Я снова в своем грузовике, завожу его после того, как пристегнул Сев. Держа свой дымящийся кофе в руке, думаю о том, что хочу вернуться в постель и о Моргане. Почему он ушел с Лилиан? Он, бл*дь, женат. И если есть что-то, чего я терпеть не могу, так это обман. Ты женишься, даешь клятву быть вместе в радости и в горе. Морган тоже верит в это дерьмо, так почему? Зачем он это сделал?

Может, он ничего и не сделал. Может быть, он отвез ее домой, и все. Может… мне все равно.

К несчастью для меня, Лилиан работает в мастерской. «Bishop Repair» — это бизнес моего отца, который он передал мне, когда понял, что мастерская и ранчо это слишком много, чтобы заниматься и тем, и другим. Я работаю там с четырнадцати лет и люблю точить гаечные ключи.

Чего я не люблю, так это драму, и, кажется, она всегда находит меня.

— Включи эту песню, которая мне нЛавится! — кричит Сев, указывая на центральную консоль моего телефона.

— Какая песня?

— Та, что мне нЛавится.

Я улыбаюсь. Она любит Tennessee Whiskey (Прим. пер. «Виски Теннесси») Криса Стэплтона. Не знаю, почему она считает Мэрилина Мэнсона величайшим певцом в мире, но я готов слушать все, что угодно, кроме песни Beautiful People (Прим. пер. «Прекрасные люди» — песня Мэрилин Мэнсона), играющей так громко, что у меня позже звенит в ушах.

До мастерской пять миль, и в течение тех пятнадцати минут, что у нас уходит на дорогу, я пою своей маленькой девочке.

Сев качается в своем сиденье.

— Ты был бы лучшим певцом, папочка.

Я подмигиваю ей в зеркале. У меня есть слух, но не сказал бы, что смог бы зарабатывать этим на жизнь. Ладно, я мог бы стать певцом в стиле кантри, но не с моей жизнью на ранчо с двумя маленькими девочками, которые называют меня папочкой и заставляют прогонять их монстров.

— Я люблю тебя, милая.

Ее улыбка становится шире. То, как я ласково называю Сев и ее сестру, всегда вызывает у них эту хитрую улыбку, а для меня это причина, по которой этот провинциальный город всегда будет держать меня здесь, независимо от слухов маленького городка.

В мастерской Сев уходит в офис, где тусуется весь день. У моих девочек нет няни, и, честно говоря, мне нравится, чтобы они находились там, где я знаю, что они делают.

В мастерской я сразу сталкиваюсь с Лилиан, пытаясь избежать ее, срывая с прилавка заказы на ремонт и поворачиваясь к двери.

— Бэррон? — зовет она.

Чеееерт. Я поворачиваюсь на пятках, чтобы посмотреть ей в лицо, и моментально сожалею об этом. Я не люблю, когда люди плачут. У меня две девочки, так что это повседневное явление, но мне от этого не легче. Они обрабатывают меня своими слезами. Получают все, что хотят, выпятив подбородок и хлопая заплаканными глазами. Не верите мне? По дороге сюда я остановился ради этого проклятого медведя. Его грязное обмякшее тело сидит на детском сиденье Кэмдин и ждет ее.

— Привет, доброе утро, Лил. — Пожалуйста, не хочу об этом говорить. Я смотрю на нее, жду. Она ничего не говорит, отпивая кофе. — Хорошо, я буду в мастерской.

— Эй, — начинает она, и я съёживаюсь. Ненавижу девичьи разговоры. Это сводит меня с ума. Как в тех случаях, когда хочу рвать на себе волосы. Кроме того, не рассказывайте мне секретов. Я не хочу ничего знать. Могу рассказать кому-нибудь, и не хочу отвечать за распространение слухов. Вы знаете, я их не люблю.

Смотрю на Лилиан и по её тяжелому дыханию понимаю, куда она клонит. Она готовится излить мне свои девчачьи проблемы. Чего бы я только не отдал, чтобы снова оказаться в детской кроватке и смотреть на Мэрилина Мэнсона. Вот как мне нравится говорить о проблемах с женщинами.

— Прошлой ночью мы с Морганом были в баре и…

— Я собираюсь остановить тебя на этом месте. — Держу заказ на ремонт в руке. — Если это связано с членом моего брата, я ухожу. Есть некоторые вещи, которые не хочу знать, и это одна из них.

Она делает паузу на полсекунды, оглядывается по сторонам в поисках Сев, которая полностью увлечена рисованием ведьм и Хэллоуина, прежде чем выпалить:

— Мы спали вместе.

Я смотрю на нее. Тупо. Черт, даже Сев отрывается от своего рисунка, качает головой и возвращается к раскрашиванию. Она понятия не имеет, что это значит, но выражение ее лица бесценно. Опускаю глаза на заказы о ремонте. Кажется, я сглатываю и переминаюсь с ноги на ногу, может быть, вздыхаю, но точно не знаю. Я считаю шаги к двери, желаю быстро сделать их и уйти от разговора.

— Ты собираешься что-то сказать?

Я ухмыляюсь и продолжаю перелистывать заказы.

— Нет, но держу пари, что его жена собирается.

— Бэррон… — Она начинает истерически плакать. Я имею в виду, чертовы рыдания на всю катушку.

Шагнув вперед, я хлопаю ее по макушке.

— Хватит плакать.

— Что мне делать?

— Я не знаю, и мне все равно. Это между вами двумя.

Ее лицо искажается от гнева из-за того, что я не хочу с ней разговаривать.

— Я просто хочу с кем-нибудь поговорить.

— Поговори с Сев. Я уверен, она послушает.

Сев ухмыляется, как и я.

— Я не буду слушать.

Теперь вы начинаете понимать, что мой маленький, любящий привидения, монстр очень похож на меня?

Лилиан продолжает говорить мне, что Морган не перезвонил ей сегодня утром, и она беспокоится.

— У меня нет времени на это. И достаточно поводов для беспокойства. — Я делаю серьезное выражение лица. — Вчера Кэмдин гуглила секс с Барби. То, что ты трахаешься с моим братом, меня меньше всего беспокоит на этой неделе.

Ее рот открывается, и теперь ее очередь быстро моргать. Типа того, как я подкинул вам эту чертову пикантную информацию? Вот что я почувствовал, когда посмотрел на ее проклятый iPad и нашел это. Я еще не спросил об этом Кэмдин, потому что да, хотел бы избежать этого разговора.

Сев берет свой рисунок, горсть мелков и направляется к двери.

— Перестаньте говорить сто слов в минуту. У меня болит голова.

Лилиан смотрит, как она уходит, ее слезы уже высохли.

— Кэмдин действительно гуглила секс с Барби?

— Да.

— Это что шутка?

Я хмурюсь, испытывая одновременно отвращение и любопытство при мысли об этом.

— Я понятия не имею.

— И ты ничего не сказал?

Поднимаю бровь.

— Что я должен был сказать?

— Столько всего приходит в голову. Ты должен поговорить с ней об этом.

— Это вещи, которые я, вероятно, не хочу обсуждать. — Прикрепляю скотчем заказы к прилавку. — А теперь оставь меня в покое. У меня есть работа.

Когда я подхожу к двери, она вздыхает.

— Если ты услышишь что-нибудь от Моргана, скажи ему, чтобы он позвонил мне.

Я открываю дверь.

— Я не буду делать этого.

Нахожу Сев, сидящей перед моим ящиком с инструментами и рисующей на бетонном полу. Стою перед ней, попивая кофе. Она держит лист бумаги с большим количеством черного и фиолетового цвета. Я смотрю вниз.

— Что это?

— Ведьма. Она спит с Морганом.

Я заливаюсь смехом. Иисус Христос. Всего девять утра, и посмотрите, что мы уже успели сегодня сделать.

— У Моргана плохой день, да?

Сев пожимает плечами.

— Я хочу есть.

Конечно, она голодна.

У нас у всех они были.

Я должна была сделать это много лет назад.

С большой буквы З!

КЕЙСИ

О чем, черт возьми, я думала? Я знаю, кто он. Это же очевидно. Как из всех мест в мире, где я могла бы врезаться в оленя, я умудрилась случайно встретиться с ним.

О, точно, я же не виновата. Но вы слышали когда-нибудь звук чьего-то голоса, и ваши коленки подкашивались?

Теперь у меня такое чувство. Из-за мужа Тары. Бывшего мужа? Нет, он отказывается подписывать документы, значит, определенно все еще женат. Интересно, знает ли он о ее помолвке. Или о том, что она отчаянно пытается соединить себя узами брака с один чуваком-актером и поэтому трижды высылала документы обратно за последние несколько месяцев. Все это время Бэррон отказывается ставить подпись.

Я должна сказать ему, что знаю, кто он такой, что его жена самая большая стерва в Брентвуде, но мысль о том, что я не задержусь здесь надолго, заставляет меня поверить, что я не должна этого делать. Подумаешь, маленькая безобидная ложь от девушки, которая не планирует оставаться в этом городе?

У него есть дети, ради бога. Я должна держать язык за зубами и не вторгаться в его личную жизнь.

Так что молчу, пока он укладывает своих детей спать, как он сказал мне, во второй раз за сегодняшнюю ночь, и дает мне одеяло, подушку и теплоту, которую не ожидала от кого-то вроде него. Думаю, я представляла, что он будет таким же холодным и отчужденным, как Тара, но это не так. Его глаза полны доброты, нежности к его детям, и то, как он смотрит на меня, ну, я знаю, что делает мужчина, когда его привлекает женщина, и я бьюсь об заклад, что если бы залезла на него, то он бы не жаловался.

После того, как я вернула ему куртку, мое тело все еще пахнет им — кожей, дымом, смазочным маслом, всем южными и мужественным.

Проклятье. Из всех мест, где я могла разбить свою машину, почему это должна быть его мастерская?

Вздохнув, пристально рассматриваю большие окна комнаты, которая, скорее всего, является его гостиной. Это хороший дом. Лучший, чем я могла ожидать, судя по тому, как Тара утверждала, что он некий деревенский парень, живущий в глуши. Большущий каменный камин от пола до потолка привлекает мое внимание к центру комнаты, поскольку остальная часть дома, судя по всему, построена вокруг него. Затухающий огонь трещит на заднем плане, оранжевое пламя очаровывает, создавая почти умиротворенное ощущение вместе с падающим вдали снегом.

— Диван не такой уж и удобный. — Его присутствие позади меня пугает, и я подпрыгиваю от звука его голоса. — Но это лучше, чем холодная мастерская.

Я поворачиваюсь к нему лицом, засовывая руки в задние карманы джинсов.

— Всегда идет такой снег? — спрашиваю я, пытаясь завязать разговор и избежать неловкости.

Он качает головой, но не встречается со мной взглядом.

— Обычно не такой сильный, но время от времени накатывает буря.

— Как сегодня, — отмечаю я, улыбаясь. Всматриваюсь в черты его лица, удерживающие мое внимание. Темные волосы, спутавшиеся на голове из-за вязаной шапочки. Высокие скулы, прямой нос, волевой, выраженный подбородок. Как южная, более мускулистая версия Джеймса Дина с щетиной на лице и загадочными темными глазами. У него образ, которого добивается Голливуд, но он делает это без особых усилий.

Бэррон приглашает меня к себе на кухню, мокрое полотенце у него в руках, аптечка стоит рядом. Он улыбается, стуча костяшками пальцев по столу. — Давай взглянем на твою рану.

Мое сердцебиение ускоряется.

— О, я в порядке. Это просто царапина.

Он не сводит глаз с моего лба, прищурившись, словно пытается рассмотреть порез на расстоянии.

— Я все же хотел бы на это посмотреть.

— Хорошо. — Я останавливаюсь возле кухонного островка, в паре футов (Прим. пер.: 1 фут — 30,48 см) от него. — Я бы хотела посмотреть на тебя голым, но сегодня этого не произойдет.

Вот блин. Я сказала это вслух.

Бэррон издает смешок или кашляет, я не уверена, но румянец на его щеках говорит мне, что он не встречал никого, похожего на меня. Также быстро приходя в себя, он подмигивает, и глубокий смех сотрясает его грудь. В ту секунду как будто воздух вокруг нас меняется.

— Давай начнем с обработки раны, — мягко говорит он, вторгаясь в пространство, где я стою, и ведет меня к лучшему освещению возле раковины.

Приблизившись к нему, я сопротивляюсь желанию уткнуться головой ему в грудь и позволить мягкому хлопку его фланелевой рубашки свести меня с ума.

Вытирая руки о джинсы, он берет салфетку и прикасается ею к моему лбу.

— Извини, если печет.

— Все в порядке. — Стискиваю зубы из-за острой боли, но не показываю виду.

Наши взгляды встречаются, жар поднимается вверх по груди, шее и, в конце, по щекам. Черт, даже кончики моих ушей горят.

— Тебе больно? — Он пригводжает меня своими темными глазами. Я ерзаю.

Привет, деревенский парень. Черт, я упустила возможность вернуться домой.

Я слежу за каждым его движением.

— Нет. Я думаю, что рана онемела.

Он держит мою голову в своих руках, и я вздыхаю. Вздыхаю и полностью расслабляюсь.

— Не похоже, что тебе нужны швы или что-то в этом роде. Подойдет просто пластырь. — Бэррон убирает руки с моего лица и слегка поворачивается к столу. Вернувшись ко мне, он улыбается, и это чертовски прекрасно. — По ходу, у меня есть Эльза или Губка Боб.

— Я фанатка Эльзы, — говорю я, смеясь, а затем улыбаюсь. Куда бы я ни посмотрела, везде фотографии двух девочек в его жизни, их милые рисунки и их фотографии с ним. В доме Тары и в ее словах нет ни единого упоминания об этих девочках, хотя я наверняка знаю, что она их мать. Несмотря на детали, которые мне известны, я говорю:

— У тебя уже дети, хотя ты еще так молод.

Он пожимает плечами, и с его губ слетает грубый смешок.

— Я начал рано.

— Похоже на то. Сколько тебе лет?

— Двадцать четыре.

Беспокойство гложет меня, дыхание учащается.

— Их мама где-то рядом? — Часть меня хочет убедиться, что он тот, за кого я его принимаю. Может быть, есть еще один Бэррон Грейди. Такое может быть, правда?

Его челюсть сжимается, когда он снимает обертку с пластыря, но выражение его лица не меняется.

— Неа.

Я сглатываю и киваю, чувствуя на плечах тяжесть своей лжи.

— Прости. Я не хочу лезть в твою жизнь.

Приклеив пластырь мне на лоб, он вздыхает.

— Хочешь чего-нибудь выпить? У меня есть вода, молоко, шоколадное молоко и сок. Или пиво.

Я закатываю рукава своего свитера повыше на предплечьях, отступая от него.

— Есть что-нибудь покрепче?

Уголки его губ поднимаются вверх.

— Я уверен, что у меня где-то здесь есть немного вина. Думаю, что Карли на днях вечером оставила бутылку.

Карли? Кто, черт возьми, такая Карли? И почему меня это волнует? Господи, как же сильно я ударилась головой?

— Я не люблю вино. Может, есть виски?

Бэррон тяжело вздыхает, его полуулыбка превращается в легкий смешок.

— А ты серьезно настроена раздеть меня.

— Что ж, так и есть, — поддразниваю я. — Но я не хотела бы переходить границы твоего гостеприимства.

— Ты не переходишь, — бормочет он. Повернувшись ко мне спиной, он двигается в сторону закрытого шкафчика и открывает его. — Выбирай.

У него впечатляющий запас виски. Должно быть, это его любимый алкоголь, потому что у него около десяти бутылок разных марок.

— Ты расстанешься с Pendleton (Прим. пер.:— марка канадского виски)?

Он тянется к нему.

— Для чего он здесь, как не для того, чтобы пить?

— Верно, но я не знаю, возможно, ты хранишь его для чего-то особенного.

— Это особенный случай. Ты не умерла, и мне не пришлось объяснять моим девочкам значение слова труп.

Ставя бутылку на кухонный островок, он закрывает шкафчик и достает два стакана.

Мое сердце переполняется чувствами от того, как он говорит «мои девочки». Даже просто наблюдая за его действиями в течение последнего часа, становится понятно, что они значат для него целый мир.

Мы садимся за кухонный островок, который заваленный полуодетыми Барби, а одна кукла, похоже, одета, как ведьма. Бэррон наливает виски, и я не могу не смотреть на его руки. Длинные, сильные пальцы легко держат бутылку, костяшки, покрытые шрамами, и мозолистые руки, которыми я хочу провести по длине своего позвоночника.

Ерзаю на стуле, прочищая горло, полностью осознавая, что скрываю правду от него, но не в силах отстраниться. Он интригует, и я не могу понять, привлекает ли меня его грубая сторона или таинственные глаза, но я почти уверена, что трахну его просто, чтобы это выяснить.

Мы пьем в тишине, наше дыхание заполняет пространство между нами. Я наблюдаю за его реакциями, за его спокойным дыханием, за нахмуренными бровями из-за сосредоточенного взгляда. Если бы мне нужно было его разгадать, я бы предположила, что этот парень держит раздробленные осколки своего разбитого сердца взаперти, прежде чем его изъяны скажут сами за себя. Осколки туго сшиты и заполняют пустоту в глубине души. И хотя мое присутствие здесь сегодня ночью случайно, мое молчание вызвано моим безрассудным эгоизмом.

— Ты построил это место? — Я показываю жестом на его дом. — Дом действительно хороший.

— Это не особняк в горах, но да, я его построил.

Перевожу взгляд на бетонные столешницы и приборы из нержавеющей стали. От деревянных полов до балок с необработанными краями на потолке, ясно видно, что каждая деталь находится на своем месте.

— Это потрясающе. Ты талантлив.

Прочистив горло, Бэррон стучит своим стаканом по моему и наклоняется ко мне. Мои чувства на пределе из-за насыщенного запаха кожи и мужчины.

— Хочешь еще?

Я улыбаюсь.

— Я думала, что это я пытаюсь раздеть тебя, а не наоборот.

Бэррон тихо смеется, звук становится приглушенным, когда он поворачивается, чтобы достать бутылку, но не отвечает. Хм. Может быть, деревенские парни не так жадно стремятся воспользоваться девушками с длинными ногами и голубыми глазами.

— В таком случае, я бы хотела еще. — Я знаю, что не должна, но не могу устоять перед его южным акцентом.

Наливая еще, он самодовольно ухмыляется, его мышцы напрягаются самым восхитительным образом, когда он наполняет мой стакан.

— Итак… Калифорния?

Протягивая стакан мне, наши пальцы соприкасаются. Мое сердце подпрыгивает в груди, а желудок сжимается. Бл*дь. Мне нужно уйти, потому что, если я этого не сделаю, я знаю, что произойдет. И собираюсь сделать то, о чем могу пожалеть. Делаю глоток виски, чувствую желанное жжение, глаза смыкаются.

— Как ты узнал?

— Номера машины.

Я падаю в омут его темных глазах и знаю, что если буду пялиться слишком долго, пути назад не будет.

— О, точно.

— Ты слишком молода, чтобы быть за городом в одиночестве.

— Достаточно взрослая.

Он ждет, как будто больше не собирается говорить, пока я не скажу ему. А потом понимаю, о, черт. Что, если он думает, что я сбежала, украв машину моего отца?

— Мне двадцать один.

В его глазах появляется какая-то эмоция, его рука сжимает стакан, и я не упускаю это из виду. Он моргает и быстро приходит в себя.

— Куда направляешься?

— Куда угодно, только бы не быть там.

— Тоже не могу сказать, что я бы остался там. — Он кивает, ставя стакан на журнальный столик. — Все, кого я когда-либо знал, кто там жил, никогда не имели честных намерений.

Его внимание приковано к стакану перед ним, но от его слов и баритона, от того, как они царапают мою кожу, я чертовски потею. Могу сказать по его манерам, что эмоциональное одиночество ставит этого парня в категорию слишком предсказуемых.

Тара определенно поимела его.

— Ты когда-нибудь уезжал из Техаса?

— Один раз. — Поднося виски к губам, его грудь расширяется от вдоха, взгляд становится отстраненным. — Доехал до границы с Калифорнией и вернулся обратно.

— Почему?

Его темно-карие глаза снова смотрят на меня, и их жар заставляет меня непреднамеренно наклониться к нему. Неужели меня влекло сюда для чего-то большего, нежели просто пописать и чтобы олень прыгнул мне на капот? Был ли этот парень поставлен на моем пути по какой-то причине?

— Решил, что она того не стоит. — Он проглатывает напиток, который выпивает, а затем моргает от жжения, наклоняя стакан к фотографии на стене, на которой он и его дети. — Но они стоили.

Мне не нужно просить объяснений. Он выбрал своих детей, а не Тару, и я ни капли его не виню.

Поднимаю стакан и допиваю остаток виски.

— Я устала.

Он стоит.

— Я дам тебе немного поспать. — Бэррон ждет. Наши взгляды встречаются и удерживают друг друга. — Я посмотрю твою машину утром, если хочешь.

Я теряюсь в оттенках коричневого, которые притягивают меня. Это как смотреть в каньон звездной ночью и видеть все вообразимые цвета, но знать, что это все это оттенки одного и того же цвета.

— Я была бы признательна за это. Я не знаю, как мне отсюда выбраться.

Его взгляд скользит к окну.

— Это может занять несколько дней.

Ненавижу, как мое сердце сильно желает, чтобы это была правда.

Оставайся в своей комнате. Оказывается, я никогда не умел хорошо слушать.

БЭРРОН

«Я бы хотела посмотреть на тебя голым, но сегодня этого не произойдет».

Почему Кейси так сказала? Зачем ей, бл*дь, это говорить? Я злюсь, потому что в ту секунду, когда она произнесла эти слова, мой разум не смог легко их забыть. Я не свожу глаз с будильника на прикроватной тумбочке и наблюдаю, как тикают минуты. Мой разум не дает мне уснуть. Я борюсь с собой. Желание открыть дверь и заключить ее в свои объятья сражается с необходимостью оставить ее в покое. Мне не нужно этого ни в моей жизни, ни в жизни моих дочек. Есть причина, почему я не встречаюсь. Девочки не нуждаются в женщинах в своей жизни. Это только запутает их, потому что я больше не влюбляюсь. Был там. Дело сделано. Меня на*бали. Я достаточно упрям, чтобы больше никогда не пытаться повторить это.

Пока я пялюсь на свою тумбочку, воспоминание прорывается сквозь поток моих мыслей. То самое, когда Тара оставила кольцо на прикроватной тумбочке. То, когда она ждала, пока я усну, прежде чем незаметно уйти во тьме ночной.

Это был мой опыт любви, и я знаю себя достаточно, чтобы утверждать, что больше не захочу этого снова. Мне это не нужно.

Я также не могу уснуть. Как вы можете себе представить. По двум причинам. Мои дети дома, и я только что пригласил незнакомку в наш дом. И ничего о ней не знаю. Кто знает, может она убьет нас во сне.

Конечно, это вряд ли, потому что она, наверное, весит столько же, сколько мои ноги, и я мог бы обезвредить ее с меньшими усилиями, чем когда таскаю двух детей на своих плечах, но, черт, в наше время никогда не знаешь наверняка.

И моя вторая причина. Я продолжаю думать о том, чтобы затащить Кейси в свою комнату и заняться горячим, потным «я тебя не знаю» сексом, который ничего не значит.

К черту, можете подать на меня в суд.

Вот где витают мои мысли, они борются друг с другом за первое место. Мой член твердый, понятное дело. Три года. Прошло уже три гребаных года с тех пор, как я имел сексуальную связь, и поверьте мне, в последнее время я думал о том, чтобы заплатить за секс. Не потому, что не могу получить его здесь, а потому, что не хочу драмы, которая с ним связана.

Перевернувшись, пялюсь на стену и окно. Через открытые жалюзи вижу, что снег все еще идет. На земле уже лежит, как минимум, фута два (Прим. пер.: 2 фута — 60,96 см) и до восхода солнца выпадет еще больше.

Я переворачиваюсь и смотрю на дверь. Испытываю искушение. А если ей холодно? Это поступок джентльмена — проверить, как она, верно? Может посмотреть, не нужно ли ей еще одно одеяло?

О боже! Оставайся в своей чертовой комнате.

Было бы неправильно пригласить ее сюда? В моей постели теплее.

Нет, не теплее. Там догорает огонь. Наверное, ей слишком жарко. Может, мне следует убедиться, что это не так?

Бл*дь. Нет!

Провожу руками по лицу, переворачиваюсь на спину и устремляю свой взгляд на потолочный вентилятор.

— Почему я пригласил ее остаться здесь? — бормочу, когда дверь моей спальни открывается.

— Папочка?

Боже милостивый, я не могу получить немного гребенного покоя. Вздыхая, закатываю глаза. — Кэмдин, сейчас три часа ночи. Возвращайся в постель.

Она этого не делает и забирается на мою кровать. Сидит, поджав под себя ноги.

— Я думаю, что в моей комнате есть монстр.

Я смотрю на нее, медленно моргая. Не могу вспомнить последнюю ночь, когда спал больше четырех часов.

— Нет, его там нет.

— Я могу поспать с тобой?

— Нет. — Помните мое правило не позволять им спать в моей постели? Оно все еще действует. — Пойдем, посмотрим, есть ли там монстры. — Беру ее на руки и выношу из комнаты. По крайней мере, так я смогу проверить, все ли в порядке с девушкой. Верно?

Кэмдин кладет голову мне на грудь и зевает.

— Папочка?

— Да, милая? — Мы проходим мимо Кейси, спящей на диване. Она повернулась к подушкам, и я не вижу ее лица. Видно только изгиб ее талии и волосы, рассыпавшиеся по подушке. Мне хочется провести кончиками пальцев по ее округлым бедрам и убрать волосы с ее плеч. В этом ничего такого, правда?

Ага, размечтался, придурок. Оставь ее в покое.

Кэмдин ерзает у меня на руках, поднимая голову, чтобы посмотреть мне в лицо. Коснувшись пальцем моей челюсти, она склоняет голову набок.

— Серенити сказала мне, что кенгуру не могут пукать. Как ты думаешь, это правда?

Меня это бесит. Меня это пи*дец как сильно бесит, потому что мне не нужно знать это дерьмо. Когда я встаю в три часа ночи из-за детей, и они говорят мне такой бред, я вынужден думать об этом.

— Меня не волнует, могут они или не могут. — Пинком открываю дверь в их комнату и вижу Сев, которая храпит, растянувшись на своей постели, причем наполовину свалившись с кровати. — Меня волнует, когда ты будешь спать.

— Но здесь монстр. Я знаю, что есть, — ноет она. — Я слышу, как он дышит.

Кладу Кэмдин на верхний ярус и прислоняюсь подбородком к перилам. Слышу, как Сев разговаривает во сне.

— Ешь тушеное мясо, — бормочет она, поднимая руку вверх, а затем снова опускает.

Мы оба тихонько смеемся.

— Единственный монстр здесь — Сев.

Кэмдин смотрит на меня, держа в руке мягкую куклу Эльзу, а рядом с ней плюшевый мишка, которого Морган подарил ей на прошлой неделе, в тот день, когда она упала с Лулу, а потом сразу же залезла обратно.

— Ты знаешь эту девушку?

— Нет. Не знаю. Пожалуйста, спи.

Она закрывает глаза.

— Хорошо. Но я хочу поговорить с ней утром.

— Почему?

— Она симпатичная.

Покачав головой, беру Кэмдин за лодыжки и тяну, пока она не плюхается на матрас, и накрываю ее одеялом.

— Засыпай.

Она поднимает голову, улыбаясь, потому что знает, что испытывает мое терпение.

— Откуда она приехала?

Я хочу наорать на неё, чтобы она закрыла свои чертовы глаза и уснула, но, по моему опыту, дети на это не реагируют. Они задают еще больше вопросов, и, в конечном счете, вы сомневаетесь в своем здравом уме из-за того, что произвели их на этот свет. Я люблю своих детей больше, чем собственную жизнь, но когда мало спишь, теряешь способность думать ясно.

— Из Калифорнии, — говорю я ей, пробегая рукой по волосам.

— Она будет моей мамой?

— Что? — Я дышу с трудом. — Нет. Я не знаю, кто она.

Уголки ее губ поднимаются.

— Но, может быть, она тебе понравится, и сможет остаться.

Прикладываю руку к лицу Кэмдин.

— Засыпай. Хватит разговаривать.

— Хорошо. — Она скрещивает руки на груди. — Но я поговорю с ней утром.

— Я даже не сомневался в этом, — шепчу я, целуя ее в лоб, прежде чем выйти из их комнаты.

Нервное напряжение пробирает меня насквозь, когда возвращаюсь в свою комнату. Но я останавливаюсь в гостиной. Непреднамеренно перевожу взгляд на диван, где сейчас лежит Кейси, повернувшись ко мне лицом. Она уснула или притворяется. Она спит так же, как и Сев, наполовину свалившись с дивана. Не знаю, почему, но я пристально смотрю на ее лицо, и то, как пламя камина бросает тень на ее кожу, наводит меня на мысль, что, возможно, будет не так уж плохо узнать её поближе.

На скулах заходили желваки, и я поймал себя на мысли, что застрял в коридоре, борясь с разумом и сердцем за причины, которых не понимаю.

Глубоко вздохнув, провожу рукой по волосам и закрываю дверь в свою комнату.

Почини ее машину, говорю я себе. Убери ее из своей с девочками жизни, прошу тебя, но когда я умел хорошо слушать? Может быть, я креветка. Думаю сердцем, потому что оно сейчас в моей гребаной голове.

Тема каждого разговора, который у меня будет сегодня.

Да. Ответ должен быть да.

БЭРРОН

Я начал работать в ремонтной мастерской моего отца и точить гаечные ключи задолго до того, как понял, чем хочу зарабатывать на жизнь. И теперь, когда это моя жизнь, каждый день предсказуем. По крайней мере, раз в неделю меня будут вызывать на ранчо Чендлера, потому что Эрл проигнорировал предупреждающие сигналы своего трактора и отказывается вывести его из эксплуатации. Бабуля Мэл забудет, куда положила ключи, не говоря уже о машине, и я поменяю свой маршрут, чтобы забрать ее на заправке.

И, независимо от моего желания, мне придется вытаскивать своих детей из разных мест, куда они не должны залезать, в противном случае они выпустят животных без ведома Моргана и те перейдут из одного загона в другой.

Вы когда-нибудь гнались за карликовой козой по шоссе?

У Моргана есть такой опыт благодаря Кэмдин. И я скажу вам, что они куда шустрее, чем кажется на первый взгляд.

Я уже разобрался с Эрлом; бабуля Мэл в Бирмингеме навещает сестру, а Кэмдин в понедельник оставила ворота открытыми, и Люси… Лемон… похрен, как зовут эту чертову лошадь, прогулялась до магазина кормов, зашла прямо в магазин Вагнера и наелась зерном.

Что же дальше?

Моя нынешняя дилемма, помимо Кейси, заключается в том, что Кэмдин застряла попой в ведре, её лодыжки сейчас возле ушей, и она едва может поднять голову.

— Перестань кричать. Что уже случилось?

Я замираю, как вкопанный, и гляжу на Сев. Я бы даже не знал, что происходит в помещении для запасных частей, если бы не прошел мимо и не заметил стоящую возле ведра Сев. Прислонившись плечом к дверному косяку, качаю головой.

— Что ты делаешь?

— Помоги мне, — ворчит Кэмдин. — Сев пытается меня приготовить.

— Как ты туда попала?

— Просто так вышло. Вытащи меня! — кричит она, барахтается и плачет. — Я не хочу быть жуком.

Жук? Должно быть, Сев пытается превратить Кэмдин в насекомое. В прошлый вторник она нашла жидкость для розжига и обрызгала ею Джейса, а потом сказала ему, что если он загорится, то это будет означать, что он принц. Я знаю, Сев творит жуткое дерьмо, и я даже не понимаю почему. Может ей не хватало кислорода в утробе матери? Сдерживая смех, беру у Сев гаечный ключ.

— Почему ты позволила этому случиться?

Сев пожимает плечами с натянутой на лицо улыбкой. Ответа нет.

Я опускаюсь на колени рядом с ведром и убираю волосы Кэмдин с ее лица.

— Девочки, а почему вы вообще здесь? Я сказал вам оставаться в офисе с Лилиан.

— Нам было скучно, — плачет Кэмдин. — Папа, у меня болит попа.

— Ладно, хорошо. — Я тяну её за одну руку, потом за вторую. — Ты могла бы больше так не делать?

Мне требуется пятнадцать минут и помощь Джейса, Грейнджера и Ретта, чтобы вытащить Кэмдин из ведра. Пластик поцарапал кожу на ее ягодице.

— Иди к Лилиан. Скажи ей, чтобы она заклеила тебе задницу пластырем, это будет её наказание за то, что не смотрела за вами.

Кэмдин вздыхает, сердито смотря на меня.

— Прекрасно!

Сев берет гаечный ключ, но я забираю его и хватаю ее на руки.

— Прекрати уже пытаться превратить свою сестру в лягушку, жука, змею или кого-то еще.

Она моргает. Молчит. Сев не может этого обещать, эта маленькая безумная девочка, что сейчас в моих объятиях, может быть кем угодно, но только не вруньей.

Пощекотав ей ребра, опускаю дочку на землю.

— Иди назад в офис. Я почти здесь закончил.

Джейс наблюдает, как Сев исчезает в коридоре, куда уже ушла Кэмдин.

— Я не могу представить этих двоих подростками.

— Ага, так же, как и я, — бормочу и думаю о том, что уже пора водить девочек в детский сад, а не в мастерскую.

Сегодня день проходит быстро, так как у меня было куча дел: я занимался ремонтом поврежденной стены, расчищал от снега подъездную дорожку возле мастерской и вытягивал ребенка из ведра.

— Ты пойдешь к Тилли сегодня вечером? — спрашивает Джейс с ухмылкой, когда закрывает свой контейнер для ланча и достает заказы на ремонт со своего ящика с инструментами.

Каждую пятницу вечером я веду девочек в бар моей тети. Знаю, это место не подходит для детей, но мы живем в глухомани, и тут редко следуют правилам. Честно говоря, половину здания занимает ресторан, так что дети там не редкость.

— Не знаю, — говорю я ему и толкаю сварочный аппарат в сторону, чтобы освободить место для машины Кейси в углу мастерской.

— Возьми с собой девушку, — советует он, при этом улыбаясь Грейнджеру, который заходит, стряхивая снег с волос, его джинсы мокрые ниже колен.

Мы расчистили всю подъездную дорожку, но на землю уже насыпало еще три дюйма (прим. пер.: 3 дюйма — 7,62 см) снега.

— Я не собираюсь идти.

Джейс фыркает, засовывая руки в карманы куртки.

— Чушь собачья. Ты говоришь так каждую пятницу.

— Я не…

— Ты пойдешь.

К сожалению, он, наверное, прав. Я пойду только потому, что дети заставят меня, и что, черт возьми, я буду делать с Кейси всю ночь у себя дома, кроме того, что буду размышлять, какого цвета её трусики и с высоким ли они вырезом на попке? Лучше быть на людях, где я не буду думать в том направлении.

Верно?

Когда захожу офис, моему взору предстает картина, как Кейси раскрашивает с девочками. Я не совсем уверен, то ли Кейси погружена в свои мысли, то ли растеряна. Хотя, похоже, она наслаждается процессом.

— Папа, я наЛисовала это дЯ тебя.

Опускаю свой взгляд на рисунок, который дает мне Сев. Все, что я вижу, это куча черного и фиолетового цвета.

— Что это такое?

— Машина Кейси и попа Сисси.

— Действительно, похоже, — поддразниваю я и взъерошиваю ее волосы. Я улыбаюсь, но не смотрю на Кейси, так как боюсь, что снова начну думать о ней в обнаженном виде. Забудьте мои мысли о трусиках. Я пошел дальше. Теперь мне любопытно, как выглядит ее округлая попка, когда она наклоняется.

— Девочки, вы, готовы?

Кэмдин начинает собирать мелки в свою сумку.

— Мы идем в бар?

— Да. — Джейс открывает дверь офиса и передает Лилиан заказы на работу. Он улыбается ей. — Передай Моргану, чтобы он более подробно рассказал мне, что вы делали в моем джипе в эти выходные.

Лилиан не смотрит на него, но ее щеки краснеют.

— Скажи ему сам, — отвечает она резким тоном и вырывает документы из его рук.

Джейс не дает Лилиан уйти. Он удерживают ее на месте, положив руки ей на плечи.

— Надеюсь, вы не еб*лись в моем джипе.

— Не называй это ёбл*й. — Она смотрит на него с отвращением. — Ты такой ребенок.

— Я не ребенок, — рявкает он, крепко заключает её в объятия, что Лилиан не может двигаться.

— Эбби со мной согласна, — издевается она, пытаясь высвободиться.

Пока я собираю девочек и слушаю, как спорят эти двое, не могу с собой ничего сделать и гляжу на Кейси. Она слушает, как Джейс и Лилиан пререкаются о том, что произошло или не произошло в его джипе прошлой ночью.

Кейси переводит свой взгляд на меня.

— Ты уверен, что ничего страшного, если я останусь у тебя? Я имею в виду, если ты отвезешь меня в город, я смогу снять номер в гостинице, верно? — Ее ярко-голубые глаза смотрят на меня.

Я мог бы, но не буду.

— Это не проблема. — Придаю своим словам небрежный тон, но не уверен, насколько это убедительно звучит.

Джейс широко улыбается и толкает меня, когда я отдаю девочкам куртки. Теперь он обхватил Лилиан за шею.

— Да, он…

Лилиан бьет Джейса в живот.

— Заткнись.

Джейс приходит в себя и еще сильнее сжимает её в объятьях. Девочки решили, что это такая игра, побежали спасать Лилиан и ничего другого не придумали, как стать на ноги Джейсу.

Кейси встает из-за стола, и мы становимся ближе друг к другу, чем я ожидал или хотел. Она тянется за курткой, которая висит на спинке стула. Когда она двигается, я улавливаю ее сладкий запах. Она пахнет духами из дорогого магазина, который я не могу вспомнить. Bath and Body Works (прим. пер:. Bath and Body Works — американская сеть розничных магазинов по продаже мыла, лосьонов, духов и свечей)? Нет. Это что-то распутнее. Не то, чтобы Кейси была шлюхой, насколько я знаю, и я на самом деле был бы не против, если бы она таки была проституткой, но что за магазин. Тот самый, который продает трусики, как он называется?

Видите? Я не до конца оставил тему трусиков позади, но на этот раз по другой причине.

Victoria’s Secret (прим. пер:. Victoria’s Secret — одна из наиболее известных в мире компаний по продаже женского нижнего белья, купальников, одежды, косметики, парфюмерии и аксессуаров)… вот именно! Это я веду к тому, что от нее пахнет сексом, а у меня так давно не было сексуальных связей, что мой член крайне разочарован моим жизненным выбором. Он уже давно хочет расстаться с моей рукой, но, к сожалению, я все еще нахожусь в этих серьезных отношениях.

— Папочка! — Кэмдин ноет, держась за руку Кейси. — Она должна остаться с нами. Пожалуйста?

Опускаю взгляд на свою дочь, шапочка сползла ей на глаза.

— Ты уверен? — снова спрашивает Кейси и смотрит на меня внезапно серьезным взглядом. — Я более чем готова остановиться в отеле, или у Лилиан, она тоже предложила мне остаться у нее.

Стреляю глазами в Лилиан, которая уже освободилась от шейного захвата Джейса и выглядит взволнованной. Я злюсь на неё.

— Все хорошо. Мы не против, чтобы ты осталась с нами. — Бросаю еще один взгляд на Лилиан. Как она посмела предложить ей остаться. Снова смотрю на Кейси. — Ремонт твоей машины не займет много времени.

Не похоже, что я её уговорил.

— По крайней мере, позволь мне заплатить за ущерб, который я нанесла зданию. — Она протягивает мне свою кредитную карту.

Опускаю взгляд на кредитку. Кейси М. Коннер. Со вздохом опускаю руку и отказываюсь взять карту.

— Мы разберемся с этим позже. — Я подмигиваю, потому что идиот. — Кстати, вы проголодались?

— Проголодались! — кричат девочки.

Губы Кейси изгибаются в улыбке, и она заправляет за ухо падающие на лицо волосы.

— Я на самом деле голодна. Я ела только фруктовые снэки, которыми поделилась со мной Сев.

Сев хлопает меня по бедру.

— Я хочу есть.

— Там дальше по дороге есть бар, — говорю я Кейси и хватаю Сев за руку, чтобы она снова не ударила меня по яйцам. Всегда когда игнорирую её первый удар, она продолжает дальше лезть к моим гениталиям. — Я вожу туда девочек вечером по пятницам.

Кейси выглядывает в окно офиса и видит, что снег все еще идет.

— Мы сможем добраться туда в такую погоду?

Мы с Джейсом смеемся, когда я беру Сев на руки.

— Вот для чего нужны грузовики.

Я мог бы подвезти Кейси в город. Мог бы позволить ей остаться в гостинице, но как тогда я узнаю её получше? Вот именно поэтому я этого и не делаю. Так что беру ее в бар со своими детьми.

Что плохого может случиться?

Нет. Надо было остановиться после первой

БЭРРОН

— Здесь всегда так холодно?

Я наклоняюсь, завожу грузовик и включаю обогреватель.

— Только зимой.

— И летом будет жарко, как в аду, — говорит Кэмдин Кейси, потому что да, у нас тут ковбойский образ жизни, и мои дети все это слышат.

— Кэмдин, — рычу я и сердито смотрю на неё.

— Прости, — бормочет она, плюхается обратно в свое кресло-бустер (прим. пер.: Бустер — небольшое детское сиденье с подлокотниками без спинки и внутренних ремней безопасности) и сама себя пристегивает.

И тут я вспоминаю, что Кейси сидит рядом возле меня. Её взгляд блуждает по моему грузовик, у и она дрожит до такой степени, что её трясет.

— У вас есть подогрев сидений? Мои ягодицы онемели. — И тут же шлепает себя рукой по рту. — Бл*дь!.. блин. Я имела в виду блин. — Девочки начинают хихикать. Кейси ловит мой взгляд. — Мне жаль. Я не привыкла быть рядом с детьми.

Часть меня хочет знать, с кем же она привыкла быть рядом. Какая у нее была жизнь до того, как она врезалась на своей машине в стену моей мастерской? К слову об аварии… Улыбаюсь и пожимаю плечами.

— Подогрева сидений нет, извини. — Не задумываясь, стаскиваю с себя куртку и отдаю ей. — Вот.

— Ты не должен этого делать.

Но вы заметили, что она не отдает куртку мне назад? Она хочет меня. Мы обмениваемся взглядом, который просто кричит: «Возьми меня сейчас же». Жаль, что мои дети находятся на заднем сиденье, потому что я мог бы сделать это. И выражение ее лица, вероятно, не означает «возьми меня сейчас», но в моем давно лишенном секса состоянии я думаю, что это именно так.

Кейси изумленно смотрит на снег и нежно улыбается.

— Вау, посмотри, снег идет.

— Я бы хотела его попробовать, — говорит нам Сев, её голос становится слишком громким для моего уха, когда она срывает шапку с моей головы и бросает ее на пол.

Я осторожно пихаю ее назад.

— Сядь на свое место.

— Я не хочу, — хныкает она, используя верхнюю часть спинки переднего неразделенного сиденья моего грузовика в качестве балансировочного устройства для своих прыжков.

— Севин Рэй, — предупреждаю я и оборачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, — если хочешь получить сегодня ужин, сядь своей вредной задницей в кресло и пристегнись ремнем безопасности.

Крошечное лицо Сев приближается прямо к моему, ее глаза светятся в тусклом свете.

— Я голодна, — ворчит она своим противным голосом монстра.

Я выдавливаю из себя улыбку и рычу в ответ:

— Сядь. В кресло.

Когда оборачиваюсь, замечаю, что Кейси смотрит на нас с широкой улыбкой.

— Они такие милые, — говорит она, не скрывая своего восторга.

— Угу.

— Где находится этот бар?

Снова настраиваю обогрев, и начинает дуть свежий теплый ветерок по ледяному воздуху в грузовике.

— Вверх по дороге около пяти миль (прим. пер.: 5 миль — 8 км).

Хватаюсь за рычаг переключения передач и оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что девочки пристегнуты. Свет от фар джипа Джейса освещает их улыбающиеся лица. Конечно, дочки счастливы. Мы собираемся в их любимое место, не считая сарая.

Поворачиваю голову набок и еще раз украдкой смотрю на Кейси. То, как она наблюдает за мной, и её не такое уж и невинное желание во взгляде, приводят меня к выводу, что эта девушка является проблемой. Проблемой, которую я отчаянно хочу иметь.

Прочищаю горло и натягиваю улыбку.

— Готова?

Она кивает, улыбаясь мне в ответ.

Бл*дь. Её улыбка поражает меня, будто кто-то ударил меня кулаком в грудь. Я думал, что могу быть мягким только с девочками, которые называют меня папочкой. Не в том смысле, о котором вы подумали. Не будьте извращенцами. Я же обычно не тот мужчина, который считает, что мне нужно заботиться об этой искательнице приключений, сидящей рядом со мной. Я — полностью под каблуком у своих детей.

Но тут появляется эта девушка, и мой член изо всех сил пытается изменить моей руке, и мое сердце тоже сбегает с тонущего корабля.

Предатели. Они ее даже не знают.

— Папочка? — Кэмдин отвлекает меня от мыслей. — Мы сможем завтра покататься на Лулу?

Дворники убирают со стекла толстый слой рыхлого снега, который выглядит так, будто в нас бросали конфетти.

— Я не думаю, что она будет готова к верховой езде в такую погоду.

Кэмдин, как обычно, не обращает на меня внимания и продолжает лепетать о ранчо и рассказывает разные факты о лошадях, она может болтать о них со скоростью миллион миль в час. Забывает спустить воду в унитазе, но помнит каждую породу лошадей… мда. Вот что дочка держит в голове.

— У меня уЗе от тебя уСи болят, — стонет Сев, раздраженная от бесконечных фактов Кэмдин о лошадях.

— Тогда перестань слушать, — огрызается Кэмдин. — Я не разговариваю с тобой.

Прежде чем вспыхнет спор, я с радостью въезжаю на парковку Тилли, останавливаясь рядом с машиной Джейса. Он уже направляется внутрь с Лилиан и Реттом.

Кейси вытягивает шею и разглядывает красно-желтую неоновую вывеску «Грейди», прибитую к стене здания.

— Это место принадлежит семье?

Я киваю и робко улыбаюсь, не уверенный, что семейный бизнес — это хорошо. Так и не было для моей мамы. Благодаря бару с бесплатной выпивкой, она спилась из-за неудачного брака и своей жизни здесь. И моей жене этот бизнес не особо нравился. Она ненавидела весь маленький городок, включая мою семью.

Девочкам не терпится выбраться из машины, поэтому я открываю дверь, и они обе практически перелетают через сиденье и выпрыгивают через мою дверь.

— Осторожно, может быть… — Не успеваю закончить фразу, как Кейси берется за ручку двери и в ту секунду, когда ставит одну ногу на землю, шлепается на задницу. — Твою мать!

Девочки бросили нас и уже бегут в бар, не обращая внимания ни на что вокруг.

Быстро оббегаю свой грузовик спереди, поскальзываюсь на льду и хватаюсь за зеркало.

— Ты в порядке?

Кейси сидит, закрывая лицо руками. Я думаю, что она плачет, пока девушка не опускает руки на колени со смехом. Она делает вдох и выдох с трудом, вероятно, потому что суровый холод превращает в лед ее чертовы легкие.

— Боже мой, кажется, я сломала себе задницу.

— Что ж, у меня есть лекарство от этого. — Я наклоняюсь и протягиваю ей руку, улыбаясь, хочу проверить, возьмет ли она ее.

Она осторожно кладет свою руку в мою. Её рука такая теплая, так отличается от морозного воздуха вокруг нас. Я упоминал, что Кейси все еще в моей куртке? Да, так и есть, и от сильного ветра становится настолько холодно, что мои соски практически прорезают дырку в рубашке.

Как бы мило она ни выглядела, сидя на снегу, с горящими глазами и искренним смехом, но я все-таки отмораживаю свою задницу. Поднимаю ее за руку, и вот она уже стоит в нескольких дюймах (прим. пер.: 1 дюйм — 2,54 см) от меня. Все, что мне нужно сделать, это шагнуть вперед, и она будет прижатой к борту моего грузовика. Я мог бы поцеловать ее, показать ей, кто такие техасские парни, но не делаю этого. Что-то меня останавливает.

Снежок прилетает мне в спину.

Ледяной ком рассыпается на моей спине, чувствую жгучую боль от удара, а затем кристаллические осколки усыпают землю у моих ног. Хмурясь, поворачиваю голову и замечаю Джейса, который стоит на верхушке кучи снега и скалит свои зубы.

— Холодно, да? — кричит он, поднимая руки вверх.

Стреляю в него взглядом, выдыхаемый мной воздух превращается в белые облачка.

— Иди на хер.

В этот момент чувствую, как Кейси низко, чуть выше пояса касается моего живота, и шепчет мне в ухо следующие слова:

— Мне не помешало бы выпить.

Я был совсем не готов к ее прикосновению и тому эффекту, который оно произведет. У меня перехватывает дыхание. Наши взгляды встречаются, и я снова борюсь с желанием прижать ее к грузовику и, черт возьми, поцеловать. Или даже что-то большее. Она делает шаг назад и наклоняет голову в сторону здания.

— Ты идешь(прим. пер. come — можно также перевести, как «кончать от оргазма»)?

Джейс спрыгивает с горы снега, на которую он залез ранее, в его волосах белые хлопья.

— Он хотел бы (прим. пер. герой книги имеет в виду здесь значение «кончать»).

Кейси издает смешок и осторожно шагает по снегу, широко раскинув руки, словно собирается улететь в любую секунду.

— Возможно, я тоже этого хочу.

— Это мы еще посмотрим. — Джейс обнимает Кейси за плечо и ведет ее внутрь бара. — Милая, ты когда-нибудь была в Техасе?

Гнев пульсирует во мне. Я хочу оторвать ему руку, потому что я еще не обнимал ее так.

— Не-а, — говорит ему Кейси, преодолевая последние несколько футов усыпанной снегом дорожки, прежде чем они ступят на каменный пол под навесом бара. — Первый раз здесь.

Джейс подмигивает ей своими темными бровями.

— Что ж, посмотрим, вернешься ли ты когда-нибудь в Калифорнию после этого.

Он имеет в виду после меня.

Она улыбается ему, а затем снова мне.

— Может быть, я никогда и не уеду.

Джейс оглядывается через плечо и делает движение, которое я должен понять. Думаю, он намекает, что она горячая штучка или что я нравлюсь ей, но что бы ни значило это движение, я не осознаю его. Я слишком увлечен тем, что она сказала. Может быть, я никогда и не уеду.

Это было бы не так уж плохо, правда? О чем, черт возьми, я думаю? Кейси из Калифорнии. Она ни за что здесь не останется. Одного взгляда на ее дикую жизнь в большом городе достаточно, чтобы понять, что жизнь в таком маленьком, слишком ветреном, слишком скучном городке не для нее. Хотя такой расклад интригует большинство людей, кто появляется здесь в поисках спокойствия, но когда они понимают, что это обычная жизнь и тут нет ничего, кроме равнин и невыносимых зим, они покидают это место.

Я знаю достаточно, чтобы напрасно не обнадеживать себя.

В баре громко играет кантри девяностыхх, я сижу за столиком с Кейси, между нами пустые подносы с едой. Пэм Тиллис (прим. пер.: Pam Tillis — американская кантри-исполнительница) поет о любви, возможно, в Мемфисе (прим. пер.: Мемфис — город в штате Теннесси), и я наблюдаю, как мои девочки танцуют в баре. Тетя Тилли, наверное, сегодня скучает за Колтом. Ее муж скончался в прошлом году, и хотя прошел уже год, она до сих пор включает для него кантри девяностыхх по пятницам.

Кейси замечает рождественские гирлянды, развешанные вокруг нас, и указывает на них пальцем.

— Девочки ждут Рождества с нетерпением?

Утвердительно киваю головой. Из-за событий прошлой ночью я совершенно забыл, что до Рождества осталось три недели.

— Они в восторге. Я пообещал дочкам, что мы поставим елку в эти выходные.

— Я никогда не встречала никого похожего на них, — говорит Кейси, поднося к губам стакан с виски Johnny Walker Red Label, налитым на два пальца, при этом наблюдая за моими девочками. — Они… такие крошечные, но их индивидуальность достигает небес.

Я точно знаю, что она имеет в виду. Моих девочек любят все в этом баре. Они также всех тут разводят. Дочки могут принести вам выпивку из бара за доллар и, вероятно, заработают на учебу в колледже благодаря этим концертам по пятницам. Я смотрю, как Ретт танцует с Кэмдин, а Джейс пытается не проиграть, пока Сев жульничает в игре дартс.

Кейси чокается своим стаканом с моим пивом, ее щеки порозовели, а неоново-голубые огни цветомузыки танцуют на ее лице.

— Я также никогда не встречала никого похожего на тебя.

— Я не совсем уверен, что это комплимент.

— Там, откуда я родом, это комплимент. У каждого человека, которого встречаешь в Калифорнии, есть своя скрытая цель.

Я выгибаю бровь.

— Какая это?

— У всех по-разному, но обычно это трахни сам до того, как трахнут тебя.

Я хохочу и ставлю пиво на стол, смеюсь от души.

— Это можно понять по-разному.

— В буквальном смысле слова. — Она сидит напротив меня, откинувшись на спинку стула, на которой висит моя куртка. Не могу отвести от нее глаз, наблюдаю, как она смотрит на меня, затаив дыхание. Как будто пытается разгадать мои секреты. Ее голубые глаза сияют, и она переводит свой взгляд на кого-то за моей спиной.

— Что с ним?

— С кем? — Я поворачиваю голову, чтобы увидеть, на кого смотрит Кейси. Я вижу только Джейса и Сев. У нее в руке ножницы, и она, наверное, умоляет, чтобы Джейс разрешил подстричь ему волосы. — С Джейсом?

— Ага.

— Он неуравновешенный.

Кейси смеется, прикрывая рот тыльной стороной руки, а затем вытирает губы после очередного глотка алкоголя.

— Что ж, соглашусь с тобой. Он женат? Есть подруга?

Ревность бежит по моим жилам.

— Никого нет, не волнуйся. — Сложно не заметить горечь в моем тоне. Я не рассказываю ей никаких подробностей о Джейсе. Потому что так ей будет проще, не думать о нем. Многие девушки в этом городе пытались захомутать его, но он закрывается, когда дело касается любви.

— О, я и не волновалась… — застенчиво говорит Кейси. Она снова берет свой стакан одной рукой, а другой заправляет волосы за ухо. — Джейс не в моем вкусе.

Я пытаюсь скрыть улыбку, но у меня это выходит только наполовину.

— А кто именно в твоем вкусе?

Кейси медленно проглатывает очередную порцию виски. Обращаю внимание, как она прикусывает свои алые губы, и если бы меня спросили, я бы ответил, что она не врет, когда говорит:

— Я не уверена, что точно знаю, какой тип мужчин меня привлекает, но точно не Джейс. Или миллиардеры.

Я издаю смешок, когда думаю о том, сколько Джейс зарабатывает в месяц.

— Он не миллиардер. Парень живет с мамочкой.

Она сдерживает себя, чтобы не рассмеяться.

— В этом нет ничего плохого. Я бы, наверное, тоже жила дома, если бы моя мама не была такой отстойной.

Отстойные мамы? Этот факт нас объединяет, верно? Я выдыхаю и снова делаю глоток пива, не спуская глаз с Кэмдин, пока та разносит напитки с помощью тети Тилли, которая наблюдает за мной, как ястреб. Поджимаю губы, когда смотрю на Тилли, а затем снова замечаю странное выражение лица Кейси.

— Так, если ты не живешь со своей дерьмовой мамой, где же ты живешь?

— Ох, ну что ж, я уволилась с работы и уехала. Так что я нигде. Живу в своей машине. Я бездомная. — Ее взгляд меняется, как будто она сбита с толку. — Знаешь, я думала об этом, и не уверена, почему людей называют бездомными. Не то чтобы у них меньше дома (прим. пер. homeless — дословно переводится с англ. как «меньше дома»). У них его нет вообще.

Я смеюсь, не сводя с неё глаз.

— А ты права.

Она допивает свой напиток.

— Мне нужно еще выпить. Ты будешь?

Я смотрю на девочек, которые сидят возле бара и уже выпили в этот пятничный вечер примерно по два стакана имбирного эля (прим. пер.: Имбирный эль — сладкий сильногазированный безалкогольный напиток с ароматом имбиря). Они точно не планируют уезжать домой в ближайшее время.

— Конечно. Но что-нибудь покрепче.

Кейси встает, ее щеки снова заливает румянец, и она медленно моргает, пока ее пальцы обхватывают горлышко моей пивной бутылки.

— Похоже, я все-таки увижу тебя голым.

Я обдумываю ее комментарий. О, да. Но ничего не говорю в ответ. Не могу вымолвить и слова. Все, о чем я могу думать, это то, что, держу пари, её рука будет хорошо смотреться вокруг моего члена. Было бы приятно увидеть для разнообразия, как кто-то еще держит его с любовью.

Я развалился на стуле справа от бара между бильярдными столами и мишенями для дартс и, по правде говоря, пялюсь на попку Кейси. Также слежу за своими двумя детьми, но приятно знать, что все в этом баре не спускают глаз с моих девочек. Еще одно преимущество жизни в маленьком городе.

Папа подходит к столу вместе с висящей на его спине Кэмдин.

— Я слышал, что кто-то врезался в стену мастерской.

— Ага. Вон та девушка.

Папа украдкой бросает взгляд на бар и поднимает ковбойскую шляпу, показывая свои редкие седеющие черные волосы и еще более темные глаза.

— Насколько все плохо?

— Не страшно. Я смогу все отремонтировать.

Кэмдин вертит головой и кладет свой подбородок папе на плечо.

— Она спит в нашем доме.

Мой папа подавляет свой смех, качая головой, как будто знает, в чем дело.

— Сынок… — произносит он нарочно протяжно, его голос грохочет на фоне музыки. У моего папы глубокий хриплый тембр голоса, как у курильщика, но он никогда не курил, насколько я знаю.

— Уходи, — ворчу я, и пытаюсь не обращать на него внимания. Знаю, что не должен был говорить Кейси, что она может остаться со мной, но я сделал это и не жалею. На самом деле, я с нетерпением жду, когда снова смогу наблюдать, как она спит на моем диване. — Тебе больше нечем заняться?

Каждый вечер пятницы мой папа приходит сюда. Без жены. Его жена проводит этот вечер со своими сестрами дома, занимаясь книжным клубом или чем-то еще, чем кучка пятидесятилетних женщин может заниматься по вечерам в пятницу. Папа приезжает сюда, чтобы потусоваться со своими сыновьями и внучками.

Прежде чем я успеваю уговорить его уйти, возвращается Кейси с подносом шотов, еще одним пивом и чем-то вроде еще одной порции виски Red Label для себя. Она ставит поднос на стол и улыбается моему отцу.

— Привет. Я Кейси.

Его улыбка искренняя, как и его личность. Вы никогда не встретите более трудолюбивого, честного, верного человека, чем тот, что сейчас рядом со мной. Он научил меня всему, что знал о скотоводстве, автомобилях и о том, как вести себя с женщиной.

— Приятно познакомиться, милая. Я Бишоп Грейди.

— Ох, да. Еще один Грейди. Дайте угадаю…. — Кейси делает паузу и внимательно рассматривает его. — Вы папа? — Она переводит свой взгляд на меня в поисках подтверждения.

Я киваю.

— И дедуля Би, — говорит ей Кэмдин, целуя моего отца в щеку.

Кейси вытирает руку о джинсы, а затем протягивает её моему отцу для рукопожатия.

— Приятно познакомиться, мистер Грейди.

— О, дорогая, зови меня Бишоп, пожалуйста. — Стянув Кэмдин со своей спины, он прижимает ее к груди. — А теперь, с вашего позволения, я уйду, обещал этой маленькой леди партию в покер. Приятного вечера.

Папа самодовольно улыбается, качая головой, как бы говоря, что он точно знает, что я задумал, но я игнорирую его. Кейси шлепает ладонью по столу, сидя напротив меня.

— Твои дети играют в покер?

— Кэмдин играет. Сев еще не умеет читать карты и мухлюет, как никто другой.

Кейси указывает рукой на напитки.

— Я познакомилась с Тилли. И она не стала брать мою чертову кредитку. Что с этим городом и людьми, которые не желают брать мои деньги?

Пожимаю плечами и смотрю на алкоголь.

— Тебе нужно быть осторожной. Тилли мешает крепкие напитки.

— Это мы еще посмотрим. — Она делает глоток, пока я наклоняюсь и расстегиваю один манжет моей фланелевой рубашки, закатываю его до локтя и делаю то же самое с другим рукавом. — Ага. Крепкий. Охренеть. — Она вытирает свои губы рукой. — Боже мой.

— А я говорил тебе. Полегче, городская девушка.

— Я справлюсь, — увиливает она, жестом предлагая мне выпить. — Выпьем.

— У тебя не хватит духу, чтобы пить со мной на равных.

Она подмигивает.

— Испытай меня, Техас.

Я беру пиво и подношу его к губам, наблюдая за ее взглядом, когда она рассматривает татуировки на моих руках, но ничего о них не говорит.

— Ты можешь пожалеть об этом.

— Это вряд ли. Итак, Бэррон Грейди, я познакомилась с твоим отцом, братом и тетей Тилли. Кстати, Тилли потрясающая. Она поделилась со мной историей о том, как ты называл ее тетей Титти, пока тебе не исполнилось пять, что меня очень повеселило. Твою маму я тоже увижу сегодня вечером?

Я пытаюсь улавливать смысл слов, которые она только что произнесла, но для меня это прозвучало как словоблудие.

— Нет, ты не увидишь мою мать. — Мой взгляд перемещается на Моргана в баре, который стоит возле Лилиан. Я ставлю свое пиво на стол и опрокидываю одну из стопок, которую принесла Кейси, не заботясь о том, что это может быть за напиток. Алкоголь обжигает мое горло, и я понимаю, что это чистый скотч. Вот это моя девочка.

— У меня есть мачеха, с которой ты когда-нибудь встретишься.

— Хорошо. — Кейси склоняет голову набок и внимательно рассматривает меня. — Я чувствую, это болезненная тема для тебя?

Я вдыхаю, не готовый к тому, что разговор о маме вызывает во мне внезапный приступ нервного напряжения. Обычно это случается только тогда, когда люди спрашивают о Таре.

— Разве так видно, что у меня проблемы с мамочкой?

— Твое здоровье. — Она чокается своей рюмкой с моей. — Я тебя обыграю, сученок. У меня проблемы с мамочкой и папочкой.

Я фыркаю от смеха, наклоняясь вперед. Пододвигаюсь еще ближе к Кейси и жду, когда ее взгляд встретится с моим, прежде чем медленно провести языком по своей нижней губе. На заднем плане играет акустическая версия песни «Into the Mystic» в исполнении Гретхен Уилсон. Кейси неторопливо моргает, когда я улыбаюсь.

— Ты только что назвала меня сученком?

Она подмигивает и откидывается на спинку стула, проводя кончиком пальца по ободку своего стакана.

— Бьюсь об заклад, что я это сделала.

— Как ни крути, но я выиграю. У меня жена ушла.

Какая-то эмоция внезапно появляется на её лице. Жалость? Нет, это сочувствие. Может быть, она чувствует себя плохо из-за меня. Видимо, недостаточно сильно, потому что ее следующие слова:

— О, чушь собачья. Ты не можешь победить. Подожди-ка. — Кейси выпивает еще одну стопку и с силой швыряет ее на деревянный стол. Она указывает на меня пальцем, когда говорит громче музыки: — Мой парень спал с моей мамой.

Мои брови взлетают вверх от удивления.

— В натуре?

— Ага. Полное дерьмо с их стороны. — Она кивает и опрокидывает еще одну стопку. Закончив с алкоголем, качает головой, как будто не удивлена. — Я застукала их в постели.

— Хорошо, значит, ты застукала их в постели, что было дальше? Они разыграли карту «это не то, что ты думаешь?

— Не-а. Мой бывший просто сказал «извини» и на этом все.

— А твоя мать?

— Ну, она всегда была такой, так что мне на самом деле не следовало удивляться.

Черт! Я не могу это представить. Мой папа спит с моей женой? Да ну на хрен!

— Твои родители все еще вместе?

— Да, вместе. Отец просто закрывает на это глаза, потому что рокеры, ты знаешь какие они. У них очень открытые отношения. Но мы, я имею в виду себя и маму, не такие. Она просто сука.

— Ничего себе.

Кейси качает головой, широко распахнув глаза с длинными ресницами, и тяжело вздыхает. Ее бархатистая кожа покраснела, вспыхнула вишневым румянцем от алкоголя.

— Через неделю я уволилась с работы, отдала все свое дерьмо соседке и сбежала.

— Сбежала? — смеюсь я.

— Ага. Порвала с Калифорнией.

Я снова смеюсь.

— Остались просто друзьями?

— Типа того.

— Я никогда не встречал никого похожего на тебя, Кейси.

— О, черт. — Она широко улыбается, снова наклоняется ближе ко мне и медленно облизывает губы самым сексуальным образом. Борюсь с желанием схватить ее лицо руками и притянуть к себе. Ее взгляд задерживается на мне еще на несколько мгновений, прежде чем она вздыхает.

— Произнеси мое имя еще раз.

Мой член дергается.

— Кейси?

Она обмахивает лицо руками.

— Мне кажется, я люблю юг.

Я не могу сдержать глупую улыбку. Какого хрена? Это действительно происходит?

— Почему ты ушла из дома? Большинство людей после расставания переезжают, а не уезжают из штата.

— Всегда хотела увидеть юг. Я ненавидела Калифорнию.

— Не могу сказать, что виню тебя в этом, — бормочу я и задаюсь вопросом, заметна ли горечь в моих словах. Кейси кивает в сторону бара, где сидит Морган.

— Так это твой брат, да?

— Ага.

— У тебя только один брат?

— Да, мээм.

— Мээм? — Она прикусывает губу и пристально смотрит на меня. — Черт побери. Ты действительно можешь соблазнить девушку своим южным очарованием, когда захочешь.

Незаметно опускаю руку под стол и поправляю свой член. Это будет долгая ночь. Подмигиваю ей и делаю очередной глоток пива, полностью зачарованный ее красотой. Я не могу перестать палиться на нее.

— Дорогая, ты еще ничего не видела.

Кейси неспешно потягивает свой напиток, а затем проводит языком по нижней губе, и мне не терпится облизать эту губу. Только я хочу большего. Хочу поцеловать эту впадинку на ее шее и узнать, как будут ощущаться её упругие груди в моих руках.

— Что, например? — наконец спрашивает она.

Все её действия наводят меня на мысли о горячем, потном, жестком трахе в моей постели немного позже. Я больше не думаю о ее трусиках. Я уже представляю, как она выглядит без одежды.

— Для начала, мои танцевальные движения. — Киваю на танцпол позади нас, где Джейс танцует под песню «Turtles All the Way Down» вместе с Сев; которая уже борется со сном в его объятиях, но пока еще держится.

Кейси опрокидывает еще одну стопку, а затем протягивает мне руку.

— Тогда покажи мне свои движения, прежде чем эти напитки перестанут нас интересовать, и ты захочешь увидеть мои сиськи.

Меня сложно застигнуть врасплох. Посмотрите на моих детей и скажите мне, что вы не ожидаете никакого дерьма от них в любой момент. Но Кейси постоянно меня удивляет.

Волна смеха снова накрывает меня, и я провожу рукой по щетине на подбородке.

— Иисус Христос.

Она издает цокающий звук.

— Не разговаривай с ним сегодня вечером, — говорит Кейси, похлопывая меня по груди, а затем берет мою руку в свою. — Он не одобрит то, что мы собираемся сделать позже.

Я понятия не имею, о чем она говорит, но соглашаюсь, потому что быть рядом с ней — это именно то, чего я хочу.

Кейси резко останавливается передо мной, и я врезаюсь ей в спину, инстинктивно кладя руки ей на бедра.

— Я… не умею танцевать правильно, как те двое, — говорит она, указывая на пару, которая танцует медленный ритмичный тустеп.

Кладу подбородок ей на плечо, наши щеки соприкасаются, и это сбивает меня с толку, я не могу понять, почему мне вдруг так комфортно рядом с ней. Я должен относиться ко всей этой ситуации как к работе, я ремонтирую ее машину и ничего больше, но по причинам, которые не могу объяснить, меня тянет к ней.

— Все дело в ведении, сладкая.

Она дрожит в моих руках.

— От твоего голоса у меня мурашки по коже каждый раз, когда ты говоришь.

Я вздыхаю. Подожди, пока я не раздену тебя.

Еб*ть. Перестань об этом думать.

Мне не нужен эрегированный член, пока я стою. Это самое худшее. Будто возвращаюсь во времена старшей школы.

Слава богу, мне удается незаметно поправить член, чтобы он не мог приветствовать всех своим внешним видом, и мы ступаем на танцпол. Кладу руку на поясницу Кейси и подталкиваю ее двигаться. Она поворачивается ко мне лицом и обвивает руками мою шею. — Как-то так?

Крепко обнимаю ее и прижимаю к себе.

— Вот так.

— Как-то не похоже, что ты умеешь танцевать, — комментирует она и расслабляется в моих объятиях, всматриваясь в мое лицо.

Еще ближе прижимаюсь к ней, и наши взгляды встречаются.

— Я и не могу. Просто искал предлог, чтобы обнять тебя.

Кейси проводит рукой вверх по моему плечу, а затем кончиками пальцев начинает играть с волосами на затылке.

— Я думала, что это я пытаюсь соблазнить тебя?

Я ничего не говорю. Хочу поцеловать ее. Cтою достаточно близко к ней, но не буду этого делать. Не здесь. Вдыхаю, но ничего не говорю. Эта девушка пьяна… поверьте мне, в машине с ней лучше пристегнуться. Кейси как тот автомобиль Mustang, который был у моего дедули. Классно ездил на полной мощности и пугал до чертиков большинство мужчин. Я скажу вам еще кое-что. Я ни за что не отдам ей ключи. Она может кататься на пассажирском сидении, потому что такие чувства к девушке у меня были чертовски давно.

Мы покачиваемся под музыку и двигаемся по кругу. Кейси тает у меня в руках без особых усилий с моей стороны, как будто я обнимал ее всю свою жизнь. Ее взгляд перемещается на людей, которые танцуют вокруг нас.

— Ты знаешь всех, кто находится сейчас в баре?

— Ага. — Я улыбаюсь, не позволяя ни одному дюйму пространства разделить нас.

— Вот почему они все смотрят на тебя.

Ее глаза находят мои.

— Почему?

— Я не обнимался в это баре с женщиной со времен моей жены.

Не думаю, что она знает, как относиться к моим словам, потому что ее глаза бегают по сторонам, а затем возвращаются к моим. Искренняя улыбка заиграла на её красивых губах, и я умираю от желания попробовать их на вкус.

— Значит, меня будет обсуждать весь город?

Её губы находятся на расстоянии вдоха от меня, и я сглатываю из-за нашей близости, непринужденно двигаясь с ней по танцполу.

— Уже обсуждают.

Когда песня заканчивается, отпускаю Кейси и замечаю, что Лилиан и Морган разговаривают. Они стоят на расстоянии друг от друга, но их общая история затмевает собой все пространство между ними.

Лилиан крохотная девушка. Пять футов два дюйма (прим. пер.: 157,48 см), но с аппетитными формами. То, чего ей не хватает в росте, она компенсирует своим характером. Судя по всему, разговор идет не очень хорошо, потому что Лилиан тычет пальцем в грудь Моргана, при этом что-то ему говорит, а затем уходит.

После нашего с Кейси танца я возвращаюсь к столу, и ко мне подходит Морган. Он не сводит глаз с Лилиан, которая вместе с Кейси направляется в уборную.

— Что не так с невысокими девушками?

— Чем ниже женщина, тем ближе она к аду, — бормочу я, ловя себя на том, что мой взгляд прикован к Кейси. Не могу перестать пялиться на неё. Я бы хотел списать это на то, что у меня давно не было секса, но дело ведь не только в этом.

— Наверное, так и есть. Она все время злая, как собака.

— А может, причина в тебе, ты изменил своей жене с ней.

— Мы разошлись.

— Ага, конечно.

— Иди на хер. Что между тобой и мисс Калифорнией?

— Ничего.

— Ага, конечно, — насмехается он, уходя. — Надеюсь, я не буду вытаскивать твою задницу из постели утром.

Взглядом ищу своих девочек, Сев уже спит на коленях Джейса, который сидит в кабинке и перебирает в голове воспоминания, о которых не хочет говорить. Он погружен в размышления, в одной руке виски, в другой телефон. Мне любопытно, позвонит ли он Эбби, но сомневаюсь, что он все-таки сделает этот шаг.

Кэмдин с моим отцом, полностью сосредоточена на напряженной игре в покер, и похоже, что она может выиграть.

Когда Кейси возвращается к столу, играет еще одна песня Гретхен Уилсон. Она танцует всю дорогу ко мне, её глаза блестят, и она сексуальна, как гребаный грех. Хочу схватить ее, бросить на этот стол и показать, чего именно ей не хватало в жизни без деревенского парня.

Я развалился на стуле, моя нога выставлена вперед. Улыбаюсь Кейси, и она подмигивает мне в ответ.

— Господи, парень. Ты выглядишь сексуальней некуда.

Самодовольно улыбаюсь.

— Ты пьяна.

Она спотыкается, но вовремя хватается за стол.

— Это правда. Итак… эта твоя жена. Она неудачница, если тебе интересно мое мнение.

— Почему это?

— Бросить такого парня, как ты? Должно быть, она больная на всю голову.

— Или устала от такой жизни. — Я наклоняюсь, мои локти на столе. — Конечно, тебе весело здесь, потому что ты новенькая в городе. Ты не привыкла к драме или слухам. Все в курсе твоих дел.

Кейси берет свою сумочку, достает оттуда что-то похожее на гигиеническую помаду и намазывает ею губы.

— Ты имеешь в виду, как сейчас происходит с Морганом и Лилиан?

— Да, именно. Когда Тара ушла, меня обсуждали на каждом углу. Это дерьмо очень быстро надоедает.

— Так вот почему она ушла? Из-за слухов?

— Бл*дь, если бы я знал. Она… — Вздыхаю и думаю о Таре, о ком я обычно активно стараюсь не думать. — Ей была уготована большая жизнь, нежели та, которую мог предложить Амарилло.

— А как же ты?

— Я был временной неудачей.

Кейси моргает от удивления.

— Она сука.

— Ты знаешь ее? — поддразниваю я. — Ты же из Калифорнии?

Ее глаза распахнулись, и рот приоткрылся.

— Я… так не думаю.

Беру свое пиво.

— Я просто прикалываюсь над тобой. — Делаю глоток, желая, чтобы мы не говорили о Таре. И я точно не хочу думать о том, что мы поженились в этом баре, и она была единственной девушкой, с которой я когда-либо танцевал до сегодняшнего вечера.

— В любом случае, я не видел ее три года. И не скучаю по ней. Она может спокойно искать свой пути в жизни, пока у меня есть девочки, которые дарят мне улыбки, — говорю я ей, не сводя глаз с Кэмдин, которая в данный момент зарабатывает на свою учебу в колледже.

— Ты прямо как поэт.

— Я так не думаю.

— Ты слышал о ней что-то с тех пор, как она уехала? — спрашивает Кейси, пристально глядя на свой напиток.

— Однажды она позвонила, чтобы накричать на меня за то, что я отправил документы о разводе обратно.

Ее выражение лица совершенно безэмоционально, когда она спрашивает:

— Почему ты так поступил?

Я тяжело вздыхаю.

— Тара не дает мне то, что я хочу, и пока она этого не сделает, то останется юридически замужем за мной.

Лилиан подходит к столу, закатывает глаза и кивает Кейси.

— Дорогая, останешься сегодня у меня?

Бросаю взгляд на Кейси.

— На самом деле, нет. — Она улыбается мне. — Диван Бэррона слишком удобный, чтобы отказываться от него.

Как и моя кровать. Борюсь с желанием показать Лилин язык. Я ничего не говорю, но клянусь своей задницей, что Кейси думает о моей кровати. Посмотрите на нее. Щеки раскраснелись, она смотрит на меня таким взглядом, словно хочет оттрахать меня так, чтобы искры из глаз полетели. Я, может, и был вне игры какое-то время, но знаю этот взгляд.

— Дело ваше. — Лилиан смотрит на меня, выражение ее лица непроницаемо, но глаза затуманены. — Увидимся в понедельник.

Пинаю Лилиан по ноге.

— Пусть Морган отвезет тебя.

— Он уже достаточно наездился.

Прежде чем Лилиан успевает уйти, вырываю ключи из её руки.

— И я не хочу соскребать тебя потом с шоссе. — Бросаю ключи Моргану, и он их ловит.

Лилиан снова указывает пальцем на грудь Моргана. Бьюсь об заклад, у него уже есть там синяк.

— Держи свои руки при себе, ковбой.

Морган издает смешок, подталкивая ее вперед, но ничего не говорит.

Кейси вытягивает шею вперед.

— Я не знаю его жену, но он и Лилиан выглядят такими милыми вместе.

— И очень драматичными, — добавляю я, наблюдая, как они дерутся всю дорогу до выхода из бара, пока Лилиан пытается забрать свои ключи.

Каким-то образом мы заказываем новые шоты, и тема нашего разговора незаметно меняется. Играет еще одна песня Пэм Тиллис «Shake the Sugar Tree», и Кейси раскачивается в такт музыке, сидя на своем месте напротив меня.

— Я должна была знать, — начинает она, но не продолжает свою мысль.

Выгибаю бровь и ставлю пустую стопку на стол.

— О чем ты?

— Мудак, который трахнул мою мать. Я должна была знать, что он запудрит мне мозги. Миллиардеры. Они всегда лгут.

— Ах, да. Тот парень. Я уже забыл о нем. — Миллиардер? Охренеть. Откуда взялась эта девушка? Она не в моей лиге.

— Он сосунок. И не в хорошем смысле, если ты понимаешь, о чем я. — А затем она буквально тычет пальцем между своих ног, чтобы я четко понял, о чем она говорит. Ага. Завидую ее пальцу. — Он был дерьмовым любовником, так что я даже не понимаю, почему моя мама хотела его. Наверное, потому, что желала того, чего не имела, но на самом деле могла иметь что угодно. — В любом случае, — Кейси наклоняется ближе ко мне, и говорит тихим дрожащим голосом. С трудом успеваю за ходом её мысли, но я полностью зачарован каждым словом, которое слетает с ее губ: — Когда мы трахались, он имел наглость спросить меня, кончила ли я после того, как долбал меня словно отбойный молоток.

— Кончила ли я? — насмехается она. — Ха-ха. С*ка, конечно. Я пришла (прим. пер.: come — переводиться как «кончать» и «приходить» в зависимости от контекста). Не в тот гребаный дом.

Я думаю, что влюбился. Сглотнув, наклоняюсь и легко провожу костяшками своих пальцев по её рукам, когда выпиваю очередной шот.

— Знаешь, тут у деревенских парней есть преимущество. — Сглатываю из-за тяжести в груди.

— Какое?

Со вздохом кладу локти на стол. Жду, когда ее взгляд встретится с моим, и когда это происходит, говорю ей с нарочно протяжным техасским произношением:

— Мы можем говорить медленнее, но мы никогда не оставим девушку без оргазма.

Кейси ставит свой напиток так быстро, что тот выплескивается из стакана на стол. Она высовывает свой язык, смачивая нижнюю губу.

— Думаю, я хотела бы это проверить.

Заразительный смех, чертовски обезбашенный характер, голубые глаза… Я посчитаю этот пример за вас. Все это равняется горячему траху.

Скажу вам еще кое-что. Эта девушка, что сейчас сидит напротив меня, как стопка элитного виски. Классно упакована. Эффектная. Но никогда нельзя недооценивать её, потому что она выбьет почву из-под ног так же быстро.

Как вам это гребанное стихотворение?

В очередной раз я думаю о своих жизненных решениях и сожалею о них.

БЭРРОН

Дети уснули?

Проверил, спят.

Пьяная девушка готова для меня?

Хм. Как это проверить? Я не знаю, насколько Кейси пьяна. Думаю, она довольно хорошо напилась, потому что споткнулась, входя в дом, и не может перестать хихикать.

Кейси стоит передо мной и ждет моих действий. Сделай что-нибудь. Все, что угодно.

Наклоняюсь к ней, опуская свою голову, и мы оказываемся так близко, что я чувствую ее дыхание на своих губах.

— Привет. — Мои ладони вспотели, желудок делает всякие странные вещи, и я понимаю, что слишком нервничаю. Это ужасно.

Губы Кейси растягиваются в улыбке.

— Спасибо за сегодняшний вечер, — тихо говорит она. — Я не могу вспомнить, когда в последний раз мне было так весело.

Я теряюсь в омуте ясных голубых глаз, приближаясь к ней.

— В любое время, мээм.

Кейси хватает меня руками за рубашку и притягивает к себе.

— Перестань меня так называть.

Я не жду, когда она скажет что-то еще. Желание попробовать ее слишком велико. Сокращаю расстояние между нашими губами и целую ее. Сначала делаю это медленно, исследую нерешительно. Прошло уже много времени с тех пор, как я целовал кого-то таким образом. Кладу руку ей на поясницу и притягиваю ее еще ближе, мне необходимо чувствовать Кейси всеми возможными способами. Но я не могу подобраться достаточно близко, попробовать ее достаточно глубоко.

Я прислоняю Кейси к холодильнику, мне нужно на что-то опереться. Она не жалуется по этому поводу. Кейси выгибает спину, приподнимается на цыпочках и обнимает меня за шею. Провожу языком по ее губам и жду действий с её стороны. Это не грязно и даже не страстно. Это… медленно. Податливо. Возбуждающе.

Кейси задыхается, и я скольжу языком в ее горячий и жаждущий рот, потому что это слишком приятно, и я не могу себя сдержать. Честно говоря, я тоже задыхаюсь. Я практически чувствую, как ее соски прижимаются сквозь ткань к моей груди. И в тот момент мне становится интересно, есть ли у нее пирсинг сосков. Это было бы в её стиле. Это ужасно трудно. И теперь хочу проверить это. А что, если у нее не один пирсинг?

Как только собираюсь полапать Кейси и узнать ответ на свой вопрос, слышу шаги и…

— Папочка? Я хочу пить.

— Да. — Быстро прерываю поцелуй, отхожу от Кейси, задыхаясь, и сразу замечаю Кэмдин у своих ног.

Дочка держит бутылку для воды, ее маска для сна с рисунком принцессы закрывает только один глаз.

— Пожалуйста?

Я борюсь с улыбкой и гневом, ведь Кэмдин так мило выглядит в ночной рубашке Эльзы, но все же она прервала нас с Кейси. Пока наливаю воду в бутылку, Кэмдин с интересом смотрит на Кейси, и я украдкой бросаю взгляд в ее сторону. Её губы распухли, щеки покраснели… Я хорошо над ней поработал. Кейси неловко машет рукой Кэмдин.

— Привет.

Кэмдин склоняет голову набок.

— Привет.

Через плечо сердито смотрю на своего ребенка. Я хочу пить. Вы знаете, что означает этот код? А вы подумайте. Это их способ обломать ваш секс. Поэтому всегда надевайте презерватив. Мы уже обсуждали это раньше.

— Вот. — Сую бутылку с водой в руку Кэмдин. — Иди спать.

Она морщит нос, словно кролик.

— Укутай меня в одеялко, — требует дочка таким тоном, будто я виноват, что сам не предложил ей сделать это.

Поднимаю свой взгляд на Кейси.

— Я скоро вернусь.

Кейси делает глубокий вдох, ее ресницы трепещут, но на лице легкая улыбка.

— Не спеши.

Не спеши? Она бы так не говорила, если бы знала, что я собираюсь с ней сделать.

Беру Кэмдин на руки.

— Три часа ночи. Ты должна быть в постели.

— Не могу, — ноет она и кладет голову мне на плечо, зевая. — Я беспокоюсь о Лулу.

— Лулу — лошадь с шерстью, которая живет в отапливаемом сарае. — Споткнувшись об обувь и игрушки, которые девочки оставили на полу, кладу Кэмдин на верхний ярус кровати и упираюсь подбородком в перила. — С Лулу все хорошо.

Кэмдин поднимает голову с подушки и смотрит на меня своими темными глазами, полными сомнений.

— Но на улице так холодно.

— Повторяю, Лулу в отапливаемом сарае. — Я стону, мое давление подскакивает. — Засыпай.

Кэмдин сидит и широко мне улыбается. В этот момент она так похожа на Тару, что мое сердце сжимается. Она пьет воду маленькими глотками, а затем спрашивает:

— Тебе нравится Кейси?

Я фыркаю. Нет, я хочу трахнуть ее. Есть разница. Но потом думаю, а есть ли она? Потому что часть меня расстроится, когда я починю ее машину. Если починю ее машину. Я еще не решил, сколько времени мне нужно. Возможно, я мог бы растянуть ремонт подольше. Потому что, на самом деле, Кейси мне нравится. Делаю шаг назад.

— Засыпай.

Кэмдин с ворчанием плюхается обратно на кровать.

— Отлично.

Наклоняясь, беру ноги Сев и кладу их обратно в кровать. Она даже не шевелится.

Закрываю дверь спальни девочек и возвращаюсь на кухню, где вижу, как Кейси стоит у раковины со стаканом воды в руке и пристально разглядывает кота, который лежит на кухонном столе рядом с ней.

— Надеюсь, все в порядке. Я налила себе воды. — Она указывает на кота. — Я не знала, что у вас есть кот.

— Мы не знали. — Кот смотрит на меня, прижав свои уши, будто понимает, что я сказал. В его взгляде реально читается вопрос «что за херня?».

— Боже мой. — Кейси бросает на меня испуганный взгляд и отступает от животного. — Как он сюда попал?

Я смеюсь над ее ошарашенным выражением лица.

— Я просто прикалываюсь. Это Вейдер, кот Сев.

Она держит руку на груди.

— Дурачок.

Я стою по другую сторону кухонного островка, который нас разделяет. Кейси улыбается, а затем начинает смеяться.

— Кэмдин нас видела?

Пожимаю плечами и пытаюсь придать своему голосу немного больше южного акцента.

— Наверное, я не знаю. Она спросила меня, нравишься ли ты мне.

Судя по снова вспыхнувшему румянцу на ее щеках, я бы сказал, что она все еще думает о поцелуе.

— Мне будто снова пять лет.

Разглядываю ее грудь, а затем опускаю глаза к тем местам, где хотел бы видеть свой чертов член в данный момент.

— Мои мысли определенно отличаются от мыслей пятилетнего ребенка.

В ее глазах можно заметить нерешительность, но она улыбается. Ее пристальный взгляд скользит по моему лицу, вниз к груди, а потом еще ниже.

— Как и мои.

Кейси обходит кухонный стол и направляется ко мне. Я понятия не имею, что буду делать дальше, но чувствую, что мое сердце бешенно стучит в груди от предвкушения. Я хочу взять ее за руку и повести в свою комнату, положить на кровать и накрыть своим телом.

— Папочка!

Голос моей младшей дочери раздается по всему дому, но на этот раз это истерический плач, который говорит мне, что я не смогу решить проблему Сев быстро. Это плач, который означает что-то типа «мне приснился кошмар, так что твоя задница будет снова спать в детской кроватке».

Твою мать!

Тяжело вздохнув, делаю шаг назад, и с моих губ слетает страдальческий стон. Бросаю взгляд через плечо на коридор, а затем снова смотрю на Кейси.

— Мне жаль. Я бы хотел сказать, что такое впервые, но это так.

Кейси кладет руку мне на грудь. Она пахнет так чертовски хорошо, что мне хочется облизать каждый ее дюйм, и я ни капельки не преувеличиваю. Я бы с удовольствием это сделал.

— Все в порядке. — Ее голос становится тише. — Может быть, это и не должно было случиться сегодня ночью.

Ненавижу свою жизнь прямо сейчас. Мельком смотрю на кота, который все еще лежит на кухонном столе. Держу пари, если бы он мог говорить, то назвал бы меня киской прямо сейчас.

— Наверное. Но ответь мне на один вопрос, — шепчу я ей на ухо.

— Хорошо….

Провожу носом по ее челюсти и вдыхаю её запах, чтобы помучить себя. Она пахнет медом и лавандой.

— Какого цвета твои трусики?

— Я их не ношу, — говорит Кейси дрожащим от желания голосом.

Прижимаюсь лбом к ее ключице.

— Бл*дь…

С ее губ слетает смешок.

— Я просто шучу. — Она кладет руки мне на плечи и целует меня в шею. Я чувствую этот поцелуй от моего барахла до основания черепа. — Трусики черного цвета.

— Скоро. — Быстро вздыхаю и делаю шаг назад, тяжело сглатывая. — Я увижу, как они будут смотреться вокруг твоих лодыжек.

На этот раз с ее губ срывается вздох.

— Думаю, мне это понравится.

Сев кричит на максимальной громкости и уже разбудила Кэмдин, которая, я уверен, так и не ложилась спать. Захожу в их комнату и вижу картину, как Сев плачет в подушку, а Кэмдин гладит ее по спине.

— С малышами всегда много работы.

Провожу рукой по волосам и делаю вдох, когда включаю свет.

— Что случилось?

— Сев вырвало, — говорит мне Кэмдин без капли сострадания. — Воняет.

Бл*дь. Становлюсь на колени рядом с девочками и вижу, что Сев на самом деле заблевала себя и кровать.

— Малышка. Это просто рвота. Не плачь.

Но мои слова её не успокаивают. Сев начинает кричать еще громче, ее крошечное тело дрожит. Несмотря на то, что младшая дочка вся в рвоте, она тянется ко мне, пока Кэмдин затыкает свой нос. И теперь я весь в блевотине. Зубы Сев драматично стучат, и она рыдает, держась за мою шею.

В итоге мне приходится купать Сев в ванной и лежать с ней больше часа. Уже почти четыре утра, когда мы с Сев одеваемся в свежую одежду, и я, наконец-то, укладываю её обратно в кроватку с чистым постельным бельем. Мне нужно вставать через два часа, чтобы помочь Моргану, и хотя я должен быстро идти в постель, не могу не проверить Кейси перед сном.

Она развалилась на моем диване, как будто плюхнулась туда и потеряла сознание. Что, если я разбужу ее и потяну в свою комнату? Она не будет возражать, правда?

К несчастью для меня, я обожаю спящих девушек. Есть что-то бесспорно прекрасное в их умиротворенных лицах. Я не могу нарушить сон Кейси. Но я еще раз украдкой смотрю на ее безупречное лицо без макияжа, обрамленное золотисто-каштановыми волосами. Огонь, который я зажег, когда мы пришли домой, начинает угасать, но он бросает мягкий свет на ее лицо. Хотел бы я, чтобы Кейси сейчас открыла глаза, и я смог увидеть её ярко-голубые омуты.

Вздохнув, иду в свою комнату и закрываю дверь. Я думаю о том, чтобы поставить комод прямо перед дверью и таким образом удерживать себя в комнате, но не делаю этого, и у меня еще одна бессонная ночь без траха.

Я в любой день выберу загрубелые руки и куртку Carhartt

КЕЙСИ

О чем, черт возьми, я думала прошлой ночью? Я не должна была целовать Бэррона.

Девочка, тебе не стоило совершать целую цепочку действий. Давай пройдемся по всем моментам, которыми ты сама себя трахнула, к сожалению, не таким способом, каким мне бы хотелось.

Во-первых, разбила свою машину о стену его мастерской. Глупый ход, но тут не совсем моя вина.

Во-вторых, приняла предложение Бэррона остаться в его доме. Надо было, чтобы он отвез меня в отель.

В-третьих, сразу же полюбила его детей. Я обожаю этих маленьких южных девочек.

И, в-четвертых, ты, распутная шлюха, ты блин не должна была его целовать.

Но… оно того стоило. Я даже не могу точно описать притягательную харизму этого парня.

Рядом с ним я чувствую себя совершенно комфортно, и, на удивление, его присутствие вызывает у меня благоговейный трепет. Как будто это привилегия — знать такого трудолюбивого человека, как Бэррон Грейди. Я понимаю, что говорю глупости, но этот деревенский парень — самоуверенный в хорошем смысле слова, скрытный в тех моментах, которые касаются его прошлого, и такой сексуальный, широкоплечий, с темной щетиной на челюсти, и мне не терпится узнать его получше.

Раннее утреннее солнце светит сквозь огромные окна с видом на заснеженные поля за домом Бэррона. Я бы хотела никогда не покидать его диван. Ложь. Я лучше буду лежать в его постели. Еще рано, и я знаю, что почти не спала, но понимаю, что Бэррон уже на кухне, так как слышу его тяжелые шаги и слово «бл*дь», которое часто слетает с его губ, когда он обо что-то ударяется. Выглядываю из-за дивана и наблюдаю, как он двигается по кухне с термосом в руке и кусочком тоста в зубах, а затем берет ключи с кухонного стола.

Блин, хотела бы я быть тем кусочком тоста. Я мягкая и влажная. Эй. Перестань, Кейси.

Наблюдая за его утренней рутиной, понимаю, что Бэррон сам еще ребенок. Не то что бы я лучше, но он справился, ему двадцать четыре года, и он воспитывает двоих детей один. Не идеальная ситуация для каждого из них, но у них вместе все получается.

Леди, если вы ищете мистера Правильного, не ходите в бары. Обратите свое внимание на техасских деревенских парней, которые усердно работают ради своих целей вместо того, чтобы посещать вечеринки. Найдите тех, кто в одиночку воспитывает двоих детей и при этом воплощает свои мечты в реальность.

Ответственность Бэррона за жизни, которые он создал, делает его еще более сексуальным, если вам интересно мое мнение, а Тара выглядят как кусок дерьма, коим она и является. Черт. Тара. Вспоминаю о ней, о том, что я все еще здесь, и мое сердце сжимается. Как я скажу Бэррону, что работала на Тару? Все будет выглядеть так, будто я это спланировала, не так ли?

Пока молча спорю сама с собой, Бэррон замечает, что я уставилась на него.

— Привет, — говорит он. Этот хриплый, низкий голос вызывает мурашки по моей спине и покалывание в клиторе. Проклятье. Официант, я возьму ковбоя, пожалуйста.

Машу рукой, так как не знаю, что еще мне делать, и оборачиваю одеяло вокруг своих плеч. Встаю и направляюсь к нему босиком, на мне только чертова рубашка с прошлой ночи. Я без штанов.

До меня быстро доходит, что Бэррон впервые видит мои голые ноги, и, судя по его голодному взгляду, он не разочарован.

Я беззастенчиво улыбаюсь.

— Видишь? Трусики черные. — Затем я виляю бедрами и плотнее закутываюсь в одеяло. — И я все еще думаю о том поцелуе.

— Не только ты. — Бэррон хмурится, термос в его руке ударяется о бетонную столешницу. — Сегодня я буду думать только о том, какого цвета твой лифчик.

Я смеюсь и сажусь напротив него.

— Я их не ношу.

Бэррон медленно моргает, вероятно, ожидая, что я скажу «просто шучу», но я молчу.

Прочистив горло, он тяжело вдыхает, а затем медленно выдыхает.

— Хотел бы я это увидеть, но, к сожалению, сегодня утром должен помогать Моргану. Я работаю на ранчо по субботам.

— Хорошо. Хочешь, я присмотрю за девочками вместо тебя? Это меньшее, что я могу для тебя сделать за то, что ты позволил мне остаться здесь. О, и как себя чувствует Сев?

— Все еще спит, но она больше не вставала, так что предполагаю, что она чувствует себя лучше.

— Бедняжка.

— Я должен разбудить их. Обычно они проводят этот день с Ларой Линн. Как раз собирался отвезти их туда.

— Кто это?

Бэррон меняет позу и застегивает куртку марки Carhartt, которую я носила в последнее время. Надеюсь, что куртка пахнет мной, и я вторгаюсь в его мысли, как это делает он.

— Моя мачеха.

— Ох, хорошо.

— Но если ты хочешь …

Его слова вызывают у меня радостное волнение, и я не могу сдержать улыбку.

— На самом деле я очень хочу провести с девочками немного времени. Они такие очаровательные, — выпаливаю я, думая о притягательной личности Сев и завораживающих темных глазах Кэмдин, которые достались ей от отца.

Бэррон широко улыбается, как будто мое желание веселит его или он просто смеется надо мной.

— Ага. Приходи поговорить ко мне сегодня вечером после того, как проведешь с ними целый день.

Я выгибаю бровь.

— Думаешь, я не справлюсь с ними? — Бл*дь, если я могу справиться с моделями, то справлюсь и с детьми.

— Я не уверен. Они могут быть занозой в заднице. — Наблюдаю за выражением его лица, ожидая увидеть признаки беспокойства, ведь относительно незнакомый человек остается наедине с его детьми. Но ничего такого не замечаю. Очевидно, что причиной тому является жизнь в маленьком городке.

— Ты когда-нибудь присматривала за детьми?

— Нет, но я была личным помощником до того, как стала бездомной и безработной. Уверена, что смогу справиться с трехлетним и пятилетним ребенком один день.

Бэррон бросает на меня подозрительный взгляд.

— Может, заключим пари?

— Я заинтригована. И что же у тебя на уме?

— То, что у меня на уме не… — Он облизывает губы. — Я не оставлю это на волю случая. Это произойдет.

Я прикусываю губу.

— Ох, действительно?

Бэррон наблюдает за мной, а затем его внимание переключается на окно, когда разносится звук приближающегося автомобиля.

— Как тебе мой следующий план? Если у тебя не будет проблем с девочками, я угощу тебя ужином.

— А если проблемы будут?

— Я все равно приглашу тебя на ужин.

— Бэррон, это не пари.

— Я знаю. Повеселись.

— А как тебе мой план? Если у меня не будет никаких проблем с девочками, я позволю пригласить меня на ужин и покажу тебе, как выглядят мои трусики на полу в твоей спальне?

Бэррон снова вздыхает, его голова наклонена, а челюсть отвисла.

— Ты понимаешь, что меня не будет весь день, и я снова буду думать о твоих чертовых трусиках.

— Ага.

— Мило. — Он закрывает глаза, качая головой с легкой улыбкой на лице, и выходит за дверь. Я хочу сохранить эту улыбку в памяти навсегда. Хочу снимок этой улыбки. Чтобы можно было вернуть это воспоминание, когда он узнает правду.

Я знаю, что живу во лжи.

Останавливает ли это меня?

Не-а.

Что, если это судьба? Что, если я врезалась в мастерскую Бэрона по какой-то причине? Я не знала, где он живет. Разве это так плохо, что я сплю на диване мужа Тары?

Да. Наверное.

Но, черт возьми, если Золушке подошла стеклянная туфелька, почему я не могу вписаться в их жизнь?

Взяв в руки свой дневник, смотрю на замерзший пруд и бесплодную морозную землю за домом Бэррона. Подношу ручку к разорванным краям бумаги и пишу то, что чувствую последние пару дней.

Я не ищу любви.

Меня воспитали на худших примерах

порочной любови

Но правда ли это? Бэррон… он очарователен, и лишь одна его улыбка заставляет меня думать, что это может быть навсегда.

И, обалдеть, он только что оставил меня наедине со своими детьми.

О чем, черт возьми, он думал?

Но, по крайней мере, там красивый вид

БЭРРОН

— Итак, кто выиграл пари?

— Девочки еще живы. Так что, думаю, я выиграла, — говорит Кейси с определенной дерзкой интонацией, которую я считаю невероятно сексуальной. Возможно, это из-за того, что Кейси сейчас полуголая и одета в мою футболку, или причина в том, что она поддерживает эту сумасшедшую, но безумно горячую идею.

— Или ничья.

Кейси делает шаг вперед.

— Каков будет твой финальный вердикт?

Делаю вдох и перевожу взгляд на девочек, а затем снова на Кейси, хватаю её за мою футболку, ведь она сейчас на ней, и тяну ее поближе к себе.

— Вся твоя одежда будет позже в моей спальни на полу, — шепчу я, мечтая трахнуть Кейси на кухонном столе. На самом деле, буду рад сделать это где угодно. В этом вопросе я не придирчив.

В ее глазах пылает огонь и желание, но есть также что-то другое. Она сомневается по причинам, которыми не делится со мной.

— Если мы собираемся вскоре раздеться, ты не возражаешь, если я приму душ?

Только если смогу смотреть. Но я этого не говорю.

— Нет.

— Нет, ты не против, или нет, я не могу принять душ?

Киваю и достаю из холодильника пиво.

— Я не против.

— Прекрасно.

— Можешь воспользоваться моей ванной. — Указываю на свою комнату в конце коридора. — Полотенца лежат под раковиной.

Кейси замолкает, упираясь руками на кухонный стол, который разделяет нас, как и прошлой ночью. Я так сильно хочу поцеловать ее снова, но не могу. Дети в комнате. Кейси улыбается.

— Спасибо. — Она делает шаг назад и поворачивается, чтобы уйти в ванную, но затем останавливается и щелкает пальцами. — Ой, я забыла про свою одежду.

— Я сам положу её в сушилку. А пока оставайся в моей футболке. Она хорошо выглядит на тебе.

Кейси держит одну руку на бедре.

— Мне нужны штаны.

Подношу пиво к губам, самодовольно улыбаясь.

— Правда?

— Да, — шепчет она.

— У меня есть пара спортивных штанов в комоде. Я положу их для тебя на кровать.

— Мне нравятся спортивные штаны. Я могла бы оставить их себе, — дразнит она, уходя. Моя футболка так классно смотрится на Кейси, а её походка такая сексуальная, что мне п*здец. Полный п*здец.

Вздыхая, жду, когда Кейси зайдет в мою комнату, а затем проверяю её вещи. Явно видно, что Кэмдин помогала Кейси, потому что в стиральной машинке слишком много пены. Снова запускаю цикл полоскания и возвращаюсь на кухню, где Сев пялится на меня с надутыми щеками.

— Что у тебя во рту?

— НиЦего, — бубнит она с набитым ртом.

— Выплюнь это.

Сев качает головой, будто там ничего нет.

— Если у тебя внезапно не выросла опухоль во рту, у тебя там что-то есть. А теперь выплевывай.

— Нет.

— Я считаю до трех, и если ты не выплюнешь, я выкину Вейдера на улицу.

Глаза Сева расширяются от удивления, как будто она не может поверить, что я способен на такое. Но вы знаете, что? Она выплевывает все мне в руку.

— Зачем ты засунула в рот свисток и гигиеническую помаду?

Сев пожимает плечами.

— Я не знаю.

— Не пихай себе в рот всякое дерьмо. Последнее, что мне сейчас нужно, это ехать в отделение неотложной помощи с ребенком, который задыхается от свистка. Ты будешь свистеть задницей.

В ответ Сев снова лишь пожимает плечами.

— Уже пора купить елку?

— Скоро. Я пойду проверю Кейси. — Вы можете понять по моему внезапному рвению, что я слишком взволнован? Да ладно. Вы знали, что я собирался посмотреть, как там Кейси. Это просто знак вежливости, верно?

Захожу в свою комнату и закрываю дверь, прекрасно понимая, что мои дети вляпаются в какое-то дерьмо, чего они делать не должны, как только я закрою за собой дверь. Но некоторые вещи стоят риска. Обнаженная и мокрая Кейси — одна из них. В моей комнате клубится пар, и дверь в ванную немного приоткрыта. С трудом сглатываю, мое сердце начинает биться быстрее. О чем, черт возьми, я думаю, но почему же тогда она оставила дверь приоткрытой? Я не виноват, если увижу, что там происходит.

Имею в виду, это же моя ванная.

Я сказал Кейси, что она может ею воспользоваться, но, тем не менее, вы понимаете ход моих мыслей? Или я отвратителен?

Вы правы. Я не должен подглядывать.

Но, черт возьми, это так заманчиво.

Будь джентльменом. Будь гребаным джентльменом!

Кладу спортивные штаны на кровать и выхожу из комнаты. Видимо, я решил быть джентльменом, потому что очень разочарован в себе из-за того, что так и не заглянул украдкой в ванную.

Но, эй, еще не вечер, верно?

Останавливаюсь возле двери и стою. Один быстрый взгляд не навредит.

Крадусь назад в комнату, закрываю за собой дверь, а затем запираю её на замок и пробегаю рукой по волосам. Пока борюсь с собой и выдумываю причину, которая позволит мне пойти в ванную и спросить, не нужно ли ей что-нибудь, слышу, как Кейси выключает душ.

Дерьмо. Я думаю еще несколько секунд, а затем оборачиваюсь и вижу, что Кейси стоит в дверном проеме, белое полотенце обернуто вокруг ее стройного тела. Ее глаза расширились от удивления, будто она не ожидала увидеть меня в комнате.

Я указываю на кровать.

— Спортивные штаны. — Будто это объясняет мое появление здесь.

На самом деле все не так, но, похоже, Кейси это не беспокоит, потому что, представляете, она роняет чертово полотенце.

— Как мы и договаривались, моя одежда на полу в твоей спальне.

— Формально, на полу полотенце, но я не буду придираться к деталям пари. — Блуждаю глазами по ее длинному стройному телу, и у меня перехватывает дыхание. Я не был готов увидеть ее полностью обнаженной. Я надеялся на это, но не готовился, и уж точно не собираюсь упускать такую возможность. Преодолеваю расстояние, которое разделяло нас, и толкаю Кейси обратно в ванную, к умывальнику.

Хихиканье срывается с ее губ в ту же секунду, когда мои губы приближаются к ее.

— А ты нетерпеливый?

— Ты даже не представляешь насколько, — выдыхаю ей в рот. Поднимаю Кейси и сажу ее на шкафчик, а затем двигаю ее попку к самому краю, чтобы она могла очень хорошо видеть, какие части меня нетерпеливы.

Кейси кладет свои руки мне на плечи, а затем хватается за мою фланелевую рубашку и обвивает ногами мою талию. Я наклоняю голову и накрываю ее рот своим, сосу, кусаю чертовски отчаянно. Я думал об этом с той ночи, когда мы впервые встретились.

Она трется о мой член, извивается всем телом, нуждаясь в нашем телесном контакте так же, как и я. Ее жар обжигает меня, и мой член подпрыгивает от её прикосновений.

В следующее мгновение мы взрываемся и безумно целуемся, тремся, извиваемся, тяжело дыша. Шире расставляю ноги Кейси, мой язык скользит в её рот, царапаю её зубами, смутно осознавая тот факт, что мои дети находятся в соседней комнате без присмотра, а я страстно желаю девушку, которую даже не знаю.

Кейси прерывает поцелуй и запрокидывает голову, предоставляя мне доступ к своей шее.

— Боже, а ты хорошо целуешься.

С моих губ слетает ворчание, и это мое единственное признание ее оценки моих способностей. Я даже еще не исследовал остальную часть ее обнаженного тела, но все, о чем я могу думать, это то, что хочу поскорей проникнуть внутрь ее теплой, влажной киски.

— Моя кровать? — Держу руки на заднице Кейси, прижимая ее к себе.

Кейси стонет мне в рот, и я поднимаю ее, направляясь в свою комнату. Врезаюсь в дверь, в стену, а потом слышу.

— Папочка? — Голоса девочек становятся громче, когда они подходят к двери моей спальни. — Папочка? Ты там?

Я останавливаюсь, опускаю Кейси на пол. Голую. Жаждущую. Она встречается со мной взглядом, её глаза широко раскрыты, осознавая происходящую ситуацию.

— Дерьмо.

— Папочка? — В дверь стучат, ручка дергается. Я могу сказать по голосу, что это Кэмдин. — Ты говорил, что мы будем покупать елку? Я хочу поехать сейчас.

— Стой там, — кричу я, держа свою руку на теле Кейси. Она улыбается, и я целую ее еще раз.

Я вздыхаю, Кейси смеется, и ее мягкий смех очаровывает меня. Делаю шаг назад, лезу в джинсы и поправляю свой член. Щеки Кейси горят. Даю ей полотенце и целую в лоб.

— Клянусь богом, пытаться трахнуть тебя — это еще то испытание.

Она ловит мой взгляд.

— Да, не то слово.

— Ну, давайте уже! — кричит Кэмдин. — Поехали за елкой!

— Я бы хотел сказать, что они потеряют интерес… — поднимаю спортивные штаны со своей кровати и протягиваю их Кейси, — …но этого не случится. — Пытаясь выровнять дыхание, наблюдаю, как Кейси надевает мои спортивные штаны и футболку, которая была на ней до душа.

Ну что плохого в том, если дети подождут? Сколько времени мне потребуется, две минуты?

— Папочка! — кричат девочки, пиная мою дверь. Нетерпеливые маленькие засранки.

Кейси улыбается, будто все понимает.

— Можно я поеду с вами?

Я киваю.

— Они, наверное, убьют меня, если я оставлю тебя здесь, не так ли?

После моих слов Кейси расплывается в улыбке.

— Они такие милые.

— Ты уже говорила это, — бормочу я, разочарованный тем, что все получилось не так, как я надеялся.

Мы все сумасшедшие.

(Прим. пер. Fedex — американская компания, предоставляющая почтовые, курьерские и другие услуги логистики)

Первый раз запчасти приехали вовремя

Побывав однажды в Техасе, вы никогда не вернетесь назад.

КЕЙСИ

— Тебе не нужно было снимать номер в отеле, — отвечает Бэррон, когда мы возвращаемся к нему домой. Он говорит, что сначала хочет завезти девочек домой, и я соглашаюсь, потому что, нравится мне это или нет, но я не хочу уезжать, и чем больше времени провожу с ним, тем ненасытней становлюсь. — Я не против, чтобы ты осталась с нами.

О Боже. Что мне сказать? Я действительно не хочу покидать их, но так боюсь, что если останусь, то это создаст им проблемы.

— Потому что. — Чувствую ложь на кончике языка и знаю, что должна признаться Бэррону, откуда его знаю, но я не могу, поэтому выкладываю ту отмазку, которая появилась в моей голове. — У тебя своя жизнь, Бэррон. Я просто незнакомая девушка, которая врезалась в твою мастерскую. — Не могу смотреть ему в глаза. Я едва могу дышать. Что, черт возьми, за чувство сжимает мое горло? И такое ощущение, будто я понюхала острый соус.

— Ты не просто девушка, которая врезалась в мою мастерскую, — уверяет он меня, как будто я сказала глупость.

Ты прав. Я не такая. Я девушка, которая раньше работала на твою жену.

— В любом случае, думаю, мне пора. Приближается Рождество, и я уверена, что ты хочешь провести его с девочками.

Испустив быстрый, побежденный вздох, он кивает.

— Верно. Ну, я тебя подвезу. Кэмдин? — кричит Бэррон, ища ключи на кухонном столе. — Где мои ключи?

— В ванной.

Тяжело вздыхая, он идет по коридору.

— Почему они там?

Кэмдин отрывается от фильма, который смотрит с Сев.

— Я не знаю. Спроси их.

— Вот же всезнайка, — бормочет Бэррон, явно раздраженный.

Слышу, как за моей спиной открывается дверь. Входит Морган, держа в руках коробку с пиццей.

— Где мои девочки?

— Дядя Морган! — кричат они, бросаясь к нему. Девочки цепляются за его ноги, улыбаясь. — Пицца!

Бэррон хлопает брата по плечу.

— Удачи. По дороге сюда они съели мороженое.

— Мудак, — бормочет Морган мимоходом. Затем садиться с девочками на диван и переводит свой взгляд на телевизор. — Что смотрим?

— «Фокус покус». — Кэмдин берет из коробки кусочек пиццы. — Сев выбирала.

— Ну, так не пойдет. — Он берет пульт. — Давайте поищем что-нибудь еще.

И, к моему удивлению, они разрешают ему переключить канал.

Я смеюсь и тянусь к своей сумке, не в силах поднять свой взгляд на девочек. Я действительно прощаюсь с ними? Нет, я вернусь. Просто не могу оставаться здесь…верно?

Боже, о чем, черт возьми, я думаю?

Бэррон кивает на дверь, смотрит куда угодно, только не на меня.

— Готова?

Мое горло болит, ощущаю стеснение в груди. Замечаю, что Морган наблюдает за нами, но ничего не говорит, так как девочки ползают по нему. Я хочу попрощаться с ними, потому что, возможно, это последний раз, когда их вижу, но не могу заставить себя пойти туда. Я слишком боюсь. Отступаю к двери, пытаясь медленно стереть свое присутствие в их жизни.

Не говоря ни слова, мы уходим. Уже едем около пяти минут, теплый воздух с обогревателя дует мне в лицо, и у меня такое чувство, что в любую секунду могу расплакаться. О чем, черт возьми, я думала? Что я натворила? Жила с ним. Ушла. Врала. Не хочу оставлять его. Или их. Я познакомилась с ними четыре гребаных дня назад. Что это за бред? Отлично, снова такое чувство, будто я понюхала острый соус.

Также не могу выдержать гнев, который исходит от Бэррона. Он раздражен из-за меня, и это очевидно, ведь он не смотрит на меня, когда я пытаюсь завести с ним разговор.

— Бэррон, — говорю я, плавно переходя к извинениям, не уверена, скажу ли ему правду. Даже не знаю, чем все это обернется.

Прежде чем успеваю сказать что-то еще, он крутит руль вправо и сворачивает на другую неосвещенную дорогу. Я понятия не имею, где мы находимся, но это точно не похоже на город или гостиницу. Выключив двигатель, Бэррон поворачивается ко мне, и я чувствую, как его теплые руки касаются моих щек и скользят к затылку.

— Что ты делаешь? — спрашивает он слабым, но искренним голосом. — Я никогда не говорил, что тебе нужно снять номер. И я не хочу, чтобы ты уезжала. — Его брови нахмурены, беспокойное лицо освещено фарами большой фуры, проезжающей вдалеке по магистрали. А затем Бэррон мягко шепчет: — Пожалуйста.

Как только эти слова слетают с его губ, я теряю всю свою силу воли, и дыхание вырывается из моих легких. Закрывая глаза, вздыхаю.

— Я не хочу уезжать, — бормочу в тишине, его грузовик сотрясается от силы порывистого ветра и обрушенного на него потока снега. А потом его губы касаются моих, сперва нежно. Они теплые, но не такие горячие, как его язык, который вскоре врывается в мой рот, лаская мой язык. В темноте, в которой мы оказались наедине, так отчаянно нуждаясь в новых ощущениях, которые мы испытываем, легко поверить, что наша история не обречена. И что судьба каким-то образом имела к этому отношение.

Бэррон тянется ко мне и обнимает меня за талию, в то же время двигаясь к центру нераздельного сиденья, подальше от руля.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — снова говорит он, в тот момент, когда я оседлываю его. Он пробегает руками по моим бокам вниз к бедрам, глядя на меня пристальным взглядом.

Я улыбаюсь.

— Я тоже не хочу.

— Тогда не надо. — Бэррон наклоняет под углом мои бедра, одновременно поднимая свои, и я замечаю, что между нами. Его очень большая эрекция. Крепче сжимаю его плечи, невольный стон срывается с моих губ.

Трусь киской о его твердую длину, не в силах сдержаться, и стону ему в ухо. Черт, мне стыдно за себя. Бэррон сжимает меня сильнее, помогая двигаться вперед-назад.

Джинсы плотно обтягивают мою кожу, клитор трется о его выпуклость, все мое тело дрожит и дыхание сбивается.

— У тебя есть презерватив? — говорю ему на ухо, задыхаясь.

— Я эээ… — он тяжело дышит, а затем опускает голову мне на плечо. — Бл*дь. Нет. Не знаю.

Я не перестаю трахать его через одежду, как нуждающаяся сучка.

— Я принимаю противозачаточные.

Бэррон колеблется по вполне понятным причинам. Его челюсть сжимается, глаза дикие. Он не двигается.

— Кейси…

Конечно. С какой радости я вообще решила, что это подходящий вариант в его нынешней ситуации.

— Верно. Это было глупо с моей стороны. Думаешь, поблизости есть заправка? — спрашиваю я, думая, что мы все еще можем заняться сексом, если найдем заправку.

Бэррон качает головой, лаская ладонями мою грудь, и снова приподнимает бедра, когда я перестаю двигаться.

— Все уже закрыты.

Меня сразу пронизывает разочарование. Мы пялимся друг на друга, все еще покачивая бедрами, не в силах остановиться.

— Х*р с ним, — стонет Бэррон, отчаянно стягивая куртку с моих плеч. — Я вытащу. — Не дожидаясь, пока я сниму куртку, он также пытается снять с меня рубашку. Догоняю им заданный темп, скидывая куртку, а затем рубашку. Бюстгальтер следующий, и когда я голая по пояс, он наклоняется вперед, стягивая свою куртку, и разглядывает пирсинг на моих сосках. — Охренеть, это чертовски горячо.

Я улыбаюсь.

— Это не единственный мой пирсинг. Я была бунтаркой в подростковом возрасте.

Ему требуется лишь секунда, чтобы лизнуть мою правую грудь и втянуть кольцо в соске в свой рот. Я снова стону, когда Бэррон дергает его, мой желудок сжимается, и острый взрыв удовольствия стреляет прямо в мой сгорающий от желания клитор. От пальцев ног до корней волос потребность пульсирует внутри меня. Мое сердце колотится о ребра, мои ладони касаются сиденья позади него, я качаюсь бедрами взад-вперед на его члене, который отчаянно хочу почувствовать внутри себя.

— Хочу увидеть их все, — требует Бэррон после того, как его рубашка летит на груду одежды рядом с нами, прижимая меня к себе и крепко целуя. — Я не мог перестать думать о тебе, — признается он, издавая утробный звук и снова приподнимая бедра.

— Тогда снимай свои чертовы штаны, — рычу я, рассоединяя наши рты, пытаясь снять свои, но в то же время, не желая переставать целовать его.

Рот Бэррона перемещается на мою шею, его дыхание учащенное и жадное. Прежде чем я успеваю полностью раздеться, он засовывает руку в мои трусики и нащупывает мой другой пирсинг.

— Бл*дь, это так горячо. — Он стонет и быстро вытягивает руку. — Как бы мне ни хотелось уделить ему должное внимание, но я должен быть внутри тебя.

Приподнимаюсь и двигаюсь в сторону, чтобы снять джинсы, в то время как Бэррон опускает свои ниже колен.

В этот момент я вижу его в первый раз. Забудьте о Калифорнии. Я никогда не захочу покинуть юг. Что еще более важно, его юг, потому что, черт возьми, черт бл*дь возьми. Твердое, длинное, абсолютное совершенство. Я жажду, чтобы каждый дюйм его члена был внутри меня.

Его взгляд блуждает по моему телу, и он ухмыляется, прикасаясь к моей груди.

— Ты будешь просто пялиться или вернешься ко мне, дорогая? — Полагаю, чтобы подразнить, Бэррон говорит с сильным техасским акцентом, смотря на меня своим темным умоляющим взглядом.

Мои глаза на мгновение закрываются, зубы впиваются в нижнюю губу. Собираюсь ли я спрыгнуть с обрыва и трахнуть его, потому что если я это сделаю, пути назад уже не будет? Прыгай, сучка. Положив руки ему на плечи, снова сажусь на него верхом. Когда Бэррон вновь целует меня, его руки сжимают мою талию, и он притягивает меня к себе, наши обнаженные груди соприкасаются. Чувствую его там внизу, его набухшая головка проникает в мои складочки. Он нетерпеливо приподнимает бедра, но я сопротивляюсь.

— Ты уверен?

Бэррон издает смешок и пытается поднять бедра выше, но я привстаю. Его челюсть сжимается, когда он рычит:

— Я не гребаный девственник.

Теперь я фыркаю. Отодвигаюсь на дюйм, пристально глядя на него. Тени танцуют на его лице, делая выражение неразличимым.

— Я имею в виду отсутствие презерватива.

Он смеется.

— Я уверен.

Пялюсь на Бэррона, наши взгляды встречаются в полной тишине, когда я опускаюсь и его член легко скользит в меня. Мы одновременно резко выдыхаем.

В ту секунду, когда его член заполняет меня до упора, он утыкается лицом мне в шею, и не двигается. Ни на дюйм. Он крепко сжимает мою талию, его тело дрожит. Медленно мы задаем ритм, но ничего не говорим. Мне этого недостаточно. Хочу запрокинуть голову и выбить из него все дерьмо, но не могу понять, что здесь происходит.

Через минуту его голова ударяется о спинку сиденья, и он приподнимает бедра, немного больше сутулясь. Я отстраняюсь, чтобы моя грудь была в поле его зрения. И в этот момент Бэррон теряет рассудок. Не успела я опомниться, как уже лежу на спине, а его рот повсюду одновременно. Он неистово ласкает мои соски, и в то же время тянет горсть моих волос.

Позвольте мне кое-что вам сказать. Если вас не объездил настоящий ковбой, мне вас чертовски жаль. Блуждающий, нежный, чертовски грубый, этот техасский мальчик показывает мне, почему именно я так жаждала юга. У нас практически животный секс.

Его требующий рот встречается с моим, учащенное дыхание наполняет кабину грузовика.

— Ты такая чертовски сексуальная, — рычит Бэррон, снова врываясь в меня.

Улыбка растягивает мои губы, но я не в силах дать ответ. Черт, я даже отдышаться не могу. Цепляясь за его плечи, крепче обхватываю его ногами. Держась одной рукой за сиденье, а другой за мою макушку, чтобы я не ударилась о дверь, он толкается глубже. Затем Бэррон перестает меня целовать и сосредоточивается на моих глазах. Борюсь с желанием сказать что-нибудь глупое. Например, что люблю его. Потому что это невозможно. Верно? Не-а. Мои чувства не похожи на любовь. Я даже не знаю этого парня.

Но мое сердце знает. Оно отчаянно желает, чтобы я осталась с ним. Оно говорит мне проглотить мою ложь, подождать какое-то время и рассказать все ему, но мой мозг кричит: «Не делай этого».

Жаль, что моя киска здесь главная, потому что она велит всем этим сучкам заткнуться.

Издавая грубые звуки при каждом толчке, Бэррон судорожно дышит.

— Ты еще не кончила? — На его лице улыбка, он вспоминает наш разговор в баре.

Я кусаю губу, кладу руки ему на затылок, призывая его опуститься на меня всем своим весом. Прижавшись губами к его уху, втягиваю его мочку в рот.

— Почти, — шепчу я, скользя одной рукой по его заднице. — Сильнее.

И он выполняет мою просьбу, пока я не выгибаю шею, дрожа от оргазма, пронзающего меня.

— Я больше не могу сдерживаться, — практически скулит Бэррон, вонзаясь в меня сильнее.

— И не надо.

Он втягивает воздух, его тело напрягается надо мной. Он перестает двигаться, но его поцелуи такие собственнические и отчаянные, что мне становится грустно. Потому что я хочу чувствовать это всегда.

Затем его поцелуи затихают, и мы лежим, пребывая в нерешительности, ожидая, что другой что-нибудь скажет. Его грудь расширяется, он сглатывает. Слышу его дыхание, его медленный и ровный ритм, вдох-выдох, и не могу представить ничего лучше, чем быть здесь, с ним.

Бэррон уже кончил, но все еще внутри меня. Я не знаю, что должна сказать, и я немного боюсь шевелиться после всего этого. На его лице непонятный взгляд, глаза слегка расширены, а затем он смотрит вниз, где мы все еще соединены. Он сожалеет об этом?

Упираясь ладонями в сиденье, Бэррон поднимается, выходя из меня, и беззвучно садится за руль грузовика.

Он натягивает джинсы и застегивает их, прежде чем потянуться за рубашкой.

Я сажусь, делаю то же самое и понимаю, что у меня там беспорядок.

— У тебя есть бумажное полотенце или что-то в этом роде?

Бэррон поворачивает голову на звук моего голоса, устремляя свой взгляд между моих ног. Сглотнув, он открывает бардачок и протягивает мне пачку салфеток. Борясь с волной смущения, привожу себя в порядок и снова натягиваю джинсы.

Держа руки на руле, тело Бэррона напрягается, а затем он смотрит на меня.

— Не уходи, — умоляет он. — Оставайся со мной, пока я не отремонтирую твою машину.

Киваю, не в силах противостоять. Двигаюсь ближе к нему и прижимаюсь к его руке.

— Я останусь.

Его губы прижимаются к моему виску.

— Спасибо.

Потому что я не позволю тебе уйти. В ненавязчивом сталкерском стиле. Или нет?

Ты тоже можешь с ними развестись?

БЭРРОН

Сказав, что одержим Кейси, я, скорее всего, немного преуменьшил, потому что с прошлой ночи, когда я кончил ей на живот, а она попробовала на вкус мою сперму, у меня постоянный стояк. Я буквально проматывал это у себя в голове, снова и снова, до такой степени, что теперь думаю толи пробраться в ванную, чтобы удовлетворить эту настойчивую потребность, толи найти Кейси, чтобы снова трахнуть.

Давай, возьми себя в руки.

В четверг утром я заканчиваю с машиной Кейси, не считая регулировки, которую мне еще предстоит починить, когда входит отец Тары. Все мои сексуальные мысли о Кейси испаряются, и я злюсь по необъяснимым для меня причинам. Хотел бы я сказать, что, когда Тара уехала, у меня не осталось о ней никаких напоминаний. Но это неправда. У меня двое детей, которые напоминают мне о ней каждый день, и еще ее родители. По большей части ее отец. Джонни Вернон, продавец автомобилей и точно не тот человек, которого легко игнорировать. Это значит, что он постоянно пригоняет машины мне на осмотр.

— Когда ты привезешь девочек? Мы бы хотели увидеться с ними на Рождество.

Вздохнув, я чувствую боль в груди. Я не хочу быть парнем, который не дает своим детям видеться с бабушками и дедушками, но, к сожалению, это так. Из-за Тары. Мне горько и досадно от того, что она ушла, и, нравится мне или нет, я вымещаю это на Джонни и его жене.

— Мы были заняты.

Скрестив на груди руки, он прислоняется к стене, и в его светло-серых глазах вспыхивает любопытство.

— Я слышал, у тебя остановилась подруга.

Подруга? Ха.

— Мы бы хотели увидеть девочек, — добавляет он. — Холли очень по ним скучает.

Я смотрю вдаль через его плечо, не в силах сказать ему, что девочки в офисе, и, если он действительно хочет их увидеть, то может это сделать.

— Знаю. Я их привезу.

И тут он выдает мне с досадой в его жестких глазах.

— Почему ты не подписал бумаги?

Нравится нам это или нет, но Тара — его единственная дочь. Конечно, он всегда будет о ней заботиться, независимо от того, насколько у нас все хреново.

— У меня на то свои причины, — огрызаюсь я, сжав челюсти.

Я замечаю в магазине наблюдающих за нами Джейса и Ретта, которые, вероятно, делают ставки на то, замахнусь я наконец-то на Джонни или нет. Поверьте мне, это заманчиво.

— И у нее была своя причина, — добавляет он, как будто это правда.

Забавно, я помню, как Тара говорила мне, что такая жизнь не для нее. Ее причины были весьма эгоистичны.

Я с досадой провожу рукой по лицу.

— Ну, это было весело. Ты можешь подъехать сзади. Впереди заказы на ремонт.

Я никогда не нравился Джонни. Не могу сказать, что он мне нравится, но я эту ненависть заслужил. Привет, я обрюхатил его дочь, когда она еще училась в школе. Могу понять, почему он меня ненавидит, потому что, если бы какой-нибудь парень сделал такое с моими девочками, я бы прикончил этого маленького ублюдка.

Но оправдывать Тару за то, что она бросила своих детей? Вот где наша с ним проблема.

Когда Джонни уже уезжает, в магазине на квадроцикле появляется Морган. Сняв ковбойскую шляпу, он стряхивает с нее снег.

— Сегодняшний ужин еще в силе?

— Да, почему нет?

Морган пожимает плечами и, застегнув получше куртку, поправляет перчатки.

— Не знал, может, гостья изменила твои планы.

— Нет.

Кроме того, что я буду трахать ее во всех позах, какие только смогу придумать, нет, она мои планы не изменила.

— Она будет ужинать с нами, но все еще в силе.

— А Лил может прийти?

Я разражаюсь смехом.

— Ты все еще женат, твоя жена отказывается уходить, и ты приводишь на ужин другую девушку?

Морган пожимает плечами.

— Уж если помирать, так с музыкой, — он снова надевает шляпу. — Кроме того, сегодня утром Карли съехала. Сказала, что ей нужна только половина наших сбережений.

Я распахиваю глаза.

— Что? Правда?

— По закону она имеет право на половину.

— Потому что ты идиот, — напоминаю ему я.

Морган смотрит на меня, не решаясь сказать что-то еще.

— Я никогда не говорил, что тоже не идиот, — поспешно добавляю я, не дожидаясь, пока он врежет мне по лицу.

Затем я задумываюсь о его ситуации. Когда в восемнадцать лет мы с Тарой поженились, у нас ни черта не было. Отец тогда еще не отдал мне ремонтную мастерскую. У меня не было дома. Когда родилась Кэмдин, мы жили в одноэтажном трейлере на участке моего отца. Только после того, как родилась Сев, и Тара уехала, я начал строить дом, и отец передал мне бизнес.

Морган — это совсем другая история. Он первенец Грейди. Ранчо принадлежало ему еще до того, как ему исполнился год, и женившись на Карли, он рисковал всем. Ему чертовски повезло, что она решила захапать только половину их сбережений.

— Что хотел Джонни? — спрашивает Морган, подойдя к четырехколесной машине и перекинув через нее ногу.

— Сказал, что хочет увидеть девочек.

Морган закатывает глаза.

— К черту.

Если у вас оставались какие-то сомнения в том, что мы братья, то эта фраза окончательно их развеяла.

Когда Морган уходит, из офиса выходит Кейси. Она все еще подает документы и занимается всякой ерундой, как будто я ее нанял. Нанял. Чтобы она ежедневно сосала мой член.

Да ладно. Я шучу.

Типа того.

Кейси улыбается, стоя передо мной. Я опускаю глаза на ее сиськи.

— Что ты здесь делаешь? Пытаешься меня отвлечь?

— И да, и нет. Девочки сказали, что сегодня какой-то вечер спагетти. Хочешь, чтобы я остановилась в отеле?

Я смотрю на нее.

— Мы это уже проходили. Ты не останешься в гребаном отеле.

Ее глаза темнеют, но не от ярости или раздражения. Это похоть.

— Мне нравится, когда ты становишься властным.

Я украдкой оглядываю магазин и, увидев, что никто не смотрит, хватаю ее за задницу.

— Ты еще не видела босса, милая.

— Бл*дь. Прекрати использовать этот акцент. Я от него теку.

— В таком случае, — я затаскиваю ее в подсобку для запчастей и запираю за собой дверь. — Встань на колени.

И мы снова начинаем. На этот раз она сосет мой член, пока я держусь за полку с запчастями, потому что она мне чертовски нужна. Кейси заглатывает мой член глубже, чем я ожидал, и он упирается ей в самое горло. Схватив его за основание, она сосет сильнее, и я теряю самообладание. Я борюсь с собой, пытаясь не кончить в ту же минуту, но это не то, чему мне хотелось бы долго сопротивляться.

Кейси останавливается, облизывает головку и, улыбнувшись, тянется к моей руке.

— Трахни меня в рот, — выдыхает она, а затем возвращается к лучшему в моей жизни минету.

Я делаю то, что она просит, направляя ее голову вверх-вниз. В какой-то момент я поворачиваюсь так, что, опираясь на стену, обхватываю руками лицо Кейси. Я не могу представить, как это будет выглядеть, если кто-то сюда войдет, но мне все равно, потому что я вот-вот кончу ей в рот.

Давление нарастает, Кейси двигает головой все быстрее, и прежде чем напряжение достигает пика, она убирает руку с моего бедра, обхватывает ею мои яйца и стонет.

— Кончи мне в рот, — умоляет Кейси.

И я делаю это в ту же секунду, ее просьба срывает мне крышу. Я подавляю рвущийся с губ стон, снова толкаюсь в нее, и меня захлестывает чистейшее удовольствие, которое только можно вообразить.

Без единого слова Кейси встает.

Я прижимаю ее к своей груди и крепко обнимаю.

— Ты никогда не уедешь из Техаса.

Она смеется.

— Так хорошо, да?

— Ты даже не представляешь.

Я могу оставить всех?

КЕЙСИ

Прошло два дня, прежде чем Сев почувствовала себя лучше после ушной инфекции. К субботе, пока Бэррон работает с Морганом на ранчо, она чувствует себя достаточно хорошо, чтобы выйти на улицу. Мы с Лилиан везем девочек в центр Амарилло, чтобы выбрать подарок для Бэррона на Рождество.

Пока девочки смотрят фильм в кузове грузовика Лилиан, она шепчет:

— Он уже знает?

Я утыкаюсь лицом в ладони и издаю стон.

— Нет. И чем больше мы… ну, знаешь… — я провожу рукой между ног, на случай, если она не поняла. — Тем труднее становится.

— Потому что ты в него влюбляешься, — добавляет Лилиан, глядя на меня.

Я смотрю на белые, усыпанные снегом дороги. Это точно. Три недели назад я видела только солнце, ложь и пальмы. А теперь — просторные дороги и слова, которые не могу произнести. Я оправдываюсь тем, что не лгу ему. Сокрытие информации — это ведь не ложь, верно?

— Я очень боюсь, что, если расскажу ему о своей связи с Тарой, он все прекратит, а я совсем этого не хочу.

Лилиан вздыхает, объезжая припаркованную на обочине дороги снегоуборочную машину.

— Я знаю Бэррона всю свою жизнь. Тебе не о чем беспокоиться. Просто скажи ему правду, и уверена, что он поймет.

— Какой он? В смысле, я вижу его со стороны… он добр с девочками, заботлив, трудолюбив, но такой ли он на самом деле?

Лилиан улыбается во весь рот.

— Он такой и есть. Оба сына Грейди. Бишоп правильно их воспитал. Они упорно трудятся ради желаемого, а любят еще сильнее. Эти девочки — весь его мир. Ради них он готов на все.

Я оглядываюсь на девочек, обе укутаны в одеяла, глаза прикованы к прикрепленным к подголовникам экранам DVD, а наушники прижимают друг к другу их очаровательные пухлые щечки.

— О чем думала Тара?

— Она не думала. Очевидно, — фыркает Лилиан. — В детстве она была моей лучшей подругой. Когда она сошлась с Бэрроном, я просила его держаться от нее подальше, но он не послушал. В том-то и дело. Бэррон не всегда прислушивается к логике.

Поймет ли он мою? Вздохнув, я смотрю на проплывающие мимо фермы.

— Что у тебя с Морганом?

— Не знаю, — вздыхает Лилиан. — Я ничего не понимаю.

— Они разводятся, так ведь?

— Да. По всей видимости, она беременна.

Я распахиваю глаза.

— Что? Серьезно?

— Думаю, да. Он не хочет об этом говорить.

— Он будет участвовать в жизни ребенка?

И тут я вспоминаю, что сказал Бэррон. Морган и бык.

— Подожди… Бэррон сказал, что у него не может быть детей.

Лилиан смотрит на меня, на ее лице выражение «да, черт бы побрал эту суку».

— Она встречалась с каким-то парнем из Талсы. Моргана это просто убило, и теперь я не знаю, к чему это приведет, кроме как к неприятному разводу.

— Я думала, они договорились, что она претендует только на половину сбережений.

— Так и было, пока Морган не узнал, что она беременна.

— Да, подруга, парням Грейди реально не прёт с женщинами.

И тут я осознаю, что сказала в том числе о себе и о ней. Я качаю головой, и мы обе разражаемся смехом.

Лилиан кладет руку мне на плечо.

— Не знаю, как тебя сюда занесло, но, возможно, ты лучшее, что случилось со мной, — ее взгляд перемещается к зеркалу заднего вида. — И с ними.

Глубоко вдохнув, я киваю.

— Я ему расскажу. Сегодня же вечером.

— Вам сегодня было весело ходить по магазинам? — спрашиваю я девочек, готовя их ко сну. В итоге они купили ему футболку с надписью: У МЕНЯ ДВЕ ДОЧЕРИ. ТЕБЕ МЕНЯ НЕ НАПУГАТЬ.

Сегодня вечером Бэррон должен был помочь Моргану перегнать скот, попавший не на то поле из-за того, что работник ранчо забыл закрыть ворота. Я, конечно, была рада выполнить эту работу. Я втянулась в странную, домашнюю жизнь, где помогаю с девочками и говорю себе, что это плата за то, что Бэррон починил мою машину. Которая уже давно готова и стоит у него в мастерской, словно забытая игрушка. Я о ней не спрашиваю. Он тоже.

— Ты мне нравишься, — говорит Кэмдин, расчесывая мне волосы, а Сев просит у меня мои обрезанные ногти. Мои гребаные ногти. Они нужны ей для какого-то заклинания, но она не говорит, для какого.

Эта девочка и ее магия, я это обожаю.

На днях я залезла в интернет и заказала ей на Рождество старинную книгу заклинаний, на которой выгравировали ее имя. Не знаю, буду ли я еще здесь на следующей неделе, но мне очень хочется подарить ей эту книгу. Может, потому, что даже если я завтра уеду, мне хочется, чтобы эти девочки хоть как-то меня помнили.

Для Кэмдин Лилиан помогла мне выбрать сделанные на заказ сапоги Ariat ее любимых цветов — коричневого и бирюзового.

— Ты мне тоже нравишься.

— Ты можешь остаться с нами? — Кэмдин берет из моей руки щетку, а затем сворачивается калачиком рядом со мной. — Ты нравишься моему папе.

Я прижимаюсь губами к ее влажным волосам.

— Я открою тебе маленький секрет. Он мне тоже нравится.

Черт, это больше, чем просто симпатия. Посмотри, как при виде Бэррона учащенно бьется мое чертово сердце. Я люблю этого парня, а мы ведь с ним только познакомились.

Сев вздыхает и ложится рядом со мной.

— Расскажи мне сказку.

Я перемещаюсь с кровати на пол, где лежит их ворсистый ковер. Обе девочки сворачиваются калачиком, укрывшись одеялами, от мягкого приглушенного света мерцающих лампочек ощущение, будто у них в глазах звезды.

— Давным-давно жила-была принцесса. Она жила в большом замке, нашла принца и…

— О, это ужасно, — покачав головой, говорит Сев. — Я не выйду замуж ни за какого вонючего мальчишку.

Кэмдин смеется.

— Если ты хочешь детей, ты должна выйти замуж за мальчика.

Сев даже не рассматривает эту идею и хмурится.

— Ни за что.

Я прижимаю их обеих к себе, довольствуясь тем, что никогда не покину эту комнату.

— Ладно, жила-была как-то леди со змеями в волосах.

Глаза Сев загораются.

— Мне нравится. Продолжай.

Меня бесит, что я так сильно хочу быть частью его и их жизни, что забываю о том, что время моего пребывания здесь может быть ограничено лишь починкой моей машины.

Бэррон прищуривается, сидя в комнате на кровати.

— Они спят?

— Полагаю, но ты их знаешь, — подкалываю его я и запираю дверь спальни, закрыв ее за собой.

Бэррон ждет несколько секунд, ровно столько, чтобы я села рядом с ним на кровать. Его глаза блуждают по моему лицу, он касается рукой моей щеки, проводя большим пальцем под глазом.

— Оставайся на Рождество.

— Что?

— Девочки тебя любят, — говорит он, заглядывая мне в глаза. — Останься на Рождество.

— Бэррон… я не должна, — говорю я. — Я имею в виду…

Бэррон прижимает к моим губам свои пальцы.

— Я хочу, чтобы ты осталась.

Я зажмуриваю глаза, мне невыносима эта сумятица. Я качаю головой и понимаю, что, если в ближайшее время всё ему не расскажу, это уничтожит последние шансы на прощение. Он целует меня в шею, и мне все труднее и труднее сказать ему правду.

Когда он поднимается от шеи к моим губам, я поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты веришь в судьбу?

Бэррон делает паузу и смотрит мне в глаза.

— Возможно.

— Возможно? Что это за ответ?

— Тот, что я даю, когда пытаюсь тебя трахнуть, — ворчит Бэррон, укладывая меня на матрас и накрывая своим телом.

Хорошо, я скажу ему после этого.

Знаю, я тупица. По крайней мере, я это признаю и беру на себя ответственность. Сняв с меня рубашку, Бэррон расстегивает пуговицы на моих джинсах и стаскивает их с ног. Не успеваю я опомниться, как он оказывается внутри меня, и я забываю о том, что хотела сказать.

Я обхватываю его руками, а затем и ногами.

— Не останавливайся.

Бэррон приподнимается, опираясь на руки, его бедра толкаются в меня под нужным углом.

— Я и не собирался.

Я со стоном произношу его имя, имя Бога и практически всего, что приходит на ум, пока он меня трахает. Содрогаясь под ним, я не знаю, кто из нас тяжелее дышит. Он или я.

Бэррон толкается в меня еще раз и, поцеловав, наваливается всем телом.

— Кейси, — говорит он, бормоча мое имя. — С тобой так чертовски хорошо.

— Знаю.

Потому что я знаю. Именно по этой причине я не могу ему рассказать. Между нами все так естественно, как будто, так и должно быть.

Откатившись в сторону, он прижимает меня к себе, но между нами остается созданная мною дистанция. Бэррон поднимает голову и смотрит на меня.

— Нужен душ?

Я смеюсь.

— Хочешь сказать, что от меня воняет?

— Нет. Я говорю, что мне нужен душ, и я не хочу мыться один.

Бэррон скатывается с кровати, и, пока он идет к ванной, я смотрю на его стройное, обнаженное тело. Бэррон, улыбаясь, ждет у двери.

— Присоединишься ко мне?

Я ему скажу.

Утром. Но сначала приму душ.

Да ладно. Ты знал, что в какой-то момент все этим кончится.

БЭРРОН

— Мы можем испечь рождественское печенье? — спрашивает Кэмдин, переводя взгляд с меня на пинающую снег Кейси.

Я смотрю на нее, и комки снега попадают мне на ботинки.

— Конечно.

— Кейси, — Кэмдин берет ее за руки, размахивая ими. — Хочешь нам помочь?

— С удовольствием, — говорит Кейси, улыбаясь так, будто ее никогда не просили повозиться с ребенком.

Это неправда. Вчера они с Сев сделали из газеты ведьминскую шляпу, а затем покрасили ее в черный цвет из баллончика. С тех пор Сев ее не снимает.

Пока мы с ней идем, ступая ногами на хрустящий, замерзший снег, я прислоняюсь плечом к плечу Кейси. Это привлекает ее внимание, и она смотрит на меня с нежной улыбкой на губах.

— Они рады, что ты осталась на Рождество, — говорю ей я.

— Мне здесь нравится. У меня никогда не было настоящего семейного Рождества. Скорее бы уже всем этим заняться. Печь печенье, заворачивать подарки, петь рождественские гимны. Я в буквальном смысле взволнована.

— Ты никогда не праздновала Рождество со своей семьей? — спрашиваю я, мое дыхание вырывается облачком в морозный воздух.

Ветер раздувает волосы Кейси, и она пытается повернуть голову так, чтобы они не попали ей в глаза.

— Нет. Не совсем. Не так, как я себе это представляю. Снежное утро с горячим шоколадом и открывающими подарки детьми. Большой рождественский ужин со смехом, гоголь-моголем, и обоими родителями, которые при этом не ссорятся. Никакого бухого папаши, появившегося с цыпочкой, с которой познакомился прошлой ночью, а теперь называет ее подругой, и не скрывает, что уже ее трахнул. Никакой мамаши, которая дарит тебе на Рождество машину и считает, что ты должна быть благодарна за то, что у тебя есть такие дорогие вещи, а тебе всего на всего нужно, чтобы она тебя любила, — Кейси моргает, на глазах появляются слезы. — Можно подумать, что в детстве круто иметь родителей, которые могут позволить себе все, что ты хочешь, но я была полна разочарования, потому что они никогда не видели, что мне действительно нужно. Они. Чтобы они меня заметили.

Я смотрю на нее, тишину нарушает доносящийся издали смех девочек.

— Ты же знаешь, что ни у кого не бывает идеального Рождества, верно?

Я пытаюсь добавить в свои слова немного юмора, боясь, что, если этого не сделаю, она заплачет.

— В смысле, Морган… мы знаем, что это Рождество не будет идеальным.

Кейси прикрывает улыбку затянутой в перчатку рукой, и если совершенство и существует, то оно в этом моменте, с раскрасневшимися щеками, улыбкой и голубыми глазами. Не знаю, к чему это приведет, но с ней я готов это узнать.

Взгляд Кейси перемещается на девочек.

— Знаю, что все будет не идеально, особенно если Морган завладеет текилой, но это идеально. Здесь. С вами, ребята. И начнется это с выпечки печенья с двумя маленькими девочками. Я испеку все рождественские печенья, которые только можно себе представить.

Я притягиваю ее к себе и обнимаю за плечи.

— Ты — просто нечто, дорогая.

— Это хорошо, да?

Я прижимаюсь губами к ее виску.

— Очень хорошо.

Мы не говорили о том, к чему это приведет и, что будет после Рождества. Я не хочу даже думать о том, что она уедет.

— Здесь так красиво, — говорит Кейси, шагая рядом со мной по снегу, девочки опережают нас на несколько шагов.

Мы прогулялись по ранчо. Девочки хотели показать ей, где они купаются летом, и это превратилось в поиски потерянного заклинания среди деревьев. Ладно, Сев охотится за несуществующим заклинанием, а Кэмдин пока с этим согласна. Должен признать, что с тех пор, как здесь появилась Кейси, Кэмдин стала к Сэв намного добрее. За эту неделю мне пришлось разнимать всего одну драку.

Недолго думая, я беру Кейси за руку, прекрасно понимая, что держу ее так впервые.

— Весна прекрасна, — бросаю я, мне любопытно, что она ответит. — Лето жаркое и невыносимое.

На лице Кейси появляется беспокойство, она бросает взгляд на детей.

— Мне… нужно с тобой кое о чем поговорить.

Мое сердце бьется чуть быстрее.

— Об отъезде?

— Нет. Просто, ну, я не знаю… нам нужно поговорить. Наедине.

У меня начинается паника.

— Кейси, если это насчет того, оставаться ли тебе здесь на Рождество… Я хочу, чтобы ты осталась. Девочки хотят, чтобы ты осталась.

— Нет, насчет тебя…

— Папа? — кричит Кэмдин. — Кто это?

Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, на кого она показывает. И тут вижу знакомый грузовик Шевроле. Грузовик Джонни. Только рядом с машиной стоит вовсе не он. Бл*дь. Какого черта она сюда заявилась?

— Черт возьми, Тара, — ворчу я, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди.

Я опускаю руку и смотрю в лицо Кейси. Она бледная, глаза распахнуты от страха, паники… Я не знаю, но не могу точно сказать, от чего именно. Как будто она увидела привидение.

— Можешь отвести девочек в дом? — спрашиваю я, протянув ей куртку Кэмдин, которую та сняла и бросила мне.

Кейси кивает, тянется за курткой, но в ее глазах читается нерешительность.

— Я… да. Могу.

— Ты в порядке?

Она снова кивает, покусывая нижнюю губу. В этот момент я понимаю, как, должно быть, странно это выглядит — у меня перед домом объявляется женщина, да еще с таким видом, будто хочет оторвать мне яйца. Вероятно, это требует объяснений.

— Это моя жена, но девочки понятия не имеют, кто она такая, — предупреждаю я в надежде, что Кейси поймет.

Кивнув, почти судорожно, она улавливает суть.

Я понятия не имею, почему Тара сюда заявилась… вообще-то, имею. Я просто не думал, что у нее хватит смелости встретиться со мной лично.

Кейси уводит девочек к дому, под крыльцо.

— Может, зайдем внутрь? Становится холодно.

Я делаю шаг в сторону идущей к нам Тары, которая выглядит в точности, как на своих фотографиях в Instagram, а совсем не так, как уехавшая отсюда три года назад девушка с фермы.

— Что ты здесь делаешь? — рычу я.

Шагая по снегу, Тара смотрит на меня злобным взглядом и вскидывает руки.

— Чтобы заставить тебя подписать эти чертовы бумаги, Бэррон, — у нее, по крайней мере, хватает порядочности говорить тише.

— Зачем? — фыркаю я, шагнув к ней и под опоясывающее дом крытое крыльцо. — Чтобы ты снова вышла замуж? Ведь все ради этого, не так ли?

— Да, — признает она, глядя на то, как позади меня Кейси пытается разуть девочек. У нее дрожат руки. Черт. Держу пари, она в шоке от всего этого, и одна мысль об этом еще больше меня злит.

Я снова поднимаю глаза на Тару. От ее присутствия у меня давит в груди. Поверьте, я скорее засуну руку в коровью задницу, чем буду разговаривать с Тарой об этих гребаных документах о разводе. Но я знал, что это произойдет. В конце концов. Я просто не думал, что она объявится здесь за несколько дней до Рождества в присутствии девочек.

— Так ты проделала весь этот путь, чтобы я их подписал?

Я смеюсь, засовывая в карманы дрожащие руки. Я не хочу, чтобы она видела, что ее визит меня как-то обеспокоил. Я никогда не рассказывал о ней девочкам. Они понятия не имеют, как она выглядит и вообще ничего о ней не знают. Девочки думают, что вылупились из яйца, как цыплята. Это неправда, но они не особенно об этом спрашивают, поэтому я не вдаюсь в подробности.

— Если хочешь, чтобы всё было сделано правильно, сделай это сама, верно, Кейси? — Тара переводит свои холодные голубые глаза на Кейси.

Моё сердце уходит в пятки, и мне вдруг становится трудно дышать. Кейси? Проходит минута, прежде чем я это осознаю. Она из Калифорнии. Неужели она… нет. Она не могла. К сожалению, судя по выражению лица Кейси, все так и есть, это ясно без слов. Она… знает Тару. Я медленно перехватываю взгляд Кейси; ее бледное лицо все подтверждает.

Она удивленно смотрит на Тару.

— Что ты делаешь?

— О, это мило, — смеется Тара. — Ты ему не сказала, да?

Кейси качает головой, но не произносит ни слова.

Сев берет Кейси за руку.

— Это Барби?

Сев никто не отвечает.

Тара смотрит на Кейси.

— Как печально. Ты так мне завидовала, что тебе пришлось приехать сюда, чтобы найти того, кого я оставила.

И тут, бл*дь, я прихожу в ярость. И не от того, о чем вы подумали. Не знаю почему, но мой мозг даже не фиксирует эту связь, или, может, меня это не волнует. Я готов сорваться на Тару из-за того, что девочки находятся так близко к ней. У меня выступает пот, я готов схватить их и броситься прочь от нее. Это делает меня уязвимым, потому что я не хочу, чтобы они знали, что мама их бросила. Только не перед Рождеством, когда они просили Санту подарить им маму.

Я перевожу внимание на детей, которые до этого момента оставались совершенно безразличными к происходящему.

— Это кто? — с любопытством глядя на Тару, спрашивает Кэмдин.

Я пытаюсь отыскать у нее на лице хоть какое-то воспоминание. Я часто задавался вопросом, помнит ли ее Кэмдин. Когда Тара ушла, ей был всего год, и знаете, я испытываю облегчение, потому что она не помнит.

— Она не от Санты, — говорит ей Сев, протянув руку к проходящему мимо коту.

Тара смотрит на девочек, а потом на Кейси.

— Я не могу поверить, что ты сюда приехала. Я тебя увольняю, а ты отыскиваешь моего мужа? Это жалко.

Во мне закипает раздражение.

— Кто-нибудь объясните, что, бл*дь, тут происходит! — кричу я.

Оба моих ребенка выпрямляются, понимая, что я не шучу. Сев роняет кота, и даже он убегает, услышав тон моего голоса.

— Кейси была моей помощницей, — не моргнув глазом, говорит Тара. — До тех пор, пока я ее не уволила.

Что? Я не ослышался?

Я смотрю на Кейси, которая держит Сев, глядя на меня извиняющимися глазами.

— Все было не так, — сглатывает Кейси и хмуро смотрит на Тару. — Я уволилась.

Я не свожу с нее глаз, даже после слетевших с ее губ слов. Я концентрирую внимание у нее на губах, а затем возвращаюсь к ее глазам.

— Кейси, — ошеломленно шепчу я, ожидая, что она заберет свои слова назад, но этого не происходит.

Она знала Тару? Знала ее… и меня? Неужели она действительно приехала сюда из-за Тары?

— Неважно, — Тара вскидывает руку, у нее на пальце в лучах заходящего вдали солнца поблескивает бриллиант. — Ты не справлялась со соей чертовой работой. Что ты вообще здесь делаешь?

Кэмдин берет меня за руку.

— Она сказала плохое слово.

— Знаю, — я смотрю на Кейси. — Можешь отвести их в дом?

Она кивает, оценивая мою реакцию. Я ничего не говорю. Злюсь ли я? Да, черт возьми, но не на Кейси. Я, естественно, хочу получить ответы, но больше меня бесит то, что Тара здесь.

К глазам Кейси подступают слезы, но она берет девочек за руки.

— Как насчет горячего шоколада?

Они обе кивают.

— Ты читаешь наши мысли, — говорит Кэмдин, следуя за ней.

— На этот раз побольше зефирок, — говорит ей Сев, затаскивая в дом кота.

Тара задерживает взгляд на доме. Когда за девочками закрывается дверь, она закатывает глаза.

— Поверить не могу, что она сюда приехала. Я никогда ее об этом не просила, — вздыхает Тара так, будто оскорблена. — Это так для нее типично. Видимо, она узнала твой адрес из бумаг, которые я заставляла ее отправлять тебе обратно.

Ах, да. Вот та заносчивая стерва, которую я помню.

— Хватит нести чушь, — со стоном произношу я, проведя руками по лицу. — Что ты здесь делаешь?

— Хочу, чтобы ты подписал бумаги.

— Ты не могла отправить их по почте? Ты не можешь заявляться сюда прямо перед Рождеством и сбивать их с толку.

— Открою тебе тайну, придурок, — глаза Тары превращаются в узкие щелочки, готовые отрезать мне член. — Ты отправлял их обратно. Уже пять раз. Все бы уже давно закончилось, если бы ты их подписал.

— Я их не подписал, потому что ты не хотела их исправлять, — замечаю я, устав от подобных споров. — Они у тебя?

Я раздраженно указываю на висящую у нее на руке дизайнерскую сумку.

— Я их сейчас подпишу, чтобы ты, наконец, убралась с моей земли и из моей жизни.

Судя по тому, как Тара постоянно закатывает глаза, ей не нравится, как мерзко я себя веду.

— А ты все такой же пафосный, как я помню.

— А ты все такая же стервозная, — продолжаю я, надеясь, что это ее заденет.

Открыв сумку, Тара достает из нее пачку бумаг и ручку.

— Подпиши их, и я уеду.

Вырывав у нее из рук бумаги и ручку, я злобно смотрю на Тару.

— С радостью.

В данный момент я сделаю все что угодно, лишь бы выкинуть ее из своей жизни. Ну, почти все.

— Они подросли, — замечает Тара, жестом указав на дом.

Покачав головой, я бросаю на нее предупреждающий взгляд.

— Не надо.

Тара медленно моргает, прикидываясь дурочкой.

— Чего не надо?

— Вести себя так, будто тебе не все равно.

Просмотрев бумаги, я замечаю, чего не хватает. Того, чего и всегда. Вот причина, по которой я долгие годы отсылаю ей их обратно.

Я возвращаю бумаги Таре, так сильно сжав челюсти, что в ушах и в затылке отдается резкая боль.

— Что теперь?

— То же, что и всегда, — огрызаюсь я, бросив к ее ногам ручку. — Полная опека или ничего. Не понимаю, в чем, бл*дь, проблема. Ты их бросила. В документах это должно было стоять первым пунктом. Они тебе не нужны. Единственное, почему ты продолжаешь предлагать совместную опеку, это чтобы мне насолить.

В ее глазах печаль. Вот уж не думал и не ожидал, что она на такое способна.

— Нет, не поэтому, — шепчет Тара, опуская глаза на гравий у нас под ногами, на единственное расчищенное от снега место.

Мой пульс бьется в ушах. Стук. Стук. Стук.

— Что тогда? Не похоже, что они тебе нужны.

Она не реагирует. Никаких слов. Никакого отрицания.

И тут меня осеняет, как в тот раз, когда в десять лет меня лягнула в живот лошадь Моргана. Все эти люди, на которых Тара пытается произвести впечатление, не знают, что у нее есть дети. Если кто-то узнает, что у нее есть дети, включая парня, с которым она помолвлена, то Тара уже не будет выглядеть добившейся успеха девушкой из маленького городка. Все будет выглядеть так, будто она бросила свою семью. Это правда, но эта история не сработает, как лабуда о техасской королеве красоты, которую она им втюхала. Так почему ей понадобилась совместная опека?

Я смотрю на нее, понимая, как сильно похожа на нее Кэмдин. Вздохнув, я спрашиваю то, чего, вероятно, не хочу знать.

— Если ты не хотела, чтобы кто-то узнал, что у тебя есть дети, почему просто не передала мне полную опеку, когда я попросил об этом в первый раз?

Не думаю, что Тара решится ответить на мой вопрос, но, к удивлению, она отвечает.

— Потому что я думала, что, если у меня будет совместная опека, я смогу видеться с тобой.

Впервые в ее словах звучит грусть.

Мне хочется схватить ее за горло и вбить в нее хотя бы немного родительских чувств.

— Значит, девочки тут ни при чем, — резюмирую я, чувствуя, как на меня волнами накатывает гнев.

Тара кивает.

Я даже не могу точно описать, сколько ненависти я к ней испытываю. Мне тяжело дышать.

— Они заслуживают кого-то получше, чем ты, — рычу я, качая головой. — Исправь эти чертовы документы, и я их подпишу.

По тому, как Тара на меня смотрит, по блеснувшей у нее в глазах ревности, когда она заметила в моей руке руку Кейси, мне ясно, что эта девушка не любит человека, подарившего ей это обручальное кольцо. По крайней мере, не совсем. В глубине души она все еще влюблена в меня. И хотя я хочу ее ненавидеть, какая-то часть моего сердца волнуется о ней как о матери моих девочек.

Я прислоняюсь к каменной колонне и делаю медленный, ровный вдох.

— Они хоть что-нибудь для тебя значат?

Ее взгляд падает на кольцо.

— Что за вопрос, Бэррон?

Вот и ответ. Я знал этот ответ. Я его ждал, но все равно чертовски больно от того, что созданную нами жизнь оказалось так легко заменить. Но это Тара. Не думаю, что она способна любить кого-то, кроме себя.

— А я? — спрашиваю я, потому что мне интересно, какова была моя роль во всем этом. Парень, который нужен был ей для того, чтобы приятно провести время?

Она закатывает глаза, будто это глупый вопрос.

— Конечно, значишь.

Я не упускаю, что в ответе она употребила настоящее время. В этот момент я понимаю, какой Тара дерьмовый человек. Меня она любить может, а девочек нет? Очевидно, что им лучше вообще о ней не знать.

Тара снова переводит взгляд на дом.

— Можно мне их увидеть?

— Нет! Черт побери, — кричу я.

В этот момент я окончательно выхожу из себя и бью кулаком в стену дома. Я тут же об этом жалею, потому что уверен, что сломал себе руку, но боль — ничто по сравнению с пульсирующим во мне гневом. Тара вскрикивает от испуга и отпрыгивает назад. Я подхожу к ней, так близко, что она чувствует на своем лице мое дыхание, но я ее не касаюсь.

— Ты бросила меня с гребаным новорожденным и без всякой причины. Я на три года выпал из жизни, а ты объявляешься здесь и снова все рушишь. Что ж, очень жаль. Ты как отрава. Я не хочу, чтобы ты приближалась к девочкам. Ты либо исправляешь документы и передаешь мне полную опеку, либо остаешься моей женой. Доведи дело до суда. Ты знаешь, что я все равно выиграю и получу опеку. Но ты ведь этого не сделаешь, да? Ты же не хочешь, чтобы кто-то узнал о твоей здешней жизни?

Тара ничего не отвечает.

— Все в твоих руках, милая.

Она смотрит мне в глаза и хмурится.

— Не будь таким злобным.

— Поверь мне, Тара, ты еще не видела, каким злобным я могу быть, когда речь заходит о безопасности моих детей.

— Безопасности? — фыркает Тара, приглаживая растрепавшиеся на ветру волосы. — Я же не собираюсь причинять им вред, Бэррон. Перестань драматизировать.

— Уходи. Убирайся с моей земли.

— Мне нужно поговорить с Кейси, — упирается она, будто я должен дать ей такую возможность.

— Черта с два, — я буравлю ее взглядом, таким же твердым, как и моя позиция. — Убирайся с моей гребаной земли, пока я не вызвал шерифа.

Тара смотрит мне в глаза, на ее лице написано «пошел ты».

— Ты не можешь влюбиться в эту девушку. Бэррон, она — прислуга. Она зарабатывает на жизнь, убирая дерьмо за моей собакой.

Я ненавижу то, как Тара произносит «эта девушка», как будто Кейси для меня недостаточно хороша. Я не знаю всей ситуации, но я слишком хорошо знаю Тару, чтобы не верить тому, что она говорит. Но то, что она ведет себя так, будто Кейси какое-то отребье, меня задевает. Ее отъезд из Калифорнии, вероятно, был связан с Тарой. Она сбежала от всех, кого всю жизнь чем-то не устраивала.

Ухмыльнувшись, я скольжу глазами по телу Тары.

— Эта девушка больше женщина, чем ты когда-либо была или будешь.

Тара чуть отходит, но стоит прямо, уперев руки в бедра.

— Дай мне с ней поговорить.

— Нет, хватит причинять боль и ей. Уходи. Это у тебя хорошо получается.

У нее отвисает челюсть, а голос повышается на октаву.

— Ты шутишь.

Я мотаю головой.

— О, я совершенно серьезен, дорогая.

Тара отступает на шаг, и я впервые вижу, что она нервничает.

— Теперь я понимаю, почему тебя бросила.

— Теперь и я понимаю, почему никогда не пытался тебя вернуть.

Всё имеет последствия.

КЕЙСИ

Почему она сюда приехала?

О, вот вопрос еще лучше. ПОЧЕМУ ТЫ ЕМУ НЕ СКАЗАЛА?

Потому что ты тупица, как сказала бы Кэмдин.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь отдышаться, но все равно задыхаюсь. Кажется, у меня сердечный приступ. Или приступ паники. Это не одно и тоже? У них одинаковые симптомы? Мне вытянуть руку над головой?

Нет, нет. Это если задыхаешься.

Подышать в бумажный пакет?

Нет, это при гипервентиляции.

Мне нечем дышать. Но сердце бьется. Оно сердится и злится на меня.

— Кейси? — Кэмдин дергает меня за руку. — Ты в порядке?

Я думаю, что киваю, но кто знает.

— Папа? А кто эта девушка? — спрашивает Кэмдин как только Бэррон входит в дом и захлопывает за собой дверь.

Не обратив внимания на вопрос Кэмдин, он кладет обе руки на кухонную стойку и опускает голову. Он злится? Он меня ненавидит? Что ему сказала Тара?

У меня куча вопросов, но не уверена, что получу на них ответы. И я уж точно их не заслуживаю.

— Я хочу есть, — говорит Сев, поглаживая кота, который лежит на столе и слизывает с печенья глазурь. И не дожидаясь, пока кто-нибудь ее остановит, Сев берет это печенье и съедает его.

Я не знаю, кто недоволен больше — Бэррон или кот, чье печенье слопал ребенок.

— Я отвезу девочек к своему отцу, — произносит наконец Бэррон, и в его голосе слышны нотки, которых я раньше не слышала.

Кэмдин упирает руки в бедра.

— Я хочу испечь печенье! — она держит формочку для печенья в виде оленьих рогов, который откуда-то вытащила, когда мы вошли в дом. — Ты сказал, что мы будем печь печенье.

Лицо Бэррона немного смягчается.

— Мы испечём его сегодня вечером, — он наклоняется и целует ее в лоб, а затем подает ей куртку. — Мне нужно поговорить с Кейси, а бабушка Ли приготовила для вас особое угощение.

— Не хочу я угощенья, — говорит Сев, плюхнувшись на пол у его ног. Ведьминская шляпа, которую она носила все утро, спадает у нее с головы. — Я хочу писюньки.

Я изо всех сил борюсь со смехом из-за того, как она произнесла «печеньки», но сдерживаю себя, зная, что сейчас всем не до смеха.

— Надо говорить «печеньки»! — орет в ответ Камден, витающее в воздухе напряжение доходит и до нее.

Сев пинает ногой сестру.

— Я так и сказала! — кричит она, и вслед за этим раздаются надрывные рыдания.

Все на взводе, и девочки теперь этим подпитываются. Одна плачет, другая по неизвестным ей причинам злится на своего отца.

— Нет! Ты сказала «писюньки». Такого слова даже нет!

— Господи Иисусе! — стонет Бэррон, проводя руками по лицу. — У бабушки Ли тоже есть печеньки. А теперь вставайте и тащите свои задницы в грузовик, — предупреждает он, глядя на девочек.

Они почти сразу подчиняются. Черт, даже я подумываю о том, что мне стоит забраться в грузовик.

И вот тогда Бэррон впервые поднимает на меня глаза с тех пор, как зашел в дом. Я оцениваю его реакцию. Жду. В пяти шагах от него жмусь к холодильнику, у которого он впервые меня поцеловал. Бэррон стискивает зубы, сужает глаза. Он подходит ближе, наше дыхание смешивается.

— Тебе лучше быть здесь, когда я вернусь. У меня к тебе много вопросов, — его голос — едва слышное шипение, но в нем звучит предупреждение.

Я сглатываю. В прямом смысле слова. Пытаюсь ему ответить и чуть не захлебываюсь собственной слюной. Мне снова нечем дышать. Слова испаряются. Что это были за слова? Что я собиралась сказать? Что я заставила его поверить, что ворвалась в его жизнь?

Эта часть была правдой. Я не знала, где именно он живет в Амарилло.

Это была судьба, так ведь?

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут же замолкаю, когда брови Бэррона взлетают вверх в молчаливом предупреждении — в приказе заткнуться.

Я смотрю, как Бэррон уводит девочек, полностью готовая к тому, что вижу их последний раз. А что, если так? Позволит он мне с ними попрощаться? У меня душа уходит в пятки, и я ненавижу это чувство. Мне даже не нравится кататься на американских горках, так что я и это чувство — мы друг другу не нравимся. Я хочу убежать, спрятаться от выражения его лица, но не могу. Я заварила эту кашу. Поэтому должна встретиться с ним лицом к лицу и все объяснить.

Какого черта я решила, что остаться — это хорошая идея? Ах, да. Потому что мне было страшно. В штате Карнатака на юго-западе Индии новорожденных выбрасывают из окна на импровизированное одеяло с высоты в тридцать футов, чтобы привлечь внимание толпы. Это не очень хорошая идея.

Три недели скрывать от Бэррона нашу связь с Тарой было реально плохой идеей.

Я идиотка. Чертовски тупая идиотка, и меня следовало бы выбросить из окна.

Осознание этого поражает меня, как пуля в сердце. И тогда я разражаюсь рыданиями. Я знаю, что не имею права жалеть себя за свои поступки, но это не заглушает боль.

Через двадцать минут я слышу, как к дому подъезжает грузовик Бэррона. В ожидании его я нервно мечусь по кухне. Бэррон входит в дом и бросает ключи на кухонную стойку. Я готовлюсь к словам, которые наверняка услышу, потому что заслужила их, и они причинят боль. Но ничего не приходит. Ни гнева. Ни криков. Вообще… никакой реакции.

Бэррон делает ровный, контролируемый вдох.

— Ты осталась. Хм. Я был уверен, что ты уйдешь.

— Куда мне идти? Стопануть лошадь? — с сарказмом говорю я, потому что жутко нервничаю, а когда я нервничаю, то становлюсь саркастичной.

Бэррон ничего не отвечает. Ни слова, только смотрит, да, этого достаточно, чтобы у меня похолодела кровь. Чтобы я была готова умолять его трахнуть меня на этой кухонной стойке. Срань господня. Почему этот взгляд такой чертовски горячий? Привяжи меня к своей кровати. Сделай своей заложницей. Излей на меня весь свой гнев.

«Кейси, нет».

Скажи что-нибудь. Объяснись.

— Прости, — поспешно говорю я. — Я могу уйти. Я не…Прости, что я ничего не сказала.

Бэррон поднимает руку, качает головой и показывает на холодильник.

Хорошо. Что это значит? Я замечаю, что его рука в крови.

— Боже мой, твоя рука.

— Все в порядке.

Бэррон проходит мимо меня и открывает дверцу холодильника. Дотянувшись до стоящего в морозилке Southern Comfort (прим. пер. марка ликера), он откручивает крышку и подносит бутылку к губам. Наши взгляды встречаются. Сделав прямо из бутылки два глотка, он ставит ее на стойку. Бэррон удивительно… расслаблен. Я пытаюсь расшифровать выражение его лица, сжатые губы, его дыхание, все это, но не могу. Правда в том, что я не очень хорошо знаю этого парня. Может, он один из тех, кто скрывает свои эмоции, а затем срывается на тебе, когда меньше всего этого ждешь. Таким был мой отец.

Прикусив губу, я тереблю рукава своего свитера, думая, получится ли у меня задушить себя ими и больше не чувствовать эту боль.

— Ты, наверное, очень на меня злишься.

— Я не злюсь, — шепчет Бэррон, уставившись на бутылку и покачивая головой

Он смотрит мне в глаза, его губы сжаты в тонкую линию.

— Ладно, я злюсь. Но мне любопытно… ты знала, когда тут появилась?

— Кто ты такой? Технически нет. Но о тебе я знала.

Я смотрю на него, и он смотрит мне в глаза. Я сажусь рядом с ним и начинаю объяснять.

— Когда я проезжала ваш город, то не знала. Клянусь. Я просто ехала, а потом ни с того ни с сего разразилась буря, и… я понятия не имела, где ты живешь.

Я вздыхаю, понимая, что это не совсем правда.

— Я знала, что ты живешь здесь, в Амарилло, потому что пару раз отправляла тебе по почте бумаги, но это не значит, что я запомнила твой адрес и не собиралась искать тебя или типа того. Когда той ночью ты назвал свое имя, я сложила два и два.

— Я так и думал, что-то в этом роде.

Бэррон делает глубокий вдох, встает и начинает расхаживать по кухне, все еще держа в руке бутылку Southern Comfort.

— Но именно в ту ночь ты должна была мне все рассказать. До того, как это зашло слишком далеко.

— Знаю, но я этого не сделала.

Я продолжаю сидеть у кухонного острова, боясь пошевелиться. Мои слова не имеют никакой силы, но я говорю:

— В свое оправдание скажу, что я пыталась уехать. Несколько раз.

Бэррон подходит ко мне, и я встаю. Поставив бутылку на кухонную стойку, я замечаю, что он сохраняет самообладание, но все еще зол. Его темные глаза заглядывают в мои.

— Почему ты просто мне не сказала? Я бы, наверное, посмеялся над этим, но теперь мне кажется, что ты сделала это специально, чтобы причинить мне боль.

— Я никогда не хотела причинить тебе боль, — умоляю я, надеясь, что он меня поймет. Мои слова полны мольбы и отчаянья, потому что я не могу смириться с тем, что он думает, будто я его использовала. — Я хотела тебе сказать, но каждый раз, когда я пыталась, время оказывалось неподходящим, и мне не хотелось разрушать то, что у нас было.

Бэррон осторожно поднимает руку, касаясь большим пальцем моей щеки. Он молча и пристально смотрит мне в глаза. Как будто оценивает мою честность.

— Я бы хотел, чтобы ты сказала мне правду до того, как вовлекла в это их.

Их? Его дочерей. От его слов у меня замирает сердце. Я вздрагиваю. Его заявление сбивает меня с ног, и кажется, будто я придавлена к земле тысячей фунтов стали. Извинения застревают у меня в горле, но мне удается сказать:

— Прости.

Потянувшись за Southern Comfort, он делает из бутылки еще один глоток, а затем с грохотом ставит ее на стойку.

— Ты уже это говорила, — огрызается Бэррон и делает еще один глоток.

И еще один.

Бэррон ставит бутылку на место и вздыхает.

Я сглатываю, горло обжигают слезы.

— Я должна идти. Я могу уйти.

Пространство между нами заполняет тишина, и я стою словно парализованная, не зная, что мне сказать или сделать.

Бэррон поднимает бровь, его дыхание легкое и свободное.

— Не будь такой, как она.

Это меня задевает. Глубоко.

— Что?

— Не входи в их жизнь и не уходи прямо перед Рождеством.

Я быстро моргаю, пытаясь понять, о чём он говорит.

— Ты хочешь, чтобы я осталась?

— Я… не знаю, чего хочу, — признается Бэррон. — Я даже не знаю, как осмыслить последний час, но точно знаю, что, если ты от них уйдешь, это их раздавит. Так что не уходи. Останься. А потом после Рождества мы все обсудим.

По моим щекам катятся слезы. Его броня ослабевает, и он подходит ближе. Обдумав свои слова, Бэррон качает головой.

— Не плачь.

Бэррон шепчет эти слова, как будто мысль о том, что я плачу, причиняет ему боль.

— Я чувствую себя гребаной задницей, — всхлипываю я в ладони.

— Ты вроде как ей и являешься, — фыркает Бэррон, но потом смеется.

Я опускаю руки и смотрю на него.

— Ты только что назвал меня задницей?

— Да, — Бэррон подносит к моим губам бутылку. — Это поможет.

Я беру бутылку, делаю несколько глотков, а потом смотрю на него. Он прав. Это действительно поможет.

— Ты уверен, что хочешь, чтобы я осталась? Я могу уехать. Я пойму, если ты больше никогда не захочешь меня видеть.

Бэррон прикасается ко мне, его рука скользит по моей щеке.

— Знаешь, что больше всего взбесило меня в ее появлении?

Мне до смерти хочется узнать, о чем они говорили, но я решаю, что это их дело. Я также не могу игнорировать защитную позицию, которую он занял, когда девочки находились рядом с Тарой. Бэррон буквально загораживал их собой.

— То, что она увиделась с девочками?

— Да, — кивает он, проведя рукой по волосам. — Но Тара вела себя так, будто ты недостаточно хороша.

Мои губы дрожат, потому что впервые в жизни кто-то увидел меня настоящую. Девушку, которая всегда рада повеселиться, которая живет на вечеринке и легко смеется над собой, потому, что по-другому нельзя. Я не хочу никого обременять своей печалью, скрытой глубоко внутри. Я прячусь за юмором, потому что где-то на этом пути мне постоянно твердили: «Кейси, ты недостаточно хороша. Недостаточно худая. У тебя не идеальные губы. Слишком тонкие волосы. Слишком пышные формы. Кривые зубы.» Все то, за что меня критиковала мама. Мне хотелось, чтобы мой голос был громче, чем у нее.

У меня перехватывает дыхание, когда он на меня смотрит. Ждет. Мой пульс учащается, на щеках появляется румянец, и я инстинктивно смотрю вниз, не в силах выдержать его взгляд. Бэррон знаком со мной, в лучшем случае, около месяца, но знает обо мне больше, чем члены моей семьи.

Бэррон приподнимает мой подбородок, и у меня внутри зарождается нехорошее чувство.

— Ты достаточно хороша, — уверяет меня он. — Любой, кто этого не видит, — чертов идиот.

Прежде чем я успеваю осмыслить его слова, его губы прижимаются к моим. Один раз.

— Прости, — спешу снова сказать я, потому что считаю это необходимым, но не отстраняюсь от него. Я жажду подтверждений. Все еще. Всегда.

Бэррон обхватывает руками мое лицо и качает головой.

— Больше не говори это.

В его тоне все еще есть намек на гнев, и я не знаю точно, из-за меня или из-за Тары, но независимо от этого, я оставляю свои извинения при себе.

Бэррон опускает руки, и я чувствую, как с него спадает напряжение. Мне хочется его утешить, потому что тут, черт возьми, только что ни с того ни с сего объявилась его жена, и я знаю, что ему приходится нелегко. Не только из-за того, что происходит между нами.

— Чего она хотела?

— Чтобы я подписал бумаги о разводе.

— Почему ты их до сих пор не подписал?

Бэррон тяжело вздыхает, и это не вздох облегчения.

— Потому что она хотела совместной опеки над девочками, а я ни за что на свете не позволю этой дряни иметь хоть какое-то отношение к моим детям, — он делает еще один вдох. — Ты о них знала?

— Я знала, но только потому, что она сказала мне, что у нее есть дети от парня из Техаса. Примерно через год она попросила меня отправить тебе документы о разводе. Она заставила меня подписать соглашение о неразглашении того, что у нее есть дети.

Встретившись взглядом с Бэрроном, я понимаю, что сделало с ним появление Тары. Прищуренные глаза, учащенное дыхание и чертовски горячий взгляд. Бэррон в бешенстве еще сексуальнее, чем, когда сказал это свое чертово «мэ-эм».

Он вдруг снова обхватывает ладонями мое лицо, неистово блуждая по нему глазами, словно в поисках ответа. Бэррон легонько проводит большим пальце по моим скулам, его руки в равной степени защищают и вселяют уверенность. Закрыв глаза, он выдыхает. И тут меня осеняет. Ему больно, но я не знаю, что, черт возьми, с этим делать, потому что, хоть в этом есть и моя вина, Тара тоже оставила в его сердце глубокие раны. Те самые, что он очень старался не замечать.

— Кейси, — горьким шепотом говорит Бэррон.

Он наклоняет голову, чтобы поцеловать меня в шею, а другой рукой обхватывает за талию. Бэррон разворачивает меня так, что я прижимаюсь к стойке, его рука перемещается от моей шеи к затылку, удерживая на месте. В этот момент его губы соприкасаются с моими.

Это отвлекающий фактор, первобытная потребность выместить свою агрессию, и я хочу дать ему это.

Я хочу притянуть его ближе, умолять о большем и никогда не отпускать. В этот момент я хватаю его за фланелевую рубашку и притягиваю к себе, точно зная, что произойдет дальше.

Бэррон приподнимает меня и сажает меня на столешницу, затем раздвигает мои ноги и встает между ними. Он замолкает и пристально смотрит мне в глаза.

— Я не знаю, что это такое, но знаю, что мне просто необходимо тебя трахнуть, — шепчет он мне в губы. — Мне… просто нужно. Я не могу, бл*дь, это объяснить.

Я от него этого и не жду. Я здесь, с ним. Я хочу почувствовать его досаду. Всё, что он готов мне дать.

Его пальцы скользят по изгибу моего тела добираются до пояса моих джинсов. Мы оба останавливаемся, всего на секунду. Я жажду большего.

— Это нормально? — выжидая, спрашивает он.

Я киваю.

Наши губы встречаются, неистово, стремясь придать этому смысл. Сняв с меня свитер, Бэррон бросает его на стойку рядом с сахаром и мукой, а я расстегиваю его джинсы. Одежда быстро слетает вниз, но при этом мы не размыкаем губ.

Толком не сняв мои джинсы, Бэррон пытается трахнуть меня на краю кухонной стойки и, наконец стащив их, разворачивает меня к себе задницей. Я не совсем подходящего роста, но поднимаюсь на цыпочки, и мы справляемся. Для устойчивости я обхватываю руками раковину и оглядываюсь на него через плечо.

Бэррон входит в меня сзади, полностью сосредоточившись на моей заднице. Он ничего не говорит, и я тоже. Слова для этого не нужны. Мы два человека, не знающих, что их ждет в будущем, но отчаянно желающих друг друга. Яростно сжав меня, он двигается быстрее, чем когда-либо прежде. И хотя я не кончаю, наблюдая за его напряженными, беспорядочными движениями в погоне за своей потребностью, это того стоит.

Бэррон толкается в меня в последний раз, а затем наваливается сверху, крепко прижав к столешнице.

— Вот дерьмо, — говорит он, оправившись от дрожи.

Тяжело дыша, он отступает назад и смотрит на меня. Я гляжу на открывшееся передо мной зрелище. Его джинсы спущены до лодыжек, твердый член торчит, мышцы напряжены. Господи. Если бы этот момент можно было сфотографировать и сохранить, я бы это сделала.

Мы молча переводим дыхание, так же молча одеваемся и стоим, уставившись друг на друга. Бэррон проводит рукой по лицу, затем по волосам. Он сглатывает, стараясь выровнять дыхание.

— Ты не… кончила. Так ведь?

Я качаю головой.

— Нет, но это было так горячо, что не важно.

— Я потом все возмещу, — Бэррон поправляет рукава своей фланелевой рубашки. — Но сейчас мне нужно ехать за девочками.

Во мне загорается надежда. Потом. У нас будет потом.

— Хорошо, — я киваю, испытав облегчение от того, что он меня не выставил. — Мы обещали им печенье.

Бэррон кивает, еле заметная улыбка трогает его губы, но не овладевает ими целиком.

— Обещали.

— Хочешь, я поеду с тобой?

Он кивает в сторону гаражной двери.

— Да. Давай поедем вместе.

Я нервно смеюсь и застегиваю джинсы.

— Собираешься выбросить меня на обочину? Мне кажется, я видела такое в фильмах. Если хочешь, чтобы я ушла, просто скажи. Тебе не обязательно меня убивать.

Взяв в руку ключи, Бэррон моргает, а затем хмурится.

— Я не хочу, чтобы ты уходила.

— Хорошо. Я сейчас приду. Просто нужно, знаешь, привести себя в порядок, — я показываю жестом между ног, как будто это не очевидно.

Бэррон больше ничего не говорит и уходит.

Я пользуюсь половиной ванной комнаты рядом с прачечной, проклинаю свое отражение в зеркале, а затем встречаюсь с Бэрроном в гараже. Он сидит, уставившись на подъездную дорожку, ему в лицо бьет солнечный свет. Я смотрю на него, на его красивые карие глаза, но замечаю написанное на его лице беспокойство.

Я молчу. Жду, когда заговорит он. Бэррон всего в нескольких сантиметрах от меня, но кажется, что между нами километры.

Сглотнув, он откашливается.

— Она когда-нибудь говорила тебе, почему ушла?

Я думаю о тех немногих разговорах, что были у нас с Тарой о Бэрроне и документах о разводе.

— Она говорила лишь то, что не могла больше оставаться в Техасе. Чувствовала себя… как птица в клетке.

Бэррон медленно и глубоко вдыхает, устремив взгляд вперед. Кивнув, он заводит машину. Она оживает, и меня охватывает тревога, потому что я не знаю, что будет дальше. Пересекая границу Калифорнии, я была готова ко всему, что предложит мне жизнь, но я не предвидела Бэррона Грейди.

Возможно, с этим я переборщила

КЕЙСИ

Когда я думаю о Рождестве, то вспоминаю две вещи. Выставленную у нас в холле искусственную елку высотой в тридцать футов, и моего отца, колотящего палочками по двери моей спальни и распевающего мне «Jingle Bell Rock», потому что в четыре утра он был чертовски пьян. Еще я помню, как мама вызывала полицию, потому что отец пробил рукой окно, поскольку застал ее в постели со своим другом. Славные времена.

Еще одно рождественское воспоминание. Я открывала подарки вместе с мамой и получала все, что нравилось ей, а не то, чего хотелось мне.

Сегодня все изменится. Канун Рождества, и пока Бэррон помогает Моргану загонять скот до обещанной сегодня вечером метели, мы с девочками делаем все, что связано с Рождеством.

Только взгляните на меня в фартуке со снеговиком, купленным мною на днях в Амарилло. Разве я не выгляжу празднично? Теперь у нас с девочками есть одинаковые пижамы.

Я погладываю на девочек, просматривая поваренную книгу бабушки Бэррона.

— Какое печенье готовим следующим? — спрашиваю я девочек, весь мой фартук в муке.

Ладно, кухня Бэррона тоже вся в муке, но я уверена, что он не будет жаловаться. К своему возвращению он с нетерпением ждет печенья, а я — писюньку.

Сев стонет, она наполовину лежит на кухонной стойке, болтая ногами в воздухе. Похоже, она пытается заняться бодисерфингом.

— От всего этого Рождества у меня болит голова.

Я закрываю поваренную книгу.

— Больше никакого печенья?

Сев закатывает глаза, сползает со стойки и резко падает на пол. Это напоминает мне сдувшуюся надувную лодку.

— Хватит уже. Их слишком много.

Возможно, она права. Мне пришлось послать Лилиан в магазин, потому что у нас закончились мука и сахар. Может, достаточно того, что вся кухонная стойка завалена печеньем?

Кэмдин вздыхает, слезает со стула и смотрит на сестру, потом на меня.

— Мне нужно принять ванну. У меня воняют подмышки.

Я смотрю, как она уходит в коридор.

— Тебе нужна помощь?

— Нет, — вскидывает руку Кэмдин. — Я сама.

Я улыбаюсь, и, когда снимаю завязанный на талии фартук, с моих губ слетает смех. Я не хочу покидать этот дом. Я этого боюсь. Эти девочки — мои люди. Люди, рядом с которыми я могу быть собой. Это относится и к Лилиан, которая как раз входит в дом.

— У меня с собой все самое необходимое.

Лилиан ставит на стол бутылку вина и ящик пива для Бэррона. Затем смотрит на заваленную печеньем кухонную стойку.

— Ты напекла на целую армию.

Я снова закрываю крышкой банку с зефирным кремом и быстро понимаю, что ее облизывал кот. На внешней стороне остались черные волоски.

— Фу, Вейдер.

Мы с Лилиан смотрим на Сев, которая сидит с котом и расчесывает его щеткой Бэррона. Лиллиан смеется.

— Не говори ему.

— Не скажу.

Откупорив вино, она оглядывается на Сэв.

— Так, теперь, когда девочки отвлеклись, что, черт возьми, тут вчера было? Морган сказал, что здесь объявилась Тара.

У меня не было времени рассказать Лилиан обо всем, что случилось с появлением Тары и последующим сексом у стойки. Не то чтобы мне нужно было рассказывать ей о сексе. Я слышу, как в ванной течет вода, и думаю, стоит ли оставлять Кэмдин там одну. Ей пять лет. Она ведь может сама принять ванну, верно?

Кэмдин ты можешь оставить на несколько минут без присмотра. Сев, ни за что. Повернись к ней спиной, и она попытается оторвать пчеле крылья, чтобы заполучить ее жало. Чистая правда. Как пчелам удается выживать в такие зимы, ума не приложу, но Сев одну нашла. Однако это не имеет никакого отношения к тому, что происходит вокруг меня, среди кучи рождественского печенья.

— Эй? — Лилиан наливает себе бокал вина и щелкает перед моим лицом пальцами. — Что случилось?

Я перевожу взгляд на Сев, не зная, слышит ли она нас. Не то чтобы ее волновало, о чем мы говорим, но сейчас она снимает с елки все рождественские украшения. Это происходит ежедневно, и сводит Бэррона с ума, потому что он постоянно на них наступает.

— Да, приехала Тара и рассказала Бэррону обо мне.

Едва отхлебнув из бокала, Лилиан распахивает глаза. Затем проглатывает вино.

— Серьезно?

— Да.

Я сосредоточена на уборке принадлежностей для выпечки печенья, боясь, что если мне нечем будет заняться, то эта маска спокойствия, которую я пытаюсь сохранить, исчезнет. Боясь того, что будет дальше. После Рождества. Бэррон попросил меня остаться на Рождество, но что потом? Я уеду?

— Что он сказал?

Я пожимаю плечами.

— Вообще-то, ничего особенного. Бэррон спросил, правда ли это, а потом мы с ним трахались на кухонном острове.

У Лилиан отпадает челюсть, а затем ее взгляд падает на остров, на котором она сидит.

— Ты его продезинфицировала?

— Да. А ты продезинфицировала джип Джейса?

Лилиан усмехается и делает еще один глоток вина.

— Неа. Значит, он не разозлился?

Я думаю о яростном сексе и о том, что он тогда ни слова не сказал.

— Бэррон разозлился, но я не знаю. Это нелепо, и я не знаю, что сказать. Кроме того, я сожалею, что не сказала ему. И чувствую себя самой большой в мире засранкой.

Лилиан уже допила свое вино, поэтому наливает себе еще. Мне завидно, что она пьет, поэтому я достаю виски, и, не успев оглянуться, мы уже бухаем. Через двадцать минут выложив все свои самые сокровенные тайны ей и Сев, которой нет никакого дела до нашей болтовни, я понимаю, что в ванной все еще течет вода. Присушившись, я слышу плеск и хихиканье.

Я вскакиваю с табурета и, споткнувшись о кота, падаю лицом на журнальный столик. Я прихожу в себя настолько, чтобы ползти по коридору. Теперь я полностью понимаю, почему Бэррон установил в ванной слив.

Там, среди промокших полотенец, Кэмдин устраивает водную вечеринку со своими Барби. Из-за угла появляется голая по задницу Сев.

— Я хочу вымыться.

Не успеваю я оглянуться, как они уже обе в ванной, и Сев окрашивает воду в ярко-красный цвет пищевым красителем для печенья.

— Мы плаваем в крови! — объявляет она.

Похоже, Кэмдин в ужасе. Должна признаться, я тоже немного напугана.

Я поворачиваюсь к Лилиан.

— Как думаешь, это окрасит их кожу?

Кэмдин поднимает свою розовую руку.

— Да.

— По крайней мере, они красные на Рождество, — Лилиан обхватывает меня за плечи, и мы так стоим в дверях. — Из нас получатся отличные няньки.

Я смотрю на сваленные на полу мокрые полотенца, щека горит от моего недавнего падения.

— Бэррон меня убьет.

— Ну, мне кажется, он не сможет на тебя злиться, — Лилиан прижимается ко мне лицом. — Бэррон вытрахает свой гнев.

Я морщусь от боли, и Лиллиан отстраняется.

— Ой.

— Тебе стоит приложить лёд.

Черт.

Когда вечером Бэррон с Морганом возвращаются, их встречают не только выкрашенные в розовый цвет дети, но и слегка пьяные мы, и я с синяком под глазом.

Морган присвистывает, рассматривая мое лицо.

— Чем вы тут занимались?

— Я споткнулась, — с трудом произношу я, и мой взгляд устремляется на внимательно наблюдающего за мной Бэррона.

— Чего этот кот сует задницу мне в лицо? — спрашивает Сев, сидя на столешнице в своей рождественской пижаме. Она убирает голову в сторону, поглаживая спину Вейдера. — Я не хочу видеть твою задницу.

— Сев, — стонет Бэррон и, не сводя с меня глаз, ставит на стойку термос. — Перестань говорить «задница».

— Задница, — шепчет Сев, буравя отца взглядом.

Он проходит мимо нее и встает передо мной.

— Что случилось?

— Я оставила Кэмдин в ванной, она ее залила, я испугалась и побежала. Бам. Синяк под глазом.

Я указываю на стоящий позади него виски, мои глаза распахиваются от недостатка в моем мозгу кислорода в следствии одолевшего меня словесного поноса.

— И полное разоблачение. Я пила, глядя, как твои дети купаются в красном пищевом красителе. Вот почему они розовые. И я испекла слишком много печенья. У тебя закончились яйца. И… туалетная бумага. С Сев произошёл казус.

— Моя задница чистая, — говорит Сев, выискивая любую возможность снова употребить это слово.

Бэррону требуется секунда, чтобы все это переварить. Он вскидывает брови, а затем его губы дергаются в легкой усмешке.

— Тогда ладно.

Эй, по крайней мере, теперь у нас в отношениях полная честность. А у меня первый синяк под глазом.

Счастливого Рождества.

Хотел бы я знать ответ.

БЭРРОН

В канун Рождества уложить детей спать практически невозможно. Я подумываю о том, чтобы накачать их наркотиками. Ненадолго. Мы с Морганом никогда не были в восторге от Рождества, но благодаря Кейси и моей тете Тилли, девочки никогда так не радовались приходу Санты.

Сев прыгает передо мной, как сумасшедшая, опираясь на мои колени.

Молясь, чтобы Сев не поскользнулась и не заехала мне головой по члену, я смотрю на сидящую со мной на диване Кейси, у нее раскраснелись щеки, с лица не сходит улыбка.

— Сколько печенья они съели?

— Всего несколько, — Кейси поджимает губы, стараясь не рассмеяться.

— Ложь, — смеюсь я, взяв на руки Сев. Кэмдин сидит на коленях у Кейси, ее волосы заплетены в косу. — Сколько ты съела?

Сев сжимает ладонями мое лицо.

— Все!

И тут она разражается смехом маньяка. Я уверен, что сахар — это чертов наркотик для детей.

Это продолжается почти час. Я снова и снова говорю им, что пора спать, а они не обращают на меня никакого внимания. Кейси не помогает делу.

— Эй! — кричит Сев, продолжая прыгать. — Я обращаюсь к тебе.

Я приближаю к ней свое лицо.

— Я слушаю тебя, малышка.

— Тогда ответь мне.

— Что?

Она ухмыляется.

— От тебя воняет!

Я все время ей это говорю. Это наша с ней шутка. Я распахиваю глаза, как будто обиделся.

— Я не воняю. Это ты воняешь.

Я хватаю Сев за пояс и поднимаю над головой. Она брыкается, а я осторожно опускаю ее на диван между мной и Кейси. По дому разносится ее смех, а затем на меня набрасывается Кэмдин.

— Ладно, пора спать.

Они уже два часа, как должны были пойти в кровать. Искупались. Почистили зубы, но тянут время.

— Почему? — хнычет Кэмдин, соскользнув с колен Кейси.

Я пытаюсь улыбнуться, но это улыбка вполсилы.

— Потому что, если ты этого не сделаешь, Санта забухает, и может забыть прийти к тебе домой.

Кэмдин хмурится, ее взгляд устремляется от меня к Кейси и обратно.

— Санта пьет?

— У него же маленькие эльфы. Конечно, пьет. А теперь иди спать.

Кейси начинает смеяться. Я бросаю на нее веселый взгляд.

— Вы что, все врете? — спрашивает Кэмдин, глядя на Кейси.

— Это правда, — умудряется сказать Кейси.

Кэмдин хватает Сев за руку.

— Давай, пойдем в постель.

Сев стягивает с попы пижамные штаны и смотрит на Кэмдин.

— Надеюсь, Санта разрешит нам оставить нашу маму.

— Я тоже, — улыбаясь мне, соглашается Кэмдин.

Не думаю, что Кейси это слышала, поскольку не смотрит на детей, но я слышал. Они хотят оставить Кейси, и я не могу их винить. Я тоже этого хочу, но не знаю, как все сложится. Я не злюсь, что она не рассказала мне о связи с Тарой. Я был зол, но не из-за того, что она вроде как из мести скрыла это от меня. Я верю, когда она говорит, что не разыскивала меня, но реальность такова, что ей двадцать один год. Только сегодня до меня дошло, что ее пребывание здесь может быть хорошо для меня и плохо для Кейси. Мне нужно, чтобы она осталась не потому, что я этого хочу, а потому, что она этого хочет. Если в этом есть смысл. Но его нет. Я знаю лишь то, что при одной мысли об этом у меня бешено колотится сердце.

Когда девочки исчезают в коридоре, Кейси улыбается.

— Ты потрясающе с ними управляешься.

Я смотрю на елку с украшениями, развешенными только на той части, куда не могут дотянуться дети. Думаю о том, сколько рождественских праздников с ними провел. Все они были разными, но это — мое любимое, потому что я наконец-то чувствую, что дал им что-то, что стоит запомнить.

— Они так взволнованы, — замечает Кейси. — И ты потрясающе с ними ладишь. Большинство мужчин не смогли бы сделать все то, что делаешь ты.

— Я не могу представить свою жизнь без них, — говорю я, откинув голову на спинку дивана и глядя на потрескивающий в камине огонь. — Я никогда не хотел быть восемнадцатилетним папашей, но я им стал, и сделал все возможное, чтобы они знали, что они для меня самое важное. Единственное, что меня заботит. А Тара… Не знаю… — вздыхаю я, не зная, куда мне деться со своим признанием.

Хотя я совсем не знаю Кейси, между нами есть то чувство легкости, которое я всегда испытывал рядом с ней. Как будто я могу рассказать ей все, что угодно, и она выслушает.

— Она всколыхнула во мне чувства, которые, как мне казалось, я давно похоронил.

— В смысле, у тебя остались к ней чувства?

— Нет, не так. Уже нет. Это больше…. Бл*дь. Мне нужно выпить.

Я встаю, достаю Southern Comfort, который пил последние пару вечеров, и сажусь рядом с Кейси на диван. Я предлагаю ей выпить, она отпивает ликер, а затем возвращает мне бутылку.

— Что меня бесит в ее появлении, так это то, что она вызывает во мне комплекс брошенного мужа, — прямо говорю ей я.

Ее глаза искрятся ухмылкой.

— Знаешь, нужно быть чертовски уверенным в себе, сексуальным мужчиной, чтобы признать, что у него комплекс брошенного мужа.

— Хммм… — подмигнув ей, тяну я. — Мне нравится такой поворот.

Но он не приводит к тому, чего бы мне хотелось, потому что ее взгляд смягчается. Кейси сглатывает, нервно кусая нижнюю губу.

— Я по-прежнему сожалею, что все так вышло.

Я подношу к губам зажатый в руке Southern Comfort.

— Знаю, что сожалеешь. Я злился, что ты ничего не сказала, но, будь я на твоем месте, тоже вряд ли бы что-нибудь сказал.

Кейси улыбается и, задрав ногу на диван, упирается подбородком в колено.

— Знаешь, о чем еще я сожалею?

— О чем?

— О яичном гоголь-моголе.

Кейси фыркает, забирая у меня бутылку.

— Морган дал мне гоголь-моголь и виски. Я, будучи, ну, собой, опрокинула эту хрень, будто это виски. Не знаю, как кому-то может нравиться яичный гоголь-моголь. Мне показалось, что я проглотила сперму эльфа.

Она придвигается ближе, а я откидываю голову на диван и смеюсь. Обхватив Кейси рукой, я шепчу ей на ухо:

— Моя, наверное, вкуснее. Уверен в этом.

— О, определенно, — медленно выдыхает она, положив голову мне на грудь. — Бэррон?

— Да? — мое сердце бьется немного быстрее. Я никогда не знаю, что скажет эта девушка.

— Знаю, что уже это говорила, но я никогда не хотела причинить тебе боль. Я должна была сказать тебе раньше.

Это дерьмовое чувство возвращается. То самое, которое я изо всех сил стараюсь игнорировать.

— Ты не причинила мне боль, Кейси. Я не чувствую себя преданным. Просто… не знаю. Я за них беспокоюсь.

— У тебя есть полное право за них беспокоиться. Они твои дочери.

— Я боюсь того, что случится, когда ты уедешь.

Кейси поднимает голову, в свете от горящего камина видна отразившаяся в ее глазах мучительная боль, возможно, потому что я сказал «когда ты уедешь». Как будто у нее больше нет выбора. Так ли это? Хочу ли я, чтобы она уехала? Она так внезапно ворвалась в мою жизнь, что я не успел подготовиться к тому, как эта влюбленность отразится на мне и моих девочках. Теперь это в некотором смысле совершенно выбило меня из колеи. Не из-за лжи, а из-за напоминания о том, насколько кратковременным это может быть.

— Мне больше всего нравилось то, что ты совершенно меня не знала. Не знала ни драмы, ни слухов, ничего из этого, — признаюсь я, открываясь Кейси. — Ты ворвалась в мою жизнь и не знала меня. Или, по крайней мере, я так думал.

— Мне тоже это нравилось, потому что я чувствовала себя точно так же. Ты не знал ни меня, ни мою семью. Я была просто девушкой.

Мы молча смотрим на огонь. Возможно, я не имею никакого понятия о том, что принесут следующие несколько дней, но я рад, что эта девушка со мной.

— Которая ненавидит гоголь-моголь? — добавляю я, пытаясь придать этому немного юмора.

Проще сказать, чем сделать.

КЕЙСИ

На следующий день после Рождества я лежу в комнате Бэррона, уставившись в потолок и моля о том, чтобы навеки потеряться и обнаруживать свое существование только в его сжимающих мои бедра руках. Но лежа с ним здесь этим утром, я понимаю, что подошла дата истечения срока.

Я переворачиваюсь и смотрю на Бэррона. Он таращится в потолок, его дыхание легкое и ровное, мысли надежно спрятаны, как и слова.

Я провожу рукой по его волосам и вынуждаю посмотреть на меня.

— Ты в порядке?

Он кивает, но ничего не говорит.

Мой взгляд переходит на его грудь и легкую поросль волос. Я прижимаюсь к нему сбоку и обнимаю его.

— Мне пора уезжать.

Бэррон обхватывает меня рукой и прижимается губами к моему виску.

— Я никогда не говорил, что ты должна уехать.

— Знаю… но думаю, что мне нужно. Дать тебе немного пространства. Думаю, мне нужно побыть одной, — я поворачиваю голову и приподнимаюсь на локте. — Я никогда не была одна. Я жила сама по себе и без пары, но никогда не знала, что значит открытый путь без обязательств. Я никогда… не знала себя.

С нежностью глядя на меня, Бэррон поднимает руку и заправляет мне за ухо прядь волос.

— Тогда ты должна это сделать. Для себя.

У меня в груди колотится сердце. Правильное ли решение я принимаю? Я вспоминаю все утра, которые мы провели в этой самой комнате, прижавшись друг к другу, смеясь, живя известными только нам моментами и воспоминаниями, и Бэррон двигался надо мной, приоткрыв губы в благоговейных проклятьях. Как он смотрел на меня сверху вниз с диким выражением лица, как я чувствовала кончиками пальцев его твердые мышцы, умоляла не останавливаться и знала, что он держит в руках струны моего сердца, хотя все это и временно.

Бэррон снова переводит взгляд на меня, но он ничего не говорит, по крайней мере, словами. Мое лицо вдруг оказывается между его ладонями, совсем близко к его лицу. Его пальцы электризуют мою кожу, ощущения успокаивают и в то же время пугают. Он наваливается на меня всем своим весом, и его губы едва касаются моих губ.

Бэррон утыкается лицом мне в шею, а затем сильно впивается в мои губы. Он целует меня отчаянно, наполняя мой рот всем тем, что мы друг другу не сказали. Пусть это будет нашим прощанием. Потому что это проще, чем слова.

Не открывая глаз, Бэррон прижимается лбом к моему лбу и, разорвав наш поцелуй, проникает в меня. В следующую секунду он выдыхает, и я глотаю его стон.

Выскользнув, Бэррон снова толкается в меня, на этот раз сильнее. Он поднимает голову и смотрит на меня, и я вижу это. Любовь. Это ясно как день, мужчину распирает от желания сказать лежащей под ним девушке, что он ее любит, но он сдерживает слова.

Он не хочет их произносить, и я знаю, почему. Всё наконец-то обрело смысл. Если он попросит меня остаться, то ситуация будет как у них с Тарой.

Я обхватываю его за шею и приближаю к своим кубам. Выгнув спину, я раздвигаю ноги, чтобы он проник в меня еще глубже, мне это необходимо так же сильно, как и ему. Бэррон стонет мне в рот, трахая меня все сильнее.

Уперев ладони в матрас, он отстранятся, глядя на меня сверху вниз.

— Сильнее, — прошу я, желая, чтобы это происходило именно так. Я не хочу видеть в его глазах любовь, потому что так уйти будет еще больнее.

Бэррон двигается сильнее. И так мы разрываемся на части. Вместе. Это некрасиво, но падение никогда не бывает красивым. Оно всегда оставляет после себя кровь и синяки.

Когда он застывает надо мной, я обхватываю его руками, наслаждаясь секундами, когда наши тела замирают, и слова не нужны. Будь у меня под рукой дневник, я бы написала:

Где-то есть место и для меня.

КЕЙСИ

Два дня за рулем, и я все еще в Техасе, но понятия не имею, в каком городе нахожусь. Я выехала на шоссе и помчалась, куда глаза глядят. Может быть, скоро я упаду в воду и обрету покой. Понятия не имею. Знаю только то, что Рапунцель влюбилась и нашла себя, так почему же я не могу?

Я так сильно плачу, что постоянно выворачиваю руль, и если буду продолжать в том же духе, то врежусь в какое-нибудь здание или меня остановят. От этой мысли я реву еще сильнее.

В этот момент мне звонит Лилиан. Я так быстро отвечаю на звонок, что можно подумать, что сама ей позвонила.

— Я идиотка! — кричу в трубку я, надеясь, что это действительно Лиллиан, а не кто-то другой. — О чем я думала? Найти себя. Ха. Кому нужно искать себя, кроме цыган? Я не цыганка. Я даже не люблю водить машину!

Лилиан молчит, и на мгновение я задумываюсь, что, возможно, она набрала мне случайно, и я только что болтала все это ее заднице. Но потом я слышу вздох и легкий смех.

— Разворачивайся и возвращайся. Он в отчаянье.

Я смахиваю со щек слезы.

— Что? Бэррон что-нибудь сказал?

— Ему и не надо. За весь день он на работе и слова не проронил, а потом рано ушел. Вот откуда я знаю, что с ним что-то не так.

Бэррон рано ушел с работы? Это на него не похоже.

— Ты вернешься? Ты со мной даже не попрощалась.

— Знаю, — всхлипываю я. — Прости.

Я смотрю на проезжающий мимо дорожный знак, на котором написано, ято до Остина двадцать пять миль

— Черт.

— Что?

— Я думала, что еду на восток. Я в двадцати пяти милях от Остина.

Лилиан смеется.

— Развернись. Возвращайся.

Я сворачиваю на ближайший выезд и сижу на закрытой заправке, все еще разговаривая по телефону с Лилиан.

Я смотрю на свои пальцы и скучаю по тому, как они сжимали фланелевую рубашку Бэррона и его поцелуи, что на вкус как Корс Лайт. Я скучаю по тому, как память о нем надолго остается в комнате, даже после его ухода.

Оглядываясь назад, я понимаю, что поступила неправильно, даже нечестно, но я не жалею, что встретила его. И никогда не пожалею. Но что все это для меня значило? Кроме того, что я бездомная, безработная и лишенная любви.

Я потратила годы, молясь о свободе, и, наконец, получив ее, с легкостью уничтожила.

В этом мире для меня должно было найтись место, где я чувствовала бы себя самой собой. Место, где меня не преследовало бы прошлое и ничего не значили дерьмовые решения. Где можно было встретить нежного мужчину, и чтобы он любил тебя такой, какая ты есть. Дом, где на коже играют отсветы зажженного камина, а все остальное не важно.

— Возвращайся домой, — шепчет в трубку Лилиан. — Твое место здесь.

Она права. И тогда я понимаю, что мое место именно там, на ранчо.

Я достаю из сумки дневник и открываю новую страницу.

Если бы я только знала, что будет дальше.

Может, тогда я не стала бы так быстро уезжать.

И наконец, завершение.

БЭРРОН

В понедельник утром я чувствую себя несчастным. Какого хрена я думал, дав ей уехать?

Я не думал. Какого хрена?

Почему ты позволил этому случиться? Я разговариваю с тобой. Мужик. Ты должен был дать мне по башке и сказать, черт возьми, в жопу твою чертову гордость.

Надеюсь, ты счастлив, гребаный тупица.

И пошел ты, Рэй Ламонтейн, и твоя песня «I Was Born To Love You», потому что мне не нравится эта песня, и я был бы очень рад, если бы ты перестал голосить ее по радио. Вот так проходит время на работе. Мы завалены ремонтом, а я в депрессии, проклинаю радио.

— Ненавижу эту песню, — говорит мне Сев, скрежеща гаечными ключами. — Я хочу есть.

Я улыбаюсь ей, наклоняюсь к ящику с инструментами, чтобы подхватить ее на руки.

— Пойдем посмотрим, есть ли у Лилиан что-нибудь перекусить.

Она обхватывает меня за шею.

— Хорошо.

Кэмдин все еще злится на меня из-за отъезда Кейси, поэтому сегодня она осталась с Морганом. Не могу сказать, что я ее виню. Даже я не хочу быть рядом с собой.

В офисе Лилиан бросает мне на стойку конверт.

— Это принес для тебя курьер FedEx. И Джейс уехал.

Я киваю и, не обратив внимания на конверт, протягиваю Лилиан свой мобильный телефон.

— Ответь, если зазвонит.

— Я хочу есть, — говорит Сев Лилиан, роясь в ящике с закусками, который та держит для Сев.

Ладно, для всех нас.

— Почему я должна отвечать на твои звонки? Должна позвонить Кейси?

— Нет. Я жду звонка от Эрла, а в магазине со всем этим шумом мне его не слышно.

— Хорошо, — она кладет мой телефон на стол.

— Не смей ей звонить, Лилиан, — предупреждаю я.

— Почему ты дал ей уехать?

— Потому что.

— Это не ответ.

Я бросаю взгляд на Сев, которая жует фруктовые батончики, нисколько не интересуясь нашим разговором.

— Ты влюбился и позволил ей уйти, потому что испугался.

— Я не влюблялся. Прекрати разговаривать с Морганом.

Я таращусь на конверт, зная, что это ложь. Я влюбился в Кейси, и это напугало меня до смерти. Затем до меня доходит смыл ее слов.

— Джейс ушел? Куда?

— Точно не знаю. На следующий день после Рождества в городе появилась Эби, и теперь никто о них не слышал.

Я фыркаю.

— Наверное, он ее похитил.

— Как романтично, — хлопая ресницами, восторгается Лилиан.

Я делаю недовольное лицо.

— Нет, не романтично. Он ведет себя глупо.

Лилиан закатывает глаза, а Сев сползает с ее колен на пол, чтобы пораскрашивать.

— У тебя черная душа. Открой конверт.

Я открываю и качаю головой. Это снова документы о разводе. На этот раз я открываю именно ту страницу, на которой, как я знаю, написано о родительских правах.

И вот оно. Полная опека. Она отказалась от родительских прав на девочек.

Ради него.

Гребаная пи*да.

На меня накатывает чувство облегчения от осознания того, что часть моей жизни закрыта, но одна дверь все еще распахнута настежь, и с каждым днем ветер становится все холоднее.

Я скучаю по Кейси.

Сев протягивает мне рисунок.

— Это тебе.

Я смотрю на листок. На нем куча черных каракулей.

— Что это?

— Твоя черная душа.

Позже вечером, когда я готовил девочек ко сну, Кэмдин почувствовала, что у меня испортилось настроение. Я все последние три дня был не в духе, но именно сейчас она решила наконец что-то сказать. Проведя весь день с Морганом, Кэмдин наконец-то со мной заговорила.

— В чем дело, папа?

Я притягиваю Кэмдин к себе, вымытую, с заплетенными волосами и пляшущими на щеках отблесками огня.

— Ничего. Ты должна быть в постели.

Она смотрит на меня, а затем вздыхает, обхватив ладонями мое лицо.

— Ты не перестал, да?

Я смотрю в ее невинные глаза.

— Что?

Кэмдин убирает мне волосы со лба, совсем как я делаю ей.

— Ты еще не перестал любить Кейси. Поэтому тебе так грустно.

Проницательно, не так ли?

Когда вы думаете о любовной истории, вам приходят в голову две вещи. Когда они встретились, и когда влюбились, я прав?

Так, когда же я влюбился? Знаю, что это было после захода солнца.

Может, в ту ночь, когда мы встретились? В ту ночь в моем грузовике в метель, когда она умоляла меня не останавливаться? Или семь дней спустя, когда я не мог ее отпустить? Или той ночью у костра за неделю до Рождества, когда я понял, что Кейси определенно меня зацепила?

Не было какого-то конкретного дня или события. Это было все в совокупности.

Кейси была как смешанный напиток. Унция сумасшедшего безумия, капля большого города, смешайте это с отсутствием логики, слишком отчаянной решимостью, и парой горящих голубых глаз, и вы получите напиток, который легко пьется, но вызывает ужасное похмелье.

Уложив девочек спать, я лежу на диване, смотрю, как постепенно гаснет огонь, и думаю о Кейси. По правде говоря, я не переставал думать о ней с тех пор, как она уехала. И не уверен, что в ближайшее время это прекратится.

Совершенно незнакомый человек ворвался в нашу жизнь и вторгся в наш дом. Это должно было быть напряжно. Это должно было быть неловко и неудобно. Но это было не так. Это было естественно. Легко. Спокойно. Но прежде всего это пугало. Почему кто-то совершенно незнакомый хочет остаться с нами, в то время как единственный биологически и юридически связанный с нами человек не хочет?

Она уехала из Калифорнии, чтобы найти себя, и она заслуживает этого шанса.

Это не мешает мне мечтать о том, что есть хоть малейшая вероятность того, что жизнь, которую искала Кейси, находится здесь, на этом ранчо, со мной и моими девочками.

Я думаю о том, чтобы ей позвонить. Может, поинтересоваться, как она. Убедиться, что она не заблудилась. Спросить, не думает ли она обо мне. Но я этого не делаю. Вместо этого я хватаю бутылку Southern Comfort и упиваюсь своей гордостью.

Вы это предвидели?

БЭРРОН

Тук. Тук. Тук.

Я вскакиваю с кровати, пытаясь определить откуда раздается этот звук и думаю, не упала ли с кровати Сев.

Затем я слышу его снова.

Тук. Тук. Тук.

Стащив себя с кровати, я стою в коридоре и прислушиваюсь. И тут я понимаю, что кто-то стоит за входной дверью. Я не теряю ни секунды и, спотыкаясь, иду на кухню. Подумав, что это Морган или кто-то из работников ранчо, я открываю дверь.

И тут я вижу стоящую там Кейси. Она плачет. Не дождавшись от меня слов приветствия, Кейси говорит:

— Я добралась до Остина и поняла, что иду не в том направлении.

— Хм, да.

Я смеюсь, нервно проводя рукой по волосам. Мое сердце колотится в ожидании ее слов. Почему она здесь? Она к нам вернулась?

— Это юг, Кейси. Я думал, ты едешь на восток?

— Я так и думала, но я так сильно плакала, что не обращала внимания на дорожные знаки, — Кейси смотрит на меня, ее улыбка обнадеживает. — У меня шумит двигатель.

И тут она прикусывает губу в ожидании моих слов, ее глаза влажные и блестящие.

— Что за шум?

— Рокот.

У меня дергаются губы, но я не показываю ей, о чем думаю. Я скрываю свои мысли дольше, чем она этого ожидает.

— Возможно, это от перегрева, — быстро моргая, добавляет она, как будто ей нужно что-то добавлять, чтобы я впустил ее в дом.

Я затаскиваю ее в дом, и меня пронизывает жар.

— Я все починю, — поспешно говорю я. — Но для этого мне потребуется некоторое время.

Кейси снова прижимается ко мне, глядя на меня безумными глазами.

— Знаю, ты сказал…

— Похер на то, что я сказал, — рычу я, притянув ее к своей груди, отчаянно нуждаясь в этой связи.

— О, слава Богу! — Кейси прижимается ко мне, и я отворачиваюсь от повеявшего снаружи холода. Она обхватывает меня за шею. — И что теперь?

Мое сердце колотится, пальцами впиваются ей в спину. Я целую Кейси, мой язык скользит по ее языку. Вот что будет дальше. Нам не нужны слова. Я тащу ее к своей кровати, запираю дверь и кладу Кейси на кровать. Она смеется мне в губы, пока я стягиваю с себя треники, а с нее леггинсы. Она сбрасывает свою кофту, ну, и мою.

— Ты взяла мою рубашку?

Она ухмыляется.

— Я еще украла пару треников и фланель.

— Ты маленькая воришка.

— Нет, это ты, — шепчет Кейси и, расстегнув лифчик, отбрасывает его в сторону. — Ты украл мое сердце.

— Тогда мы квиты, потому что ты держишь в плену мое.

Я беру в руку свой член и скольжу им по ее клитору.

Член касается заветного колечка, и Кейси стонет, опалив дыханием мое лицо.

— Я скучала по тебе.

Я скольжу в ней, вхожу и выхожу, идеальный ритм, заданный нашей бешеной потребностью друг в друге.

Закрыв глаза, Кейси откидывает голову на подушку, и ее дыхание сбивается.

— Я люблю тебя, Бэррон.

Это такое переполняющее чувство — снова слышать эти слова и знать, что они имеют гораздо больший вес, чем, когда я впервые услышал их от девушки.

Внутри меня нарастает давление, и мы вместе, медленно, достигаем пика. Все еще нависая над ней, я заправляю ей за ухо прядь волос, целую в лоб, бормочу «Я люблю тебя», и это чистая правда. Не знаю, как это случилось и почему так быстро, но я влюбился.

— Во сколько встают девочки? — спрашивает Кейси, расхаживая по кухне с чашкой кофе в руке.

— Скоро, — ухмыляюсь я, зная, почему она спрашивает. — Ты можешь пойти и разбудить их. Уверена, они будут рады тебя видеть.

Она устремляет свой взгляд на меня.

— О, слава Богу.

Вздыхает Кейси, ставя свою чашку на стол.

Она бросается за угол и бежит по коридору. Не проходит и тридцати секунд, как я слышу крики девочек:

— Кейси!

Сев первой выходит из их комнаты, улыбаясь, с одеялом в одной руке и книгой заклинаний в другой. Бросив и то, и другое на диван, она забирается ко мне на колени.

— Привет, малышка, — шепчу я, целуя Сев в лоб.

— У меня от них голова болит, — говорит она мне, закатывая глаза.

— Ты рада, что Кейси вернулась?

Сев поднимает взгляд на меня, ее улыбка становится немного ярче.

— Мне нравится моя мама.

Я ее не поправляю. Знаю, что должен, но единственное, что крутится у меня в голове, это «мне тоже, малышка». Мне тоже.

Я… обрела покой.

КЕЙСИ

Моё празднование Нового года — это всегда шикарные вечеринки, неудобные платья, от которых везде чешется, и никаких поцелуев в полночь. Я беру свои слова обратно. Когда мне было семнадцать, в канун Нового года меня поцеловала девушка. На ней не было вишневой помады, и мне это не понравилось. Кэти Перри была не права.

Но в этот Новый год я смотрю на костер высотой в пятьдесят футов, ем свой первый в жизни смор (прим. пер. Традиционный американский десерт, который дети готовят на костре во дворе или в летнем лагере в Северной Америке, Мексике и других странах, состоящий из поджаренных зефирок и плитки шоколада, зажатых между двумя «грэм — крекерами» таким образом, что горячий зефир плавит шоколад прежде, чем застыть, и склеивает крекеры) и пью виски из туристической кружки «Yeti», одетая во фланелевую рубашку. Как по мне, это совершенство.

Морган с Лилиан сидят на крышке багажника фургона, пьют текилу из фляжки и целуются. Приятно видеть, как она с ним счастлива.

Когда играет музыка в стиле кантри, а девочки танцуют, держа в руках бенгальские огни, я прислоняюсь к Бэррону, который сидит рядом со мной на импровизированной скамейке из пня. От него пахнет дымом и кожей, а у его поцелуев вкус воспоминаний. Я опускаю взгляд на свою чашку.

— Туристические чашки «Yeti» как будто несокрушимые. Охренительно крутые. Думаю, если кто-то в меня выстрелит, а я могу поднять эту чашку и отбить эту фигню. Все бы удивились: «Ого, да она Чудо-женщина. Какого хрена? А я бы сказала: «Нет, это моя «Yeti»».

Плечи Бэррона трясутся от смеха, и он прижимает меня к себе.

— Я рад, что ты вернулась.

— Скучал по мне?

— Скучал.

Он отодвигается, потянувшись, чтобы поправить на Кэмдин шапку, которая все время падает у нее с головы. Мне нравится, что независимо от того, что происходит, он всегда сосредоточен на девочках. Всегда в курсе их дел.

Я сжимаю его руку, не желая оставлять между нами пустое пространство.

— Возможно, я скучала по тебе больше.

Бэррон с улыбкой отстраняется, на его лице читается надежда.

— Значит ли это, что ты остаешься?

Я даже не знаю, как ответить.

Мой взгляд скользит по окутанному дымом снежному полю. Над водой белеет Луна, ветер, как обычно, хлещет нас по лицу, но тот, кто ждет моих слов, сияет ярче рассыпанных над нами звезд. Повернувшись к нему, я провожу пальцам по его лицу, подбородку, красиво очерченным скулам и улыбаюсь. Бэррон внимательно смотрит на меня, не понимая, что означает мое возвращение. Мы еще об этом не говорили.

— Думаю, что новый год заслуживает нового начала. И я хочу любить тебя всеми возможными способами, для которых ты считал себя недостаточно хорошим. Потому что ты идеальный.

Бэррон сглатывает, заглядывая мне в глаза, его голос нежный, как и прикосновение его руки к моей ладони. Он выглядит иначе, чем в тот день, когда я уехала. Я не могу это объяснить, но это оно. Счастье. Когда Бэррон на меня смотрит, я чувствую себя красивой и… идеальной. Наклонившись, он обдает дыханием мое лицо и говорит:

— Ты уже это сделала своим возвращением.

Кэмдин и Сев отвлекают нас бенгальскими огнями.

— Сев, — стонет Бэррон. — Не направляй их на сестру.

Нам уже не первый раз приходится ее об этом просить. Удивительно, что никто еще не обжегся.

Пока Морган запускает фейерверк, Бэррон прижимает меня к своей груди.

— Если ты сейчас останешься, я когда-нибудь на тебе женюсь.

Я нежно улыбаюсь, глядя на него.

— Если я останусь, то хочу от тебя еще детей.

Интересно, поймет ли он, к чему я сказала «еще детей»? Его губы кривятся в улыбке, он переводит взгляд на девочек, а потом снова на меня.

— Сев очень хочет братика.

— Да. Я недавно была в ванной, и Сев попросила меня пописать.

Бэррон смеется.

— Господи Иисусе.

— Думаю, на этот раз он может вполне одобрить наши планы, — подмигнув ему, говорю я.

И впервые меня целует в полночь ковбой, который помог мне найти свое место в жизни.

Я не ожидал, что все сложится именно так.

БЭРРОН

9 месяцев спустя

— Подай мне этот молоток.

— Можно мне свою комнату?

— У тебя есть своя комната. Ты просто в ней не спишь.

Кэмдин передает мне молоток.

— Потому что, Сев всегда хочет спать со мной. Ничего не могу с собой поделать, она меня очень любит.

Я смотрю на Сев, которая беззаботно сидит в куче грязи со своим котом, и я знаю, что она голая. А еще у нее черные волосы. Она покрасила их вчера краской из баллончика, и я еще не придумал, как ее смыть, так что пока у нее черные волосы. Или, может, нам придется подождать, пока они отрастут. Мы пока не знаем.

— Сев! — рявкаю на нее я. От звука моего голоса она вздрагивает, распахивает глаза и роняет зажатую в руке грязь. — Где твоя чертова одежда?

Откинув с глаз волосы, Сев указывает на крыльцо. Она повесила ее на дверную ручку.

Стоящая рядом со мной Кэмдин кладет руку мне на плечо.

— С малышами так много забот.

Я улыбаюсь.

— И подумать только, у нас скоро будет еще один.

Она качает головой.

— О чем ты думал?

— Не знаю, — дотянувшись до коробки с гвоздями, я встряхиваю ее и понимаю, что она почти пустая. — Можешь принести мне еще одну коробку?

— Я пойду спрошу у мамы.

Мама. Не думал, что услышу от своих девочек это слово. Они знали папу, но разве они смогут когда-нибудь назвать мамой какую-то женщину? Кейси прожила с нами всего шесть месяцев, когда Кэмдин спросила, может ли она называть ее мамой. После нескольких часов рыданий, Кейси, в конце концов, согласилась и вскоре после этого я опустился перед ней на одно колено и попросил стать моей навсегда. Она ответила «да», и через месяц мы поженились на ранчо.

И вот теперь мы ждем еще одного ребенка, которого зачали после ее возвращения в Амарилло. Как все забавно выходит, да?

Вообще-то, мне интересно, как это произошло, ведь она принимала противозачаточные. Кейси шутит, что, Сев наложила на нас заклятие, и знаете, она не ошибается. Страшно об этом думать.

Я знаю одно. Когда я строил этот дом, то никогда не думал, что буду делать к нему пристройку. И вот я в самый разгар жаркого лета, тружусь до седьмого пота, пытаясь до конца сентября пристроить еще одну комнату и ванную.

Через пять минут ко мне на улицу босиком выходит Кейси, готовая в любой день родить.

— Тебе это нужно, малыш?

Ее щеки горят румянцем, она одета в шорты, а ее майка задралась, так что ее огромный живот выставлен напоказ. Я не видел никого прекраснее Кейси, и мне стоит больших трудов сдержаться и не затащить ее в дом.

— Да. Спасибо.

Я беру у нее из рук коробку, соприкасаясь с ней пальцами. И тут я замечаю, что Кэмдин так и не вернулась.

— Где Кэмдин?

— Складывает детскую одежду, — восторженно говорит она. — Так мило. Она ее складывает и подготавливает все для ребенка.

Я смеюсь.

— Когда родилась Сев, она со мной не разговаривала. Не то чтобы она много разговаривала, но, блин, когда мы привезли домой Сев, Кэмдин на меня разозлилась. Кажется, она думала, что это кукла.

С моей помощью Кейси садится на край каркаса комнаты, в которой мы еще не возвели стены. Мы решили отдать Кэмдин нашу комнату, комнату Сев, в которой она не спит, — будущему малышу, и построить большую хозяйскую спальню подальше от детских. По очевидным причинам.

Сидя рядом со мной, Кейси смотрит себе между ног, а потом поворачивается ко мне, широко распахнув глаза.

— Или я снова описалась, или… у меня отошли воды.

— Подожди, ты сказала «снова»? То есть ты уже один раз писалась?

— Ну, да. Мне на мочевой пузырь давит арбуз. Я потеряла всякий контроль там внизу.

Я заглядываю ей между ног и улыбаюсь.

— Время малыша.

Глаза Кейси расширяются, лицо бледнеет.

— Что? Нет. Я не готова. Я даже не собрала сумку.

— Нет, собрала. Она в грузовике, помнишь? — я встаю и помогаю ей подняться.

— Но у нас даже нет имени.

— Мы его придумаем.

— Мы не знаем, мальчик это или девочка.

Я пристально смотрю на нее, вынуждая ее посмотреть мне в лицо.

— Дорогая, — шепчу я, прижимаясь губами к ее губам.

Кейси вздыхает, ее дыхание выравнивается.

— Но… Я не знаю, что делать. У меня никогда раньше не было детей, и я видела, как Лулу рожала своего жеребенка, и это было ужасно. Что, если я перестараюсь, и мое влагалище никогда не примет прежнюю форму? Что если тебя это разочарует?

— Не разочарует, — я тяну ее за собой к грузовику. — Сев! Возьми мои ключи.

— Нет уж, спасибо, — бормочет она, берет горсть грязи и выливает ее на своего кота. Который не двигается.

Застыв на месте, Кейси дергает меня за руку.

— Но можешь. Тонус влагалища очень важен.

— Меня это не особо волнует.

Волнует, но я не собираюсь говорить об этом своей психующей жене.

— Бэррон, я серьезно, — топает ногой Кейси.

Я оглядываюсь на нее и понимаю, что я уже дважды все это проходил, а она — нет. Для нее это все в новинку, и она в ужасе.

— Все в порядке. Все пройдет гладко.

Это должны были быть мои последние слова, потому что нет, все идет не так гладко. На поиски ключей уходит целая вечность. По пути туда у меня в грузовике заканчивается бензин. Нас забирает Морган, и Кейси уже практически ненавидит меня до глубины души.

— Я же говорила тебе, что я не готова! — кричит между схватками Кейси, все еще держась за последний тяжелый час. — И ты тоже!

— Тот факт, что в моем грузовике оказалось мало бензина, вовсе не значит, что я был не готов, — говорю я, пытаясь погладить ее по спине.

Кейси отталкивает мою руку.

— Прекрати меня трогать. Я пытаюсь вытолкнуть из себя твоего ребенка.

Склонив голову вперед, она смотрит на доктора серьезным, но испуганным взглядом.

— Мне очень жаль, что у меня там вагаджунгли. Я больше не могу видеть, что там внизу, и мой муж не говорил мне, что там все запущено.

Она бросает на меня гневный взгляд, а доктор смеется.

— Почему это я злодей? Я пытался быть милым.

— Мило — это одно, — я получаю еще один гневный взгляд. — А не говорить мне, какой огромной стала моя задница, это совсем другое.

— Кейси, мне нужно, чтобы ты тужилась, — говорит ей доктор, вероятно, надеясь, что она его послушает.

— Я не могу быть здесь, — стонет Сев, вставая со своего места после того, как мы сказали ей, что нет, ей нельзя забрать с собой плаценту.

К счастью, Лилиан выпроваживает девочек из палаты, потому что именно тогда меня осеняет, что им тут не место. Так я остаюсь один на один с моей очень напуганной женой, которая собирается рожать в первый раз. Я не могу винить ее за то, что она боится. Когда на свет появилась Кэмдин, я упал в обморок, и здорово напился в тот день, когда родилась Сев.

Кейси начинает плакать, и я хватаю ее за руку.

— Давай, милая. Ты должна тужиться.

Кейси смотрит на меня.

— Хорошо.

Пять минут спустя на свет появляется наш третий ребенок. И когда я смотрю на Кейси, то вижу день, когда мы встретились. Только мы, только начало, и это то, чем кажется вечность.

Он самый милый на свете.

КЕЙСИ

Я мало что помню о родах. Когда отошли воды, я так перепугалась, что как только мне предложили обезболивающие, я протянула руку и сказала: «Делай мне укол, сука». С обезболивающим вытащить семифунтового ребенка из моего влагалища казалось гораздо реальнее. Я помню, как Сев спросила, может ли она посмотреть, как выглядит плацента. А Кэмдин постоянно спрашивала, все ли со мной в порядке. И я помню момент, когда мой малыш сделал свой первый вдох.

Мальчик. Я стала мамой этого прекрасного мальчика.

Помню, я где-то читала, что, когда у матери рождается девочка, это потому, что ей нужно созреть. Когда у нее рождается мальчик, ей нужно испытать настоящую любовь.

Я думаю, это правильно, что у меня есть сын, потому что, не уверена, что когда-либо испытывала такую любовь. По крайней мере, не от своей матери. Но моим детям никогда не придется сомневаться в моей любви.

— Я так его люблю, Бэррон, — плачу я, прижимая к груди нашего сына. Нашего очень рассерженного и орущего сына, который весь покрыт… не хочу знать, чем, но я его держу. Так же, как Бэррон держит девочек. Так, как мать должна держать своих детей. — Я так, так сильно его люблю.

— Ты молодец, дорогая, — говорит Бэррон, касаясь головы нашего сына, а затем целует меня в лоб.

— Как мы его назовем?

Я улыбаюсь сквозь слезы.

— Остин.

— Звучит идеально.

Это идеально.

В тебе я нашла себя.

Я была создана для этой жизни.

КЕЙСИ

2 года спустя

Тот, кто сказал, что нельзя превратить шлюху в домохозяйку, должен передо мной извиниться. Ха. Шучу. Я никогда не была шлюхой, но если честно, то я со всей серьезностью отношусь к тому, чтобы быть женой владельца ранчо и мамой.

Меня манит все, что связано с Техасом. Мне нравится даже ветер. Я могла бы обойтись без запаха коровьего дерьма, но это напоминание о том, что теперь это мой дом. Я воспитываю здесь свою семью и не хотела бы, чтобы было иначе.

Кстати о коровьем дерьме, мой бедный маленький мальчик теперь хорошо знает, что нельзя играть с кучами вонючих какашек.

— Фу, — поглядев на свои руки, говорит он.

— Я же сказала тебе не трогать это, — напоминаю ему я, и он тут же бросает какашки на стену ванной.

Чертовы малыши. Ему только исполнилось два, и Бишоп каждый день говорит мне, что Остин — вылитый Бэррон в детстве. Я ни на секунду в этом не сомневаюсь.

— Дедушка Джонни здесь! — объявляет Кэмдин, выглянув из-за угла и увидев, как его грузовик выруливает к подъездной дорожке.

Я вынимаю Остина из ванны.

— Больше никаких игр в какашках.

Остин кивает, но я не уверена, что он снова в их не вляпается. Я ежедневно говорю ему не дергать Сев за волосы, но он все равно это делает. Даже когда она грозится превратить его в девочку.

Завернув Остина в полотенце, я вижу, как Джонни разговаривает на крыльце с Кэмдин. Только когда родился Остин, Бэррон наконец-то пришел к мысли, что им нужно разрешить видеться с Кэмдин и Сев. Это было не мое решение, но я его поддержала. Он рассказал девочкам об их настоящей маме, хотя я не уверена, что они что-то поняли, потому что, Сев смотрела на него так, будто у него взорвалась голова и он говорит на каком-то другом языке.

Она сказала:

— Ты сумасшедший. Моя мама — Кейси.

И больше они об этом не говорили. Но теперь девочки общаются с родителями Тары. Это совсем не то, что у них с родителями Бэррона, но я думаю, что ему легче от того, что он не отказывает им во внуках.

Тара вышла замуж за того актера, с которым встречалась, и знаете, что? Они уже развелись. Ничего удивительного. Она несколько лет не разговаривала с Бэрроном, кроме того дня, когда отказалась от своих родительских прав, чтобы я могла законно удочерить девочек.

Я не разговаривала с мамой уже два года, а мой отец, он приехал в Техас вскоре после рождения Остина, но я вижу его нечасто. Не то что семья Бэррона, с которой я провожу каждый день и обожаю ее.

Мы с Лилиан — лучшие подруги и разговариваем каждый день. Они с Морганом поженились и около года назад удочерили девочку. Бренне три года, и если не знать, что ее удочерили, то и в жизни не скажешь, потому что она как две капли воды похожа на Лилиан. Длинные белокурые локоны, голубые глаза и боевой характер.

Бедный Остин. Среди детей Грейди он один единственный мальчик, но позвольте мне сказать, что он умеет за себя постоять. На прошлой неделе он отстриг ножницами волосы Кэмдин. А на позапрошлой неделе поджег кучу муравьев, потому что они его покусали. Где он взял зажигалку, я не знаю. Но так Остин защищается. Око за око. Как сказал Бишоп. Просто вылитый отец.

— Мама! — кричит Кэмдин и, забежав за угол, заходит в ванную. — Сев опять украла мой зуб!

У Кэмдин, которой уже почти восемь, начали выпадать молочные зубы. Сев, ну, она думает…. Ладно, я не знаю, что думает наша малышка. Кроме того, что она собирается наложить на кого-то заклятие.

Вытерев Остина, я ставлю его на пол, и он тут же проносится голышом по дому.

— Где она?

Кэмдин вскидывает руки.

— Я не знаю.

И тут я замечаю, во что она одета. Укороченный топ и обрезанные джинсовые шорты, которые Бэррон наверняка уничтожит, как только найдет. Я точно их ей не покупала, и уверена, что Бэррон тоже не покупал.

— Где ты это взяла?

Кэмдин опускает.

— Не отвлекайся. Мой зуб. Она крадет все мои вещи, а теперь еще мои вонючие зубы.

— Сев! — я вижу, как наш маленький монстр на полной скорости бежит к двери с зубом в одной руке и книгой заклинаний в другой. — Отдай его ей.

— Нет у меня ее дурацкого зуба! — кричит в ответ Сев, что, конечно же, вранье.

Ее не поймать, и я не уверена, что она не закопает его на заднем дворе для какой-то странной магии вуду, над которой она работает. Сев сейчас в саду, и, хотя другие дети считают ее странной, я ежедневно говорю ей: «Ты достаточно хороша. Это нормально — быть другой. Мы тебя любим.» Хотя я беспокоюсь, что однажды она произнесет заклинание и спалит мир. Я говорю ей об этом, потому что сама в детстве этого не слышала, и знаю, что ей это необходимо.

Я застаю Остина снаружи на подъездной дорожке, в одних ковбойских сапогах. Он мочится на мои суккуленты, которые я посадила на прошлой неделе. Неудивительно, что они погибают.

— Остин! Нет.

Не прерывая процесса, он оборачивается на меня, и начинает мочиться на ногу Джонни.

Я прикрываю рот рукой.

— О Боже, мне так жаль.

Джонни смеется.

— Не волнуйся об этом, дорогая.

Остин возвращается ко мне, приволакивая по гравию сапоги.

— Иди оденься.

Он хмуро смотрит на меня.

— Нет.

Ах, да, его любимые слова.

— Остин Бэррон Грейди… тебе лучше затащить свою задницу в дом.

Он этого не делает. Вместо этого Остин садится в грязь и вытаскивает из земли мои суккуленты.

Мальчишки. Они доставляют почти столько же хлопот, сколько и Сев.

Джонни ведет девочек за мороженым, а я укладываю Остина спать. В этот момент я слышу, как на подъездную дорожку въезжает грузовик Бэррона. Я улыбаюсь этому звуку, аккуратно закрываю дверь в комнату Остина и люблю каждую частичку своей жизни.

Мои дети все время грязные. Я тоже большую часть времени хожу босиком, и, если мой муж входит в дом во фланелевой рубашке и заросший щетиной, мне все равно хочется сорвать с него одежду и трахнуть. Мы по-прежнему живем на ранчо, в том же доме, который построил Бэррон, просто он стал немного больше. В свободное время я работаю в ремонтной мастерской, но большая часть моих дней уходит на воспитание детей. И мне это чертовски нравится.

— Где дети? — спрашивает Бэррон, глядя на мои ноги в джинсовых шортах. Я могу носить обрезанные шорты. Нашим дочерям нельзя. Это правила Бэррона. Не мои.

Я шевелю бровями, кочевряжась коридоре. Я даже втягиваю в рот нижнюю губу и медленно выпускаю ее.

— Девочки с Джонни едят мороженое, а Остин спит.

— Да, бл*дь, — бормочет он, срывая на ходу рубашку. — Я все утро думал о тебе.

— Остин помочился на ногу Джонни.

Бэррон смеется, осыпая мою шею поцелуями.

— Это мой мальчик, — он прижимается ко мне всем телом. — А теперь покажите, как сильно вы скучали по своему мужу, мэм.

Он сделал это нарочно.

— Ты весь потный, — замечаю я, скользя руками по его плечам.

— Ты же знаешь, что тебе это нравится.

Он прав. Мне нравится.

Взгляните, как мы занимаемся этим у двери в нашу комнату, не в силах больше ждать ни секунды, чтобы проникнуть друг в друга.

— Теперь ты веришь в судьбу? — неожиданно спрашиваю его я, когда он укладывает меня на кровать.

Бэррон улыбается, в уголках его глаз появляются морщинки.

— Я верю в тебя, — шепчет он в мою разгоряченную щеку, нашу спальню освещает теплое летнее солнце. — Я бы сказал, что это практически одно и то же.

Когда мы заканчиваем и одеваемся, Бэррон открывает дверь и обнаруживает за ней Остина. Он протягивает ему подгузник и, ухмыляясь, глядит на отца.

— Привет, — говорит он, помахивая рукой.

Бэррон смотрит на него, потом на меня.

— Как думаешь, он нас слышал?

— О, наверное, — я беру Остина на руки. — Но он не понимает, чем мы занимались.

Бэррон улыбается мне, а затем тянущемуся к нему Остину.

— Как мой мальчик?

Без слов Остин кладет голову на грудь Бэррона, и мое сердце тает, когда Бэррон прижимает его к себе.

Этот парень делает вечность больше, чем просто слово, а завтра — обещанием.