– Это ты, что ли, ведьма? – здоровенный мужик, вывалившийся из дорогой иностранной машины (никогда не умела их различать), презрительно оглядывает меня и сплевывает.

Ну да, согласна. Джинсы и рубашка в клетку никак не коррелируются с образом ведьмы. Да и лет мне, по его мнению, маловато. И бородавка на носу не растет. Но это не повод плевать в моем дворе.

– Уходи отсюда, добрый человек, – Петровна, почуяв неладное, кидается наперерез мужику, видно, надеясь уберечь. Вот всегда она такая. Жалостливая. И жизнь вроде била, а все добро видит. – Не надо тебе здесь быть.

– А ты кто еще? Отвали.

Мужик отпихивает с дороги легкую старушку и двигается к моему крыльцу. Два шага целых делает. А потом замирает.

Я смотрю, как лицо его искажается сначала недоумением, непониманием, а затем осознанием происходящего и, наконец, диким, животным страхом, от которого хочешь завыть. А не можешь.

– В моем дворе не плюют. – Негромко говорю я. – Вернись, прибери за собой. А потом уезжай отсюда.

Тут я кошусь на Петровну, как всегда в таких ситуациях, осеняющую себя крестным знамением. Наивная, глупая вера. Ведь ни разу не помогало. А она все старается.

– Не надо его, дочка, не надо, – шепчет она, просительно глядя на меня, – глупый он.

– До стольки лет дожил, а ума не нажил. Значит, и учить бесполезно. И жалеть не стоит.

– Жалко все равно. Человек же.

– Вот принесло тебя сюда сегодня ни свет ни заря, – с досадой выдыхаю я, чувствуя, как злость уходит, заменяясь какой-то печалью. Не сказать, чтоб светлой, но и не мрачной. – Ладно.

Поворачиваюсь к мучительно таращащему глаза мужику. Он все слышит. И уже все понимает. А сделать ничего не может.

– Ну как тебе, хреново? Беспомощным себя чувствовать? А ей каково было?

Мужик пучит глаза еще сильнее, поменяв цвет лица с красного за бледно-зеленый, начинает трястись.

– Ты зря приехал. То, что у тебя сейчас – это ответ за все, что сделал. За ее боль. За ее страх. Тебе никто не поможет. И я не помогу, даже если бы и хотела. Такие черные проклятия только со смертью уходят. Прощай.

Я разворачиваюсь и иду в дом. А за спиной раздается тихий скулеж, сопровождаемый торопливой старушечьей молитвой. Я знаю, что пришелец сейчас тщательно вытирает свой плевок, соскребая пыль с земли ногтями. И воет. Тихо и страшно. Оно всегда страшно, когда лицом к лицу со своей совестью встречаешься.

Но думать про него я не собираюсь. Если обо всех думать таким, как я, то до тридцати лет не доживешь. А мне сорок уже. И это очень серьезно. Хоть и выгляжу несерьезно.

Я прикрываю дверь, прохожу сразу в дальнюю комнату, переоборудованную под медицинский кабинет. К моему единственному лежачему пациенту.

Останавливаюсь, внимательно разглядывая огромное, покрытое татуировками и шрамами тело. Он не спит. Лежит, смотрит в потолок бездумно, закинув мощные руки за голову.

– Кто там приезжал?

Голос, тихий и гулкий. Таким только приказы отдавать. Он и отдавал. Совсем недавно.

– Неважно. Он уже уехал.

– Напугала?

Усмехается, губами. Глаз не затрагивая. Плохо.

– Как я могу напугать?

Поворачивается, смотрит в упор. Потом скользит взглядом ниже. Тяжеловесно и серьезно. Словно прикидывая, могу напугать? Не могу?

– Да, глядя на тебя, не пугаться хочется, а…

Тут он замолкает. Не отводя глаз.

А вот я отвожу. Слишком долго одна. Слишком давно с таким откровенным мужским интересом не сталкивалась. Позабыла, каково это.

– Давай попробуем вставать. Ты уже можешь.

– Не могу.

Откидывается обратно на подушку, опять забрасывает руки за голову.

– Можешь.

– Не могу, сказал. Голова болит. Говорил же тебе, ведьма!

Рычит. Грозный такой. Как мой пес, Мальчик, что охраняет лесной домик.

– Встанешь – и пройдет.

– Да она постоянно болит. Как встану – болит! Отвали от меня! Матери звони, пусть забирает. А еще лучше, просто на улицу вышвырни. А матери не говори ничего. Скажи, сам ушел.

У меня не получается его ударить. Реакция тела оказывается на высоте. Он удивленно смотрит на мою руку, тростинкой заламывающуюся в его лапище, потом переводит взгляд на меня и неожиданно дергает к себе. Заставляя практически лечь сверху, только ноги беспомощно скребут пол.

Я не пугаюсь. Я мало чего боюсь. Но удивляюсь.

Обычно меня сторонятся. Интуитивно пытаются обойти. В деревне нашей уже нет таких, а вот в соседней есть еще люди, которые при виде меня трижды сплевывают через левое плечо и отводят взгляд. От сглаза.

Мужчины… Тут из крайности в крайность. Есть сумасшедшие, что летят на огонь. Были, вернее. Сейчас уже нет. Много-много лет нет.

Но в основном, тоже… Десятой дорогой.

А этот… Этот не боится. Тянется. Но не сумасшедший. Странный, очень странный.

– А давай так, ведьма, – хрипит он, не отрывая взгляда темного от моих губ прямо напротив, близко от его лица, – ты меня поцелуешь. А я встану. Хочешь так?

– Нет.

Сказала, а сама подумала, как давно меня не целовали. Как давно я не целовала. Даже вспомнить страшно. И больно это, вспоминать. И не нужно. Ослабляет. Таких, как я, мало что ослабляет. Пожалуй, только две вещи. И обе связаны с отдачей себя. Если не отдавать, только брать, тогда жить будешь долго. И безбедно.

Но это не мой вариант.

И этот огромный, привлекательный, несмотря на шрамы и внутреннюю поломанность, мужчина, тоже не мой вариант. С таким просто так не поиграешь. Он сам отдает, но и с меня потребует.

А мне нельзя. Никак нельзя.

– Не хочешь?

А голос-то заинтересованный. И взгляд – тоже. И этот интерес – первое, что надо ловить. Не было его, такого интереса, когда две недели назад приехал ко мне. Огромным куском мяса в сопровождении измученной, уставшей пожилой женщины. Никакого не было интереса. Ни к чему.

Я отказаться хотела. Не беру контуженных. Не люблю людей, убивавших других. Пусть и по приказу. Приехал бы сам, или сослуживцы привезли бы – отказала. И не задумалась.

Матери – не смогла. Сын, единственный. Опора. Главная радость в жизни. Глянула в глаза ее запавшие, со слезами непроходящими… И не смогла. Петровна мне все пеняет, что я так со своей добротой загнусь когда-нибудь. Что очень много беру людей. Нельзя так, надо себя беречь. А я бы и рада. Да не могу.

Брать легче. А отдавать – тяжелее. У меня не получается просто брать. Никогда не получалось.

Неправильная я ведьма. С дефектом, как бабушка все говорила. Предупреждала.

– Не хочу.

– Не боишься? – голос грубеет, ладонь силой наливается, не причиняя боль, обозначая. Что может причинить. – Что сам возьму?

– Не боюсь.

Смотрю в его глаза, спокойно, лежу на нем, как на огромном горячем камне, и чувствую неожиданно совершенно, что мне тепло становится. Уютно. Хочется пригреться и понежиться в его руках.

Странное чувство, никогда ранее не испытываемое.

А все новое может быть опасным. Нельзя мне расслабляться. Никак нельзя. С ним еще не завершено. И на сегодня еще три пациента. Из них – два тяжелых. Не могу, как змея, на камне пригреться, всю силу свою ему одному отдать. Особенно так, как он хочет.

– Слышь, ведьма, у тебя глаза, как малахитовые камни, – бормочет он, неосознанно подтягивая меня еще ближе. Рука обвивается вокруг талии, прижимает теснее, не вырваться, можно и не трудиться.

– Как тебя зовут? – неожиданно спрашиваю я, не обдумывая, просто по велению сердца.

– Матвей.

И замирает. И глаза становятся растерянными, испуганными даже. И давление тяжелых рук ослабевает.

Я, пользуясь этой возможностью, сразу же соскальзываю вниз, на пол.

Надо закрепить.

– Вставай, Матвей. Повод есть у тебя. Имя свое вспомнил.

– Слышь, Тамар, а он нас во сне не сожрет?

Матвей, лениво покусывая травинку, щурится на неподвижно лежащего возле крыльца Мальчика. По виду псины невозможно сказать, живой он, или уже подох. Бока не шевелятся, хвост не двигается. На наглых кур, ворующих еду прямо из миски – никакой реакции.

– Я его накормила.

Я прохожу мимо развалившегося на крыльце мужчины, не обращая внимания на уже ставший привычным тяжелый взгляд. И не обращая внимания на тянущую сладкую боль внизу живота. Тоже уже ставшую привычной.

Ко всему привыкаешь. И к тому, что не все в жизни можно получить. И Матвею стоит поучиться этому.

Мальчик неожиданно встает и оказывается совсем близко от Матвея. Тот замирает.

– Он только познакомится. Главное, не дергайся, – советую я, проходя обратно во двор.

Мы приехали утром. И сейчас я развешиваю белье для просушки. За время моего отсутствия, когда я приезжала только Мальчика покормить, все запылилось. И надо освежить. Терпеть не могу стирку. Но делать вещи чистыми даже такие, как я, не умеют. По крайней мере, в этом мире, а не в вымышленном.

– Ага… – задумчиво соглашается Матвей, наблюдая, как Мальчик, шумно сопя, обнюхивает его ногу. – Никогда не любил собак.

И опять замолкает. А я не мешаю. В последние две недели процесс восстановления пошел активнее, Матвей много чего вспомнил. Но еще очень далеко до полного выздоровления. Я задумчиво гляжу на него, прикидываю, может сходить на той травкой, про которую мне бабушка говорила? Она, конечно, едкая, и умения требует в сборке. Чуть что не так, и руки разъест, лечи потом, заговаривай, а на себе слабее как-то заговоры работают… Но зато очень полезна вот при таких серьезных травмах. У него в мозгу из-за контузии нервные центры выключились. И не восстановились. Вот и болит голова постоянно. И памяти нет. Хотя, все восстанавливается. И не только ему эта травка поможет. И Ванечке, которого на следующей неделе на весь день мне привезут, тоже будет полезной.

Решено. Ночью – за травой схожу.

Но ночью сталкиваюсь с большим таким молчаливым препятствием.

– Ты куда по темноте? – бухтит препятствие и складывает мощные руки на груди.

– Мне надо.

– Я с тобой.

– Нет.

– Я с тобой.

– Нет!

Я разворачиваюсь, смотрю долго в темные неуступчивые глаза.

– Матвей, – все же надо объяснить, – это мои дела. Понимаешь? Мне надо одной. Тебе нельзя. Жди меня здесь. Вон, с Мальчиком подружись.

– А если тебя обидит кто?

А вот это было смешно. И я смеюсь, громко и заливисто, не замечая, как еще больше темнеют глаза, как сурово сжимаются губы.

– Матвей, – отдышавшись говорю я, – кто обидит ведьму? Ты что?

Он сопит. Но потом уходит с дороги, выпуская меня из дома.

– Будь осторожна, пожалуйста.

– Хорошо.

Я иду прочь от дома, и на душе неожиданно тепло. Как тогда, когда на нем, как на камне горячем, полежала. И даже тревога, что слишком это, что далеко заходит, где-то в стороне. А на первом месте – ощущения крепкого, надежного камня. Отдающего свое тепло маленькой холоднокровной змейке.

– Тамара, а почему нельзя вам любить?

Плохой вопрос. Неправильный.

Зачем тебе это, Матвей? Что изменится от знания? Перестанешь смотреть на меня так, как сейчас, поблескивая угольками глаз из темноты? Перестанешь прикосновений искать? Останавливаться каждую ночь у двери моей, набираясь решимости?

– Потому что ведьма, полюбившая, отдает себя любимому. И теряет свои силы.

– Но ведь как-то же вы живете? Неужели, без любви совсем?

– А что в этом такого? Многие без любви живут. Может и нет ее? Откуда ты знаешь?

– Знаю. Я – знаю.

– Вспомнил?

– Нет.

Я больше не задаю вопросов. И не жду от него. Он все понимает. Я уверена, что понимает. Он живет здесь, в лесном домике, со мной, уже два месяца. Июль и август. Он видит, какой я возвращаюсь каждый раз из поездок в деревню, где принимаю пациентов два дня в неделю. Хотела бы чаще, но не смогу. После этих лечебных смен я восстанавливаюсь примерно пару дней. Когда легче все проходит, когда тяжелее. Но по-другому никак. Он не говорит ничего. Просто молча снимает меня, обессилевшую, с сидения мотоцикла, несет в комнату. Укладывает.

А еще я знаю, что он не уходит к себе в этих ситуациях. Сидит рядом со мной и смотрит. Иногда берет за руку. И один раз поцеловал ладонь. Я это почувствовала сквозь морок беспамятства. Словно дружеское, теплое плечо. Мой камень на солнце.

Я могла бы его отпустить. Процесс восстановления запущен, его не остановить. Матвей может возвращаться к нормальной жизни. Для службы он, конечно, не годен, навсегда останется инвалидом, но жить будет полноценной жизнью. Заведет семью, детей…

Но Матвей на все мои слова молчит. Иногда скалится:

– Нихрена ты, ведьма, еще не закончила. Не долечила.

А я и не сопротивляюсь его словам. Мне так легче. Мне уже привычней. И, хотя и понимаю, что отпускать потом будет больно, но ничего с собой поделать не могу.

Глупость я сделала, когда взяла его. Огромную глупость, о которой предупреждала бабушка. Не протяну я долго теперь.

Эти парень и девушка, натолкнувшиеся на меня в лесу случайно, смотрят недоверчиво и растерянно. Я знаю, что произошло. И это уже в прошлом. А вот их взгляды, их маленькие движения друг к другу… Это тоже тепло. Такое взаимопроникновение, от которого становится жарко. Всем, кто при этом присутствует.

Парень очень серьезный, собранный, решительный. Девушка хрупкая и нежная. Еще у них маленькая смешная собачка, доверчиво подставившая мне пузико для ласк, опрокинувшаяся на спинку.

Чудо. Ну как им не помочь?

Мой пес настороженно обнюхивает новую животинку, а потом позволяет великодушно залезть себе на голову.

Я только головой качаю, мимо проходя. Что, пес, и тебя эта милость тронула?

А вечером они уходят в баню, вдвоем, уединяясь, и эмоции их настолько яркие, настолько жар от них идет, что мне не по себе от этого. Редко такое увидишь. Редко почувствуешь.

Даже Матвея пронимает. Этой ночью он останавливается у моей двери, как всегда. А потом заходит. Я сижу, прижимаясь к стене спиной, и смотрю на него.

Он опускается на колени перед кроватью, протягивает руки к одеялу, укутывающему ноги. Я только головой качаю. Не могу ничего говорить. Нельзя. Ну нельзя мне. Просто так, без души – не смогу. А если отдам все… Не останется ничего. Совсем ничего.

А он смотрит, смотрит, смотрит на меня… И тянется, не руками уже, нет… И я думаю: пускай. Пускай берет. Хотя бы раз. Ну сколько можно, сколько? А так, хотя бы напоследок радость почувствую. От того, что отдаю. Болезненную, сладкую радость. Эмоции змейки на раскаленном камне.

Я толкаюсь к нему навстречу.

Подхватывает. Обнимает, кажется, всю. Обвивает собой, как ствол дерева могучий прячет от гибели нежный росток.

– Тамара… – шепчет, целуя лицо, шею, грудь, опускаясь вместе со мной на кровать. А я принимаю его поцелуи-ожоги, с радостью отдавая все, что у меня оставалось. Хотя бы раз, бабушка, хотя бы разочек. Чтоб не сторонней наблюдательницей. Нет. А как они, эти парень и девушка. Такие чистые. Такие искренние. Такие живые.

И тут во дворе рычит Мальчик. Тихо и страшно. На чужака.

И я тут же понимаю, за кем пришел чужак.

Матвей подскакивает и бежит во двор. А я не тороплюсь. Отдышавшись немного, прихожу в себя и прибираю раздернутую на груди сорочку.

Бабушка, ты меня уберегла, да? Не скажу тебе спасибо, прости.

Пришлый, оставшийся чудом в живых, после ласки Мальчика, быстро рассказывает все, чего знал. Мне даже и делать ничего не приходится, настолько бесхитростная душа. Хотя и убийца, конечно. Мерзкий. Воняет кровью от рук. Не могу его в доме терпеть, в сарае заперли, рядом с Мальчиком. Тому в радость посторожить.

Парень с девушкой уехали утром. Провожаю их, как положено. Даже не желаю ничего. Им не требуется этого. У них все есть.

А на обратном пути под колеса мотоцикла выскакивает заяц. Я виляю и ухожу в дерево. И лежу неподвижно, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. И думая только о том, что вот оно. Мне даже любить не понадобилось, чтоб удача моя, сила моя ушла. Достаточно просто намерения. Какая глупость. Зачем нас прервали той ночью? А теперь… И не узнаю, каково это, любить. Не в одной постели валяться, без радости душевной, а именно любить. И отдавать себя. С радостью и болью.

Я смотрю в синее-синее небо над головой и отчего-то думаю, что глаза у Матвея такие же, синие. И глубокие. Почему я раньше не видела этого? Улыбку его тихую – видела. Плечи широкие – видела. Губы твердые и волнительные… Пальцы длинные и крепкие… Задумывается – шрам почесывает… Хлеб режет – нож держит по-особому… Ходит тихо и быстро, неутомимо… Пахнет – теплом нагретого на солнце камня… Погубила я себя. Не знала, что, чтоб себя отдать, не обязательно физически это делать. Хватит и того, что смотрела, думала, от взглядов дрожала, во сне видела… Хватит для погибели.

Он меня находит.

Просто отчего-то начинает переживать и выдвигается навстречу. Видит мотоцикл на обочине. Кидается. Берет на руки, ощупывает, говорит что-то тревожно, спрашивает, где болит.

А я смотрю и не могу никак объяснить. Что везде болит. Сладко болит, когда прикасается. И остро, когда нет.

Я тянусь к его губам. Сама. Пусть так. Лучше так. Чтоб сладко.

Он ошеломленно отвечает. И потом бормочет что-то про врачей, про скорую, про то, что дурак, что идиот, зачем отпустил, о чем думал, что ему не жить без меня, никак. А я слушаю и раздеваю его. Расстегиваю рубашку, снимаю тельник через голову, дергаю пряжку ремня.

Он замолкает, только когда я дотрагиваюсь до него там. Замирает, неверяще глядя на меня.

– Тамара…

– Пожалуйста… – прошу я, мягко опрокидывая его на траву. И садясь сверху. Он не может сдержать судорожного вздоха. А я – долгого сладкого стона. Он горячий и большой. Обжигает. Наверно, так и надо. Наверно, это правильно. Лучше – так. Чтоб было, о чем думать, о чем не жалеть.

– Тамара… Люблю тебя, люблю… – шепчет он, придерживая меня своими огромными ладонями за бедра, наклоняя к себе, целуя так огненно, так сладко. А я не могу остановиться, двигаясь все сильнее, все резче, а потом, в какой-то момент оказываюсь внизу, и его глаза, синие-синие, заменяют мне небо. И я кричу, громко и освобожденно, щедро делясь своей силой, отдавая ее всю, досуха, до самого донышка. И понимая в этот момент, что ради этого стоило так поступить. Стоило.

А потом… Потом происходит странное. Мы лежим в летнем лесу, измученные и счастливые. Матвей переворачивается вместе со мной, устраивая меня сверху.

И я закрываю глаза и ощущаю себя опять той самой маленькой змейкой на горячем камне. Я приползла к нему, обессиленная, изможденная после зимней спячки. И он радостно поделился со мной своим теплом. Напитал энергией и силой. Отдал гораздо больше, втройне больше, чем забрал. И это невероятно ощущение слияния, сплочения, жизни самой – самое правильное из всего, что я испытала в этой жизни.

Бабушка, как же так?

«А вот так, маленькая, – я, словно наяву, услышала ее тихий голос, почувствовала ее пальцы в волосах, плетущие мне косу, – просто так отдавать себя нельзя, погибель будет. А вот тому, кто тебе предназначен судьбою – нужно, сильнее станешь. И его сильным сделаешь. Здесь главное, не ошибиться, не искать своего в каждом встречном. Когда надо будет, сама поймешь…»

Я закрываю глаза и опускаю голову голову на широкую грудь своего мужчины, предназначенного мне судьбой.

Маленькая пещерная змейка, нашедшая свой теплый надежный камень.