Кажется, я когда-то уже говорил, что ничего, кроме водки, не пью. Все остальные напитки действуют на меня, как красная тряпка на быка — безумным становлюсь. Хорошего, конечно, мало, но маленькие слабости присущи каждому человеку. Лишь бы эти самые маленькие слабости не приводили к большим последствиям. Как вы поняли, мне опять есть что вам рассказать, и именно себя я должен винить в том, что пришлось пережить мне и близким мне людям, хотя, по размышлении, могу без ложной скромности заметить, что благодаря именно моей способности прикидывать кое-что кое к чему, мы и смогли выбраться из той ситуации с наименьшими потерями.

Сейчас, когда прошло какое-то время, все это видится мне с изрядной долей иронии, а тогда, когда я жил внутри этой лабуды, мне, честно говоря, было не до смеха. Но не беспокойтесь, господа, вас пугать я не собираюсь. Так что расслабьтесь и получите удовольствие.

Кушать подано.

Началось все с того, что я вдрызг разругался с Рябининой. Для тех, кто не знает, кто такая Юлия Рябинина, для этих счастливых людей специально сообщаю, что это та самая журналистка, которая печатается в одной известной московской газете и будоражит общественное мнение своими статьями из всех горячих точек нашей необъятной родины.

Эта достойная дама решила, что нам пора законно оформить наши отношения. Чувствую, что вы даже при прочтении этой последней фразы поморщились, а теперь представьте выражение моего лица, когда я услышал из уст способного журналиста подобную пошлятину. Будто взял в рот что-то невообразимо кислое.

Она и взбесилась.

Она орала так, как может орать нормальная базарная баба. Она сообщила мне, что моя мерзкая кислая рожа надоела ей хуже горькой редьки, что она больше не может терпеть мой непрошибаемый снобизм, что с нее хватит и что я должен окончательно решить: или я на ней женюсь, или я качусь к чертовой бабушке. Естественно, я предпочел старушку.

Пройдет совсем немного времени, и мне стукнет сорок, так что я понимаю, чем рискую, отказываясь от таких соблазнительных предложений. Что поделать, свобода пуще неволи.

Во всякою случае, пока.

Когда женщина хочет, чтобы ты стал ее мужем, это, очевидно, приятно. Но если она при этом претендует на тебя во всех твоих смыслах и ипостасях — хорошего в этом мало. Я ей так и сказал.

Лучше бы я молчал. Она взвилась на новый виток, который я приводить здесь не буду ради вас же самих. Поверьте, поступая так, я действую ради вашего же блага.

Я оставил ее ключи на журнальном столике и удалился, изо всех сил пытаясь сохранить чувство собственного достоинства.

Только это чувство никогда нас не предаст, если мы будем тщательно в себе его культивировать.

Короче, я пришел домой и напился.

Когда утром следующего дня я появился в своей редакции, голова моя гудела, как гудок паровоза, машинист которого в последний момент увидел на путях корову.

Секретарша моего шефа, мой закадычный враг Галочка аж задрожала от наслаждения, увидев меня помятым и, мягко говоря, нездоровым. Уж не знаю, каким образом она узнала о моем фиаско с Рябининой, но на лице ее было написано, я бы сказал, неописуемое торжество.

— Здравствуйте, Григорий Иванович, — сладким голосом поприветствовала она меня, и я понял, что выгляжу ужасно.

— Здравствуйте, Галочка, — как мог, улыбнулся я. — Вы хорошо выглядите. Ждете ребеночка?

Улыбка моментально слетела с ее симпатичного, но все-таки глуповатого лица. Кажется, я наступил на тщательно сберегаемую мозоль.

С месяц назад мой шеф, Павел Степанович, женился на собственной секретарше и, что совсем уж удивительно, не уволил ее, как водится, по собственному желанию. Павел Степанович старше своей молодой супруги как минимум в два с половиной раза, но это, конечно, не мое дело. Пусть их.

— Павел Степанович ждет вас, — ледяным тоном произнесла она сакральную фразу. Эти слова всегда — последнее, что я от нее слышу, когда вхожу в кабинет шефа.

Я хотел сказать ей что-нибудь приятное, но то ли я не умею говорить людям приятные вещи, то ли из-за чудовищной головной боли, — так и не сказал.

Я открыл дверь и вошел в кабинет Павла Степановича.

Слепой певец Стив Уандер оказался зрячим. Он смотрел на меня в упор и говорил, естественно, по-английски:

— Я только позвонил, чтобы сказать тебе, что я люблю тебя.

Английский я знаю на уровне шестого класса, но почему-то все было понятно.

— Вы к кому, собственно, — начал я, но он снова перебил меня.

— Я позвонил сказать, сколько раз я могу…

Этого я не понял, хотя слова, повторяю, каждое в отдельности, были понятны.

— Послушайте, — снова начал я, но он взмахнул неведомо откуда взявшейся в его руке битой не то от бейсбола, не то от лапты и огрел меня по голове.

Я взвыл, но не проснулся.

Он отбросил биту в сторону, подошел ко мне и обеими руками ударил меня по ушам. Голова взорвалась, разлетелась на миллиард осколков и, образовав паутину трещин, соединилась вновь.

— Старик, — сказал Стив Уандер голосом Кости Сюткина, — ты даже не представляешь, какой тебя ждет сюрприз.

Я закричал от страха и, слава Богу, проснулся.

Некоторое время я приходил в себя, тяжело дыша и всматриваясь в темноту. Дыхание медленно восстанавливалось. Я решил зажечь свет и уже отвел свою левую руку, чтобы дотянуться до лампы, стоявшей на тумбочке слева от моей тахты, но…

Но моя рука натолкнулась на стену.

Я чуть снова не взвыл — теперь уже от страха, а не боли. Слева у меня не стена, а тумбочка, господа! Я же не сошел с ума! Или…

Изо всех сил стараясь оставаться спокойным, я стал лихорадочно соображать, где и у кого могу находиться. Глаза тем временем быстро привыкали к темноте.

Так. Комната не моя, это мы уже выяснили. Комната, кстати, маленькая, и потолок, если я не ошибаюсь, низкий. Рядом кто-то сопит, и, судя по тембру, сопит женщина. Я посмотрел в ту сторону, откуда раздавалось сопенье, и смог различить кровать, на которой, видимо, и лежала эта женщина. Спя… Ну, в смысле, спящая женщина.

Где я ее подцепил? Было ли у меня с ней что-нибудь? Я сунул руку под одеяло. Трусы… Ну и что? Это ни о чем не говорит. Это могло быть и с тем же успехом не быть. Какой-то извращенный Гамлет, ей-богу.

Ладно, оставь в покое женщину, лучше подумай о том, где находишься, а то снова придет дяденька Стиви и голосом Кости Сюткина скажет тебе, что…

Стоп! Костя Сюткин, ну конечно же, как у тебя из башки могло выскочить самое главное!

Я уже знал, где я. Я, правда, не мог понять, при чем тут эта неизвестная женщина на соседней кровати, но был уже спокойней. Я знал, где нахожусь.

Я был на подводной лодке.

С Костей Сюткиным мы вместе приехали из Москвы в Мурманск, откуда начинала свой круиз до Северного полюса и обратно субмарина под подлым названием «Заря». Пить мы начали в поезде. И с тех пор практически не прекращали это дело.

Вел себя Костя странно. Меня не покидало ощущение, что он чего-то недоговаривает. Сначала меня это настораживало, но по мере поступления спиртного я перестал обращать на это внимание. А потом все это куда-то исчезло, и осталось только ощущение непрекращающегося кайфа. За что теперь и мучаюсь.

Костю я знаю давно. Друзьями мы не стали только потому, что оба слишком много работаем, и наша занятость на дает нам сблизиться настолько, чтобы называться друзьями в полном смысле этого слова. Но это нисколько не мешает нам быть нормальными приятелями.

Он классный профессионал, Костя. Когда Басаев захватил в Буденновске заложников, мне лично довелось наблюдать, как он работает. Я восхищался этим парнем, его бесстрашием и здоровым легкомыслием.

— Старик! — говорил я ему в поезде. — Помнишь Буденновск? Ты был тогда на высоте, старик, — это я тебе говорю.

— Ты тоже не отсиживался, — отвечал он мне. — Я помню, как ты женщин защищал. Тебя же чуть не убили, помнишь?

Я помнил, но то, что там делал я, было по сравнению с действиями Кости работой дилетанта. К тому же я там преследовал личные цели, а Костя — общественные. И хоть это немного и по-коммунистически, мне оно нравится больше.

Мы прибыли в Мурманск, и пьянка продолжилась. Нам и в голову не приходило, что вообще-то можно и остановиться. Короче, к лодке мы приехали готовые. Но кое-что я помню.

Помню, что была грандиознейшая презентация, словно не круиз это был вовсе, а по меньшей мере закрытие всех войн на земле всерьез и надолго. И еще я помню фейерверк. Это было зрелище, доложу я вам. Ничего подобного в жизни не видел. Московский салют в честь пятидесятилетия Победы по сравнению с этим фейерверком — полузапретные забавы школьников с пистонами — вот какой это был фейерверк.

И главное — для кого? Мурманчане, подозреваю, в это время уже спали. Фактически, на этой презентации не было привычных халявщиков. Кроме, разумеется, прессы, которая, впрочем, тоже была в числе участников, причем по праву. Ну вот. Запустили фейерверк, не уступавший Северному сиянию, а потом все, кто на него глазел, спустились на корабль — в лодку, если угодно.

Но перед этим, помню, я потерял Сюткина. Потому что он достал откуда-то бутылку коньяка, налил мне в пластиковый стакан граммов сто пятьдесят, не меньше, и сказал:

— За тебя, старик! Чтоб, как говорится, и отдохнуть тебе, и поработать.

Я был настолько пьян, что потерял бдительность и, несмотря на то, что обычно пью только водку, жахнул этот коньяк и даже не заметил клоповьего привкуса.

Но что-то в его словах меня насторожило:

— Почему только меня? — спросил я, еле ворочая языком. — А ты?

— Обо мне не спрашивай! — засмеявшись, пропел он. — Старик! Ты даже не представляешь, какой тебя ждет сюрприз!

То самое, что его голосом говорил мне во сне Стив Уандер. Я понимал все больше и больше.

Но одна проблема осталась. Я старался не смотреть в сторону женщины, находившейся рядом. Как мне себя с ней вести? Было что-то у нас или нет?

Я попытался взять себя в руки и сосредоточиться. Давай рассуждать логично, Лапшин, говорил я сам себе. Во-первых…

Мои логические построения закончились, не успев начаться. Женщина застонала, перевернулась и вдруг зажгла лампу, которая стояла на тумбочке около ее кровати.

Справа от моей кровати стояло то же самое, но я уже не обращал внимания на такие мелочи. Сказать, что я остолбенел, значит сказать ничтожную долю правды. Я окаменел. Я превратился в лежащий соляной столб.

В кровати напротив лежала единственная женщина в мире, с которой у меня ничего в ту ночь и быть не могло — Юлия Рябинина собственной персоной.

Долгое время мы в упор рассматривали друг друга. Первым нарушил молчание я.

— На твоем месте должен быть Сюткин, — заявил я ей.

Эх, Костя, Костя, санта симплицитас… Вот что значат твои «сюрпризы»…

— Здравствуй, Лапшин, — сказала она довольно наглым голосом.

— Если ты пробралась сюда, чтобы продолжить свою песню о преимуществе семейной жизни над холостяцким существованием, то хочу тебя предупредить, что если ты…

Моя ирония, мой сарказм куда-то очень быстро улетучились сразу после того, как она скучающим голосом перебила меня:

— Да пошел ты! Козел…

Скажу честно, я опешил. Это был как бы не ее стиль. На какое-то время я даже засомневался, Рябинина ли она. Но очень быстро убедился в том, что зрение меня не обманывает.

— Аккредитацию на эту лодку дал мне Костя, — сообщила Юлия. — Но вовсе не для того, чтобы я продолжала с тобой шуры-муры. У меня свои цели.

— А что, Костя уполномочен раздавать аккредитации на эту лодку? — спросил я ее.

— Нет, к сожалению, — ответила она. — Он просто отдал мне свою.

— Когда?!

— За час до отплытия.

— А как ты оказалась в Мурманске? Вы что, договорились с ним?

— Лапшин! — сказала она. — Я не хочу отвечать на твои вопросы. Более того: я вообще не хочу с тобой разговаривать.

И, замолчав, она отвернулась к стене. Мне это было слишком знакомо, чтоб я попытался продолжить говорить с ней на эту тему.

Я включил свою лампу и посмотрел на часы. Они показывали шесть часов. Только я никак не мог понять: шесть вечера или шесть утра? Ничего похожего на иллюминатор в каюте, а это была именно каюта, я в этом не сомневался, не было. Каморка какая-то, правда, комфортабельная каморка.

Итак, говорить она не хочет, да это, собственно, и к лучшему. Если уж каким-то образом получилось так, что она здесь, то пусть лучше молчит, чем разглагольствует. Как будто я сам ничего не понимаю.

Костя напился до такого состояния, что безропотно отдал ей свою аккредитацию. Но когда он успел?! Впрочем, последние часы перед отплытием я помню так смутно, что не удивлюсь, если окажется, что Рябинина пила вместе с нами.

Но, как говорят классики, этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.

Я решил не ломать голову над этим вопросом. Много чести, в конце концов. Если одной нужно тайком пробраться на корабль, а другому не жалко своей аккредитации, то ради Бога. Мне все равно. Как сосед Костя устраивал бы меня больше, конечно, но раз он не хочет быть моим соседом, то флаг ему в руки. Мне только не нравилось, что он решил устраивать мою личную жизнь, не спрося у меня совета. А так — пусть забавляются. А я в этом не участвую. У меня и так много проблем. Например, что можно сделать, чтобы голова не болела. Нет никаких сил терпеть эту боль.

Хорошо начинается круиз.

Весело. И почему-то мне казалось, что это еще цветочки.

Ягодки не заставили себя ждать очень долго. Через два часа, которые я провел, уставившись в потолок, в каюте вдруг негромко заиграла музыка. Очень ненавязчиво, робко, будто не призывая, а предлагая проснуться.

— Доброе утро! — мягко заговорил репродуктор. — Экипаж корабля «Заря» и работники фирмы «Сафари» приветствуют всех, кто проснулся, и приглашают пассажиров на завтрак в кают-компанию. Завтрак начнется через час. Ровно в девять. Добро пожаловать, господа.

Таким образом я выяснил, какое теперь время суток. Два последних часа я лежал без движения, как покойник, смотрел в потолок и пытался чувствовать себя гомо сапиенсом — в смысле, человеком разумным. Мыслящим. Получалось это с трудом.

Какой-то бред. Мы с Рябининой в одной каюте на борту подводной лодки, которая держит курс на Северный полюс. Я не выдержал и расхохотался.

Рябинина приподнялась на локте и спросила:

— Что смешного сказали по радио? Пригласили на завтрак. Или ты так голоден, что хохочешь от радости по этому поводу?

— Я хохочу по другому поводу, — ответил я. — А вдруг сейчас раскроется дверь, и к нам войдет дед Мороз?

— Ничего смешного.

— Это смотря какой дед Мороз, — заметил я. — Ну ладно. Ты хоть приблизительно представляешь, что это будет за круиз?

— Представь себе, представляю.

— Неплохой каламбур, и все-таки: просвети меня, пожалуйста. Я как-то не разобрался, понимаешь, не вникал в подробности.

— Вообще-то это на тебя не похоже, — усмехнулась она.

— Ты думаешь?

— Уверена.

— Надо полагать, ты знаешь, о чем говоришь, — пробормотал я. — Мне почему-то это было неинтересно.

Откровенно говоря, у меня и желания не было вникать в подробности. Я просто ухватился за возможность улизнуть из Москвы, хоть и страшно не люблю из нее уезжать. Но в том-то и штука, что рвать когти я хотел, чтобы не пребывать в одном городе с монстром по имени Юлия Рябинина, который в эту минуту лежал на кровати в двух метрах от меня.

— Только не думай, что я погналась за тобой, — сказал мне этот монстр.

Я вздрогнул. Она будто подслушивала мои мысли. Я только что подумал было о том, что она каким-то образом узнала, что я уезжаю, пардон, уплываю на подводной лодке и — действительно! — погналась за мной. Я не привык, чтобы за мной гонялись. Я, знаете ли, не люблю этого.

— Я и не думаю.

А что мне ей было сказать? Что она читает мои мысли?

— Не ври, Лапшин.

Вот привязалась.

— Послушай, — сказал я ей. — Я, кажется, задал тебе вопрос. Не хочешь — не отвечай, но зачем же нервы трепать?

— Вопрос? — удивилась она. — Какой вопрос?

Я вдруг повеселел. Ага, милая. Да ты же психуешь, невозмутимая ты моя! Ты же не слушаешь меня, ты только собственные эмоции слушаешь!

— Я спросил тебя: что, по твоему мнению, представляет из себя этот круиз? Какая его программа? Зачем он придуман? Кто инициатор? Кому это нужно? Зачем братьев-журналистов пригласили на халяву? И почему, в конце концов, Сюткину пришлось отдать тебе собственную аккредитацию? Почему у тебя не было своей? Неужели обошли твою газету толстосумы-путешественники?

— Старею, кажется, — вздохнула Рябинина. — Не помню, чтобы ты задавал мне все эти вопросы.

— У тебя и другие признаки есть, — сказал я и прикусил язык.

Сначала в меня полетела подушка, потом — графин с тумбочки, а за ним и Рябинина просто взлетела со своего места и оказалась в опаснейшей близости от меня. Глаза ее, извините за банальность, метали молнии.

— Мерзавец! — прорычала она. — Зачем тебе понадобилось оскорблять меня?

Кажется, я и вправду маленько перегнул.

— Послушай, Юлия, — сказал я, инстинктивно поднимая руку, чтобы защитить свое лицо от возможных покушений. — Что у тебя за манера уходить от вопросов? Неужели так трудно ответить?

Вся дрожа от негодования, она не сводила с меня глаз. И вдруг обмякла, будто из нее воздух выпустили. Она повернулась, сделала пару шагов и опустилась на кровать.

Каким-то совершенно безжизненным голосом она заговорила, глядя вверх, в одну точку.

— Круиз организовала недавно образованная фирма «Сафари». Предназначен оный круиз для очень богатых людей, которые желают необычных впечатлений и приключений, а также для тех, кто не знает, куда девать деньги. Пресса приглашена бесплатно для освещения означенного круиза в средствах массовой информации. В виде, так сказать, рекламы. Писать можно все, что угодно — и положительные рецензии, и ругательные. Нельзя только не писать. Что бы ни писали, лишь бы писали. Общественное мнение их не интересует. Их интересует только осведомленность богатых людей об их подводной лодке. Есть мнение, хоть это вслух и не признается, что приглашена пресса в первый и последний раз. После того, как о круизах узнают все, они будут носить закрытый характер. Мне не дали аккредитацию, потому что мое начальство решило отдать ее более достойному. Это все. Вопросы есть?

— Никак нет, — ответил я. — Все предельно ясно. Спасибо.

Мне не нравилось, как она говорила. Мне хотелось, чтобы она набросилась на меня, отколошматила, но не говорила со мной таким отмороженным голосом. Мне хотелось, чтобы она наорала на меня. Уверяю вас, я не люблю, когда на меня орут, но сейчас мне этого хотелось.

Снова заговорил бархатный голос радио:

— Дорогие друзья, уважаемые господа, приглашаем вас на завтрак, который начнется через десять минут в кают-компании. Будем рады вас видеть.

И — музыка.

— Ты есть хочешь? — спросила меня Рябинина.

Я обрадовался.

— Ужасно! — тут же соврал я. — Пойдем, что ли?

Меня мутило при одной мысли о еде, но я должен был совершить сейчас подвиг: мне не нравилось, повторяю, как она себя вела.

— Вот и иди, — сказала она. — А я полежу.

Ну вот, здравствуйте. Мог бы и догадаться, что именно так она и будет с тобой говорить. Вообще, Лапшин, в последнее время ты стал ужасно самоуверенным. Ты думаешь, что можешь играть людьми. Ты приписываешь себе знание их клапанов. Ты… Ладно, к черту Шекспира!

Я встал и начал приводить себя в порядок.

— Ты уверена, что не хочешь есть?

Более идиотского вопроса ты задать не мог, Лапшин. Естественно, она промолчала.

— Так я пойду?

— Приятного аппетита.

С этими словами она снова отвернулась к стене. Мне оставалось только пожать плечами и продолжать приводить себя в порядок. Есть я не хотел, а оставаться в каюте не мог.

Надеюсь, что силком мне ничего в рот пихать не будут.

Прежде чем выйти, я посмотрел на Рябинину. Она так и лежала в той же самой позе — будто ее только что смертельно обидели.

Не люблю, когда меня мучают угрызения совести. Я вообще не люблю, когда меня мучают.

Ощущения были странные. Я все время помнил, где нахожусь, но чувство, что меня разыгрывают, не покидало меня. Возможно, виной тому было мое похмелье. Мне все время казалось, что вот сейчас из-за какого-нибудь угла выйдет какая-нибудь секретарша Галочка, и, змеино улыбаясь, скажет: «Здравствуйте, Григорий Иванович. Ну как — не обосрались?»

Как хотите, праздника в душе не было никакого, хотя, подозреваю, он должен был иметь место в подобных мероприятиях.

Коридоры узкие, как в доме-хрущевке, длинные, как в коммунальных квартирах, и все время будто прямо под ухом жужжит электрическая пишущая машинка: тихо, ненавязчиво и не останавливаемо ни на секунду.

Слава Богу, на стенах висели указатели. Один из них указал мне, куда идти, чтобы попасть в кают-компанию.

Я двинулся в ту сторону, куда был направлен нарисованный на стене указательный палец, и вдруг меня остановил женский смех, прерываемый мужским басом. Я замедлил шаги, но не обернулся. Через несколько секунд меня обогнал вульгарно одетый толстяк в сопровождении двух девиц, которые прижимались к нему с обеих сторон. Ширина коридора заставляла их вдавливать тела в тело своего спутника с наибольшей силой, на которую они были способны. Чтобы пропустить их, я просто слился со стеной, но одна из девиц все равно ударила меня локтем — случайно, разумеется.

— Извините, — сказала девушка.

— Все в порядке, — отмахнулся я.

— Какие-то проблемы, командир? — загрохотал толстяк. — Так ты сам виноват. Неудачное место нашел, чтобы столбом стоять. Умнее надо быть.

— Где уж нам уж, — развел я руками.

Почему-то мне не хотелось им грубить.

— Левит, — протянул мне руку толстяк.

— В каком смысле? — не понял я.

Девицы противно захихикали.

— Фамилия у меня такая — Левит, — пояснил он. — А зовут — Роман.

— Лапшин. Григорий Лапшин. А это — ваши дочки? — съязвил я.

— Эти две девочки — мои любовницы, — заявил он мне ничтоже сумняшеся. — Можете сами их спросить. Это Рая, а это Стелла.

— Я верю.

Он вдруг подмигнул мне.

— А ты кто, командир? — спросил он. — Бизнесмен?

— Почему именно бизнесмен? Журналист.

Он удивился.

— Журналист? Вот не знал, что у вас такие заработки.

— Какие, простите?

— Ну как? Билет на эту субмарину стоит недешево, — объяснил он мне.

Я, наконец, разозлился.

— Ах, это, — спокойно проговорил я, будто до меня только что дошло. — Ну, я не стал бы считать чужие деньги. Я же не спрашиваю про заработки ваших спутниц. Хотя и журналист, заметьте.

Он пристально на меня посмотрел и неожиданно захохотал. Смех его мне показался искренним, и я успокоился.

— Да я и сам не знаю про их заработки! — говорил он, утирая слезы, выступившие у него от смеха. — Ну верите ли, совершенно ничего не знаю. Скрывают!

Он начинал мне нравиться, хоть и был, по существу, тем омерзительным типом, который я всегда ненавидел.

Девочки, понял я, были разного уровня: одна хихикала, другая смотрела на меня с нескрываемой ненавистью.

— Простите, — сказал я. — Не могли бы вы чуточку посторониться? Я хочу успеть на завтрак.

Это было чистейшей ложью, но надо же было как-то заканчивать это затянувшееся знакомство. Да и горячий чай мне сейчас не помешал бы.

— Так и мы туда же! — воскликнул толстяк Левит. — Пошли вместе.

— Боюсь, что вчетвером это у нас не получится. Это не аллея парадов.

— Не страшно. Раечка, возьми Гришу под руку и пошли.

Раечка, слава Боту, оказалась той, которая хихикала. Она взяла меня под руку, и мы пошли: мы с Раей впереди, а Левит со Стеллой — за нами. Я шел, чувствуя локоток девушки, и почему-то ожидал сзади удара по голове.

Никогда не мешайте водку с коньяком.

— А вы неплохо смотритесь, — грохотал сзади толстяк.

— Сзади, — добавила Стелла. Голос у нее, несмотря ни на что, был приятным.

— А вы неплохо слышитесь, — ответил я. — По контрасту.

Всю жизнь Роман Левит старался дотянуться до тех людей, которых он считал НАСТОЯЩИМИ. С большой буквы. С ударением. С правом. С почтением в голосе. С паузой перед фамилией. И с аплодисментами, естественно, после нее…

Тех, кого знают, и не просто знают, а помнят наизусть все. Тех, кого боятся, и не просто боятся, а ужасаются все. Тех, кого любят, и не просто любят, а обожают все.

Одним словом, их — НАСТОЯЩИХ!

Всю жизнь он старался дотянуться до них, но каждый раз что-то мешало. Какой-то пустяк, какая-то обидная до слез мелочевка вдруг возникала на его пути, и гигантские, с трудом построенные комбинации и цепочки начинали лопаться, как мыльные пузыри. И бедняга оставался ни с чем. А жаль, ей-богу жаль! Ведь он был неплохой мастер всевозможных комбинаций, этот самый Роман Левит.

Но, видно, не судьба.

Посудите сами. Вот бегала по соседней улочке вечно пыльного, Богом забытого Харькова девочка Милка, которую молодой, полный мальчишеского задора Ромасик частенько лупил, и вдруг, словно где-то взмахнули невидимой волшебной палочкой, нет больше чумазой Милки, а есть знаменитая актриса Гурченко. Знаменитая! Она есть, а его, Ромасика, рядом нет. Почему?! Ведь они же вместе носились в коротких штанишках… Впрочем, пардон! Сейчас уже Левит точно не помнил — были ли на Милке штанишки или нет.

А вот другой случай. Ромасик подрос, стал Ромушкой и стал, естественно, студентом, как это было принято в шестидесятые. Поступил он с трудом, частенько потом намекая в пьяных студенческих компаниях, что пострадал из-за «пятой графы», но это было не совсем так. Вернее, совсем не так. Просто — плохо знал математику. Но говорить вслух о «пятой графе» считалось модным, а Левит старался от моды не отставать. Так родилась легенда, и он ее старательно поддерживал, впрочем, абсолютно бескорыстно. Итак, он стал студентом и, как все остальные студенты, любил вечерком наведаться к девчатам. Выпить, поболтать, поспорить о смысле жизни или просто повыпендриваться перед остальными, радостно ощущая, как бурлит молодая кровь, когда поверженный или осмеянный соперник с позором удаляется или умолкает. Здесь же, в общежитии, Ромушка познакомился с таким же, как и он, парнем, этаким молодым петушком. Все звали его Витек. Витек как Витек, ничего особенного. Правда, болтлив не в меру, но это ничего, это не запрещается, когда тебе всего два десятка. Эх, судьба!.. Ну за что же ты так Ромушку? Был Витек, парень, как парень, вместе водочку пили, вместе баб охмуряли, и на тебе!.. Нет больше Витька, а есть Виктор Иванович Мережко, прошу любить и жаловать. В очках и при бабочке. День и ночь на голубом экране. Всегда корректный, с улыбкой, все понимающий. Дамский угодник и баловень судьбы. Виктор Иванович-то есть, а Ромушка где? Тю-тю! А ведь из одного стакана пили бывало… Почему так, Господи?!

И так всю жизнь. Только что рядом с тобой человек как человек, простой, как три рубля, понятный, как таблица умножения. Только что он рядом, и вдруг его уже нет. Нет! Исчез! Взлетел! Взметнулся!..

Был человек, а стал НАСТОЯЩИЙ. С большой буквы. С ударением. С аплодисментами и так далее. Но почему он, а не ты, Роман Левит?! Ведь это у тебя была хватка, практичность, усердие! И все-таки он, а не ты.

Господь, Дьявол, Рок, Судьба, дайте ответ!

Молчат. Не дают ответа. А может, его и нет, как в той бессмертной гоголевской вещице? Не знаю.

Ну и ладно! Не хотите отвечать и не надо. Только поймите одно — обидно ведь Роману Левиту. По-настоящему обидно. Еще можно было бы понять, если бы такое случилось раз или два. Ну, в крайнем случае — три! Тогда можно было бы где-нибудь в теплой компании, после третьей, развалившись, закинув левую руку на соседку, взмахнуть правой, привлекая к себе внимание, и, дождавшись тишины, по-барски лениво, как бы нехотя, зевая, рассказать, как ты с ним, с шельмой, с этим — тут неплохо бы ткнуть вилкой в экран, где торчит улыбающаяся рожа, скажем, того же самого Витька, — как его, а впрочем неважно (здесь обязательно надо выдержать паузу, чтобы соседи могли оценить твой уровень знакомства, а следовательно и тебя самого — вот оно, вот!), так вот, был случай, как ты его взял «по бабам», и что из этого вышло… Это понятно. Это даже хорошо. Это даже очень по-нашему.

Но ведь нет такого. Нет, и все!

А есть что-то вообще невообразимое. Всем им везет, а тебе — шиш. И не просто «шиш», а самый настоящий кукиш с маслом!..

Левит хитро вывернулся и не пошел работать по специальности. Нашел теплое местечко в одном из тухлых НИИ. Лег на дно, думая лишь о том, как прокормить семью. Но кто-то Всемогущий словно задался целью лишить его спокойной жизни. И все, кто встречался на его пути, с виду такие же простые и смертные, вдруг становились недосягаемыми, меченными судьбой, настоящими. Ну, не все, а почти все, какая разница! Главное, что они все были рядом с Левитом. И были такими же, как он.

Арик Гуревич вдруг стал известным сатириком Аркадием Ининым, прочно обосновался в Москве и влезал без мыла во все места, куда только мог влезть. Мрачный командировочный Женя, с которым судьба свела Левита в холодном Ленинграде, через много лет вдруг вынырнул уже главой Внешней разведки господином Примаковым. Соседская дочь превратилась в известную фотомодель. А заурядный собутыльник Вахит, с которых Левит познакомился в Тюмени, когда переехал на Север за «длинным», как тогда говорили, рублем, со временем стал президентом крупнейшей нефтяной компании «Лукойл»…

Иногда Роману казалось, что этот список можно было продолжать до бесконечности. Несколько раз, тайком от жены, он даже пытался составить его, записывая в записную книжку, но каждый раз сбивался на второй сотне фамилий, уже начиная путать явь со своими фантазиями. Опытный врач, возможно, поставил бы короткий диагноз — тихая шизофрения. Но Левит, обладая могучим здоровьем, к врачам не обращался, предпочитая бороться со своей «болезнью» один на один, как и подобает мужчине.

Время шло, судьба продолжала возносить его знакомых до самых небес, а порой, как казалось Левиту, и выше, и не было видно этому «беспределу» конца, как вдруг, где-то в конце восьмидесятых, неожиданно что-то изменилось. Что? А Бог его ведает. Изменилось и все…

Самые проницательные сразу же почувствовали, что вот оно, пришло родимое. И пока остальные терпеливо ждали, чем же все это кончится, проницательные, среди которых был и Левит, зашевелились.

Деньги, господа! Деньги родились на свет в бедной империи почти через семьдесят лет. Родились, чтобы мгновенно вырасти и захватить все. Все, господа!

Поняв это. Роман потянул носом воздух, осторожно оглянулся, примечая все вокруг себя, как путешественник в незнакомой стране — впрочем, оно так и было, страна, действительно, стала незнакомой, и только самые бестолковые и упрямые продолжали твердить, что есть корни, есть нечто всеобщее, русское, в конце концов, что цыгане и медведи были всегда, что водка, наш Бог, и прочую глупость…

Нет ни хрена! Было и сплыло. А что рождается — непонятно. Да и нет времени в этом разбираться Роману Левиту, сейчас ему надо другое успеть. Главное! Основное! Заветное! Забрать у других деньги.

Не отнять, не ограбить, не хитрить при распределениях, как это было раньше, когда Левит строил бесконечные комбинации и цепочки, когда приходилось кланяться всякой швали, чтобы достать этот мерзкий гарнитур «Роза» или вонючий магнитофон «Грюндиг». Ну кому, скажите пожалуйста, нужна сейчас эта дикая «Роза», когда все ломится от настоящего товара?! И кто теперь будет охотиться за «Грюндигом», когда во всех магазинах навалом «Сони» или еще лучшей аппаратуры, как скажем, «Техникс»?!..

И все это можно купить.

Купить! А не достать!

Были бы деньги. Ну, деньги — не проблема. Если знать, как их добыть честным путем. Или отнять честным путем, имея в запасе не 400 сомнительных способов великого комбинатора, а гораздо больший арсенал, благо этому способствует правительство. Да что там какое-то правительство! Все! Все без исключения помогают этому процессу. И не развал это, как твердят многие, а обычная дележка пирога. А когда делится пирог, нечего гулять по буфету, надо хватать, хватать обеими руками…

Что Левит и сделал. И сделал, надо сказать, довольно успешно. Словно пеликан, он хапнул все, до чего только смог дотянуться — от акций на родном предприятии до товара, причем не брезговал ничем, даже бракованными термосами из Богом забытого поселка Селижарово. Хапнул, переварил и, откупившись от вездесущих бандитов, превратился в степенного Романа Батьковича. Отпустил пузо, как полагается, надел на покатые плечи изрядно обрюзгшей от северной жизни и охромевшей жены дубленку из ламы. Воткнул дочку в один из престижных институтов столицы. И огляделся довольный. Задумался…

Стал ты, Роман, настоящим? Ни хрена не стал! Что за напасть, ей-богу! Все, казалось бы, есть у человека — и деньги, и имя-отчество, и возможности, и даже слава, пусть мелковатая, но есть же, черт побери! Но все равно чего-то не хватает. Какой-то обидной мелочевки. Чтобы стал Роман Левит НАСТОЯЩИМ человеком. С большой буквы. С ударением. С правом и так далее…

Когда он это понял, вдруг стало грустно. Ни водка, ни обязательная банька для начальства и нужных людей уже не спасали. Были, конечно, женщины, ну как же без них! Но и это все было как-то наспех, не по-настоящему. Тем более, что весьма скоро кто-то из «доброжелателей» настучал о его связях жене, и женщин пришлось отодвинуть. На время.

Итак, жизнь, перевалив через круглый, сияющий, как медный грош, полтинник, медленно пошла под уклон, к своему неизбежному концу. К тем двум квадратным метрам последней жилплощади. Которая раньше давалась всем бесплатно, а теперь, как и все в этой жизни, законно покупается…

И как вдруг понял эту неизбежность Левит, так все в нем и взыграло. Да пошли вы все! Что же это я, тварь дрожащая, так и сдохну в третьем эшелоне?! Не бывать этому! А ну-ка давай по-нашему, по-купечески!..

Что там есть? Лодка? Круиз на Северный полюс? Годится! Заверните, покупаю. Что? Дорого?! Вы кому это говорите?! Да вы знаете, кто я такой?!..

Не знают, сволочи. Ну и ладно. Вот потоплю вашу подводную лодку, тогда узнаете… Зар-разы!

Наглым образом обманув жену, Левит метнулся в родной некогда Харьков, схватил первых попавшихся девчонок с проспекта, ну как его… о черт!.. разве теперь на этой хохляцкой мове чего-нибудь произнесешь!

Девочки, хотите со мной? Вижу, что хотите. Неважно. И это неважно! А вот про деньги — не надо. «Пресс» видали? Тогда поехали. В аэропорт! После познакомимся, после!

Затем была какая-то грандиозная пьянка в голодном ресторане, такси, быстрые женские руки, обшаривающие его раздобревшее за пятьдесят лет тело, самолет, где Левит тискал девчонок на откинутых сиденьях, и веселая стюардесса, которая возникала в самый неподходящий момент и вежливо предлагала застегнуть ремни.

— Не видишь, дура, я без штанов! — заплетающимся языком говорил Левит.

— Все равно, застегните, пожалуйста, ремень, мы идем на посадку, — ворковала стюардесса.

— Пошла ты!..

— Ромасик, успокойся! — пищали девчонки, но он продолжал орать, пока неожиданно не потерял контроль и очнулся уже на снегу в самом центре Мурманска.

— Где мы?

— Вставай, Ромасик, вставай!

— Отвечайте, сучки, самому главному нефтепромышленнику!.. — Тут язык снова запнулся, потерялся во рту и позорным образом предал.

Роман Левит отключился, чтобы прийти в себя уже на подводной лодке. Как его туда затащили девицы, одному Господу известно! Но тем не менее это произошло, и была бурная ночь любви, затем — такое же бурное утро любви. И вот что странно, чем больше тормошили Романа эти ненасытные девицы, тем лучше ему становилось. То, что приятно, — это само собой. Но от этого безумного секса вдруг возникали силы, и это ощущение было для Романа новым, острым и весьма желанным…

К тому времени, когда бархатный голос вдруг возник в динамиках, которые прятались где-то под низким потолком каюты, и позвал их завтракать, Левит уже был полон сил, как юноша. Но главное — вдруг возникло то трепетное состояние, когда ждешь чуда, и чудо обязательно должно произойти.

Внешне оставаясь все тем же грубым и вульгарным толстяком — Левит никогда не обольщался насчет своей внешности — он вдруг почувствовал, что душа его теряет черствость, становится мягче, тает, постепенно превращая его, прожженного прагматика и хитрого, изворотливого дельца, в робкого юношу, в обычного шестнадцатилетнего лопуха…

Это странное чувство не покидало его все утро и даже тогда, когда он нос к носу столкнулся с известным всей стране депутатом Прищипенко. Эта встреча лишь подтвердила ожидание чуда. И все вокруг казалось радостным, веселым, понятным и мудрым до той самой ясной простоты, когда кажется, что все понимаешь и все принимаешь без исключений.

Девчонки, которых он взял в Харькове, теперь казались Левиту прекрасными, а их имена — Стелла и Рая — настоящей музыкой. И даже рука Стеллы, которая порой призывно касалась его бедра, не стесняясь удивленных взглядов остальных пассажиров круиза, не вызывала в нем вульгарных чувств. Весь мир теперь дышал гармонией, и хотелось слиться в этой гармонии со всем человечеством. И странное желание дотянуться до людей, которых он, Роман Левит, считал НАСТОЯЩИМИ, с ударением, с большой буквы и прочее, вдруг перестало волновать его, отпустило, как отпускает долгая, затянувшаяся болезнь…

И едва он это почувствовал, едва он понял, что его больше не волнуют НАСТОЯЩИЕ люди и все связанное с этим, едва он ощутил себя по-настоящему счастливым, возможно, первый раз в жизни с такой ясностью и полнотой, как вдруг откуда-то изнутри налетел вихрь, разом ударив огненной сеткой по всему левому боку. Улыбающиеся лица Стеллы и Раи вдруг превратились в мерзкие хари, в ушах раздался страшный хохот, и воздух, казалось, стал выходить из Романа, как из проткнутого мяча!..

Желая удержать жизнь, которая медленно, но верно исчезала с этим воздухом, Роман вскочил, ужасно хрипя и раздирая руками свою грудь. Хари пронеслись перед его глазами, взметнулись куда-то вверх и в сторону и с резким звоном бьющегося стекла исчезли.

— Все, — тихо произнес чем-то знакомый голос, и Левит вдруг с ужасом понял, что это его голос. Он хотел закричать, что это неправда, что так не бывает, что это нечестно, но рот лишь перекосился в беззвучном крике, так ничего и не произнеся.

Роман Левит был мертв.

Когда Зотову доложили, что один из пассажиров неожиданно скончался, он переспросил:

— Как?

— Что «как»? — не понял дежурный офицер.

— Как, ты говоришь, он скончался?

— В кают-компании, во время завтрака, — удивленно повторил дежурный офицер.

— Ты сказал «неожиданно»? — уточнил Зотов.

— Да. — В ясных глазах молодого лейтенанта читалось недоумение. Он никак не мог понять, чего хочет от него командир подводной лодки. — А что?

— Да нет, ничего… — задумчиво протянул Зотов.

— Если надо, я могу уточнить!

Лейтенант вскочил.

— Не нужно, — остановил его командир. — Значит, говоришь, неожиданно? — с какой-то странной интонацией переспросил он. — Ну-ну…

Лейтенант кивнул. Некоторое время Зотов бездумно смотрел на него, затем, словно очнувшись от каких-то своих мыслей, громко прокашлялся и, велев, следовать по намеченному курсу, вышел из рубки…

Капитан второго ранга, а попросту говоря «кавторанг», Андрей Сергеевич Зотов, потомственный морской офицер по отцовской линии, в приметы не верил и всякую чертовщину считал игрой воображения или запущенной болезнью. Но начинать развлекательный круиз с покойника! Нет, господа, это что-то из ряда вон выходящее!..

Честно говоря, уже в самом этом круизе было нечто дьявольское, но Зотов старался гнать эти мысли подальше от себя, утешаясь лишь тем, что все «развлечение» продлится не более двух недель: от католического Рождества до православного. Так сказать, от праздника до праздника. Правда, зачем православному человеку отмечать католическое Рождество, он не понимал — видимо, привычка у российского человека отмечать все подряд сильна настолько, что это уже ничем не исправишь: ни законом, ни могилой. Раз весь мир гуляет, значит и нам положено. А что уж положено — то давай! Вынь да положь!

Когда полгода назад кавторанга Зотова вызвали в генштаб Северного флота и приказали взять под свое командование атомную подводную лодку класса «Тайфун», он не удивился. Срок его «ссылки» на дизельной субмарине подходил к концу, и Зотов уже давно считал дни, когда же он, наконец, слиняет с этого «дизельного трактора».

История, как он попал на субмарину, была громкой и известной, пожалуй, не только на Северном флоте, но во всех Вооруженных Силах.

А дело было так. Кавторанг Зотов служил на обычной атомной подлодке первым помощником командира. И три месяца каждого сезона они проводили в автономке, т. е. в одиночном плавании. Задание было самым рутинным: выйти в заданный район, залечь на грунт и ждать. Чего ждать? Войны, естественно, или еще какой заварушки. И если вдруг, не дай Бог, поступит сигнал, а за ним — и подтверждение, то следовало плыть в особый район и бить оттуда по родимому противнику из всех ракет. А он, естественно, должен был шарашить по тебе!..

Так вот, возвращался Зотов из такого похода, и надо же было такому случиться, что заболел командир — слег с язвой старик, чтобы ей пусто было! Андрея Сергеевича сразу же поставили «хозяйствовать? В общем-то ничего особенного, дело-то знакомое. Но тут, как на грех, ЧП. В первую же ночь лодка кого-то протаранила. Кого? А Бог его ведает. Только потом, по повреждениям, предположили, что такую же лодку. Иногда подобное случается. Ну, заснул здесь акустик, заснул там акустик… Что же они, не люди, что ли!..

Не это главное. Настоящая беда-то потом приключилась, когда доложили больному командиру. Старик перенервничал да и онемел. Представляете себе положение Зотова?!

То, что они врезались черт знает в кого, это еще можно было замять. А вот то, что командир онемел, — уже намного хуже. Почти как в том старом анекдоте про трех евреев. Зотова, естественно, на ковер. И начался «клуб знатоков»: что, где, когда?.. Делать нечего — пришлось сознаваться. Да и как не сознаешься, когда на лодке особистов стало больше, чем грязи. Черт бы их всех побрал! И все с коварными такими вопросами:

«А не было ли у вас, товарищ кавторанг, злого умысла? И что же вы нам сразу не доложили? Почему с вами это произошло, а с товарищем Зашкаликовым — нет?..»

Несколько недель пришлось Зотову выслушивать подобную чушь. Ну ладно, выслушивать этот бред — еще полбеды, но надо же было как-то отвечать. А что тут ответишь?! И пришлось потеть да гундосить голосом пресловутого Александра Лебедя: «Никак нет! Так точно! Никак нет! Так точно!..»

Но скоро и этот кошмар кончился, как все кончается на белом свете. Отправили бравого кавторанга на «дизельный трактор», и отслужил он на нем верой и правдой почти полных три месяца…

Услышав о новом назначении, Зотов искренне обрадовался, но тон начальника штаба ему не понравился. Чувствовалась в нем какая-то недоговоренность. Зотов насторожился, невольно вспомнив, как на его пути сегодня утром повстречалась женщина с пустыми ведрами. Чур, чур от меня!..

— Можно мне! — вдруг раздался чей-то мягкий баритон за спиной Зотова.

Кавторанг с удивлением оглянулся и обнаружил, что они с начальником штаба не одни. В самом углу огромного кабинета, больше похожего на старинный зал дворца, чем на то место, где восседал второй по значимости человек на Северном флоте, рядом с высокими напольными часами притаился мужчина средних лет с симпатичной бородкой.

— Можно мне! — энергично повторил мужчина и, живо вскочив с кресла, приблизился к военным быстрыми шагами.

Зотов лишь удивленно покосился на начальника штаба, но говорить ничего не стал…

— Туровский. — Мужчина протянул руку Зотову. — Максим Туровский. Распорядительный директор. Итак!..

Зотов машинально представился, с изумлением обнаружив, что они с начальником штаба уже сидят в удобных креслах, а энергичный распорядительный директор расхаживает перед ними взад-вперед и что-то с воодушевлением рассказывает. Но самое удивительное, что в руках у Зотова уже была визитка Туровского, а в кармане — подарок от фирмы «Сафари», которую данный распорядительный директор имел честь представлять. Ну и ну!

Постепенно приходя в себя от столь стремительного темпа, Зотов незаметно смахнул пот и вновь покосился на начальника штаба. Тот тоже чувствовал себя несколько неловко, но как-то бодрился, бесцельно вертя в руках подарочный блокнот, точно такой же, какой сейчас лежал в кармане кителя у кавторанга…

А Максим Туровский, тем временем, продолжал свою речь:

— …И тут одному из нас, но не будем уточнять — кому именно, вдруг пришла идея. Восхитительная! Замечательная! Грандиозная!.. — Туровский сделал едва уловимую паузу. — Как все гениальное, она была проста… Заняться военным туризмом. Улавливаете?

Зотов и начальник штаба переглянулись.

— Это же здорово! — как ребенок радовался Туровский. — Человечество все равно придет к этому. Если уже не пришло. Мы, к сожалению, мало знаем о наших зарубежных коллегах… вернее, о достижениях зарубежных коллег, — поправился он, — но надеемся скоро узнать. Тем более, после успешного круиза «Зари»! — Он вдруг уставился на Зотова, слегка склонив при этом голову, словно ждал, что кавторанг тотчас вскочит и продолжит его речь.

Возникла пауза. Зотов негромко кашлянул, стараясь избежать улыбчивого взгляда Туровского, который так и «ел» глазами кавторанга.

— «Заря» — это ваша новая лодка, — нехотя, словно через силу пояснил начальник штаба.

— Моя лодка? — машинально переспросил Зотов. — Что?

— Ваша! — ткнул в него пальцем Туровский.

— Лодка? «Заря»?!

— Совершенно верно — «За-ря», — по слогам уточнил распорядительный директор. — Вам нравится название?

— Я что-то не понял… — начал Зотов, обращаясь к начальнику штаба, но юркий Туровский буквально втиснулся между ними, и кавторанг с удивлением почувствовал залах дорогого одеколона, хотя мог поклясться, что секунду назад от распорядительного директора ничем подобным не пахло…

— «За-ря»! Зоренька наша! Она и откроет наш замечательный круиз! — скороговоркой ввинтил Туровский и вновь с какой-то застенчивой настойчивостью спросил: — Вам нравится наше название?..

— Ти-хо! — вдруг рявкнул Зотов, «включив» на полную мощь свой командирский голос.

Звуковой волной, казалось, юркого Туровского смело, как пушинку, но он удержался, уцепился, схватившись за массивную ручку кресла. Окрик Зотова его ничуть не смутил, а даже, напротив, обрадовал.

— Какой замечательный голос! Именно такой командир нам и нужен. Позвольте вашу руку, капитан!..

Перед носом Зотова замаячила рука распорядительного директора, к его удивлению выглядевшая весьма внушительно. По этой руке было видно, что Туровский, в случае необходимости, мог дать отпор любому.

Отодвинув руку, Зотов встал, выпрямился и четко спросил начальника штаба:

— Я не понимаю. Какой круиз? Какая «Заря»? Причем здесь я?..

Начальник штаба поморщился, как от зубной боли, но делать было нечего, и ему пришлось рассказать, вернее, пересказать слова Туровского, но уже более простым, военным языком:

— Товарищ капитан второго ранга, вы назначаетесь командиром атомной подводной лодки класса «Тайфун»… э-э… под кодовым названием… э-э… «Заря». Приказ о вашем назначении будет подписан во второй половине дня. Кроме того, вы поступаете в распоряжение… э-э… товарища Туровского. Э-э… так сказать, командируетесь. После выполнения… э-э… задания, вы и вверенная вам подводная лодка вновь возвращается на базу… э-э… под командование Северного флота. Вопросы есть? Я имею в виду существенные вопросы…

Вопросы, конечно, были. И не один, не два. Десятки, сотни… Но, так сказать, не слишком существенные. Поэтому Зотов лишь молча кивнул. Продали, значит, с потрохами. Одного из лучших командиров флота продали. Ладно, товарищ начальник, будет и на нашей улице сабантуй. В том смысле, что праздник.

— Вот и хорошо! — обрадовался начальник штаба, по-своему расценив молчание кавторанга. — Значит, сделаем так… Вы сейчас с Туровским… — Он обернулся к распорядительному директору, который не преминул ввернуть:

— Можно просто: Максим!

— …да-да… э-э… так вот, вы, Зотов, с Максимом идите и обсудите основные, первостепенные детали проекта, а затем приходите сюда… — начальник штаба сделал паузу, вертя в руках подарочный блокнот. — И мы закончим остальные формальности. Ясно, товарищи?

Зотов и глазом не успел моргнуть, как Туровский, ловким движением опытного швейцара подхватил его под руку и мягко вывел из кабинета начальства. Все произошло настолько быстро и стремительно, что кавторанг пришел в себя лишь в просторном холле, напротив крохотного кафе, за столиком. К его удивлению — хотя пора было уже перестать удивляться на все эти волшебные действия распорядительного директора — перед ним на низком столике стоял высокий бокал, наполненный темно-красной жидкостью. Рядом в изящной тарелочке нежились лимонные дольки, а в руках у Туровского — о, дьявольщина! — уже был точно такой же бокал, правда лишь с той разницей, что жидкость в нем была прозрачной… Да, дела!..

Кавторанг машинально понюхал содержимое своего бокала и не стал удивляться, обнаружив, что это его любимый «Мартини № 12», хотя он точно знал, что спиртного в кафе генштаба никогда не было и быть не могло. По крайней мере — для простых смертных.

— Не стоит удивляться, — сердечным голосом начал распорядительный директор и взмахнул рукой, как фокусник. Откуда-то из воздуха материализовался лист дорогой даже на ощупь бумаги, плавно спланировал и лег прямо перед Зотовым. — Здесь изложены основные положения проекта. Так сказать, его «альтер и эго». Вы, конечно же, понимаете, о чем я говорю?

Зотов машинально что-то булькнул, но вдруг почти тотчас пришел в себя, заметив знакомые цифры на бумаге. Он прокашлялся и произнес уже нормальным голосом:

— Вы хотите переоборудовать подводную лодку?

— Да. Видите ли. Вот это… — Туровский вновь достал откуда-то из воздуха другой лист бумаги, несколько больше предыдущего, где была схема подводной лодки класса «Тайфун», — …нам не очень нужно. А вернее сказать — совсем не нужно! Ракетный отсек мы переоборудуем, центральный пост — тоже. Редуктор, паровую турбину и парогенератор оставляем без изменений. А вот здесь — следует установить дополнительное заграждение… Кстати, какая скорость у подобной лодки?

— До 36 узлов, — отметил ошеломленный Зотов.

— Почти 65 километров в час? Замечательно! — обрадовался Туровский. — Пойдем дальше… Жилой и аккумуляторные отсеки тоже надо будет несколько подретушировать…

— Что?

— Ну, изменить. Знаете, пластик, дерево, паркет. Мягкий дизайн, картины… — Туровский вдруг задумался. — А что вы думаете насчет классики? По-моему неплохо, если будет парочка известных картин в кают-компании. А? Скажем, Айвазовский, Куинджи, Брюллов. Вы не против Куинджи?..

Зотов кашлянул, давая понять, что не против.

— Замечательно! Я сразу же понял, что мы с вами найдем общий язык! — искренне обрадовался распорядительный директор. Он еще некоторое время рассказывал, показывая на схеме, какие изменения будут внесены в атомную подводную лодку, а затем достал — из воздуха, естественно, из воздуха! — третий лист и положил его перед Зотовым. Туровский сделал это с некоторой торжественностью, кавторангу даже почудилось, что сменилась мелодия, тихо звучавшая из невидимых динамиков кафе. Но это, конечно же, ему только почудилось.

— А вот такой будет наша «Заря» после небольшого, так сказать, косметического ремонта… — Туровский погладил лист бумаги, на котором тоже была изображена подводная лодка. Язык не поворачивался назвать это чертежом или схемой. Нет, скорее это было произведение искусства. Цветные линии, полутона, тени, крохотные человечки, глядя на которых сразу же можно было определить характер, должность, звание и даже возраст. Ей-богу, возраст! А что стало с самой лодкой! Просто какой-то парад аттракционов: зал развлечений, казино, рулетка, сауна, спецпомещение для свежих (!) веников, ресторан, гриль-бар, коктейль-бар, бар «Для своих» и просто бар…

— Нравится? — несколько раз спросил Туровский, заглядывая в самую душу кавторанга. — Ведь правда здорово?!..

— Зачем это все?

— Как зачем? — не понял распорядительный директор.

— Зачем вы хотите сделать из боевого корабля эту… карусель? — Зотов раздраженно отодвинул от себя листы. — Не понимаю…

— Я же вам объяснял: военный туризм!.. — Туровский начал горячиться. — Да поймите же наконец, что все эти пресловутые африканские сафари, вся эта добыча носорогов и крокодилов, охота на акул и подводное плавание всем уже давно приелись. Приелось!.. Нашему человеку, я имею в виду «новых русских», естественно, подавай что-нибудь особенное. Теперь его на глупостях типа Канарских или там Соломоновых островов не проведешь… — Туровский залпом опрокинул в рот содержимое своего бокала. — Совсем другое дело, когда идешь на Северный полюс на подводной лодке!..

— А почему именно на Северный?

— А куда же еще? — невинно спросил распорядительный директор.

— Я не знаю… Куда-нибудь на экватор. В Тихий океан. На острова…

— О-о! — взвыл Туровский на подобную логику мышления. — Ну зачем нашему человеку эти сраные острова?! Вы мне можете объяснить?

Последние слова были произнесены так громко, что офицеры, выходившие из дверей кафе, несколько замедлили свое неторопливое движение и с удивлением посмотрели на Зотова и Туровского. Нисколько не смутившись, распорядительный директор подвинулся ближе к кавторангу и доверительно продолжил:

— Товарищ капитан, ну зачем «новым русским» вонючие острова?! Они их все давно облазили. Любые Канары теперь изучены не хуже Нового Афона или Пицунды… Иной коленкор — подводная лодка. Представляете, как они будут хвастаться друг перед другом?

— Хвастаться?

— Конечно!

— Ой ли?..

— Я вас умоляю! Поверьте моему чутью. Это же элементарно просчитать. Ночной клуб, стриптиз, обмыли очередную аферу и давай трепаться. Кто во что горазд. А наш герой сидит, молчит пока. И когда все выдохнутся, когда всем надоест уже в сотый раз слушать, как ловят на живца крокодилов или трахают негритянок на широких слоновьих спинах, наш герой, наш, так сказать, орел им всем и врежет…

— Да что врежет-то?!

Зотов тоже стал горячиться. Он все еще не понимал до конца, в чем соль этого грандиозного проекта.

— Эх, капитан, капитан… — Туровский смахнул бумаги в кейс. — Такого же еще никогда не было. Не было! — Он стукнул кулаком по столу, и бокалы едва вздрогнули. — Подводная лодка «Заря», набитая богатенькими Буратинами выходит под Новый год и держит курс на Северный полюс. Опасности, военные тревоги, стрельба торпедами по мишеням, хоровод вокруг елочки на дрейфующей льдине… Разве этого мало?! А развлечения? Мы сделаем все, чтобы гости вспоминали о таком круизе целый год. И не просто вспоминали, а хвастались перед остальными. Остальными!.. — Туровский вновь хватил кулаком по столу, и бокалы, подпрыгнув, исчезли. — Потому что остальные — это наши потенциальные клиенты!.. Извините.

Туровский нагнулся и, пошарив под столом, достал осколки бокалов. Не зная, что с ними делать, он вывалил их прямо на стол перед изумленным Зотовым. Кавторанг некоторое время тупо смотрел на осколки. До него постепенно стал доходить смысл сказанного.

— Так вот, что вы хотите… — медленно произнес Зотов. — «Купить» богатеньких Буратино на наши трудности…

— Наконец-то!

— И сделать для них нечто в нашем, так сказать, русском стиле?..

— Да!

— Вот теперь, кажется, я начинаю понимать… — Зотов осторожно потрогал свой длинный нос. — Но ведь это дорого, не правда ли?..

— Пусть это вас не волнует. Деньги у нас есть… Вернее, мы найдем, сколько потребуется.

— Потребуется немало.

— Справимся. У нас достаточно мощные крестные отцы…

— Кто? — не понял Зотов. — Мафия?

— Нет! — засмеялся Туровский. — Зачем же так грубо… Просто у нас есть люди, мы их так называем, которые готовы инвестировать данный проект. А туристическая фирма «Сафари», к которой я принадлежу, берется организовать и довести этот проект до победного финала. Понятно?

— Да… Стоп! А сроки? Вы сказали, что лодка пойдет в поход… тьфу ты черт!.. я хотел сказать, выйдет в круиз на Новый год. Это что же, у нас всего полтора года впереди?

— Полгода.

— Что?!

— Полгода, капитан. А если хотите более точно — сто семьдесят восемь дней, включая сегодняшний.

— Это невозможно!

— Но вы же советский человек. Помните такую присказку? А, капитан?..

— Да пошел ты со своей присказкой! — взорвался Зотов.

Он вскочил. И Туровский вскочил почти тотчас. Неожиданно он оказался одного роста с высоким кавторангом (лишь только потом Зотов догадался, что распорядительный директор встал на свой кейс). Некоторое время они буравили друг друга испепеляющими взглядами, пока наконец Туровский не произнес мягко:

— Давайте не ссориться, Андрей Сергеевич. Перед нами дело. Надо заметить, дело довольно серьезное. И если мы будем как два петуха вскакивать и… — он сделал паузу, подыскивая нужное слово, — горячиться, то ничего хорошего не получится. А должно получиться. Обязательно должно!..

Несколько остыв, Зотов уселся первым. Следом, бесшумно, как тень, опустится и Туровский.

— Хотите еще выпить? — сердечно спросил распорядительный директор.

— Нет, — мрачно отозвался Зотов. — Ну, хорошо… Допустим, вы достанете деньги. Неважно как и неважно откуда. Но чтобы все сделать, как требуется, нам нужен год. Год или… десять месяцев. Десять! Не меньше. Никак не меньше!..

— Силами ремонтников? — уточнил Туровский.

— Естественно.

— А если их будет чуть больше?

— То есть? — не понял Зотов. — Как это больше? Здесь нужны специалисты. Настоящие специалисты. Из Северодвинска, с Камчатки, из Нижнего Новгорода…

— Значит, будут раз нужны, — улыбнулся Туровский. — Вы знаете, когда-то довелось мне служить в Таманской дивизии. Это было давно. Еще в теплые сытые времена, когда водка стоила «четыре двенадцать»… Так вот, дорогой капитан, пришел приказ — соорудить курган. Это, знаете, такой холмик, примерно с девятиэтажку величиной. А сроку дали… не поверите, ночь. Ночь! — повысил голос распорядительный директор. — И сделали.

— Ну? — прищурился Зотов.

Подобные байки он слышал почти от всех офицеров, с которыми ему довелось встречаться. В разных вариантах фигурировал объект — курган, дорога, спецукрепление; так же менялось и время — ночь, сутки, час. Но главное оставалось одним и тем же: гигантская, бессмысленная работа в безумные сроки. Хотя, впрочем, это же Россия, именно этим мы всегда и славились…

Туровский смотрел прямо ему в глаза.

— Ну? — невольно повторил Зотов, лишь мгновение спустя понимая, что этого делать не следовало.

— Гну! — жестко ответил Туровский. — Короче, командир, ты согласен или нет?..

Распорядительный директор впервые за весь разговор перешел на «ты», и Зотов вдруг увидел перед собой совершенно другого Туровского, может быть того, самого настоящего, которого он прятал ото всех. Теперь перед ним сидел твердый, волевой человек с умным, хищным взглядом, и было в его глазах нечто такое, от чего Зотову вдруг захотелось встать, вытянуть руки по швам и рявкнуть: «Есть!» Но он, естественно, этого не сделал.

— Согласен, — коротко ответил кавторанг.

Полгода пролетели как одна минута. Именно так показалось Зотову, совершенно замотавшемуся во время подготовки «Зари» к этому удивительному круизу. Туровский не подвел — все им обещанное доставлялось в срок и, самое главное, было всегда качественным. Этим он Зотову понравился, более того, морской волк начинал испытывать к распорядительному директору чувство, очень близкое к симпатии. Хотя бывали и такие случаи, когда они орали друг на друга до хрипоты. Бывали, хотя и редко…

Рейдер — подводная лодка для океанского плавания — постепенно превращался в «Зарю». Кавторанг долго не мог примириться с этим названием, но Туровский стоял насмерть и ни за что не соглашался сменить его на другое.

— Максим, ты подумай, ну какая сейчас «Заря»?! — пытался убедить его Зотов. — Оглянись. Вслушайся. Прикинь…

— Пошел ты!.. — сердечно откликался живой Туровский. — Ни хрена ты, капитан, в названиях не понимаешь Это же музыка! Ты только вслушайся: «За-ря», «Нир-ва-на», «Са-фа-ри»!.. Чувствуешь?

— А ну тебя! Я же серьезно!..

— А я?! — искренне поражался Туровский. — Я тоже не шучу. Ну, хочешь, спросим у твоей «тени»?..

Туровский называл «тенью» кавторанга невысокого, коренастого Ахметова — заместителя командира подводной лодки, который и впрямь все время находился рядом с Зотовым, готовый к выполнению любых поручений. Эта готовность, спокойствие и внутренняя сила заместителя как-то успокаивали командира. Он начинал нервничать, когда Ахметова не было рядом, но тотчас успокаивался, как только несколько угрюмый татарин возникал, причем всегда бесшумно и вовремя, за его спиной….

Но до того, чтобы «тень» решала их этот извечный спор не доходило ни разу. Туровский и Зотов быстро успокаивались, остывали и вновь принимались за дела. А дел хватало…

Но вот наконец-то все было закончено. Теперь подводная лодка напоминала дорогой отель. Паркет в кают-компании и в танцзале, великолепная кафельная плитка в микробассейне, пластик в коридорах и красное дерево в каютах, которые теперь смело можно было назвать номерами. Кругом блестели настоящие подсвечники, у обслуги был превосходный и весьма холеный вид, а в казино под потолком была надежно закреплена очень дорогая люстра. Когда довольный своими выдумками Туровский сообщил ее цену, спокойный, как скала, Ахметов едва не поперхнулся — возможно, первый раз в своей жизни.

Итак, все было готово к отплытию, и старт этого удивительного круиза был назначен в самый канун Рождества. Туровский, в тысячный раз все осмотрев, заглянул в капитанскую каюту и молча поставил перед Зотовым бутылку.

— Это что? — вежливо поинтересовался кавторанг.

— А хрен его ведает. По-моему, «баксов» четыреста, — нетвердо ответил распорядительный директор, и Зотов с удивлением заметил, что Туровский пьян, и не просто пьян, а в самую что ни на есть «зюзю». Вот это да!

— Максим!

— Андрей!

— Все нормально? — спросил Зотов, поддерживая Туровского.

— Все о’кей… — Распорядительный директор чуть качнулся, но удержался и довольно прямо уселся в вовремя подставленное кресло.

— Может, на завтра перенесем?.. — осторожно заметил Зотов, стараясь не обидеть распорядительного директора и прекрасно понимая его состояние.

— Нет… Ты меня не понял… — Туровский сделал долгую паузу и вдруг заговорил совершенно трезво и серьезно. — Конечно же, мы с тобой отметим все как полагается. Со всеми людьми. Нашими людьми, я подчеркиваю. Потому что то, что мы сделали, не смогла бы сделать ни одна сволочь! — он повысил голос. — Ты понимаешь меня, Андрей?

— Конечно, Максим.

— Потому что мы — советские люди!.. Советские!.. — Туровский погрозил пальцем в сторону предполагаемого Запада.

— Не поймут эти америкашки, япошки… э-э… кто там еще?

— Немцы, что ли?

— Нехай будут немцы. Мне не жалко… — Туровский вновь надолго умолк, затем встрепенулся и, как ни в чем не бывало, продолжил: — Я все сделал… Ты видел, Андрей, что я все честно делал для того, чтобы этот долбаный круиз состоялся!.. Я не воровал, не хапал, деньги за кордон не переводил. Хотя денег здесь вложено — ого-го!..

— Может, кофе?

— Не надо! — отмел это предложение Туровский. — Слушай дальше… Я все сделал, и теперь твоя очередь, Андрей. Ты должен это сделать. Понял?..

— Максим, успокойся ты… Пройдем. Делов-то!..

— Нет! — прикрикнул Туровский. — Это тебе только кажется, что делов кот наплакал. А на самом… — он вдруг замолчал, приблизился к самому лицу Зотова и сказал внятно и тихо, — Андрей, я не имею права ничего рассказывать и ты, пожалуйста, меня не пытай. Договорились?.. Вот и хорошо. Ты должен обязательно дойти до полюса и вернуться. Понимаешь?

Зотов недовольно вздохнул.

— Да что случилось-то? Что за секреты такие?! Не можешь толком сказать — тогда молчи. Ей-богу, как гимназистки какие-то! Словно первый аборт обсуждаем!.. В чем дело?

— Андрей, не пытай меня!

— Да пошел ты!..

— Сейчас уйду. Ты главное запомни — пойти и вернуться. И чтобы все было на высоте. О’кей?..

— Ты меня как будто в тыл к фашистам посылаешь! — не выдержав, пошутил Зотов. — Не хочешь говорить — не надо… А сплаваем нормально… тьфу черт!.. совсем в шлака с тобой превращаюсь!.. Где же тут? — Зотов огляделся и, дотянувшись, постучал по деревянному столу, который был украшением его каюты. — Кончай болтать, Максим!..

— Умолкаю, — тотчас согласился распорядительный директор. — Можно последнее?

— Ну давай.

— Самое последнее…

— Не тяни! — стал терять терпение Зотов.

— Андрей, постарайся, чтобы плавание обошлось без ЧП. Это очень важно. Очень!..

На этом они и расстались. И надо же такому случиться, чтобы в первый же день и такая оказия — труп этого чертова Левита, чтобы ему пусто было! Зотов не удержался и сплюнул под ноги. Огляделся — не видел ли кто. Но вокруг никого не было. Лишь чья-то тень мелькнула возле дальней переборки, мелькнула и исчезла…

Впервые в жизни я видел человека, который бы так точно соответствовал имени своему и фамилии. В принципе, совпадения тут бывают довольно часто, но чтобы так… Видно, родители этого человека были талантливы, раз умудрились подобрать сыночку до микрона соответствующее имя. А на детях талантливых родителей природа, как известно, отдыхает.

Начальник охраны и безопасности Лева Яйцин. Здорово? Правда?

Он появился после смерти Левита через две с половиной минуты, а уже через три вокруг этого происшествия, благодаря активным стараниям Левы, развернулась кипучая деятельность. Еще не было известно причины, из-за которой бедный толстяк умер, а Лева уже подозревал всех до единого.

Начал он с Раи и Стеллы. По тому, как он вел допрос, я понял, что он садист. Не в сексуальном смысле, хотя этого я тоже не исключаю, а в самом обычном. Нельзя сказать, что вопросы его были точны и продуманны, а реплики и замечания — остры и язвительны. Они были тупы и бездушны, но сам он, видимо, считал их верхом сыщицкого совершенства.

Что мне особенно нравилось, так это его взгляды, которые он бросал изредка на всех присутствующих. С самого начала он категорически потребовал, чтобы все оставались на своих местах.

— Хорошо начинается наше путешествие, — негромко произнесла Вероника. — Если не ошибаюсь, это обыкновенный инфаркт. К чему все эти строгости?

Вячеслав Сергеевич с любопытством за всем наблюдал.

— Видишь ли, мамочка, — ответил ей он. — Эти люди, которые по странной прихоти судьбы стали нашими начальниками, не могут отказать себе в удовольствии побыть нашими начальниками. Этот плебс даже не понимает, что, действуя таким образом, он приносит ущерб фирме и ее репутации.

Фу-у! Нечто подобное, в сущности, я и предполагал относительно загадочного спутника Вероники. Раскрывал он рот редко, но когда раскрывал, хотелось, чтобы он его тут же закрыл. Не уверен, что повторил его небольшой монолог слово в слово, но за точность смысла ручаюсь.

— Ты думаешь, что его накажут? — спросила его Вероника.

— Не думаю, — покачал он головой. — В отношении причины смерти этого несчастного, я думаю, ты права. Это инфаркт, хотя от случайностей криминального характера в наше неустойчивое время никто, как ты понимаешь, не застрахован. Но беда не в этом. Беда в том, что происшествие это, как мне представляется, вовсе не входило в планы организаторов нашего круиза. Оно, повторяю, может нанести непоправимый ущерб репутации фирмы. Это, очевидно, переполошит их так, что у них атрофируется чувство самосохранения. И они начнут делать глупости.

— Глупости? — переспросил я, утомленный его монологами. — Какие, например?

— Они уже их начали делать, — ответил Вячеслав Сергеевич, кивая в сторону Левы Яйцина. — Вместо того, чтобы успокоить пассажиров, они отдали ситуацию на откуп этому садисту и недоумку, прошу прощения за резкость суждений. Посмотрите на него: он явно наслаждается ситуацией, чувствуя себя в центре внимания.

Словно почувствовав, что разговор идет о нем, Лева Яйцин решительным шагом подошел к нам.

— Здравствуйте, — сказал он бодро. — Кто из вас Григорий Лапшин?

При этом он почему-то таращился на Веронику.

— Вы, очевидно, считаете, что Григорий Лапшин — это я? — спросила у него актриса.

Он перевел взгляд на ее спутника.

— Кто вы такой? — спросил он у него, игнорируя Веронику.

— Я не Лапшин, — лаконично ответил Вячеслав Сергеевич.

— Я Лапшин, — вмешался я наконец. — А в чем, собственно, дело?

— Дело в шляпе! — захохотал Лева. И тут же осекся. — Это я шучу, — пояснил он.

— Понятно, — сдержанно сказал я.

— Значит, так, — не смущаясь, говорил Лева. — Эти две шалавы, — он мотнул головой в сторону Раечки и Стеллы, — сказали, что перед завтраком вы познакомились с покойным. Это правда?

— Правда. Ну и что?

— Вам не кажется странным, что человек, который с вами только что познакомился, вдруг умер?

— Меня это потрясло, — признался я. — Дальше?

— Что — дальше? — на мгновение растерялся Лева.

— Ну, познакомились. Ну, умер. Дальше? Вы ведь, по-моему, на что-то намекаете?

Лева Яйцин пристально на меня посмотрел.

— На воре шапка горит? — спросил он вдруг.

Я вздохнул.

— Да, это я отравил Романа Левита, — убитым голосом произнес я. — Он хотел присвоить принадлежащие мне нефтяные разработки. У меня больше не было выхода.

— Как вы можете так шутить? — с укором смотрела на меня Вероника. — В такую минуту?

— А мне кажется, я его понимаю, мамочка, — откликнулся на ее слова Вячеслав Сергеевич. — Он, понимаешь ли, не шутит. Это своеобразная защита от хама.

Лева Яйцин остолбенело смотрел на них обоих.

— Это кто — хам? — спросил он Вячеслава Сергеевича тихим голосом, в котором звучали ненависть и угроза.

— Ты думаешь? — с сомнением смотрела на меня Вероника, продолжая разговаривать со своим спутником.

— А тут, мамочка, даже и думать нечего, — отвечал ей Вячеслав Сергеевич. — Это, в принципе, видно невооруженным глазом. Только так он может поставить на место зарвавшегося плебея.

Я восхищался ими обоими. Вячеслав Сергеевич, конечно, был прав, я действительно защищался от Левы единственным доступным мне средством. Моя центральная нервная система ограждалась от Левы только таким способом. Все это верно, но суть, дорогие мои, не в этом. Повторяю, я восхищался моими спутниками и, не сочтите за кретинизм, гордился ими.

Они даже не делали вид, что для них Левы Яйцина не существовало. Для них ДЕЙСТВИТЕЛЬНО не существовало Левы Яйцина. В природе. В окружающей среде. Вообще в пространстве. Не бы-ло!

— Браво, — сказал я вполголоса.

Оба с удивлением на меня посмотрели — они и не поняли, что я имею в виду. Да я, честно говоря, был бы разочарован, если бы они поняли.

Но самое интересное во всем этом было то, что Лева тоже понял: его не то, чтобы не замечают, — даже сама мысль о его присутствии не допускается, если речь идет об этих двух людях. Нет, умом он вряд ли это понял, но естество его, на котором, видимо, он и выбился в начальники, подсказало, что ловить в нашей компании ему больше нечего и некого. Правда, напоследок он все-таки посмотрел на меня и сказал:

— С Вами, Лапшин, разговор будет отдельный.

И ушел.

— Все-таки это довольно грустно, — задумчиво проговорила Вероника. — Я никак не могу привыкнуть к мысли, что жизнь наша порой зависит не от нас самих, а от чьего-то идиотского решения.

Вячеслав Сергеевич стал ей что-то говорить, но я его уже не слушал. Не от неуважения, помилуй Бог, какое может быть неуважение к этим замечательным людям, — просто мои глаза в это время были прикованы к дверям.

Растерянно озираясь по сторонам, на пороге стояла Рябинина. Глазами она зыркала по сторонам, явно ища кого-то и от радостного облегчения я чуть не запел.

Я знал, кого она искала. Впрочем, отдаю на отсечение пишущую руку — вы тоже догадались, кого она искала.

Юлия Рябинина искала единственного человека, который мог бы ей сейчас помочь, объяснить, что происходит.

Меня.

— Где Сюткин? — спросила она меня, едва я к ней приблизился.

— Кто?!

Я был так ошарашен, что не смог совладать со своим лицом. Нужно отдать ей должное, она ничего не сказала по этому поводу, только торжествующая улыбка едва скользнула по ее губам и почти моментально исчезла.

— Сюткин, — повторила она, серьезно глядя на меня.

— Понятия не имею, — индифферентно ответил я. — В Мурманске, наверное. Ты же забрала у него аккредитацию.

— Не я забрала, а он отдал, сам, — поправила она меня.

— Один хрен, — сказал я, — что в лоб, что по лбу.

— Ошибаешься, — загадочно проговорила она и, развернувшись, пошла к выходу.

На пути ее вырос Лева Яйцин.

— Одну минуту, — решительно остановил он ее. — Вы только что разговаривали с Лапшиным. Вы давно его знаете?

Выражения ее лица я не видел: она стояла спиной ко мне. По тому нетерпению, которое было написано на морде Левы, я понял, что она каким-то образом его игнорирует. Но вот она медленно повернулась. Я чуть не расхохотался, несмотря на трагичность обстановки. Лицо Юлии Рябининой выражало такое брезгливое недоумение, словно с ней заговорила мокрица.

— Лапшин, — смотрела она на меня. — Я что — должна терпеть и это? По-твоему, это — смешно?

— Юль, — я испугался, что она сочтет Леву моим единомышленником. — Это начальник охраны и безопасности. Яйцин.

— Кто?!

— Яйцин.

— Не смешно, Лапшин.

— Слушай, Юля…

Я рассказал ей о случившемся и показал на тело, которое так и лежало в окружении нескольких человек и на которое она не обратила внимания. Понимаю, что звучит это малоубедительно, но именно так все и было: Рябинина не увидела труп, когда вошла. Вы вольны верить в это или не верить, но на всякий случай скажу, что Лева Яйцин, например, не поверил.

— Вы хотите сказать, что только теперь заметили труп? — недоверчиво спросил он.

Юлия посмотрела на меня:

— Я должна ему отвечать?

— Он уполномочен, — пожал я плечами.

Она, наконец, обратила внимание на начальника охраны и безопасности Леву Яйцина:

— Я вошла в этот зал с одной единственной целью, — сказала она ему. — Найти одного знакомого. — Она кивнула на меня, — одного нашего общего знакомого. Когда я что-то ищу, остальное меня не интересует. Это свойство моей психической организации, если вам это что-то скажет. Таким образом и получилось, что я не обратила внимания на тело. Вы удовлетворены моим ответом?

— Нет, — сказал Лева. — Но вы можете идти.

— Спасибо, — язвительно поблагодарила его Рябинина и повернулась ко мне. — Проводи меня, Лапшин.

— А он останется! — решительно произнес Яйцин.

Рябинина вопросительно посмотрела на меня.

— Он имеет право?

— Черт его знает! — пожал я плечами. — Но даже если и имеет, очень скоро он его потеряет.

В дверях кают-компании, наконец, показались люди в белых халатах: молодой врач с помятым лицом и самая красивая медсестра, которую я когда-либо видел в своей жизни. Излишне даже говорить, что она была блондинкой и, как мне показалось, натуральной блондинкой.

— Наконец-то! — недовольно проговорил Лева, завидев эту пару. — Спишь долго, Блудов.

— Фамилия обязывает, — легко откликнулся врач, опускаясь перед телом.

— Доиграешься когда-нибудь, — продолжал ворчать Яйцин. Врач поднял голову и ласково на него посмотрел.

— Заткнись, Левушка, — мягко улыбаясь, попросил он. — Не видишь — люди делом пытаются заняться. А ты мешаешь. Нехорошо.

Мне показалось, что я его уже видел когда-то. Я попытался напрячься и вспомнить, но ничего не вышло. Казалось, что вот-вот вспомню, но в самое последнее мгновение образ куда-то девался из памяти. Я плюнул на все попытки вспомнить и стал следить за его действиями, держа под локоть Рябинину, которая тоже осталась и тоже внимательно наблюдала за действиями врача.

— Что там? — спросил Лева.

Врач недоуменно на него посмотрел:

— В каком смысле? — спросил он.

— Ну, диагноз какой?

— Лева, — вздохнул врач, — занимайся своим делом.

Вдруг, словно до него что-то дошло, он встрепенулся, осмотрелся по сторонам и снова посмотрел на Леву.

— Отпустите людей, Яйцин! — сказал он ему неожиданно злым голосом. — Не позорьте себя и фирму.

День прошел довольно тоскливо. Сразу после того, что произошло за завтраком, я вернулся в свою каюту и снова лег в надежде выспаться. Если с похмелья головная боль не дает покоя, лучшее против нее средство — хорошенько выспаться. Но сон ко мне, естественно, не шел.

Рябинина не захотела возвращаться в каюту вместе со мной. Едва мы получили высочайшее разрешение разойтись, я крепче сжал ее локоть и сказал:

— Пошли?

Она высвободила руку и заявила мне:

— Ты иди. А я останусь.

— Зачем?

Глядя на меня чуть насмешливо, она сказала:

— Не поняла. Разве я должна давать тебе отчет в своих поступках?

— Нет, — растерялся я.

— Так в чем дело?

— Ни в чем, — я был сам себе противен. — Дело в шляпе! — вспомнил я шутки Левы. — Счастливо оставаться!

И, не оборачиваясь, пошел прочь, забыв попрощаться с Вероникой и Вячеславом Сергеевичем. Больше всего я жалел именно об этом. Нужно было хотя бы кивнуть этим милейшим людям.

А теперь я снова лежал на кровати и все так же изучал потолок. Нужно признать, что ничего выдающегося в нем не было.

Итак, Рябинина меня игнорирует. Пусть. Это немного щекочет мое желание оставаться свободным и задевает мужское самолюбие. Противоречиво, но справиться с этим можно. Дальше. Насчет Сюткина она врет. Не его она искала — меня. Просто быстро сориентировалась и хорошо сыграла. Эти женские игры меня всегда утомляли. Но если ей так хочется — пусть тешится.

Левита жалко. Может, для кого-то он и был костью в горле, но мне ничего плохого сделать не успел. Жалко толстяка. С Прищипенко хотел затусоваться, да смерть помешала. Все мы под Богом…

Стоп, подумал я, а где же Прищипенко? Куда он делся во время всего этого? Напрочь исчез, испарился. Можно подумать, что это он отравил Романа. М-да, господин депутат, далеко пойдете. Надо же уметь так растворяться. «Не был, не участвовал…»

И тут заговорило радио:

— Дорогие друзья! — голос звучал печально, и слышалась в нем, я бы сказал, печаль торжественная. — На борту нашего корабля сегодня утром произошло грустное событие. Наш пассажир, Роман Левит, скончался от сердечного приступа. Мы выражаем соболезнования близким покойного. Надеемся, что это печальное событие станет единственным несчастьем во время нашего круиза. Также надеемся, что больше ничто не сможет омрачить нашего с вами путешествия. Спасибо всем, кто в нас верит. Прослушайте теперь, какая программа развлечений вас ожидает сегодня…

Каждый работает, как может, подумал я. А что им остается делать? Посыпать голову пеплом? Отдать пассажирам деньги и вернуться в порт? Объявить траур? Что, в сущности, произошло? Каждый день кто-то умирает от сердечного приступа. Так что все в порядке — продолжаем веселиться, господа!

Уплочено!

— Ты слышал?! — ворвалась в каюту Рябинина. — Подлецы!

— Кто? — невозмутимо спросил я, хотя догадывался, кого она имела в виду.

— Ты слышал?! — повторила она. — Как они могут?

— А что ты предлагаешь? — поинтересовался я. — Что конкретно ты бы сделала на их месте?

— Я бы… — сказала она и замолчала.

Я ее не торопил. Но она все так же молчала, и я сказал:

— Ну?

Она пожала плечами и села на кровать. Опершись локтями на колени, подперла кулачками лицо и, задумчиво глядя на меня, проговорила:

— Ты мне ничего сказать не хочешь?

Что-то новое.

— Например? — поинтересовался я. — Если ты насчет предложения руки и сердца, то со смертью Левита ничего не изменилось.

Она никак не прореагировала. Только смотрела на меня своими ясными глазами и будто изучала.

— Да подавись ты своим предложением, — спокойно сказала она. — Клянусь, когда ты до него созреешь и выскажешься, я отвечу тебе отказом. Ты никогда на мне не женишься — даю тебе слово. Я не об этом тебя спрашиваю.

— А о чем? — немного задетый, спросил я.

— Подумай.

— Слушай, не говори загадками, — попросил я. — У меня до сих пор голова болит, так что в загадки я играть не могу физически.

— Мне сказали, что в кают-компанию ты вошел под руку с какой-то девицей. Познакомиться так стремительно ты не мог, я хорошо тебя знаю. Значит, с самого начала ты был с ней?

— Какого начала? — развеселился я.

— Перестань скалиться, Лапшин. — Можно быть негодяем, но не надо становиться омерзительным негодяем.

— Хорошо сказано, — стараясь не расхохотаться, произнес я с серьезным видом.

Все, что ни делается — к лучшему. Это давно мой девиз по жизни. Если она так думает и говорит, значит, зачем-то это мне нужно. Я еще не знаю, зачем, но, видимо, именно так она и должна говорить и думать. И пусть. Если вы еще не окончательно запутались в том, что я вам говорю, пошли дальше.

Пусть все идет так, как идет. Я ее ни в чем разубеждать не буду. Хотя бы потому, что она хочет именно этого. А не буду, госпожа, Рябинина! Хоть вы лопните!

Мне стало совсем весело от другой мысли. Оказывается, я бабник. В самом что ни на есть натуральном смысле. Потому что мне ужасно приятно было ощущать себя холостым в этом, извините за пошлость, море красивых женщин. Медсестра, Раечка, да и Стелла, если с ней поработать, тоже вариант. А еще, когда я возвращался сюда, в эту каюту, мне встретилась такая женщина, что я чуть язык не проглотил. Я только уступил ей дорогу, а она так улыбнулась в знак благодарности, что я тут же понял, что все женщины, которых я видел на борту этой лодки — телки по сравнению с ней. Улыбка была почти мимолетной, но в ней было столько благородства, столько, извиняюсь, породы…

Нет, что ни говори, а холостым быть хорошо.

Рябинина тем временем внимательно смотрела на меня.

— Кажется, ты понял, что я тебя не ревную, — сказала она, — а только показываю тебе тебя самого. Я думала, что ты если не ужаснешься, то хотя бы задумаешься. А тебе весело. Ты еще больший мерзавец, чем я думала.

Нет ничего хуже, чем разговаривать с оскорбленной женщиной.

— Мне это надоело, — заявил я ей. — Раз уж так получилось, что мы живем в одной каюте, давай по крайней мере постараемся сделать так, чтобы поменьше трепать друг другу нервы. Мы просто добрые соседи.

— Соседи… — усмехнулась она.

— Договорились? — спросил я нетерпеливо.

Ее улыбка мне не нравилась, ничего хорошего она мне не предвещала, но другого выхода я не видел.

— Договорились, — кивнула она.

Большего я и не хотел.

Обедать она тоже не вышла. Я даже стал подозревать, что Рябинина, как и я, мучилась похмельем, но сначала отвел эти мысли, а потом возмутился на самого себя: сколько же можно херней маяться?! Хватит думать о Рябининой! У тебя есть масса других возможностей. Вперед, Лапшин!

Обед прошел довольно вяло. Не стану вас утомлять перечислением того, что было на столе. Если вы в состоянии купить себе путевку в такой круиз, то ничем я вас не удивлю, если же не в состоянии — зачем мне вас дразнить? А вам — зачем это читать?

После обеда я решил познакомиться с лодкой поближе, пообстоятельнее. Должен же я хотя бы приблизительно себе представлять, в каком месте нахожусь, и что за люди меня окружают?

— Не могли бы вы мне подсказать, как попасть в нирвану?

Певец Дима Абдулов подошел ко мне сзади и, не здороваясь, обратился со своим животрепещущим вопросом к моей спине. Я обернулся.

— Кому и кобыла невеста, — туманно ответил я ему и тут же пояснил. — Смотря что вы имеете в виду под нирваной. Кому-то достаточно бутылки водки, а кому-то не обойтись без героина. Вы лично что предпочитаете?

Томный, усталый от жизни Дима капризно дернул плечиком:

— Это у них такой зал развлечений, — объяснил он мне. — «Нирвана» называется. Мне сказали, что это где-то рядом.

Я развел руками.

— Здесь все рядом, я полагаю. Простите, не понял вас сразу. Зато, если вам это будет приятно, я вас сразу узнал.

Дима улыбнулся дежурной улыбкой и устремился мимо меня в поисках своей нирваны. Я решил идти за ним.

Двигался он легко, как на сцене. Попса мне не нравится вообще, и певец Дима Абдулов не нравится в частности, но что у него не отнять, вести за собой неразумную часть общества он умеет. Вот как меня сейчас.

Навстречу нам, то есть, Диме, двигался энергичный мужчина средних лет с симпатичной бородкой. Он расставил руки в разные стороны и попытался обхватить певца.

— Дима! — воскликнул он. — Рад, очень рад.

— Вы кто? — отрывисто спросил его Дима.

— Разрешите представиться — Максим Туровский, — сказал мужчина сердечным голосом. Честное слово, такого сердечного голоса я в жизни не слыхал. Мне вообще здесь многое внове, на этой лодке. — Распорядительный директор круиза.

— Значит, вы всем этим заведуете? — спрашивал его тем временем нетерпеливый певец.

— Можно и так сказать, — широко улыбался Туровский.

— Тогда покажите мне, как пройти в «Нирвану».

— Нет проблем! Я сам вас туда провожу.

— Спасибо.

К этому моменту я приблизился почти вплотную. Туровский вгляделся в меня и снова расплылся в улыбке:

— Господин Лапшин?

— Он самый.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Рад, очень рад, — улыбался Туровский. — Зовите меня Максим. Прошу.

Через полторы минуту мы входили в зал развлечений, который назывался «Нирвана». Что вы от меня хотите, не я выдумывал им это название.

Ужин я проспал. Несколько часов сна сделали свое благое дело: впервые за несколько дней я почувствовал себя человеком. Как мало, оказывается, человеку надо, чтобы почувствовать себя человеком.

И совершенно не хотелось есть. И голова не болела. И Рябинина куда-то исчезла. Сказка!

Я побрился, оделся в лучшее, что у меня было, облился одеколоном и отправился в зал развлечений. А что, в самом деле? Пора и развлечься.

С самого начала, с той самой минуты, когда я вошел в «Нирвану», меня не покидало ощущение, что должно произойти нечто необычное. Причем не обязательно это будет хорошее. Наоборот, мне казалось, что в воздухе разлилось какое-то напряжение, и ничем хорошим это не кончится.

Зал развлечений был полон. Наверное, в каютах из пассажиров не осталось никого — все здесь. Те, с кем я успел уже познакомиться, здоровались со мной, как со старым знакомым, за исключением разве что Стеллы, но и та одарила меня слабым подобием улыбки.

Половина тех, кого на этой лодке я видел впервые, была знакома мне из других, так сказать, источников. Пресса, телевизор, пресс-конференции, известные люди, короче. Неплохая компания, подумал я. Подбор клиентов, очевидно, был тщательно продуман.

Что ты комплексуешь, Лапшин? Подумаешь, знаменитости! А ты сам — разве не знаменитость? Разве тебя пригласили сюда за красивые глаза? Твои статьи ждут, их боятся, самого тебя опасаются, ты наработал себе приличный авторитет, который теперь работает на тебя. Как там говорится? Сначала ты работаешь на авторитет, а потом авторитет работает на тебя. Все правильно.

С бокалом шампанского в руке ко мне подошел сияющий Максим Туровский.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил он меня.

Ну точно, светский прием, не иначе.

— Нет, благодарю, — отказался я. — Завязал на время круиза.

Это было правдой, я просто забыл вам сказать об этом.

— Что так? — прищурившись, посмотрел он на меня.

Интересно, почему, если в этой стране ты отказываешься от спиртного, на тебя смотрят, как на ущербного?

— Морская болезнь, знаете ли, — объяснил я ему. — Не переношу качки.

— Здесь нет качки, Григорий Иванович, — засмеялся Туровский.

— А вдруг?

Крыть ему было нечем и, мило улыбнувшись, он отошел и растворился в толпе отдыхающих.

Я с облегчением осмотрелся вокруг себя и, к своему удовольствию, заметил, что ко мне приближались Вероника и Вячеслав Сергеевич.

— Добрый вечер, Григорий Иванович, — издалека еще начала Вероника. — Мы думали, что вы заболели. Почему вас не было на ужине?

— Я действительно болел, — ответил я, — но теперь все в порядке.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Что ж, это радует, — сказала актриса. — Вы хотите сыграть?

— Боюсь, что я не умею, — развел я руками.

— Вы новичок? — оживилась Вероника. — Тогда вам обязательно нужно сыграть. Новичкам везет, если вы слышали об этом.

Я улыбнулся.

— Подозреваю, что им везет, даже если бы я об этом и не слышал, — сказал я. — Но только не мне. Мне никогда не везет в азартные игры. Я не Аркадий Арканов.

— И слава Богу, — включился в разговор Вячеслав Сергеевич. — Случай с Аркашей и его машиной — это уже легенда, ставшая мифом.

— Вы знакомы с Аркановым?

— Мы соседи.

Я хотел развить эту тему, мне нравится Арканов, люблю некоторые его вещи, но как раз в этот момент меня сзади похлопали по плечу.

Я обернулся и увидел Рябинину.

— О! — сказал я. — Познакомьтесь, пожалуйста. Юлия Ряб…

— Мы уже познакомились, — перебила она меня. — На ужине, пока ты спал.

— Да, — улыбалась Вероника. — Ваша невеста сказала нам, что вы заболели, и поскольку больше ничего она нам не поведала, мы решили, что вы заболели серьезно.

Моя невеста?! Да, она время зря не теряет.

— Расспрашивать о вас подробно мы сочли неудобным, — добавил Вячеслав Сергеевич.

— Понятно, — сказал я, не имея представления, что еще можно сказать в такой ситуации.

— Григорий, можно тебя на минуту? — спросила меня Рябинина, отводя в сторону и даже не задумываясь над тем, что выглядит это по меньшей мере бестактно.

Увлекаемый ее твердой рукой, я беспомощно улыбнулся Веронике, как бы извиняясь, на что она сделала просто понимающее лицо.

Оттащив меня метров на пять, Рябинина нашла более-менее тихий уголок и с ходу спросила:

— Ты знаешь, почему умер этот толстый бизнесмен? Ну, сегодня утром?

— Это все знают, — удивленно глядя на нее, ответил я. — От сердечного приступа.

— Да, так все думают, — кивнула Рябинина. — Но что-то здесь не так.

— В каком смысле?

У меня не было ни малейшей тени сомнения, что Юлия говорила все это серьезно. Более того, раз она говорит так, значит, именно так дело и обстоит. Я мог быть какого угодно мнения о ней как о женщине, но в профессиональных ее качествах я не сомневался никогда. Скорее, я засомневаюсь в собственных профессиональных качествах.

Итак, я ей тут же простил «невесту».

— У тебя есть основания сомневаться в диагнозе? — смотрел я на нее.

— Ничего не знаю про диагноз, — мотнула она головой. — Просто я случайно оказалась свидетельницей одного разговора. Очень интересного разговора, надо признаться.

Огромная белуха, слабо шевеля плавниками, застыла в черной толще воды и казалась неподвижной. Над ней громоздились горы ледяного панциря Арктики, а где-то внизу терялась в глубине холодная, как ад, бездна. Рыба висела в привычном ей пространстве и настороженно прислушивалась к неясным шумам моря. Ей что-то не нравилось, но она никак не могла определить, что именно…

Вдруг посторонний звук привлек ее внимание. Сначала белухе показалось, что это шум винтов ненавистных ей китобоев, которые не давали покоя все лето. Едва заметное шевеление хвоста — и рыба сменила позицию, теперь она была готова к атаке. Шум усилился, и теперь стало понятно, что это не китобои.

Что-то огромное, напоминающее айсберг, приближалось со стороны далекого материка. Но айсберги не опускаются на глубину нескольких сот метров и не набирают крейсерскую скорость касаток. Что же это?

Вибрация усилилась, предупреждая об опасности, и рыба, подчиняясь инстинктам, не раздумывая ушла прочь от опасного места. И вовремя! Через несколько минут на том самом месте, где находилась рыбина, вдруг возникла тень. Казалось, что черная волна сгустилась, постепенно превращаясь в длинный вытянутый корпус, и не было видно конца этому тускло-темному бесконечному телу…

Энергия, которую давал ядерный реактор, пройдя парогенератор и турбину, превращалась в механическую и с бешеной скоростью заставляла вращаться гигантский гребной винт. Узкое, как серп, тело атомной подводной лодки стремительно двигалось вперед, и плавная смена глубины почти не ощущалась ее пассажирами…

Казалось, ничто не может остановить этого движения к намеченной цели.

Жена распорядительного директора круиза Максима Туровского вдруг захотела от мужа невозможного, а именно — секса…

Нет, не подумайте ничего плохого. Туровский, в свои неполные тридцать четыре, был еще вполне полноценным мужчиной, да и жену его, крохотную, но вполне миловидную Ирину, никак нельзя было назвать извращенкой. В отличие от своих многочисленных подруг она не имела любовников, а также вовсе не стремилась к стигматофилии или, скажем, к эксаудиризму, да и зоофилия[1] ей была чужда…

Ирина руководствовалась здравым смыслом и предпочитала здоровый секс с мужчиной, которого любила. С Максимом. Все дело было в том, что хотела она его, то есть, мужа, в самые неподходящие моменты. И не подумайте, что это делалось специально. Все получалось так естественно и просто, что никто бы не смог упрекнуть супругов в том, что они нарочно подгадали время и место для своей достаточно экстравагантной «коллекции». А все потому, что, несмотря на пятнадцать прожитых вместе лет, Туровский продолжал любить Ирину как мальчишка и не мог отказать ее маленьким слабостям, честное слово!..

Где он только не любил ее! Казалось, на свете не осталось такого места, где бы они не занимались сексом. Искренне радуясь, они отдавались этому невинному развлечению для взрослых, совершенно не думая о том, что их могут упрекнуть в развращенности или бесстыдстве.

Тесные кабинки лифтов и задние кресла полупустых самолетов, кратер давно потухшего вулкана и укромные места в тени египетских пирамид, надувной матрац на плавной, убаюкивающей морской волне и подъезд обычной жилой пятиэтажки, куда они забежали, прячась от сумасшедшей стрельбы при взятии Белого дома… Чего только не было в их жизни! Каждый раз, казалось, сам Господь оберегает их, укрывая от чужих, недобрых взглядов. И они — счастливые, как дети, знающие, что их не накажут за очередную шалость, — продолжали резвиться и любить друг друга…

И теперь, когда вдруг случилось несчастье с крупье, и Туровский бежал впереди Лапшина, который нес Ольгу на руках, нес легко, бережно, словно она ничего не весила, а за ними спешила толпа, и впереди всех эта странная девушка, которую Туровский где-то видел, но сейчас не мог вспомнить где именно, может быть на какой-нибудь презентации или «парти», черт бы их всех побрал, все эти сборища и тусовки; сейчас, когда все смешалось, но вовсе не так, как в доме известных всему миру Облонских, нет, по-другому, гораздо грубее: кто-то в толпе, которая неясно шумела за спиной Туровского даже хихикнул, когда Лапшин обалдело замер, уставившись на человека, который вдруг вырос в проеме медсанчасти; и надо было что-то делать, но что именно, распорядительный директор не знал, хотя не просто так было вывести его из равновесия и поддаться общей панике; так вот именно тогда на помощь ему вдруг пришел этот проклятый Блудов, которого Туровский искренне презирал.

— А ну все назад! — вдруг закричал врач, появляясь откуда-то из-под столпившихся в тесном рукаве коридора людей. — На-зад! На-зад!..

Уперевшись в кого-то руками, Блудов начал теснить людей прочь от медсанчасти. Повинуясь его порыву, и Туровский надавил со своей стороны, и даже тот неизвестный, что выскочил из дверей, словно чертик из табакерки, стал им помогать…

Через несколько томительных секунд перед дверями санчасти остались лишь Туровский и Лапшин с Ольгой на руках. Блудов, юркнувший в двери, что-то быстро разбросал, видимо, наведя порядок, и громко крикнул из глубины помещения:

— Да войдите же вы!

Лапшин со своей ношей протиснулся первым, за ним последовал Туровский. Войдя вовнутрь, он сразу почувствовал кислый винный запах и хотел было наброситься на врача с обычными упреками, но Блудов его опередил:

— А теперь все выйдите отсюда. Все! Все!..

Глазки у врача бегали, и было видно, что здесь, в медсанчасти, всю ночь шло обильное возлияние, а судя по расписанному губной помадой зеркалу, то, возможно, и оргия… Туровский снова открыл рот, чтобы отчитать Блудова, несмотря на то, что врач был одним из самых блатных протеже в обсуживающем персонале, но тут Лапшин неожиданно взял распорядительного директора под руки и вывел, плотно захлопнув за собой дверь.

Лапшин прикурил сразу же две сигареты и, несмотря на то, что кругом висели предупреждающие плакатики на трех языках, молча передал сигарету Туровскому. Тот машинально сделал затяжку.

Вдруг в коридоре раздались шаги, кто-то бежал, и не просто бежал, а несся, сломя голову. Изумленный Туровский инстинктивно отступил в сторону, а вот Лапшин сплоховал, среагировал поздно, и девушка, вылетевшая из-за угла коридора, врезалась головой прямо ему в живот.

Известный журналист ойкнул, едва не подавившись сигаретой. Но нашелся довольно быстро:

— А если бы здесь был глаз? — с улыбкой спросил Лапшин, потирая ушибленный живот.

— Извините! — испуганно пискнула девушка и почти тотчас исчезла за дверями медсанчасти.

— Это вы меня извините… — начал Лапшин, но быстро поняв, что объект, к которому он обращался, испарился, сокрушенно добавил: — Первый раз в жизни воспользовался чужой шуткой и надо же… увы, увы!..

Он с поклоном развел руками, словно ожидая аплодисментов, и медленно, но величаво развернувшись, удалился. Туровский, ошеломленный всем случившимся, неожиданно для себя подошел на цыпочках к дверям медсанчасти и прислушался…

— Да будь я проклят! — почти тотчас прошептал он, явственно слыша, как за дверями громко и смачно целуются.

— Кого это ты ругаешь? — вдруг раздался за спиной голос Ирины.

— Кого надо, — недовольно буркнул Туровский, но тут же обернулся к жене и извинился: — Прости меня, ради Бога, я что-то совсем замотался…

— Ничего, я уже все знаю, — спокойно ответила жена, — и пришла тебе помочь…

— Сейчас не время, — коротко ответил распорядительный директор и взялся за ручку двери. Но не тут-то было! Дверь была заперта изнутри…

— Мерзавцы! — рявкнул взбешенный Туровский, тщетно пытаясь проникнуть в медсанчасть. — Ну я ему покажу!..

— Оставь их в покое!

— Да как он смеет! — продолжал бушевать Туровский. — Я его в порошок сотру. Я его…

Неожиданный поцелуй залепил ему рот. Надо заметить, что целоваться Ирина умела, и очень скоро Туровскому уже не хотелось стирать в порошок единственного на «Заре» квалифицированного врача. Распорядительный директор размяк, разнежился, крепко обнял жену. Словом, напоминал самого настоящего Ромео. Но тут чувство долга вновь победило животные инстинкты, и Туровский, правда, с некоторым трудом, все же оторвался от жены.

— Сейчас не время!..

— Почему?

— Тут ЧП за ЧП, а ты… — Туровский с трудом вырвался из объятий жены. — Ирина, честное слово, я сейчас не могу! Не мо-гу!.. Не время, да и не место…

Ирина внимательно посмотрела на мужа, мягко усмехнулась и огляделась вокруг себя.

— Почему, Максим? Место, по-моему, вполне подходящее. И даже очень удобное… — Она вытянула вперед руку. — Если кто-нибудь пойдет по коридору, то мы сразу услышим…

— Ты с ума сошла!

— Не перебивай меня, пожалуйста! — слегка повысила голос жена.

— Ирина!..

— Так вот, — тоном, не терпящим никаких возражений продолжила Ирина. — Блудову сейчас не до нас, и сюда никто не придет…

— Нет, вы посмотрите на нее! — едва не закричал Туровский. — У нас на борту самый настоящий покойник! Там… — он показал на дверь, — возможно, второй… Не дай Бог, конечно. А ты предлагаешь заняться прямо здесь на полу любовью?! Ты маньяк!!!

— Почему обязательно на полу? — резонно возразила Ирина. — Можно вот на этом чудесном диванчике…

Она с размаху прыгнула на низенький диванчик, который украшал короткий рукав ответвления от основного коридора и служил для того, чтобы потенциальные пациенты Блудова смогли бы спокойно подождать врача.

— Смотри, как здорово! — веселилась от души Ирина, подпрыгивая на диванчике. — Ну-ка, иди сюда!..

— Сумасшедшая! Маньячка! Кретинка! Да что же это такое, господа?!.. Человек потерял совесть, забыл, что такое чувство долга!.. Человек, который тянет меня в пропасть!.. Ты что делаешь?!.. Оставь мои брюки в покое!..

— Хватит болтать!..

— Ирина!

— Снимай!..

— Караул!

— И это снимай!..

— Это невозможно!

— Быстрее!..

— Меня арестуют!

— Что же ты копаешься?!..

— Подумай о нашем будущем!

— Как раз о нем я и думаю!..

— А дети?

— Они поймут!..

— Нас увидят!

— Плевать!..

— Я не могу так быстро!

— Ты думаешь, я могу?..

— Больно!

— Не ври!..

— Честное слово!

— Лицемер!..

— Ах так, тогда получай!

— Это нечестно!..

— Зато приятно!

— Пока не очень!..

— Расслабься!

— Стараюсь!..

— Не отвлекайся!

— А ты не болтай!..

— Молчу!

— Хорошо!..

— Да?

— Очень!..

— А так?

— И так!..

— Правда?

— Да!..

— …

— Да!!..

— …

— Да!!!..

— Ох!

— Ах!..

— Ох-х!

— Ах-х!..

— Ну?!

— О-о-о-о!.. О!.. О!.. О!..

— …

— …

— Все?

— Да…

— Тебе было хорошо?

— Да. Да. Да. Да. Да…

— Сумасшедшая! Маньячка! Милая! Любимая! Мой самый родной человек! И за что только я тебя люблю?!

— А ты не знаешь?

— Иногда догадываюсь…

— Ты — милый.

— Ты — милая…

— Ты — самый любимый!

— Ты — самая…

— Тихо!

— Что?..

— Кто-то идет!

— Да и черт с ним…

— Одевайся! Быстрей! Максим!

— Ирина!..

— Где твои брюки?

— Не знаю…

— О, Боже! Немедленно одевайся!!

— А может быть я не хочу? А может быть мне хорошо?!..

— Ты с ума сошел!!!

— Иди сюда…

— Нет!

— Да…

— Убери руки!.. Убери… Ой!.. Вот тебе!

— Ирина, больно…

— Приди в себя!

— А я что делаю?..

— Перестань немедленно!.. Перестань!.. Ты — сексуальный маньяк! Ты сошел с ума!.. Да что же это такое, господа?!..

— Сейчас нам будет хорошо…

— А-а!.. Человек потерял чувство долга, забыл, что такое совесть!.. Максим, перестань немедленно!.. Ты тянешь меня в пропасть!.. Тебя арестуют!..

— Хватит болтать!

— Нет! Опомнись!..

— Ни за что!

— Убери руки!..

— Нет!

— Ты делаешь мне больно!..

— Ложь!

— Максим, родной мой… Самый любимый человечек… Давай успокоимся… Я очень тебя люблю, но сюда кто-то идет!..

— Наплевать!

— Честное слово, кто-то идет… Я слышу шаги…

— А я ничего не слышу!

— Ты не хочешь слышать!..

— Не хочу!

— Ты думаешь только о себе!..

— Думаю!

— Нет, ты не думаешь о себе!..

— Не думаю!

— А зря!..

— Ну и что!

— Как что!.. Нет!.. Нет!.. Не смей меня целовать!..

— Почему?

— Убери руки!..

— Ирина!

— Все!.. Я тебя не люблю!.. Все!.. Я тебя больше не люблю!.. Да!..

— …

— Да!

— …

— Не смотри на меня так!

— …

— Ну что ты молчишь?

— …

— Максим, отвечай!

— …

— Ах так!.. Ну и ладно!.. Ну и сиди себе!.. А я одеваюсь… Ты слышишь?.. Вот я уже начинаю одеваться… Вот я уже почти оделась… Вот я уже совсем оделась… Вот я уже готова…

— …

— Максим, не молчи! Да что же это такое?! Максим!!!

— …

— Ну хочешь, я разденусь?

— Нет, не хочу…

— Ты что, обиделся?

— Дай мне брюки…

— Не дам! Максим, скажи, что ты не обиделся!

— Какая разница! Я хочу одеться…

— Ты мне не ответил!

— Мне холодно…

— О Господи!.. Да возьми ты свои штаны!

— Не швыряйся…

— Я не швыряюсь!.. Если хочешь, я даже могу отвернуться!.. Вот так!

— Спасибо…

— Пожалуйста… Ты готов?.. Уже все?

— Все!

— Дай, я тебе поправлю… Не шевелись!.. И воротник.

— Нет, нет, не отворачивайся!.. Я хочу тебя поцеловать!..

— Я тоже!

Поцелуй был настолько долгим и страстным, что у Туровского даже закружилась голова. Его руки уже начали машинально расстегивать платье Ирины, когда вдруг за спиной распорядительного директора раздалось вежливое, но настойчивое покашливание…

Он резко обернулся и увидел унылое лицо Яйцина. Начальник охраны и безопасности круиза был явно чем-то удручен. Не нужно обладать проницательностью Эйнштейна, чтобы понять, что на «Заре» вновь приключилось что-то необычное.

Туровский резко отодвинул от себя Ирину и встал. Инстинктивно почувствовав, что она лишняя, Ирина бесшумно испарилась, словно ее здесь и не было. Жена распорядительного директора прекрасно знала, как себя вести, чтобы не мешать мужу…

— Ну? — тяжело выдохнул Туровский.

— Я, господин директор, то есть мы… — заюлил было Лева Яйцин, но Максим его резко перебил:

— Что случилось?

— Я не виноват! — тотчас отозвался Яйцин, словно его уже обвиняли во всех смертных грехах, он даже выставил вперед свои большие, мосластые руки, как бы защищаясь от несправедливых упреков. Но упреков пока не было — просто Туровский хотел понять в чем дело.

— Говори!.. Да не тяни ты. Лева!.. Что там у вас еще случилось?!

— Сердце, — еле слышно произнес Яйцин, и в его глазах мелькнул суеверный страх. — Опять. Опять сердце…

— Что?! — вскричал Туровский.

Он подскочил к начальнику охраны и безопасности, крепко встряхнул его — так, что у Яйцина громко стукнули зубы, — и страшным шепотом переспросил:

— Повтори, что ты сказал!..

— Я говорю, там с сердцем у одного… — упавшим голосом произнес Яйцин.

— Ты пьян!

— Вы что!..

— Значит, ты врешь! — вдруг бешено заорал Туровский.

— Да вы что там?!.. Все с ума посходили?!.. Какое сердце? У кого? Когда? Почему?..

Лева Яйцин уже открыл рот и хотел рассказать, что пока ничего страшного не случилось — просто еще у одного пассажира вдруг «кольнуло», может быть легкий приступ, да и не приступ, наверное, вовсе, а так — мелочь, пустяк, ну переволновался человек, перепил слегка, с кем не бывает, ведь Новый год на носу, понять каждого можно; так что ничего страшного нет, но доложить начальству он, Лева, все-таки обязан, потому как подозрительно все это, непонятно, честно говоря: то один, то второй, то третий…

Но всего этого он рассказать не успел, потому что в конце коридора вдруг послышался шум, как будто кто-то тяжело бежал, и почти тотчас показались двое мужчин, которые что-то волокли. Мужчины негромко переругивались и страшно сопели. Одного из них Туровский сразу же узнал — это был стюард Рохлин, второй же, высокий, холеный, с пегим венчиком редких волос вокруг лысины — волосы напоминали увядший камыш вокруг озера — раньше никогда распорядительному директору не встречался. У Туровского даже мелькнула дикая мысль, что это посторонний, что этого человека не должно быть на «Заре», но тотчас эта безумная мысль исчезла, провалилась куда-то в преисподнюю, сгинула навсегда, потому что именно сейчас, когда эти двое приблизились, Максим вдруг понял, что они волокли.

Это был человек.

Человек!

Более того, Туровский сразу же узнал, кого несли Рохлин и лысый. Это был известный всей Москве бизнесмен и предприниматель, весельчак и кутила Ваня Калачев. Человек, прославившийся там, что в одной из компаний легко и непринужденно пустил в обиход выражение, которое вскоре узнал весь мир, — «новые русские»…

— Дверь! — еще издали закричал Рохлин.

— Что? — не понял Туровский.

— Дверь! Дверь!.. Ах, мать твою!.. — хором заорали Рохлин и лысый, едва не выронив свою ношу, и только тогда распорядительный директор понял, что они хотят.

Он бросился к медсанчасти и изо всех сил забарабанил в дверь, но ему никто не открыл, лишь раздался приглушенный и недовольный голос Блудова:

— Сейчас, сейчас…

— Скорее!

— Успеете!..

Туровский побелел от ярости, но тут внезапно какая-то сила легко отодвинула его в сторону, и дверь содрогнулась от могучих ударов подоспевшего начальника охраны и безопасности. Эти удары оказались настолько сильны, что секретный японский замок застонал на все лады, словно живой, и непременно бы открылся сам по себе, без помощи людей, если бы вдруг дверь неожиданно не распахнулась, и в проеме возник разъяренный Блудов.

— Какого пса?!.. — бешено заорал врач, но тотчас был снесен в сторону Рохлиным и лысым, которые волокли Калачева.

— Какого пса?!.. — уже значительно тише повторил Блудов, однако гигантский кулак Левы Яйцина, внезапно появившийся перед его носом, заставил врача окончательно заткнуться и примириться с обстоятельствами.

Блудов проворчал что-то невнятное.

— Что, что?! — грозно навис над ним Яйцин.

— Я молчу!

— Вот и молчи!..

— А я что? Я ничего…

Пока врач и начальник охраны вели этот содержательный разговор, Рохлин и лысый бережно уложили свою ношу на свободную кушетку. Туровский, который вошел в приемную медсанчасти последним, вдруг с удивлением заметил, что сорочка на Калачеве разорвана, верхней пуговицы нет, а рукава испачканы красным…

Теперь «новый русский» и крупье «Зари» лежали на расстоянии вытянутой руки друг от друга, оба были без сознания, и вдруг распорядительный директор с неожиданной тоской подумал, что это только начало его, Туровского, несчастий.

Ваня Калачев когда-то был чемпионом МИФИ в среднем весе. Но в отличие от известного героя Хемингуэя, он не мечтал стать писателем, не прожигал деньги в богемном Париже, не поехал на фиесту в Испанию, не дрался с матадором, не любил прекрасную леди Брет Эшли…

Всего этого в жизни Вани Калачева не было, да и быть не могло, честно говоря. Правда, боксом они — Ваня и Роберт Кон, тот самый герой Хемингуэя, — занимались по одной причине: чтобы побороть врожденную робость и избавиться от чувства собственной неполноценности.

Итак, Калачев в течение пяти с половиной лет честно зубрил теоретическую физику, а по вечерам, три раза в неделю, с тем же усердием бил кожаную «грушу» и ломал носы соперникам — удар у Вани был ого-го какой! — совершенно не думая о том, что ждет его в будущем. Впрочем, тогда в стране никто серьезно не задумывался над этим, от генсека до последнего пьяницы все были твердо уверены в завтрашнем дне, все твердо знали, что если засыпают в одной стране — прекрасной, дремучей, ужасной, но милой — то и проснутся в ней же. Но вышло все по-другому…

Тише едешь, дальше будешь, говорили мудрые, неторопливые греки. От того места, куда едешь, тихо, но с долей злой иронии добавила современная цивилизация. И она, чтобы ей пусто было, оказалась права!

Скорости стали править миром. Скорости! Не деньги, не капитализм, не происки невидимых, но оттого, наверное, всесильных и непобедимых врагов, мечтающих сделать нас сырьевым придатком, этакой большой нефтяной и никелевой сиськой, нет, вовсе не они. Совсем другие философские категории завладели умами российских мужиков и баб. Хорошо ли это или худо — неизвестно. Пока неизвестно…

Мир сорвался с места и побежал!

Первыми тронулись рыцари, поставив на попа знаменитый Круглый стол и покатив его в Палестину, где им, видимо, при помощи данной меблировки было сподручнее освобождать гроб Господень. Они катили его в холод и в жару, тихо матерясь на чистейшем английском языке в своих плохо проветриваемых латах, и, наверное, мечтали только об одном — скорее вернуться в Англию и тихо уйти на пенсию…

За рыцарями сорвались с места и мушкетеры. На страшной для тех времен скорости неутомимый в любви и драках

ДʼАртаньян промчался через всю Францию и достиг берегов туманного англоязычного острова. И все это для того, чтобы у Ее Величества на балу было четное количество подвесок!..

И началось! И поехало! И понеслось!

Старуха Европа, собрав дряхлые, но оттого, видимо, дорогие шмотки, помчалась через океан — искать золота и приключений на одно, весьма пикантное место. Ковбои погнали стада на Запад, а северяне — свои войска — в совершенно другом направлении и с другими целями. Японцы бросились в Китай, Наполеон — в Россию, позабыв, что бывает с теми, кто приходит непрошенным гостем к народу-богоносцу, да еще зимой, да еще без теплой одежды!.. Все завертелось в страшной, безумной кутерьме, и новый Бог воссиял над планетой — Его Величество Бег. Быстрее! Быстрее!! Еще быстрее!!!

Некоторое время наша страна наблюдала за всем этим с тихой, голубиной кротостью и только подслеповато щурила глаза, как после спячки, впрочем, если верить современным историкам, так оно и было. Но потом и мы решили вмешаться в эту бессмысленную гонку. Первый клич бросил бессмертный Николай Васильевич, его успешно подхватили; и вот вам всем, смотрите: со страшным, безумным воем унесла в космос ракета улыбающегося старшего лейтенанта, а вернула вниз, на родимую сторонку, уже подполковника. И всего-то за полтора часа! Чувствуете, какая скорость!..

Но это было только началом! Они еще не знали, с кем связались… Дети, ей-богу, дети!.. Порой их становится по-человечески жаль. Но только порой!

Ни для кого не секрет, что все выдающиеся рекорды скорости принадлежат нам. По крайней мере, в двадцатом веке…

Смотрите сами.

Кто за три дня разрушил империю, с которой воевал почти весь мир в течение многих десятилетий? Мы!

Кто за одну ночь испоганил радиацией территорию, не уступающую крупным европейским государствам? Опять мы!

Кто за две секунды сделал свой народ нищим, произнеся всего лишь одну фразу — «денежная реформа»? Мы и только мы!..

Итак, мир побежал, побежали и мы, возможно, не в ту сторону, но все равно побежали. После разберемся, а сейчас главное не отставать, не снижать скоростей. Геть, геть! Поспешай, богоносец, растряси жирок! Не отставай, не отставай! Вы кто? Дети перестройки? За нами!.. «Новые русские»? Подтягивайтесь!.. А это кто? Рэп, трэш, драйв, птюч, хэви?.. Какая разница! Пристраивайтесь! Главное, не теряйте скорости!.. Геть, геть!.. А ну дай дорогу! Дайте же дорогу, засранцы!.. «Гив ми вэй!»[2]

Понесло Россию-матушку!

И вот уже нет народа-богоносца, а есть «новые русские» и «старые» все остальные. И вот уже Москва самый дорогой город в Европе — но это они (кто — ?) все врут, мы то знаем, что давно уже не в Европе, а в мире, в Солнечной системе, во Вселенной!.. И как приятно кружится голова, как легко покалывает где-то в районе шеи, когда вертишь головой у карты мира и капризно, обязательно капризно (это условие игры!), говоришь спутнице:

— Ну почему обязательно Соломоновы острова? Можно «метнуться» и на Маркизовые… (метнуться, метнуться, именно, метнуться, а никак иначе!!!)

Ну разве мог Ваня удержаться, когда всю страну куда-то понесло, повлекло, поманило?!..

И стал товарищ Калачев господином Калачевым, решив не отставать от остальных соотечественников. Начинал, как все: бросил НИИ и стодвадцатирублевое жалование, стал торговать по мелочам — стиральный порошок, конфеты с фабрики «Рот фронт», шоколадки, армейская фурнитура, наволочки, презервативы из Индии, кофе… Появился капитал, новые друзья и ощущение безнаказанности, появились и карманные деньги, но все равно чего-то не хватало. Калачев долго думал, чего же именно, пока вдруг не понял — статуса. Конечно же, статуса!

Ну кто он такой, Ваня Калачев? Да, никто! Мелкий спекулянт, говоря языком советского времени. Кооперативщик — длинно и противно, бизнесмен — коротко, ясно, но к Ване Калачеву это никак не относится. Вот хоть тресни — не относится!..

Что же делать? Нужно придумать статус. Придумать слово для начала. Ведь одна неглупая книга с этого и начиналась: «Вначале было Слово…»

Во время первой же попойки, которые, надо заметить, случались в Ванином кругу довольно часто, потому что надо было снять напряжение после очередной законной махинации, Калачев попытался объяснить друзьям, что его мучает, но вдруг наткнулся на полное непонимание.

— Ваня, ты лучше пей! — посоветовали ему. — Вот, хочешь, есть водочка свежая, холодненькая, прямо с балкона.

— Да пошли вы все! — обиделся Калачев. — Я серьезно, а вы водочкой мне рот затыкаете!..

— Мы не затыкаем!

— Не хочешь, не пей! Мы сами выпьем! Мы люди простые!

И «простые люди», действительно угостились водочкой «прямо с балкона», и по всему было видно, что она пришлась им по душе…

Вот на этой самой пьянке Ваня Калачев и произнес ту самую знаменитую фразу — «новые русские» — произнес, не задумываясь о последствиях сказанного, кого-то просто-напросто обругав. Однако звучное выражение подхватили, разнесли по свету со страшной скоростью. И теперь уже многие претендовали на то, чтобы быть «отцом» или «матерью» этого понятия. На первом канале ЦТ даже собрался знаменитый «Пресс-клуб» и многие, повторяю, многие известные люди с пеной у рта доказывали, что это именно они придумали «новых русских». Помнится даже, что малоизвестный тогда Константин Боровой, по слухам, едва не подрался с Аланом Чумаком, утверждая, что это именно он, Константин Натанович, первым в стране сказал, что «новым русским принадлежит мир». На что заслуженный и всеми уважаемый народный целитель ядовито заметил, что это не так, что все было по-другому, что именно он, всеми любимый и обожаемый доктор, Алан Владимирович, первым в стране сказал, что «новыми русскими мир спасется»…

Но вряд ли стоит верить этим сомнительным слухам, тем более о том, что двое взрослых вдруг ни с того ни с сего набросились друг на друга, вцепились в волосья и стали поносить весь мир, не обращая никакого внимания на окружающих. Нет, хочется верить, что такого не могло быть, потому что не могло быть никогда!

Однако, странный спор престижа разгорался и достиг своего апогея, когда в него неожиданно включились такие мировые «величины», как известный бард Булат Окуджава и не менее известная жена своего мужа Раиса Максимовна. Воистину нет предела широте души русской или российской, как любит приговаривать наш президент…

Ваня Калачев в этих бесчисленных спорах не участвовал. Слова, шустрыми воробьями слетевшие с его языка, давно были забыты. Просто он понял, что теперь собой представляет — статус, господа, статус! — и этого для Калачева оказалось достаточно. Более того, определившись с так называемым «положением», Ваня не только успокоился, но и стал действовать в бизнесе по-другому. Он бросил заниматься мелочевкой, перестал распыляться и переключился на то, что знал и в чем неплохо разбирался — на компьютерное обеспечение. Дело оказалось выгодным, и очень скоро Калачев выбрался из состояния «завтрашней неопределенности», став одним из самых удачливых бизнесменов Москвы. И все теперь было у него хорошо: как говорится, полный «оʼкей», все, кроме одной милости, кроме крохотной мелочевки…

Говорят, что капля дегтя может испортить бочку меда. Не верьте этой глупости! Рассудите сами, если фирма вам вдруг предложит бесплатно — подчеркиваю, бесплатно! а не по «безналу» или «налу» — триста килограммов башкирского, например, меда, предупредив, что там, где-то внутри есть граммов десять, не больше, дегтя, то неужели вы откажетесь от этого. Никогда! Нет, капля дегтя испортить бочку меда не может, не, никак не сможет. Иное дело — человеческая сущность.

Представьте, что вам говорят, что вы здоровы, как бык. Вы радуетесь. Затем добавляют, что вы богаты — ну, не как Ротшильды, Морганы или Сорос, но все же. Вы довольны. Еще — что у вас есть перспективы не только в бизнесе, но и в личной, так сказать, жизни. Вы блаженствуете. Но вдруг раздается чей-то тихий, очень робкий голосок и намекает вам, что вы смертны. Нет, не внезапно смертны, как заметил классик, а просто смертны, как и все остальные…

Почти все в детстве проходят через состояние, когда вдруг понимаешь, что жизнь это хрупкий сосуд, наполненный Всевышним, что все стараются донести этот сосуд, не разбив, донести до конца, где все равно ждет Смерть. Кому-то удается об этом благополучно забыть, кому-то — нет…

Ване Калачеву напомнили о Смерти в тот момент, когда у него было все. Или почти все. Здоровье, богатство, личная жизнь… И напомнили, самое интересное, не враги, не недруги и даже не теща, которую Ваня тихо презирал. Нет, напомнили дети, собственные дети, две девочки, близняшки, напомнили тем, что появились на свет в положенное время, здоровые и орущие, как и полагалось. Когда Калачев увидел своих детей, он вдруг понял, что умрет. Умрет! Он, Иван Калачев, умрет!..

Когда? За что? Почему? Откуда эти нелепые мысли? Откуда этот детский страх? Кто так распорядился? Почему именно сейчас, когда рассматриваешь эти крохотные, до боли родные ручонки, вдруг подкатывает это? Что это? Что?..

Калачев испугался. Испугался по-настоящему. Раз и навсегда. Он вдруг почувствовал, что кто-то неумолимый дослал патрон в патронник и взвел курок, спустив предохранитель. Этот «кто-то» теперь следил за каждым его движением, за каждым его шагом. Следил неотступно — сквозь стены, сквозь зашторенные окна, сквозь броню персонального автомобиля. Этот «кто-то» знал точное время и точное место, когда это должно было произойти, это Калачев чувствовал так же ясно и отчетливо, как знал, что у него есть жена, двое детей, счет в Берлине… О, Господи, да какой теперь, к черту, счет! Какой Берлин?! Нет больше никакого Берлина! Ничего нет! Ничего!..

Внешне все оставалось по-прежнему. Работа, встречи, уют домашнего очага, куда хотелось вернуться после долгих командировок. Остался успех, везение, почет и уважение коллег и друзей. Осталась удача, без которой не может быть настоящего дела. Казалось, что все осталось по-прежнему. Но это только казалось. Что-то сломалось внутри самого Калачева, и эту «поломку» никак нельзя было исправить…

Когда он узнал о круизе на подводной лодке, то словно какая-то сила подтолкнула его — вот что тебе надо, бери билет, не думай, езжай! И он поехал, смутно осознавая, что подчиняется какой-то бесовщине. Нет, вначале все было здорово. И этот грандиозный фейерверк при отплытии, и замечательное обслуживание, и экзотика железных внутренностей подводной лодки… Но очень скоро страх вновь выполз из своего укромного места — вот бы узнать, где он прячется! — и овладел Калачевым. Он вдруг ясно почувствовал, что обязательно что-то должно произойти. Что-то ужасное! И вот оно — смерть Левита.

«Мимо! — была первая мысль Калачева. — Не я! К счастью, не меня!.. Стоп! Кто следующий? Кто?.. Неужели… Не может быть! Этого не может быть! Нет!!!»

Следующее несчастье приключилось с крупье. Она вдруг повалилась на дорогой паркетный пол всего в двух шагах от Вани Калачева, и у него екнуло сердце. Вот оно, вот!..

Когда женщину унесли, он выпил красного вина, прошелся по опустевшему залу — часть людей, словно бараны, помчалась за Туровским в сторону медсанчасти — остальные, тотчас сгруппировавшись вокруг депутата Прищипенко, слушали его бредовые рассуждения.

— Это неспроста! Однозначно, неспроста! — вопил Прищипенко. — Слушайте меня, и я скажу вам правду, скажу в чем дело, скажу, как только мы проведем независимое расследование!..

— От кого независимое? — поинтересовалась какая-то женщина.

— А вы молчите! Вы меня не перебивайте! Привыкли, понимаешь, не работать, а только шляться, только болтать, не понимая, что хотят люди! — скороговоркой выпалил Прищипенко, не особенно заботясь о смысле сказанного. Ему хотелось только одного — привлечь к себе внимание, и он этого достиг, как всегда с необыкновенной легкостью. — Однозначно, нам будут мешать! Но мы все равно узнаем, кому это нужно! Хотя я уже знаю сейчас! Но вам не скажу, не буду расстраивать! Однозначно, не буду!..

Калачев отошел подальше от этого бреда, тем более, что у Прищипенко бешено загорелись глаза, покраснел нос, а это означало, что остался последний шаг до рукоприкладства, чем депутат не только был скандально известен, но и нравился простому народу.

Ваня Калачев отошел подальше не только от депутата, но и от рулетки, возле которой случилось с Ольгой несчастье, как зверь отходит от опасного места. Он взял еще один бокал с вином, чуть пригубил его и вдруг почувствовал, что не может больше сделать ни шагу. Непонятная, черная сила неожиданно растеклась по его телу, сковав все члены, ужас отразился в глазах Калачева, он вздрогнул, через силу, очень медленно, поднял руку, раздирая у горла сорочку и роняя бокал с вином, пошатнулся и, уже падая, вдруг понял, что больше ничего не ощущает, не слышит, не видит, кроме какого-то неуловимого лица — очень знакомого по очертаниям, когда-то близкого и родного…

Итак, теперь уже два человека пострадали от странной сердечной болезни: «новый русский» Ваня Калачев и крупье Ольга. Оба были без сознания, лежали на соседних кушетках, и со стороны казалось, что эти люди просто спят…

По знаку распорядительного директора Яйцин вывел из медсанчасти мужчин, которые принесли Калачева. Еще раз внимательно посмотрев на больных, Туровский приблизился к Блудову и негромко, словно боялся, что его может кто-то услышать, спросил:

— Что вы думаете по этому поводу?

— Кто? Я?..

— Да. Вы, — начал раздражаться Туровский.

Заметив раздражение в голосе распорядительного директора, Блудов снисходительно улыбнулся — он тоже не питал особых симпатий к Туровскому, считая его аферистом и выскочкой.

— А ничего не думаю! — несколько нахально ответил врач.

— То есть? — опешил Туровский.

— Думать — это уж ваша забота. А мое дело маленькое — лечи да лечи…

— Ну знаете!.. Я же вас серьезно спрашиваю!

— А я серьезно отвечаю… Ни-че-го не ду-ма-ю, — по слогам повторил Блудов. — Если вы плохо слышите, то могу написать на бумаге!..

— Бросьте юродствовать! Ведь вы же врач!..

— Именно — врач. Врач!.. Мое дело лечить, а не думать над вашими глупыми загадками, — Блудов заговорил серьезно, повышая голос. — Да поймите же вы наконец, что мне все равно, кого принесут — хорошего человека или негодяя. Я лечу людей независимо от их поступков. Я врач!..

— Да не кричите вы!

— Я лечу, а не думаю, — уже спокойно закончил Блудов.

— О Господи! — заволновался Туровский. — Я же не об этом!.. Ну что вы как маленький, в конце-то концов!.. Я просто хотел узнать, что вы думаете по поводу этих странных случаев…

— Вы хотите узнать!.. — едва не расхохотался Блудов, затем вдруг приблизился к распорядительному директору вплотную и язвительно спросил: — А зачем же вы тогда сюда врываетесь вместе со своим… э-э… «держимордой», с этим господином Яйциным?!.. Вы думаете, я слепой?!..

— Он начальник охраны и безопасности!

— В медсанчасти я начальник!

— Тихо вы!

Они на секунду смолкли, гневно смотря друг на друга и тяжело дыша. Затем постепенно успокоились…

Первым пошел на уступки Туровский.

— Хорошо… Я не спорю… Здесь вы начальник, вы все решаете, и… Яйцин будет врываться, то есть я хотел сказать, входить, только с вашего разрешения… Уф!.. Это вас устраивает?..

— Да, — кивнул Блудов, втайне гордясь, что одержал маленькую победу над распорядительным директором, хотя, честно говоря, победа была сомнительной, потому что хитрый Туровский в любой момент мог забыть про свое обещание.

— Тогда вы мне обязаны… — Туровский сделал нажим на последнем слове, — …сказать, вернее, объяснить, что происходит на «Заре»… Я имею в виду эти загадочные сердечные приступы.

— Если говорить серьезно, то прямо сейчас я не готов ответить на этот вопрос, — серьезно сказал Блудов. — Мне надо их осмотреть. Сделать анализы. И только потом делать выводы…

— Я должен знать — насколько это серьезно…

— Что вы имеете в виду?

— Не коснется ли это других пассажиров… О черт!.. Может быть, это какая-нибудь эпидемия! — в голосе Туровского послышался испуг.

— Вряд ли, — успокоил его Блудов. — Я не думаю, что это что-нибудь заразное… Шутка, шутка, да успокойтесь вы!.. А если говорить серьезно, то только два случая на сотню человек пока не дают права говорить об «эпидемии».

— Но это же не утечка радиации? — очень тихо спросил Туровский.

— Вопросами утечки, наверное, ведает капитан «Зари»… — съязвил Блудов, — а не ваш покорный слуга…

— Бросьте! Вы понимаете, о чем идет речь!..

— Понимаю. И повторяю, что всего два случая не дают мне возможности говорить определенно об угрозе… скажем, об угрозе, как вы изволили выразиться, «эпидемии»…

— Что же нам делать?! — едва не вскричал Туровский.

— Ждать, — холодно отозвался Блудов. — Только ждать. И если буду еще случаи, то велика вероятность определить, с чем это мы имеем дело…

— Я не могу ждать!

— Придется…

— А люди?!.. Вы представляете, что начнется на «Заре»?! Да они все с ума сойдут!..

— Будем надеяться, что этого не произойдет.

— Легко сказать…

— Надо их успокоить. Ну хотите, я завтра выступлю по внутренней связи? — неожиданно предложил Блудов.

— А что вы им скажете?

— Совру что-нибудь… Людям всегда необходимо лгать. От этого они чувствуют себя лучше.

— Что же… Вы врач, вам виднее… — Туровский тяжело вздохнул.

— Вот и замечательно! — обрадовался Блудов.

Настойчивость и некоторая бестолковость распорядительного директора круиза уже начали несколько утомлять его, и он решил закруглять разговор:

— Я думаю, что нам еще рано серьезно волноваться. Давайте, немного подождем, и я уверен, что все, в конце концов, будет хорошо… Утро вечера мудренее!..

Но старая пословица не оправдалась. События, которые произошли утром, казалось, напрочь перечеркнули все планы увеселительного круиза, и теперь только одно чувство завладело умами людей — страх перед будущим, которое вдруг стало абсолютно непредсказуемым…

А началось все в кают-компании во время завтрака, когда мелодичная музыка, тихо, ненавязчиво звучавшая из скрытых динамиков, вдруг смолкла, и через некоторое время раздался странный голос, как будто говорили через носовой платок:

— Дамы и господа! Считаю своим долгом предупредить вас о следующем. Смерть одного из гостей, а также два последующих сердечных приступа, естественно, не являются случайностью. Просто считайте, что началась довольно забавная игра. О ее цели и правилах вы узнаете чуть позднее. Смею вас уверить, что будет весело, по-настоящему весело… И последнее. Это относится к экипажу и к организаторам круиза. Ни в коем случае не пытайтесь изменить курс подводной лодки. Если вы вдруг захотите вернуться назад, то пострадают все. Мне никого не хочется пугать, но боюсь, что в живых останутся лишь те, кому повезет. Приятного путешествия, господа!..

Обеды, несмотря ни на что, были по-прежнему вкусны и, я бы сказал, ошеломляющи по подбору блюд.

Когда втроем — я, Рябинина и Сюткин — мы вошли в кают-компанию, чтобы в первую очередь утолить чувство звериного голода, который обуял нас на почве всех переживаний, в помещении царило напряжение, видимое невооруженным глазом. Казалось, оно было разлито в воздухе. Сначала я это отнес к моей излишней эмоциональности — мне пришлось пережить ту еще ночь — но, приглядевшись к окружающим повнимательнее, я понял, что обстановка действительно наэлектризована до предела.

Никогда в жизни не видел столько смертельно перепуганных людей в одном месте.

Рябинина, кажется, испытывала схожие чувства. Один Костя, наверное, пребывал в том состоянии, когда сначала нужно утолить одну, но пламенную страсть, я имею в виду его голод, а уж потом обращать внимание на остальные глупости. Поэтому, не успев даже войти в помещение, он завертел головой и, увидев наш столик, который к этому времени оставался единственным свободным, уверенно зашагал в его сторону.

Взгляды присутствующих были обращены к нам. Я слегка поежился и, решив пока ничего не предпринимать и ни о чем не расспрашивать, демонстративно взял Рябинину за локоток и повел ее к нашему столику. Тот факт, что она не отдернула руку, говорил о ее по меньшей мере смятении.

Костя был голоден, я тоже. Я сообщил ему новость, что, мол, место за нашим столом свободно. Он обрадовался, быстренько куда-то сбегал, и удивительно быстро вернулся, сообщив, что все уладил, все организовал: на его долю тоже станут накрывать. Как ему это удалось, меня не интересовало.

Вышла Рябинина, и мы отправились в кают-компанию.

Сидя за столом и стараясь не зыркать по сторонам, я, тем не менее, осторожно бросал взгляды на окружающих. Все явно были чем-то напуганы.

Сюткин не обращал внимания ни на что и с упоением поглощал разносолы. Рябинина тоже ела с видимым удовольствием, но что-то все-таки мешало ей полностью предаться еде.

Мне кусок не лез в горло, и Рябинина это заметила.

— Почему ты не ешь? — спросила она у меня. — И вообще, что тут происходит? Как будто не обедают, а хоронят кого-то.

Действительно, не было слышно ни голосов, ни обычного смеха, ни простого звона тарелок, все словно дыхание затаили.

— Наверное, кто-нибудь умер, — предположил я. — Инфаркт.

— Очень смешно.

Рябинина зло зыркнула очами в мою сторону, а Сюткин что-то промычал, увлеченный куском хорошего бифштекса.

— Что? — спросил я его.

Ответить он не успел.

— Вы кто такой? — громовой голос раздался прямо рядом с нашим столом.

Я поднял голову и увидел, разумеется, доблестного начальника охраны и безопасности Леву Яйцина, который стоял с грозным видом, и не спрашивал — вопрошал.

— Кто вы такой?! — повторил он свой вопрос, обращаясь к Сюткину.

— Спокойно, Лева, — стремительно встал я, давая Косте прожевать и благополучно проглотить огромный кусок мяса, которым он чуть от неожиданности не подавился. — Это наш человек. И он вполне на легальном положении. Можешь спросить у Блудова. Вопросы еще есть?

Некоторое время Лева напряженно всматривался в меня, пытаясь понять, не смеюсь ли я над ним. Потом он, видимо, принял решение и кивнул головой:

— Вы что — ничего не знаете? — опросил он.

— Что мы должны знать? — поинтересовался я у него, бросая быстрый взгляд на своих товарищей.

Рябинина побледнела. Костя застыл с открытым ртом, в котором можно было увидеть так и не прожеванный до конца кусок бифштекса. Оба испуганно смотрели на Леву Яйцина.

Он перевел взгляд с меня на моих спутников, потом — снова на меня и, не отвечая на мой вопрос, вдруг, в свою очередь, задал свой:

— А где вы были за завтраком?

— Это важно?

— Важно, — твердо ответил он.

Я пожал плечами.

— У себя в каюте.

— И что вы там делали?

— Спали, — терпеливо отвечал я.

Он смерил нас взглядом.

— Втроем?

Я почувствовал, что он начинает мне смертельно надоедать.

— Слушай, Лева, — тихо проговорил я, — наша сексуальная ориентация — это наше личное дело. Если ты еще раз себе позволишь намеки в подобном духе, тебе не поздоровится. Если ты не знаешь, кто мы такие, спроси у Прищипенко. Он тебе популярно объяснит.

Фамилия депутата произвела на него магическое действие.

Он сразу стал помягче. Ну что ж, Прищипенко, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

— Вы что — не слышали радио сегодня утром? — спросил он чуточку помягче.

— А что случилось-то? — стал терять я терпение. — Чечня объявила войну Америке?

— Вы не слышали объявление? — с упорством, достойным лучшего применения, спрашивал Лева.

Я понял, что это все. Я устал.

— Ну, вот что, — сказал я ему. — Я доем, ладно? А вы тут соберитесь с мыслями, и, когда будете готовы, расскажите нам обо всем подробно. Договорились?

И я сел, демонстративно берясь за пищу. Он постоял еще некоторое время, буравя нас своими маленькими глазами, и сказал:

— Как поедите — идите в радиорубку. Я лично промотаю одну ленту, которую вам нужно послушать.

И, повернувшись, вышел.

В общем, обед был испорчен. В полном молчании, ни на кого не глядя, мы доели то, что стояло перед нами на столе и, не дожидаясь десерта, синхронно встали.

Когда мы выходили, все так же на нас смотрели. Как и в самом начале обеда никто из присутствовавших не проронил ни единого слова.

Если бы несколько лет назад Леве Яйцину вдруг сказали, что он станет начальником охраны и безопасности (!) подводной лодки (!!), которая отправится в круиз к Северному полюсу (!!), то Лева, наверное, просто прекратил бы этот разговор, справедливо считая, что у собеседника «поехала крыша». Лева Яйцин считался одним из самых лучших вторых режиссеров на киностудии имени Горького, своей жизнью был вполне доволен и никаких перемен впереди не видел. Но те, кто ведал его судьбой, видимо, думали по-другому…

А началось все с мелочи, на которую вначале второй режиссер особого внимания не обратил. А зря, ей-богу зря! Потому что давно уже отмечено мудрыми людьми, что именно мелочи правят нашей жизнью. Мелочи, а не гигантские катаклизмы!

Приехал как-то раз ко второму режиссеру его друг — огромный, весь покрытый рыжим пухом майор. Приехал и первым делом похвастался, что почти месяц провел в «горячей точке». Гражданской войны тогда еще в России не было, и всякое подобное заявление требовало доказательств. Особенно после крепкого возлияния, которым Яйцин и майор отметили встречу.

— Э-э… да я вижу, что ты не веришь! — закричал майор, когда Лева лишь кивнул на его слова о «горячей точке», не придав им особого значения.

— Верю…

— Не веришь, брат, не веришь! — уперся майор. И вдруг достал пистолет.

— Вот! — гордо заявил майор и покрутил оружием перед носом изрядно захмелевшего Яйцина.

Пистолет был какой-то особенный, не системы «Макарова» или «Стечкина», к которым второй режиссер привык, частенько получая подобное оружие на съемки. Нет, это был какой-то странный пистолет. Не наш. Чужой…

— Где тут бал-л-кон? — нетвердо поинтересовался майор и храбро шагнул в указанном Яйциным направлении.

Захмелевший второй режиссер, стараясь попадать в ногу, двинулся следом…

Когда они появились на балконе, потратив немало времени, уступая друг другу дорогу перед самым выходом, над Москвой уже сгустились сумерки. Тихие Черемушки готовились ко сну, даже не предполагая, что на уме у двух веселых друзей.

— Я бы тебе на бутылках показал, — заявил майор, размахивая перед носом Яйцина пистолетом, — но ведь нет у тебя, у подлеца, пустых бутылок, а?..

Яйцин икнул и отрицательно качнул головой. Бутылок, действительно, не было, так как весь вечер они пили темное, со странным осадком пиво из трехлитровых банок.

— Ладно, — миролюбиво согласился майор, — до завтра потерпим…

— Завтра мне на съемку, — едва успел вставить Яйцин, неожиданно вспомнив о своем профессиональном долге, но друг пропустил такую мелочь мимо ушей, громогласно докончив:

— …Слушай, брат, какой бой!

Он навел странный, «ненашенский» пистолет на созвездие Кассиопеи, повисшей над притихшими Черемушками, и резко надавил на «собачку»…

Косая молния сверкнула шесть раз, шесть раз страшно весело ударил грохот из руки друга, и эхо пошло гулять по микрорайону, кувыркаясь и дурачась.

Бах-ба-бах-бах-бах-ба-ба-бабах…

— Нет, ты послушай, какой бой! — еще раз восхищенно повторил майор, пытаясь выдавить из опустевшего пистолета хоть один выстрел. Не получилось…

Созвездие Кассиопеи стыдливо прикрылось тучей, но один из лучших вторых режиссеров и его друг, оставив звезды в покое, уже направились обратно в комнату — допивать теплое пиво…

— И чтобы ни капли не осталось! — грозил кулаком майор. — За дружбу! За то, что мы живы! За наш двор!.. И за тебя, дорогой ты мой Лева!..

Утром «дорогой» проснулся первым, с трудом выполз на балкон — подышать. В комнате остались пустые трехлитровые баллоны, помертвевшая за ночь килька и богатырский храп друга.

На балконе Лева обнаружил несколько пустых гильз, долго и тупо их разглядывал, стараясь вспомнить, откуда они здесь взялись. Однако не вспомнил…

Обреченно застонав, едва живой, он добрался до телефона, который почему-то был на кухне, — о, эти проклятые четыре метра бесконечного пути, кто же так догадался проектировать квартиры! — и с трудом, отдышавшись, набрал номер режиссера Семы Гаспарянца.

— Да? — тотчас отозвался бодрый голос режиссера. — Кто там?..

— Это я, — слабо отозвался Яйцин.

— Кто?! — закричала трубка, так как Гаспарянц был глуховат.

— Я это, я! — отчаянно отозвался второй режиссер. — Сема, дорогой, прости засранца, но что-то мне нездоровится… — привычно заканючил он и осторожно потрогал рукой голову. — Наверное, заболел… Что?.. Да я капли в рот не брал! — искренне возмутился Лева. — Нет, нет и еще раз нет!.. Честное слово!.. — после некоторой паузы, во время которой из трубки доносились проклятия Гаспарянца, Яйцин вдруг выругался: — Да пошел ты!.. Ты, ты, кто же еще!.. Нет!.. Нет!.. А туда ты сам сходи!..

И он в бешенстве бросил трубку на рычажки.

— У морда нерусская! — тихо выругался Яйцин.

Он с наслаждением откинулся на высокую спинку стула и приложил к раскаленному лбу сковородку. Холодный чугун приятно холодил лоб, и от этого вдруг стало легче, и жизнь уже не казалась такой сволочной и безнадежной.

Задумавшись о бренности всего на белом свете, Яйцин вспомнил родной, тихий и вечно пыльный Шклов, деревья, которые действительно когда-то казались большими, собаку Пальму и плоскую крышу сарая, с которой так было удобно прыгать в сугроб вниз головой…

Ведь было время, когда тебя называли Левушкой, интересовались каждым твоим чихом и никогда не били и не наказывали. А может и наказывали, кто это теперь помнит!.. По крайней мере, никто не называл… Тут Лева вспомнил последний «эпитет», которым наградил его Гаспарянц, и нахмурился. Да пошел он!..

А надо заметить, что именно Гаспарянц когда-то выручил Яйцина и привел, в буквальном и переносном смысле этого слова, в кино.

Отмотав длиннющий двухлетний срок, Яйцин вернулся из армии в родной Шклов и, как миллионы его сверстников, был поставлен перед мировой проблемой — что делать, когда ничего особенного делать не умеешь, да и не хочешь, честно говоря?..

Что делать, что делать… Да ничего не делать!

Именно так Лева и поступил и, перебрав с десяток подходящих для «ничегонеделания» контор, наконец нашел то, что искал. Центральный городской архив.

Архив располагался в здании бывшей тюрьмы, что придавало для попавших туда впервые особую атмосферу таинственности и загадочности. Проплутав узкими коридорами, где встречались, в основном, женщины, Лева нашел директора — тоже женщину, привлекательную, с умными игривыми глазами и косой челкой. Они долго беседовали, пили кофе по-архивному, улыбались друг другу. Весьма непринужденно директор дала Леве свой домашний телефон, игриво назвала возраст, намекнула о свободном образе жизни…

Незаметно для себя Яйцин написал заявление на работу, затем также незаметно очутился в тесной комнате, где находились высокие пыльные шкафы, за шкафами прятались тихие старушки, которые тотчас обрадовались появлению мужчины, что и впрямь было редкостью в этом сонном женском царстве.

Ничего не делать, а именно в этом заключалась теперь работа архивиста Яйцина, ему очень понравилось. Хотя со временем, честно говоря, порядком надоело. Особенно — ближе к весне…

Молодой, бестолковой девкой пришла весна, и в здоровом теле Левы заиграли, расшалились гормоны. Как по мановению волшебной палочки, архивный «цветник» превратился в самый настоящий «курятник», и захотелось юному «петушку» бежать. Прочь! Скорее! Навсегда!..

Но куда?!

В Москву, в Москву, в нее, родимую, куца же еще, ведь также когда-то советовал классик. Лева Яйцин не стал долго раздумывать да и махнул в белокаменную.

Особого впечатления на простого шкловского провинциала столица не произвела — ни широченными проспектами, ни скопищем высоток на окраинах, ни забавными физиономиями негров, изредка мелькавших на улицах… И поехал бы он спокойно обратно, если бы не случай.

На Казанском вокзале снимали кино.

Огромная массовка по приказу помощников режиссера нестройно вставала и куда-то тащилась с вещами. Параллельно ехала небольшая тележка, где с трудом умещались два здоровых мужика с кинокамерой. Это были операторы. Тележку толкал тщедушный парень, все на него кричали, ругались, и даже ежу было понятно, что вот из-за него, подлеца, и срывается такая великолепно задуманная режиссером сцена.

Тщедушный парень вяло огрызался, затем начал материться и, наконец, разозлился до такой степени, что просто отшвырнул от себя «рога» тележки и, сдирая на ходу огромные рукавицы, пошел прочь.

— Рогоновский, вернись! — заорал в мегафон толстый режиссер-кавказец. — Вернись, собака!.. Убью на фиг!..

Но парень не вернулся, и огромная панорамная сцена, которая должна была поразить весь мир и, конечно же, принести авторам фильма славу побольше, чем у «ихнего» хваленого Спилберга, окончательно и позорно «зависла».

А что вы хотите? Кино!..

Желающего толкать тележку долго не могли найти, пока наконец Лева Яйцин, стоявший в толпе зевак, не решился.

— А чего там! — громко закричал он. — Я могу!..

И он, действительно, смог, плавно прокатив тележку, смог на все «сто». Картина была спасена, режиссер обливался слезами радости, обещал помочь во всем и даже дал Леве свой домашний телефон.

Вот так, случайно, Лева оказался на киностудии, где очень быстро продвинулся по служебной лестнице и занял соответствующее своему таланту место — стал вторым режиссером. И надо отдать должное Яйцину, весьма неплохим!..

Сема Гаспарянц — именно так звали режиссера-кавказца, который дал Леве свой телефон — вцепился в толкового Яйцина обеими руками. Вдвоем они прошли немало картин, пока вдруг не разругались вдрызг из-за такой мелочи, как прогул.

Сема «послал» Леву, а Лева — Сему.

«Послали» друг друга и разошлись…

По-хорошему или по-плохому — это было уже неважно, потому что Яйцин решил: все, в кино больше ни ногой!

По совету друзей он поступил в школу телохранителей, успешно ее закончил. И надо же было тому случиться, что на выпускном экзамене попался Лева Яйцин на глаза Туровскому, который как раз начал подбирать кадры для своего будущего проекта — круиз на подводной лодке к Северному полюсу…

Исполнительный Яйцин, в глазах которого читалась собачья преданность, понравился распорядительному директору и он расписал перед ним грандиозные планы «Проекта…» Лева Яйцин был настолько подавлен масштабами предстоящего дела, что вначале даже не знал, что ему сказать. Конечно же, он согласен! Какой тут может быть разговор!..

Подобно известному герою Ильфа и Петрова подавленный навалившейся ответственностью, Лева только тихо прошептал:

— Всегда!

— Что? — не понял Туровский, который только что задал конкретный вопрос, когда же Яйцин сможет ему дать ответ на его, распорядительного директора, предложение.

— Всегда готов! — пояснил ошеломленный Яйцин.

— То есть, вы согласны?

— Да!

— Договорились… — Туровский был бодр и энергичен. — Завтра приходите в офис «Сафари»…

— Куда?

— В «Сафари». Так называется наша фирма, — пояснил Туровский и стал объяснять свежеиспеченному начальнику охраны и безопасности, как туда добраться…

Но Лева Яйцин уже его не слушал. Волшебное слова «Сафари» окончательно доконало его. Он сидел в глубоком кресле дорогого ресторана и глупо улыбался, весь находясь во власти розовых грез, где чередой мелькали стройные мулатки, пальмы, баобабы, райские острова, океаны шампанского, охота на белых медведей и даже серфинг…

Однако все случилось по-другому…

Наверное, со стороны это представляло собой довольно странное зрелище: пять человек делали вид, что никуда не торопятся, хотя спешили изо всех сил. Компанию возглавлял Блудов — единственный из всех знавший конечную цель их маршрута, за ним шел Яйцин, следом — Костя Сюткин и Рябинина, а последним, замыкая это шествие, двигался известный журналист Григорий Лапшин. Когда им кто-нибудь встречался, то компания переходила на нарочито чинный шаг, как будто просто вышла прогуляться, так сказать «подышать свежим воздухом». Но едва коридор впереди пустел, как все пятеро тотчас переходили с обычного, прогулочного шага на какой-то совершенно дикий семенящий бег, и бежали так до тех пор, пока снова на кого-нибудь не натыкались…

Двигаясь подобными «перебежками», эта странная пятерка перешла со второго «горизонта» на третий и свернула в короткий рукав коридора. И только здесь Яйцин догадался, куда их ведет Блудов. Рукав заканчивался уже знакомой дверью медсанчасти.

— Вот! — выдохнул врач, с трудом переводя дыхание.

— Что? — не понял начальник охраны и безопасности.

— Там, — коротко произнес врач и кивнул на дверь.

— Да что там?! — начал терять терпение Яйцин. — Говори толком, Илья, что ты тянешь кота за… — он осекся, быстро посмотрел в сторону Рябининой и не стал уточнять за что именно тянул Блудов кота.

Однако врач не спешил — он все еще восстанавливал дыхание. Развел в сторону руки, вздохнул, выдохнул, попытался присесть, но не смог. Схватился за поясницу и тихо ойкнул.

— Господа, — внезапно заговорил Лапшин. — Я конечно понимаю, что этот… э-э… театр «Кабуки» довольно интересен, — он ткнул пальцем в сторону Блудова, который все еще продолжал делать свои дыхательные упражнения. — Но, наверное, все-таки не для этого мы бежали сюда…

— А тебя никто и не звал! — звонко сказала Рябинина.

— Тебя, между прочим, тоже!

— А вот это не твое дело!

— Мое это дело или нет…

— Ребята, ребята! — вмешался Костя Сюткин в эту пикировку. — Юлия, Григорий, ну что вы как дети, ей-богу!..

— Пусть не начинает!.. — поставила последнюю точку Рябинина, с вызовом смотря на Лапшина.

Лапшин открыл рот, хотел что-то сказать, и судя по всему — достаточно язвительное. Но ничего не сказал, лишь пренебрежительно пожал плечами и даже отвернулся, всем своим видом показывая, что говорить тут не о чем. Кажется, молчание обидело Юлию Рябинину еще больше.

— Всякое пренебрежение ведет к цинизму… — начала она, но тут пришедший в себя Яйцин громко рявкнул:

— Ти-хо!

Все с изумлением посмотрели на него, и даже Блудов замер в неудобной позе.

— Тихо! — повторил начальник охраны и безопасности, грозно оглядев присутствующих. — Тоже мне деятели, журналисты долбаные, минуты не можете спокойно постоять, чтобы не собачиться!..

— Как вы смеете?! — почти одновременно воскликнули Лапшин и Рябинина.

— Смею! — отрезал Яйцин.

— Тише, господа! — попытался успокоить их Сюткин.

— Я теперь все смею! — яростно повторил начальник охраны и безопасности. — Разве вы не видите, что творится?.. Разве вы не понимаете, что на лодке объявился псих?! Маньяк!..

— Маньяк?!

— Да!

— Бросьте, детектив, — несколько фамильярно сказал Лапшин. — Лева, кончай трепаться…

— Вот порежут тебя в лоскуты, тогда узнаешь, кто трепется, а кто… — Яйцин вновь вовремя «затормозил», косо посмотрев на Рябинину.

Возникла неприятная пауза.

Каждый по-своему оценивал слова Левы Яйцина. Его тон, а главное — умеренность, заставляли задуматься о происходящем со всей серьезностью…

— Там, — вдруг показал на дверь медсанчасти Блудов.

— Что? Маньяк?! — тихо ахнула Рябинина.

— Хуже, — отозвался Блудов.

Он толкнул дверь, которая распахнулась неожиданно легко и беззвучно. Яйцин и остальные с некоторой опаской заглянули в проем, но никого не увидели.

Приемная медсанчасти была пуста.

Побагровев от ярости, начальник охраны и безопасности обернулся к Блудову, намереваясь обрушить на голову врача все мыслимые и немыслимые ругательства.

— Ну и шуточки у тебя, Илья, — попытался смягчить ситуацию Костя Сюткин. — А я уж в самом деле подумал, что…

Но что именно подумал фоторепортер, никто узнать так и не успел — где-то совсем рядом вдруг раздался чей-то сдавленный крик и звон битого стекла.

Все вздрогнули.

— А черт! — выругался Блудов и устремился вперед…

В самом конце приемной оказалась неприметная дверь в смежную комнату. Врач рванул ее на себя, и Яйцин увидел, что это небольшая подсобка, которую обычно называют «тамбуром». В тамбуре на стуле спокойно сидела медсестра, листала журнал и что-то жевала…

Вновь раздался звон битого стекла.

— Что? — спросил с порога Блудов.

— Ничего, — отозвалась медсестра. — Я ему свет выключила, вот он и гремит.

— А-а, — успокоившись, протянул Блудов. — Ну тогда все понятно…

— Стойте, стойте! — вдруг закричал Яйцин. — Мне, например, ничего не понятно!.. Кто-нибудь здесь может объяснить, что происходит?!..

— Там — Калачев, — ткнул в сторону железной двери Блудов. — Заперся и не открывает…

— Как это — «заперся»?

— А черт его знает! Как, как!.. На замок!..

— Только спокойнее, Илья, спокойнее…

— Будешь тут спокойным!.. Дурдом какой-то! — Было видно, что обычно спокойный врач по-настоящему рассердился. — Им же стараешься делать как можно лучше, а они…

— Да расскажи ты толком! — рассвирепел начальник охраны и безопасности. — Спокойно и по порядку…

И Блудов рассказал, что когда «пациенты» — Ольга и Калачев — пришли в себя, он сделал им успокаивающие уколы. Ольга сразу же почувствовала себя лучше, а бизнесмен почему-то возбудился, повел себя странно. Блудов осмотрел их, но ничего особенного не обнаружил. Специальной техники на подводной лодке не было, только самая примитивная.

— Дальше! — потребовал Яйцин.

— А что дальше, — шмыгнул носом врач. — Я им говорю, все, господа, вы здоровы, идите себе спокойно, продолжайте отдыхать и веселиться… Ольга сразу же собралась и ушла, а этот… — Блудов кивнул в сторону двери. — Калачев, значит, вдруг взял да и заперся…

— Сам?

— Сам, конечно!.. Лева, он псих, настоящий псих! — возбужденно произнес Блудов.

За дверями послышался неясный шум, затем — звон и негромкие ругательства. Все вздрогнули, посмотрев на тяжелую железную дверь, и лишь одна медсестра осталась спокойной — было видно, что она уже привыкла и чувствовала себя уверенно в этой дикой ситуации.

— Вы бы свет включили, — вдруг подал голос Лапшин. — Ведь человек может порезаться или упасть…

— У меня начальство есть, — безмятежно отозвалась медсестра. — Прикажет — включим, не прикажет не включим… — она громко, не стесняясь, зевнула. — Только знайте, что при свете он буйный становится!..

— Это черт знает что! — с чувством произнесла Рябинина. Это какой-то произвол!.. Это хуже, чем сталинские психиатрические лечебницы!..

— Почему хуже? Значительно лучше, — попытался пошутить Блудов.

— Илья! — укоризненно произнес Костя Сюткин.

— А что Илья? Что Илья?.. Я уже тридцать четыре года как Илья!.. Но в такой глупой ситуации не был!..

— И я не была, — вставила медсестра.

— И я, — подхватил Лапшин. — Представьте себе, господа, тоже не был… Ай-я-яй, какое упущение!..

— Лапшин! — прикрикнула Рябинина. — Перестань ерничать!..

— Ти-хо! — вновь рявкнул Яйцин. — А теперь все заткнитесь, пожалуйста, и слушайте меня!..

Возникла хрупкая тишина.

Стараясь сдержать улыбку, Лапшин отвернулся. Костя Сюткин, как настоящий миротворец, укоризненно покачал головой и предостерегающе взял Рябинину за руку. Медсестра вновь принялась листать журнал с безразличным видом, словно это ее не касалось, а Блудов прислушался к тихому звону за железной дверью и поморщился, как от зубной, боли.

— Сделаем так! — начал начальник охраны и безопасности тоном, не терпящим никаких возражений. — Журналисты уходят…

— Все? — издеваясь, спросил Лапшин.

— Да, все!

— Но мы же разнесем эту новость по всей «Заре», — невинно произнес Лапшин. — Правда, дорогая? — обратился он к Рябининой.

Сюткину с трудом удалось удержать «дорогую», чтобы она не влепила Лапшину пощечину.

— Григорий!

— А что я такого сказал?..

— Вы немедленно отсюда уйдете! — в голосе Яйцина послышался уставной металл. — И никому… Я повторяю — никому! Не. Расскажете. Что. Здесь. Видели… Вы меня поняли?

— Забавно! — засмеялся Лапшин. — Я, между прочим, представитель свободной, демократической и независимой прессы!..

Набычив голову, Яйцин внимательно выслушал это признание и неожиданно достал из кобуры пистолет. Демонстративно щелкнул предохранителем. В наступившей тишине отчетливо раздались жующие звуки — не обращая ни на кого внимания, медсестра продолжала листать журнал и что-то жевать.

— Я не буду повторять, — спокойно сказал Яйцин. — Если вдруг я узнаю, что вы кому-то рассказали, то… — он выдержал значительную паузу, — буду вынужден вас задержать… Вы меня поняли?

— Вот теперь мы вас поняли! — ласково отозвался Лапшин. — Пойдем, дорогая…

Он галантно подхватил Рябинину под руку. Ошеломленная случившимся девушка не сопротивлялась. Пожав плечами, Костя Сюткин шагнул за ними, но его неожиданно задержал Блудов:

— Костя, постой!

— Что?

— Ты мне нужен… — Блудов посмотрел в сторону начальника охраны и безопасности и твердо произнес: — Он мне нужен!

Яйцин поморщился, но немного подумав, согласно кивнул…

— И что же дальше? — поинтересовался Туровский.

— Я сделал попытку проникнуть в подсобку, но к сожалению из этого ничего не вышло… — неохотно ответил начальник охраны и безопасности.

— Почему?

В голосе Туровского послышалась плохо скрываемая ирония, но Яйцин ее не почувствовал.

— Да как вам сказать…

— Честно. Говори честно и правдиво.

— Понимаете, там дверь железная… Ключи подбирать бессмысленно. Этот подлец, ну, Калачев… — Яйцин проникновенно выругался, — заперся изнутри на задвижку, так что…

Он глупо улыбнулся и замолчал, не желая рассказывать о подробностях неудачного «штурма» подсобки. А подробности были, честно говоря, весьма примечательны!

После изгнания журналистов Яйцин почувствовал себя несколько увереннее. Медперсонал и робкий с виду Сюткин особой угрозы его авторитету не представляли и вели себя почтительно, не в пример этим распоясавшимся журналистам…

Для начала Яйцин решил провести небольшой допрос.

— Спрашиваю Илью, остальные молчат! — предупредил он. — Ясно?

Сюткин удивленно кивнул. Блудов поморщился, а равнодушная медсестра, по обыкновению, никак не прореагировала.

— Когда он туда проник? — начал Яйцин.

— Кто? — не понял врач.

— Калачев, мать твою…

— А-а… В обед.

— Точнее!

— Не помню…

— Вспомни!

— Ну, минут сорок назад…

— Еще точнее!

— Не помню. Лева, ей-богу, не помню! — Блудов посмотрел в оловянные глаза начальника охраны и безопасности, тяжело вздохнул и соврал без зазрения совести: — Ровно сорок две минуты назад. Можешь записать.

— И запишу, — отозвался Яйцин, и к изумлению врача, действительно, что-то быстро черкнул в блокнот.

— Идем дальше. Что там внутри?

— Где?

— В подсобке, мать твою…

— А-а… Мы там храним лекарства, шприцы, кое-какую аппаратуру…

— Составишь список.

— Зачем? — поразился Блудов.

— Надо! — отрезал Яйцин.

— Хорошо…

— Второй выход имеется?

— Не помню… Кажется нет…

— Нет?

— Нет.

— Ты уверен?

— Да…

— Абсолютно?

— Лева! — воскликнул Блудов, словно начальник охраны и безопасности пытался уличить его в каком-то преступлении.

— Ты только подумай, что говоришь…

— Молчать! — оборвал его Яйцин. — Молчать, когда я спрашиваю!..

— Уважаемый, вы, кажется, нелогичны, — вдруг подал голос Сюткин.

— Цыц! — рявкнул Яйцин.

— Ну вот, разорались, — недовольно заметила медсестра. Яйцин хотел и ее оборвать, но тут из-за железной двери вдруг раздался такой истошный крик Калачева, что все замерли, раскрыв от изумления рты.

— Ой, бедненький, — прошептала медсестра и быстро перекрестилась.

— Свет! — крикнул Блудов и яростно забарабанил в дверь. — Открывайте! Слышите, открывайте!..

Медсестра щелкнула кнопкой выключателя.

— Калачев, это я, начальник охраны!.. Немедленно приказываю открыть дверь!.. — присоединился к врачу Яйцин.

Теперь они вдвоем стали ломиться в дверь.

— Вам ничего не будет! — подхватил и Сюткин.

— А ну-ка!.. — потребовал Яйцин и с размаху прыгнул на дверь.

— Так ничего не получится, — заметил Блудов. — Она открывается наружу…

Не слушая врача, начальник охраны и безопасности сделал еще несколько попыток, но все его усилия оказались тщетны. Рассвирепев, Яйцин достал пистолет, но фоторепортер успел схватить его за руку.

— Вы убьете его!

— Туда ему и дорога!..

— Нельзя!!!

Некоторое время они боролись, пока на помощь к Сюткину не подоспел его друг Блудов. Вдвоем они одолели могучего Яйцина, свалив его на пол…

— Лева, успокойся!..

— Пусть открывает!..

— Ты же видишь, он сбрендил…

— Это не мое дело! Пусть немедленно подчинится!..

— О, черт!.. Да не хочет он! — заорал на Яйцина врач. — Понимаешь ты русский язык или нет?!. Не хо-чет!..

Некоторое время они бешено смотрели друг на друга.

— А может ему снова свет выключить? — влезла с предложением медсестра.

— Помолчите вы! — осадил ее Блудов.

— А я что?.. Я ничего… Мое дело маленькое.

Обидевшись, медсестра вышла из тамбура, оставив мужчин наедине с неподдающейся дверью.

— Вставай! — протянул руку Блудов.

Подумав, Яйцин принял предложение и с некоторым трудом поднялся. Вскочил и Костя Сюткин. Они отряхнулись, стараясь не глядеть друг другу в глаза…

— Нехорошо вышло, — начал Блудов. — И черт меня дернул тебя позвать!..

— Не казнись.

— Лева, ты меня извини, но, давай мы лучше, вот, с Костей попробуем его уговорить…

— Да, да, — тотчас подхватил Сюткин это миролюбивое предложение. — Давайте, мы лучше одни… Может быть, у нас получится. У каждого, как говорится, свой метод…

— Метод! — негромко проворчал начальник охраны и безопасности.

— Что вы сказали?

— Двести граммов тротила — вот и весь метод!.. Эх, вы, интеллигенция хренова!..

Высказав все это, Яйцин больше не стал задерживаться в тамбуре и отправился на поиски распорядительного директора…

Всего этого он, естественно, рассказывать Туровскому не стал. А зачем? Ограничился отдельными, сухими фактами, доложил, так сказать, обстановку начальству, а оно, уж, пусть само решает, как выкручиваться.

Некоторое время Туровский раздумывал над тем, что ему поведал Яйцин, затем произнес:

— Так… Что же мы имеем?

Начальник охраны и безопасности пожал плечами и затравленно огляделся. Они были в «Зимнем саду» — небольшой по площади оранжерее, засаженной очень редкими экзотическими растениями. Ели и платаны, банановые деревья и пальмы, сирано и кипарисы, тутовник и обезьяний дуб, карликовый клен и самый настоящий мраморный мексиканский орех. Чего здесь только не было! Все деревья и кусты были карликовыми, и самое большое растение не превышало в высоту полутора метров…

— Так что же мы имеем? — переспросил Туровский.

Поняв, что от ответа не уйти, Яйцин решил пойти путем наименьшего сопротивления и смачно выругался. Туровский удивленно приподнял бровь:

— Лева, я с тобой согласен… Но это не конструктивно… Давай не напрягаться, и просто подобьем бабки. Начнем с Левита…

— Труп, — загнул первый палец Яйцин, обрадованный тем, что его не будут ругать как мальчишку.

— Да, труп… Затем что было?

— Ольга — сердце. Калачев — сердце, — загнул еще два пальца Лева.

— Дальше?..

— Затем этот маньяк объявился, — мрачно сообщил начальник охраны и безопасности.

— Маньяк или маньяки?

— Не знаю…

— Хорошо… Назовем это обобщенно — «Маньяк». Что дальше?

— Калачев свихнулся. Заперся, подлец, и не выходит, чтобы его… — не удержавшись, Яйцин еще раз «припечатал» Ваню Калачева.

— Лева! — с укоризной произнес Туровский. — Береги нервы. Они еще тебе пригодятся… Больше ничего не было?

— Вроде бы нет.

— Сколько ЧП?

— Пять.

— Итак, господин начальник охраны и безопасности подводной лодки «Заря», за три дня с момента выхода в круиз мы имеем пять ЧП… Пять! — вдруг страшным голосом закричал распорядительный директор. — Ты понимаешь, что это значит?! Ты понимаешь, дубина?! Мразь! Урод!..

Отшвырнув какое-то редкое дерево, похожее на краба, Туровский шагнул ближе к Яйцину, схватил его за воротник сорочки и пошел на него, бешено вращая глазами и шепча самые страшные ругательства, которые только знал. Лева Яйцин, задирая голову, как испуганная лошадь, пятился от него, стараясь увернуться от слюны, которая брызгала во все стороны, и пятился так до тех пор, пока, не удержав равновесия, вдруг не рухнул на кактус. Шипы впились в филейную часть начальника охраны и безопасности, но он от страха даже сначала ничего не почувствовал, а когда до него вдруг дошло, то он взвыл и подскочил на месте…

— А-а! — завопил Яйцин.

— Молчать! — громовым голосом проревел распорядительный директор, и его подчиненный мгновенно смолк. — На кого работаешь, гад?!..

— Что? — не понял Яйцин.

— Я спрашиваю, на кого работаешь?! — рявкнул Туровский. — Не понимаешь?!..

— На вас…

— Не врать!

— А на кого же еще?

— Убью скотину! — замахнулся Туровский, но не ударил, а лишь с силой хлестнул по подвернувшемуся карликовому клену. Тот подлетел и свалился где-то на зеленой лужайке, в метрах пяти от них…

— Почему я до сих пор ничего не знаю?! — продолжил разъяренный Туровский. — Кто убил Левита? Откуда эти дурацкие сердечные приступы? Почему Калачев заперся в подсобке? И кто вставил на прослушивание эту долбаную запись?!.. Говори!..

Яйцин беззвучно открывал и закрывал рот, однако распорядительный директор так и не услышал ни звука.

— Ну?! — в последний раз спросил Туровский.

Яйцин испуганно замотал головой, мысленно проклиная тот день, когда согласился участвовать в круизе.

— Вышвырну я тебя на льдину, — мрачно пообещал Туровский. — Как только всплывем, сразу же…

Он не договорил, сжал кулаки и отвернулся.

Яйцин осторожно потрогал шею, поцарапанную накрахмаленным воротником сорочки. Затем поправил галстук. И мысленно представил, как сейчас достанет пистолет и всадит всю обойму в этот ненавистный аккуратно подстриженный затылок босса. Как босс беззвучно упадет лицом в свои вонючие растения… Нет, нет! Прямо мордой на кактус. Точно, на кактус. Было бы здорово, если бы он несколько раз так упал…

Что будет с Туровским дальше. Лева Яйцин представить не успел, потому что, словно повинуясь его черным, потаенным мыслям, распорядительный директор вдруг, действительно, взмахнул руками и присел. Мгновение спустя Яйцин понял, что лодку сильно тряхнуло, по всему корпусу волнами пошла вибрация.

— Тонем! — страшно закричал начальник охраны и безопасности. — Тонем же!..

Но ему никто не ответил…

Все благополучные круизы благополучны одинаково, каждый неблагополучный круиз неблагополучен по-своему, Лев Николаевич, примите уверения в моем совершеннейшем почтении, и проч., и проч.

Все смешалось в доме подводной лодки «Заря»… Впрочем, оставим в покое классиков.

В ту минуту, когда стало известно, что на «Заре» что-то взорвалось, именно в этот ответственный момент, судьбоносный, я бы сказал, мне с пронзительной прозрачностью стало ясно, что я был мудр, когда отверг предложение Рябининой стать ее мужем. Рано или поздно мы бы разошлись, доказывая судье, что характеры наши самые что ни на есть разные и ждать, что они когда-нибудь сойдутся — значит бессмысленно и глупо терять время.

Когда стало известно, что на борту надежнейшей лодки класса «Тайфун» взорвался какой-то агрегат, мне нестерпимо захотелось домой. Мне вдруг стало глубоко наплевать, кто и зачем устраивает ближним своим инфаркты и развлекается, следя за результатом дела рук своих. Мне захотелось в свою нору, в свою уютную квартирку, когда-нибудь я расскажу вам о ней подробнее, и вы поймете, что я имею в виду, когда рассуждаю о спокойной уединенности, умиротворенности и покое.

Так вот, я захотел домой, хоть и старался не подавать вида. А эта мадам, которая делила со мной ложе, как я теперь понимаю, только по недоразумению, — воспряла!

У нее даже глаза стали блестеть, у славной журналистки нашего времени Юлии Рябининой. Она почувствовала вкус к жизни. Нет, не так. Правильней будет сказать, что ее жизнь наконец-то наполнилась смыслом.

Нет, она не стала интервьюировать кого ни попадя. Она не носилась со своим диктофоном, как с писаной торбой. И даже внешне она не претерпела каких-либо значительных изменений. Просто и в голосе ее, и в осанке, и во взгляде появилась сталь. Она теперь твердо знала, ради чего ей стоит на этом свете жить. Мало кто чувствовал эту в ней перемену, даже Костя Сюткин ничего не заметил, но уж меня-то она провести не могла.

Вообще-то не грубил я Рябининой в двух случаях: когда мог, но не хотел, и когда хотел, но не мог. Первый случай был преимущественно в постели, второй…

Сейчас был как раз второй случай. Мне ужасно хотелось поставить на место эту зарвавшуюся террористку от журналистики, но я не мог себе этого позволить — связываться с ней сейчас, когда она в таком состоянии, — себе дороже. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

Повторяю, внешне она не изменилась. Было только одно-единственное отличие, которое никто, кроме меня, заметить не в состоянии, а если бы я даже заявил о нем вслух, на меня посмотрели бы как на идиота. Но уж я-то знаю, правда? Вот оно, это отличие.

РЯБИНИНА ПЕРЕСТАЛА МЕНЯ ЗАМЕЧАТЬ!

Глупо, скажете? Но это так. Я перестал для нее существовать в самом прямом смысле этого слова. Если бы она хоть как-то давала мне это понять, мол, Лапшин, ты никто и для меня не существуешь, мне было бы легче: раз дает понять, значит, замечает. А тут — как отрезало. То есть она могла отвечать на какие-то мои вопросы, но делала это так же, как делала бы и по отношению к любому другому, начиная, допустим, с Прищипенко, кончая, скажем, аравийским бедуином.

Это не обида. Это констатация Рябининой как факта. Надеюсь, что эти строчки никогда не попадутся ей на глаза.

Короче, чувствовали себя мы по-разному. Мне страстно захотелось домой, а ей — выяснить все до самого что ни на есть конца. И даже если лодка пойдет ко дну — туда ей и дорога, раз она, то есть Рябинина, не разобралась в этой ситуации.

Мы и пошли ко дну.

Не пугайтесь. Мы, конечно, потерпели какую-то аварию, но ко дну пошли не для того, чтобы помирать, а чтобы лечь на него и произвести, по утверждению командира лодки, «аварийные работы по восстановлению агрегата 14/18». Что это значит, не спрашивайте, не скажу. Не знаю.

Раньше было хорошо…

Если Петр Петрович что-то задумывал, то, уж будьте уверены, это обязательно случалось. Словно сам Господь Бог откуда-то сверху, из-за облаков, лично наблюдал за исполнением его, Петуха, желаний, а если вдруг куда и отлучался по надобности, то обязательно перепоручал судьбу Петра Петровича доверенному ангелу со словами:

— Ты, голубчик, уж проследи за ним, не обидь…

И ангел старался. Не обижал…

Правда, Петр Петрович лишнего себе не просил и на недоступное никогда не замахивался. Зачем? Много ли нашему человеку нужно для счастья… Пустяки! Чтобы пиво перед тобой не кончилось, когда отстоял очередь длиной с электричку. Чтобы лифт не застрял на Новый год. Чтобы кран у соседей, что живут над тобой, не протекал. Чтобы рубль в лотерею выиграть. А самое главное — чтобы не было войны! Помните?..

И все! И счастье! Самое настоящее, розовое, вкусное, хорошо пахнущее, доступное и родное, с искренней радостью друзей, с черной завистью врагов, с обязательной глупой улыбкой и невольным восклицанием: «Смотри-ка, а я уж не думал!..»

Нет, что не говори, а раньше было хорошо!..

Петр Петрович Петух, можно сказать, прожил достойную и счастливую жизнь. Все, что хотел, он имел — а хотел самую малость, зачем же больше. Все, чего опасался, он миновал — а опасался многого, ведь в самом деле страшно. Все, о чем не думал, не сбылось — а не думал о многом, вот еще, голову забивать…

Прожил Петр Петрович героическую жизнь обывателя и стал наконец тем, кем мечтал. Директором кинотеатра «Родина». Маленького кинотеатра в маленьком подмосковном городишке.

Но — директором! Но — стал!

И тут Господь Бог, откуда-то сверху наблюдавший за судьбой Петра Петровича, видимо, решил, что хватит, что, мол, вырос, что детство кончилось — пора и за ум браться. Решил да и забыл Петра Петровича. А с ним — и еще про двести пятьдесят миллионов…

И понесло Петуха, а вместе с ним — и остальных, по вольным, но очень мутным волнам. Понесло, повлекло, потащило. Много раз все переворачивалось с ног на голову и обратно, швыряло, кидало. Сильно било — по карману и самолюбию. Но терпел, терпел Петр Петрович, все держался за свой кинотеатр, который вместе с бедным Петухом тоже подвергался всевозможной трансформации.

Чем только не был кинотеатр «Родина»! Сначала у него отобрали часть помещений под строительный кооператив, который занимался выпуском кухонной мебели. Петр Петрович, естественно, был пайщиком этого кооператива. Затем «Родину» попытался подчинить известный всем Таги-заде, который хотел сделать из кинотеатра цветочный магазин. Не вышло. Петр Петрович, правда, успел окончить курсы гладиолусоведов в знойном Баку, но его редкие для Подмосковья познания не пригодились…

Потом… Да что тут рассказывать! Всем был кинотеатр, ей-богу, всем, чем только можно представить! Игорным залом и школой вождения, дискотекой для сексуальных меньшинств и спортзалом, где по ночам занимались непонятно чем, но очень шумным, бритоголовые качки, избирательным пунктом и даже благотворительной столовой для пенсионеров…

Петр Петрович с тоской, а порой и с отчаянием наблюдал, как подобно чудовищу из знаменитого фильма «Чужой» изменяется его детище, как оно трансформируется в совершенно непонятный гибрид. Но самое интересное то, что при всех молниеносных превращениях кинотеатр всегда какой-то, пусть даже самой крохотной частью оставался верен своему первоначальному предназначению — он оставался тем местом, где люди могли посмотреть фильмы. Взрослые и дети, старушки и похмельные мужики редко-редко, но все же забредали в «Родину», словно их тянул какой-то непонятный, неведомый инстинкт. Повинуясь этому инстинкту, люди шли в темный зал, рассаживались подальше друг от друга — парами или в одиночку — терпеливо ждали, пока озарится изнутри экран, и уходили с головой в переживания, в грезы, в воспоминания и мечты. В ту самую волшебную страну, которая называется коротко и старомодно — Кино.

Итак, директор кинотеатра продолжал держаться за свое детище, давно превратившееся в загадочный гибрид непонятно чего. Действительно, даже пронырливые юристы вряд ли смогли бы точно определить, что это такое. Киноклуб? Кинодискотека? Киномагазин? Киносалон? Киношкола вождения? Киностоловая для нищих? Киноотделение милиции для особо «одаренных» детей?.. Лично Петру Петровичу было на это глубоко наплевать.

— Хоть горшком называйте, только в печку не ставьте! — привычно, хотя и несколько старомодно, отшучивался директор, когда очередная комиссия пыталась выяснить предназначение кинотеатра в данный момент. — «Родина» она и есть «Родина»!..

— Но как же так?! — возражали ему.

— А так! — рубил Петр Петрович. — Выживаем!

Через несколько лет такого сумасшедшего выживания, когда вдруг выяснилось, что Петух одновременно является учредителем, соучредителем, вице-президентом, членом, замом, помом и еще Бог знает кем, как минимум, нескольких десятков сомнительных заведений, Петру Петровичу неожиданно все это надоело. Все эти аббревиатуры, все эти АО, ТО, ТОО, ОСОО опротивели ему настолько, что он теперь был готов лезть на стенку, лишь бы избавиться от всего этого.

Как подросший за лето мальчишка вдруг замечает, что все время играл бумажным, сложенным из простой газеты корабликом, так и Петр Петрович неожиданно понял, как все это мелко и, честно говоря, пошло. Кинотеатр «Родина», за который он так держался, как держится до последнего преданный своему судну капитан, вдруг предстал перед ним в своем обычном, не очень приглядном виде — старый, наспех отремонтированный сарай, где-то на задворках столицы, нелепый и бестолковый, как увядшая проститутка, которая все накладывает на себя грим, все хочет нравиться, нравиться, нравиться…

— Да пошли вы все!.. — вдруг сказал Петух самому себе. — Зачем мне все это? Боже, ты-то хоть можешь мне сказать?..

Но Бог промолчал, и Петр Петрович бросил на произвол судьбы свой кинотеатр. В отличие от других, он ушел тихо, почти бесшумно, как будто уполз. Никаких демонстраций, никаких амбиций. Ничего особенного. Все. Нет больше Петра Петровича, изворотливого директора, везунчика, пройды, милашки. Живите сами. Прощай, мечта! Адью…

— Зато есть что вспомнить! — говорили ему друзья.

— Конечно! — бодро соглашался Петух.

— У тебя все еще впереди!

— Безусловно!

— Как мы тебе завидуем!

— Не стоит, братцы, не стоит…

Но все это были пустые слова пустых друзей Петра Петровича да и самого Петуха тоже.

Нет, Петух не пропал. Как может пропасть человек, который является членом, замом, вице, экс и еще черт знает что десятка контор?!..

Правильно — никак! Никогда! Ни за что!

И Петр Петрович решил податься по верному пути — осел на тихой должности зиц-председателя одного из региональных отделений могущественной нефтяной компании «Икс Ойл». А так как был он теперь человеком без всяких амбиций и притязаний, так как теперь ему на все было наплевать, то и зажил Петр Петрович замечательно. По-царски зажил! Как раньше бывало…

Надо кого давить — давил. Не жалко!

Надо кого поднять — поднимал. Пожалуйста!

Сказать на черное — белое. Нет проблем!

Покаяться? Хоть сто раз. Тысячу! Миллион!!

Главное, ведь, что? Правильно — платите…

И ему платили. Платили исправно, платили рублями, платили долларами, платили натурой. Правда, с «натурой» у Петра Петровича произошла небольшая заминка. В конторе, где он служил, как и в остальных местах «новых ойловых русских» было принято расслабляться время от времени с прекрасным полом, короче говоря, с девочками. Попробовал приобщиться к этому нехитрому и приятному занятию и Петух, но… Как бы это помягче сказать? Не сложилось у Петра Петровича, вот так вот, не сложилось, и все!..

Нет, не подумайте плохого, он не стал импотентом. С этим у него все было в полном порядке. И для своих неполных шестидесяти он был еще о-го-го! И жену-покойницу любил до последнего дня, и еще как любил…

А вот здесь что-то сорвалось, какая-то крохотная, но весьма неприятная мелочь вдруг отравила весь мужской праздник, к которому, надо заметить, Петр Петрович себя заранее подготавливал — обильно ел сметану, пил настоящие фруктовые соки, занимался в последние четыре дня гимнастикой и прочее, прочее.

После возлияния все — мужчины и женщины — отправились в сауну, а затем разошлись по кабинетам. Петру Петровичу досталась смуглая, очень шустрая Рита, вся такая упругая, титястая и задастая. Все в ней было замечательно, а в некоторых интимных местах — даже с избытком, что особенно понравилось Петуху. Он любил приговаривать в подобных случаях:

— У меня чтобы так: берешь, так маешь вещь!

Но с «вещью» вдруг обломилось. Шустрая Рита неожиданно начала настаивать на какой-то совершенно дикой, скорее всего новомолодежной позиции, а Петру Петровичу это не понравилось. Нет, не позиция. С позицией-то как раз все было в порядке. Не понравилось другое — что эта девушка, эта соплячка, это дерьмо на палочке, вдруг перечит ему, самому Петуху Петру Петровичу…

И словно какой-то винтик сорвался, что-то перевернулось в мозгу у зиц-председателя, а когда он очнулся, пришел в себя, то увидел, что вокруг собрались перепуганные голые сослуживцы и сослуживицы, держат крепко его за руки, которые почему-то у него в крови, а под ногами Петра Петровича лежит избитая Рита и громко, по-собачьи воет. За что он ее так? Когда успел? Почему так жестоко? Может быть, он сошел с ума?..

Петр Петрович испугался. Он вдруг понял, что теперь до конца своих дней не сможет удержаться, если женщина станет ему возражать. Где бы это ни было: дома, на людях, в транспорте…

Инцидент удалось замять. Рите заплатили сполна, причем денег дали столько, что она утерла слезы и даже расцеловала Петра Петровича, всенародно объявив, что считает его настоящим мужчиной, но вот только, к сожалению, она, дура молодая, пока еще не мазохистка.

— Но буду! — пообещала Рита, едва удерживая в руках смятые долларовые купюры. — Если так будут платить, то обязательно буду. Зуб даю! — Она попыталась показать, как «дают зуб», но тут деньги рассыпались, все бросились ей помогать, забыв на время о Петре Петровиче…

И Петух постарался как можно быстрее забыть о случившемся, тем более, что в его жизни начался новый этап.

Вернее, не в его жизни, а в жизни всей фирмы.

Очередные перемены в правительстве привели к тому, что некогда могущественный «Икс Ойл» вдруг начал стремительно хиреть и со временем точно бы загнулся, если бы его не взяла под свое крыло корпорация «Нефтьсибирьинвест».

Новая хозяйская метла чисто вымела почти всех бывших сотрудников «Икс Ойла», однако Петр Петрович был оставлен, что вызвало у изгнанных небольшой, но вполне искренний шок. Старомодный Петух со своим тихим, почти чопорным видом, со своим упрямым нежеланием воспринимать новое, человек, который ненавидел компьютер, потому что просто не понимал его, человек, которого, в свою очередь, не переносили на дух телефоны, постоянно ломаясь, как только Петр Петрович оказывался на расстоянии менее одного метра от аппарата, так вот, этот самый Петух никак не мог понравиться новым хозяевам из «Нефтьсибирьинвеста».

Но ведь понравился, черт его побери!

Вопреки всякому здравому смыслу, вопреки любой разумной логике. На работе был оставлен именно тихий Петр Петрович, а не молодой, бойкий на язык — русский, английский, японский и еще черт знает какой! — стремительно передвигающийся, непьющий с утра, трезвомыслящий атлет. Вот это да!

Слава вам, слава, Петры Петровичи прошлого, настоящего и будущего! Великая слава во все времена всем директорам кинотеатров «Родина»!..

Итак, Петух был оставлен, затем — повышен в своей кукольной должности зиц-председателя, а со временем и вовсе стал начальником над себе подобными. Одним из доверительных шагов, гарантирующих лояльность и уважение к его персоне, было назначение Петра Петровича на должность специального эксперта по проекту «Заря».

Держа все в великой тайне, фирмачи «Нефтьсибирьинвеста» отправили в круиз на Северный полюс именно Петра Петровича, интуитивно догадываясь, что это тот самый человек, который им нужен. И они не ошиблись…

Когда секретарь Петуха, молчаливый, всегда подтянутый лысый мужчина лет сорока со звонкой фамилией Геращенко, расшифровал ему радиограмму, присланную из «Нефтьсибирьинвеста», то Петр Петрович понял, что поспешил.

— Что будем делать? — привычно спросил он у Геращенко.

Тот молча пожал плечами, что, видимо, означало — а что тут поделаешь, все уже сделано. Зиц-председатель и его секретарь общались весьма необычным способом: за все время их знакомства молчаливый Геращенко не произнес и десяти слов, а когда все-таки нужно было что-то говорить, он не произносил слова, а выдавливал их, как пресс выдавливает из заготовки детали; и поэтому Петуху в основном приходилось разговаривать с самим собой.

— Ну, что мы будем делать?.. — переспросил самого себя Петух и тут же ответил: — А ничего мы не будем делать, совсем ничего… Ведь главное что?

Геращенко вопросительно посмотрел на шефа.

— Правильно! Главное — не волноваться… Там все в норме? — вдруг резко спросил он.

Секретарь кивнул: «Да!»

— Радиация в норме?

Секретарь кивнул: «Да!»

— Повреждения?

Секретарь покачал головой: «Никаких!»

— Вот это главное! — обрадовался Петух. — Я думаю… — Он замолчал, некоторое время прислушиваясь к вибрации, затем как ни в чем не бывало продолжил: — Я думаю, что настало время навестить э-э… капитана и этого э-э… Туровского, кажется…

Геращенко кивнул, подтверждая, что именно так мама назвала распорядительного директора «Сафари».

— Пора навестить эту сладкую парочку и обрадовать их! — закончил, наконец, Петух, и в его голосе прозвучали нотки торжества.

Когда Туровский рассказал Лапшину о полном отсутствии собственной совести, он лгал и говорил правду одновременно. И что самое интересное — делал это с чистой совестью. Парадокс, скажете вы. Отнюдь…

Но лучше рассказать обо всем по порядку.

Кавторанг Зотов оказался на высоте — подобно истинным офицерам морского флота, к числу которых, кстати, и принадлежал его род, он молча кивнул на дверь, когда Петух сделал еще одну попытку остаться в рубке.

— Капитан, вы совершаете ошибку, — с угрозой в голосе произнес Петр Петрович.

Он все еще находился в состоянии легкой эйфории от победы, одержанной над Туровским, которого он считал выскочкой и совершенно пустяковым человеком, как, впрочем, и всю эту затею с военным туризмом. Туризм и армия — несовместимы! Машины и аппараты, агрегаты и механизмы, всевозможные приспособления и остальная мелочь, словом, все то, что предназначено для войны, и должно быть использовано в этом качестве. И только так! Ружье не может быть использовано как костыль. Оно обязательно выстрелит. Это было твердое убеждение Петра Петровича. А тут, нате вам, «Сафари», е…!

— Прошу очистить помещение рубки! — рявкнул капитан, оставляя на лице дежурную улыбку.

Эта улыбка и металл в голосе выглядели так нелепо, что до нового хозяина «Зари» не сразу дошло, что его просто-напросто выгоняют.

— Что?

— Ахметов, — обратился Зотов к помощнику. — Очисти!..

Мрачный Ахметов сделал два шага вперед, и тотчас из-за спины оторопевшего от такого развития событий Петра Петровича бесшумно выдвинулся Геращенко. Некоторое время они настороженно ощупывали друг друга взглядами, пока, наконец, пришедший в себя Туровский не поспешил разрядить атмосферу:

— Господа, господа!.. — Он быстро повернулся к Зотову, который с интересом наблюдал за происходящим — казалось, что кавторангу очень нравится ситуация, он улыбался и весело щурился. — Я прошу вас!.. Мы уходим. Мы немедленно уходим!..

Туровский взял Петра Петровича под руку и заставил его сделать несколько шагов по направлению к выходу. Геращенко, как тень, последовал за своим шефом, не спуская глаз с Ахметова. Бесцветные глаза татарина ничего не выражали, лицо было бесстрастно, и только крепко сжатые кулаки говорили о том, что в каждую секунду готова взорваться эта страшная человеческая бомба.

Поняв, что давить на Зотова бессмысленно, Петух нахмурился, сердито вырвал свою руку из рук Туровского и решительно направился к выходу. Оттеснив плечом распорядительного директора, Геращенко проскользнул за Петром Петровичем…

Они вышли в коридор, гуськом, друг за другом: Петух, его секретарь и распорядительный директор. Вернее, теперь бывший распорядительный директор. Расстроенный Туровский хотел было пойти к себе в каюту. А что еще делать человеку, которого только что вышвырнули из игры?

— Вы куда? — вдруг неожиданно ласково спросил Петух.

— А вам, собственно говоря, какое дело? — недружелюбно отозвался Туровский.

— Я просто так поинтересовался, думал, может быть, нам по пути…

— Вряд ли!

— Да не злись! — вдруг перешел на «ты» Петух. — Когда проигрываешь, не стоит огорчаться… Тем более… — он замолчал, словно прислушался к чему-то такому, что было слышно только ему одному.

— Что?

— Да нет, это я так…

— А все-таки? — Туровский даже удивился собственной настойчивости. Ему не хотелось уходить просто так, проиграв по-глупому, только потому, что кто-то другой уступил свой фланг. Наверное, также продолжали драться на своих участках фронта командиры, даже зная, что их соседи уже отступили, повинуясь приказу или из-за собственной слабости…

— Это, в общем-то, не ваша вина, — начал Петух голосом учителя, который, в отличие от нерадивого ученика, знает как решить задачу, но делает этого именно потому, что он здесь для того, чтобы учить, а не учиться. — В случае с «Зарей» — все заранее предопределено. И глупо бороться. Абсолютно глупо….

— Да неужели?! — язвительно воскликнул Туровский, уже догадываясь, о чем пойдет речь.

— Глупо! — еще раз убежденно повторил Петух. — Мы всесильны… То есть, я хотел сказать, что скоро мы, те кто занимается нефтью, будем всесильны настолько, что мир будет принадлежать только нам. Нам! — возвысил он голос, и эхо ласково отозвалось на его призыв из-за первого же поворота.

Туровский улыбнулся. Петух заметил это.

— Не надо смеяться. Сегодня нефтяники контролируют девяносто процентов всей промышленности России…

— А не много?

— Нет! Может быть даже больше. Им принадлежит все… Все! Включая это долбаное правительство, этих лживых законодателей, мечтающих лишь о том, чтобы набить свои широкие карманы и прикрыть свои толстые задницы…

— Депутатской неприкосновенностью? — ввернул Туровский.

— Да. Этой херовой неприкосновенностью!.. — было видно, что Петух говорит искренне, что он высказывает мысли, давно и серьезно его волнующие. — Будущее за нефтью!.. Остальное — пыль, налипшая на сапоги, грязь, которую не смывают лишь по одной причине…

— Какой же?

— Лень, — коротко ответил Петух.

— Это какая-то утопия…

— Нет. В России нефть — это доллары. Личные и государственные. А значит, это — все!.. Раньше было оружие… — Петух вздохнул, будто жалел о тех временах. — А теперь оружия нет. Нет его, и все!.. Также нет идеи, людей и здоровых детей… Осталась только нефть. Вот кто наш Бог!..

— Значит, никого нет? — криво усмехнулся Туровский, думая про себя, что старик в чем-то прав. Нет, конечно же, не в том, что теперь Богом россиян стала черная, маслянистая жидкость, добываемая в тех местах, где совсем недавно резвились беззаботные ханты и манси. Дело здесь в другом. В чем же?..

Что-то было в словах Петуха, что-то такое, в чем он, действительно, прав. Что же он сказал? Нет идеи, людей, оружия, здоровых детей, кажется. Или о детях он не говорил?.. Стоп! Да как же нет идеи, когда она так и прет из каждой щели, и только слепой не может видеть, куда тяжело, но верно разворачивается когда-то могучая империя…

«Ну я сейчас ему врежу!» — подумал Туровский.

Однако «врезать» не удалось. Разговор вдруг перешел совсем в другое русло.

На лодке что-то произошло. Она дрогнула, затем нос стал стремительно опускаться вниз, причем с такой скоростью, что Петуху пришлось схватится за своего секретаря, чтобы не упасть. Затем — все неожиданно прекратилось, но теперь чувствовалось, что вибрация усилилась.

— Что за черт?! — воскликнул Петух. — Что ты там такого сделал?!..

«Ничего», — пожал плечами Геращенко.

— Идиот! — закричал Петух, когда лодка вдруг снова повторила свой маневр.

Теперь и Туровский едва не упал. Какая-то мысль мелькнула в его голове. Мелькнула и пропала. Что-то очень важное.

— Мы должны идти вниз! Мы должны идти вниз! — повторил Петух, и было видно, что он по-настоящему испугался.

— Почему? — поинтересовался Туровский, интуитивно понимая, что задает очень верный вопрос.

— Пошел ты!.. — окрысился Петух.

— Почему мы должны идти вниз?

— Должны и все!..

— Откуда вы знаете? Вы кто? Подводник? — не отставал Туровский, чувствуя, что он на верном пути.

Вибрация вдруг прекратилась, и подводная лодка явно увеличила ход. Это было сделано по приказу Зотова, который захотел исправить повреждение, не опускаясь на глубину. Ахметов попробовал воспрепятствовать своему командиру, говоря о том, что это опасно, что у них на борту люди, что может случится всякое… Но Зотов резонно заметил, что попытка не пытка, а этот так называемый «маньяк» намного опаснее, чем резкая смена горизонтов и увеличение скорости…

Итак, подводная лодка резко увеличила ход. Редуктор получил нагрузку, близкую к максимальной, бешено завертелся гребной. Вибрация, от которой захотел избавиться Зотов, исчезла, но не прошло и нескольких секунд, как она вновь стала сотрясать корпус «Зари».

— Идиоты, — тихо прошептал Петух, по привычке обращаясь только к самому себе. — Только на дно, только на дно…

— А-а! — вдруг хлопнул себя по лбу Туровский.

Его озарила совершенно невероятная идея.

— Я все понял! — закричал он. — Все! Все!..

Петух хмуро покосился на него. Наконец неохотно выдавил:

— Что вы поняли?

— Я понял, кто устроил это повреждение! Кто устроил взрыв!..

— Ну и кто же? — недоверчиво усмехнулся Петух.

— Вы!

— Я?!

— Да!

— Вы больны!.. — перешел на «вы» Петух.

— Сами вы… — Туровский неожиданно для себя грязно выругался. — Только вам необходимо, чтобы лодка опустилась на дно. Ведь так?..

Петух, набычившись, смотрел на него. Молчал.

— Вы это только что говорили Зотову. А еще упоминали этот…э- э… агрегат 14/18…

— Ну и что? — вдруг подал голос Геращенко.

— А то! — торжествующе ткнул пальцем в его сторону Туровский. — Это не простое совпадение, вот в чем вся штука!.. Молчите!..

Петух молчал.

— Агрегат выведен из строя, и мы должны идти на дно. И ваша эта долбаная разведка — тоже должна происходить на дне океана… — Туров говорил быстро, скороговоркой, стараясь не потерять нить размышлений. — Только вам на руку подобная авария!.. Вам и только вам. Петух!.. Вы признаетесь?

Молчание.

— Ах вы молчите! Тогда получите еще! Самое главное!.. — Туровский возвысил голос, стал похож на мальчишку, который обвиняет лучшего друга в предательстве. — В планах нашего круиза нет подобного погружения!.. Я помню, как со стороны вашей фирмы были пожелания сделать это, но мы отстояли первоначальный план!.. Ведь так?.. Только вы могли устроить подобное!..

Геращенко в растерянности посмотрел на своего шефа.

— Вы не докажете, — очень медленно произнес Петух.

— А мне и не нужно ничего доказывать! — обрадовано вскричал Туровский. Последние слова зиц-председателя явно подтверждали его догадку. — Доказывать придется вам. Вам, Петух!..

— Я этого не делал.

— Это не вы. Это — он! — ткнул пальцем в секретаря Туровский. — Что, угадал?

— Ложь!

— Нет!

— А я говорю, что это ложь! — закричал Петух.

— Это вы будете доказывать прессе! — отпарировал Туровский. — Вы же прекрасно знаете, сколько на «Заре» замечательных журналистов?!.. Сколько разных акул пера и еще Бог знает чего! А остальные?!.. — он по-настоящему развеселился. — Артисты, политики, знаменитости, певцы, бизнесмены! Вы представляете, что они расскажут, когда мы вернемся?!.. А знаменитый Прищипенко?!.. Ха-ха! — расхохотался Туровский, представив себе известного депутата с его гениальной присказкой «Однозначно!» — Петух, я, пожалуй, позову одного Прищипенко. На вас его одного хватит!..

Казалось, что Петух сейчас ударит бывшего распорядительного директора. Но он сдержался. Ничего не ответил. Промолчал. И это молчание было лучшим подтверждением слов Туровского.

— Нечем крыть! — поставил точку Туровский.

— Ну и что? — вдруг неожиданно спокойно сказал Петух.

— То есть как? — изумился Туровский. — Ведь вы подвергали опасности жизни пассажиров. Это преступление?

— Никакого преступления нет. Все живы, все целы… Лодка опустится на дно. Агрегат починят, и вибрация прекратится, — Петух говорил четко и ясно, словно докладывал обстановку на военном совете. — Никаких проблем…

— Испугались?

— Кажется, я вас понимаю, Туровский, — медленно сказал Петух.

— Что вы имеете ввиду?

— Не что, а — сколько?..

— Не понял, — выдержав едва уловимую паузу, произнес Туровский.

Но Петух эту паузу услышал и среагировал мгновенно:

— Говорите прямо — сколько вы хотите?

— За что?

— О, Господи!.. За молчание, конечно.

— Я?.. Ничего не хочу…

— Отвечайте! — теперь «наступал» Петух, а Туровский всем своим видом показывал, что он «обороняется».

— Вы ошибаетесь…

— Не стесняйтесь! Сколько?

— Послушайте… — неуверенным голосом начал Туровский, но Петух решил больше не тянуть и «ударил»:

— Двадцать пять тысяч долларов!

Наступила пауза. Даже невозмутимый Геращенко вздрогнул, а у Туровского выступил на лбу мелкий пот. Петух выжидательно смотрел ему прямо в глаза, не отводя своего напряженного взгляда. Он ждал. Он знал, чего он ждет…

— Я повторяю — двадцать пять тысяч. Это хорошие деньги, Туровский… Ты меня слышишь?..

Туровский кивнул. А что ему еще оставалось делать?..

Всего этого он Лапшину рассказывать не стал. Зачем кому-то лишнему знать подробности. Ну, продался, продался!.. Вернее, еще не продался. Но где-то уже совсем рядом. Зато деньги! Живые деньги. Только протяни руку, и вот они — зеленые, хрустящие, с металлической проволочкой под свежей краской.

Эх, деньги, деньги, денежки!..

Сколько о вас спето, сколько сказано. А вам все мало, мало, мало… Как же тут быть? Кто подскажет? Никто!.. Промолчал — согрешил. Это верно, это, конечно, плохо. Но зато рассказал Лапшину. Покаялся. Правда, не до конца и не во всем. Но — рассказал. А это уже хорошо. Значит, квиты?

Или нет?..

Что-то беспокоило Петра Петровича, когда он медленно вышагивал по бесконечным коридорам железного брюха «Зари». А что, собственно говоря, произошло? Ничего особенного. Почти ничего…

Поспешили, конечно же, с этим агрегатом, с этим долбаным «номер 14/18». Но кто же знал, что придет радиограмма?! Ладно, проехали. Будем считать, что это дело сделано. Лодка все равно ляжет на грунт, и опыты с разведкой и пробами грунта будут проведены, как полагается. Главное — дело.

Значит, нормально?

Да нет, не очень….

Что же такое? А черт его знает, но ведь сосет под ложечкой, явно сосет, и настроение паршивое, как перед поркой. Что-то не так в Датском королевстве…

Может быть всему виной все эти трупы, сердечные приступы и дикие предупреждения? Нет, чепуха. Детские розыгрыши интеллигентов, начитавшихся детективных книжонок. Серьезный человек так поступать не будет. Зачем ему так поступать?..

Петух вдруг обернулся, словно хотел увидеть кого-то невидимого, того, кто может подслушать его мысли. Но позади лишь возвышался худой Геращенко, неотступной тенью следовавший за своим хозяином. Странное дело, но Петуху вдруг стало страшно. Неужели от того, что он неожиданно почувствовал острую тоску одиночества, словно мысленно представил себе крошечную черную подводную лодку, падающую в темную бездну, куда-то туда — в холодную бездну ада?

Петух вздрогнул и остановился.

Геращенко бесшумно приблизился, обошел справа, заглянул, как собака, в глаза шефа. Он как бы спрашивал, что делать дальше, куда идти. Ну что ему мог сказать Петух? Сказать, что испугался? Нельзя, никак нельзя!..

— Пойдем-ка, голубчик, к людям! — неожиданно произнес Петух. — Что-то меня в общество потянуло… Как ты считаешь?

Но Геращенко никак не «считал». Как древнемонгольский ха[3] он жил в координатах трех глаголов: «исполнять», «охранять» и «молчать»…

Самая приятная на свете вещь — это уединение. Самая отвратная — одиночество.

Чувствуете разницу?

После того, как Рябинина увела Костю, мне как-то сразу обрыдло общение с Туровским, и я побрел из «Нирваны» вон. Как говорится в том анекдоте Туровского, «вы оставайтесь здесь, а я пошел на…»

Я и пошел, гонимый.

Я не хотел одиночества, мне хотелось уединения. Вытянуться у себя в каюте на кровати, закрыть глаза, и, как всякому умному человеку, предаться размышлениям. Давно я, господа, не предавался размышлениям.

А пора.

И поскольку даже вместе с воспрянувшим распорядителем я чувствовал себя будто на необитаемом острове, мне не оставалось ничего другого, как сухо кивнуть Туровскому и, развернувшись, покинуть зал развлечений, не утруждая себя никакими объяснениями. Что, повторяю, мне Гекуба?

Я пришел в свою каюту, бросился на кровать, как и собирался, закрыл глаза в ожидании, что вот-вот в мою усталую головушку хлынут умные мысли и гениальные открытия и заснул.

Вы можете смеяться, но приснился мне Прищипенко. Не Рябинина, что было бы вполне объяснимо, не Туровский, что тоже подчинялось логике, не Сюткин, в конце концов, а именно депутат вновь избранной Думы достойный господин Прищипенко.

Ничего хорошего от такого сна ждать не приходилось.

Он пинками выгнал меня из лодки, которая почему-то уменьшилась до размеров обычного катера, накинул на меня лямку наподобие бурлацкой, сел на носу съежившейся субмарины, взмахнул огромным кнутом, огрел меня им по спине и заорал:

— Но, лошадка!

Вокруг была одна только вода, но дышать я мог, хотя и с большим трудом. Кнут бил не так сильно, как можно было этого ожидать, толща воды, очевидно смягчала удары, но дышать, дышать! Дышать было трудно.

Почему-то я не сопротивлялся. Почему-то покорно тянул эту лямку, шаг за шагом преодолевая сопротивление воды и таща за собой эту проклятую лодку.

— Шевелись, Лапшин, — орал мой мучитель. — Не ленись! А то кормить не буду. Но!!!

Иногда я умудрялся оборачиваться, и тогда мне было видны его выпученные глаза, его красная морда, ощерившийся в крике рот, я даже видел, как дрожат его ноздри.

— Но, залетный! — кричал депутат. — Поспешай, родимый!

Воздуха не хватало катастрофически. Я задыхался, проклинал судьбу и Павла Степановича, пославшего меня в эту странную командировку, я стонал и плакал, стонал и проклинал, плакал и стонал. Я утирал пот, который стекал с моего лба и смешивался с морской водой, и я уже не понимал, где вода океана, где мой пот, а где мои слезы — одна только соленая-соленая мокрота.

— Лапшин, твою мать! — кричал Прищипенко. — Кончай филонить! Тяни лямку! Но, Лапшин!!!

Я невыносимо страдал.

Эта лодка сошла с ума окончательно.

Поначалу я даже и не понял, в чем дело. Когда я подходил к «Нирване», оттуда вытащили упирающегося певца Диму Абдулова, который кричал что-то о покойниках.

— Вы все покойники! — кажется, что-то в этом роде.

Ну ладно, это я еще смог бы пережить. Но когда Рохлин и Геращенко тащили его мимо меня — мне пришлось снова вжаться в стенку, чтобы пропустить их — этот истеричный недоумок, буквально на мгновение встретившись со мной взглядом, истошно заорал, вытянув в мою сторону указательный палец:

— Ты тоже покойник!

Говорю же, дурдом.

Проводив их отнюдь не сочувствующим взглядом, я тряхнул головой, пытаясь удостовериться, что не сплю до сих пор и, наконец, вошел в «Нирвану».

«Коробочка» была полна под самую завязку. Народу было — тьма тьмущая. И все — мягко говоря, взволнованы.

Значительная часть присутствующих была сосредоточена около большого стола рулетки. И все смотрели в мою сторону. Я не сразу понял, что смотрят-то они вовсе не на меня, а на тех, кто только что скрылся за дверями зала развлечений, то есть на Рохлина, Геращенко и Абдулова. И хотя они давно скрылись из поля зрения, все, тем не менее, все равно смотрели в ту сторону, видимо, все еще приходя в себя.

Что же, интересно, тут произошло?

Я сделал вид, что давно тут нахожусь и незаметно оглядел людей около стола рулетки. Не все лица были мне знакомы, но почти на всех застыло одно и то же выражение — растерянности, страха, чуть ли не паники. Бесстрастным лицо было только у женщины-крупье, ну, ей по должности положено. На какое-то одно неуловимое мгновение меня будто что-то зацепило, что-то мелькнуло в ее лице, что-то такое, чему я не смог бы дать определения, но почти тут же ее лицо стало таким же холодно-бесстрастным.

Может быть, я бы и разобрался в ее физиогномике, но как раз в это самое время мое внимание привлекли две знакомые мне особы: Рая и Стелла.

Последняя, взяв подругу за руку, подошла к другому моему знакомому — Петру Петровичу Петуху, который выглядел бледнее обычного. Она подошла к нему почти вплотную и зло проговорила:

— Козел… Старый мудак!

Тот стал просто белым как полотно.

— Стелла… — дергала подругу за рукав Раечка.

— Отстань! — отмахнулась Стелла, держа ее тем не менее довольно крепко. Она снова повернулась к Петуху и прошипела ему прямо в лицо. — Он прав. — Ты — покойник. Ты просто кляча, которая скоро сдохнет своей смертью. Не удивлюсь, если следующим трупом будешь ты. В твоем возрасте нужно сидеть на печи, а не состояния проигрывать. Сердце может отказать в любую мин…

Договорить она не смогла. Почтенный старец с размаха влепил ей пощечину. «Нирвана» ахнула.

Я дернулся было на помощь, но в это время перед Петухом неожиданно вырос Туровский.

— Вот что, любезный, — произнес он с изрядной долей металла в голосе. — Вы мне начинаете надоедать. И, судя по всему, не только мне. Извольте пройти в свою каюту. Потом мы решим, что делать с вами.

— Что?! — недоуменно смотрел на него Петух. — Ты это мне? Ты соображаешь, кому ты это…

Закончить Туровский ему не дал.

— Соображаю, — спокойно проговорил он. И, не поворачивая головы и не повышая голоса, сказал только одно слово: — Яйцин!

Начальник охраны и безопасности моментально оказался около него.

— Я здесь, шеф.

Очень спокойно к, главное, тихо, распорядительный директор приказал:

— Проводи гостя в каюту. И последи, чтобы больше он никому не мешал. Его товарища — Геращенко, кажется? — попроси, чтобы он присмотрел за ним. Если же он откажется подчиниться, разрешаю использовать все методы, чтобы оградить пассажиров от обоих. Все понял?

— Все, шеф, — ухмыльнулся Яйцин и приказал Петуху: — Пошли, дорогой. Мы тебя сейчас бай-бай устраивать будем. Кому сказал — пошли?!

С едва заметной усмешкой Петух смотрел на Туровского.

— Дурак ты, Максим, — сказал он.

— Иди-иди, — процедил сквозь зубы Туровский.

Тот пожал плечами, развернулся и под неодобрительный гул находившихся в зале пошел прочь в сопровождении Левы Яйцина.

Туровский шумно вздохнул, вытер со лба выступивший пот, поднял голову и встретился взглядом… со мной. Я подмигнул ему и поднял большой палец. Он едва заметно мне улыбнулся, кивнул головой и как-то незаметно растворился в толпе.

По всей вероятности, он действительно хорошо знал свою работу, и появлялся в тех случаях, когда его присутствие было насущно необходимо. Короче, профессионал.

Я подошел к Рае и Стелле.

— Добрый вечер, — сказал я.

Раечка мне, можно сказать, улыбнулась, а Стелла только бросила быстрый недовольный взгляд и снова безразлично отвернулась, сказав только небрежно:

— Здравствуйте.

Общаться ей не хотелось, но я как никак журналист, и не такие бастионы крушил.

— Вы были просто великолепны.

— Спасибо.

Да, многословием она явно не страдает. Во всяком случае, с тобой, Лапшин.

— Я восхищался вами, — продолжал я вешать ей лапшу на уши в надежде растопить этот лед.

Она посмотрела на меня с сомнением, в котором читался едва угадываемый интерес: правду говорит известная личность или просто издевается.

Надеюсь, что глаза мои меня не выдали. Да они и не могли меня выдать. Она и вправду сейчас была мне симпатична, эта совершенно непонятная для меня Стелла.

— Че вы хотите? — неожиданно вульгарно спросила она.

Интересная штука жизнь. Получается, что я не ожидал, что проститутка будет вести себя как проститутка. Видно, на лице моем было написано смятение, потому что Стелла вдруг расхохоталась:

— А вы, оказывается, не такой уж и скучный, — проговорила она, закончив смеяться. — Ладно, уважаемый журналист. Я вам грубила, кажется. Вы уж простите меня. Недостаток воспитания, знаете ли.

Хлопая глазами и щедро улыбаясь, смотрела на нас Раечка, водя зрачками туда-сюда.

— Это вы меня простите, — непонятно за что, извинился я.

— Даже так? — теперь она смотрела на меня с неподдельным интересом. — Это за что же?

Я пожал плечами.

— Я просто действую по пословице, — объяснил я ей. — Если женщина не права — попроси у нее прошения. Французы иногда говорят умные вещи.

— И они правы, — кивнула Стелла. — Они правы во всем, что касается женщин. Ладно, Григорий Иванович. Вы ведь не просто так подошли, правда? Вы не похожи на тех мужчин, которые пристают к посторонним женщинам.

— Почему это? — неприятно поразился я. — Я что — произвожу впечатление добропорядочного бюргера?

— Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю, — с легкой усмешкой смотрела на меня она. — Вы не будете никогда пользоваться услугами проститутки. Вот что я имею в виду. Вы ведь не будете это отрицать?

— А кто здесь проститутки? — прикинулся я невинной овечкой, но сделал только хуже.

У нее, кажется, даже настроение испортилось.

— Григорий Иванович! — сказала она, и в голосе ее вновь появились ледяные нотки. — Если хотите говорить, то говорите. Только не надо принимать нас за полных идиоток. Это, в конце концов, невежливо.

Я был просто сражен, возразить ей мне было нечего. А когда в разговор вмешалась и Раечка, то я был просто раздавлен:

— Да, — сказала Раечка.

Я понял, что должен или разговаривать с ними как с нормальными умными людьми, или никак не разговаривать — вообще.

Я поднял руки и кивнул.

— Сдаюсь, — сказал я нормальным голосом.

Стелла внимательно смотрела на меня.

— Ну?

Я перешел к делу.

— Левит жаловался когда-нибудь на сердце в вашем присутствии? — поинтересовался я.

— В каком смысле? — не моргнув глазом, спросила меня она.

— Вы, надеюсь, правильно меня понимаете, — сказал я. — Вы сами освободили меня от необходимости изворачиваться. Таким образом вы обрекли себя на прямые мои вопросы. Разумеется, можете не отвечать, я же не следователь, в конце концов, но я хочу, чтоб вы знали одну очень важную вещь.

Я набрал в грудь воздуха. Они смотрели на меня, не отрывая глаз.

— На борту лодки происходят странные вещи, — продолжил я.

— Да уж, — не преминула вставить Стелла.

— Вот. И нужно разобраться, случайности ли все это, или кто-то так жестоко забавляется. Или у кого-то какой-то непонятный преступный умысел. В любом случае мы должны разобраться. В интеллектуальные способности Левы Яйцина, скажу честно, мне верится с трудом. Кто-то очень сильно хочет испортить нам настроение — это как минимум. И поэтому я прошу вас отвечать мне по возможности прямо и открыто. Договорились?

Стелла посмотрела на Раечку. Та таращилась на меня так, словно увидела по меньшей мере Филиппа Киркорова. Стелла усмехнулась и ответила:

— Договорились.

Что за время! Что за нравы! Что за проститутки!

— Итак, — кивнул я. — Повторяю вопрос: жаловался ли когда-нибудь Роман на сердце?

— Вы хотите спросить, были ли у него проблемы с сердцем во время секса? — спокойно спросила меня Стелла.

Мне стало чуточку не по себе, но только самую чуточку.

— Да.

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— И вы вообще никогда не слышали, что оно у него больное?

— Никогда.

Глупо, но я решил подстраховаться.

— Значит, он никогда вам об этом не говорил, и сами вы никогда ничего в этом духе за ним не замечали? — с настойчивостью, достойной лучшего применения, спрашивал я.

— Никогда.

— И можно сказать, что вы даже не понимаете, чего это он вдруг окочурился, да?

— Можно и так сказать, — спокойно смотрела на меня Стелла.

Не люблю выглядеть глупо. Но именно так, судя по всему, я и выглядел.

— Вы мне сейчас кого-то ужасно напоминаете, — проговорила вдруг Раечка, безмятежно вмешавшись в наш разговор.

Я обрадовался — нужно было как-то сменить направление нашего разговора со Стеллой, я действительно начал ощущать себя совершеннейшим глупцом.

— Да? — радостно повернулся я к ней. — И кого же, если не секрет?

— Не знаю, — с сомнением протянула она, глядя на меня во все глаза. И вдруг воскликнула: — Ой, вспомнила! Ну конечно! Яйцина!

— Что?! — расстроился я.

Стелла захохотала.

— Он тоже все время задает вопросы, — сообщила Раечка с чисто детской непосредственностью.

— Что вы хохочете? — упрекнул я Стеллу.

— Ох, простите, — еле-еле выговорила она, пытаясь успокоиться, — у Раечки не совсем привычная ассоциативная связь.

Мне стало совсем интересно. Проститутка, рассуждающая об ассоциативной связи, всегда, как минимум, интересна.

— Послушайте, какое у вас образование? — спросил я ее.

— Средненькое, — мотнула она головой. — Можно сказать, никому не нужное.

Я решил больше не спрашивать — не хочет говорить, не надо.

— Ну хорошо, — сказал я, заходя с другого фланга, — Ну, а что здесь-то произошло? Что это вы накинулись на бедного старика?

— Бедного? — усмехнулась Стелла. — Этот, как вы говорите, «бедный» старик ухлопал за один только сегодняшний вечер тысяч двадцать долларов.

Я присвистнул.

— В рулетку, — добавила она.

— Больше, — сказала Раечка неожиданно жестко. — Двадцать две тысячи.

Я присвистнул еще громче.

— Во как, — заключила Рая.

— А что — Дима? — спросил я. — Что это он взбеленился?

— Дима — тоже мудак, — безразлично кивнула головой Стелла.

— Стелла! — возмущенно воскликнула Раечка.

— Мудак, мудак, — спокойно отстояла свою точку зрения подруга. — Но на него хотя бы смотреть приятно. А этот… Господи, как же я их всех ненавижу!

— Кого? — небрежно спросил я, давая разгуляться ее негодованию: в такой воде можно выловить какую-нибудь жирную золотую рыбку.

— Да всех! — безадресно ответила мне Стелла, махнув рукой. — Всех.

Я понял, что конкретного ответа не будет, и решил пока заканчивать с этими дамами.

— Вы мне позволите через какое-то время задать вам еще пару-тройку вопросов?

— Ради Бога, — разрешила Стелла.

— Конечно, — согласилась Раечка.

— Спасибо, — сказал я.

Сотворив самое сердечное выражение лица, на которое только был способен, я отошел от них, на прощание сделав им чуть ли не книксен.

М-да. Трудно разговаривать друг с другом представителям двух древнейших профессий. Хотя Стелла, по-моему, зело развлекалась. Я чувствовал себя идиотом.

Что ты из себя корчишь, Лапшин? Если тебе когда-то удалось разгадать пару запуганных дел и странных ситуаций, это не значит, что ты готовый Шерлок Холмс. Веди себя скромнее, будь проще, и к тебе потянутся люди.

Я не знал, хочу ли я, чтобы ко мне тянулись люди, или нет. Наверное, все-таки, не так, чтобы очень. Но кое с кем пообщаться мне хотелось, поэтому я стал небрежно фланировать между набившимися в «Нирвану» людьми, выбирая себе жертву.

Да, теперь можно кое-что сформулировать. Итак, Лапшин, ты, наконец, вспомнил, что ты журналист, и решил заняться своей профессией. Ты решил выяснить правду. Зачем? Чтобы донести до общественности, если помнить назначение журналистики вообще. Тебе это надо? Ну, общественность и все такое в этом духе? Что больше тебя в данном случае волнует: мнение этой самой пресловутой общественности — или собственное состояние? Грубо говоря, не страх ли за свою шкуру толкает тебя на выяснение правды?

Почему одно имя должно обязательно противоречить другому? Разве это вообще не мое состояние? Разве, положа честную руку на циничное, но все-таки где-то достаточно нежное сердце, не это привело меня когда-то в журналистику: возможность открыто говорить о том, что меня больше всего волнует? Разве не поэтому именно журналисты так часто становятся объектом ненависти у власть предержащих и прочих знаменитостей, а все потому, что, высказывая сугубо собственную точку зрения, мы становимся чуть ли не рупором.

Во времена коммунистов вера печатному слову была безгранична, абсолютной была эта вера. И, кажется, до сих пор люди верят в то, что раз об этом пишут в газете — значит, это правда. Если я, напишу, а редактор пропустит это в печать, что, скажем, Алла Борисовна Пугачева на самом деле в девичестве носила фамилию Пупкина — семь человек из десяти мне поверят и будут рассказывать друзьям своим и знакомым, что Пугачева никакая не Пугачева, а… и так далее.

Мне до лампочки, какую фамилию носила в детстве Пугачева. А репортеру, например, «Клюквы» — не все равно. И он пишет заведомую лабуду, чтобы повысить тираж своей газеты.

И семь из десяти ему верят.

Впрочем, к чему все это? Что-то действительно неладно вокруг меня, раз я предаюсь таким серьезным размышлениям. И у вас время отнимаю.

А, ну да, понял.

Штука вся в том, что я больше не могу перемещаться по лодке, лежать у себя в каюте, ужинать, разговаривать с кем-либо, — не думая о том, что происходит. А происходит, мягко говоря, нечто странное.

Как там в песне поется? «Сердце, тебе не хочется покоя…»

С отсутствующим выражением лица я ходил между людьми и негромко, себе под нос напевал:

— «Сердце, тебе не хочется покоя… Сердце, как хорошо на свете жить…»

— Очень смешно, — услышал я рядом с собой голос распорядительного директора.

Вид у него был очень недовольный.

— Что такое? — не понял я его.

— Вам что, больше совсем нечего петь? — упрекнул он меня с несчастным видом. — Или вы издеваетесь?

Я понял его и кивнул.

— Больше не буду.

— Спасибо.

— Ну, что нового? — спросил я его.

Он в страхе на меня посмотрел и после паузы тихо проговорил:

— Знаешь, — по-моему, он впервые назвал меня на «ты», — я только теперь понял, насколько мудра эта пословица: «Отсутствие новостей — это хорошие новости». Я бы сказал даже больше: отсутствие новостей — это очень, очень хорошие новости.

— Понимаю, — сочувственно сказал я.

Он кивнул.

— Я выгнал его, — чуть горделиво проговорил он. — Ты видел, как я его выгнал?

— Видел. Ты молодец.

— Ай, бросьте, — махнул он рукой. — Не молодец, а малобздец. Трясусь, как лист осиновый.

— Что так?

— Да не блефует он.

— Откуда ты знаешь?

Он усмехнулся.

— Знаю.

— Ну и что? — спросил я.

— А ничего, — пожал он плечами. — Жизнь, я надеюсь, не кончится на этом «Сафари», верно?

— Тебе виднее.

— Да уж, — оказал он. — Лишь бы все это поскорее закончилось.

— Что именно?

— Круиз, — объяснил он мне как несмышленышу и чиркнул по горлу ребром ладони. — Вот он где у меня уже.

И вдруг стал ужасно официальным.

— Ну что ж, Григорий Иванович, — сказал он почти сухо, — веселитесь, не буду вам мешать. Приятного вечера!

Я даже не успел толком ему ответить — так быстро он растворился в толпе присутствующих. Что это, интересно, на него нашло?

За пять лет знакомства и совместной жизни Вероника и Вячеслав Сергеевич поссорились только один раз. Когда выбирали каюту на время круиза. Того самого круиза, который должен был проходить на самой настоящей подводной лодке с мягким, полузабытым названием «Заря», по дну самого настоящего Северного Ледовитого океана…

Причина спора была такой пустяковой, что даже и говорить-то стыдно. Вячеслав Сергеевич предлагал взять каюту с левого борта «Зари», а Вероника — с правого. Честно говоря, разницы не было никакой, но случается же такое, что вдруг упрешься на своем и хочешь доказать правоту вопреки всем разумным доводам. А тут неожиданно уперлись оба.

— Левый борт нам гораздо удобнее, Ника!

— Нет, правый!

— Левый!..

— Правый! Мне нравится правый!

— Ты погляди, — взывал к трезвому рассудку Вячеслав Сергеевич и тыкал пальцем в схему, которая прилагалась к буклету и приглашению фирмы «Сафари». — Здесь все рядом… И кают-компания, и зал развлечений…

— А справа — бассейн, танцзал и теннисный корт! — парировала Вероника.

— Какой теннисный корт?! Здесь нет никакого теннисного корта, Ника!..

— Значит, нет корта, — легко соглашалась Вероника. — Но бассейн есть. А я люблю бассейн!

— Но слева нам гораздо удобнее. Мы можем отдыхать в Зимнем саду. Это совсем рядом!

— А если взять каюту справа, вот здесь!.. — Вероника показала, где именно. — Будет почти то же самое расстояние. Я права?

— Давай все-таки возьмем каюту слева…

— Нет, ты мне скажи, Слава, я права?

— Ника!

— Скажи! — уперлась Вероника.

— Ну какая разница?! — начал сердиться Вячеслав Сергеевич. — Хорошо, ты права. Это тебя устраивает. Но каюту мы все равно возьмем с левой стороны!

— Борта, — улыбнулась Вероника.

— Что?

— С левого борта, ты хотел сказать…

— Да, да. Конечно… Так ты согласна? Ах, ты моя умница!.. — Вячеслав Сергеевич потянулся к ней.

— Нет, я не согласна!

— О, Боже! Но почему?!

— Потому!

— Аргументируй!.. — потребовал как мужчина Вячеслав Сергеевич.

— И не подумаю… А впрочем, пожалуйста…

— Так-так…

Вячеслав Сергеевич приготовился отпарировать любые доводы Вероники, но случилось другое.

— Мы возьмем каюту с правого борта, потому что я — правша! — засмеялась Вероника, но не по-доброму, как она обычно делала, а достаточно зло и обидно для Вячеслава Сергеевича. Он тотчас засопел носом и нахмурился.

— Это несерьезно!

— Я пишу правой рукой. И ем правой рукой, — продолжала издеваться Вероника. — Мне кажется, что этого достаточно!..

— Ника!

— Что, милый?

— Мы говорим серьезно…

— Абсолютно!

— Не перебивай меня, пожалуйста. — Вячеслав Сергеевич осторожно потрогал свой изящный, аристократический нос. — Этот глупый спор может далеко зайти… Поэтому предлагаю потянуть жребий. Ты согласна?

— Жребий?

— Да.

— А как?

— Это очень просто! — Вячеслав Сергеевич разорвал лист бумаги и только хотел было написать на них два слова — «левый» и «правый», как вдруг Вероника его остановила:

— Я сама!

Она протянула руку к бумажкам.

— Почему?

— Ты сделаешь пометку!.. Дай сюда!

— Как ты можешь такое подумать, Ника?!

— Я шучу!.. Дай сюда! — Женщина что-то быстро черканула на обеих бумажках и бросила их в пустую вазу, которая стояла на низком столе возле их кровати. — Вытягивай!

— Уступаю это право тебе…

— Давай вместе!

— Согласен!

Они засунули руки в вазу, нашарили бумажки…

— Читай! — приказала Вероника.

— «Правый!» — огорченно произнес Вячеслав Сергеевич.

— Эх, черт!..

— Здорово! Я так и знала! — Вероника захлопала в ладоши. — Моя победа! Моя победа!..

Что-то в ее голосе вдруг насторожило Вячеслава Сергеевича.

— А ну-ка покажи! — потребовал он. — Покажи свою бумажку!..

— Зачем? — Вероника быстро убрала руку за спину и незаметно бросила бумажку под кровать.

— Покажи!

— Ты мне не веришь? Значит, вот ты какой!..

— Ты обманула меня!

— Нет!

— Да!..

— Нет!

— Да. Да. Да… Покажи!

— Значит, ты мне не веришь? Значит, не веришь? — повторила несколько раз Вероника.

— Верю, верю… Показывай свою бумажку!..

— Ты меня не любишь! — вдруг серьезно сказала Вероника.

— Это ты меня не любишь! — запальчиво крикнул Вячеслав Сергеевич, но тут же опомнился и попросил прошения:

— Извини, Ника, вырвалось….

Однако было уже поздно.

На глазах женщины немедленно выступили слезы, она отвернулась и спрятала голову в высоких подушках. Мужчина попытался погладить ее, но женщина дернула плечом. Несколько смущенный Вячеслав Сергеевич отодвинулся от Вероники и бросил на пол буклет «Сафари».

Да, гори все синим пламенем! Стоит ли портить отношения из-за какого-то несчастного путешествия? Правильно, не стоит!..

Он еще раз посмотрел на Веронику, на ее красивые ноги, на крутой изгиб бедер, который едва прикрывал короткий китайский халат из натурального шелка, и его вдруг охватила волна нежности к этой странной, но до боли любимой женщине…

Разве мог он представить пять лет назад, что будет знаком со знаменитой на всю страну Вероникой Юрьевой?! Разве мог он помыслить, что будет с ней когда-то жить, и не просто жить, а жить счастливо?!

Впрочем, именно пять лет назад, когда только-только начиналась головокружительная карьера Славы Слащинина, и можно было мечтать о подобных чудесах. Но только мечтать. Правда — о чудесах…

В каждом из нас дремлет художник.

Нет, это не шутка.

И можно повторить еще раз — для тех, кто плохо слышит, дурно видит, отвратительно соображает, — в каждом из нас дремлет художник. В каждом!

Тут вся разница в том — как дремлет. И какой именно художник.

Дремать можно по разному (пусть не привязываются лингвисты и прочие языкознайки к этому простому глаголу!). Можно просто заснуть, чтобы проснуться со свежей головой. Можно заснуть тяжелым похмельным сном, и спросонок творить такие «чудеса», что мало не покажется!.. А можно и вовсе уснуть летаргическим сном лет, эдак, на триста. И самое неприятное — уснуть навсегда. Так что заснуть-то можно, вот проснуться тяжеловато. Потому и спят себе люди, и спят в них таланты. Спят себе тихонько, посапывают носами. Не хотят просыпаться, ну что тут с ними поделаешь!

Те же проблемы — с художниками.

Какие только художества мы не вытворяем в этой жизни! Но всегда найдется человек, который сделает нечто такое, что все вокруг только ахают и разводят руками: «Ну, ты, брат, дал!» Кто-то может стрелять вслепую, другой гениально сочиняет анекдоты, третий пишет оперы, будучи глухим от рождения… Нет, все мы художники. Все! Правда, многие из нас еще не знают в какой именно области. Но это, как говорится, дело случая…

В тридцать лет Слава Слащинин вдруг понял, что никакой он не архитектор, хотя уже давно имел диплом некогда престижного столичного вуза и работал по специальности аж целых восемь лет. Восемь лет! «Люди столько с женами не живут!» — частенько повторял его самый близкий приятель Димка Гольдверг, балагур и весельчак, не тративший после архитектурного института столько времени, а сразу ударившийся в мелкую спекуляцию, что со временем стала называться более симпатично — коммерция.

Именно Димка Гольдверг и привел Славу в знаменитый салон «Тату» к своим друзьям.

— У него — талант! — важно сказал Димка, показывая на Слащинина. — Рисует, как бог или полубог, что, впрочем, одно и то же!..

Димкины друзья пожали плечами, оставили Славу в учениках, а через несколько месяцев поняли, что ведь прав Гольдверг, прав, собака, чтобы у него все хорошо было! Потому что Слава Слащинин — а с той самой поры Вячеслав Сергеевич — действительно, появился на белый свет с настоящей искрой Божьей. Настоящей!

Он был прирожденный татуировщиком. Или, как называли себя сами мастера — «татменом». Татменом Божьей милостью. Об этом ему поведал самый знаменитый, а ныне уже покойный, мастер Сизов, каждое слово которого остальные татмены ловили на лету…

Вот так стал Слава Слащинин «господином Вячеславом Сергеевичем, татменом высшей категории». И вся богемная Москва бросилась к нему, все побежали, все запросились… Да что там какая-то Москва. И заносчивый Питер, и отстраненный Таллин, и блатной, сорящий направо и налево «зелененькими», Екатеринбург, и даже совершенно дикий в этом смысле Тамбов — все без исключения кинулись к Вячеславу Сергеевичу. К нему, к батюшке!

Всех принять он, конечно же, не мог. Да и не хотел. Не потому, что вдруг вот так взял да и стал «крутым» и «полным». Нет, совсем по другой причине. Для многих — даже по непонятной.

Вячеслав Сергеевич прежде всего был мастером. Мастером с самой большой буквы. Он делал Искусство. Он его творил. Он его вынашивал. Он его рожал.

С муками, с криками, со всем, что при этом происходит; кто хоть раз в жизни творил по-настоящему — тот поймет…

К Славе приходил человек, и если из его кожи, из его тела, из его сути можно было сделать то, что потом было бы не стыдно назвать ВЕЩЬЮ, то Мастер принимался за работу. А если — нет, то вежливо, но твердо отказывал. Кто бы перед ним ни находился: поп-звезда Слава Бутусов, киллер Солоник или даже собственный отец.

Слащинин поклонялся только одному Богу — собственной работе. Безупречной. Настоящей. Вечной. А все остальное его мало касалось…

Деньги? Ерунда. Он довольствовался немногим, и то, что ему заплатили в самом начале карьеры татмена, ему вполне хватило бы еще лет на десять.

Слава? Прах. Он понимал, что все в жизни проходяще, просто сейчас ему удается делать немного лучше других, пройдет время, появится, естественно, другой Мастер, и Слава будет у другого. Ничего страшного.

Угрозы? Пустое. Ну, чем еще можно испугать русского человека после всего того, что он пережил в двадцатом веке?!

У Вячеслава Сергеевича появился свой круг знакомых, какие-то компании, встречи, рандеву, парти и прочая чушь. Он не чурался людей, не боялся общества, умудряясь оставаться самим собой, быть независимым.

Независимым! Многие из известных, мелькающих день за днем на голубых экранах, мечтают об этом. Мечтают втайне. Вслух. Иные — просто орут. Вопят. Выворачиваются наизнанку…

Слащинину это не грозило. Он был независимым. Он уже был рожден независимым. И просто им оставался. Именно это в первую очередь и заметила в нем Вероника Юрьева.

«Ах, Вероника, Вероника, печаль мою похорони-ка», — пел когда-то знаменитый Утесов. Помните? А про кого он пел, знаете? Конечно же, знаете! Кто этого не знает! Про нее, про милую, про нашу любимую…

Про Веронику Юрьеву!

Про знаменитую, непревзойденную, единственную, шикарную и обреченную на успех. Звезда! Звезда!..

Звезда чего угодно. Театра, эстрады, кино. Если бы Веронику избрали в Европейский парламент, то она и там бы была звездой. Ведь хорошо звучит — знакомьтесь, господа, перед вами незаходящая звезда Европейского парламента Вероника Юрьева! И сразу же — туш.

И вот они сошлись. Но не «вода и камень», как у классика, а гораздо мягче, нежнее и проще. Встретились, поглядели друг другу в глаза. И влюбились как дети. Именно, как дети. Без оглядки, без диких сцен, без всепожирающей страсти…

Она была старше его на семнадцать лет, но это не только не имело никакого значения — хотя злые языки плели о них Бог весть что. Они просто влюбились друг в друга, и это оказалось самой надежной защитой.

Защитой от всего внешнего мира, а главное — от внутренних разладов. Ведь ржавчина неминуемых семейных трений съедает даже самый прочный союз. Но Вероника и Вячеслав Сергеевич умудрялись жить так, что не поддавались подобной «ржавчине»…

Мир и любовь таким влюбленным!

Мир и любовь всем остальным!

Мир и любовь тем, кто только мечтает влюбиться! Но ради Бога, пожалуйста, не ссорьтесь из-за мелочей. Таких, например, как каюта. Вернее, ее расположение в подводной лодке. Даже если это самая замечательная подводная лодка на всем Северном флоте. Как «Заря»…

Первой на «Заре» такую поздравительную открытку обнаружила Вероника…

Открытка как открытка, ничего особенного. На обложке — Дед Мороз и Снегурочка. Из-за их спин выглядывает веселый снеговик с ведром на голове.

Все как обычно. Но текст…

— Что это? — удивился Слащинин.

— Прочти.

— Что-то случилось?

— Читай, читай…

Слащинин прочел, поморщился. Удивленно посмотрел на Веронику, которая подала ему открытку.

— Где ты ее нашла?

В ванной комнате. Она лежала возле зеркала…

— Какая гадость!

— Гадость, — легко согласилась женщина. Она спокойно сушила волосы миниатюрным феном.

— Но надо что-то делать!

— Надо…

— Но что?!

— Не знаю… Ты мужчина — тебе и решать…

— О, черт! Убил бы!..

— Не волнуйся.

— Я не волнуюсь. Это пусть они волнуются… О, черт! — еще раз смачно повторил Слащинин.

— И не ругайся.

— Почему?

— Тебе не идет, — спокойно сказала Вероника.

— Да… — Слащинин задумался. — А может быть, это шутка? Может быть, у них так принято?

— У кого?

— У этих… у «сафарийцев», черт бы их всех побрал!..

— Фирму «Сафари»? — уточнила женщина.

— Да!

— Они уже не владельцы подводной лодки.

— Как?! — поразился Слащинин. — Как это не владельцы?..

— А так… — Вероника в двух словах пересказала слухи, которые уже целый день будоражили умы пассажиров и обслуживающего персонала. — Так что мы теперь — сами по себе, — закончила она.

— Оно и видно! — мрачно пошутил Слащинин.

— Ты придумал, что мы будем делать?

— Нет, это же надо! — не обращая внимания на вопрос, воскликнул Слащинин и еще раз вслух прочитал то, что было в открытке: «Дамы и господа! Сегодня ровно в 19.00 у вас случится сердечный приступ. Будьте готовы. С наступающим Новым годом!»… Черт бы их всех побрал! — вдруг закричал он. — Они еще смеют поздравлять нас с Новым годом!!!

— Может быть, у них такой юмор?

— Это юмор висельников!

— Почему именно «висельников»? Почему ты говоришь о них во множественном числе?

Слащинин некоторое время пристально смотрел на Веронику. Затем хлопнул себя по лбу.

— Ты совершенно права!

— В чем же?

— Это все дело рук одного человека! Одного негодяя!

— Ты уверен?

— Абсолютно! Он специально… — Слащинин запнулся. — Погоди, погоди!.. Ты меня совсем запутала… — он задумался, наморщил лоб. — А ведь, действительно, непонятно, сколько же их на самом деле. Один? Два? Команда?..

— Это ты сказал «висельники», — подсказала Вероника.

— Совершенно верно. Я…

— А в открытке про это ничего не говорится. Так?

— Ну и что?

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Думали.

— И в том ужасном послании, помнишь, в кают-компании, тоже было непонятно, сколько этих маньяков… Или…

— Ты права! — вскричал Слащинин. — Ты абсолютно права!.. До сих пор неизвестно, сколько их на самом деле… В чем дело, Ника?

— Подожди! — вдруг перебила его Вероника. — Или в кают-компании все-таки говорили «мы»? Не помню!.. Ах, какая жалость! Всегда была такая хорошая память — монолог Дездемоны с первого раза запоминала, а теперь!..

— Вот бы еще раз прослушать кассету!

— Она у этого дегенерата… — Вероника произнесла последнее слово так мягко, так ласково, что можно было подумать, что этот эпитет означает высшую степень признательности. Она это умела делать. Еще бы!.. Ведь это была знаменитая Юрьева! А у Юрьевой язычок о-го-го какой!..

— Ты права — дегенерата… — задумчиво сказал Слащинин. — Что же нам делать?

— Попросить…

— Не даст. Скажет, чего вы суетесь в это дело. Нет, ни за что не даст. Амбиции!

— Возможно, ты прав.

— А еще скажет, что это подозрительно, — продолжил рассуждать вслух мастер татуировки.

— Почему?

— Как почему?! С какой это стати мы вдруг занялись расследованием преступлений?.. Для него это прозвучит, по меньшей мере, странно…

— А разве мы занялись?

— А разве нет?

— Расследованием? Самым настоящим расследованием? Ведь это здорово. Слава! — неожиданно Вероника обрадовалась как ребенок. — Я всю жизнь мечтала сыграть мисс Марпл… Не такую старую мисс Марпл, — тут же поправилась она.

— Ника, прошу тебя, будь серьезней!

— А что такое? Ты не хочешь принять участие в самом настоящем расследовании?

В голосе Вероники было столько невинности и простодушия, что серьезный Слащинин Не выдержал и улыбнулся:

— Боюсь!

— Ты?! Боишься?!

— Очень боюсь. Страшно боюсь. Ужасно боюсь…

— Слава, ты меня разыгрываешь!

— Я боюсь за тебя. За тебя единственную. Неповторимую. Самую, самую… — Он обнял женщину, прижался к ней и замер в порыве нежности.

— Представь себе, что мы выслеживаем преступника…

— Маньяка! — поправил Слащинин.

— Ужасного маньяка! — подхватила Вероника. — Мы сидим в засаде, ждем, боимся…

— Например, в столовой, — невинно подсказал Слащинин. — Сидим, жуем анчоусы и ждем…

— Ты ничего не понимаешь! — воскликнула Вероника.

— Почему? Эго так романтично!..

— Да!

— Это так опасно!..

— Да! Да!

— Это так благородно!..

— Да! Да! Да!

— И это очень интересно… Но в кино, а не здесь!

— Значит, ты отказываешься? Ты бросаешь свою даму сердца?.. Полюбуйтесь, вот он — настоящий мужчина нашего безумного века!.. Вы все одинаковы!

— А кто еще?

— Все! — Вероника вырвалась из объятий, сделала прекрасный театральный жест, словно ожидая аплодисментов, застыла.

— Браво, Ника! — воскликнул Слащинин. — Но ты забыла о главном!..

— О чем?

— О том, что записка пришла к нам!

— Ну и что?

— Уа-ха! — деланно засмеялся Слащинин. — Моя дорогая, очаровательная и неповторимая мисс Марпл. Прошу прошения, юная мисс Марпл!..

— Разрешаю без титулов!

— Замечательно!.. Итак, я продолжаю. Мой нежно любимый детектив! Ты совсем забыла, что эта записка адресована нам. И ровно в 19.00 по местному времени, когда пробьют склянки… так, кажется, принято говорить? Так вот, ровно в семь часов вечера нас ожидает маленький сюрприз!..

— Какой? — поинтересовалась Вероника.

— О Боже, неужели ты забыла?! Нас ждет сердечный приступ! Нас! Ждет!! Приступ!!!..

— Мне кажется, он или они пошутили…

— Ника!

— А что? Страшно, конечно. Поджилки трясутся, ручонки дрожат, губы как оладьи… Что прикажешь делать?

— Будь серьезна!

— Я серьезна. Как институтка перед гинекологом!..

— Ника!

— Все, все. Слава! Я перестала! Ты только не волнуйся. Я, действительно, побаиваюсь и, видимо, оттого несу форменную чушь… Сейчас! — Вероника несколько раз несильно ударила себя по щекам. — Все, я в форме. Готова, как пионер!..

— К чему же?

— Ко всему! Приказывай, я повинуюсь!..

— Ника, ты неисправима!

— А зачем мне исправляться? Ведь ты же меня полюбил такую…

— Полюбил. И люблю… А сейчас хочу обезопасить.

— Как?

— Пока не знаю…

— А давай пойдем и спрячемся! — предложила беззаботная Вероника.

— Один уже спрятался — который день ищут! — пошутил Слащинин, имея в виду пропавшего Калачева.

— А мы спрячемся в таком месте, где будут люди!

— В казино?

— Нет. Холодно. Угадывай дальше…

— Ника!

— Я жду…

— О, Господи!.. В кают-компании?

— Уже теплее…

— Сейчас, сейчас… — неожиданно для себя Слащинин тоже увлекся. Видимо, и ему была нужна разрядка. — А-а… вдруг протянул он. — Я догадался!

— Ну?

— В медсанчасти. Правильно?

— Ты гений! Дай, я тебя обниму!..

Вероника обняла Слащинина и стала покрывать его лило частыми жаркими поцелуями…

— Подожди, подожди!.. А вдруг он нас выгонит?

— Кто?

— Блудов.

— Не выгонит.

— Почему?

— Он же давал клятву Гиппократа. Он врач. Он инженер человеческих душ…

— Это писатель — инженер, — поправил Слащинин.

— Половина писателей вышла из врачей, — парировала Вероника. — Чехов, Булгаков, Родионов…

— А это кто?

— Знаменитый советский сценарист. Я имела честь сниматься в его фильме.

— Ну и как?

— Обычное «Г» на палочке!.. Но мы отвлеклись.

— Да… Значит, идем к Блудову. И ждем семи часов… Ждем, ждем… А потом? Что будет потом?

— Посмотрим. Честно говоря, меня уже утомляет этот разговор. Мне надоело быть мисс Марпл…

— Юной мисс Марпл, — подыграл Слащинин.

Вероника внимательно посмотрела на любовника. Перемена в его голосе заставила ее насторожиться.

— Ты так думаешь?

— Да…

— Тогда иди в душ.

— Лечу!

— Нет, постой! Я пойду с тобой…

Слащинин легко подхватил Веронику и торжественно внес в ванную комнату, где их ожидали самые утомительные и самые прекрасные минуты предлюбовной интриги…

Однако, к вечеру их мажорное настроение несколько ухудшилось. Угроза, таившаяся в странном послании, давала о себе знать, и, когда без пяти минут семь они подошли к медсанчасти, то уже находились в каком-то странном состоянии ожидания. Это было ожидание чуда и ужаса одновременно…

Слащинин взял крепко за руку Веронику и решительно постучался, хотя точно знал (он наводил справки у медсестры), что Блудов там.

— Да! — крикнул из-за двери врач.

— Можно?

— Конечно можно. Входите. Да входите же вы! — несколько раз повторил Блудов, заметив, что посетители в нерешительности топчутся у входа.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер.

— Ну? — улыбнулся Блудов.

— Что? — насторожился Слащинин.

— С чем пожаловали? Вас что-то беспокоит? Вы на что-то жалуетесь?..

— Как вам сказать…

— Говорите честно и прямо! — несколько грубовато пошутил Блудов. Он был в прекрасном настроении после ужина. — Врачам и адвокатам можно говорить все!

Вероника улыбнулась в ответ, а Слащинин незаметно посмотрел на часы. До семи оставалось еще четыре минуты…

— Мы просто хотели проконсультироваться… — начала Вероника.

— Ага! Понимаю, понимаю, — подхватил Блудов. — Вы пришли вдвоем… Значит, у вас какие-то проблемы. Вы можете не стесняться!

— Какие проблемы? — не понял Слащинин.

— У нас нет проблем, — быстро сказала Вероника. — То есть, проблемы есть, но…

— Что «но»?

— Эта проблема… э-э… — начала Вероника, совершенно не зная, как кончить фразу.

— Да, да. Я весь внимание!..

— Эта проблема, это такая проблема, что… э-э…

— Что «что»?

— Ну как бы вам лучше сказать?..

— Может быть наедине? — Блудов вопросительно посмотрел на Слащинина. — Вы разрешите нам с вашей очаровательной супругой удалиться? Мне кажется, что она стесняется…

— Нет! — одновременно воскликнули Слащинин и Вероника.

— Она не стесняется!

— Я не стесняюсь!

— Тогда я слушаю вас…

— Мы хотели узнать… — бодро начала Вероника, но Слащинин вдруг ее перебил:

— А скажите, сколько сейчас времени?

— Сколько времени? — переспросил Блудов.

— Да.

— Около семи. Так вы что-то начали…

— А точнее?

— Одну секунду. — Блудов встал, огляделся. — Где же он у меня?.. Сейчас я найду старый дедовский хронометр, настоящий «Павел Буре», и мы узнаем…

Блудов пошарил у себя в столе, затем, извинившись, вышел в подсобное помещение.

Вероника прижалась к Слащинину.

— Слава, я боюсь!

— Ничего страшного. Мы же у врача. Если что случится, он нам сразу поможет…

— Да, поможет… Ты посмотри, какие у него глаза!

— Какие?

— Не заметил?

— Нет, — честно признался Слащинин.

— Эго же самый настоящий сексуальный маньяк! — воскликнула Вероника. — Он…

— Тише! Ради Бога, тише!

— Он не только раздел меня…

— Он? Раздел?!

— Взглядом, Слава, взглядом!..

— А-а… — протянул, успокаиваясь, Слащинин.

— Он не только меня раздел, но и трахнул! Причем, ты бы видел, в каких ужасных позах!..

— Жаль, что я не видел!

— Слава!

— Шучу, шучу, мамочка!.. Нельзя же быть такой мнительной!..

— Я чувствую… И потом, ты же видел, что он хотел меня увести!

— Я ему не разрешил!

— Спасибо тебе, милый. Можно, я тебя поцелую?

— Нужно…

Они поцеловались. Вероника на секунду забыла о своих страхах…

— Вот и я! — В дверях подсобки стоял Блудов. — Ради Бога, извините меня!..

Вероника и Слащинин отпрянули друг от друга.

— Я вижу, что у вас уже все в порядке, — заключил Блудов. — А вот и время! — Он показал Слащинину огромную серебряную луковицу, щелкнул кнопкой.

— Сколько? — сдавленно спросил Слащинин.

— Ровно семь ноль-ноль!

— Семь?

— Да.

— Ровно?

— Да… Нет, уже восемь секунд восьмого, девять, десять… Что с вами?

— Нет, ничего, — быстро ответил Слащинин, прислушиваясь к ощущениям своего организма. Сердце продолжало биться в прежнем, чуть учащенном ритме, но это, скорее всего, от волнения. — Ты как? — обратился он к своей спутнице.

— Вроде бы ничего…

— Все в порядке?

— Кажется…

Они осторожно спрашивали друг друга, совершенно позабыв о Блудове. Врач удивленно переводил взгляд с мужчины на женщину, затем негромко кашлянул, привлекая к себе внимание.

— Я вам больше не нужен?..

— Нет. То есть, да!..

— Да! — подтвердила и Вероника.

— Хорошо! — как ни в чем не бывало, бодро произнес Блудов. — Ну-с, господа?..

Он удобно расположился в кресле, посмотрел на Слащинина и Веронику. Но ответа не дождался. И решил взять инициативу в свои руки.

— Я вижу, вам трудно начать. Тогда позвольте мне…

— Нам действительно трудно, — подтвердила Вероника.

— Охотно верю! Давайте сделаем так — я буду задавать вам вопросы, а вы на них отвечайте. Или — не отвечайте… Договорились?

Вероника посмотрела на Слащинина. Тот пожал плечами. Хотя время, указанное маньяком в открытке, и миновало, но угроза все же оставалась. Если, конечно, все это не было дурным розыгрышем…

— Мы согласны, — ответила за двоих Вероника.

— Да… Мы еще немножко у вас побудем, — немного невпопад сказал Слащинин. — Можно?

— Конечно!.. Вы готовы, сударыня?

— Да.

— А вы, сударь?

Слащинин кивнул, вновь посмотрев (уже в который раз!) на часы.

— Отлично!.. — Блудов энергично потер руки, всем своим видом излучая энергию, бодрость и оптимизм. — Значит, у вас возникли проблемы в личной жизни. В интимной, так сказать, ее сфере. Так?

— Допустим…

— Вы давно вместе?

— Пять лет. Скоро будет пять лет…

— Вам всегда было хорошо?

— Да.

— А сейчас — нет?..

— Как вам сказать?..

— Вы ощущаете дискомфорт?

— Это слишком сильно сказано.

— Значит, неуверенность? Я угадал? Да?..

— Допустим…

— А вы не пробовали сменить позицию?

— Что? — не поняла Вероника. — Что нам надо сменить?

— Я имею в виду секс.

— Доктор, у нас с этим все в порядке! — поспешил заверить Блудова Слащинин. — Вы можете не волноваться!..

— Я хочу, чтобы не волновались вы, — вкрадчиво сказал Блудов, пропуская мимо ушей колкость Слащинина. — Я сейчас думаю только о вас…

— Спасибо!

— Вы даже не представляете, как много значит в личной жизни смена позиций! — вдохновенно произнес Блудов.

— Мы догадываемся…

— Нет! — перебил Блудов и «оседлал» любимого конька. — Мы здесь все взрослые люди и давайте говорить начистоту… — он сделал паузу, продолжив: — Давайте сейчас отбросим всевозможные приятные излишества — я имею в виду оральные и анальные развлечения, а также и другие отклонения, вы меня, надеюсь, понимаете — и остановимся только на классической стороне дела!.. Смотрите: «он сверху — она снизу» и наоборот. Сколько еще здесь неиспользованных возможностей!..

Ошеломленные Слащинин и Вероника не успели и глазом моргнуть, как вдохновленный и распалившийся врач показал десятки изобретательных поз на бумаге, затем — на пальцах, и наконец — вот он, настоящий художник! — увлек влюбленных на кушетку, где разошелся вовсю!..

— Эта позиция называется «Влюбленный конь хочет на водопой»! — показывал Блудов. — Слава, поднимите ногу!.. Выше, выше!.. Не бойтесь! Вы ведь по-настоящему влюблены. А вы, Вероника, наоборот, ниже, ниже… О, Господи, еще ниже!.. Замечательно! Застыли! А теперь, потихоньку, полегоньку, по травке, по степи… Чувствуете, какая перед вами перспектива?! Галактика! Космос!.. Но самое главное — жажда жизни!.. Почувствовали?.. Все, все! Теперь забыли про «Коня…» Сейчас мы мысленно переместимся в мир растений… Вы знаете как стекает капля росы в бутон? Последняя капля дождя, после чего с новой силой вспыхнет солнечный жар?!.. Ах, вы не знаете?.. Но вы хотите узнать! Хотите! И вы сейчас узнаете!..

Господи, чего здесь только не было!

Перед влюбленными, действительно, открылся настоящий Космос. Блудов был волшебником. Мастером. Настоящим художником! Щедрой рукой он разбрасывал перед изумленными Вероникой и Слащининым все свои познания. И опыт его казался неисчерпаем…

«Влюбленного коня…» сменила «Последняя капля дождя». Затем последовали «Бутон розы», «Радость икры», «Карусель саранчи», «Смелость одинокого путника» и даже «Оружие христианского воина»…

Блудов сыпал названиями, заставлял влюбленных менять позы, давал ритм, создавал соответствующую атмосферу, а иногда показывал сам, как он представляет ту или иную позицию. Разумеется, все оставалось в рамках приличий и светской нормы. Вероника и Слащинин были в одеждах, да и все действия врача соответствовали этике и эстетике подобных мероприятий, если они вообще существуют…

Увлеченность Блудова очень скоро передалась Веронике, а затем и Слащинину. Им в самом деле, без тени кокетства, захотелось узнать, чем, например, отличается позиция «Сапфир в бокале шампанского» от позиции с весьма экзотичным названием «Пьяный ананас». Или — как можно использовать позицию «Король целится в лебедя» для перехода в совершенно иную ипостась, например, «Серебряный витязь на распутье» или «Детские качели»…

Мастер Блудов знал все.

Умел все.

Предвидел все…

Все, что касается классического секса. Но, к сожалению, не нашей бренной жизни. И когда он тихим, вкрадчивым голосом давал разъяснения, как правильно задерживать дыхание в «Детских качелях», его бесцеремонно прервали…

Дверь в медсанчасть распахнулась, и на пороге возник возбужденный Яйцин.

— Вот они где! — гаркнул начальник охраны и безопасности. — Люди, понимаешь, по лезвию бритвы ходят, а они здесь групповухой занимаются!..

— Позвольте! — вскричал смущенный Слащинин, пытаясь освободить ногу, на которой, согласно пояснениям и указанию Блудова, в весьма фривольной позе расположилась Вероника.

— Не позволю! Илья, мать вашу… ты что здесь творишь?!

— Работаю, — невозмутимо отозвался Блудов, встал с колен и отряхнул брюки. — Лева, у меня, между прочим, пациенты…

— Я вижу, как ты работаешь!

— Может быть, вы сбавите свой солдафонский тон, — с достоинством произнесла Вероника. — И, кстати, извинитесь за свое вторжение…

Яйцин с ненавистью посмотрел на Юрьеву.

— Извините, — буркнул он.

— А теперь — выйдите вон! — как ни в чем не бывало продолжила Вероника.

О, она умела разговаривать со вторыми режиссерами!..

— Что?!

— Вы прекрасно меня слышали.

— Я должен уйти?!

— Да. И как можно скорее…

— Интересно узнать — почему?

— Вы узнаете это у врача, — оборвала разговор Вероника, не желая больше спорить с начальником охраны и безопасности.

— Лева… — мягко начал Блудов.

— Что «Лева»??

— Мы действительно заняты… У нас срочное… Э-э… дело. Так что ты уж изволь подчиниться требованиям…

— А у меня, может быть, тоже срочное дело! — нахально заявил Яйцин. Он обернулся, пошарил рукой за дверью и втащил в приемную упирающегося, чем-то очень напуганного Диму Абдулова. — Вот!

— Ну и что? — пожал плечами Блудов, не понимая, куда клонит Яйцин.

Вероника и Слащинин тем временем заняли места в креслах для гостей, всем своим видом выражая, что им больше нет дела до проблем Яйцина.

— Покажи ему! — потребовал Яйцин.

— Сейчас, сейчас, — заторопился певец, шаря по карманам своей модной куртки. — Куда же я дел?..

— Потерял?

— Нет… Не может быть. Я ничего не теряю… О, черт!

— Ну и что?

— Нет… Стойте, она же у вас!

— У меня? — удивился Яйцин.

— Да!

— Подожди-ка!.. — Он сунул руку во внутренний карман и выудил открытку. — Вот! — Он сунул открытку Блудову. — Читай!..

Тот быстро пробежал глазами.

— Бред!

— О! — поднял палец Яйцин.

— Полный бред! Такое мог написать или сумасшедший…

— А я тебе о чем говорю!

— …или ребенок, — докончил Блудов.

— Ребенок? — озадаченно переспросил Яйцин.

— Как вариант.

— На «Заре» нет детей!

— Нет?

— Ни одного.

— Значит — псих! — убежденно сказал Яйцин.

Слащинин прислушивался к их разговору со все возрастающим интересом.

— Позвольте, господа! — наконец вмешался он. — Речь идет об открытке? О новогодней открытке? Я угадал?..

— Да, — рассеянно кивнул Блудов.

— А вы откуда знаете? — тотчас насторожился Яйцин.

— Можно взглянуть?..

— Возьмите… — протянул открытку врач.

— Стой! — приказал Яйцин. — А впрочем… Читайте…

Слащинин быстро пробежался по написанному.

— Мамочка, иди-ка сюда! — позвал он Веронику. — Ты только погляди!..

Вероника тихо ахнула.

Яйцин с важным видом забрал у них открытку.

— Тот же текст и то же время! — заметил Слащинин.

— Номера кают разные, — подхватила Вероника.

— Естественно!

— Значит…

— Стоп! — прервал их рассуждения Яйцин. — Какой текст? Какое время?.. О чем вы говорите?

— А вот о чем! — Вероника жестом фокусника извлекла из своей сумочки точно такую же открытку с угрожающим поздравлением. — Смотрите, все сходится! «Дамы и господа! Сегодня ровно в 19.00 у вас случится сердечный приступ. Будьте готовы. С наступающим Новым Годом!» Номер каюты и так далее…

— И вы тоже? — сдавленным голосом произнес Дима Абдулов.

— Да, — подтвердил Слащинин. — Мы тоже получили такую же открытку. Смотрите!

На стол легли две совершенно одинаковые новогодние открытки. Одни и те же Дед Мороз и Снегурочка. Одни и те же снеговики. Один и тот же текст. Только номера кают были разные…

Блудов негромко присвистнул.

— Теперь я понимаю, почему вы ко мне пришли! — сказал он.

— Мы испугались, — созналась Вероника. И решили быть поближе к вам…

— На всякий случай, — добавил Слащинин. — Ведь это же не преступление?..

— Нет конечно! Но почему вы мне сразу не сказали?

— Мы ждали, когда наступит семь часов.

— А потом?

— А потом мы увлеклись, — улыбнулась Вероника. — Знаете, было очень трудно не увлечься…

— Спасибо! — вежливо поклонился Блудов.

— Кончили? — вмешался Яйцин. — А теперь слушайте меня!.. — Он оглядел всех внимательным, цепким взглядом. — Для начала сядьте!..

Все сели, и только начальник охраны остался стоять.

— Поясним ситуацию, — уверенно начал он. — Значит, вы получили эти открытки с угрозой, так?..

— Да, — одновременно кивнули Слащинин, Вероника и Дима Абдулов.

— Когда и где вы их нашли?

— Мы… — начали они все вместе, но Яйцин властным жестом прервал их:

— Говорите по одному! Начнем с вас… — обратился он к Веронике и Слащинину. — Расскажите, где вы ее нашли и когда…

— Два часа назад. В ванной комнате, — четко произнесла Вероника.

— Где именно?

— Возле зеркала.

— И все?

— Все.

— Здесь что-то не так! — Яйцин остановился перед Вероникой. — Вы получаете такую угрозу и два часа никак не реагируете!.. Два часа! Вы что, сидели запершись?

— Нам надо отвечать?

— Обязательно!

— Но зачем?!

— Потому что вот он! — Яйцин ткнул пальцем в сторону притихшего Димы Абдулова. — Абдулов!.. Сразу же прибежал ко мне. А вы нет!..

— Ну и что из этого следует? Он, наверное, испугался, — сказала Вероника.

— А вы?

— О, Господи! — вмешался Слащинин. — Я же говорил… Мы тоже испугались, и поэтому решили прийти сюда. Неужели не ясно?!

— Лева, успокойся, — подал голос Блудов. — Это их полное право, как реагировать на подобную чушь…

— Ничего себе чушь! — вдруг вскочил певец. — Вам бы получить такое!.. Вы бы, небось, давно сбежали отсюда!..

— Ну куда он с подводной лодки денется, — заметил Слащинин.

— Это точно! — подхватила Вероника.

— Все! — хлопнул в ладоши Яйцин. — Брэк!.. Я прошу тишину. Подводим черту. Вы получили эти открытки, и с вами все ясно…

— Детектив, объяснитесь, — потребовала Вероника. — В каком это смысле — «с вами все ясно». Мне, например, ничего не ясно!

— И мне тоже, — согласился Слащинин,

— Сердечного приступа у вас не было?

— Слава Богу, нет! — сказала Вероника.

— Значит, вас просто разыграли!..

— Ничего себе розыгрыши!.. Сначала — покойник, затем это дикое объявление по радио…

— Калачев пропал! Взрыв на лодке! Эти страшные сердечные приступы! — подхватил Дима Абдулов. В его голосе послышался нескрываемый страх.

— Тихо! — прикрикнул на него Яйцин. — Я это прекрасно знаю. Нечего паниковать!..

— Позвольте мне, — неожиданно вмешался Блудов и поднял руку, как на уроке.

— Говори, — разрешил Яйцин.

— Мне кажется, вы правы оба, — мягко начал врач. — С одной стороны все эти странные происшествия, вернее, их последовательность. Мне кажется, что это все звенья одной цепи. Какой, спросите вы? Не знаю, честное слово, не знаю… С другой стороны — ничего особенного не случилось. Вы получили эти… — он сделал паузу, подбирая подходящее слово, — неприятные послания, но с вами ничего не случилось. Ведь так? Страшные семь часов миновали, вы по-прежнему чувствуете себя хорошо…

— И что из этого следует? — спросил Яйцин.

— Я не знаю. Мне кажется, что разгадка этих посланий где-то рядом. И она тоже находится в той же цепи событий…

— Кстати! — вдруг сказал Слащинин. — А может, и остальные пассажиры получили такие открытки?

— Вряд ли.

— Почему?

— Они бы пришли ко мне, — пояснил Блудов. — Или к нему. — Он кивнул на Яйцина.

— Значит, вы думаете, что больше никто не получал?

— Я не могу настаивать…

— А вы не получали? — вдруг спросила врача Вероника.

— Я?!

— Вы.

— Голубушка, Бог с вами… Хотя!.. — Блудов легко поднялся с кресла, пересек приемную и принялся шарить на столе. — Нет… Ничего нет… И быть не мо… Что это?

Он растерянно посмотрел на остальных.

И показал открытку, которая пряталась под папкой…

Это была точно такая же открытка, какие получили Вероника со Слащининым и певец. И текст в ней был точно такой же.

— Все! — решительно произнес начальник охраны и безопасности. — Мне это надоело. Я сейчас пойду и переверну всю подводную лодку!.. Но этого мерзавца найду!..

— Как же вы его найдете? — поинтересовался Дима Абдулов.

— По почерку! — торжествующе произнес Яйцин и вышел из медсанчасти.

Некоторое время в приемной было тихо — оставшиеся размышляли над словами начальника охраны и безопасности — пока, наконец, Слащинин первым не подал голос:

— Держу пари, что я знаю, с кого начнет наш Шерлок Холмс!..

— С кого же? — спросил Дима Абдулов.

— С Калачева!

Теперь, после того, как кассета с невнятным голосом предполагаемого маньяка стала не единственным свидетельством его психологических заморочек, Рябинина имела не такой уверенный вид, и торжествующие нотки в ее тоне заметно попритихли.

И это хорошо. Не люблю иметь дела с торжествующими женщинами.

А тогда…

— Ну? — спросил я ее тогда. — И кто же, по твоему, за всем этим стоит?

Она упрямо тряхнула головой.

— Не здесь, — сказала она. — Пойдем в каюту.

Не люблю спорить с женщинами вообще, а с уверенными в себе в частности. Что мне оставалось делать? Я пожал плечами:

— Пошли.

Мы отправились в каюту. Рябинина уверенно шла впереди, будто показывала нам с Костей дорогу. С ней бывает иногда такое, что-то на нее нападает, когда она ведет себя так, будто ей одной известна тайна сотворения мира, а все остальные гипотезы на этот счет — не более чем выдумки недоучившихся школяров.

Даже если я и преувеличиваю немного, совсем чуть-чуть, — все равно — иметь в такие минуты дело с Юлией Рябининой нелегко.

Ну да Бог с ней.

Когда мы пришли в каюту, она вытащила свой диктофон, в котором уже стояла эта кассета, протянула его мне, села на кровать, кивком дала мне понять, что я могу последовать ее примеру, то есть сесть, глазами показала Сюткину, чтобы тот садился на кровать рядом со мной, небрежно откинулась и приказала:

— Включи.

Я включил диктофон, и мы стали слушать этого маньяка, который наделал переполоху на весь честной круиз. Я добросовестно пытался понять, что именно могло служить источником непоколебимой уверенности Рябининой, какие слова могли стать доказательствам вины кого-либо, но так ничего обнаружить и не смог.

Рябинина поняла это по выражению моего лица, когда, дослушав все до конца, я в недоумении поднял на нее глаза.

— Ну? — только и сказал я. — И что?

— Да? — нетерпеливо произнес Костя. — Что, Юля?

Я посмотрел на него.

— Тебе она тоже ничего не сказала?

— Не успела, — вставила Рябинина. — Он сражался с Левой Яйциным, ты забыл?

— Ах, ну да, — извинился я. — Прошу прощения. Меня можно понять — я чувствую себя полным идиотом.

— Это-то, как раз понятно, — усмехнулась Рябинина, и у меня нестерпимо зачесались руки, так захотелось ее щелкнуть по носу.

Нет ничего страшнее, повторюсь, торжествующей женщины. Я бы сказал, что это не эстетично.

— Может быть, ты все-таки скажешь, чего ради мы сюда пришли? — спросил я. — Если ты будешь продолжать темнить, я отправлюсь в «Нирвану». Там, понимаешь, приятная компания, красивые девушки.

Глаза ее, слава Богу, сверкнули. Мне удалось хоть немного вывести ее из состояния эйфории. Может быть, теперь она перейдет-таки к делу.

Так и произошло. Она моментально стала сухой, официальной, ничего, мол, личного, а значит — перешла к делу. Что и требовалось.

— Значит так, — затянула Рябинина таким тоном, словно все происходящее ей смертельно надоело, и говорит она об этом только потому, что непонятливые пацаны умоляют ее объяснить непонятные им вещи. — Значит, так. Романа Левита убила его подруга. Думаю, что это та, которая повыше ростом.

Я раскрыл рот.

— Стелла?! — выдохнул я, но закрыть рот мне так и не удалось.

— Тебе виднее, — пожала она плечами.

Костя смотрел на нас непонимающими глазами. Я, наконец, спросил:

— Почему она? Почему не Раечка? Почему не кто-либо еще?

И почему ты в этом так уверена?

Рябинина спокойно на меня смотрела.

— Очень просто, — сказала она. — Одна фраза в этом странном объявлении подсказала мне, что автором его была женщина. Остальное, как говорится, дело техники.

— Какая фраза? — я постепенно стал приходить в нормальное состояние.

— «Это будет весело, по-настоящему весело», — вот что это за фраза. — Так могла сказать только женщина.

— Не факт, — покачал головой Сюткин.

— Поверь мне, Костя, — кивнула Рябинина — Это женщина. Костя пожал плечами, но, кажется, остался при своем мнении.

— Ну хорошо, — примирительно сказал я. — Допустим, это действительно женщина. Пусть. Хотя я тоже не понимаю эту логику. И что? Почему это обязательно подруга Левита?

— Потому что я чувствую это, — сказала она.

— М-да, — произнес я. — Агата Кристи отдыхает. Слушай, ты можешь хоть что-то объяснить с помощью такой глупой штуки, как логика? Или это ненужная в нашем положении роскошь?

— Могу, — сказала Рябинина.

— Слава Богу, — обрадовался я.

— Все очень просто, — продолжила она. — У меня нет, к сожалению, четких доказательств, но кое-какие предположения есть. Во-первых, это моя уверенность в том, что текст составляла женщина. Вы можете не доверять мне, как женщине, которой в голову пришло невесть что, но вы должны мне доверять как человеку, который довольно долго работает с текстами вообще. Не забывайте, в конце концов, где я работаю. Я этих текстов за свою жизнь навидалась — на следующую хватит!

— А мы, по-твоему, просто пописать вышли, да? — сказал я ей. — Ну ладно, пусть женщина. Дальше-то что? Почему именно Стелла?

— Попробую вам, недоумкам, объяснить, — усмехнулась Рябинина. — Вспомните вашего любимого Эркюля Пуаро. Где прячут лист?

— В лесу, — вставил Сюткин-эрудит.

— Ну? — смотрела на нас Рябинина.

— Что? — невинно смотрел на нее я.

— Ладно. Объясняю. — Она подперла лицо кулачками и продолжила. — Богатые люди берегут свое здоровье, логично?

— Вполне, — согласился я.

Хватит с ней спорить. Может, и впрямь есть в ее рассуждениях что-то стоящее.

— Если бы у Левита было больное сердце, он бы не отправился в этот круиз, так?

— Ну… — протянул Костя.

— Допустим, так, — перебил его я.

— Теперь представим себе на минуту, что смерть Романа Левита выгодна этой самой Стелле, и она каким-то образом его убивает. Я не могу назвать сейчас причину убийства, и никто не сможет ее назвать, потому что личная жизнь покойного пока для нас загадка. Но если предположить, что виновна Стелла, тогда многое становится на свои места.

— Что именно?

— Она просто-напросто пытается дать понять, что смерть Левита — дело рук какого-то маньяка, и стоит она всего лишь в ряду его преступлений. И поэтому я не удивлюсь, если в скором времени мы станем свидетелями еще какой-нибудь провокации. Надо только повнимательнее поглядывать за этими девочками, и все будет нормально.

— То есть они могут быть в сговоре? — уточнил я.

— Почему нет? — пожала плечами Рябинина. — Они же, кажется, подруги?

— Подруги, подруги, — рассеянно кивал я, обдумывая сказанное.

Рассуждения были в чем-то стройными, но почему-то они меня не устраивали.

— Я что-то не понимаю, — сказал я. — Она убила Левита, устроила сердечные приступы этим двум — Калачеву и Ольге, а потом прокрутила ленту. Так?

— Я понятия не имею, как это было сделано технически, — призналась Рябинина. — Но уверена, что если мы за отправную точку возьмем мою версию, то можем очень скоро разобраться, что же все-таки здесь произошло.

— Что произошло, понятно, если верить твоей версии, — проговорил я. — Непонятно другое — как это произошло? Каким, собственно говоря, образом, они смогли бы все это устроить?

— Надо думать, — развела руками Рябинина.

— Это точно, — потянулся я. — Надо думать. Думать, а не гадать. Пока все эти предположения — не более чем необоснованные, бездоказательные рассуждения. Мисс Марпл была бы очень недовольна.

— У тебя есть другие предположения? — спросила Рябинина. — Доказательные?

— Нет, — покачал я головой. — Но поверить в то, что эти девочки стали организаторами хорошо продуманного преступления я тоже не могу. Идти по этому пути — это значит терять время.

— Уверена, — усмехнулась Юлия, — что если бы эту версию высказала не я, ты бы ухватился за нее.

— Чушь! — категорическим голосом произнес я.

Мне уже было не до шуток. Я просто до крайности взволновался, но всеми силами старался оставаться спокойным.

Кажется, мне это удавалось.

— Чушь, — повторил я более спокойным голосом. — Дело совсем не в этом. Во-первых, я не согласен с тем, что объявление составляла обязательно женщина. Оно достаточно продуманное, и в нем присутствует, я бы сказал, мужская логика. Во-вторых, если это маньяк, то будет трудно классифицировать его стиль как мужской или женский. Прищипенко тоже мог бы создать что-либо подобное. Честное слово, если бы в тексте присутствовало слово «однозначно», я бы не сомневался, кто автор этого объявления.

— А может, он маскируется, — подал голос Костя, усмехнувшись.

— Вот, — обрадовался я и кивнул Рябининой. — Можешь взять за очередную рабочую версию. Тем более, что он познакомился с покойным непосредственно перед смертью. Это дает пищу для размышлений, но ничего не доказывает. Впрочем, это твой стиль.

— Дурак, — сказала Рябинина.

— Взаимно, — откликнулся я и продолжил. — Пошли дальше. Если бы сердечные приступы у Ольги и Калачева были бы до смерти Левита, то с грехом пополам можно было твою версию признать правдоподобной. Их могло озарить, этих девочек, и тогда они могли бы разыграть всю эту лабуду. Но слишком много сослагательного наклонения, тебе не кажется? И это не противоречит здравому смыслу. Левит умер первым — и это, как ни парадоксально это звучит, делает нашим знакомым девушкам алиби.

— Вашим знакомым, — поправила меня Рябинина с изрядной долей злости в голосе.

— Пусть так, — согласился я. — Тем более, я лучше их знаю, а значит, могу предполагать, на что они способны, а на что нет.

— У тебя есть хоть какие-нибудь мысли по поводу того, что происходит? — спросил меня Костя.

— Есть, — кивнул я.

Рябинина смотрела на меня, и было видно, что зрачки ее чуть расширились, что было свидетельством крайнего интереса.

— И что же у тебя есть? — спросила она.

— Немного, — ответил я. — Совсем немного, но кое-что. Вот только некоторые цитаты из известного вам текста: «Началась… забавная игра.» «Это будет весело, по-настоящему весело». Э-э, вот еще, одну минуту. «В живых останутся лишь те, кому повезет». Вот.

— Ну и что? — смотрел на меня Сюткин.

— Я же говорю — женщина писала, — снова вскинулась Рябинина.

— Не обязательно, — покачал я головой. — Это мог быть и мужчина. Но кое-что отличает его от, допустим, Кости и меня.

— Что? — спросил Костя.

Рябинина выжидающе на меня смотрела — говори, мол, не томи душу.

— Тот, кто писал этот текст, — заявил я, — можно сказать, не мужчина и не женщина.

— Как это? — подняла Рябинина бровь.

— Вот так, — твердо говорил я. — Он — Игрок. Игрок с большой буквы. Он не воспринимает жизнь без игры. В старину таких людей называли авантюристами.

Через некоторое время три авантюриста вошли в зал развлечений «Нирвана».

А как еще можно назвать людей, которые вознамерились обнаружить преступника исключительно визуальным способом, то есть смотреть на тех, кто играет, и выбирать, кто из них может быть потенциальным преступником? Предприятие, заранее обреченное на неуспех.

То есть — авантюра.

Но что-то, согласитесь, в этом было. Во всяком случае это лучше, чем гадать на кофейной гуще.

Едва я снова увидел пассажиров, которые бессмысленно, на первый взгляд, толпились в этой осточертевшей мне «Нирване», я понял, что и пяти минут здесь не выдержу.

— Послушайте, — сказал я, — вы посмотрите тут, ладно? А я пойду поброжу. Мне нужно кое-что обдумать.

— Куда ты? — спросила Рябинина.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но мне надо.

Надеюсь, сказано это было достаточно твердым голосом, потому что спорить она не стала. Только пожала плечами и отвернулась.

Я мигнул Сюткину и вышел на зала. Спиной я чувствовал, как он недоуменно смотрит мне вслед. Его проблемы.

Я действительно не имел какой-то конкретной цели. Просто меня чуть не стошнило, когда я увидел эту толпу. Ну что такое, в самом деле! Каюта — «Нирвана», каюта — «Нирвана»! И никаких развлечений!

Рябинина удостоила меня внимания — это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что не люблю, когда хорошенькие женщины долго на меня дуются, даже если они и правы. Вернее, тем более, если они правы. А плохо, потому что она может начать свою волынку сначала, а я к этому, мягко говоря, не готов и вряд ли когда-нибудь готов буду. Не хочу я их браков. Как говорил мой незабвенный друг Серега Истомин, хорошее дело браком не назовут.

Итак… Что мы имеем? Труп, пару сердечных приступов, дурацкое объявление на всю подводную лодку и толпу обуянных ужасом пассажиров. Кому это надо?

Стоп, Лапшин, ты о чем-то подумал, но эта ситуация с Рябининой не дает тебе сосредоточиться. Остановись, подумай серьезно, что-то такое ты нащупал.

Мне действительно не давала покоя какая-то мысль, точнее, даже не мысль, а воспоминание о ней. Будто промелькнуло что-то и тут же исчезло в глубинах сознания. Что-то неуловимое, легкое, воздушное.

А может быть вполне, что это было грубое, тяжелое, материальное, но ты забыл, Лапшин, потому что ты Лапшин, и этим все сказано. Рябинина может тебе развить эту тему, если ты, конечно, захочешь ее об этом спросить.

Ну ладно. Пойдем с другого конца. Итак, мы знаем, что один из самых ярых игроков этой лодки — это Петр Петрович Петух. Личность во многом замечательная. Проиграл больше двадцати тысяч долларов — не хило для одного вечера.

Мог бы он стоять за всем этим? Не факт, как говорит Костя Сюткин, не факт. Но подумать стоит.

Зачем ему поднимать панику на лодке, которая, в сущности, принадлежит ему и его людям? Чтобы взять пробы грунта? Смешно. Похож он на маньяка? Если он псих, то явно в другой области. Похож он на игрока? Разумеется, если проигрывает по двадцать тысяч баксов и даже больше. Но это эпизод в его жизни. Он, кажется, просто перенервничал. Поругался с командиром, с Туровским, лодка его получила повреждение, вот он и запсиховал. Рулетка вообще-то неплохо снимает напряжение, вот он и пошел играть, и проиграл, он же не профессиональный игрок.

Я чувствовал, что хожу вокруг и около, что еще немного, и я приближусь к чему-то такому, после чего отгадка будет видна как на ладони, но мне не хватало, все время чего-то не хватало. Может быть, одного звена в этой цепи, может быть, двух, может, нескольких.

А может, Лапшин, ты не ту цепочку рассматриваешь, а? Может быть, тебе нужно с другого конца попробовать?

В расстроенных чувствах я вернулся в «Нирвану».

— Ну? — бросился ко мне Костя. — Что?

— Что? — удивился я.

— Нашел?

— Кого?

— Как — кого? — смотрел он на меня своими по-детски открытым взором. — Убийцу!

Нормально, да?

— Ах, — убийцу, — протянул я. — Нет, не нашел. Он вышел куда-то.

— Кто вышел? — не понял Костя.

— Убийца, — невинно смотрел я на него.

— Куда вышел?

— Не знаю, — пожал я плечами, — покурить, наверное.

Только сейчас до него дошло, что над ним откровенно смеются.

— Веселишься? — ухмыляясь, спросил он.

— Причитаю, — ответил я. — Пошел ты к Аллаху со своими расспросами. За кого ты меня принимаешь? Отошел, прикинул кое-что к носу, вернулся и указал перстом: вот он. Что я тебе — Вий?

— Ладно, не злись.

Я кивнул.

— Где мисс Марпл?

— В смысле Рябинина? — переспросил он и мотнул головой в сторону рулетки, — там. Следит.

— Понятно. На боевом посту, значит?

— Вроде, — снова ухмыльнулся Костя.

— Одобряю, — кивнул я. — Вечером сверим наши наблюдения.

Еще некоторое время я все-таки походил, присматриваясь к игравшим, но ничего такого экстраординарного не видел. Люди как люди. Играют и играют. И в подавляющем большинстве своем — проигрывают. Причем немалые, нужно сказать, суммы. Безумие какое-то.

Безумие.

Все было без изменений до той самой поры, пока не объявились эти открытки.

Туровский уже просто смеялся.

— Нет, это же верх безвкусицы! — восклицал он. — Да еще с Новым годом поздравляет! Что за мудака земля носит, а?

— Не земля, а лодка, — возразил я ему.

— Один хрен — мудак! — махнул рукой Туровский.

Я зашел к нему в каюту, чтобы спросить, что он думает об этих открытках, которые получили Вероника с Вячеславом Сергеевичем, Абдулов и Блудов. Последний рассказал об этом Косте, а тот — нам с Рябининой.

— Ну, что ты думаешь об этом? — спрашивал я распорядительного директора.

— А что мне об этом думать? — вздыхал тот. — Ничего я не хочу об этом думать. Я не я и лодка не моя. Слышал, что власть переменилась?

— Максим, — пытался я его как-то урезонить. — У кого лежали эти открытки? Я так понимаю, что это те самые открытки, которыми вы в числе прочих подарков хотели поздравлять участников круиза. Я прав?

— Прав, — ответил Туровский. — Но их мог взять кто угодно. Дверь моя открыта все время, и лежало это все время здесь. Я не держу в каюте ничего такого, что могло бы привлечь чье-то высокое внимание. Любой может зайти и взять — от горничной, которая убирает, до Прищипенко.

Едва он успел произнести знаменитую фамилию, как ее обладатель вырос на пороге.

— Что это такое?! — не успев войти, заверещал он, потрясая открыткой. — Что это такое, я вас спрашиваю?!

Туровский устало вздохнул:

— Это открытка, — ответил он.

— Это у вас шутки такие?! — продолжал метать молнии депутат.

— Послушайте, — поспешил я на помощь Максиму. — Вы же понимаете, что Туровский здесь не при чем. Он сам в недоумении. Вы могли бы помочь расследовать все эти странные дела, что у нас творятся, а не нагнетать обстановку.

— Не вам меня учить, Лапшин, что мне делать, а что нет, — заявил этот государственный деятель, но тут же сориентировался. — Ладно, как я понял, вы не в силах мне что-либо объяснить, это ежу было понятно с самого начала, и я действительно готов вам помочь.

Я выругался про себя последними словами. Надо же было так лохануться. Теперь он просто житья не даст.

Прищипенко стал мерить каюту Туровского длинными, несоразмерными с его ростом шагами. Мы молча за ним наблюдали.

Наконец, он остановился и в недоумении посмотрел на нас:

— Ну? — сказал он. — Что же вы молчите?

Мы с Туровским переглянулись. Затем Максим осторожно спросил его:

— А… что мы должны говорить.

— Как? — поразился он. — Введите меня в курс дела!

И мы снова переглянулись. Туровский беспомощно пожал плечами, и я понял, что его надо спасать.

Я глубоко вздохнул и начал:

— Господин депутат! — мой голос звучал как призыв к помощи. — С самого начала круиза на нашей лодке творятся самые невообразимые вещи.

Я вдруг испугался, что он понимает, что над ним смеются, и повнимательней к нему присмотрелся. То, что я увидел, чуть не повергло меня в шок.

Депутат Прищипенко слушал меня с таким видом, будто находился в собственном кабинете. Он надул щеки, выпятил губы, задумчиво уставился в одну точку — само внимание. Именно так, понял я, выслушивает он тех, кому посчастливится добраться до его высокого внимания. Именно так он вершит судьбы несчастных.

Я поймал себя на мысли, что довольно долгое время молчу, а Прищипенко с удивлением смотрит на меня.

— Ну вот, — спохватился я. — Сначала, как вы знаете, уважаемый депутат, от инфаркта скончался участник круиза, некий Роман Левит. Вы познакомились с ним за пятнадцать минут до его смерти, — не преминул я ввернуть это обстоятельство.

— Да, да, — нетерпеливо проговорил он, — дальше, дальше.

— Вот, — кивнул я, — а дальше сердечные приступы произошли еще с двумя людьми. Потом было это странное объявление, которое слышали все, и вы в том числе.

— Да, — кивнул он тоже. — Возмутительно…

Что именно возмутительно, он уточнять не стал — и так все вроде понятно.

— Потом исчез один из тех, кто испытал сердечный приступ, и это серьезно нас беспокоит, — продолжал я.

— Почему? — вскинул он на меня глаза.

— Ну как? — развел я руками, — мало ли какие рецидивы может вызвать этот странный сердечный приступ?

— Почему странный? — деловито осведомился он.

Мне всегда было интересно: он от рождения глупый, или это государственная служба делает людей такими?

Я ответил:

— Мы же не знаем, действительно ли это был сердечный приступ, или это результат действий маньяка, который способен на все?

— Ага, — сказал Прищипенко.

— А теперь — эти открытки, — подвел я итог. — Зачем это нужно нашему маньяку?

Прищипенко глубокомысленно покивал и сказал:

— Ну что ж. Все ясно.

— Ясно?! — восхитился я. — Завидую.

— Завидуете? — быстро посмотрел он на меня, чувствуя подвох. — Чему?

— Как — чему? — улыбался я, пожирая его глазами. — Я только вам рассказал, как все было, а вам уже все ясно. Вот что значит быть государственным деятелем!

Прищипенко внимательно смотрел на меня, пытаясь понять, насколько я искренен. Я широко ему улыбался, и он посмотрел на Туровского. Тот не разделял моего убеждения и потому откровенно зевал.

Не зная, как относиться к тому, что я говорю, Прищипенко не стал дразнить гусей.

— Вы вот что, — приказным тоном произнес он, обращаясь к Туровскому, — напишите мне все это. Небольшой такой отчет, понятно?

Туровский опешил, бедняга.

— Зачем?! — только и смог выговорить он.

Я посмеивался, но когда Прищипенко посмотрел на меня, по возможности сделал серьезный вид. Депутат молчал, продумывая ответ, и, наконец, сказал:

— Надо!

И, не давая Туровскому ни опомниться, ни возразить, быстрым шагом вышел из каюты.

Долгое время распорядительный директор не мог закрыть рот. Наконец он повернулся ко мне. Вид у него был, прямо скажем, ошеломленный.

— Слушай, — выдохнул он. — Ответь мне на один только вопрос: кто выбирает таких мудаков в Думу?!

Я улыбнулся.

— Народ, — ответил я.

Он кивнул головой, соглашаясь, а потом как-то непонятно посмотрел на меня:

— А кто принимает таких мудаков на факультет журналистики?

Вот это, что называется, по-нашему. Он мне сразу стал ближе, что ли.

— Как тебе сказать, — вздохнул я. — На свете много есть такого, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

— Согласен, — он протянул мне руку.

Я с удовольствием ее пожал.

— Ну так что там с открытками? — спросил я его.

— А что там с открытками?

— Ты знаешь, кто их писал? Вы уже сверяли с почерками?

— Знаю, — спокойно ответил Туровский.

— И кто? — стараясь оставаться спокойным, спросил его я.

— Калачев.

— Кто?!

— Пропавший псих.

Я помолчал, а потом сказал:

— Вот так, да?

— Так.

— Замечательно. — Я заходил по комнате. — Ну что ж. Этого можно было ждать, правда?

— Почему это? — удивленно смотрел на меня Туровский.

— А почему нет? — пожал я плечами. — Все логично.

— Ты думаешь?

— Конечно. Все, во всяком случае, логике не противоречит.

— И что же ты можешь сказать по поводу всего этого?

— Что я могу сказать? — улыбнулся я. — Пока немного. Но меня не оставляет ощущение, что еще немного времени, и я смогу сказать об этом значительно больше. Я смогу сказать об этом все.

— Вот так, да? — сказал он.

— Так, — ответил я. — Кто-то начинает играть в такие игры, что страдает суть игры. В известной тебе карточной игре «Очко» это называется перебором.

За ужином мы поначалу молчали, как бы давая возможность любому выбрать тему и начать разговор так, как хотел бы тот, кто отважился на это.

Мы впервые ели за столиком впятером — Вероника с Вячеславом Сергеевичем вышли-таки на люди и стали есть вместе со всеми.

Первой, как и следовало, ожидать, не выдержала Вероника:

— Ну, и что вы обо всем этом думаете, милые мои сотрапезники? — спросила она после того, как тщательно пережевала и проглотила кусочек телятины.

— Телятина приготовлена замечательно вкусно, — почти моментально откликнулся я. — И вообще, давно признано всеми, кормят нас здесь очень хорошо, — я посмотрел на всех и, как мог, спросил весело: — Не так ли?

Веселье мое никто не поддержал. Они словно с цепи сорвались:

— Все-таки я чувствую, что добром это не кончится, — сказала Рябинина.

— Да, неприятно, — согласился Вячеслав Сергеевич.

— Нужно надеяться на лучшее, — приободрил их Сюткин.

— А меня не оставляет чувство страха, — призналась Вероника.

— Честно говоря, меня тоже, — кивнула Рябинина.

— Нужно надеяться на лучшее, — повторил Костя.

— Неприятно, — снова проговорил Вячеслав Сергеевич.

Уважаемые господа, вы можете мне не верить, но это было, они действительно говорили все это. Но самое страшное было не это. Самое замечательное заключалось в том, что практически каждый из них, говоря, не переставал жевать. Другими словами, мои интеллигентнейшие соседи, простите за подробность, говорили за столом с полным ртом, честное слово.

Я был так поражен, что вынужден был вмешаться:

— Послушайте, не надо придавать всему этому так много значения…

И поперхнулся — это было нечто…

Я, как ни стыдно теперь в этом признаваться, тоже говорил с полным ртом и поперхнулся в самый неподходящий момент. Что было со мной — до сих пор без слез вспомнить не могу, меня буквально перекосило. Задыхаясь, я закашлялся, слезы ручьем хлынули из глаз, дыхание чуть не остановилось, кусок бифштекса встал поперек горла и не мог пролезть ни назад, ни вперед. Я ничего не видел перед собой, кроме глаз Рябининой, но лучше бы я и их не видел: они были раскрыты так широко, в них стояли испуг, брезгливость, презрение и еще что-то, что тогда я не смог определить. Я пытался хоть что-нибудь сделать с собой, но все было тщетно, пока дружище Сюткин не саданул меня по спине изо всех сил, и кусок непрожеванного мяса шлепнулся прямо на середину стола.

— Фу-у-у! — только и смог выдохнуть я.

Я не мог поднять глаза на своих соседей по столу. Какой пассаж в стане интеллигентов!

Сначала я не понял, что это такое. Как будто кто-то тихо-тихо позвенел колокольчиком. Потом этот мелодичный звон становился громче, и я с усилием поднял глаза, готовый на любое унижение. То, что я увидел, меня потрясло.

Старая, но неувядающая актриса, красивая до корней волос, умница моя Вероника — смеялась. И чем дальше, тем громче. Вячеслав Сергеевич поначалу только улыбался, изо всех сил стараясь оставаться приличным, но ему это удавалось с большим трудом, я понял, что до того времени, когда он захохочет, осталось совсем немного. Так и вышло. Он вдруг перестал сдерживаться, запрокинул голову и дал волю чувствам. Смех его был так заразителен, так непосредственен, что Рябинина и Сюткин были бессильны перед этим живым свидетельством силы духа и здоровья натуры. Натурально эти предатели не замедлили расхохотаться. Костя, по-моему, даже прихлюпывал, а Рябинина, ну что Рябинина? Рябинина есть Рябинина. Она смеялась так, что я испугался за нее. Это больше было похоже на истерику, но я ошибся. Просто я впервые видел, как она смеялась, что называется, от всей души и по полной программе.

Я чувствовал, что чего-то в этой ситуации не хватает. И только после того, как расхохотался сам, понял, чего — как раз моего смеха. Вот теперь была гармония и порядок.

— Тихо!!! — рявкнуло над самым моим ухом.

Постепенно стало действительно тихо, и я, наконец, смог поднять голову, чтобы посмотреть, что же это, собственно, над моим ухом такое рявкало.

Передо мной стоял Лева Яйцин.

— Что тебе, Лева? — утирая слезы, выступившие от смеха, спросил я его.

— У вас был сердечный приступ? — внимательно вглядывался он в меня.

— Что?!

— Вы задыхались, — отчеканил он. — Это видели все присутствующие!

Я понял, что он имел в виду, и почувствовал, как новый приступ безудержного, безжалостного смеха волнами подкатывает ко мне, и всеми силами пытался сдержать его.

Но не смог.

Если бы опять-таки не Вероника, мне, может быть, и удалось бы это сделать. Но она снова рассмеялась — и, Боже! — что это был за смех! В жизни не слышал более чудесного, более прекрасного, буквально зовущего за собой смеха. И не я один. Снова расхохотались все — и я в том числе.

Лева стоял рядом и не знал, на что решиться. Он никак не мог понять, что происходит, смеются тут над ним, или просто от того, что весело?

— Послушайте… — растерянно проговорил он.

За нами внимательно наблюдали все, кто находился поблизости, а так как смех наш был просто громогласен, то и те, кто сидел подальше, стали тянуть шеи — что, мол, там?

Мы уже снова стали затихать, и я уже собирался было по-человечески объяснить Леве, что к чему — зачем обижать хорошего человека — мы уже, повторяю, устали, и смех наш постепенно уходил на убыль, как в этот самый момент со своего места вскочил вездесущий господин, достойный депутат Прищипенко, и всей силой данной ему народом власти завопил, сжав туго кулачки и чуть ли не зажмурившись от ярости:

— Пре-екра-атить!!!

На мгновение и вправду установилась гробовая тишина. Но только на одно короткое мгновение.

После того, как оно прошло, это мгновение, во время которого все ужинавшие оценили происходившее должным образом, налетел шторм. Нет, не шторм. Ураган.

Хохот грянул неожиданно, словно кто-то взмахнул дирижерской палочкой, и буквально все — все до единого! — обрушили на Прищипенко целый шквал смеха. Хохотали все. Это был тайфун, который сметал на своем пути все, любые преграды, он сотрясал стены, казалось, лодка снова начала вибрировать, и снова что-то там вышло из строя. Было ощущение, что лодку качает из стороны в сторону, что она вот-вот распадется на куски, но никто уже не обращал внимания на такие мелочи.

Вокруг меня все стонало, хлюпало во всесокрушающем хохоте, мне уже давно не хватало дыхания, я молил Бога, чтобы он помог мне выдержать это испытание, выдержать эту муку. Я не мог, не мог больше смеяться, но и остановиться не мог. Хохотала вся кают-компания, и на секунду мне вдруг пришла в голову мысль, что я не могу, не имею права останавливаться, что прекратить смеяться сейчас, в эту секунду — значит предать всех тех людей, которые меня окружали. Смеялись все — и Рябинина, и Вероника, и Слащинин, и Сюткин, и Лева Яйцин, и Туровский — все, кого я мог видеть перед собой, все смеялись.

Очень медленно все стихло. Еще кое-где раздавались смешки, но они быстро сходили на нет. Почти сразу после этого оглушающего хохота снова наступила тишина, которую можно было назвать гробовой. Все смолкли, будто безумно устали. И словно какая-то вялость охватила меня. И судя по всему, всех остальных тоже.

В полной тишине Прищипенко вышел из кают-компании. Шаги его звучали шагами Командора.

На краю земли шел снег.

Он падал крупными хлопьями, кружил над ледяными полями, и черная гигантская полынья съедала его, словно никак не могла насытиться…

На краю земли было пустынно.

Ледяной панцирь, укрывший океан, простирался до самого горизонта, если такое название подходило той неясной зыби, где становились неразличимыми снег и небо…

На краю земли царила тишина.

И вдруг…

Черная вода расступилась, и гигантский металлический горб медленно вспух из ледяной бездны. Он рос, поднимаясь все выше и выше, до тех пор, пока вдруг не замер. Некоторое время волны зло и напористо пытались опрокинуть эту железную громаду, затем океан, казалось, успокоился, примирился. Стих.

Бока подводного чудовища матово темнели, водоросли, которыми обросло железо, напоминали свалявшиеся волосы. Лодка застыла в полынье. Черная под черным небом. Под тем самым небом, где висел обломок луны и ярко сверкали иглы холодных звезд…

«Заря», похожая на доисторическое животное, мирно дремала в океане. Она честно выполнила свою работу. И теперь отдыхала.

Отдыхали отстоявшие вахту матросы и офицеры…

Отдыхали ремонтники…

Отдыхала команда…

Отдыхал капитан.

И пассажиры, проведя очередную бессонную ночь возле рулетки, тоже отправились отдыхать. В казино навели обычный порядок, в баре подсчитали выручку. Прислуга, потушив свет, заперла двери и сдала «Нирвану» под охрану…

Все разошлись.

Но в одном из подсобных помещений продолжал гореть ночник. Там, в тесноте, среди запасных стульев для бара, среди ящиков со спиртным, среди продуктовых запасов и прочей хозяйственной утвари, сидели Ольга и Рохлин. Сидели напротив друг друга и молчали. Перед ними на крохотном, не больше обычного подноса, столе были початая бутылка коньяка, два фужера и шоколад.

Рохлин смотрел женщине прямо в глаза и ждал ответа…

Это неправда, что любить по-настоящему может только женщина. Нет, именно мужчину наградила Природа этим чувством. И Рохлин был готов доказать любому свою правоту…

Раньше он яростно бросался в споры, когда ему пытались доказать обратное. Он утверждал, сыпал цитатами, распахивал наизнанку душу, приводил множество примеров из чужой и собственной жизни. Иногда кого-то убеждал. А чаще всего — нет.

Затем, как-то неожиданно успокоился, замкнулся в себе и лишь загадочно усмехался, когда речь заходила на эту тему. К чему тратить порох? Ведь мир все равно не изменить…

Значит, вы считаете, что женщина — это природное начало, это плодородие, это то, что дает нам жизнь? Вы всерьез так считаете?..

Да ради Бога!

Неужели вы думаете, что мужчина по своей сути эгоист, и жизнь его заключается лишь в том, чтобы сорвать «цветок», насладиться и улететь? Вы так думаете?..

Как хотите!

А женщина — это символ очага, уюта и всего остального, что мы, мужчины, никак не можем создавать, поддерживать, сохранять? Это ваша философия?..

Ну-ну, хоть на голове ходите!

Рохлину доказывали. Утверждали. Сыпали цитатами. Приводили примеры…

Все как будто перевернулось. Теперь весь мир вокруг него, выворачиваясь наизнанку, хотел, чтобы Рохлин принял его, окружающего мира, мировоззрение. А он не хотел. А он плевал себе. Точно также, как когда-то плевал герой Высоцкого на «головы беспечных парижан».

Потому что Рохлин был убежден в одном.

Убежден раз и навсегда.

Непоколебимо.

В том, что он прав. Что не женщина, а мужчина дает жизнь, являясь в этом качестве носителем плодородия. Что женщине присущи черты и признаки настоящего человеческого эгоизма, что именно в этом и заключается ее знаменитая женская логика. Что, в основном, мужчина строит дом, очаг, гнездо и все прочее, связанное с семьей, он эту семью содержит и женщину, между прочим, тоже. Что…

А впрочем, что им всем доказывать! Зачем?

Живешь со своим мировоззрением и живи. Это твоя территория — что хочешь, то на ней и строй. А если кто-то сунет нос, и тебе этот самый нос не понравится, то щелкни по нему. Пусть знает, что это — твое. Что это трогать нельзя. Низ-зя!

Примерно так рассуждал Рохлин, оставаясь при этом нормальным мужчиной, который любит женщин, понимает их, ухаживает и бережет. Кстати, и женщины платили ему тем же. Ну, бывает у мужика «пунктик», что тут поделаешь. А у кого их сейчас нет? У соседей их нет? У родственников? У правительства?..

У каждого есть свой «пунктик»! У каждого!

Это даже странно, если «пунктик» отсутствует. Значит, пьет тайком, собака. Или, потушив свет, с биноклем в соседние окна пялится. А может еще хуже — стучит, подлец! Стукачей-то пока еще никто не отменял…

И выслушав рассуждения Рохлина о женщине и ее месте в современном мире, очередная знакомая тут же, мысленно махнув на все эти «бредни» рукой, вела его в определенное место. В какое, спросите вы. Это зависело от того, кто чего хотел добиться от бедняги.

Кто-то вел прямиком в магазин — выбирать обои и покупать посуду. Значит, женщина видела в Рохлине дальнюю перспективу. И планы, естественно…

Другие вели совершенно в ином направлении: в свою кровать или в квартиру хороших знакомых, у которых заранее брали ключи. Любому было понятно, что от Рохлина, в данном случае, требовались качества хорошего самца-производителя. И подольше, естественно…

Третьи видели в Рохлине собеседника. Вернее, слушателя. Человека, которому можно было излить душу. Рассказать то, чего не скажешь даже самой лучшей подруге. Потому что подруга, конечно же, через минуту разболтает всему миру. Иное дело — настоящий мужчина. Надежный, проверенный, свой. И тогда от него требовалось лишь одно — слушать, слушать, слушать. И молча, естественно…

Встречались и другие женщины — со своими причудами, со своими проблемами. Но в основном преобладали — а почему, Рохлин и сам не знал, ну не знал, и все! — именно первые, вторые или третьи.

Может быть, остальные ходили другими дорогами?

Да и Бог с ними, с женщинами! Стоит ли ломать себе голову, проводить какие-то градации, классифицировать или, черт побери, сравнивать, сочиняя теории, как любят делать многочисленные астрологи…

Рохлин на эту тему не задумывался. Он просто жил, и как-то само собой получилось, что к сорокам годам у него была семья, дети, хозяйство за городом, квартира, естественно, работа… Ну, что там еще? Собака? Совершенно верно, была и собака. Чем-то неуловимо похожий на самого Рохлина кобель. Ротвейлер. Гроза микрорайона…

Все было у Рохлина. Но не было одного.

Не трудно догадаться чего именно.

Сдаетесь?

Правильно — страсти!

Хотя, с другой стороны, все было понятно и ежу — откуда у обычного учителя физики с пятнадцатилетним стажем может быть страсть?..

Настоящая страсть. Мужская. Всем понятная.

Наша! Родная!

Страсть, а не страстишка какая-нибудь.

Нет, не те многочисленные увлечения, которые, словно, болезнь заразная косят всех подряд — и детей, и взрослых, и больных, и здоровых, и женщин, и стариков, и даже слепоглухонемых инвалидов…

Когда взрослый, казалось бы, мужик — или баба, тут автору абсолютно монопенисуально, как раньше любил выражаться Григорий Лапшин, — вдруг начинает собирать открытки с изображением старинных паровозов, обязательно едущих (на изображении) слева направо. Представляете? Да еще называет себя при этом гордо, но непонятно — филокартист.

Чувствуете музыку в слове?

Фи-ло-кар-ти-ст. О-го-го!

Между прочим, раньше — если подобное суметь с первого раза без запинки выговорить где-нибудь в очереди за краковской колбасой или, скажем, похвастаться, хлебнув, разумеется, лишнего, где-нибудь среди самых близких корешей на полянке перед пивной, когда холодный ветер приятно остужает разгоряченное тело, — запросто могли и морду набить.

За такое вот буржуйское слово.

И правильно бы сделали! А лезь, не лезь, солдатик!..

Или, к примеру, взять другое понятие — филуменист. Сразу заметно, тот еще человек. Из этих. Из неистребимых. Из самых заядлых, раз так не стыдится себя назвать…

Хотя ничего страшного для здоровья окружающих не представляет. Ну, вот ни на столечки! Это не Джек-Потрошитель, который интересовался внутренностями бедных девушек Сохо и бегал за ними по туманным лондонским кварталам, бегал, страдая отдышкой, и проклинал свою судьбу. Это не ужасный Курбангалиев, любящий вместе с соседями вкусно приготовить бешбармак или люля-кебаб из очередного не понравившегося ему человека. Это даже не Чикатило, от одной фамилии которого выступает сыпь у всех грибников, шастающих в одиночку в лесопосадках в поисках последнего в России белого гриба…

Нет, это все намного проще. Намного спокойнее.

Запоминайте, кто не знает. Или запишите, чтобы потом блеснуть эрудицией в компании… Готовы?

Филуменист — это такой абсолютно безвредный зверь породы гомосапиенс (хотя тут стоит поставить несколько вопросительных знаков), который все свободное от добывания пищи время проводит за тихим, никому, кроме него, ненужным занятием — за собиранием этикеток со спичечных коробков.

Записали?

Очень хорошо!

А теперь запомните и сожгите. Обязательно сожгите, иначе, не дай Бог, попадут эти записи в соответствующие органы, которые у нас никто не отменял и никогда не отменит. Там эту галиматью прочтут и могут сделать соответствующий вывод. Хорошо, если вас примут за обыкновенного китайского шпиона — лучше, конечно, быть шпионом американским или швейцарским, чувствуете разницу? — так вот, хорошо, если в органах, подчеркиваю, в соответствующих органах, а не во всех, этот текст посчитают за шифровку. Скажем, такую, где указаны давным-давно всем известные сведения о нашей атомной бомбе, взорванной лет так четыреста назад.

Это не страшно. Это даже хорошо. Это вам по-настоящему повезло!..

Но если вдруг вас за шпиона не примут — фейсом не вышли, языками не владеете или еще чего там не в порядке, не соответствует классификации и международным нормам — то тогда вам прямой путь в Кащенку. Или, не дай Бог, конечно, в шестую психиатрическую лечебницу города Хлынова. Это уже все. Полные кранты да еще и цугундер в придачу!

Так что, прочитав, немедленно сожгите, пепел съешьте (доверять нынче никому нельзя, даже ветру, — демократия-с! она родимая), затем попейте водичку и сходите в туалет. Обязательно сходите! Это вам рекомендуют все истинные шпионы: от Пеньковского (товарища) до Примакова (господина)…

Теперь-то вы чувствуете разницу между настоящей мужской страстью и мелкими, несущими на себе бремя всевозможных хлопот, страстишками?

Если чувствуете, то дайте руку, и пойдем дальше!

Вернее, помчимся. Ибо жизнь бедного Рохлина вдруг сорвалась и понеслась на такой дикой скорости, что у него даже дух захватило.

Однако по порядку…

Здесь стоит чуть подробнее показать расклад сил. С одной, так сказать, домашней стороны — жена, дочери (сын, хотя бы один сын, хоть немного бы уравновесил сложившуюся ситуацию, но увы!), ротвейлер, дом и прочая хозяйственная мишура для того, чтобы показать окружающим, что ты тоже не дебил и иногда «шевелишь рогом»… С другой стороны вдруг возник объект, который назывался коротко и поначалу слишком расплывчато — Она.

А между ними возвышался Рохлин.

Или не возвышался.

Но был, черт побери, был, и никуда теперь от этого не деться. Тем более, сейчас, когда они вместе плывут на «Заре», они — Рохлин и Ольга…

Никогда не догадаетесь, где именно познакомились Рохлин и Ольга! В цирке. В старом, добром цирке, о котором говорят — «душа у него нараспашку, как любимый чемодан!»…

Когда Булат Окуджава сочинил свою знаменитую песню о бедняге Морозове и циркачке, то он, честно говоря, был недалек от истины. Помните, всем известные строчки:

Когда с Романом Левитом произошло несчастье, Рохлин забеспокоился. Но в отличии от других людей, он боялся не за свою жизнь. Он испугался за Ольгу, вдруг почувствовав, что именно с ней должно что-то случится.

Почувствовал — и как в воду глядел…

Следующий сердечный приступ произошел именно у Ольги!

Правда, ничего страшного, все обошлось. Но тревога уже прочно вселилась в Рохлина, и все последующие события, связанные с предполагаемым маньяком, он относил только к своей любимой…

— Тебя хотят убить! — говорил ей Рохлин.

— Почему? — смеялась Ольга.

— Я чувствую…

— Объясни.

— Я не моту объяснить. Я не знаю, как это можно объяснить. Я не хочу это объяснять!.. — горячился стюард. — Я просто чувствую, и все…

— Но в чем же дело?

Рохлин молча смотрел на нее, и в его глазах была тоска. Ольга нежно гладила его по лицу — иногда она себе подобное позволяла, но только это и ничего больше! — и спокойно, убежденно говорила:

— Со мной ничего не случится.

— Я боюсь…

— Чего?

— Не знаю…

— Тогда зачем говоришь?

— Не знаю! — снова и снова повторял Рохлин. — Я только чувствую, что с тобой может случится беда!..

— Ага! Как собака, которая все понимает, но сказать не может! — шутила Ольга, которой все это уже начинало надоедать.

— Ольга! — Рохлин умоляюще смотрел на нее. — Что-то черное все время рядом!.. — Он закрывал глаза, стискивал виски руками. — Нет!.. Не могу объяснить!.. Нет!

В его голосе слышалось отчаяние.

— Со мной все будет в порядке!

— Я боюсь!..

— Послушай! — Ольга крепко встряхивала Рохлина. — Я повторяю, со мной все будет в порядке. И с тобой все будет в порядке. И со всеми остальными — тоже…

— Ольга!

— Что за бабские истерики?!.. — Ольга начинала злиться. — Все! Кончили!

— Это не истерики…

— Ну, появился какой-то псих, шутник долбаный… — При случае Ольга могла и выругаться. — Что же теперь, на стенку лезть?!.. Все равно его поймают.

— Но Калачева найти не могут! — восклицал Рохлин.

— Потому что — идиоты!

— Ольга!..

— Все! Надоело! — обрывала Ольга.

И уходила, оставляя верного Рохлина наедине со своими страхами и подозрениями…

Так продолжалось до тех пор, пока на подводной лодке не стали появляться новогодние открытки со страшными предупреждениями. Яйцин очень быстро выяснил, что эти самые открытки были украдены из каюты Туровского и вначале предназначались просто для поздравления пассажиров. Но Рохлину от этого легче не стало.

С каждым часом он боялся все больше и больше…

Его стали посещать непонятные видения, совершенно фантастические образы. Страх прочно завладел его сознанием, и стюарду казалось, что он грезит наяву.

Он теперь почти все время находился рядом с Ольгой, надеясь хоть таким образом обезопасить женщину. Он крался неслышной тенью, если она шла по коридору. Он терпеливо ждал, пока она заканчивала работу в казино. Он часами простаивал возле дверей ее каюты, когда Ольга, устав, дремала…

Но странное дело, чем больше он это делал, тем яснее понимал, что не сможет обезопасить женщину. Словно какой-то невидимый и страшный противник, который, казалось, таился повсюду, лишь давал ему отсрочку, забавлялся с Рохлиным, играл в свою игру, зная, что в любой момент может…

Рохлин старался не думать, что сделает его враг.

Он боялся сглазить.

Потому что речь шла о жизни Ольги…

Наконец, не выдержав всех этих переживаний, он решился на отчаянный шаг. Дождавшись, пока Ольга закончит работу, Рохлин позвал ее в подсобку и выложил ей свой план.

— У тебя крыша поехала! — убежденно сказала женщина, когда узнала, о чем идет речь.

Честно говоря, она смертельно устала — особенно в последние дни — от этой занудной опеки, от этой бесконечной слежки, от этой «тени»…

— Я тебя спасу! — Глаза у Рохлина возбужденно горели, и весь его вид говорил о том, что у человека что-то не в порядке с психикой.

— Не надо меня спасать. Мне ничего не грозит. Ничего! — убеждала его Ольга. — И тебе ничего не грозит. И всем остальным… — Она говорила с ним, как с маленьким ребенком.

Только что Рохлин рассказал ей о том, что хочет испортить механизмы подводной лодки, чтобы она не могла больше погружаться, а оставалась все время на плаву. Затем он хотел — подкупив радиста — вызвать помощь, если ее не вызовет командир «Зари». И тогда он спасет Ольгу…

— Как? — устало спросила женщина, выслушав весь этот дикий бред.

— Прилетит спецназ, начнутся переговоры, часть заложников выпустят, среди них будешь ты!..

— Каких заложников?! — закричала Ольга. — Ты пойми, Рохлин, здесь нет никаких заложников! Нет!!!.. Где?!

— Мы все заложники, — упрямо повторил Рохлин.

— Нет, ты псих…

— Только так я спасу тебя! — Рохлин был увлечен только свои бредовым планом и больше уже ничего не слушал.

— Делай что хочешь! — равнодушно сказала Ольга. — Хочешь — лодку ломай!.. Хочешь — вызывай спецназ!.. А хочешь — взрывай все это к е… матери!.. Мне уже все равно, я так от тебя устала…

— Прости меня, Ольга.

— Делай что хочешь, — повторила она. — Я спать хочу.

— Это наш единственный шанс! — убежденно произнес Рохлин.

— Ну какой шанс? Какой?! — Ольга схватилась за голову. — Хорошо!.. Давай рассуждать трезво… — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Хорошо, пусть труп, пусть есть угроза этих долбаных сердечных приступов… Согласна, все это было. Так?

— Да.

— И еще всякая бумажная мелочь… Так?

— Это не мелочь!

— Это полная туфта, рассчитанная на дураков! — решительно сказала Ольга. — И не перебивай меня!..

— Не буду.

— Хорошо, — в который раз повторила женщина. — Пусть все это есть… — она снова смачно выругалась. — Ну и что?.. Мы же плывем потихоньку.

— Как это что?!.. А вдруг маньяк…

— Этот маньяк — вовсе не дурак, неужели ты этого не видишь?! Если бы он хотел нас убить, он бы давно это сделал. А он плывет вместе с нами! С на-ми! — повторила по слогам Ольга.

— Ну и что? — не понял Рохлин.

— Пока лодка плывет — никуда он отсюда не денется! И будет плыть с нами до самого конца, как миленький!..

— Я боюсь за тебя!

— Я сама боюсь…

— Так значит…

— Рохлин! — прикрикнула на него Ольга. — Я прошу тебя только об одном… Не взрывай, пожалуйста, подводную лодку… Пожалей ты мою мамочку!

— Ольга, я говорю серьезно, а ты!..

— А-а… Черт с тобой! — махнула рукой женщина. — Делай, что хочешь. Хоть на голове ходи. А я хочу спать…

Не обращая больше внимания на стюарда, она покинула подсобку, не забыв перед этим допить остатки коньяка из своего бокала.

Ничего хорошего в этих льдинах нет.

Я человек сугубо городской, и, наверное, поэтому не нахожу ничего поэтического в том, что обычно называют белым безмолвием. Подумайте сами, что хорошего, когда на многие километры вокруг — льдины, льдины, льдины. Так и рехнуться недолго.

Я понимаю, на свете живут уникальные личности типа Дмитрия Шпаро или, того покруче, Федора Конюхова. Для них водрузить флаг страны, в который живут, на какую-то высшую точку кайф доставляет неимоверный. Ну, а я попроще. Мне на безмолвия наплевать, а на флаги тем более. Я, может быть, и патриот, но в разумной степени. На безумства не способен.

И еще пуховики эти нелепые — спецодежда. Не знаю, как я, а Рябинина точно выглядела глупо. К Сюткину я привык, он в чем угодно будет выглядеть как в спецодежде, на нем любой Слава Зайцев смотрится как подспорье для фотографирования. Все для удобства работы — его девиз.

Что можно долго делать на огромной, до самого горизонта, льдине? Фотографироваться? Это Сюткин может этим заниматься без сна и продыху, мне это дело надоело через пять минут после начала. Рябининой — через десять. Я начинал уже нервничать, когда Юлия сильно меня удивила. Она подошла ко мне, протянула плоскую непрозрачную бутылочку и без всяких нежностей заявила:

— На, отхлебни.

Не без опаски я взял предложенную бутылочку и приложился к горлышку. В этот момент я и принял решение. Если человек ТАК тебя чувствует, нужно быть большим идиотом, чтобы упускать его.

В бутылочке была водка. Причем не просто водка, а моя любимая — «Абсолют». Я не пил ее чуть меньше недели и не успел еще навсегда забыть этот вкус.

Я с благодарностью посмотрел на Юлию и как бы между прочим сказал ей: — Слушай, выходи за меня замуж, а?

— Еще чего! — фыркнула она и отняла у меня бутылочку.

Тут к нам подвалил Сюткин, и продолжать разговор дальше не имело смысла. Первыми его словами было:

— Чего это у вас тут, а?

Рябинина без слов протянула ему мою бутылочку. Он, не стесняясь, запрокинул голову и сделал мощный глоток. Я с тоской наблюдал за ним, чуть ли не физически ощущая, как с каждым мгновением убывает драгоценная жидкость.

— Нет, правда? — повернулся я к Рябининой, как бы продолжая наш разговор. — Не пожалеешь.

— Никогда! — отрезала она. — И ни за что!

Сюткин с интересом поглядывал на нас.

— Че это вы, а? — снова спросил он, изнывая от любопытства.

— Да так, — туманно ответил я. — Предлагаю остаться здесь и открыть свое дело.

— Здесь?! — взгляд Кости был неистребимо доверчив. — Ты с ума сошел.

— А что, неплохо, — усмехнулся я, — ни читателей, ни писателей. Одни белые медведи…

— Нет уже белых медведей, — неожиданно жестко заявил Костя. — Все — в зоопарках.

— Не расстраивайся, — успокоил я его.

Он только пожал плечами, почему-то до крайности разозленный.

— Костя, ты чего? — мягко спросила его Рябинина.

— Да так, — ответил он. — Знаете, что мне все это напоминает? — и он обвел вокруг себя рукой, указывая на все: на льдины, на белое это безмолвие, на пассажиров, которые разбрелись и чего-то копошились там и сям.

— Что? — с интересом спросил я.

— Наше светлое будущее, — чеканно и торжественно произнес фотограф Костя Сюткин. — Нашу конечную цель. Цель нашего великого пути. И так далее, — сник вдруг он.

Я смотрел на него так, словно он открыл мне закон гравитации — легко и доходчиво.

Просто и изящно.

— А что, похоже, — задумчиво вдруг произнесла Рябинина.

Мне не хотелось шутить и как-то хитро отвечать. А со мной, господа, такое бывает редко, когда мы втроем сбиваемся в стаю — или в коллектив, если угодно.

Когда нас позвали в лодку, это показалось счастьем.

Труп Рохлина обнаружил Илья Блудов. Как потом я узнал — вместе со всеми, разумеется — именно судовой врач заметил, что дверь в каюту Рохлина приоткрыта, и это его почему-то насторожило. Что именно привлекло его внимание, он и сам затруднялся объяснять. Туровский мне потом в лицах пересказал диалог начальника охраны и безопасности Левы Яйцина и судового врача Ильи Блудова:

Чтоб не смущать читателя, называю участников диалога не по фамилиям, а по именам.

Лева: Как вы обнаружили тело?

Илья: Иду по коридору. Смотрю — дверь немного приоткрыта. Я решил заглянуть.

Лева: Почему?

Илья: Что — почему?

Лева: Почему ты решил заглянуть?!

Илья: Ну… не знаю. Решил, и все.

Лева: А если в мою каюту дверь была бы открыта, ты бы тоже решил в нее заглянуть?

Илья: Причем тут ваша дверь?

Лева: Отвечай на вопрос!

Илья: Не кричите на меня!

Лева: Илья, ты меня знаешь. Я не посмотрю на твое высшее образование. Мне наплевать. Говори: зачем ты вошел в каюту? Ты понимаешь, что ты — в жопе, дурашка?

Илья: Лева, мне на тебя тоже наплевать. Я вошел в каюту Рохлина, потому что он просил меня об этом. Достаточно?

Лева: Он просил тебя прийти к нему?

Илья: Нет, не просил. Но ты докажи мне это.

Лева: Не понял.

Илья: Ты в курсе, что такое презумпция невиновности?

Лева: Ты мне зубы не заговаривай. Зачем ты вошел в каюту Рохлина?!

Илья: Отстань, Лева. Вошел, и все. Смотрю — труп. Я — к командиру. Я думал, он умный человек. А он тебя вызвал. Кто же знал?

Лева: Ты что этим хочешь сказать?

Илья: Повторяю для особо одаренных: я шел по коридору…

Лева: Это я уже слышал.

Илья: Смотрю — дверь. Открыта. Я вхожу. Вижу — труп. На столе — бумажка. А там написано: сам, мол, во всем виноват. И все. Это самоубийство, Лева.

Лева: Так не убиваются — током. Никогда не слышал, чтоб током убивались.

Илья: Ты и о презумпции невиновности никогда не слышал. И что мне теперь из-за этого — под суд идти? Докажи, Лева. А потом допрашивай.

Лева: И так ясно, что ты виноват. И инфаркты эти. И открытки. Все это ты мог очень спокойно подстроить. Ты в жопе, Илюха.

Илья: Это точно, Лева. Потому что ты сам — сплошная жопа. Оставь меня в покое, ладно?

Туровский смеялся, а в глазах его была такая непроходимая тоска, что я, натурально, проникся к нему искренней жалостью.

— Ты понимаешь? — говорил он мне. — Ты понимаешь, что теперь не Илья в полной заднице, а я?! Пусть даже Яйцин и прав, пусть Илья виновен и действительно убил Этого беднягу, но что теперь мне будет, а? Сначала — Левит, но это ладно, он как бы своей смертью умер, как-нибудь бы выкрутились. Открытки эти, ну Бог с ними, посчитали бы за дурацкий розыгрыш, тоже обошлось бы как-нибудь. Но Рохлин, Гриша! Рохлин… Теперь осталось только меня закрыть в кутузку за преступную халатность…

Я с сочувствием смотрел на него.

— Но послушай, — сказал я. — Ты ведь уже как бы не хозяин, а? И ты не можешь отвечать за круиз. Это же самые настоящие форс-мажорные обстоятельства.

— Смеешься? — глянул он на меня. — Контракт действует, и никто круиз не отменял. Этот Петух даже связываться не будет с тем, что происходит. Он спокойно дождется конца рейса и так же спокойно подождет, пока фирму «Сафари» в моем лице не сожрут с дерьмом. А потом так же спокойненько приберет лодку к рукам. И забудет об этом круизе, как о страшном сне.

Я насторожился.

— Значит, ему на руку все, что произошло? — участливо спросил я его.

— Да в общем-то — да, — пожал плечами Туровский. — Но ты не слишком копытом-то бей. Лодка уже и так — его, так что рисковать из-за какого-то круиза он, я думаю, вряд ли станет. Хотя…

— Вот именно — хотя, — проговорил я. — Кто их знает, этих новых русских? Анекдот хочешь?

— Ну…

— Покупает новый русский шикарный автомобиль, самой последней модели, самый дорогой. Просто безумно дорогой, у нас с тобой никогда таких денег не будет.

— Типун тебе на язык.

— Ну слушай. Ну вот, покупает, а через пару недель за новым приезжает. Хочу, говорит, новую тачку себе, такую же. Ему говорят: «Вы же две недели назад купили себе шикарный автомобиль! Неужели разбили?!» А он и отвечает: «Да нет, не разбил. Пепельница в тачке засорилась — пепел стряхивать некуда. На пол же не буду!»

Туровский расхохотался. А через какое-то время сник, будто задумался о чем-то о своем и вдруг вроде бы не к месту процедил сквозь зубы:

— Козлы…

Я не стал уточнять, кого именно он имел в виду. Мне казалось, я понимал, кого…

— Жалко Рохлина, — произнес вдруг он.

Я вздрогнул. Я тоже думал о покойном не переставая. И то, что, говоря о посторонних вещах, мы с ним думали об одном и том же, произвело на меня впечатление.

— С чего бы ему кончать жизнь самоубийством? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Не знаю уж, в чем он там виноват, как пишет, — сказал Туровский, — но мне он нравился. Надежный какой-то он был. Чувствовалась в нем какая-то сермяга. Хоть и стюард. Профессия вроде несерьезная — да? — а человек, — он кивнул и повторил, — надежный.

— Такие так просто жизнь самоубийством не кончают, — сказал я чуть настойчивее, чем того требовали приличия.

Туровский вздохнул.

— Да уж, — сказал он.

— Может быть, несчастная любовь? — подсказал я.

Он в недоумении уставился на меня.

— Да нет! — наконец отмахнулся он. — Конечно, было у него что-то с Ольгой, но чтобы такие страсти… Нет.

— С кем? — переспросил я.

— С Ольгой, — повторил он. — Крупье наша. Или надо говорить — наш?

— Если крупье, — улыбнулся я, — то тогда логично говорить — наш крупье. Так что у него с ней было? С Ольгой?

— Хорошо он к ней относился, — твердо проговорил Туровский. Оберегал.

— А она?

Он снова пожал плечами.

— А что — она? — переспросил он. — По ее лицу сам черт не разберет, кого она любит. И что вообще она любит. Равнодушная стерва. Может, и из-за нее, кто их там разберет?

— Понятно, — сказал я.

Я понял, что был не прав. Я понял, что должен немедленно снова сделать предложение Рябининой, иначе она забудет о моем существовании вообще. И понял, что мне нужно делать ей предложение каждый день, пять, десять раз в день, пока она не забудет обо всех обидах, нанесенных ей мною и, торжествуя, не даст свое согласие на брак.

Что ни говори, но в торжествующих женщинах есть нечто завораживающее. И уверенность в себе у них, — разве, по большому счету, это — не прекрасно?

Рябинину я нашел в бассейне. Она плавала и наслаждалась этим занятием. Рядом тусовался, естественно, Сюткин, и впервые в жизни я почувствовал что-то вроде уколов ревности.

— Привет! — помахала она мне из воды. — Можешь меня поздравить!

— Сюткин сделал тебе предложение? — глупо ухмыльнувшись, спросил я ее, — поздравляю!

Костя загоготал и ушел под воду.

— Я что, угадал? — чувствуя, что бледнею, спросил я Рябинину.

— Почти! — весело ответила она мне. — Мне предоставили отдельную жилплощадь!

— В каком смысле? — облегченно вздохнув, проговорил я. — Ты подавала на расширение?

Она подплыла к бортику и оказалась рядом со мной.

— Можно и так сказать, — ответила она. — Каюта Рохлина освободилась, и я попросила ее для себя. Мне дали.

— Еще бы. Кто, кроме тебя, мог ее попросить? Там же был труп, ты что, забыла?! — я сел перед ней на корточки.

Она тряхнула мокрыми волосами, и брызги полетели на меня...

— Я не верю в привидения, — сказала она будничным тоном. — Зато, наконец, обойдусь без вашего общества по ночам. Вы оба так храпите!

— Я не храплю! — запротестовал я. — Ты же прекрасно знаешь, что я не храплю. Сама говорила!

— Я хотела сделать для тебя приятное, — невинно смотрела она на меня. — Тогда… А теперь не хочу. И говорю тебе правду — ты храпишь.

— Вот так, да? — усмехнулся я.

— Ага, — сказала она.

— Но другие женщины мне тоже говорили, что я не храплю, — я намеренно, признаюсь, задевал ее гордость, но мне не хотелось оставаться смешным,

— Они тоже тебе льстили, — не моргнув глазом, сказала мне Рябинина. — А потом просто не хотели связываться. А мне — по барабану. Думай, что хочешь.

Вода около нас вспучилась, запузырилась, пошла волнами, от неожиданности Рябинина завизжала, и на поверхность вынырнула голова Кости Сюткина.

— Поцелуйтесь, — потребовала голова.

Рябинина, взяла его за волосы и окунула обратно в воду. Через полминуты, когда сопротивление Кости стало затихать, и я уже начал волноваться за его жизнь, она вытащила голову. Костя жадно хватал воздух.

— Ты что?! — задыхаясь, вопил он. — Я же не успел набрать воздуху!

— Так было бы неинтересно! — заявила Рябинина. — Проси прощения!

— За что?!

— За все! — твердо говорила ему Юлия. — За наглость, за бестактность, за хамство, за то, что водку пьешь и вообще за то, что ты — мужчина.

Я понял, что она сейчас не Костю топит — меня.

— Прости! — проникновенно попросил Костя, и, сжалившись, она его отпустила.

— Живи, несчастный…

Мне вдруг стало ужасно плохо. Я почувствовал ее — всю, до кончиков ногтей, всю без остатка, я, наверное, стал ею самой, то есть Григорий Лапшин на ничтожную долю мгновения вдруг стал Юлией Рябининой, но и этого кратчайшего мига мне хватило, чтобы понять как мне, Юле Рябининой, то есть я хотел сказать, как ей, Григорию Лапш… тьфу, черт, как ей, Юлии Рябининой, плохо живется на этом свете. И еще я понял кое-что, но что именно вам, господа, не скажу. Не обижайтесь, это слишком личное, такое не рассказывается.

Я решил сменить тему.

— Там хоть убрали? — спросил я.

— Где? — не поняла она.

Видимо, как и я, думала о другом.

— В каюте Рохлина?

Она пожала плечами.

— Зачем там будет кто-то убирать? Что у меня — у самой рук нет? Это вы привыкли к горничным.

— Так никто не делает, — возразил я.

— Почему? — удивилась она. — Что за чисто мужская точка зрения? — она убрала волосы на затылок и стала ужасно, пронзительно красивой. — Вообще-то, горничная там пыталась навести порядок, но я сказала ей, что это лишнее. Она, кстати, сказала, что многие женщины сами убираются в своих каютах: Вероника, Ольга, Стелла твоя любимая…

— Почему обязательно моя? — растерялся я. — Да еще — любимая?! Перегрелась на льдине?

— Вероника убирает в своей каюте? — задумчиво проговорил молчавший до сих пор Сюткин. — Уважаю. Не всякая актриса на такое способна.

— Она не просто актриса, — сказала Рябинина. — Она — советская актриса. Этим просто все сказано.

— Да, — кивнул я. — Советские люди впереди планеты всей. Знакомо.

— Причем тут это? — сказала Рябинина. — Я имею в виду элементарную скромность. Впрочем, тебе, Лапшин, этого не понять…

Разозлился я ужасно, и только этим обстоятельством можно объяснить то, что я сказал дальше:

— А может, они с Вячеславом Сергеевичем презервативы прячут, а?

Да, шутка была явно не из моего репертуара, заимствованная из подворотни. Они даже отвечать не стали.

Костя ушел под воду, оттолкнулся ногами от бортика и уплыл от греха, видимо, подальше. Рябинина тяжело вздохнула, будто имела дело с безнадежно больным и, откинувшись на спину, медленно поплыла вдоль пенопластовой дорожки.

Чувствовал себя я очень скверно.

Около двух часов я пролежал в каюте, забытый всеми. Настроение было хуже некуда, мне словно весь мир нагадил в душу, хотя я и понимал, что сам виноват. Буквально на секунду в каюту ворвался Сюткин бросил на соседнюю кровать пакет с мокрыми плавками, буркнул что-то нечленораздельное и умчался по каким-то там своим делам. Я попробовал его остановить, спросить что-то, не знаю, зачем, но хотел, чтоб он остался, но он замотал головой, что-то замычал, будто от невыносимой зубной боли и, хлопнув дверью, все-таки умчался.

Ну и хрен с тобой, зло подумал я. Если даже он волком на меня смотрит, то представляю, что думает обо мне Рябинина.

А может, это я мнительный такой? Может быть, у него действительно дела неотложные, у Сюткина? Может быть, они забыли уже давно о шутке моей неудачной, а я лежу тут и мучаюсь. А может быть, они знают, что я лежу тут и мучаюсь и поэтому не хотят оставаться со мной, находиться со мной, общаться со мной — мучайся, мол, Лапшин, тебе полезно?

Да, расшатались нервы… А у кого, интересно, не расшатаются при такой жизни? Подумаешь, пошутил. Что они — и впрямь не могут прятать в своей каюте презервативы?

Погоди-ка…

Меня чуть не подбросило с кровати. Но нет, сдержался. Перевернулся только на правый бок, свернулся калачиком и стал тщательно продумывать мысль, которая неожиданно пришла в мою многострадальную голову.

Это интересно. Это очень интересно. Ну конечно. Все сходится. Все сходится, мама родная! Я гений, я умница, я Шерлок Холмс и мисс Марпл в одном лице! Фанфары, гремите всю ночь!

Да, все вроде бы сходилось. И только одного я не понимал. Вернее, я не понимал двух вещей. А если быть совсем точным, то трех.

Кто убил Рохлина? Как убил? И — почему?

Хотя нет, почему его убили, я, кажется, знаю. Да и кто убил, могу сказать на девяносто девять процентов.

Значит, я все-таки не знаю только одной вещи. Только одной-единственной.

КАК убили Рохлина?

Мне нужно было срочно повидать Леву Яйцина.

Вместе с командиром лодки Зотовым Туровский и Яйцин что-то там, на «капитанском мостике», решали. Не уверен, что именно так называется это место на подводной лодке, но раз уж назвал так, пусть будет капитанским мостиком.

Так или иначе, поговорить с Левой не представлялось возможности. Бог его знает, сколько они там будут секретничать. У меня просто скулы сводило от нетерпения. Я знал, что нахожусь на пороге открытия, что вот-вот разгадаю эту загадку, что для того, чтобы пасьянс сложился окончательно, нужно совсем немного.

Но для того, чтобы все сошлось тютелька в тютельку, мне, как я думал, нужна была последняя деталь, самая что ни на есть главная, наиглавнейшая. Но вся штука в том, что я даже не представлял себе, как она, собственно, может выглядеть и что из себя может вообще представлять.

Я понятия не имел, что искал. Но как я знал из детективных романов, которые, кстати, терпеть не могу, там, в этих криминальных произведениях сыщику всегда не хватает одной маленькой зацепочки, одной малюсенькой детали, которую он все равно путем всевозможных перипетий находит, и когда она, эта заковырина назло всему, а иногда и назло здравому смыслу, все-таки находится, тогда оно, Добро, и торжествует. Тогда звенья цепи выстраиваются в одну стройную логическую цепочку, сыщик делает загадочный вид, и все персонажи смотрят ему в рот, когда он небрежно, с ленцой, уверенный такой в себе красавчик, в общем, изобличает преступника и выворачивает события, чтобы показать всем их изнанку, а вместе с ней — и ту правду, в поисках которой носились персонажи романа и читатели вместе с ними.

Фу-у-у! Чего только не придет в голову, когда ты чего-то ожидаешь. Или кого-то, как в данном случае. Где ты, Лева?

Я любимую женщину никогда не ждал с таким нетерпением, как этого Леву. Хотя, повторяю, я и сам не знал, чего, собственно, хочу от него узнать и чем таким особенным он может мне помочь. Но я был, был уверен, что любая мелочь, которой он не придал значения, может для моих рассуждений оказаться ключевой.

Но его не было.

Навстречу мне шел Илья Блудов, весь какой-то потерянный и растерянный. Он встретился со мной взглядом, молча кивнул и посторонился, чтобы дать мне дорогу. Смотрел он как-то очень отрешенно.

— Привет, — сказал я ему.

— Привет, — кивнул снова он.

И хотел было уже идти своей дорогой, но я остановил его:

— Илья!

Он обернулся, посмотрел на меня исподлобья и сказал:

— Да?

Пришибленный какой-то, подумал я. Странно, Костя рассказывал о нем совсем другие вещи. Хотя его можно понять. На его месте любой бы расклеился. Лева Яйцин не подарок во всех случаях.

— Можно поговорить с вами? — спросил я Илью как можно мягче.

Он несколько недоверчиво посмотрел в мои глаза, прочитал в них что-то себе родственное и, улыбнувшись, вдруг стал удивительно похож на Сюткина.

— Конечно, — сказал он. — Пойдемте ко мне.

И мы направились с ним в медсанчасть.

Первым, кого я увидел в «Нирване», был Туровский. Я обрадовался сразу двум вещам: во-первых, мне нужно было у него кое-что спросить, пока я не забыл об этом — я еще не знал, что эта информация окажется решающей в цепи моих рассуждений. А во-вторых, это значило, что и Лева Яйцин освободился, и разговор мой с ним не за горами.

— Ну, что новенького у капитана? — спросил я.

— Узнаете за ужином, — ответил тот.

— Максим! — удивился я. — Что за тайны между своими ребятами?

— Новости действительно есть, — неохотно разговаривал со мной распорядительный директор. — Но, как я уже сказал, узнаете вы о них за ужином.

— Максим!

— Послушайте, Лапшин, — сказал он. — Я и вправду не уполномочен, можете вы это понять? Не пытайте меня ради всего святого! И так застрелиться впору.

Вообще-то со всякого рода святостью, как вы успели уже заметить, у меня большая напряженка, но чтобы он не покончил жизнь самоубийством, я решил не давить на него хотя бы в этом. Хватит с нас трупов.

— Ну ладно, — примирительно сказал я ему. — Ну, а так просто поговорить мы можем? За жизнь.

Он посмотрел на меня с тревогой.

— Спрашивать будешь? — спросил он.

— Знаешь, что? — предложил я. — Что мы с тобой то на вы, то на ты? Давай пройдем к буфету и выпьем с тобой водочки на брудершафт. А?

Он ухватился за эту идею, словно ему год не наливали.

— Согласен! — быстро проговорил он.

— Замечательно! — широко улыбнулся я. — И покалякаем о том о сем. Просто так.

— Идет, — кивнул он.

Хотя Зотов, Туровский и Лева Яйцин пытались сохранить это в тайне, к ужину почти все уже знали, что будет объявлено о каком-то важном решении…

Они заперлись в служебной каюте, и даже Ахметов не мог предположить, о чем пойдет речь у Зотова с организаторами злосчастного круиза.

— Я вас позвал, товарищи… — начал Зотов, но неожиданный смешок Туровского заставил его умолкнуть. — В чем дело?

— Извини, Андрей, это нервное!.. — произнес Туровский.

— Лечиться надо, — недовольно проворчал Зотов.

— Просто ты классно начал!

— То есть?

— Как Гоголь. Помнишь, в «Ревизоре»?..

— Не помню, — сознался Зотов.

— Там городничий говорит: «Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить неприятное известие!..»

— Ты уверен?

— Что-то вроде этого… Так что, еще раз извини!

Яйцин, слушавший весь этот разговор с некоторым удивлением, вежливо кашлянул. Зотов и Туровский тотчас замолчали и уставились на него.

— Гоголь — это, конечно, хорошо, — высказался Яйцин. — Только вот неприятностей у нас… — Он провел ребром ладони по горлу. — Хватает!.. Вашему Гоголю и не снилось!

— Я для того вас и позвал! — подхватил Зотов нить разговора. — Надо что-то решать…

— А что тут решать, — уныло откликнулся Туровский.

— И так все ясно — мне крышка!

— Не вам одному, — добавил Яйцин.

— Ты человек подневольный…

— Я — в другом смысле.

— В каком?

— Вернуться бы надо — вот в каком! — мрачно сказал начальник охраны и безопасности.

— Вернуться — это неплохо! Это даже очень хорошо! — неожиданно весело произнес Туровский.

— Я смотрю, ты что-то больно веселый, — заметил Зотов. — Еще что-нибудь случилось?..

— Это нервы, Андрей.

— А ты забудь про них.

— Как?

— А так. Выпей водки, обними жену…

— Напои коня! — вставил Яйцин.

— Какого коня? — поинтересовался Туровский.

— Тоже цитата. Из песни.

— А я уж подумал… — Туровский снова едва сдержал смех.

Зотов некоторое время переводил взгляд с одного на другого. Затем решительно поднялся.

— Нет, мужики, я вижу так дело не пойдет! — строго сказал он. — Один все время ржет, как недоделанный. Второго на цитаты потянуло… Нет, так нельзя!

Зотов обернулся и достал из шкафа бутылку и стопки. Плеснул водки на два пальца и придвинул стопку к гостям. Показывая пример, поднял первым.

— Будем здоровы!

И опрокинул содержимое стопки в рот.

Туровский и Яйцин не заставили повторять дважды, и тоже с удовольствием выпили. Сразу стало как-то уютнее…

— Горяча, зараз-за! — заметил Туровский.

— Хорошо! — оценил и Яйцин.

Он выжидательно посмотрел на Зотова, но кавторанг больше баловать не стал — спрятал водку и стопки в шкаф. А чтобы не было соблазна, еще и запер его на ключ.

Сел за стол. Строго посмотрел на гостей.

— Теперь поговорим.

— Давай! — почти одновременно сказали Яйцин и Туровский.

Кавторанг сухо, по-военному пересказал события последних дней в их хронологической последовательности. Он говорил так, словно заранее вызубрил все факты, и теперь напоминал исполнительного докладчика общества «Знание».

— Во, дает! — несколько раз восхищенно, но тихо, чтобы не мешать, сказал Яйцин. — Без бумажки шпарит!..

Туровский только кивал, и чем дальше продолжал рассказывать командир «Зари», тем мрачнее становился распорядительный директор.

Когда Зотов умолк, в служебной каюте наступила тишина. Яйцин старался не смотреть в глаза Туровскому, а Туровский, соответственно, — Яйцину. Оба чувствовали себя виноватыми в случившемся.

— И что же мы имеем? — подытожил Зотов.

— Ничего хорошего, — тихо сказал Туровский.

— Хорошего, действительно, мало! — жестко произнес Зотов. — А имеем мы вот что, дорогие мои товарищи… — Он еще раз посмотрел на гостей и стал демонстративно загибать пальцы. — Два трупа в морозильной камере. Это раз… Панику среди пассажиров. Это два… И самое главное — явную угрозу! Это три… Хватит? Или еще хотите?..

— Хватит, — помрачнел Туровский.

— Я, конечно, дико извиняюсь, — вдруг начал Яйцин. — Но есть тут маленькая ошибочка!..

— Ошибочка?

— Да…

— Есть?

— Есть?..

— Ну-ну, голубчик, покажи, — почти ласково попросил Зотов. — Давай, давай, не стесняйся!..

— Паники нет! — торжествующе заявил Яйцин.

— Есть! — вдруг загремел Зотов, «включив» на полную мощь свой командирский голос. — Давно уже идет паника среди ваших долбаных пассажиров! Давно!.. И в этом только твоя вина, начальник охраны! Только твоя!..

Услышав раскаты громового голоса, Яйцин даже нагнулся от неожиданности, но быстро пришел в себя и вскочил. По его сытому лицу пошли красные пятна, скулы закаменели. От волнения он начал заикаться.

— Вы!.. Вы!.. Вы!..

— Да сядь ты! — прикрикнул на него Туровский. — Он все верно говорит… — Распорядительный директор снова поморщился, как от зубной боли, добавил тише: — Все верно. К сожалению…

— Я мог бы и продолжить, — безжалостно сказал Зотов. — Пропажа пассажира Калачева, сердечные приступы…

— Не надо, Андрей, — попросил Туровский.

— А все-таки паники нет! — вставил обиженный Яйцин, внутренне понимая, что командир подводной лодки абсолютно прав.

— Есть!

— Нет!

— Нет, так будет! — оборвал Туровский этот бессодержательный спор. — Не спорь, Лева…

— Как прикажете, — окончательно обиделся начальник охраны и безопасности.

Некоторое время все молчали.

Затем, пошевелившись на стуле (кресел в служебной каюте, в отличие от других помещений, не было), Туровский неожиданно попросил:

— Андрей, дай еще водки…

— Не дам!

— Не жадничай…

— Хватит! — Зотов пристукнул ладонью по столу. — Сначала — о деле…

— Какое тут может быть дело, — Туровский тяжело вздохнул. — Никакого, брат, дела… Вернемся — мне сразу по шапке надают. Вот и все дела!

— Надо еще вернуться, — снова повторил Яйцин.

— Вот и я об этом, — деловито начал Зотов. — У меня есть предложение… — Он сделал паузу. — Вернуться назад.

— Как это — «назад»? — не понял Туровский. — Ты что же, предлагаешь вернуться в Мурманск?..

— Да.

— Но как?!

— Молча!.. Командовать «Зарей» — это моя проблема.

— А маньяк? — напомнил Яйцин.

— Вот это уже — ваша проблема… — жестко сказал Зотов. — Хотите — ловите его, хотите — не ловите. В данный момент меня это мало касается. Я принимаю решение — вернуться назад в Мурманск!..

— Когда?

— Прямо сейчас, — спокойно сказал Зотов. — Я принимаю решение, — вновь повторил он, — и делаю вам предложение…

— От которого нам будет трудно отказаться, — машинально подхватил Яйцин.

— Не понял? — поднял бровь Зотов.

— Шутка, — пояснил Яйцин. — Не стоит обращать внимание…

— Если ты все решил… — начал Туровский, но вдруг спохватился: — Андрей, а как же все остальные? Как мы?! Как пассажиры?! Ты подумал о них?..

— Вот-вот! — воскликнул Яйцин. — А если этот придурок или придурки, что в общем-то без разницы, вдруг узнает об этом? Ты представляешь, что он натворит?!

— А что он натворит?

— Ну я не знаю… — развел руками Яйцин. — Мало ли что!.. Опять начнет устраивать сердечные приступы… Или еще какую-нибудь гадость устроит…

— Ты имеешь в виду трупы?

— Да. Например — трупы…

— А вдруг он взорвет лодку? — вмешался Туровский. — Ты об этом подумал?.. Нет, Андрей, ты не можешь принимать таких опасных решений…

Зотов насмешливо посмотрел на них.

— Вы еще забыли о курсе, — напомнил он.

— Да! — подхватил Яйцин. — Как только сменится курс «Зари», нам всем придут кранты… Лично я третьим покойником быть не хочу!

Кавторанг неожиданно улыбнулся.

— Ты чего? — удивился Туровский.

— Значит, нет паники? — спросил Зотов, обращаясь к Яйцину.

— Нет! — убежденно ответил начальник охраны и безопасности.

— А это что?

— Что «что»?

— Вот это все! — Зотов сначала ткнул пальцем в Туровского, а затем — в Яйцина. — Это как называется?.. Молчите? Тогда я вам, дорогие мои товарищи, скажу… Это самая настоящая паника!

— Зачем же ты так? — обиделся Туровский.

— А затем! — жестко оборвал его Зотов. — Что пора вам, сосункам, глаза открыть!..

— Ну-ну, интересно! — вскинулся на «сосунков» Лева Яйцин. — Откройте нам глаза!..

— Сейчас, — пообещал Зотов. — Сначала очертим круг наших… э-э… допустим, рассуждений… Во-первых, поговорим о сердечных приступах. После того, как появились эти «поздравления», я имею в виду новогодние открытки, хоть у кого-нибудь из пассажиров были неполадки с сердцем?.. Нет?

— Нет.

— Правильно. Ничего такого не было. Значит, делаем вывод… Какой?

— Да не тяни ты! — возмутился Туровский. — Говори…

— А вывод очень простой, дорогие мои товарищи, что это все — туфта. «Дурилка картонная»!.. Водит вас за нос эта банда!

— Банда? — сразу же насторожился Яйцин. — А почему это именно «банда»?

— Я их так называю. Один идиот или банда идиотов — это сейчас значения не имеет. Это вам разбираться. Мое дело указать на факт. А факты вещь упрямая!

— Хорошо. Допустим, ты прав… — начал Туровский.

— Не спеши! — перебил его Зотов. — Идем дальше… Во-вторых, поговорим о возможной угрозе взрыва. Вернее, просто о взрыве, так как угроза — пусть в неявной форме — но все же прозвучала… И это все туфта!

— Докажи! — загорелся Яйцин.

— Не торопи меня, начальник охраны. Всему свое время… В-третьих, нельзя менять курс. Так он, кажется, сказал?..

— Сказал, мать его… — выругался Туровский.

— И наврал ведь, подлец, ой, как наврал! — неожиданно засмеялся Зотов. — Вот ведь с-сукин сын!..

— Наврал?!

— Почему?!

Туровский и Яйцин воскликнули одновременно. Командир подводной лодки некоторое время наслаждался эффектом, затем наконец «вдарил»:

— Потому, что я уже давно сменил курс.

У распорядительного директора отвисла челюсть. У начальника охраны и безопасности, впрочем, тоже…

— Ты сменил курс?! — наконец выдавил из себя Туровский.

— Пришлось это сделать, когда искали полынью после ремонта, — пояснил Зотов. — Правда, курс изменился не намного, но все-таки — изменился!..

Ошеломленный Яйцин постепенно пришел в себя.

— А Рохлин? — вдруг вспомнил он. — Может быть, именно из-за смены курса его убили?..

— Не думаю, — спокойно ответил Зотов. — Тогда бы обязательно была записка возле трупа или какое-нибудь другое послание, что так, мол, и так, из-за смены курса и прочее… Этого не было! А значит…

— Что?

— Значит, — повторил торжествующе Зотов, — что наш, вернее, ваш маньяк ничего не знает о смене курса! Более того — и не может узнать! Следовательно — он врал, когда угрожал в первый раз!.. Ну?

Зотов замолчал, ожидая вопросов.

— А угроза взрыва? — напомнил Яйцин. — Ведь полетел же, ко всем чертям, этот долбаный прибор! Кто его взорвал, кто его испортил?..

— Не знаю, — сказал Зотов. — Только могу сказать, что это сделал или полный дилетант, или тонкий знаток…

— Почему? — поинтересовался Туровский.

— Вывод из строя «агрегата 14/18» никак не повлиял на подлодку… Я имею в виду — серьезно не повлиял. Это только заставило нас опуститься на дно. И все.

— И все?

— Человек, который это сделал… — Зотов задумался, подбирая слова. — Технически это долго объяснять. Суть вот в чем… Или это дилетант, я повторяю, дилетант, и вывел агрегат из строя случайно, потому что не знал, что он ни на что особо не влияет… Или настоящий профессионал, приготовивший все заранее… Улавливаете?

— Не очень, — честно признался Яйцин.

— Он или они, это как хотите, думал о своей шкуре, и надо заметить, хорошо, подлец, думал… И наверное, думает. А следовательно — он никогда не пойдет на взрыв «Зари»!

— Верно! — согласился Яйцин.

— Согласен, — неохотно кивнул Туровский, который не стал распространяться о своем разговоре с Петухом.

Зотов победно посмотрел на гостей.

— Поэтому я решил вернуться в Мурманск.

— Все-таки это опасно, — заметил осторожный Туровский. — У нас пассажиры…

— Опасно продолжать плавание с сумасшедшим! — жестко оборвал его Зотов.

— Андрей, ты не прав!..

— Я знаю, что делаю, Максим!..

Яйцин молчал, не принимая участия в споре. Честно говоря, он не знал, чью сторону принять. Ему нравилась решительность Зотова, его энергия и железная логика. Но с другой стороны, Туровский — его непосредственный шеф, он отвечает за круиз, он…

Стоп! Неожиданная мысль вдруг посетила Яйцина.

— Подождите! — остановил он Туровского и Зотова, которые уже были близки к той стадии спора, когда соперники, как в знаменитом романе, начинают толкать друг друга, громко восклицая «А ты кто такой?»

— Подождите! — громко повторил Яйцин, привлекая к себе внимание. — А как же Петух?..

— Что «Петух»? — не понял Зотов.

— Теперь он хозяин «Зари», — пояснил Яйцин. — Он принимает решения…

— Решения здесь принимаю я! — В голосе Зотова зазвучал уставной металл. — В связи с чрезвычайной обстановкой…

В наступившей тишине отчетливо прозвучала тихая барабанная дробь — опустив голову, Туровский ногтями постукивал по столу.

— Ну раз так! — Яйцин развел руками. — Все ясно, товарищ капитан!..

— Командир, — машинально поправил его Туровский; он поднял голову, грустно посмотрел на Зотова. — Правильно, когда паршивые интеллигенты не могут справиться, к власти приходят военные. Браво, Андрей!

— Не стоит обижаться.

— Я не обижаюсь…

— Я вас вызвал, чтобы с вами поговорить, — примирительно начал Зотов, но Туровский его перебил:

— Вот и поговорили!

— Максим! — как можно мягче произнес Зотов. — У нас же другие отношения… Мне наплевать на Петуха, на все эти акции и прочую чушь! Официально я подчиняюсь только распорядительному директору фирмы «Сафари» Туровскому М. В. И все!.. Мы же друзья, Максим!

— Спасибо, — потеплевшим голосом поблагодарил Туровский.

— И если надо, то любого Петуха прижмем, правда? — довольный Зотов обратился к Яйцину. — Тебя, кстати, как зовут? А то все «вы» да «вы»…

— Лева, — расплылся в улыбке Яйцин.

— А меня — Андрей! — представился Зотов. — И чтобы я больше не слышал никакого «выкания». Ясно?

— Так точно!

Они крепко пожали друг другу руки.

— Надо бы отметить, — намекнул Яйцин. — Такое событие…

— Теперь можно, — разрешил Зотов. — Ты как, Максим?

— Положительно.

— Вот и чудно!

Зотов быстренько достал из шкафа бутылку, разлил остатки водки по стопкам…

Первым поднял свою стопку. Посмотрел на остальных.

— Ну что, назад?..

— Назад, — махнул рукой Туровский. — Была не была!

— За успех нашего безнадежного дела — весело подхватил Яйцин. — Из всех орудий, пли!..

По знаку Зотова с тихим, мелодичным звоном ударились стопки.

Чокнулись, выпили.

За ужином собрались почти все пассажиры.

Громче всех шумел столик, где расположились Прищипенко и его свита. Не обращая внимания на окружающих, депутат жевал, острил, подмигивал девицам, поправлял галстук левой рукой, а правой — ловил ускользающий гриб. При этом его ноги отбивали какой-то известный одному Прищипенко ритм, и со стороны казалось, что известный всей стране политический деятель приплясывает, не вставая со стула…

Последними пришли Туровский и командир подводной лодки Зотов.

Кивнув пассажирам, кавторанг молча прошел и сел на свободное место. А Туровский остался стоять в проходе, чем сразу же привлек всеобщее внимание.

Пассажиры уставились на распорядительного директора, и только Прищипенко, сидевший к Туровскому спиной, продолжил громко рассказывать очередной анекдот одному из своих трех секретарей, которые по совместительству были еще и телохранителями:

— …Родильный дом. Представь, обычный родильный дом. А внизу на улице стоит счастливый отец. Стоит, улыбается, дурак дураком!.. Представь, что это Гайдар… А-а-а! — Прищипенко захохотал. — В окне третьего этажа — молодая мамочка… Гайдар спрашивает: «Какой вес?» Она отвечает: «Три с половиной килограмма». А он: «На кого похож?» А она: «Ты все равно не знаешь»… — Он снова залился смехом.

Последние слова депутата раздались в полной тишине, и когда он захохотал, трясясь и брызжа слюной, то кто-то из гостей покрутил у своего виска пальцем…

— Прошу внимания! — громко сказал Туровский.

— Что? — не расслышал Прищипенко.

Он грузно развернулся, смерил презрительным взглядом распорядительного директора и хотел было рассказать новый анекдот, но Туровский прервал это фонтан остроумия:

— Я хочу сделать небольшое объявление!..

— Что, наша лодка выходит из состава России? Га-га-га! — снова заржал Прищипенко.

— Помолчите, пожалуйста, — начал терять терпение Туровский. — Вы мешаете, господин депутат.

— Я не мешаю! — тут же взвился Прищипенко, который, казалось, только и ждал, что на него обратят внимание. — Запомните! Депутат никому никогда не мешает!..

— Вы все сказали?..

— Да.

— Теперь можно мне?..

— Можно, — разрешил Прищипенко. — Однозначно!

— Господа, — после некоторой паузы начал Туровский. — В свете событий последних нескольких дней администрация круиза пришла к следующему решению… — Он сделал паузу, обвел всех медленным взглядом. — Подводная лодка «Заря» возвращается в Мурманск. Через несколько дней мы прибываем на военную базу «Северный». Все претензии принимаются фирмой «Сафари» в течение месяца после прибытия.

Он замолчал, давая понять, что мог бы и продолжить, но, скорее всего, у пассажиров будут вопросы.

Однако все молчали. Даже неугомонный Прищипенко притих, беззвучно шевеля губами, словно повторял еще раз только что сказанное распорядительным директором.

— Простите, — вдруг сказала Вероника. — Но если мне не изменяет память, некто — я так называю эту ужасную личность, обещавшую нам всем сердечные приступы, — я повторяю, этот некто запретил «Заре» ложится на обратный курс. Или я ошибаюсь?

— Сударыня, вы абсолютно правы, — подтвердил Туровский справедливые слова актрисы.

— Значит, вы задержали эту личность?

Теперь Вероника повернулась уже к Яйцину. Начальник охраны и безопасности поморщился, словно ему наступили на мозоль. Впрочем, в какой-то степени так оно и было.

— К сожалению, еще нет.

— Да?

— Да. Но мы поймаем. Обязательно поймаем этого подлеца…

— А что его ловить? — вдруг вмешался Прищипенко. — Что его ловить, я вас спрашиваю. Вы у меня спросите, я знаю. Я!

— «Я знаю!» «Я знаю!». Что вы знаете? Что? — раздраженно передразнил депутата Яйцин.

— Я однозначно знаю, кто это сделал! — заявил Прищипенко, он даже сделал попытку встать, чтобы объявить об этом стоя, но раздумал, рассчитывая на мощность своих голосовых связок.

— Я знаю, кто это сделал! — громко закричал он. — Меня все слышат? Так вот, тут нечего и думать — это все сделал стюард, тот самый, который сейчас покойник, кажется… — Один из секретарей-охранников нагнулся к своему боссу и что-то тихо прошептал. — Правильно, его фамилия Рохлин!

Когда прозвучала фамилия стюарда, Ольга вздрогнула. На ее шее была черная прозрачная косынка, глаза покраснели от слез, и было видно, что ей тяжело, когда вспоминают про Рохлина.

Сидевший рядом Блудов осторожно взял женщину за руку, словно старался поддержать ее. Ольга с благодарностью посмотрела на врача и кивнула.

— Почему именно Рохлин? — удивленно спросил Яйцин. — Почему не Калачев?..

— И этот тоже из той же шайки! — мгновенно ответил Прищипенко.

— Калачев и Рохлин?! — поразился начальник охраны и безопасности.

— Конечно! А кто же еще? Калачев убил Рохлина. Что тут думать, я вас спрашиваю?.. Все элементарно! Рохлин всех пугал, а Калачев его убил!

— Но зачем?!

— Из-за денег!

— Из-за каких денег?!

— Которые они украли!

— У кого?!

— У меня!

— У вас украли деньги?! — Казалось, что сейчас у Яйцина глаза выскочат на лоб. Он никак не мог соревноваться с пулеметной скоростью речи депутата.

— Да, украли! Вчера! Две тысячи долларов! Или больше… Я уже не помню. И он ответит за это. Потому что это деньги партии!

У Прищипенко был такой вид, будто он сейчас вскочит и запоет партийный гимн. Но ему не дали…

— Вы их вчера проиграли! — раздался вдруг чей-то звонкий голос.

Пассажиры послушно повернули головы и увидели, что этот голос принадлежит Стелле.

— Вы вчера их проиграли в рулетку, — спокойно повторила Стелла. — Ровно две тысячи.

Теперь все посмотрели на Прищипенко.

И прежде чем он открыл рот, чтобы обрушить на непокорную девицу целый водопад красноречивых упреков, из-за соседнего столика вдруг поднялся Лапшин.

— Браво, Стелла! — громко сказал он.

И зааплодировал…

Сначала засмеялся Костя Сюткин, за ним — Рябинина, и вот уже загремела вся кают-компания. На Прищипенко показывали пальцем, хохотали и веселились от души, давая выход накопившимся эмоциям. Смеялись все, без исключения. Даже грустная Ольга криво улыбнулась и тотчас преподнесла к покрасневшим глазам платок…

Депутат что-то пытался ответить в свое оправдание, но его никто не слушал. Тогда он вскочил и с сердитым видом выбежал из кают-компании. Секретари-телохранители последовали за ним легкой трусцой, причем последний из них тоже не мог скрыть ехидной улыбки.

Туровский поднял руку, и шум постепенно стих.

— Предлагаю вернуться к нашим проблемам, — серьезным голосом произнес он. — Сударыня, — вежливо обратился он к Веронике, — мы, действительно, еще не поймали того, кто отравляет нам всем существование… Но мы обязательно сделаем это… — он выдержал паузу, затем продолжил: — Именно поэтому мы решили вернуться. Дела зашли слишком далеко…

— Но вы рискуете нашими жизнями! — воскликнула Вероника. — Какое вы имеете право?..

— Своими тоже… — заметил Яйцин.

— Вы не ответили на мой вопрос. — Вероника проигнорировала реплику начальника охраны и безопасности. — Какое вы имеете право?

Она посмотрела в упор на Туровского.

— Действительно! — вдруг вмешался в этот разговор Петух. — Кто вам дал право, Туровский, распоряжаться на моей лодке? А? Что же вы молчите?..

— Это не ваша лодка!

— Как это не моя?! Моя, голубчик, только моя!.. — Петух улыбнулся. — Я, конечно, не против возвращения, но лодка, ты уж извини, братец, уже не твоя! Хе-хе…

В наступившей тишине громко раздался звук отодвигаемого стула.

Все, мгновенно среагировав, повернулись на этот звук…

В проходе возвышался командир подводной лодки «Заря». Он понял, что настало время прийти на помощь распорядительному директору.

— Вы, товарищ Петух, ошибаетесь! — громко сказал Зотов.

— Не понял!..

— Когда говорите, что подводная лодка ваша, — пояснил Зотов. Он вышел из прохода и приблизился к Туровскому. Теперь они стояли вместе, едва не касаясь друг друга.

— Она моя! — улыбнулся Петух. — Контрольный пакет акций…

— Знаете, товарищ, — бесцеремонно перебил его Зотов, — когда мы в плавании, меня лично меньше всего волнует ваш контрольный пакет акций!

— Но позвольте!..

— Не позволю! — вдруг рявкнул Зотов во весь голос. — На «Заре» объявляется чрезвычайная ситуация! И все вопросы, связанные с изменением курса, теперь будет решать командир! Вам ясно?

— Да, но…

— Я спрашиваю, вам ясно?

— Да, — коротко ответил Петух. Было видно, что грозный вид кавторанга основательно напугал его.

— Все вопросы теперь буду решать я! — продолжил Зотов, не меняя серьезного тона. — Можете считать, что с этого момента на подводной лодке объявлен комендантский час!..

— У меня вопрос, — вдруг поднял руку Вячеслав Сергеевич. — Простите, не знаю, как к вам обращаться…

— Называйте меня — товарищ капитан второго ранга, — разрешил Зотов, незаметно подмигивая Туровскому.

— Товарищ капитан… второго ранга, все-таки остается непонятной судьба заложников.

— Каких заложников?

— Нас всех… — Вячеслав Сергеевич указал рукой на всех присутствующих.

— Вы не заложники! — отрубил Зотов.

— Вы так думаете?

— Уверен.

— А позвольте узнать, — вмешалась Вероника, — откуда такая уверенность? — Она широко улыбнулась.

— Это имеет значение? — спросил Зотов, не отвечая на улыбку известной актрисы.

— Хотелось бы знать…

— Вы хотите жить? — неожиданно спросил Зотов.

— Конечно, кто же не хочет!

— Я тоже, — серьезно, без тени улыбки сказал кавторанг. — Но между нами есть небольшая разница. Я могу взять на себя ответственность за вашу жизнь. А вы можете сделать подобное?..

— Не знаю, — честно призналась Вероника, — я бы не посмела.

— А я посмел… Товарищи! — возвысил голос Зотов. — Или господа, если вам так больше нравится… С этого момента командный состав подводной лодки «Заря» берет на себя ответственность и принимает решение вернуться в Мурманск.

Все молчали.

— Если у кого-нибудь есть существенные вопросы, я повторяю — существенные, — Зотов специально повторил это слово дважды, — то милости прошу ко мне в служебную каюту, где, надеюсь, мы их сможем решить.

Он обвел присутствующих внимательным взглядом, но все продолжали молчать.

— Честь имею! — сказал Зотов и покинул кают-компанию первым.

— А он мне понравился, — тихо сказала Вероника своему спутнику. — Ты знаешь, мне почему-то всегда нравились именно морские офицеры…

— Вопросы еще есть? — спросил Туровский.

— Я! — вдруг крикнула Стелла. — Я хочу спросить!..

— Пожалуйста…

— А Новый год мы будем встречать? — Стелла показала на часы. — Осталось совсем немного…

— Действительно! — зашумели все, как будто этот вопрос волновал их в первую очередь.

— Господа, господа! — Туровский поднял обе руки, призывая к тишине. — Новый год никто не отменял!.. Ровно в 23.00 здесь, в кают-компании, будут накрыты праздничные столы… Сейчас, пока есть несколько часов, вы можете отдохнуть, подготовиться. Итак, господа, я повторяю — ровно в 23.00. Как говорится, явка всех обязательна. До встречи!.. 

За всеми этими хлопотами я и забыл, что сегодня — тридцать первое декабря. Юля с Костей тоже ни словом не обмолвились на эту тему. Значит, тоже забыли. Веселая жизнь на этой лодке, если люди даже о любимых праздниках своих забывают!

Но самое интересное, в этом я был уверен, ждало нас впереди. Нас ожидал финал трагедии, и никто иной, как ваш покорный слуга, собирался быть и его режиссером, и исполнителем одной из главных ролей.

До торжественного ужина оставалась еще пара-тройка часов, и мне нужно было провести это время с максимальной пользой для себя. Ну, и, разумеется, для остальных.

Сначала я хотел попросить кое о чем командира Зотова, но, подумав, отказался от такого очевидного решения. Уверен, что он немедленно стал бы пороть горячку и испортил бы мне всю встречу Нового года. Никогда не надо спешить, а в таком деле в особенности, это я вам говорю, Григорий Лапшин.

Я просто раздувался от мыслей о собственной значимости. Меня распирало от желания немедленно раструбить всему миру, какой я умный и проницательный. Я еле сдерживался. Я проявил чудеса сдержанности. Я был не только умница — я был герой.

— Хочешь, анекдот расскажу? — спросил меня Сюткин. Мы втроем сидели в нашей каюте — я, он и Рябинина.

— Давай, — широко улыбнулся я ему.

Как-то странно на меня поглядывая, он начал:

— Прибегает монашка к настоятельнице монастыря и кричит: «Матушка, меня только что изнасиловали трое разбойников! Я шла в монастырь, а они поймали меня на дороге и все трое — изнасиловали! Что мне делать матушка?!» А настоятельница ей и отвечает: «Съешьте лимон, дочь моя». Монашка удивилась: «Это что — снимет с меня грех?» «Нет, — отвечает настоятельница, — это снимет с вашего лица выражение истинного блаженства!»

Я засмеялся, а Рябинина — та просто зашлась от хохота, и я тут же заподозрил неладное. Анекдот был не из тех, которые пользовались у ней популярностью.

Я закончил смеяться и вежливо сказал:

— Не понял.

— Что ты не понял? — хитро улыбался Костя. — Анекдот?

— Нет, анекдот я как раз понял, что там понимать, — ответил я. — Я не понял — к чему ты его рассказал?

— А-а, — рассмеялся он. — Да вот смотрю на твою рожу и все время хочется сказать: съешь лимон, Гриша! Ты просто светишься!

— Понятно, — кивнул я. — Ну что ж, Костя, ты сам начал эту тему, так что не обессудь. Дело в том, что известная тебе журналистка Юлия Рябинина дала мне сегодня согласие на наш брак.

— Поздравляю! — искренне и прочувствованно проговорил Костя. — И тебя поздравляю, Юля.

— Спасибо, — сказала она.

Но я продолжил:

— Ну вот. А это значит, — что? Что, во-первых, ты присутствуешь на нашей помолвке, а во-вторых, ты ночуешь сегодня в каюте покойного.

— Почему это?!

Господа, не волнуйтесь. Костя Сюткин — настоящий товарищ, он такие мерзкие слова произнести не мог, он все прекрасно понимает. Слова эти произнесла Юлия Рябинина собственной персоной, чем основательно меня потрясла. Во всяком случае, спесь с меня была сбита начисто.

Я вытаращился на нее.

— Как это — почему? — пролепетал я. — Но… Ты же дала согласие!

— Ну разумеется, дала, — усмехнулась Рябинина. — Я теперь твоя законная невеста, не так ли? А невеста должна блюсти свою честь. Только после венчания, уважаемый жених. А до свадьбы — ни-ни. Все понятно?

Я был ошеломлен. Я даже на Костю перестал обращать внимание. Я был просто смят этой логикой.

— Послушай, — попробовал я воззвать к ее здравому смыслу, — мы же с тобой в некотором роде уже вроде как…

Она меня перебила.

— Не хами, Лапшин, — почти ласково сказала она, не давая мне, слава Богу, закончить — я бы как пить дать запутался. — Не надо хамить своей невесте. Мы, конечно, с тобой спали когда-то, не при Косте будет сказано, но тогда я была твоей любовницей, и это не противоречило статусу… Сегодня, как известно, ситуация изменилась. Причем, как я понимаю, в корне. Я — твоя невеста и понимаю, какая высокая это честь. Я, можно сказать, ясно осознаю свою ответственность. И я буду последовательна до конца! Я буду… — она замялась, подыскивая слово.

— Непорочна, — закончил я за нее. — Аминь! Да будет так. Только ты напрасно беспокоишься за нравственность Кости и боишься прямо что-то при нем говорить. Врач Блудов и медсестра Эльза могли бы тебе кое-что рассказать на этот счет. Нельзя жить иллюзиями.

Костя вскинул на меня глаза, хотел что-то сказать, но только что-то хрюкнул, что с его стороны было вполне благоразумно. Я был зол.

— Это не мое дело, — быстро проговорила Рябинина.

Но на Костю посмотрела как-то по-новому, отчего тот изрядно смутился.

— Ну хорошо, — встал я. — Вы тут посидите, а я схожу кое-куда. Мне нужно отдать кое-какие распоряжения капитану.

Они промолчали, и я понял, что шутка повисла в воздухе. Ну и ладно. Мне действительно нужно было ненадолго отлучиться.

Я кивнул им, вышел и, закрыв за собой дверь, пошел по коридору. Мне предстояло сделать последнее очень важное дело. Я искал матросов — Володю и Игната. Это хорошие ребята, и я им верил.

Конечно, если б я хоть на один процент полагал, что до праздничного банкета могло произойти что-нибудь ужасное, что-нибудь из ряда вон выходящее, я бы ни минуты не раздумывал и все рассказал командиру Зотову, чтобы пресечь даже возможность возникновения инцидента. Но я был уверен, я давал голову на отсечение, я давал сто процентов, что ничего экстраординарного не произойдет. Все плохое позади.

Если мои размышления ошибочны, то и дергаться не надо. Может пострадать хороший человек, и виной тому станут мои амбиции. Если же мои выводы верны, то волноваться не стоит: я был уверен, что теперь убийца затаится. Мне бы стихи писать…

Я постучался в каюту Туровского.

— Войдите! — крикнул он из-за двери. — Не заперто.

Я вошел.

— Привет.

Я впервые пришел к нему в каюту и, может быть, поэтому он выглядел немного испуганно:

— Только не говори мне, что нашел чей-то труп, — сказал он. — Тогда ты будешь возиться с моим.

— Не волнуйся, — ухмыльнулся я. — Трупов больше не будет.

Он успокоился, а потом посмотрел на меня неожиданно строго и спросил, как спрашивают ребенка:

— Обещаешь?

Я рассмеялся.

— Торжественно клянусь, — сказал я и поднял вверх правую ладонь.

Он тоже был хорошим человеком, и можно было рассказать ему все, но я боялся, что он начнет опережать события, дров наломает.

С другой стороны, человек он вроде достаточно тонкий, это не Лева Яйцин, с ним вполне реально договориться.

К тому же мне нужны Володя и Игнат, а Туровский мог бы оказать мне неоценимую помощь в переговорах с ними.

Вот это последнее обстоятельство и стало решающим в моих колебаниях. Я решил ему полностью довериться. И как показали дальнейшие события, был абсолютно прав. Черт возьми, иногда я просто влюблен в себя, но ведь, как ни крути, это так понятно.

— Максим, — сказал я. — Я знаю, кто убил Рохлина.

Он недоверчиво на меня посмотрел и саркастически усмехнулся:

— Прищипенко?

Я не принял шутку.

— Я действительно знаю, кто убил Рохлина, — твердо проговорил я. — Я знаю, кто рассылает эти открытки. Я знаю, где находится Калачев. Господин распорядительный директор, я знаю все.

Ему уже довольно давно не удавалось закрыть рот, который удивленно раскрылся сразу после того, как в моем голосе зазвучали стальные нотки.

Он понял, что я не шучу.

— Кто? — выдохнул, наконец, он.

Я вздохнул и начал рассказывать.

Потом, когда все кончилось, я спрашивал себя, все ли сделал правильно, потому что предугадать каждую деталь, недооценить последствия, которые могли бы возникнуть в результате моих действий, было бы крайне опасно. Но по всему выходило, что Бог в тот уходящий вечер старого, тысяча девятьсот девяносто пятого года был на нашей стороне. Все обошлось.

Начался банкет с опозданием, да это и немудрено. Люди собирались медленно, как бы неохотно, словно это был не праздничный вечер, посвященный встрече Нового года, а профсоюзное собрание, присутствие на котором нужно, но обременяет.

Когда все, или почти все, наконец-то собрались, Туровский внимательно осмотрел участников вечера и спросил:

— Ну что, можно начинать? Если не ошибаюсь, все в сборе.

— Прищипенко нет, — подал кто-то голос, но кто именно, мне разобрать не удалось.

— Вряд ли он придет, — тихо сказала сидевшая недалеко от нас с Рябининой Вероника. — Я видела его часа полтора назад. Он был пьян в стельку. Спит, наверное.

Вячеслав Сергеевич возразил ей:

— Не думаю, мамочка, что он может пропустить такой стол. Это не похоже на него, равно как и на любого другого народного избранника.

Стол действительно был хорош. Он буквально ломился от яств. Поскольку лодка взяла обратный курс, а также по причине Нового года «Сафари» явно решила не экономить. Это была римская оргия, а не стол. Не хватало только того, чего не существовало в природе. Все остальное было. Но я отвлекся, хотя по-человечески меня понять можно.

Едва Вячеслав Сергеевич произнес последние слова, в кают-компанию вошел Прищипенко. Вероника ахнула.

— Вот это да!

На ногах народный избранник стоял удивительно твердо. Некоторое время он смотрел на всю нашу компанию, а потом, кивнув в знак приветствия головой, прошел к столу и сел на место, которое ему моментально кто-то освободил.

— Браво, — сказал вполголоса Вячеслав Сергеевич. — Вот у кого мы должны учиться крепости духа.

— Депутат! — заметил я.

Мне не терпелось. Было готово все, и я не понимал, почему Туровский медлит.

Наконец, он произнес:

— Господа! До начала Нового года осталось совсем немного времени. Давайте проводим старый. Всем вам известно, что последние его дни были наполнены печальными и странными событиями. Остается пожелать всем нам, чтобы этот старый год ушел, наконец, в небытие. Среди нас, господа, присутствует всем известный журналист Григории Лапшин. Он сейчас некоторым образом подведет итоги этих печальных, повторяю, последних дней года. Слово предоставляется Григорию Лапшину!

Я встал, ловя на себе удивленные взгляды.

— Почему именно Лапшин? — бестактно и громко выразил мнение многих певец Дима.

— На меня жребий выпал, — объяснил я ему и больше не стал вдаваться в подробности.

Впрочем, ему это, видимо, и не нужно было — главное, что никаких других заслуг у меня не было. Я не избранный, а выбранный. Это успокоило многих.

Я немного помолчал, а потом прокашлялся, помянул про себя Господа, мысленно перекрестился и начал.

— Я не хотел ехать в этот круиз. Мне не нравятся подобные мероприятия, но некоторые обстоятельства подтолкнули меня к тому, чтобы я принял приглашение организаторов. Как бы там ни было, я отправился вместе с вами, и теперь не жалею об этом, хотя это может звучать странно в свете тех событий, которые нам с вами пришлось пережить. Господа, прошу вас, наберитесь терпения. Речь моя кому-то может показаться длинной, но когда я закончу, вы поймете, что она необходима. Тем более, обещаю вам, что Новый год, я искренне надеюсь на это, мы встретим совсем в другом настроении.

Я сделал паузу и обвел присутствующих серьезным взором — я хотел, чтобы они проникнулись важностью момента.

Вдруг я увидел, что Рябинина мне улыбается. Я чуть приподнял брови, и она мне подмигнула. И я, наконец, мобилизовался полностью. Весело посмотрев на сидящих за праздничным столом, я продолжил.

— Все наши беды, господа, начались с того, что Роман Левит неожиданно скончался прямо за завтраком. Я настаиваю, что именно скончался, умер от обычного сердечного приступа, а не от загадочной болезни, как нас пытался уверить неизвестный преступник. Тогда неизвестный.

— Тогда? — переспросил меня командир лодки Зотов. — То есть вы хотите сказать, что сейчас вам известно, кто он?

— Не торопитесь, командир, — попросил я его. — Мне и так тяжело.

— Зотов! — умоляюще смотрел на него Туровский.

Тот пожал плечами: делайте, мол, что хотите.

— Итак, — продолжал я, — Роман Левит умер от инфаркта. Это может подтвердить квалифицированный врач Илья Блудов. В любое время.

— Совершенно верно, — вставил Илья.

— Потом были еще два приступа. Но, как вы все могли видеть, ни к чему серьезному они не привели. Ольга, наш крупье, была на ногах уже на следующий день, а у пропавшего Калачева, к которому я еще вернусь, было скорее психическое заболевание, чем сердечное. Но пойдем, господа, дальше.

Потом нам с вами дали послушать странное объявление, в котором преступник — я не буду называть его маньяком — предупреждал нас, что ни в коем случае нельзя поворачивать лодку обратно. И предрекал, что эти приступы — не последние. Мы внимательно прослушали эту запись, и не один раз. Мы хотели понять логику этого человека, чтоб хотя бы чуть-чуть приблизиться к нему, разгадать его. И нам это сделать удалось. Мы поняли про преступника одну очень важную вещь. Очень важную, но тогда, когда мы поняли, что автор этой записи — Игрок по призванию, — тогда мы еще не знали, насколько это важно!

Да, господа, тот, кто наговаривал на кассету этот текст — классический игрок. Игрок, повторяю, с большой буквы. Игра для этого человека — все. Он может ходить около нас, совершать самые обычные поступки, он может веселиться или, наоборот, сохранять выдержку, но изнутри его сжигает эта одна, но, по словам поэта, пламенная страсть. Он постоянно рискует, просчитывает комбинации, опять рискует, и опять просчитывает. Он постоянно находится в состоянии игры — он живет по законам Игры.

Когда вместе с Юлией Рябининой и Константином Сюткиным мы поняли этот факт, мы сломя голову бросились в зал развлечений «Нирвана» в поисках этого, с позволения сказать, игрока. Мы были настолько наивны, что полагали, что стоит нам увидеть его, как нам сразу удастся его вычислить. Повторяю, мы были наивны, как дети.

Практически все, кто принимал участие в игре: в рулетке ли, в покере ли, — практически каждый подпадал под нашу нехитрую классификацию. Если бы вы хоть иногда могли видеть себя со стороны, господа! Алчность, дикое возбуждение, граничащие чуть ли не с похотью — мы поняли, что в такой огромной толпе игроков мы не найдем того, кто нам нужен.

Потом пошли эти открытки. Это явилось продолжением той же самой игры. Преступнику стало совершенно понятно, что больше сердечных приступов не будет — если только ему не повезет. Но по непонятным нам пока причинам ему было нужно нагнетать атмосферу. Последовали угрозы. Люди бывают разные. И реакция у людей разная. Иногда приступ можно спровоцировать. Достаточно сердечнику увидеть настоящий инфаркт, как он станет прислушиваться к себе. Достаточно ему пригрозить, и он сам себя доведет до приступа. Расчет был верен.

— Но кому это нужно?! — изумленно спросила меня Вероника.

— Я скажу об этом, — кивнул я ей, — обязательно скажу. Я просто иду по хронологии, по порядку, мне так удобнее.

«В живых останутся те, кому повезет», — эти слова преступника не давали мне покоя. Я ломал голову, пытаясь понять: как он может выборочно и целенаправленно убивать? Потом я вспомнил, что это слова человека, который игрок по жизни, и решил допустить, что это блеф. Но — зачем? То, что это было не вульгарное хулиганство, понятно. Этот человек имел конкретную цель. Какую? Чего он добивался? Думая об этом, я пришел к одной простой вещи: нужно посмотреть, а чего, собственно, он добился? Что произошло на нашей лодке такого, чего не было до этого нагнетания страстей?

Я узнал, что, снимая напряжение, люди стали просаживать в казино колоссальные суммы. По моим меркам, во всяком случае. Значит, все это выгодно хозяевам? Нет, здесь была какая-то неувязочка.

Я чувствовал, что разгадка рядом, но никак не мог ухватить ее суть. Мне не хватало мелочей, но мне не хватало большого количества мелочей.

После смерти Рохлина события стали развиваться стремительно. Преступник перешел черту, и теперь эти мелочи сами стали сыпаться ко мне в руки. Шаг за шагом, камень за камешком выстраивалась перед моими глазами мозаика преступления.

Рохлина убили, это было ясно. Но кто? Почему?

Разговаривая в бассейне со своими друзьями, я допустил бестактность. Я сказал, что некоторые люди могут отказываться от услуг по уборке их кают, потому что, прошу прошения за подробность, горничная может обнаружить презервативы. Не смотрите на меня так укоризненно, я уже пережил чувство стыда по этому поводу. Тут важно нечто совсем другое.

Кроме презервативов, пришло мне вдруг в голову, у себя в каюте можно спрятать и человека. Например, мужчину. Например, Ивана Калачева.

Я сделал паузу, чтобы все оценили важность информации. Я помолчал и еще по одной причине. Но нужного эффекта не дождался. Да, Лапшин, трудновато тебе будет. Ну да ты не один. С тобой — правда.

— Оцените момент, господа, — продолжал я. — Преступник сидит среди нас. И даже сейчас, в эту минуту, ключевую для нашей ситуации, вы не видите никакой реакции. Это говорит о том, что у человека, о котором идет речь — стальные нервы. Он настоящий игрок. Он знает, что такое блеф. Он играет по-крупному.

Сидевшие за столом стали непроизвольно, видимо, поглядывать друг на друга. В глазах некоторых стоял страх, у других интерес, но равнодушных не было.

— Вы можете не беспокоиться, господа, он ничего не может сделать. Единственное, на что он был способен — это искусственно нагнетать обстановку. Поверьте, у него были на то причины. А сделать он не в состоянии ни-че-го. Помните, он угрожал, что если курс судна изменится, он примет меры и всякое такое? Командир Зотов уже изменял немного курс — для того, чтобы мы вышли в полынью, но преступник этого не заметил.

Я пока ничего еще не доказал. Я только показываю вам, каким путем я шел в своих размышлениях. Сначала я думал: найду человека — найду и мотив. Потом наоборот: найду мотив — найду и человека. Смерть Рохлина дала мне и то, и другое.

Нужно было только немножечко подумать.

Итак, я решил, что в тех каютах, которые не убирают горничные, прячется Калачев. Больше ему просто негде прятаться — разве что за бортом.

От услуг горничных отказались трое — и все они женщины. Так что, господа, с этого момента человека, о котором идет речь, я буду называть не преступником, а преступницей.

Протяжный вздох пронесся по залу.

— Имена этих женщин, — невозмутимо перечислял я, — Вероника Юрьева, наши красавицы Стелла и Рая и Ольга Русакова, крупье.

— Вы, конечно, шутите? — спокойно улыбнулся мне Вячеслав Сергеевич.

— Лапшин, вы просто больной человек, — бросила мне с места Стелла.

Я не обращал на них внимания. Я смотрел в другую сторону. Мне было не до них.

Впервые за последние две минуты Ольга Русакова отвела от меня глаза. До этого она смотрела на меня в упор, как бы даже с интересом. Но сейчас — отвела.

Устала.

За столом было тихо-тихо. Все смотревшие на меня проследили за моим взглядом и увидели Ольгу. И больше им ничего не надо было говорить.

Но мне еще было что им сказать. Я кивнул Туровскому, он тоже мне кивнул, а потом подошел к входной двери, открыл ее, и в зал вошли Володя и Игнат, матросы. Между ними стоял Ваня Калачев.

Еще один вздох пронесся по залу. Я смотрел на Ольгу.

Она, наконец, встала.

— Бред, — сказала она. — Ваня действительно был у меня в каюте. Это любовь. Вам этого не понять.

Ваня расхохотался. То есть не сразу. Сначала он стал хихикать, словно его щекотали, словно Ольга произнесла ужасную глупость, потом стал прихлюпывать носом, и вдруг его прорвало, и он дал волю своим чувствам.

— Любовь?! — приговаривал он. — Ничего себе любовь!

— Ваня! — спросил я его, — это она убила Рохлина? Правда?

— Она, она, — смеялся Ваня. — Она и тебя убьет, будь у нее такая возможность. Она и меня чуть не убила.

— Ваня! — смотрела на него Ольга.

— Не надо! — замахал он на нее руками. — Не надо опять!

— Я объясню, в чем дело, — заявил я сидящим за столом. — Ваня Калачев очень мнительный и восприимчивый человек. Ольга Русакова заметила это и использовала в своих целях.

— Да в каких целях?! — не выдержала Вероника.

— Скоро вы все поймете, — сказал я. — Повторяю, я рассказываю вам в том порядке, в котором шли мои рассуждения.

Рохлин был убит током. Впечатление такое, что он покончил с собой. Но током жизнь самоубийством не кончают. И тут я увидел у Левы, нашего начальника охраны и безопасности, пистолет, который стреляет не пулями, а слабыми разрядами электрического тока. И еще мне Лева сказал, что точно такие пистолеты имеют еще несколько человек из их фирмы, и в их числе Ольга Русакова. Стелла и Вероника Юрьева такими пистолетами, не обладали. Круг подозреваемых сузился до одной Ольги.

— Григорий Иванович, — сказала Стелла, — беру свои слова обратно.

Вероника только улыбнулась мне.

— О любви Рохлина к Ольге мне говорили многие, — в упор смотрел я на крупье. — Видимо, он подошел к ее каюте и что-то услышал. Мужской голос, например. И Ольга это увидела. Рохлин зачем-то вбежал в свою каюту, чтобы взломать дверь ему могли понадобиться инструменты, и тут за ним вошла Ольга. Она отключила его сначала слабым разрядом тока, а потом — потом она пропустила через бесчувственное тело настоящий переменный ток. Что означает записка, я не знаю, это их личные дела.

— Да, — сказал Ваня. — Она прибежала и набросилась на меня, сказала, что я виноват, что из-за меня ей пришлось убить Рохлина, и теперь мы оба виноваты, и в случае чего вместе отправимся в тюрьму, — он посмотрел на всех удивленными глазами. — Только я не понимаю — меня-то за что?

Я успокоил его.

— Не беспокойся, Ваня. Так говорят все убийцы.

Я вздохнул.

— Итак, мне было понятно почти все. Я чувствовал, что стою на правильном пути. Я знал, кто убийца. Я понимал, что Рохлина убили, потому что он невольно стал свидетелем того, что не должен был знать. Мне было понятно, что Ольга Русакова, игрок по призванию, вела свою игру со страстью, которую смогли бы оценить только точно такие же игроки, как она сама. Я не понимал ее кайфа, но я понимал, что она испытывает кайф. От риска, от напряжения, от ситуации, от манипулирования людьми, от тайной власти над ними. Я вспомнил, как когда-то в один из вечеров меня поразило мимолетное выражение на ее лице. Сначала я не понял, что оно означает, но потом меня осенило — это было нескрываемое торжество, но оно оказалось таким, повторяю, мимолетным, что очень трудно было его прочно зафиксировать.

Потом я вспомнил рассказ Юлии Рябяниной: она сообщила мне, что подслушала разговор Ольги и Рохлина, в котором крупье уверяла стюарда, что смерть Левита не случайна, и что будут еще жертвы. Она уже тогда нагнетала напряжение, и Рохлин был испытательным полигоном для этого. Все это я вспомнил. И я понимал, что она ведет игру, отчаянную, рискованную игру.

Но — зачем? Игра ради игры? Может быть и такое, но я отчаянно искал логику. И она в конце концов восторжествовала. Максим!

Туровский вопросительно посмотрел на меня.

— Да?

Я попросил:

— Скажи, пожалуйста, какой процент от выигрыша казино имеет крупье Ольга Русакова.

Он ответил почти не думая. Чего там колебаться, все заранее было с ним обговорено.

— Вообще-то это не принято ни у кого. Но на этот счет имеется специальное указание президента нашей компании. И соответствующий договор. Не знаю, чем Русакова его околдовала, но она имеет, — он пожевал губами, сделал паузу и закончил, — десять процентов от всех доходов казино.

В зале поднялся шум, и я поднял вверх руку, призывая к тишине. Постепенно все смолкли.

— Все встало на свои места, — сказал я. — Я просто восхитился этой женщиной, забыв даже на минуту, что в этой своей страшной игре она убила человека.

— Да, — сказала вдруг Ольга. — Я поторопилась. Я вполне могла его не убивать. Он сделал бы все, что я ему приказала бы. Он был моим рабом. Он был моей собакой. Вы никогда не поймете, что это такое, — властвовать.

— Да, действительно, — согласился я. — Мне не понять, что такое власть, ничего по этому поводу сказать не могу. Вот разве что господин Прищипенко…

Тот раздраженно отмахнулся.

— Занимайтесь своим делом, Лапшин, — крикнул он мне.

Я кивнул.

— Итак, для меня все стало ясно. Когда Левит умер, то поначалу, наверное, у Русаковой и не возникло четкого плана. Но тут, по всей видимости, она заметила, какое впечатление эта смерть произвела на Ваню Калачева. Она совершила пробный маневр: поделилась с Рохлиным будто бы сомнениями, что Левит — не случайная жертва. Он постарался ее успокоить, и она, очевидно, решила провести, во-первых, эксперимент, а во-вторых, сделать первый шаг. Она сымитировала сердечный приступ. Эго тоже порядком напугало нас, участников круиза. Когда я нес эту женщину в медсанчасть, я и думать не гадал, что в душе она смеется и надо мной, и над нами всеми. Итак, она симулировала сердечный приступ. Начало ее активной деятельности было положено.

К ее радости Ваня Калачев, как она и предполагала, перепугался до такой степени, что у него прихватило сердце, и он вскоре тоже оказался в медсанчасти. Там, когда они были уже вдвоем, она довела его до полного исступления своими разговорами. Ваня внушаем, и она видела это. Если уж она подмяла под себя Рохлина и неизвестного мне президента компании «Сафари», то Ваня для нее был — пустяк

— Ведьма, — пробормотал Ваня.

Ольга так на него посмотрела, что он заткнулся.

— Потом она проделала этот трюк с кассетой, — уверенно сказал я. — Порядки в радиорубке такие, что любой может войти и поставить все, что душе его угодно. Я даже не знаю, кто там этим хозяйством заведует. Итак, она за ночь записала свой голос, исказив его до неузнаваемости, а за завтраком прокрутила кассету. Напряжение достигло еще большего накала. А теперь я вам скажу, зачем она все это делала.

Я внимательно, в который уже раз, оглядел всех присутствующих.

— Что вы делали, уважаемые господа, большинство из вас, когда напряжение, которое она так искусно поддерживала, достигло апогея, что делало большинство из здесь присутствующих? Простите, я волнуюсь, может быть сейчас я волнуюсь больше, чем тогда, когда указывал вам на преступницу. Я волнуюсь, потому что мне придется сказать вам несколько очень неприятных слов. Вы хотели снять напряжение, господа, и считали, что лучшее для этого средство — рулетка. Я никогда в жизни не видел столько лиц, на которых бы так явно были написаны алчность, алчность и алчность. Это были не лица — это было одно сплошное воплощение алчности. На вас было больно смотреть, господа. Какое-то безумие.

Ответом мне было гробовое молчание.

— Вот зачем ей это было нужно, — сказал я. — Вы шли в казино и оставляли там огромные суммы. А она имела с них десять процентов. Она бы и так имела большие, по нашим понятиям, деньги. По нашим — я имею в виду меня, мою невесту Юлю и нашего друга Костю. Мы — журналисты, и денег у нас не так много. Может быть, поэтому мы не поддались этому соблазну. Но я не о том. Ольга Русакова не просто хотела денег. Она хотела иметь очень большие деньги. А то, что это было связано с огромным риском, только поддерживало в ней азарт, подогревало ее интерес, можно сказать, возбуждало ее желание вести смертельную игру. Она и оказалась смертельной.

На некоторое время воцарилось молчание. А потом Вероника Юрьева словно очнулась от оцепенения и сказала, обращаясь к Ольге:

— В старину, барышня, таких людей, как вы, называли авантюристами.

— А взрыв? — хрипло спросил Лева Яйцин. — Взрыв тоже она организовала?

— Нет, — ответил за меня Туровский. — На это я отвечу. Взрыв на совести этого господина, — он показал пальцем на Петуха Петра Петровича. — Ему захотелось провести пробу грунта. Его помощник Геращенко — инженер, он разбирается в механизмах. Взорвал так, чтобы мы опустились на дно. Он, Петух, еще не знал, что лодка уже принадлежит ему. То есть фирме «Нефтьсибирьинвест».

— Как это? — тупо смотрел на Туровского Лева.

— Очень просто, — развел тот руками. — «Нефтьсибирьинвест» скупила акции лодки. Что ты хочешь, Лева, акулы империализма есть акулы.

Лева посмотрел на мрачного Петра Петровича и процедил ему сквозь зубы:

— Акула… Какая он акула? Петух, тоже мне… Козел, он и есть — козел.

— Слава Богу, никто не пострадал, — сказала Вероника, и тут же смутилась. — Извините… Я имела в виду… Впрочем, извините.

И она замолчала, совсем уже смутившись. Я посмотрел на Зотова.

— Командир! — сказал я ему. — Гляньте-ка на свои командирские. Который, собственно, час?

Все глаза устремились на Зотова, хотя почти у каждого были в наличии свои наручные часы.

Командир выставил вперед руку, посмотрел на часы и хмуро сообщил:

— Двенадцать минут первого.

Я улыбнулся:

— С Новым годом вас, товарищи!