1923 год. Часть территории бывшей Российской империи отошла Польше, в том числе разрушенная в ходе Первой мировой крепость Осовец, знаменитая «атакой мертвецов». Новые хозяева разбирают завалы и обнаруживают в подземелье живого человека, который провел в каменном мешке несколько лет! Вадим Арсеньев одет в форму военнослужащего царской армии, он совершенно не помнит своего прошлого, но приобрел удивительные качества: способность видеть в темноте и молниеносную реакцию…
Сенсационная история оказывается в газетах, и Вадима передают советской стороне. Как интересный пациент, способности которого полезно изучить, Арсеньев попадает сначала в институт мозга, а потом в особый отдел ГПУ, сформированный из людей с уникальными талантами. В составе небольшого отряда Вадим отправляется на Крайний Север, чтобы расследовать одно загадочное и подозрительное дело…
V 1.0 by prussol
© Руж А., 2021
© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021
Кто видел крепость Осовец в августе 1915 года, тот не мог не испытать смятения, смешанного с восхищением. Твердыня, возведенная в конце минувшего века в полусотне километров от города Белосток для защиты важнейших стратегических направлений, была изранена многомесячными штурмами немецкой армии и представляла собой, по сути, нагромождение дымящихся развалин. Однако руины не были бездыханными — жизнь в них не просто теплилась, она кипела и бурлила. Ее не смогли уничтожить ни массированные обстрелы из 305-миллиметровых осадных мортир «Шкода», ни авиационные бомбежки, ни облака ядовитых газов. Крепость, которая в феврале, после подхода германской тяжелой артиллерии, могла, согласно расчетам, продержаться не долее сорока восьми часов, держалась полгода.
Но даже такой самоотверженной борьбе рано или поздно приходит конец. В одном из немногих уцелевших казематов, изъязвленном трещинами, сидел за столом человек в кителе с погонами генерал-майора и набрасывал карандашом на листке бумаги план эвакуации гарнизона. Стол был сколочен из ящиков из-под орудийных снарядов, свет в безоконном пространстве давала маленькая коптилка, стены сотрясались от взрывов, но человек работал так четко, точно сидел где-нибудь в петроградской штабной комнате, обставленной со всем комфортом и бесконечно далекой от фронтовой полосы.
То был Николай Александрович Бржозовский — бывший начальник крепостной артиллерии, а с января комендант крепости. В этой должности он сменил Карла-Августа Шульмана, который хоть и удостоился Георгия за успехи первых месяцев войны, но все ж был отстранен от комендантства и переброшен на другой участок военного театра.
Лязгнула окованная железом дверь, и в каземат ввалился человек в прожженной шинели — полковник Катаев, командир Землянского пехотного полка и начальник второго отдела обороны крепости. Его легкие, как и у многих здесь, были отравлены хлором, и он мял в руке грязный платок, то и дело сплевывая в него.
— Ваше превосходительство, — прохрипел он, — кто-то распространяет слухи, что Осовец будет нами в скором времени сдан. Двое провокаторов по моему приказу уже арестованы. Полагаю, расстрел должен быть публичным… кха!..
— Отпустите их, Константин Васильевич, — не приказал, а скорее попросил Бржозовский и потер пальцами красные от бессонницы веки.
— Что, простите?..
— Я говорю, дайте приказ, чтоб их отпустили. Не надо никого расстреливать. Они правы: крепость будет сдана в течение ближайшей недели.
Катаев опешил, даже кашлять перестал. Рука с платком опустилась долу.
— Как же так, ваше превосходительство? — пробормотал он. — У нас есть еще потенциал, крепость может выстоять и месяц, и два… и год!
— Может, — согласился Бржозовский. — Только этого уже не требуется. Пришел приказ от высшего командования. После прорыва немцев в Галиции дальнейшая оборона Осовца теряет всякий смысл. Мы окажемся в мешке, из которого не выбраться, и зря положим тысячи солдат. Поэтому с сегодняшнего дня начинаем поэтапную эвакуацию людей и имущества. Надо постараться сделать все планомерно, без спешки и паники.
Катаев закашлялся, прижал платок ко рту. Бржозовскому показалось, что сделал он это не по причине накатившего приступа, а чтобы переварить только что полученную информацию. Она была неожиданной, требовала осмысления.
— Справимся ли за неделю? У нас две с половиной сотни орудий, в том числе почти семьдесят тяжелых. Еще картечницы, «максимы», ручные пулеметы… не считая складов, где хранятся боеприпасы, провизия и обмундирование. Как все это вывезти в сжатые сроки?
Ахнула «Толстушка Берта» — самая большая немецкая мортира. Снаряд с противным воем пронесся над казематом, разорвался где-то невдалеке. С потолка посыпалась каменная пыль.
— Надо успеть, Константин Васильевич, — сказал генерал-майор. — Оружие вывозим в первую очередь. Ни одна винтовка не должна достаться врагу! Что касается складов, то, боюсь, их придется ликвидировать. Поручаю это вам. Переговорите сейчас же с полковником Масальским, отдайте необходимые распоряжения. Немцы должны получить крепость абсолютно пустую и разрушенную до основания.
— Слушаюсь, ваше превосходительство, — шевельнул словно бы заржавленными челюстями Катаев и вышел из каземата.
Десятью минутами позже он уже вышагивал меж редутов и люнетов в сопровождении командира саперной роты Масальского и заведующего хозяйственной частью подполковника Дитмара.
— Взорвать склады — дело нехитрое, — размышлял вслух Масальский. — Динамита у нас с лихвой. Дам приказ, мои ребята заложат мины, рванем — и шито-крыто.
— Надо ли взрывать
— Что вы предлагаете? — спросил Катаев.
Подполковник огляделся по сторонам — не подслушивает ли кто — и понизил голос, что в наполнявшей воздух канонаде было, пожалуй, излишней предосторожностью.
— Часть складов можно законсервировать. Закупорить до лучших времен.
— Закупорить? — Катаев выхаркнул в платок сгусток слизи. — Кха!.. Как вы себе это представляете?
Дитмар обратился к шедшему с ним бок о бок Масальскому:
— Можно ли устроить подрыв таким образом, чтобы завалило только вход, а основные помещения склада остались нетронутыми?
— Что ж тут сложного? — Масальский вынул из кармана плитку жевательного табака, повертел в руках, но откусывать не стал, положил обратно. — Это, как говорится, проще пареной репы. Рассчитаем заряд, наметим точку…
— Вот и прекрасно! — Дитмар повернулся к Катаеву. — Господин полковник, я как заведующий хозяйством против бездумной порчи вверенного мне имущества. Столько казенных денег затрачено! Лучше его сберечь. Создадим задел на будущее, вернемся потом на все готовое…
— Сбережется ли? — усомнился Катаев. — Кто знает, когда вернемся… кха!.. Возможно, не год и не два пройдет.
— Да хоть бы и десять. Точное местонахождение складов посторонним неведомо. Немцы до них не доберутся. Карты уничтожим, а память у меня фотографическая, после войны укажу, где что было, раскопаем, извлечем…
— В подвалах сыро, — возразил Катаев. — Я сам видел: у вас там вода по стенкам сочится.
— На складах превосходная вентиляционная система, она обеспечивает циркуляцию воздуха. К тому же коробки с патронами запаяны герметично, а из продуктов в основном мясные и молочные консервы в жестяных банках. Что с ними станется?
— А и верно, — поддержал Дитмара Масальский. — Чего зазря хорошие вещи переводить? Законопатим склады так, что ни одна банка не повредится. Как думаете, Константин Васильевич?
Катаев, сотрясаясь от кашля, кивнул, а еще через полчаса трое минеров уже волокли к подземным складам динамит и мотки электрических прово- дов.
— С этого, что ль, начнем? — Пожилой унтер, заметно хромавший из-за ранения в левую ногу, кивнул на черный зев ближайшего подвала.
— Велено по этой стороне все пять заткнуть, — откликнулся его напарник с цигаркой во рту. — Разгружайся!
Они сбросили свою ношу на землю. Издалека, со стороны центрального убежища, донеслись звуки труб — это оркестр крепостной артиллерии по обыкновению заиграл марш лейб-гвардии Преображенского полка, как делалось по приказу коменданта каждый день в половине восьмого вечера. Бравурная мелодия, как рассуждал генерал-майор Бржозовский, поднимала дух защитников и лишний раз доказывала противнику, что попытки взять фортецию обречены на неудачу. Но сегодня в этих звуках впервые с начала осады Осовца не слышалось уверенности.
— Эх, просчитались господа командиры! — крякнул с досадой унтер. — Не надобно крепость сдавать… Мы б еще немцу наподдали!
— Начальству виднее, — не согласился с ним третий минер, самый старый из всех, с седой окладистой бородой. — Неизвестно еще, кто кому наподдаст! Выйдет, как с японцами в пятом годе…
Из подвала, возле которого остановились минеры, вынырнул невысокий мужичок в потрепанной шинелишке с ржавыми пятнами крови на рукавах. Увидев минеров, он принял суровый вид.
— Взрывать?
— Так точно, вашбродь! — по-уставному ответил унтер, бывший в группе за старшего. И осмелился прибавить, разглядывая незнакомца: — А вы кто? Чего-то я вас в крепости не видал…
— Поручик интендантской роты Коротаев, — буркнул тот с неохотой. — Прислан на прошлой неделе… — Он оборвал себя, решив, что не обязан отчитываться перед нижними чинами, и строго прикрикнул: — Чего застыли? Закладывайте мину. Склад я опечатал, часового отослал, можно взрывать.
И поспешно удалился в сторону казарм.
Минеры переглянулись.
— Чудик какой-то, — промолвил седой, пожевав клок бороды, торчавший под нижней губой. — Грит, на прошлой неделе, а к нам ить уже почитай с середины лета никого не присылали. У меня брат Митрошка в штабе служит, я доподлинно знаю.
Минер помоложе выпустил изо рта вконец измочаленную цигарку.
— Не доложить ли командиру? Мало ли, какого шпиёна нелегкая в крепость занесла?
Едва он произнес эти слова, как за валом ухнуло, и все трое увидели вывороченное с корнем дерево, взлетевшее над берегом реки. Обеспокоенный унтер заторопил товарищей:
— Недосуг с докладами бегать. Все одно крепость немцам отойдет, какая теперь разница, шпиён или не шпиён… Копаем!
Они взялись за лопаты и вырыли у входа в подземный бункер неглубокую яму, в которую заложили фугас. Протянули от него длинный провод, подсоединили к подрывной машинке. Залегли в разбитой бомбами конюшне. Унтер крутанул ручку машинки, и землю потряс взрыв, запечатавший вход в складские отсеки. На этот взрыв мало кто в крепости обратил внимание — и без него вокруг все гремело и качалось от непрекращающихся обстрелов.
Минеры выбрались из укрытия, удостоверились, что работа проделана на совесть, и направились к следующему складу.
Черная, как обугленная головешка, крепость Осовец тлела и должна была вот-вот догореть.
Шел пятый год существования Польской Республики, или Второй Речи Посполитой, как именовали ее отдельные особо проникшиеся национальной идеей патриоты. Наскоро собранная из осколков Германской империи, Украины и Литвы, она занимала в Европе довольно обширную территорию, однако не могла похвастаться ни политической стабильностью, ни экономической мощью. Первый польский президент Нарутович был застрелен террористом через неделю после своего избрания. Его преемник Станислав Войцеховский, три года проработавший в должности министра внутренних дел, огнем и мечом подавлял частые выступления недовольных, вспыхивавшие в различных уголках страны. И ломал голову над тем, как побыстрее поднять народное благосостояние, чтобы недовольных не было в принципе.
Польша, едва выбравшаяся из войн, которые шли в ее пределах непрерывно на протяжении семи лет, пребывала в упадке. Большинство промышленных предприятий лежало в руинах, повсюду ощущался острый дефицит съестных припасов, одежды и наипервейших предметов быта. Безработица и гиперинфляция дополняли безрадостную картину.
О том, как выкарабкаться из пропасти, усиленно размышлял не только президент Войцеховский, но и его ближайшие сподвижники, в частности министр казны Владислав Грабский. Он с горькой иронией говорил, что является министром непонятно чего, поскольку государственная казна была пуста, как бутылка, из которой выпили всю зубровку. Ежедневно в кабинет к Грабскому приходили разнообразные посетители. Сыпались звонки и депеши от всевозможных ведомств, содержавшие одну-единственную просьбу: дайте денег. Причем просили не на баловство, приводили аргументы, свидетельствовавшие о том, что если денег не дать, то произойдет катастрофа. Грабский все понимал, всем сочувствовал, но, к великому сожалению, не владел искусством магии и не умел делать злотые по мановению волшебной палочки.
К этому-то министру Грабскому в один из летних дней, когда жара накалила Варшаву так сильно, что не спасали даже распахнутые настежь окна, явился очередной посетитель.
Вернее, не так. Сначала явился секретарь и доложил, что министра очень хочет видеть некий господин, прибывший из Праги.
— Из Праги? — переспросил Грабский. — Он чех?
— Нет, — отвечал секретарь. — Он говорит по-русски, а фамилия у него немецкая. По документам — бывший офицер Российской императорской армии.
Грабский поморщился. С тех пор как в 1918 году Польша обрела независимость, он не любил встреч с бывшими соотечественниками из России. Да и что ему понадобилось, этому русскому с немецкой фамилией?
— Он говорит, что у него имеются сведения, которые покажутся пану министру весьма полезными, — пояснил секретарь.
— Пусть передаст их кому-нибудь из моих помощников. Я занят.
Это было чистой правдой — Грабский с утра просматривал отчеты о поступлениях в госбюджет, и они с каждой страницей повергали его в состояние, близкое к отчаянию.
— Он не желает разговаривать с помощниками. Сказал, что изложит свою информацию лично пану министру, — упорствовал секретарь.
Грабский засомневался.
— А он не псих? Не пристрелит меня, как Нарутовича?
— Он производит впечатление человека неглупого и уравновешенного. При входе его обыскали на предмет оружия, так что пану министру нечего опасаться. — Тут секретарь сделал паузу и присовокупил доверительно: — По моему скромному мнению, его следует принять.
Ох уж эта демократия! Всякая инфузория нынче высказывает свое мнение, а ты обязан прислушиваться, дабы не прослыть реакционером…
— Ладно, пусть войдет, — сдался Грабский. — Только предупредите, что у него пять минут, не более. Мне сегодня еще к заседанию правительства готовиться…
Секретарь вымелся из кабинета и впустил мужчину лет пятидесяти, в котором, несмотря на некоторую сутулость, легко угадывалась военная выправка. На нем был изрядно поношенный мундир со следами споротых погон и дырочками от некогда украшавших грудь орденов и медалей. Можно было безошибочно определить, что визитер не из богатых — сапоги просили каши, вытертые рукава лоснились, а ввалившиеся щеки и болезненный блеск в глазах давали понять, что скверное питание отрицательным образом сказалось на его здоровье.
«Вот и этот пришел денег просить, — с тоской определил министр. — Но почему ко мне? Встал бы возле вокзала с протянутой рукой… А секретарь — каков дурак, а? Тащит сюда всякую шваль, пся крев! Гнать в три шеи…»
Прерывая трепыхание спутанных мыслей в голове министра, зазвучал голос вошедшего:
— Имею честь отрекомендоваться: Александр Федорович Дитмар, подполковник. Служил по хозяйственной части в крепости Осовец, которая, как вы изволите знать, по Рижскому мирному договору отошла вашей стране.
Подполковник изъяснялся на чистом, без какого-либо иностранного акцента, русском. Этот язык Грабский, обучавшийся до революции в русской школе, знал великолепно, каковой факт после вхождения в правительство предпочитал не афишировать.
— Осовец? — процедил министр неприязненным тоном, старательно коверкая слова, чтобы показать, как чуждо ему наречие павшей империи. — Припоминаю… Заезжал туда в прошлом году. Груда камней.
Он не встал из-за стола и не предложил посетителю сесть. Пусть сразу сообразит, что незачем отвлекать высокого чиновника пустопорожней болтовней. Чем скорее уберется, тем лучше.
Дитмар, однако, убираться не торопился.
— Ведомо ли вам, господин министр, что под этими грудами камней хранятся истинные сокровища?
— Какие же? — хмыкнул Грабский. — Алмазы Али-Бабы?
— Никак нет. Десятки тонн провианта, армейская амуниция, боевые припасы, стеариновые свечи, американский табак, русский спирт… Для нынешней Польши, где и кусок хлеба на вес золота, это будет почище пещеры Али-Бабы, разве не так?
Отпустив сию колкость, Дитмар сардонически сощурился и глядел в упор на министра.
Грабский на минуту смешался, забарабанил пальцами по столешнице.
Если этот русский не врет, то есть шанс добыть хорошее подспорье. Облагодетельствовать всю Польшу складами одной крепости, конечно, не получится, но пару дыр заткнуть можно. Вон в Кракове железнодорожники бастовать надумали, орут, что их семьи пухнут от голода. Отправить им пяток вагонов с осовецкой тушенкой — авось на какое-то время прекратят свой хай…
— Присядьте, господин подполковник. Вы, если не ошибаюсь, прибыли из Праги?
— Так точно. — Дитмар присел на плетеный стул напротив министерского письменного стола. — После революции искал прибежища в Европе, да поиздержался. Сами видите… — Он провел пальцами по своему заношенному мундиру. — Эти склады — мой последний козырь. Поскольку они находятся в границах Польши, я и пришел к вам.
Министр усмехнулся.
— Но теперь вы выдали вашу тайну. Я имею право воспользоваться ею по своему усмотрению, а вас выдворить из страны без гроша.
— Э нет! — Дитмар покачал лысеющей головой. — В Осовце существовал масштабный укрепрайон. Четыре основных форта, масса вспомогательных объектов… Вы провозитесь не один год, прежде чем найдете склады. А я доподлинно знаю нужное место, укажу его вам и таким образом избавлю вас от хлопот и лишних расходов.
Слово «расходы» действовало на Грабского раздражающе — как на любого финансиста.
— Хорошо, — проворчал он. — Какие комиссионные вы просите для себя?
— Сущие пустяки! — Дитмар хлебосольно развел руками. — Пусть ваши эксперты оценят стоимость всего, что мы найдем, и я бы попросил себе… скажем… десять процентов от общей суммы.
Грабский совсем не по-министерски присвистнул.
— Всего десять процентов? Неужели там действительно целое богатство?
— Убедитесь сами. Если я получу эти десять процентов, то смогу безбедно существовать до конца дней. Да и вы внакладе не останетесь.
— Надеюсь… — Грабский перестал стучать пальцами, сцепил их в замок, выжидательно уставился на подполковника. — Ну? И где они, ваши сокро- вища?
Дитмар помялся, изобразил на лице смущенную улыбку.
— Я все покажу. Слово офицера. Но прежде… если позволите… хорошо бы договорчик составить. С указанием условий. Так, для порядка…
Над рекой со смешным названием Бобры висело знойное марево. Еще недавно здесь снаряды вздымали водяные фонтаны и вспахивали землю по берегам, ветер не в силах был разогнать пороховой туман, а вместо травы и камышовых стрелок взору представали черные прогалины. Сегодня же останки грозной крепости походили на заброшенное, никем не навещаемое кладбище. Мародеры, сунувшиеся сюда после изгнания немцев, не нашли ничего, кроме разломанных стен, сплющенных гильз и никуда не годного, брошенного за ненадобностью хлама. Они быстро потеряли к крепости интерес, и больше в нее никто не заглядывал. У военного министерства Польской Республики имелись на счет Осовца определенные проекты, например по размещению приграничных воинских частей, но воплощение этих проектов требовало немалых средств и потому откладывалось на неопределенное время.
Взвод солдат в потных гимнастерках с черно-красными петлицами пробирался через заросли высоченной травы, заполонившей мертвую крепость. Впереди шел Дитмар, он рукой в кожаной перчатке отводил в сторону стебли и зорко всматривался в одному ему приметные ориентиры. За ним по пятам следовал капрал инженерной роты Коварский. Совсем юный, с нежным пушком вместо усов, он знал о событиях начала Первой мировой лишь понаслышке и с интересом озирал то, что осталось от героической цитадели.
— Пришли! — объявил Дитмар, поравнявшись с едва видным над травой сооружением, в котором угадывался остов конюшни. — Вот здесь вход в склад номер один. — Он вытянул палец в сторону пологого бугра.
— Kopać! [1] — повелел Коварский, и солдаты взялись за инструмент.
Понадобилось очистить бугор от обильного растительного покрова. Показался слежавшийся щебень, в который после взрыва фугаса превратилась арка над входом в подвал. Память не подвела Дитмара, склад находился в той самой точке, на которую он указал.
Острые саперные лопатки громыхнули о щебенку, бестолково заскользили по ней. Коварский недовольно сдвинул брови, отдал лаконичное распоряжение, и в руках у солдат появились кирки. Дело пошло быстрее, в стороны брызнула кирпичная крошка. Коварский с Дитмаром отошли и присели на поросшую мхом плиту. Коварский свернул из газетного обрывка козью ножку, закурил. Дитмар с неослабным напряжением наблюдал за солдатами, разбиравшими завал.
Кирки в сильных и умелых руках медленно, но верно прогрызали каменную осыпь. Углубление в боковине бугра росло. Еще удар — и волосатые лапищи белобрысого здоровяка, которого сослуживцы уважительно называли Велетнем, по локти ушли в пробитую дыру.
— Jest! — воскликнул здоровяк. — Gotowe! [2]
Дитмара как ветром сдуло с места, он, презрев свою подполковничью осанистость, на полусогнутых подбежал к проделанному отверстию, заглянул внутрь. Там было темно, но бывалый интендант нюхом уловил характерный складской запах, к которому примешивалось еще что-то, не совсем понятное, но в данную минуту не имевшее особенного значения.
— Все верно! — заявил подполковник подошедшему с недокуренной самокруткой Коварскому. — Это склад. Прикажите своим людям, чтобы расширили вход.
Капрал перекинулся репликами с Велетнем, и тот в одиночку разметал щебень по крапивным зарослям, сделав лаз достаточно просторным, чтобы в него мог пролезть человек. Коварский спросил Дитмара на ломаном русском:
— Кто есть перший: вы чи я?
— Предлагаю вам. Вы представитель государства, в чье ведение я добровольно передаю все, что находится в этом хранилище, — Дитмар взмахнул перчаткой в направлении лаза, — и вы имеете полное право первым прошествовать туда.
«Прошествовать» — это было сказано слишком помпезно. Коварский не без усилий протиснулся в узкую червоточину и очутился в густой мгле подземелья. Навстречу тянуло затхлостью, характерной для замкнутого пространства, но гнили не ощущалось. Это вселяло уверенность в том, что содержимое склада пребывает в целости и сохранности.
— Mecze! [3] — потребовал капрал, протянув руку назад.
В ладонь ему вложили коробок спичек. Он вынул одну, чиркнул ею и поднял разгоревшийся огонек над головой. Шагнул вперед, рассматривая шероховатые стены.
— Стой! Кто идет? — прозвучал вдруг из тьмы властный окрик.
Коварский застыл, горящая спичка завибрировала в пальцах. Он подумал, что ослышался, но в глубине коридора что-то шевельнулось.
— Кто там? — испуганно проблеял капрал. Этот вопрос имел одинаковую фонетическую форму как на русском, так и на польском языках и перевода не требовал.
Из темноты отчетливо клацнул винтовочный затвор. Догоревшая спичка обожгла Коварского, он выпустил ее, и она погасла. Капрал безотчетно развернулся и в два прыжка достиг спасительного отверстия, через которое проворным ужом выбрался наружу.
— Ну как? — спросил Дитмар. — Что-то вы быстро вернулись. Неужели проход дальше завален?
Солнечный свет и присутствие знакомых людей немного успокоили Коварского, но бледность с его лица сошла не сразу, и подполковник, заметив это, сменил тон:
— Что с вами? Вы как будто привидение увидели…
— Так и есть, — выдохнул капрал, сжав трясущиеся пальцы в кулаки, чтобы не позориться перед подчиненными. — Там… под зьемля… ктось до мене молвил!
Подполковник насупился, он не любил дурацких розыгрышей.
— Что вы говорите, капрал? Этот склад восемь лет отрезан от мира. В нем не может быть живых людей!
— А неживые? — Капрал суеверно перекрестился. — Он там есть, честне слово!
— Дозвольте мне, — выдвинулся из оробевшей группы Велетень, всем своим видом показывая, что не боится привидений.
— Не надо! — упредил его Дитмар. — Я сам посмотрю.
Он подозревал, что поляки издеваются над ним — жалким ободранным представителем распавшегося царства. Дитмар отдавал себе отчет в том, что он и в самом деле жалок, нищ, убог, но насмехаться над собой не позволил бы никому.
Он вооружился киркой, брошенной кем-то из солдат, и влез в дыру. Дневной свет, сочившийся сквозь узкую прореху, не давал разглядеть почти ничего. Дитмар остановился, чтобы глаза привыкли к тьме.
— Стой! Кто идет? — донеслось из коридора.
Подполковник похолодел. Вне всякого сомнения, это был не розыгрыш. Перед ним кто-то стоял, преграждая путь в недра склада. Дитмар собрал всю свою волю и проговорил:
— Я — бывший офицер Осовецкого гарнизона подполковник Дитмар. Кто со мной разговаривает?
Ответ ошеломил:
— Р-рядовой строевого отделения Арсеньев. Я имею р-распоряжение не допускать в склад посторонних. Если вы — бывший, то на каком основании находитесь в крепости?
Подполковник приходил во все большее замешательство. Говоривший с ним мысли излагал ясно, голос звучал чуть с хрипотцой, как бывает при простуде или после долгого молчания. Дитмар отметил про себя абсолютную правильность речи, разве что начальные «р» были чуть раскатистее — так их произносят уроженцы южноевропейских стран, к примеру итальянцы или испанцы.
Подполковник сдвинулся назад, к отверстию, стараясь подманить собеседника поближе к источнику света. Общаться с расплывчатым пятном было не очень комфортно.
— Я именую себя бывшим по той причине, что гарнизона крепости Осовец давным-давно не существует, — пояснил он как можно мягче. — Или вы не осведомлены об этом?
— Не осведомлен. — Пятно качнулось. — А как же война… закончилась?
— Какой, по-вашему, сейчас год?
— Тысяча девятьсот двадцать третий, — без запинки ответил тот, кто назвался рядовым Арсеньевым.
— А когда, позвольте спросить, вы заступили на пост?
— Восемнадцатого августа тысяча девятьсот пятнадцатого.
— Вы хотите сказать, что пробыли в подземелье восемь лет?! Как в такое поверить, милейший?..
И все-таки приходилось верить. После подрыва складов подполковник лично проверил качество работы минеров и убедился, что входы замурованы наглухо. Не осталось ни единой лазейки, за исключением вентиляционных трубок, столь миниатюрных, что в них застряла бы и мышь. У часового, если его и впрямь забыли на складе, не имелось никаких возможностей покинуть свое узилище. Но как он сумел прожить здесь эти восемь лет?
— Вот что, — решил подполковник после непродолжительного молчания, — выйдемте-ка наружу. Вам нет смысла стоять здесь, война закончилась.
Пятно в конце коридора вновь зашевелилось, приблизилось. Дитмар смог различить очертания высокого, под два метра, человека в пехотной шинели, с винтовкой наперевес. И еще подполковнику почудилось, что на голову этого человека накинут черный балахон. По телу поползли мурашки, рассказы о призраках уже не казались такими нелепыми.
— Я не могу покинуть пост, — промолвила химера. — Меня может снять с него только мой непосредственный командир.
— А кто ваш командир?
— Капитан Свечников.
— Я имею сведения, что Михаил Степанович ныне проживает в Москве, служит при штабе РККА. Трудновато вам будет получить от него разрешение.
— Р…К… КА? — по слогам выговорило озадаченное видение и опустило винтовку. — Что это такое?
Набравшись терпения, подполковник прочел выходцу из прошлого краткую лекцию, в которой разъяснил, что уж и прежней России в помине нет, и земли под Осовцом отошли независимой Польше, и командиров-начальников погибшей крепости разнесло по свету. Рядовой Арсеньев стоял как громом пораженный.
— Кому же я теперь служу? — спросил он потерянно.
— Да выходит, что никому. Как и я… Меня-то вы хоть помните? Наверняка встречали при штабе.
Часовой сокрушенно помотал закутанной в балахон головой.
— Не помню, ваше высокоблагородие. Когда взорвали вход, я получил контузию… многое выпало из памяти.
— Ясно. Лучше бы про «высокоблагородие» забыли. Времена переменились, теперь за титулование и побить могут…
Дитмару все же удалось уговорить эту престранную личность покинуть подземелье. Рядовой Арсеньев вслед за подполковником вылез из своей темницы и в лучах заходящего солнца предстал пред очами изумленных поляков. На свету сделалось очевидным, что никакого балахона у него на голове нет — это отросшие за восемь лет черные как смоль волосы падали ниже пояса, закрывая половину фигуры, и не позволяли понять, стар часовой или молод.
Поляки от удивления зацокали языками, придвинулись ближе, но не вплотную. Явившийся из-под земли пугал их, понятное без перевода слово «дьявельство» прошелестело по рядам. Капрал Коварский тихо вытянул из кобуры револьвер. Косматый воин насторожился, как пес, почуявший дичь.
— Здесь не меньше дюжины человек, — сказал он громко. — Без винтовок, но с лопатами. — Он повернулся к капралу. — Оружие только у вас. Уберите его, я не люблю, когда в меня целят.
— Вы видите сквозь эту завесу? — поразился Дитмар и указал на копну волос.
— Нет. Она слишком густая, да и глаза у меня зажмурены. На складе был запас свечей, но он кончился четыре года назад, так что я отвык от освещения, боюсь ослепнуть.
— Как же вы определили, кто и что перед вами?
— На слух. Когда годами живешь в полной темноте, волей-неволей научишься слышать лучше, чем это делают обычные люди. Мне кажется, я теперь могу обходиться совсем без зрения. Угадываю очертания предметов и движения по звуку — как летучие мыши, знаете?
Дитмар отважился прикоснуться к лохмам собеседника. Они оказались пышными, ничуть не засаленными и пахли мылом. Сапоги рядового Арсеньева выглядели тщательно вычищенными, а шинель была свежа, словно он только сегодня утром заступил в караул. В таком же образцовом состоянии оказалась и трехлинейка, которую он сжимал в руке: ее ствол поблескивал, умащенный смазкой, а на замке и прочих металлических частях — ни пятнышка ржавчины.
— В консервах много масла, — тотчас отреагировал Арсеньев. — Я питался ими каждый день, а маслом смазывал винтовку. Не пропадать же добру. Грязь я терпеть не могу. По стенам коридора течет вода, она и для питья годится, а за неделю мне удавалось набрать лишних ведра три. Как р-раз на помывку. Что до обмундирования, то его хватило бы на целую р-роту.
— Чи зосталось там шось? — встрял в диалог Коварский. Оторопь, вызванная явлением забытого часового, прошла, и капрала волновала судьба хранившегося на складе имущества.
— Зосталось, — удостоверил из-под гривы Арсеньев. — Не такой уж я прожорливый.
— Это только один из складов, — успокоил поляков Дитмар. — Надеюсь, в остальных все цело.
Арсеньев отвел рукой волосы, и под черными прядями обнаружилось лицо, окаймленное бородой, которой позавидовал бы сказочный леший.
— Сколько вам лет? — полюбопытствовал Дитмар. — Сорок? Пятьдесят? Голос у вас молодой…
— Мне двадцать семь. Что, не верите?
— Я уже теперь и не знаю, во что верить, — честно признался подполковник.
Сутки спустя найденного доставили в Варшаву. К моменту, когда состоялся его допрос в кабинете полицейского следователя Кухарчика, он был уже гладко выбрит и аккуратно подстрижен. Жгучий брюнет, немного застенчивый, немного ошалевший от шумного мира, куда он вернулся после многолетней изоляции. Глаза его скрывали темные очки, которые он надел, чтобы постепенно привыкнуть к свету. Впрочем, ушлые газетчики, пронюхавшие о сенсационном найденыше, успели запечатлеть его в том самом виде, в каком он вышел из подземелья, и эти шокирующие портреты вкупе с заголовками «Гость из преисподней», «Погребенный заживо», «Осовецкий дикарь» гуляли по всем ведущим изданиям Европы. Но сам «дикарь» еще и знать ничего не знал о своей славе.
Кухарчик сидел, развалясь, за столом и лениво смотрел на допрашиваемого. Вся эта история виделась следователю кем-то придуманной комедией, в которой ему поручили разобраться. Поди разберись, когда единственный источник информации — сидящий перед тобой нелюдимый бирюк, у которого, наверное, от затворничества мозги набекрень съехали. Что с такого возьмешь?
Тем не менее долг есть долг. Надо попытаться выудить хоть что-то.
— Вы утверждаете, — начал Кухарчик брезгливо, — что после взрыва, которым был завален вход в подземный бункер, получили контузию и потеряли память? Но вы сообщили, как вас зовут, а также назвали фамилию вашего командира.
Кухарчик до войны пять лет учился в Новгороде, говорил по-русски безупречно и не считал нужным лицедействовать, тем более что сейчас от успешного взаимопонимания зависело, как скоро он окажется дома и отведает вкуснейших кнедликов, приготовленных заботливой Зосей. Под ложечкой уже сосало, и желудок требовал свести время допроса к минимуму.
Русский, по-видимому, придерживался того же мнения. Он не стал распространяться, а взял и выложил перед следователем потрепанный блокнотик с надписью на обложке «Солдатская записная книжка». Кухарчик тоже служил в российской царской армии и знал, что таким нехитрым атрибутом снабжались все нижние чины. Он бегло пролистал книжку, бормоча отдельные строки:
— «Арсеньев Вадим Сергеевич… тысяча восемьсот девяносто шестого… православный… грамотный… из интеллигенции…» — Кухарчик поднял глаза. — Здесь сказано, что вы из Петрограда?
— Возможно, — пожал плечами Арсеньев. — Я не помню.
— И еще сказано, что вы прибыли в Осовец в феврале пятнадцатого года. То есть вас призвали не в начале войны, а через полгода? Или вы где-то служили раньше? Чем вы занимались до армии? Работали, учились?
— Не помню, — повторил Арсеньев расстроенно.
Нет, с головой у него все в порядке. Опытный Кухарчик даже по скупым репликам определил, что это не дикарь, не сумасшедший. И насчет принадлежности к интеллигенции книжка, похоже, не врала. Черты лица и поведение выдавали в рядовом особу благородного происхождения. Память? Да, память могла и пострадать. Кухарчик много слышал о контуженных, которые становились истинными младенцами, забывали даже, как ложку держать и пуговицы застегивать. Этому еще повезло…
— Значит, вы помните лишь то, что происходило после взрыва?
— Да. Все восемь лет, день за днем. Я вел календарь, поэтому знаю, сколько пробыл в подземелье.
— А выбраться оттуда вы не пробовали?
— Пробовал. Завал одному не разобрать, стены и потолок толстые и прочные. А у меня ни инструментов, ни взрывчатки…
Кухарчик заскучал. Видно же, что парень — не террорист, не диверсант. Зачем из него жилы тянуть? Сплавить с рук, и дело с концом. А то в ближайшие дни от репортеров отбоя не будет. Суету создают, работать мешают…
— Пан Арсеньев, вы бы желали остаться в Польше или вернуться в Россию?
На слове «Россия» сделал нажим — чтобы русский понял, что не больно-то он тут нужен.
— А Польша р-разве не Р-россия? — похлопал тот длинными ресницами. — Ах, да, простите… Вы же говорили, что все переменилось. — Он призадумался. — Что ж… тогда я хотел бы в Р-россию. Если меня там примут…
В тот же день советник полпредства РСФСР в Варшаве Леонид Оболенский был извещен о наличии субъекта, до революции проживавшего в Петрограде и желающего возвратиться на Родину. Оболенский изучил дело Арсеньева, немало подивился изложенным в полицейских протоколах обстоятельствам и нашел, что раз гражданин изъявляет желание вырваться из панской Польши в Страну Советов, то негоже чинить ему препятствия.
В конце лета Вадим Сергеевич Арсеньев в одном вагоне с красными дипкурьерами прибыл из Варшавы в Петроград.
А уже в сентябре знаменитый на весь мир академик, экс-генерал-майор медицинской службы Российской императорской армии, стоял возле телефонного аппарата и с присущей ему экспрессией кричал в трубку:
— Александр Васильевич, я вас умоляю: приезжайте немедленно! Да-да, ручаюсь, вы заинтересуетесь. Грандиозно! Я провел несколько экспериментов… это что-то необыкновенное!
Говоривший был не кем иным, как руководителем недавно созданного Института по изучению мозга и психической деятельности Владимиром Михайловичем Бехтеревым. Обласканный режимом Николая Второго, добившийся международного признания и престижнейших наград, какими только может быть отмечен врач-психиатр, он после октябрьского переворота нисколько не сожалел о низложенной власти. Подлинный рыцарь науки, он слабо разбирался в политике и в произошедшем сломе эпох увидел возможность расширить начатое дело. Сразу после революции он вытребовал у Наркомпроса под свой психоневрологический университет Мраморный дворец, принадлежавший ранее великому князю Константину Константиновичу, а затем обратился в Совнарком с просьбой об учреждении Института мозга. Просьба была удовлетворена, и Владимир Михайлович с наслаждением продолжил ученые изыскания, совершенно забыв о житейских бурях, бушевавших окрест.
В его заведение и был доставлен прибывший из Польши Вадим Арсеньев. Это произошло по инициативе самого Бехтерева, узнавшего из газет о феномене бессменного часового. «Осовецкого дикаря» прямо на перроне Витебского вокзала взяли под белы руки и препроводили сначала к академику, а после — в одну из лучших палат, где располагались обследуемые пациенты. Здесь, в просторном здании на Петроградской стороне, в дни, когда еще не оправившаяся от Гражданской войны страна залечивала раны и боролась с разрухой, ведущие умы силились раскрыть самые сокровенные тайны homo sapiens. И Арсеньев стал для этих умов бесценным подопытным.
В белом халате, накинутом поверх старорежимного генеральского мундира, с налипшими на лоб прядями и развевающейся бородой академик Бехтерев прошагал в больничный корпус. На сердце у него было легко, он предвкушал очередную беседу с «дикарем», которая обещала преподнести немало сюрпризов, способных обогатить науку. Пребывая в отличном настроении, он здоровался с сотрудниками, раскланивался с симпатичными ассистентками и совсем не замечал красноречивых подмигиваний и предупредительных жестов.
Поэтому, отворив дверь палаты, академик на мгновение впал в ступор. Он увидел троих молодцев, окруживших больничную койку, на которой сидел, ничего не понимая, Вадим Арсеньев. Облаченные в кожаные тужурки, молодцы держали его под прицелами наганов.
— Что здесь происходит? — рявкнул Владимир Михайлович с порога. — Вы кто такие?
— Тихо, папаша, — просипел один из молодцев, чье горло пересекал кривой шрам. — Мы при исполнении.
— Я вам не папаша! — Дюжий академик, игнорируя наганы, направился к кожаным. — Кто вам позволил вламываться в институт?
Под нос ему сунули бумажку за подписью начальника Петроградского губотдела ГПУ Станислава Мессинга.
— Смекай, папаша… — по новой начал сиплый, но был прерван своим сослуживцем, немолодым и степенным:
— Погоди, Евграф, не егози. — И далее уже Бехтереву: — Приказ у нас, гражданин академик. Доставить этого субчика в губотдел.
— Для чего?
— Я спрашивал, Владимир Михайлович, — подал голос понурившийся Арсеньев. — Не отвечают.
— Да нам и неведомо. Приказали — стало быть, есть за что… Вставай, голубь, некогда рассиживаться!
Вадим тяжело поднялся с койки, ему швырнули его одежду, и он принялся медленно стаскивать с себя больничную пижаму. Академик Бехтерев клокотал, подобно вулкану.
— Это черт знает что такое! Я буду жаловаться Дзержинскому…
— Да жалуйтесь куда угодно, хоть в Лигу Наций. Наше дело маленькое… Пошли, ребя!
И Арсеньева, застегивавшего на ходу пуговицы своей гимнастерки, вывели из палаты. Подталкивая наганами в спину, повели по коридору. Персонал института шарахался от идущих и старательно прятал глаза.
Бехтерев подбежал к окну палаты, увидел, как уникального пациента сажают в «Студебекер» и увозят прочь от клиники. Борода академика затряслась от возмущения и растопырилась, как веник.
— Я этого так не оставлю! Они не посмеют!
Владимир Михайлович, в свои шестьдесят шесть сохранивший энергичность, покинул палату, линкором пробороздил ряды сгрудившихся в коридоре сотрудников и, не отвечая ни на чьи вопросы, заперся у себя в кабинете. Нервным движением сдернул с телефонного аппарата трубку, гаркнул в микрофон:
— Москву дайте! Четырнадцать-тридцать один… Александр Васильевич? Снова Бехтерев беспокоит. Александр Васильевич, у нас беда!
Но оставим маститого академика изливать в мембрану оскорбленные и расстроенные чувства и проследим за судьбой нашего главного персонажа.
Вадим предполагал, что его повезут в какое-нибудь питерское госучреждение, наводненное такими же грубыми нахалами в кожанках. Он не знал, что такое ГПУ, но несложно было догадаться, что сие есть аналог охранки, воспоминания о которой смутно брезжили где-то в закоулках его капризной памяти. Вадиму отчего-то мнилось, что он тоже имел отношение к правоохранительным органам. По крайней мере, манеры кожаных не вызывали у него такого почти физиологического отторжения, какое обычно возникает у сугубых интеллигентов, впервые столкнувшихся с жандармским произволом. Сидя в «Студебекере» и будучи зажатым меж двух плечистых мордоворотов, он внимательно присматривался к ним, а заодно и к окружающей обстановке.
Петроград первых послевоенных лет был растрепан, несуразен и запоздало-задирист, как воробей после потасовки. Новая экономическая политика, придуманная Советским государством для того, чтобы вытащить страну из кризиса, пустила свои ростки, и они казусно переплелись с тем отмирающим, что осталось от старого режима и лихих лет военного коммунизма. На фоне замызганных щербатых улиц и облупившихся домов с выбоинами от пуль пестрели аляповатые вывески многочисленных ресторанов и кабаре. Несущиеся из увеселительных заведений мелодии дрянных куплетов заглушались звонкими голосами мальчишек, совавших прохожим серые газетные листки:
— Читайте свежий номер «Правды»! Землетрясение в Японии, четыре миллиона пострадавших! Италия захватила остров Корфу! Военный переворот в Испании, установлена диктатура генерала Риверы!
Вадим ловил обрывочные фразы, вбирал в себя новости. И еще — упивался светом, яркими живыми картинками, которых лишен был на протяжении стольких лет. С момента выхода из заточения в Осовце прошло уже около месяца, наблюдавший Вадима офтальмолог Ряшинцев позволил ему снять темные очки. Жидкое сентябрьское солнце в Петрограде ласкало взор, не обжигало, не доставляло неудобств, и Вадим смотрел по сторонам, жадно познавая новый для себя мир.
Вот продавцы папирос выкрикивают диковинные названия вперемежку с рекламными экспромтами:
— Покупайте «Делегатские»! У кого есть привычка, тот курит «Смычку», а у кого душа-цыганка, тому милей «Тачанка»!
А какую невероятную окрошку представляла собой уличная толпа! Рядом с суровыми военными шинелями мелькали прямые, с низкой талией, платья первых модниц эпохи нэпа. Их сбитые на лоб красные косынки и кружевные шляпки, из-под которых выглядывали короткие локоны, соседствовали с фуражками чекистов и грязными вихрами оборванцев-беспризорников. Простецкие рабочие блузы мешались с конусообразными костюмами-визитками, классическими смокингами, куртками из бобрика. Задрипанные парусиновые штаны в толчее терлись о брюки-галифе, а лощеные ботинки-«джимми» шлепали по тем же лужам, что и дамские резиновые ботики и расхлябанные солдатские сапоги с обвислыми голенищами.
Пахло ядреным табаком и дешевыми духами, гнилой картошкой и жареными рябчиками, выхлопными газами автомобилей и конским навозом.
— Натуральный Вавилон! — хохотнул сиплый Евграф, приметив, что творится с пленником. Помолчав, не сдержался, выказал интерес: — Это про тебя, что ли, писали — «Гость из преисподней»?
— Про меня.
— Взаправду восемь лет в подвалах просидел или брешут?
— Не брешут. Так и было.
— Что ж у буржуев не остался? Они б тебя по циркам показывали, денег бы загреб, зажил припеваючи…
— Не до цирков там сейчас, они сами после войны еле концы с концами сводят. Да и домой захотелось…
— Ишь ты! — Сиплый состроил вполне добродушную мину, полез в карман за кисетом. — Поди, все здесь чудны́м кажется, да? Питер уж не тот, что при империализме…
Не такие они и злые, эти крепыши в кожанках, подумал Вадим. Работа их озлобляет, заставляет с револьверами на ближних кидаться, а так — мужики мужиками, можно у них и сочувствие вызвать, и за жизнь потрепаться.
Начал с безобидного — в струю к тому, о чем рассуждал сиплый:
— Город мне сложно оценить, я же почти ничего не помню. Так, мутные образы всплывают… А вот почему у вас женщины такие?
— Какие?
— На мужчин похожи. Некрасиво же…
Тут все трое агентов в голос заржали — будто он несусветную чушь сморозил.
— Хо-хо! — прогудел Евграф и смачно высморкался в облепленную махрой тряпицу. — Ну ты и пельмень! У нас же эта… как ее, сатану… мансипация, во! Бабы в мешки рядятся, буфера бинтами перетягивают, только б за нашего брата сойти.
— А смысл?
— Равноправие им, видишь ли, подавай. Смысл… Да кто их ведает! Шилохвостки они и есть шилохвостки…
Переждав, пока подуляжется дружный гогот, Вадим ввернул то, ради чего затеял расспросы:
— Куда мы едем? Вроде как вокзал впереди… Меня что, депортируют из страны?
Кожаные посуровели. Евграф задымил вонючим самосадом, пропыхтел нехотя:
— Не полагается тебе знать… — Но все ж ответил, глянув искоса на соратников: — В Москву поедешь. Начальник тамошнего ГПУ товарищ Медведь тебя затребовал.
Внешность бывшего техника-строителя, а ныне главного стража столичного правопорядка Филиппа Демьяновича Медведя ничуть не соответствовала его фамилии. Сухопарый, с острыми чертами лица, бородкой клинышком и обширными залысинами, он производил впечатление самое мирное. Биография у него складывалась тоже не ахти какая героическая: до революции трудился себе в мастерских, а после Октября кочевал по разным коллегиям ЧК — от Тулы до Петрограда. Не чурался никакой должности, вплоть до самых неприглядных: заведовал концентрационными лагерями, руководил Отделом принудительных работ. За старание был поощряем и в конце концов вознесся по карьерной лестнице наверх, попав в начальники Московского губотдела ГПУ.
Товарищ Медведь фортуну не хулил, служебным ростом был доволен, надеясь, однако, что и нынешняя ступенька не окажется последней. Привыкший к переменам, он не любил засиживаться подолгу на одном месте, совершал телодвижения — чем динамичнее, тем лучше, — чтобы вышестоящие не забывали деятельного труженика и вовремя переставляли его, как шахматную пешку, с клетки на клетку — туда, вперед, к восьмой горизонтали. Ан нет, к восьмой стремятся белые, а мы — работяги-чернотропы, мы идем с противоположной стороны, от последних к первым. В ферзи Медведь не рвался, его устроила бы и роль ладьи. Тяжелая фигура, мощная, движется, как танк, сметает любые преграды.
Подобного рода аналогии ласкали воображение еще и потому, что слыл Филипп Демьянович недурным игроком — баловался шахматишками, выиграл парочку турниров среди любителей. Иногда в свободную минуту разыгрывал партийку сам с собой или решал какой-нибудь заковыристый этюд. Доска с «позицией дня» стояла у него на краю письменного стола. Опять же и психологический нюанс для допрашиваемых — пусть знают, что имеют дело с человеком мудрым, умеющим комбинировать и рассчитывать наперед.
Сейчас перед ним сидел как раз такой заключенный, к которому требовался особый подход.
— «Вадим Арсеньев», — прочел Филипп Демьянович с обложки досье, как будто впервые знакомился с делом (оно, конечно, было уже внимательнейшим образом изучено). Выверенным движением раскрыл папку и вынул из нее номер краковского «Иллюстрированного курьера», развернул на статье с портретом волосатого страшилища, иронически сличил. — М-да, неузнаваемы…
— Что поделаешь, пришлось постричься и побриться, — отозвался заключенный. — Понимаю, что так колоритнее, но нельзя же было появиться в приличном обществе огородным пугалом.
Филипп Демьянович отошел к окну и, скрестив руки за спиной, посмотрел на заросший желтеющими деревьями двор. Аристократический особняк на Большой Лубянке, в котором находилась Московская губернская чрезвычайная комиссия, не далее как год назад переименованная в Главное политическое управление, окружала ажурная ограда, а столбы ворот и вовсе походили на памятники — высокие колонны-постаменты, увенчанные не то вазами, не то амфорами… не очень Филипп Демьянович разбирался в архитектурно-скульптурных ухищрениях. Зато ухищрения человеческие были ему ох как знакомы.
Он волчком развернулся на каблуках и вперил в допрашиваемого свои могильно-черные зрачки.
— Вы думаете, я поверю всей этой белиберде? — прошипел по-змеиному, для пущей острастки, и смял газетный лист в скрипучий ком. — Восемь лет под землей… Не держите меня за идиота! Признавайтесь лучше, с какой целью вы заброшены сюда польской разведкой!
Такой поворот не стал для Вадима неожиданностью.
— Не слишком ли курьезная у меня легенда для р-разведчика? — парировал, стараясь сохранить хладнокровие. — Для внедрения в Советский Союз следовало придумать что-нибудь более правдоподобное.
— А если на этом и строился расчет ваших хозяев? Правдоподобные истории, как правило, банальны, мы таких раскусываем пачками. А тут — что-то нетривиальное, наделавшее шуму… Подумали, наверное, что не посмеем мы тронуть эдакую знаменитость. А мы посмели! Что на это скажете?
— Скажу, что черные начинают и ставят мат в пять ходов.
Филипп Демьянович оторопел. Он не сводил глаз с Арсеньева, а тот смотрел прямо на него, не отворачиваясь и не мигая. И когда успел прицелиться к доске, да еще позицию обмозговать?
— Вы играете в шахматы?
— Поигрываю… Первый ход — конем на аш-пять.
Филипп Демьянович склонился над доской.
— Но это абсурд! Я делаю рокировку и увожу короля в безопасное место. Вам угрожает вилка.
— Я жертвую одну за другой две фигуры, зато вскрываю вашу защиту…
В быстром темпе они обменялись несколькими ходами, и Филипп Демьянович уверился, что белый король зажат в углу и обречен.
Что особенно удивило — Арсеньев ни разу не посмотрел на доску, играл вслепую. Филипп Демьянович проверил, не висит ли перед ним зеркало или какой-нибудь блестящий предмет, в котором отражается стол. Но подследственный сидел, упершись глазами в древние ходики, без стекла на циферблате, с позеленевшим маятником, мерно отсчитывавшим секунды.
— Вы играете чертовски хорошо! И для вас это еще один минус.
— Почему?
— Не станете же вы убеждать меня, что тренировались в подземелье? В полной темноте и без партнеров.
— Мне нужно было чем-то занять мозг, чтобы не тронуться р-рассудком. Сначала увлекся вычислениями, научился быстро и без ошибок перемножать четырехзначные числа. Но это показалось мне однообразным, тогда я вылепил из р-размоченных сухарей шахматы и стал играть. Однажды мои шахматы съели крысы, и новые я делать поленился, стал р-разыгрывать партии мысленно… все р-равно к тому времени на складе уже не было света…
Филипп Демьянович сел за стол, сердито полистал папку.
— Вы жалуетесь на амнезию, и вместе с тем у вас феноменальная память!
— Это память иного свойства. Я склонен полагать, что моя голова нарочно впитывает все это, — Вадим небрежно махнул рукой в сторону шахматной доски, — чтобы заполнить пробелы, которые образовались после того, как я напрочь забыл свое прошлое.
— Ну хватит сказок! — оборвал его товарищ Медведь и нажал кнопку электрического звонка. — Я вас выслушал и вижу, что правду вы говорить не хотите. — Исподлобья зыркнул на вошедшего конвойного: — Увести!
Вадим безмолвно поднялся со стула и вышел. Конвойный, гремя сапожищами, последовал за ним.
Когда дверь закрылась, Филипп Демьянович подошел к ширме в дальнем углу кабинета и отдернул ее. За ней обнаружилась еще одна дверка, совсем небольшая. Она приотворилась, и из соседних служебных апартаментов шагнул человек с высоким лбом и колючими проницательными глазами. Его лицо претендовало бы на привлекательность, если бы не жесткий излом губ.
Это был член коллегии ГПУ и по совместительству начальник Особого отдела Генрих Ягода.
— Все слышал? — спросил Филипп Демьянович.
— Дословно.
— И что скажешь?
— Хитер, шельма! В расход его… чего тут сопли жевать?
— А не перегнем ли палку? Опять же газеты о нем писали… — Филипп Демьянович тронул пальцем скомканный номер «Иллюстрированного курьера». — Что скажет мировая общественность?
Ягода засунул руки в карманы форменных брюк, покачался, переступая с носков на пятки.
— С каких это пор ты стал миндальничать, Филипп? Забыл, что в стране творится? Мы еще два месяца назад громили банды Пепеляева на Дальнем Востоке! На нас весь мир точит зубы: и англичане, и японцы, и поляки… Знаешь, сколько всякой шушеры они каждый день к нам забрасывают!
— Знаю, — вздохнул Филипп Демьянович. — Не надо со мной политинформацию проводить, сам ученый.
— Ну а коли знаешь, то и делай выводы. Что касается мировой общественности, то она про этот экспонат из кунсткамеры давным-давно забыла. Ее сейчас больше ультиматумы Керзона да речи Кулиджа волнуют. А вообще… он проходит по твоему отделу, так что я тебе не советчик.
Ягода удалился к себе в кабинет, оставив коллегу наедине с сомнениями.
Но сомневался Филипп Демьянович недолго. Прикинув так и эдак, он взял со стола ручку, макнул в чернильницу и поверх папки с делом Арсеньева размашисто начертал: «РАССТРЕЛЯТЬ».
Несколькими метрами ниже кабинета товарища Медведя, в подвалах дома на Большой Лубянке, размещались камеры предварительного заключения. В одну такую камеру Вадима Арсеньева отвели после допроса и замкнули на все запоры, как узника необыкновенного и малопредсказуемого. Свет зажечь не удосужились, оставили в темноте, чему он был рад, так как это позволило отчасти погрузиться в привычную среду и забыть, где и в связи с чем он находится.
Постояв у двери, Вадим повертел головой, пошептал, словно средневековый маг, прислушался к расходящимся звукам и уверенно направился к нарам, которые были слева от него в трех аршинах с четвертью. Сел на жесткую поверхность, задумался.
Возвращение на историческую родину выходило каким-то анекдотичным. Наговорили ерунды, приняли за вражеского лазутчика, заперли в кутузку… А он и знать не знает, кто они — враги новой российской власти. За те дни, что он провел в институте академика Бехтерева, никто не взял на себя труд ввести его в курс относительно текущего положения в стране и за рубежом. Сообщили только, что все богатые либо изрублены саблями в капусту, либо разогнаны по Нью-Йоркам и Парижам. Земля роздана крестьянам, заводы и фабрики — рабочим, вследствие чего народ скинул наконец ненавистное ярмо капитализма, вздохнул свободно и чеканной поступью идет в светлое будущее.
Примерно такую картину Вадиму набросали обслуживающие его санитары, но и ежу было ясно, что словеса их почерпнуты из газетных шапок и плакатов, которые (наблюдал из окна палаты) трепыхались под осенним ветром на стенах облезлых домов. Санитары — Господь с ними, набраны из дуболомов, но то же самое твердили и образованные ассистенты академика. То ли из осторожности прикидывались балбесами, то ли получили указание сверху не откровенничать с пациентом, от которого еще неизвестно чего ожидать.
Заговаривал он и с Бехтеревым, тот дядька прямой, не стал бы тень на плетень наводить, но вот беда — Владимир Михайлович не интересовался политикой, существовал в своем облагороженном научном мирке и в беспокоивших Вадима вопросах разбирался хуже трехлетнего ребенка. А больше не к кому было обратиться. Оттого и глодала досада, что сам ощущал себя балбесом, безнадежно отставшим от жизни.
Покуда сидел и сокрушался, за дверью тесной клетушки возникло движение. Еще до того, как залязгали запоры, он уже знал: сюда идут. Двое, в кованых сапогах. С винтовками. Опять на допрос?
Зажмурился, чтобы свет не ожег глаза. Когда дверь открыли, плавно разлепил веки, увидел перед собой двоих красноармейцев в полном обмундировании. Высокий и низкий. За плечами «мосинки», на головах смешные шапки, что-то среднее между богатырским шлемом и ушанкой, видел такие у солдат на улицах.
— Подымайся, пошли! — скомандовали ему.
Поднялся, пошел, руки за спину. Те двое сопели сзади, направляли выкриками:
— Налево повертай. Теперь направо… Стой.
В глухом тупичке тот, что был повыше, открыл ключом перекрещенную стальными полосами дверь, потянул ее, она подалась с натужным скрежетом.
— Заходи!
Вадим вошел внутрь и сразу уразумел, для чего его сюда привели. Камера освещалась убогой угольной лампочкой, болтающейся под потолком. Истыканные пулями стены, засохшие бурые кляксы…
— Чего замер? Становись вон туды!
Вадим повернулся к палачам. Винтовки уже нацелились в него, пальцы лежали на спусковых крючках. В голове защелкало, как будто запустился невидимый метроном и с места в карьер сорвался с размеренного постукивания на бешеный галоп.
— Постойте, граждане! — Вадим вскинул перед собой руки, точно щит выставил. — Дайте хоть р-разуться. Сапоги никому не нужны?
Двое обменялись взглядами из-под ушанок-богатырок. Синхронно кивнули.
— Сымай, пригодятся.
Вадим, прыгая на левой ноге, нарочито неспешно стащил с правой сапог, подал высокому. Тот накинул ремень винтовки на плечо, взял сапог, оглядел, обнюхал.
— Годный!
Вадим стащил второй сапог, но вместо того, чтобы протянуть вперед, внезапно запустил им в лампочку и сиганул вбок.
Лампочка разорвалась, как граната, окропила пол стеклянным сеевом. Грянул выстрел — туда, где только что стоял Вадим. И в тот же миг стрелявший получил удар кулаком в висок.
— …твою мать!!
Конвойные доминошными костяшками повалились один на другого. Вадим видел все это как при дневном освещении, хотя в камере установилась непроницаемая темень. Перепрыгнул через распростершиеся тела, саданул плечом в дверь и вырвался наружу.
Сзади несся мат-перемат. Пока остолопы, путаясь в полах шинелей, громоздились на ноги, Вадим уже захлопнул дверь и с хряском повернул в ней ключ дважды.
Побежал по коридору. Тот имел ответвления, пришлось вспоминать, каким путем вели от «родной» камеры, а перед тем — с этажей, где кабинеты. Подвал едва ли имеет выход на улицу, значит, нужно для начала прорваться наверх.
Едва добежал до ступенек, ведущих из подвала, как навстречу высыпали с револьверами полдесятка кожаных, преградили путь.
— Куда намылился, контра?!
Здесь бы и принять недавнему герою бесславную смерть, но откуда-то из-за спин кожаных выдвинулась пятерня, вся в якорных татуировках, всплеснула зажатым в ней желтым листком. Под низкими сводами поплыл густейший бас:
— Отставить, сучье отродье! — И уже непосредственно Вадиму: — Ты Арсеньев?
У того от треволнений язык отнялся, потому ответом послужил судорожный кивок.
— Ступай за мной! И сапоги ему дайте, ироды писюкастые. Негоже по холодному полу босым шлындать. Застудится еще…
— Да он же подрасстрельный! — вразнобой загалдели кожаные. — На него приказ есть, от Медведя. В распыл его… как врага трудового народа!
— Молчать, тля обкусанная! — закачался бас, как вязкая океанская волна. — У меня тоже бумага имеется. Вот! Выкатите зявки, воблы слепошарые…
Спаситель Вадима вышел из-за спин на видное место. Наружность его впечатляла: ширококостный, похожий на орангутанга гренадер в матросской тельняшке, расклешенных штанах и бескозырке с надписью «Необузданный». Мохнатые пучки бровей над стальными глазищами, боцманские баки, усы вразлет — таких морских волков Вадим встречал разве что на страницах романов Стивенсона и Майн Рида. Еще и голосина архиерейский, и явная готовность заехать в рыло всякому, кто посмеет нарваться. Немудрено, что кожаные, поартачившись для форсу, присмирели.
— От кого бумага? — вякнул кто-то, самый храбрый. — От начальства твоего, от Браченко? Да кто он такой!
Сию же минуту татуированная лапа сгребла наглеца за шкварник и воздела кверху.
— Кто это хлебало разинул? Фильтруй хрюканину, тумба волосатая! Читать умеешь? Бумага от товарища Уншлихта, первого зама Феликса Эдмундовича… Еще вопросы есть?
Вопросы провалились в глотки, кожаные убрали наганы и сумрачно расступились. Гренадер в тельняшке встопорщил усы.
— То-то! Гребите в камыши, ушлепки залупоглазые… — Подошел к обмякшему Вадиму, пробасил уже совсем благодушно: — Идем, братишка. Больше тебя никто не тронет.
И вновь клейкая темь охватывала Вадима. Он тихонько пошуршал подушечками пальцев, и, как по волшебству, вылепились образы ближайших предметов. Вот прямо перед ним выстлан горбыль метровой ширины, утыканный семидюймовыми гвоздями. Вадим перепрыгнул через него и мягко, колобком, кувырнулся вперед. Этот маневр был задуман заранее, потому как слева маячила длиннорукая фигура. Учуять ее было проще простого — от нее исходил кислый запах пота, а хрипучее дыхание оглушило бы и Квазимодо. Фигура метнула наугад длинный нож, он пролетел над Вадимом и брякнулся о стену.
Вадим вскочил, одним прыжком очутился возле длиннорукого и, пока тот сослепу молотил воздух, подсел под него, дернул на бедро и уложил на обе лопатки. Длиннорукий застонал, а Вадим уже бежал дальше. Звуков, заскакавших по залу, было достаточно, чтобы составить четкое представление обо всем интерьере. Вот натянутые параллельно полу бечевки. Лучше к ним не прикасаться. Вадим ювелирно прополз под нижней струной и апперкотом опрокинул навзничь стрелка, который бездумно поводил «браунингом», не зная, куда бабахнуть. «Браунинг» выпал и закружился, подобно юле. Вадим подхватил его, сунул в зубы поверженному противнику:
— Какой код? Говори!
— Раздели следующий год на вчерашнее число в квадрате, возьми первые четыре цифры, запятую отбрось…
Вот и конечная цель бега с препятствиями — бронированный сейф с кодовым замком. Вадим взялся за две рифленые рукоятки. Арифмометр в голове оперативно выдал решение несложной задачки: 1924: (16 х 16) = 7,515625. Вадим проворно выставил в окошечках семерку, пятерку, единицу и еще одну пятерку. Сейф зевнул дверцей и обнажил порожние полки.
Вспыхнули лампы, и зал ярко осветился. Человек в круглых очочках, с седеющими, зачесанными торчком волосами, застопорил механический секундомер, проговорил раздельно:
— Тридцать девять секунд. Вельми поразительно!
Двое коренастых сотрудников в неизменных кожанках кое-как приняли вертикальное положение. Один потирал ушибленный подбородок, второй — колено.
— Вы свободны, — бросил им очкарик. — Благодарствую за помощь, товарищи.
— И простите, если что не так, — извинился Вадим.
— Ничего, — проворчал длиннорукий, подбирая бутафорский кинжал. — Мы не в обиде, на то и служба…
Подставные вражины вышли, и Вадим остался с очкастым наедине. Знал уже, что перед ним — Александр Васильевич Барченко, оккультист, исследователь, виднейший специалист по метафизическим явлениям. Его считали личностью демонической, ненормальным, у которого шарики зашли за ролики. И вместе с тем мало кто отрицал наличие в нем талантов удивительной силы и редкого характера. Он был сродни Виктору Франкенштейну или доктору Калигари из популярного в начале двадцатых фильма. Одержимость потусторонним сочеталась в нем с глубокими научными познаниями, что придавало его выкладкам основательности и убедительности. Именно вследствие этого судьба не привела его в желтый дом, а подняла высоко над уровнем простого смертного.
До революции он слушал лекции на медицинском факультете, всерьез занимался хиромантией, жил в Индии, где освоил ряд так называемых духовных практик, писал репортажи для журнала «Мир приключений» и издавал романы, посвященные эзотерике. Познакомившись со столь примечательным экземпляром, академик Бехтерев пригласил его на работу в свой институт. Вместе они проводили опыты, которые обещали открыть новые горизонты в психиатрии. Но Барченко испытывал тоску, занимаясь медициной в ее чистом виде. Его тянуло непознанное. Фортуна предоставила ему прекрасный шанс осуществить мечты: о его работах узнал могущественный Глеб Бокий, руководитель Специального отдела, подчинявшегося напрямую Центральному Комитету РКП(б). Вдохновленный идеями Барченко, Бокий сделал его своим заместителем по научным исследованиям и дал фактический карт-бланш — разрешил вести разработки по личному усмотрению и набирать собственный штат в пределах установленного лимита.
Таков был человек, стоящий сейчас посреди зала, где только что было устроено испытание. Глаза Барченко буквально ощупывали индивидуума, который явил способности, слишком выдающиеся для обывателя. Вадим внутренне ежился, словно с него сорвали одежду и водили по нагим телесам шершавой кистью. Возникло ощущение, что Барченко обладает X-зрением и видит своего визави насквозь.
— Я читал ваши показания. Вы пишете, что искусство ориентироваться в темноте, коим вы овладели за те восемь лет, что томились в затворе, складывается из многих факторов. Потрудитесь объясниться поподробнее, ибо сие зело прелюбопытственно.
Мать Александра Васильевича происходила из духовного сословия, поэтому он частенько вставлял в речь архаичные словечки, подчеркивая лишний раз свою эксцентричность и неординарность.
Под прицелом бликующих линз Вадим сбивчиво затараторил:
— Понимаете… я еще сам не до конца р-разобрался… Факторы — да, их много. Я слышу звуки, даже самые тихие. Плюс обоняние… плюс что-то мне дают мои глаза…
— Ноктолопия?
— Простите?..
— В народе именуется кошачьим зрением. Когда человек одинаково зрит как на дневном свету, так и в сумраке. При должном праксисе вполне можно развить, а у вас возможности для упражнений имелись неограниченные.
— Да… это точно…
— Ну а ловкость — откуда она? Движетесь аки пардус. Или каждый божий день у себя в заточении гимнастику по Мюллеру делали?
— Мне гимнастику крысы обеспечивали, — невесело улыбнулся Вадим. — У меня с этими тварями война шла не на жизнь, а на смерть. В противном случае они бы все имущество на складе сожрали и меня в придачу. Благодаря им, р-родимым, я так и навострился.
— Вы будете яхонтом в моей коллекции, — пробормотал Барченко и себя же поправил: — Нет, не яхонтом. Диамантом! Но есть одна закавыка… Бокс, борьба — где и от кого вы переняли сии навыки? Не в подземье же нашли преподавателя!
Вадим смутился, снова засбоил:
— Не знаю. Интуитивно постиг…
— Кулачное ремесло интуитивно не постигается, — сказал Барченко. — Мыслю я, что вы когда-то изучали сии приемы и они закрепились у вас на рефлекторном уровне.
— Р-рефлекторном? Я об этом не думал.
— Вот и изъясняетесь вы забавно. Вроде как по-русски, а вроде как с выговором иноземным… Не было ли у вас предков из Испании, к примеру?
— Не помню.
— Над памятью вашей мы поработаем. Но об этом позже. — Умолк и через миг опалил тремя словами, как инквизитор каплями расплавленного свинца: — Вы меня боитесь?
Но Вадим уже взял свой страх за шкирку, нервы перестали звенеть.
— Боялся. А потом подумал: после того как меня чуть не р-расстреляли, грешно чего-то бояться. Дальше стенки не поставят.
— Это вы верно умозаключили, батенька, — на манер земского доктора пропел главный советский мракобес. — Бытие ваше бренное на волоске висело. И чтобы вам индульгенцию выписать, пришлось повозиться изрядно. А бояться меня не надо. На меня в политуправлении напраслину возводят: дескать, и жулик, и плут, и с нечистой силой якшаюсь… Не верьте. «Есть многое на свете, друг Горацио…» — и это многое мы на службу государству поставить обязаны. Так же как электричество, пар, радиоволны и прочие открытия, до коих человечество додуматься изволило.
— А я вам для чего? Не ученый, не изобретатель. Вообще не пойми кто…
— Во всяком разе, я вас не затем из застенков вызволил, чтобы потешиться и обратно в острог отправить. Более того, — Барченко приблизил свои блескучие глаза к физиономии Вадима, — вы на меня, друг мой, по гроб молиться должны. Я вам не токмо житие выпросил, но и должность при спецотделе.
— Должность? Мне?..
— Поелику человецы суть не ангелы эфемерные, им маммону свою насыщать потребно. То бишь жалованье вам не повредит.
Не стал Александр Васильевич растекаться по древу и обсказывать в деталях, каких усилий стоило ему уломать своего патрона Глеба Бокия пойти на такой рискованный шаг. «Александр Васильич, ты нас всех под цугундер подведешь, — мялся Бокий. — Знаешь ведь, что к кандидатам в сотрудники спецотдела — требования жесточайшие. Чтоб члены партии, чтоб пламенные борцы… и все такое прочее. А этот твой, откуда он взялся? Прибыл из враждебной Польши, происхождение туманное, прошлого не помнит…» — «И что? — горячился Барченко. — Это даже к лучшему, что не помнит. Проще будет перековать. Я за него всеми четырьмя вцеплюсь. Лабораторных кроликов у нас и так в достаче, а вот такие сотрудники — на вес злата. Он один десятерых твоих тупиц стóит! А прошлое я из него вытяну, будь спокоен…» — «Не под свою ли ты задумку его готовишь, Александр Васильич? Знаю я тебя, старого пройдоху!» — «Под свою, Глеб Иваныч, под свою… Так что — подпишешь?» Подписал, конечно. Уважал Бокий своего паранормального приятеля, во всем ему доверял.
Ничего этого новичку знать не следовало. Зачем ему нюансы и перипетии? Пусть радуется, что смерть стороной обошла, да еще и при деле оказался.
— Так что же, — сощурился Александр Васильевич, — принимаете вы мое предложение или как?
— А у меня есть выбор?
— Боюсь, что нет.
Так и сделался Вадим Арсеньев, отставной рядовой царской армии, погасшая звезда газетных публикаций, персона без прошлого и почти без биографии, младшим сотрудником в особой группе тов. Барченко А. В.
Группу себе Александр Васильевич собрал невеликую, зато единственную в своем роде. Не группу, а паноптикум. Взять, к примеру, его ближайшую помощницу — Верейскую. Происходила она из знатного княжеского рода, но люто сочувствовала пролетариям и сразу после переворота в 17-м сменила имя Наталья, данное ей при крещении, на броское и актуальное — Баррикада. Так и значилась везде; Баррикада Аполлинарьевна Верейская. Ей уже перевалило за семьдесят, она ходила с тросточкой, но мыслила по-прежнему ясно. И виртуозно гадала на картах, кофейной гуще, бобовых зернах, птичьих перьях, растопленном воске… всего не перечислить. Что удивительно, иной раз предсказания сбывались — это и послужило поводом пригласить ее на работу в особую группу. Впрочем, время спустя Вадим пришел к выводу, что Барченко ценит в Баррикаде Аполлинарьевне не столько оракула, сколько утонченную даму с изысканными манерами. Никакие революционные катаклизмы, никакое сочувствие к рабоче-крестьянским массам не смогли вытравить из нее воспитание, полученное благодаря целой своре учителей и гувернанток. Барченко сам принадлежал к недобитой интеллигенции и, будучи в глубине души совершенно аполитичным, уставал от общения с ярыми большевиками, из которых на 99 процентов состоял штат ГПУ. В минуты такой усталости беседы с княжной Верейской о поэтике Верлена и музыке Вагнера производили на него расслабляющий эффект.
Если Баррикада Аполлинарьевна была правой рукой Барченко, то левой, несомненно, являлся Вишванатан Аристидис. Вадим так и остался в неведении относительно его национальности: не то грек, не то индус, а вероятнее всего, гремучая смесь кровей — азиатских, европейских и еще невесть каких. Аристидис два десятка лет прожил в Гималаях, а потом стал странствовать по миру, зарабатывая на хлеб фокусами и трюкачеством. Он босиком прогуливался по тлеющим углям, протыкал себе ладони и предплечья иглами, его кусали ядовитые змеи, но это не причиняло ему ни малейшего вреда. Барченко, увидев уникума на балаганном представлении в Ярославле, зазвал его к себе в Москву, въедливо изучал и в конце концов признал, что имеет место не мошенничество, а редкая особенность организма. Аристидису были предложены оклад, паек, отдельная квартира, и он остался в Советском Союзе.
Наибольшее впечатление своим экзотическим обличьем произвела на Вадима чернокожая красотка с жесткими курчавыми волосами, вывороченными губами и пышными грудями, каждая из которых тянула на астраханский арбуз. Ни дать ни взять арапка из какого-нибудь ангольского или суданского племени. Однако имя она носила исконно русское — Дарья, и фамилия в документах была прописана отнюдь не ангольская — Спиридонова. О себе девица (ей от силы можно было дать лет двадцать пять, не больше) повествовать не любила, поэтому Вадим не узнал, чем объясняется столь разительный диссонанс. Дарья владела так называемым кожным зрением — умела кончиками пальцев распознавать цвета, картинки, считывать тексты.
В обворожительную негритянку был влюблен еще один подчиненный Барченко — «резиновый человек» из новгородских селян Пафнутий Поликарпов. Мужик от сохи, с бородой а-ля Григорий Распутин, он с легкостью высвобождался из любых оков, будь то допотопные колодки или современные металлические наручники-браслеты. Его опутывали цепями, связывали канатами, заточали в дубовые гробы — он ухитрялся выбраться отовсюду, за что Александр Васильевич величал его не иначе как Гудини. Это прозвище закрепилось за Пафнутием в качестве оперативного псевдонима.
Не обошлось в группе и без спецов по части медицины. Один — вечно угрюмый немец Готлиб Фризе — лечил бесконтактным методом, то есть водил руками над проблемным местом больного, и наступало улучшение. Фризе попал в Россию в 1916 году, воюя на Восточном фронте. Его взяли в плен брусиловские удальцы, хотели повесить, но госпитальный фельдшер отстоял собрата по профессии, переправил с санитарным поездом в Москву, где коренной баварец прижился и служил теперь власти трудящихся.
Второй лекарь — камчадал Яакко с непроизносимой фамилией — в детстве попал в плен к японским агрессорам, оказался в батраках на островах Рюкю, бежал оттуда на самодельном тростниковом плоту. Полтора месяца его болтало по волнам Тихого океана, пока не прибило к берегам Филиппин. Яакко выжил чудом, его выходили местные целители-хилеры. От них же он перенял мастерство проведения хирургических операций без скальпеля и прочих инструментов. С Барченко судьба свела его в Индии, когда Яакко, насидевшись на Филиппинах, затосковал по родной земле и пустился в длинную и опасную дорогу к российским просторам. В Калькутте, куда он приплыл на грузовом пароходе, у него кончились деньги, заработанные лечением матросов, и он совсем было приуныл. Чудаковатый русский метафизик, узнав его историю (чем не сюжет для приключенческого романа?), снабдил Яакко необходимыми средствами, и вскоре тот очутился в Москве. Там он провел несколько демонстрационных операций на глазах у приглашенных медицинских светил. Их мнения диаметрально разделились: одни считали, что Яакко действительно исцеляет больных, не вскрывая кожных покровов, другие называли его прохиндеем, использующим ловкость рук для одурачивания публики. Разоблачить его, однако, никому не удалось.
Вот из какого теста были люди, которых приблизил к себе и сделал государственными служащими Александр Васильевич. Нельзя не упомянуть еще об одном его подручном — Макаре Чубатюке, верзиле с наколками, вызволившем Вадима из лубянских подвалов. На первый взгляд за ним не водилось способностей, могущих поставить его в ряд со всеми, кто был перечислен выше. Но он обладал поистине нечеловеческой силищей: разгибал подковы, крушил ребром ладони кирпичи, разрывал пополам колоды карт и завязывал узлами железные прутья. В войну ходил на черноморском эсминце механиком, научился разным техническим премудростям и после революции освоил автомобиль, что позволило Барченко принять его в группу шофером, а заодно и охранником. В последнем своем амплуа Чубатюк с успехом заменял целый взвод. Макар отличался собачьей привязанностью к Александру Васильевичу, почитал его светочем мировой науки и в первый же день принялся с энтузиазмом внушать Вадиму:
— Силич — Спиноза! Ты за него держись, с ним не пропадешь. А ежели кто станет напраслину на него возводить, дерьмо гнать по трубам, бей в харю!
И правда — по мере более тесного знакомства с руководителем особой группы первоначальное впечатление, сложившееся у Вадима, начало меняться. Он понял, что «очковая кобра» и «инфернальный мистик» — это всего лишь личины, в которые Александр Васильевич рядится для пущей аффектации. Поддерживает реноме, так сказать. Вообще же ему не чужды были нормальные человеческие чувства, он проявлял искреннюю заботу о вверенных ему людях, стоял за них горой, прощал огрехи и вдохновлял на подвиги.
— Чего бы вам больше всего желалось, Вадим Сергеевич? — спросил он у новоиспеченного сотрудника, едва тот получил служебное удостоверение и комплект форменной одежды.
— Выяснить, кто я такой, — без обиняков признался Вадим. — Дискомфортно жить без прошлого.
— Наши с вами чаяния совпадают. Если я буду осведомлен о вашем происхождении, мне легче будет отстоять вас перед инстанциями, случись что…
— А что может случиться?
— Мало ли… К моей группе внимание самое пристальное. Уйма недоброжелателей, жаждущих меня прищучить. Они следят за каждым нашим действием, только и ждут, чтобы мы обмишулились. Любое ваше небрежение, и могут возникнуть неприятности. Начнут снова копать, наплетут с три короба… Дабы противостоять козням, мы должны иметь на руках подлинные факты… Вы меня понимаете?
— Понимаю, Александр Васильевич. Но как заставить мою память поделиться этими фактами?
— Заставим. Вам известно что-нибудь о гипнотических экспериментах Шарко, Бернгейма, Данилевского?..
— Впервые слышу.
— Гипноз — сиречь такое состояние сознания, когда индивида посредством внушения можно сфокусировать на решении какой-либо задачи. При этом отключаются блокирующие механизмы, и порой у испытуемого получается то, что по каким-либо психофизиологическим причинам не получалось раньше.
— То есть под гипнозом моя память может восстановиться?
— Об этом я и глаголю! — Барченко с жаром потер руки, предвкушая интересное. — Методиками гипноза занимается, в частности, мой друг Бехтерев. От него я кое-чему научился и вполне могу самостоятельно провести сеанс. Не возражаете?
Еще бы Вадим возражал! Он с готовностью сел в указанное ему мягкое кресло в кабинете с задернутыми гардинами. Барченко притушил электричество, оставив ночник в углу, после чего взял в руку нитку с подвешенным к ней бронзовым кругляшом и встал напротив кресла.
— Очи свои устремите сюда, — он показал на кругляш, — вежды не затворяйте и ни в коем случае не нагоняйте на себя дрему. Гипноз не есть сон. Смотрите, внимайте, и все произойдет само собой.
— Хорошо, — Вадим откинулся на спинку кресла, локти положил на подлокотники и приклеился взором к приспособлению, которое держал Барченко.
Кругляш стал медленно раскачиваться на нитке. По первости амплитуда была невелика, мала и скорость. Но с каждой секундой размах все увеличивался, движение убыстрялось. Барченко что-то говорил негромко и вкрадчиво, но смысл слов не достигал сознания Вадима — он весь был прикован к созерцанию импровизированного маятника.
А дальше пошли и вовсе чудеса. Вадим ощутил как бы прикосновение влажных бархатистых губ, которые сначала медленно, с ласковостью поднаторевшей в амурных делах любовницы, стали вцеловываться в его тело. Оно сделалось донельзя чувствительным, отзывалось на каждое прикосновение, млело и таяло от сладострастного наслаждения, а губы стали увеличиваться в размерах и уже не просто целовали, а засасывали в горячую бездну. Это не было противно, не причиняло боли, и он, зачарованный необычностью ситуации, не сопротивлялся, ждал, что будет.
Бездна поглотила его, он обнаружил себя в непроглядном мраке. Все его умения ориентироваться в темноте вдруг отказали, и он зацепенел, беспомощный, как новорожденный щенок. Подкатила волна испуга, однако она не успела захлестнуть — мрак разверзся, и Вадим выпал из него на озаренное лучистым солнцем пространство.
Он стоял возле крепостной казармы, облаченный по-военному, за спиной винтовка. Перед ним возвышался его командир — капитан Свечников, весь почерневший от порохового дыма и многосуточного недосыпа. Строения вокруг — растрескавшиеся, с обвалившимися углами и пробоинами в стенах — содрогались от снарядных разрывов.
— Арсеньев, заступите на склад номер первый, — сорванным голосом распорядился Свечников, — смените Орешина.
— Слушаюсь, господин капитан, — Вадим привычным жестом кинул ладонь к фуражке и направился к означенному складу.
Не прекращавшийся артобстрел не вызывал никаких эмоций — он уже вошел в жизнь, стал неотъемлемой частью солдатского быта. Иногда снаряды рвались совсем близко, Вадим приседал, а один раз распластался на рассохшейся земле, дав осколкам пролететь над спиной. Армейская выучка, доведенные до автоматизма действия, ничего особенного.
На складе он сменил своего соказарменника Орешина, встал вместо него за поворотом коридора. Отсюда просматривались ходы в основные складские отсеки. Свет падал внутрь через распахнутую входную дверь; проникая глубже, он серел, но его хватало, чтобы разглядеть весь коридор. Хотя зачем было разглядывать? Вадим знал, что в глубине склада никого нет. Если бы явился с проверкой кто-то из интендантских контролеров, то Орешин предупредил бы сменщика. Так заведено.
Вадим прохаживался по коридорам, заглядывал в помещения, где лежали тюки с обмундированием и стояли коробки с консервами и сухарями. Молва о том, что со дня на день Осовец будет оставлен, уже облетела гарнизон, и каждый гадал, каким окажется отступление: беспорядочным и паническим или организованным и продуманным. И что станется с имуществом, которого в крепости немало. К примеру, склады. Половина из них заполнена под завязку, готовились к длительной обороне. За неделю все не вывезешь, тем более при отсутствии бесперебойного транспортного сообщения.
Доля часового — скучать, оттого и лезут в голову разные мысли. Но задаваться риторическими вопросами — что воду в ступе толочь. Вадим встряхнулся и тут услыхал в одном из помещений слабый шорох. Крысы. Их здесь пруд пруди. Дай им волю, слопают все, что подвернется.
Вадим подался в ту сторону, откуда шуршало. Винтовку снял с плеча, перехватил за ствол, чтобы при возможности шарахнуть зловредного гаденыша прикладом. Протиснулся между тюками, свет здесь был совсем чахлый, черта с два кого-нибудь разглядишь.
В коридоре скрипнуло. Вадим моментально прекратил охоту на грызунов и задом попятился обратно. Проклятые тюки мешали развернуться, вдобавок винтовка зацепилась за мешковину. Чертыхнулся, принялся тянуть и дергать оружие, но окаянный тюк не пускал. А скрип тем временем приближался. Кто-то шел по коридору, крадучись, не так, как ходят проверяющие. Вадима, как и всех гарнизонных, наставляли: будьте бдительны, немцы, изведясь от бесплодных лобовых атак, могут пойти на любые выверты — заслать, допустим, вредителя, который возьмет да и подложит бомбу под стратегически важный объект. А кто виноват? Нерадивый часовой.
Еще рывок — и винтовку удалось высвободить. Вадим вздохнул с облегчением, выпятился из завалов и собирался с грозным окриком шагнуть в коридор, но из-за двери высунулась рука с длинным предметом, похожим на дубину, и огрела его по макушке. Перед глазами все закрутилось, как в водовороте, Вадим осел на туго набитые тюки, выпустил трехлинейку. Привалился к холщовому брюху и ухнул снова в дьявольскую утробу, где, хоть глаз выколи, все равно ни шиша не разглядишь. Побарахтался в ней, а потом те же бархатистые губы высосали его из небытия. Дернулся, закричал — и пелена спала. Узрел очкастого толстячка, который с озадаченным видом наматывал нитку на бронзовый кругляш.
— Очнулись? Как самочувствие?
Вадима бил озноб, голова трещала, точно по ней и впрямь дубиной гвозданули. В остальном же ничего, терпимо.
— Я вид-дел креп-пость, — произнес, заикаясь от пережитого, — и себя в н-ней. Могу р-рассказать…
— Излишне. Вы уже все рассказали.
— Я? Когда?
— Только что. Пока вы изволили находиться под гипнозом, я вас вопрошал, а вы мне все как на духу… Могучая штука — внушение!
— Значит, сработало?
— Сработало. Теперь вам следует отдохнуть. Гипнотические сеансы зело утомительны, жизненные соки из организма вытягивают. Посему злоупотреблять не следует.
— Но я ни в чем не успел р-разобраться! — Вадим вскочил с кресла, однако неимоверная тяжесть в ногах не позволила удержаться стоя, опрокинула назад, на сиденье. — Понял только, что контузия у меня не от взрыва. Меня ударили по голове. Но кто и с какой целью?
Барченко бросил кругляш с ниткой на стол, вынул из напольного шкафчика початую бутылку красного вина, наполнил граненый стакан.
— Пейте, — протянул стакан Вадиму. — Это французское, знакомый литератор привез. Оно вас укрепит…
— Спасибо. — Вадим отпил глоток, терпкий пахучий нектар потек по языку в гортань. — Как говорят во Франции: мерси.
— Знаете французский? — сделал стойку Александр Васильевич.
— Может, и знал… У меня после вашего сеанса будто проблески появились, но бессистемные, не получается их воедино собрать.
— Сеансы мы продолжим. Мне много чего из ваших извилин выпростать нужно. Тут прямо детективная история нарисовывается. Конан Дойль с Лебланом! — Барченко взялся перечислять, загибая по очереди короткие пальцы: — Почему тот, кто попотчевал вас палицей, не нанес вам смертельного удара, а оставил лежать как есть? Почему довольствовался тем, что вас погребли заживо? Имел ли он какие-либо претензии к вам лично или ставил своей целью похитить что-то со склада?
— Вещи на складе остались нетронутыми, — перебил начальника Вадим. — Я нашел подробную опись, а времени, чтобы произвести р-ревизию, у меня было предостаточно.
— Вы производили ревизию?
— И то р-развлечение… К тому же мне хотелось вести строгий учет всему продовольствию, которое я съел, сожженным свечам, изношенной одежде… Думал, что буду делать, если мне впоследствии за все это предъявят счет. — Он допил вино и подрагивающей рукой возвратил стакан Барченко.
— Если преступника… будем именовать его так, поелику он едва смертоубийство не сотворил… не интересовал склад, значит, его интересовали вы. Тогда вопросов еще больше. И, кстати, вы сказали, что капитан вам не тыкал, обращался хоть и в приказном тоне, но уважительно?
— Да…
— И вы его «благородием» не величали?
— Не величал. Что же из этого проистекает?
Вадим, общаясь с Барченко, невольно заражался его церковнославянским наречием.
— А то, что сословия вы не пролетарского и тем паче не крестьянского. Я дворянина за версту узнаю. — Александр Васильевич перешел на полушепот. — Сдается мне, голубая кровь в вас течет, любезный Вадим Сергеевич…
— Как же я р-рядовым на войну попал?
— Всякое случается. За провинность разжаловали или еще чего… Возможно, по политической части. На это я и уповаю. Если откроется, что вы свободомыслием изволили баловаться, будет у вас отменный джокер против наших приверед.
Говорил Александр Васильевич не без сарказма, но вроде как и всерьез.
— Так давайте еще в моих мозгах покопаемся! — взмолился Вадим. — Я хочу правду узнать.
— Покопаемся, — заверил Барченко. — Но не сейчас. Неделю перерыва сделаем, а после проведем повторный сеанс. Если…
— Если что?
— Если раньше кой-чего не произойдет…
В первые дни после зачисления Вадима в штат Спецотдела ГПУ Барченко не загружал новичка работой, давал ему возможность освоиться в новой атмосфере. Для Вадима это было тем более непросто, что за восемь томительных лет он отвык от людей — с одной стороны, изголодался по общению, а с другой — испытывал определенную антропофобию, каковую, вероятно, чувствовал и Робинзон после изоляции на своем острове.
Чтобы ускорить процесс адаптации, он не спешил после работы на выделенную ему жилплощадь в коммунальной квартире на Нагатинской (комнатка в двадцать квадратных аршин, как положено по закону), а задерживался на работе или шел с кем-то из коллег гулять по Москве. Часто его собеседником и проводником становился Макар Чубатюк, с которым у Вадима завязались дружеские отношения. Макар взял новенького под свою опеку, чтобы ввести его в постреволюционную действительность и разъяснить текущий момент.
— Ты, Вадюха, не смотри, что у нас нэпман жирует, мы его скоро к ногтю прижмем, глисту компостную, — с коммунистической непосредственностью рубил матрос-механик. — Читал Маяковского? «Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою отсюда до Аляски!»
— Это р-разве про нэпманов написано? — замечал Вадим, успевший проштудировать в читальне сборники главного пролетарского поэта.
— Про них тоже. Мы, братишка, всю нечисть из страны выметем подчистую, дай срок! Пойдут они у нас в Нерчинск ежиков пасти. И наступит такая благодать, что ангелов в раю затошнит…
Справедливости ради следует сказать, что угар новой экономической политики не всегда вызывал у Чубатюка праведную ненависть. Любил Макар на досуге гульнуть в ресторанах, которых в Москве развелось, что пивных в Германии. Исполнив служебные поручения и загнав машину в гараж, он шел домой, в общежитие-коммуну, доставал из рундука местами вытертый фрак (не иначе реквизированный в революционной горячке у какого-нибудь буржуя), напяливал его на свои широченные плечи и заваливался в «Хромого Джо», или в «Сверчка на печи», или в другое подобное заведение. Его особенным обожанием пользовался ресторан на площади Свердлова. Здесь, в роскошном купеческом особняке, еще в прошлом веке стараниями приказчика Тестова открылся трактир, который весьма скоро приобрел популярность у заезжих помещиков, а затем и у особ более высокого полета. Если верить Гиляровскому, петербургская знать во главе с великими князьями специально приезжала из Петербурга отведать фирменного молочного поросенка, жаренного на огне, раковый суп с расстегаями и гурьевскую кашу. У Тестова сиживали Достоевский и Шаляпин, Рахманинов и Чехов.
В начале нового века трактир торжественно переименовали в ресторан и подвергли кардинальной реконструкции. Как писал тот же дядя Гиляй, переделали даже стены. В зеркальном окне вестибюля красовалась декадентская картина, а в большом столовом зале появилась модернистская мебель. Это отвратило от заведения купцов-ретроградов, зато привлекло представителей зародившегося бунтарского поколения. Закрытый в 17-м ресторан возродился еще до окончания Гражданской. Сюда-то и предпочитал заходить расфранченный Чубатюк, ценивший русскую кухню выше всяких там французских и итальянских.
Вадим иногда присоединялся к нему, пил старку, жевал поросячью ногу, слушал в исполнении размалеванных певичек «Бублички» и «Лимончики», но не чувствовал себя в этом гнезде великорусского разгула так же уютно, как Макар, то и дело щипавший официанток пониже поясницы, с оглушительным треском хлопавший в ладоши и басивший во всю мощь своих богатырских легких:
— В жопу «Лимончики», «Марсельезу» вжарьте!
Еще одним его пристрастием был кинематограф. У Чубатюка действовало выверенное расписание: по будням он ходил в «Гранд-плезир» и «Великан», а по праздникам — исключительно в «Художественный» на Арбатской площади. Этот старейший в столице кинотеатр сам по себе считался произведением искусства: фасад в стиле античной классики, мраморные колонны, ажурные люстры в фойе, зрительный зал, оборудованный на манер театрального — с партером, балконами и ложами. Смотрел Макар все подряд: американского «Всадника без головы», французское «Эльдорадо», турецкую «Огненную рубашку», отечественных «Красных дьяволят». Смеялся над Чарли Чаплином в «Малыше», покрывался испариной при виде Макса Шрека в фильме ужасов «Носферату» и облизывался, глядя на Мэри Пикфорд в «Двух претендентах».
Кинематографические походы пришлись Вадиму по душе, он охотно сопровождал Макара, но по прошествии полутора недель утомился. Наскучило мелькание бессловесных теней под пошловатые наигрыши тапера. Да и не обогащало это ни душу, ни ум. Наивные мелодрамки, тупые комедии, бессмысленные боевики… Вадим горел желанием узнать побольше не о выдуманной, а о реальной жизни, поэтому все чаще стал отказываться от Макаровых приглашений и просиживал вечера в библиотеках, листал подшивки газет и журналов, обогащался актуальными сведениями и постепенно приноравливался к существованию в обновленной России.
Так продолжалось до конца сентября, но однажды, после окончания рабочего дня, который Вадим провел за сортировкой старых бумаг, скопившихся в сейфах, Барченко сделал таинственное лицо и вполголоса промолвил:
— Попрошу вас, Вадим Сергеевич, сегодня задержаться. Хочу вам кое-что показать.
Заинтригованный Вадим последовал за ним в компактный зальчик, расположенный, как и другие кабинеты особой группы, не в гэпэушном комплексе на Лубянке, а в здании Главнауки. Александр Васильевич хоть и состоял в чекистском ведомстве, но использовал любую возможность подчеркнуть, что он — не филер со шпалером, а вольный мыслитель. Оттого и перебрался поближе к ученым мужам. Здесь ему было удобнее во всех отношениях: не роились перед глазами кожаные, волокшие арестантов со скрученными руками, почти не слышалось матюгов, зато в его распоряжении находились справочные фонды, лаборатории и демонстрационная с киноустановкой.
— Вы тоже увлекаетесь синема? — спросил Вадим, войдя в зал с рядами жестких стульев и белым полотном на стене.
— Увлекаюсь, — не счел нужным отрицать Барченко, — однако мой интерес сугубо практический. И фильмы я смотрю не того дрянного сорта, на какие таскает вас наш милейший Макар Пантелеевич…
— А какие же?
— Документальные. В моем собрании много диковинок. Одну из них мы с вами сейчас и поглядим.
С этими словами Александр Васильевич дал отмашку киномеханику, тот погасил лампы в зальчике, застрекотал аппарат, и на белом полотне появилось нечеткое изображение. На фоне заснеженных сопок темнела подо льдом гладь какого-то озера. Солнце отсутствовало, вся картинка была окрашена в тяжелые сумеречные тона, какие бывают в пасмурный зимний день.
— Это Север, — прокомментировал Барченко, севший рядом с Вадимом в первом ряду. — Кольский полуостров. Съемка сделана три года назад, в ходе экспедиции профессора Ферсмана.
— Я читал о ней на днях в геологическом журнале. Пишут, что Ферсман нашел в тундрах залежи полезных ископаемых.
— Sic. Но имеется один аспект, который не стали предавать огласке. Он никем пока не объяснен, и есть основания полагать, что это как раз по нашему ведомству… Смотрите!
В кадре возник мужчина в толстом кожухе и меховой шапке. Он шагал по берегу озера, проваливаясь до бедер в рыхлый снег. Оборачиваясь, перебрасывался фразами с оператором, но Вадим и Барченко слышали только тарахтение киноустановки.
— Снимает старший архивист Минералогического музея Академии наук Болдырев, — продолжил пояснения Александр Васильевич, — его Ферсман взял с собой в ту поездку. А видим мы еще одного участника экспедиции — техника Паршина. Они вышли к берегу Сейд-озера, есть такое в центре полуострова… Будьте внимательны, сейчас начнется!
Камера, покачиваясь, двигалась вдоль береговой кромки, следом за мужчиной в кожухе. Тот шел неторопливо, пока не увидел черные точки неподалеку от озера, ближе к сопкам. Он свернул, промял ногами тропу, остановился. Камера следовала за ним, но он, обернувшись, тормознул оператора взмахом руки. Жест, понятный без слов — снежные наносы были настолько глубоки, что техник Паршин провалился почти по грудь. Оператор снимал издали, но навел фокус так, что стали видны черные валуны, выглядывавшие из-под сугробов. К ним и подошел техник. Рукой в рукавице счистил с передней грани ближайшего валуна слой пушистых снежинок и открыл взорам зрителей прорисованные чем-то петроглифы. К сожалению, разобрать их с экрана не представлялось возможным — качество съемки оставляло желать лучшего.
Последовал короткий спор между Паршиным и Болдыревым, имевший неожиданную развязку. Паршина словно бы дернуло током, он отшатнулся от валуна, его облупленные морозом губы искривились в людоедской гримасе, и он, переваливаясь, пошел прямо на камеру. Болдырев начал отступать, камеру повело, изображение Паршина съехало вбок.
— Что происходит? — спросил Вадим, которого внезапно обезумевший человек из любительского ролика поразил куда сильнее, чем профессиональный кривляка Шрек.
— В том-то и ребус… — проговорил задумчиво Барченко. — Глядите, что будет дальше.
Паршин убыстрил ход, наткнулся на что-то, сокрытое в снегу, погрузил в белое месиво руки по самые плечи и выволок оттуда булыжник весом никак не меньше трех пудов. Выволок играючи — как поднимают с земли упавший мячик. И так же играючи запустил им в оператора. Камера взлетела, перевернулась в воздухе, выхватила из окружающего ландшафта крутую сопку и кусок молочно-бледного неба и упала, зарывшись в снег. Изображение на экране погасло, в зальчике снова вспыхнули лампы.
— Аминь, — резюмировал Барченко.
— Он его убил?
— Паршин Болдырева? К счастью, нет. Провидение окормило… Плечевую кость раздробил, больше ничего. Понабежали все, кто был рядом, Паршина скрутили. Ферсман рассказывал мне, что проще было бы с разъяренным вепрем справиться.
— По виду Паршин — заурядной комплекции, не атлет. Не представляю, как он сумел такой вес поднять, еще и бросить! И что за умопомрачение с ним приключилось?
— То-то и оно, Вадим Сергеевич! — прищелкнул пальцами Барченко. — Умопомрачение накатило, а потом и отошло. Думали, что он главою скорбен, отвезли в Питер. Он всю дорогу горючими слезами заливался, молил развязать, божился, что ничего не помнит… прямо как вы.
— Но я ни на кого не кидаюсь!
— Это я так, для сравнения. Кидаться он перестал уже через минуту после первой вспышки. И сила небывалая пропала. Сделался собой прежним. Свезли его к академику Бехтереву, тот полгода его изучал, психических отклонений не выявил. Вот так…
— Вы от Бехтерева эту историю узнали?
— От него. Сразу скумекал, что за нее ухватиться можно. Пленку с записью мы изъяли, а со всех, кто в экспедицию ездил, обет молчания стребовали. То бишь подписку о неразглашении.
— За что же ухватиться, Александр Васильевич? — недоумевал Вадим.
— А разве для вас в порядке вещей, когда человек ни с того ни с сего впадает в буйство и совершает кунштюки, на какие прежде не способен был? А?
— Нет, конечно. Какой тут порядок… — Вадим смолк.
— О чем закручинились, Вадим Сергеевич? Не согласны со мной?
— Согласен… А можно пленку чуть-чуть назад отмотать и запустить еще р-разок?
Барченко сделал знак киномеханику, и на экране вновь прорисовался белый пейзаж. Опять задергалась перекошенная физия техника Паршина, взблеснуло небо…
— Стоп! — закричал Вадим. — Остановите!
Картинка омертвела. Посреди полотна столбенела верхушка сопки со взвихрившимся от ветра белым пухом.
— Нет, не здесь… Немного назад, самую малость!
Кадры пошли в обратной последовательности. Когда в поле зрения выполз покатый бок сопки, Вадим воскликнул:
— Вот оно!
— Что вы там узрели? — полюбопытствовал Браченко. — Рисунок? Да, я тоже его приметил. Палеолитический период, не иначе.
Сквозь северную зимнюю хмарь и муть некачественной пленки можно было разглядеть вычерченную на горе фигуру человекоподобного существа с воздетыми руками. Портрет смотрелся натуралистично, хоть и сделан был, как сказал Александр Васильевич, первобытным художником.
— По скудоумию своему определить точное назначение сего Голиафа не берусь. Равно как и разрисованных камней, подле коих с господином… пардон, с товарищем Паршиным произошло прискорбное злоключение. Одначе смею выдвинуть гипотезу, что на бреге Сейд-озера в доисторические годы обитали древние охотники и рыболовы. Там и пещеры имеются, мне Ферсман поведал… А наскальная живопись имела ритуальное значение. А чего это вы так вскинулись?
— Я видел этот силуэт… и сопку ту видел! — в ажитации Вадим едва проговаривал слова. — Я был там!
— На Сейде? — Барченко приподнял очки и воззрился на Вадима близорукими глазами, как будто такой способ давал лучший результат. — То есть вы все вспомнили?
— Если б!.. Ни черта я не вспомнил, но то, что я был в тех местах, за это р-ручаюсь.
Барченко обернулся к будке киномеханика.
— Вынимай пленку, Жора, сеанс окончен… — Со старческим кряхтеньем восстал с шаткого креслица. — Идемте, Вадим Сергеевич, докончим наше толковище у меня в кабинете.
Кабинет Александра Васильевича заслуживает отдельного описания. Такую эклектику невозможно создать, даже если без разбора натащить в комнату все, что попадется. На стенах в невообразимой последовательности висели старорусские иконы, полинезийские маски, подлинники картин Малевича и Рериха, химические таблицы и японские гобелены с журавлями. На столиках с резными ножками высились китайские вазы из тончайшего фарфора, над которыми непрестанно курилось что-то ароматическое, стояли устрашающего вида статуэтки и внавалку лежали гадальные карты. Значительную часть стен занимали книжные полки, уставленные рядами томов всех мастей. Одни из них выглядели новыми, только что сошедшими с типографского станка, другие разбухли от старости, на двух или трех инкунабулах стояли клейма Гутенберга. Отдельный герметический ящик отводился под свитки — эти были еще древнее книг, испещрены тарабарскими закорючками, так же мало похожими на литеры, как кресало кроманьонца на бензиновую зажигалку.
Над всем витал дух старины и мистерии. Музей редкостей? Антикварная лавка? Капище идолопоклонника? Вадим затруднился бы подобрать точное определение этой келье, если бы не знал ее истинное назначение.
— Присаживайтесь, — пригласил Барченко и первым опустился на сафьяновый диванчик, что стоял у зашторенного окна.
Вадим сел. Барченко закурил свою любимую пенковую трубку, по кабинету поплыли сизые облака табачного дыма.
— А я ведь подозревал, Вадим Сергеевич, что вы бывали на Крайнем Севере. Потому и пригласил вас на этот просмотр.
— Подозревали? На каком основании?
— Амулетик ваш подсказал. — Александр Васильевич показал коричневым ногтем на шелковый шнурок, который выглядывал из-за отворота сатиновой рубахи, выданной Вадиму на новой работе вместе с комплектом прочего нательного белья. — Презанятная штукенция, доложу я вам. Православные на шее крестик носят, большевики ничего, а вы — эвона какой оберег. Языческий.
Вадим вытянул из-под рубахи слюдяную пластинку, вставленную в овал из желтой кости. Слюда в размытых отблесках свечей, горевших в высоких шандалах по углам кабинета, переливалась всеми цветами радуги, а на обороте костяного овала зоркий глаз разобрал бы процарапанные острым тонким орудием письмена наподобие скандинавских рун.
— Кость оленья, — определил Барченко, — а слюда такая встречается за Полярным кругом. И руны близки к норвежским. Боюсь попасть впросак, но по отдельным знакомым мне начертаниям могу сказать, что это заговор от бед и напастей. Откуда у вас этот раритет?
Вадим затруднился с ответом. Сколько он помнил, амулет всегда находился при нем — и в годы подземного заключения, и, естественно, в последующие недели. Барченко увидел этот предмет, когда заглянул на медосмотр, который Вадим проходил перед трудоустройством в особую группу. Увидел, но комментарии придержал до настоящего момента.
— Не помните? — Александр Васильевич пыхнул трубкой. — Я так и знал. Жалко… Работа ручная, талисман не в магазине куплен. Возможно, это ниточка к вашему прошлому, но сейчас ее бесполезно тянуть — конца не видно. — Он повертелся, чтобы удобнее устроиться на продавленном диване, из чего Вадим заключил, что самая важная часть беседы еще впереди. — Ладно, спрячьте вашу ладанку — авось она свою роль еще сыграет… А теперь давайте обсудим то, что мы с вами зрели на пленке. Наличествует у вас какое-нибудь мнение?
— Не думаю, что я компетентен, — заговорил Вадим, гадая, куда клонит высокомудрый курильщик. — Случай кратковременного помешательства или что-то в этом духе. По-другому не истолковать.
— Повторюсь: Бехтерев и его подручные не обнаружили у бедолаги никаких признаков полоумия, а они на этом собаку съели. И опять же — откуда силушка былинная? Это к симптомам душевной болезни не припишешь.
— Мне вчера попалась старая подшивка «Неврологического вестника», там была статья о проявлениях необычайной силы у некоторых безумцев…
— Нет, нет! — не дал договорить Александр Васильевич и замахал вынутой изо рта трубкой, от которой зазмеился длинный духовитый шлейф. — Разве вы не видите, что это совсем другое?
— Что же это? — спросил Вадим. — Вы-то сами знаете ответ?
— По крайней мере, догадываюсь… Подайте-ка мне вон ту книжицу с третьей полки. Нет, не эту… ту, что рядом, в деревянном переплете.
Вадим снял с полки тяжеленную глыбу, заключенную вместо обложки в отполированные тысячью рук дощечки. На передней крышке было вырезано заглавие: «Записки думного дьяка Алая Михалкова, присовокупленные к писцовой книге о Кольских луках».
— Дайте сюда. — Александр Васильевич взял у Вадима книгу, благоговейно раскрыл ее на середине, перевернул пяток страниц. — Продувная бестия был этот Алай Михалков… Направили его в начале семнадцатого века вместе с подьячим Мартемьяновым в Кольский уезд, тяглое население переписывать. А он, не будь дурак, стал у мнихов Печенгского монастыря и у посадских мзду вымогать, в обмен обещал размер их угодий занизить, чтоб, значит, с них подати меньше брали. А тем, кто отказывался, наоборот, завышал… Но мы сейчас не об этом. Вот! — Найдя нужную страницу, Барченко повел пальцем по строчкам. — Покуда Алай писцовую книгу составлял, компаньон его Мартемьянов вел что-то вроде дневника, куда записывал разные разности… Слушайте! — И, сдвинув очки на кончик носа, он стал нараспев читать: — «Приключился намедни жах. Лопин из местных, по прозванию Харьяг, впал внезапу в неистовство, зачал каменцы тяжкия в небеса метать, рыки производить утробныя и словесы изрекати, каковых ни един наш толмач уразуметь не мог. Опосля чего, ближних своих помяша изрядно, устремил стопы на север и потонул в болотине. Никто же его остановити не решахуся, ибо стать его плотская такою могутностию налились, что ни единому витязю не пересилить…» Ничего вам не напоминает?
Барченко хитро жмурился на Вадима из-за толстых стекляшек.
— Позвольте! Значит, это явление уже описано?
— Неоднократно. — Барченко захлопнул фолиант и чихнул от поднявшейся пыли. — Есть сведения, что в тысяча семьсот девяносто втором году на промысловой шхуне купца Рыбина занемог цингой его сын Алексей. Плыли они тогда в высоких широтах, в Баренцевом море. Мальчишка уже при смерти лежал, как вдруг северное сияние полыхнуло. И что вы думаете? Этот полумертвый с одра своего вскочил — и бегом на палубу! Матросы его за руки, а он расшвырял всех, как котят, и за борт. Стал грести в сторону полюса, но вода стылая была, конечности холодом сковало, и утоп он, как тот лопин. В прошлом столетии похожий припадок наблюдался сразу у семидесяти казаков, а лет эдак двадцать пять тому назад двое норвежцев убежали по льду, а когда их ловить стали, они зарубили топором штурмана и вырвались…
— Так что же это такое, Александр Васильевич? — допытывался Вадим. — Болезнь?
— Названий сему — легион. — Барченко раскурил погасшую трубку. — Арктическая истерия, меряченье, зов Полярной звезды… Якуты говорят: мэнэрик — то есть «делать странности». Академик Бехтерев относит это состояние к психопатологическим. Проявляется оно по-разному: человек может помимо воли подчиняться приказам извне или копировать действия других людей… При этом он обретает силу невиданную, становится нечувствительным к боли, лезет напролом. Представляете, на что способна толпа, если она поражена таким приступом?
— Боюсь представить… Кто же подвержен этой арктической истерии и чем она вызывается?
— Жертвами в первую голову становятся лопари — аборигены Кольского полуострова. Но не только. Как мы видели, накрыть она может любого, кто заглянет в те места и разгневает тамошних духов. Да-да! Лопари доказывают, что их боги живут в подлунном дворце и зорко бдят оттуда за тем, что творится на грешной земле. И ежели кого-то надобно изъять из земного жития, распахивается оконце, оттуда бьет избранному в темечко луч, который отключает его от окружающего мира… душа втягивается через это оконце в потусторонний резервуар, а телесная оболочка, лишившись главнейшего содержимого, идет себе куролесить…
— Однако душа иногда возвращается…
— Духи — они разборчивы, присмотрятся потщательнее да и поймут, что не тот кувшин опростали. Заполняют его обратно.
Издевается или как? Вадим буравил шефа пристальным взглядом, а тот все попыхивал трубкой и ничем не выдавал своего отношения к рассказываемой бредятине.
— Но вы же не верите во всю эту ересь, правда?
— Я покамест сам не разумею, дражайший Вадим Сергеевич. Вот и уповаю на предстоящую экспедицию…
— Вы отправляетесь в экспедицию?
— Мы, Вадим Сергеевич, мы! Вы, я и проверенные сотрудники нашего департамента. А вы что думали, я просто так, от скуки, перед вами тут битый час распинаюсь? Всю подноготную выложил, секретную съемку показал…
Вадим заелозил на диванчике. Грудь распирало от предчувствия чего-то захватывающего, такого, что разве только на страницах романов Жюля Верна или Брэма Стокера происходит. Вот же вывезла кривая после восьми лет тьмы и одиночества!
— Я по вашему лику вижу, что о согласии вопрошать не надо. — Барченко смежил веки, как довольный котяра, и промурлыкал: — Вот и ладненько! Такой помощник, как вы, нам оченно пригодится.
— А каков маршрут?
Александр Васильевич привстал, уцепил лежавшую на письменном столе карту мира, метра два в длину и не менее полутора в ширину, разостлал, повел концом трубки, как школьной указкой, от Москвы влево и вверх.
— Следите… Сперва едем в Петроград, на этом отрезке сложностей я не предвижу. Засим, запасшись провиантом и снаряжением, движемся через Карелию на Север по Мурманской железной дороге. Повторяем путь Ферсмана и его спутников.
— В каком состоянии дорога?
— В паршивом. Ехать придется долго. На ней и белофинны до сих пор шалят — пару лет назад пять мостов спалили, движение на восемнадцать суток остановилось. Так что предприятие наше не токмо трудное, но и опасное.
— Тогда, может быть, есть смысл отложить его до следующего лета? В Заполярье будет полярный день, светло и не так холодно…
Барченко смел насыпавшуюся на Карельский перешеек табачную труху, свернул карту в рулон.
— Довод весомый, Вадим Сергеевич, но вот в чем загвоздка. Те, кто описывал арктическую истерию, указывают, что приступы случаются преимущественно зимой, в условиях полярной ночи. Да еще и часто при наличии северного сияния. Не берусь судить, насколько важен сей фактор, но пренебрегать им мы не должны. Поскольку природа явления нам еще не открылась, учитывать следует любую мелочь. Или я не прав?
— Правы, — признал Вадим. — Когда отъезд?
— Через два дня.
— Так скоро?
— Подготовка ведется уже месяца три, но вас я в нее не посвящал. Требовалось к вам приглядеться, понять, подходите ли вы для данной миссии.
— И как — подхожу?
— По моему разумению — да. И Чубатюк за вас ручательство дал. Так и рек: зане кто в этом парубке усомнится, тому сусалы набок сворочу. Вы не серчайте, выражается он своеобразно, зато не предаст, хоть на решетке его поджаривай, аки страстотерпца.
— Выходит, он неспроста меня с собой по кабакам и кинотеатрам таскал? Проверял?
— Такая у нас служба, Вадим Сергеевич. Семь раз проверь, один раз доверь. Вы уж не подведите, не то не сносить мне головы. Я и так вас супротив всех правил в группу взял.
— Не подведу, Александр Васильевич, — пообещал Вадим твердейше.
Как будто присягу на верность принес.
К членам своей особой группы Барченко относился как собиратель к редчайшим экспонатам коллекции. Берег их и лелеял. Для участия в северной экспедиции отбирал придирчиво и скупо. Баррикаду Аполлинарьевну не тронул — ей как ближайшей споборнице надлежало замещать его в Москве на весь период отсутствия. Хотел взять Пафнутия, но пожалел разлучать его с чернокожей кралей Дарьей. После долгих обмозгований включил в список греко-индуса Аристидиса, хилера Яакко (куда отряду без врача?) и, разумеется, Макара Чубатюка, который сопровождал шефа повсюду, как верный телохранитель.
Всего же экспедиционный отряд насчитывал пятнадцать душ. Помимо уже упомянутых, к нему прикомандировали отделение красноармейцев — людей бывалых, тертых, обстрелянных на колчаковских и деникинских фронтах. Значился среди них и повар — кудлатый, как баран, Прохор Подберезкин, не умевший и двух слов связать без площадной ругани. Красноармейцев вооружил винтовками, особистам выдали по револьверу. На всякий пожарный отряду были выписаны пулемет «виккерс» и ящик гранат-лимонок. Со всем этим арсеналом и мандатами, сулившими почти неограниченные права, разношерстная компания, спаянная общей целью, отбыла в спецвагоне из Москвы в Питер.
Перед отбытием к Вадиму неожиданно зашла Баррикада Верейская. Она была из тех, про кого в народе говорят: «Взглянет — лес вянет». Железобетонная, не терпевшая телячьих нежностей, она со всеми, кроме Барченко, вела себя ровно-бесприветно. Но сегодня почему-то помягчела, заговорила с Вадимом, как добрая старая нянька:
— Вы там поосмотрительнее… Я на вас вчера воск лила, вышло скверно. — Она порылась в старомодном ридикюле, с которым не расставалась ни на минуту, и выудила из него бесформенную рыжую блямбу величиной с детскую ладошку. — Видите?
— Что же это такое, Баррикада Аполлинарьевна? — учтиво осведомился Вадим.
— Не разбираете? Вот морда, вот рога, вот передние лапы воздетые, вот на задней копыто железное… — Верейская иссохшим пальчиком легонько притрагивалась к округлым, как ложноножки амебы, выростам на восковой лепешке.
Вадим, хоть убей, ничего в этих выростах не разбирал: ни рогов, ни копыт, ни морды. Но на всякий случай помалкивал, давая возможность авторитетной вещунье прорицать дальше.
— Много опасностей вам в этом вояже грозит. И от людей, и от непогоды… Но самая главная опасность вот от этого исходит. — Она поднесла воск поближе к глазам Вадима. — Не знаю, кто таков, но точно не человек. Боюсь, нет у него должного пиетета к сотрудникам ГПУ-с…
Чудище с рогами и одним железным копытом. Ага, учтем. Еще недели две тому назад подобный прогноз рассмешил бы Вадима, но за прошедшее с момента зачисления в особую группу время он свыкся с тем, что вокруг него совершается нечто не совсем укладывающееся в прокрустово ложе традиционного сознания. Да и люди окружали его такие, каких в обычной жизни встретишь редко.
Взять для примера ту же Баррикаду Аполлинарьевну. Все в ней было на контрастах, и каких! Начиная с имени и речи и заканчивая внешностью. Говорила она без дооктябрьских, как у Барченко, атавизмов, но допускала анахроничные словоерсы, причем пристегивала их всенепременно к аббревиатурам, каковых при советской власти расплодилось, как мух в кондитерской. Слетавшие с ее уст «ГПУ-с», «Рабкрин-с», «наркомпочтель-с» и «викжель-с» хлестали по ушам, это было то, что Макар Чубатюк называл помесью Бобика и хрюшки. Но Баррикада Аполлинарьевна употребляла их с завидным постоянством, а замечаний ей, из уважения к заслугам и занимаемой должности, никто не делал. А и сделал бы — кого б она послушала?
Вадим дивился, глядя на ее точеную фигурку, упакованную в платье едва ли не екатерининских лет, сплошь усаженное рюшами и затейливыми ленточками. Замшелая консерваторша? Как бы не так! Ленточки были покрыты не узорами, а вышитыми мелко-мелко лозунгами наподобие «Удвой удой, утрой удой, не то пойдешь ты на убой» или «Течет вода Кубань-реки, куда велят большевики», а на платье красовался орнамент в виде пшеничных снопов, перепоясанных пулеметными лентами. Даже на ридикюле, которому на вид исполнилось не меньше столетия, на видное место была пришлепнута аппликация — красная звезда, разрывающая двумя мускулистыми лучами ржавые цепи. В довершение ко всему галоши «Резинотреста», которые госпожа-товарищ Верейская носила поверх щегольских шагреневых сапожек, горели вызывающе-рубиновым коммунарским цветом.
Будь это не Баррикада Аполлинарьевна, а кто-то другой, пожиже, заподозрили бы глумление, но весь ее внешний облик — величавый, исполненный достоинства — не позволял и мысли допустить о каком бы то ни было зубоскальстве.
— Баррикада Аполлинарьевна, а почему вы остались в Р-россии? — дерзнул спросить Вадим.
— Не случилось, знаете ли, денег, чтобы в Париж уехать. И кому я там нужна, скажите на милость?
— А в нашу контору как попали?
— Долгая история. После революции в комитет по заготовке валенок и лаптей устроилась, потом год шкрабом-с оттрубила…
— Кем? — переспросил Вадим, не освоивший еще всех новаторских сокращений.
— Школьным работником. Но не моя это стезя — детей учить. А потом с Александром Васильевичем судьба свела, он меня и пригласил… — Верейская отпустила восковой слепок, и он нырнул в раскрытый ридикюль. Докончила уже другим тоном, суконным, без доверительных ноток: — Все, Вадим Сергеевич, я вас предупредила. Вам пора, и мне тоже.
На том и расстались. А через день экспедиция по расследованию арктической истерии тронулась в путь с Октябрьского вокзала Москвы.
В Петрограде задержались всего на сутки — ровно столько заняла погрузка провизии и снаряжения. Барченко торопился, хотел попасть в заполярные земли еще до наступления зимней стужи. Но, невзирая на спешку, укомплектовал он свой отряд со всей возможной предусмотрительностью. Взяли с собой двадцать пар лыж, а также астрономические и навигационные приборы, пять непродуваемых и водонепроницаемых палаток, четыре примуса производства кольчугинского меднообрабатывающего завода, кухонную утварь, запас керосина и сухого горючего, химическую посуду и много чего еще.
Разместились участники экспедиции и весь ее скарб в двух вагонах, которые изначально были подцеплены к составу, везшему станки для предприятий Петрозаводска. Затем же, когда проехали Онегу и рельсовые пути затерялись в лесах Карельской автономии, началась чехарда. Экспедиционные вагоны чуть ли не на каждой станции цепляли к другим поездам, зачастую изрядно перегруженным. Дорога до Кольского полуострова заняла больше недели.
Погода испортилась, висели туманы, а едва миновали станцию Лоухи, с неба, как из прохудившегося ведра, посыпался первый снег. Но шел недолго, перестал и быстро стаял.
Барченко даже в теплушке устроил себе что-то вроде персонального кабинета — отгородил досками закуток в дальнем конце вагона, где поставил трехногий столик и топчан наподобие тюремной шконки, а для обогрева — печку-буржуйку. Там он и коротал все дни и ночи, читая книжки по шаманизму и ведя одному ему понятные заметки. Порой он приглашал к себе кого-нибудь из группы, чаще Вадима, поил его чаем из расписанного под хохлому самовара, угощал засохшими пряниками и дискутировал на разные темы.
Вадим попросил его провести повторный гипнотический сеанс — все равно заняться было нечем. Барченко согласился. Удобных кресел в вагоне не предусмотрели, поэтому Вадиму было велено лечь на топчан лицом вверх и вновь смотреть на качающийся маятник, на котором прыгали светлячки — отражения язычков пламени, различимых сквозь неплотно закрытую печную дверку.
Медлительное постукивание вагонных колес в унисон с размашистыми движениями кругляша ускорили эффект, и Вадим незаметно для себя соскользнул в прошлое.
Правда, в первые секунды разницы почти не почувствовал — точно так же лежал на твердом неудобном ложе, точно такая же полутьма вокруг, и что-то постукивало. Потом, опамятовавшись, сообразил, что находится в солдатской казарме, печки здесь нет, потому что и так жарко, в узкие оконца-бойницы без стекол пробивается рассвет, а постукивание — это отзвуки далекой стрельбы.
Потянулся, расправляя затекшие плечи, зевнул и — поперхнулся. Воздух, захваченный легкими, отдавал чем-то гадким, спирающим дыхание.
— Хлор!
Вадим выкрикнул это слово на всю казарму, прибавил пару-тройку ругательств и вскочил с лежанки. Кругом зашевелились просыпающиеся бойцы, послышалась нечленораздельная брань, тут же сменившаяся шарканьем наспех надеваемых сапог и лязгом винтовок.
— Все на выход! — зычно скомандовал унтер-офицер Лавренов, непревзойденный снайпер из сибирских охотников.
Лавиной хлынули вон из казармы. Вадим замешкался — никак не научился наматывать треклятые портянки, эта процедура всегда занимала у него лишнюю минуту. А сейчас, в запарке, — тем более. Вторую портянку так и не намотал, сунул в сапог босую ногу — шут бы с ней! Когда выскочил последним, в лицо ударила желтая удушливая волна. Хлор, смешанный, судя по запаху, с бромом, шел фронтом не менее трех верст в длину и высотой в десять-пятнадцать метров. Ветер подгонял его, раздувал, как парус. Насколько хватало глаз, вся зелень в крепости почернела и подернулась коростой. Листья на деревьях пожухли и свернулись в трубочки, трава полегла. Стоявший близ казармы бак с питьевой водой покрылся зеленым слоем окиси.
Вадим сдернул с бака крышку, сунул в воду портянку, которую держал в руке, как знамя. Прижал намокшую ткань к лицу и побежал следом за товарищами — туда, на передовую, откуда уже доносилось уханье немецких орудий.
Пропитанная влагой материя помогала слабо — едкий газ все равно просачивался сквозь нее, немилосердно драл горло и слизистую носа, а роговицу щипало так, словно на нее насыпали красного перца. Вадим бежал и на каждом шагу запинался о тела защитников крепости. Одни лежали неподвижно, отрава уже лишила их жизни, другие корчились в агонии, зарывались в землю. Упавших было так много, что Вадиму на мгновение сделалось жутко: а что, если из всего гарнизона выжил он один?..
Бежать стало невмоготу, грудь разрывалась, изо рта пошла кровь. До Сосненской позиции, которую по регламенту должна была защищать его рота, еле доковылял. И тут увидел, что отражать атаку германцев совершенно некому. Из трех рот Землянского полка уцелели человек сорок, да и тех шатало, как пьяных. Головы у всех были обмотаны чем придется — шарфами, полотенцами, лоскутами, оторванными от сорочек. А там, за линией окопов — Вадим видел это в лучах восходящего солнца, — развертывались для наступления части кайзеровского ландвера. Сотни солдат в повязках-респираторах выстраивались шеренгами, заряжали свои новенькие «элефанты» и «мондрагоны». На мундирах лягушачьей расцветки поблескивали никелевые пуговицы. Никто не торопился, все ждали, пока выпущенный с ночи газ выкосит засевших в Осовце русских и рассеется на безопасном расстоянии.
Рядом с Вадимом сверкнули серебряные погоны — это подошел, через силу держась на ногах, военный топограф подпоручик Котлинский.
— Что будем делать? — пробубнил Вадим, не отнимая портянки ото рта.
— Ждать. — Котлинский вытер рукавом окровавленные губы. — Хлор уйдет, а мы останемся. Надо сдержать штурм.
— У немцев полка три, а нас — всего горстка, и те полумертвые…
— А хоть бы и совсем мертвые. Есть приказ, будем выполнять.
Вадим подивился его выдержке. Совсем ведь пацан, двадцать один год, выглядит как гимназистик, забритый в армию со школьной скамьи. Худющий, шея длинная, плечи покатые — ну ничего геройского! А в годину испытаний вон как преобразился…
Около десяти часов утра немцы преодолели проволочные заграждения и открыто, не таясь, чеканным шагом двинулись на казавшуюся безжизненной крепость.
— Каюк нам, — прокашлял кто-то в траншее. — Их как саранчи в поле…
— Отставить! — прикрикнул Котлинский. — Слушать меня!
Немецкая орда надвигалась неотвратимо. Вадим смотрел на нее со все возрастающей безнадегой, а в животе, где, как и во всем пропитанном хлорными парами теле, поселилась режущая боль, что-то тенькало и лопалось.
Когда солдаты ландвера были уже шагах в пятидесяти от затаившихся оборонцев, в крепости, там, где еще клубилась желтая хмарь, пророкотал пушечный залп: гр-р-рум-м! Два или три снаряда, перелетев через траншеи, разорвались в германских рядах.
— Наша артиллерия! — Вадим, не веря ушам, привстал и откинул ненужную более портянку. — Пушкари живы!
— И пушкари живы, и мы… и Россия жива! — Лежавший локоть к локтю с Вадимом сапер Стржеминский в истинно вампирском оскале приоткрыл кровоточащие десны. — Теперь наш черед выступить… Что скажешь, подпоручик?
Котлинский на позиции был старшим по званию. И пусть он никогда в жизни не принимал стратегических решений, сейчас всем стало ясно: роковой час настал.
— Ура! — загорланил подпоручик во всю мощь превратившихся в сито легких. — За мной!
И первым выскочил из траншеи.
Поднялись как один. Побежали… нет, кто побежал, а кто пошкандыбал, опираясь, словно на клюку, на винтовочный приклад. Вадим обогнал задних, видел впереди только спины Котлинского и Стржеминского, да густую цепь немцев. В голове пульсировало: ум-рем, ум-рем… Немцам довольно было выпустить по одному патрону из своих винтовок, чтобы разом положить всех ратников-калек.
Однако вид оживших трупов, с синюшными щеками, с глазами, вылезшими из орбит, с багряными дырами вместо ртов, так шокировал их, что они не сделали ни единого выстрела и остановились как вкопанные.
— Бей их!
Котлинский вогнал штык под дых толстяку-майору, стоявшему впереди шеренг, и тут же получил в грудь пулю из «маузера».
Контратаку было уже не остановить. Даже те, кто еле переставлял ноги, вдруг обрели откуда-то силы и колошматили немцев штыками, ножами, саперными лопатами. Вадим потерял счет времени и убитым врагам. Он задыхался уже не от хлора, а от кровавого смрада, продолжал неостановимо работать, как мясник на бойне, вспарывая оцепеневших от ужаса отборных стрелков императора Фрид- риха.
К одиннадцати часам утра сорок русских пехотинцев отбросили три германских полка не только за вторую линию, но и за железную дорогу, которая прежде находилась в расположении осаждающих. Сколько мертвяков в серо-зеленых мундирах повисло на остатках проволоки, набилось в окопы и воронки — никто не считал.
Вадим брел к своей казарме, волоча за ремень трехлинейку с опустошенным магазином. Такими же опустошенными были душа и мозг. Одна лишь мысль полудохлой личинкой ползала в гулком черепе: уцелел ли кто из однополчан или стоять казармам сегодня безлюдными?
Сунулся в дверной проем (створка мотылялась на одной петле — сорвало взрывом) и увидел возле своей тумбочки согнувшуюся фигуру. Сердце дрогнуло: есть живые! Но тут же подумал: с чего вдруг на этом человеке униформа интенданта и, главное, с какой стати он копается в чужих пожитках?
Вадим потянул вверх «мосинку». Она звякнула о порог, и рывшийся в тумбочке обернулся. Перед Вадимом забелел матерчатый противогазовый намордник.
Сей же миг в направлении двери вытянулась рука с «браунингом». Вадим шатнулся влево, смертоносная пчела вжикнула, зацепив гимнастерку.
Вскинул свое оружие, позабыв, что оно разряжено, но тут за спиной бахнула немецкая бомба, и Вадим полетел кубарем в казарму, сшибив с ног своего противника. Все закрутилось, будто бомба принесла с собою смерч, а потом кто-то смятенно заблажил:
— Вадим Сергеевич! Вадим Сергеевич, очнитесь!
Вадим осознал, что лежит на полу теплушки, затылок ноет от ушиба, поезд стоит, под спину, обжигая, подтекает кипяток из упавшей со стола кружки, а Барченко, высунувшись из своей клети, перекрикивается с кем-то в глубине вагона:
— Что там?.. А машинист?.. Где Чубатюк?..
Вадим ухватился за край топчана, сел.
— Что стряслось, Александр Васильевич?
Барченко повернулся к нему.
— Состав остановился. Так порывно, что вас с лежанки смело, да и аз на стопах не удержался… И еще я слышал, как что-то взорвалось!
Заслуженный путиловский локомотив, остановленный на полном ходу, надсадно чадил и харкал паром. Над заиндевелыми карельскими березами висел серенький осенний день. Паровозный дым смешивался с низкими тучами, сажа хлопьями оседала на схваченную заморозком насыпь. По обе стороны дороги был только лес, никакого жилья.
Вадим и Барченко выскочили из вагона. К ним уже мчался на своих корявых ногах матрос Чубатюк.
— Все в ажуре, Сан Силич! — извергал он из луженой глотки многопудовые слова. — Там какая-то шантрапа… в гроб ей ведро помоев!.. пути подорвала. Шпалы внахлест, рельсы разворочены… Хвала святым помидорам, машинист вовремя успел ход застопорить.
— Жертвы есть? — первым долгом спросил Барченко.
— Нет. Все целы.
Вдоль состава уже табунились покинувшие свои теплушки пассажиры. Макар, загребая руками, проложил путь себе и Барченко, а заодно пристроившемуся в кильватере Вадиму.
Перед ряхой паровоза с намалеванной на ней звездой чернела глубокая ямина. До нее было саженей десять, машинист остановил поезд вовремя. Застопори он движение двумя-тремя секундами позднее, и локомотив свернул бы под откос, увлекая за собой связку вагонов. Искромсанные шпалы валялись как попало, некоторые одна на другой. Торчали закрученные в спирали рельсы.
К Барченко, припадая на деревянную ногу, подволокся дядька в прокопченной телогрейке и драном треухе, из-под которого выбивался украинский чуб-оселедец.
— Вы, мабуть, начальник? — вопросил надтреснуто.
— Я, — ответил Александр Васильевич. — А вы кто будете?
— Обходчик тутошний. Ось тамотки моя сторожка, — дядька взвил дряблую руку куда-то в сторону. — Я, как, значит, паровоз заслышал, сразу сюдой. А культяпка проклятущая скользит, даже на пузе прокатился…
— Ты мне нюни не развешивай! — сгреб его за шиворот Чубатюк и приподнял над землей. — Твою душу мать Колумба Христофора бабушку в лысый череп! Диверсию устроил, лизоблюд капиталистический? Шуруп беременный, кикимора Милосская… Ты у меня щас в страшных муках дохнуть будешь, раскудрить твою черешню!
Подвешенный в воздухе обходчик засучил всеми конечностями, заикал:
— Господин… чи то товарищ хороший… да разве ж то я?
— А кто? Отвечай, зад пятикорпусный!
— Часа эдак с полтора тому… сижу у себя в будке, чайком балуюсь… оно с морозцу-то чаек нутро почище горилки греет…
— Живее балакай!
— Так я ж и балакаю… Сидел, значица, чаек попивал. Вдруг чую: пол подо мною на сторону повело. Как при землетрусе… Я к путям, а тут вон оно что… — Он дрыгнул протезом, указывая на черную воронку.
— Что же возле колеи не остались? — ввязался в перемолвку Вадим, которому надоело стоять молча. — По правилам должны были поезда дождаться, сигнал подать.
— Я и остался. Постоял, мабуть, с час, закоченел. Дай, думаю, в сторожку схожу, погреюсь чуток. Поезда здесь редко ходят, без расписания. Кто ж его знал, что вы аккурат в энту минуту проходить бу…
— «Кто знал, кто знал…» — Чубатюк вознес обходчика к задымленным тучам так, что у того остаток фразы застрял в горле. — Чтоб тебе всю жизнь кактусы рожать, мякина ты матрасная! Да я тебя, злыдень тугоплавкий, козе в трещину…
Назревавшую расправу предотвратил Барченко:
— Отпустите его, Макар Пантелеевич. Видно же, что он не виноват.
Макар без охоты выпустил телогреечного дядьку, и тот грянулся оземь. Завозился, силясь подняться. Вадима кольнула жалость, подал руку.
— Никак белофинны опять проказничают? — проронил между тем Барченко, не то спрашивая, не то размышляя вслух.
— Они! Они самые, чтоб им пусто было! — с готовностью подхватил обходчик. — Больше некому. Тут на десять верст вокруг — ни души…
— И что нам теперь делать прикажете? Самим пути чинить?
— Зачем самим? Пошлите человечка в Лоухи, пущай сообщит. Пришлют ремонтную бригаду, дня за два все и поправят… Я бы сам сбегал, да где мне с моей кочерыжкой!
— Два дня? — Александр Васильевич что-то прикинул в уме, вздохнул. — Ладно, указывайте стезю, гонца изыщем.
— А что ее указывать? По шпалам, по шпалам — к станции и выйдете.
— Разрешите, я схожу, — попросился Чубатюк. — У меня ноги длинные и холоду не боюсь, едрит его перекись марганца…
— Нет, Макар Пантелеевич, вы мой первый помощник. Куда я вас от себя отпущу? Дабы справедливость соблюсти, кинем жребий. Доверимся, так сказать, фатуму. На кого он укажет, тот пусть и грядет…
Фатум в виде короткой спички, наобум выдернутой из пучка длинных, указал на хилера Яакко. Выбор следовало признать удачным — для бывалого пилигрима пеший поход протяженностью в десять верст был скорее прогулкой. Яакко собрался в момент — натянул на плечи крестьянский зипун, сделавший его похожим на героя некрасовских стихов, вооружился на всякий случай револьвером, взял с собой кус ржаного хлеба и флягу с горячей водой.
— Двигай поршнями, едрен-батон! — в самом добром тоне напутствовал его Макар.
Немногословный Яакко только кивнул и бодро пошагал по путям.
К вечеру прикатила на разболтанной дрезине бригада рабочих — все как на подбор в латаных ватниках — и принялась ломами разбирать искореженные рельсы. Разбирали с ленцой, никуда не торопились. Чубатюк наорал на них, выбрав из своего необъятного словарного запаса наиболее забористые выражения, однако на работяг это не подействовало — выслушали апатично и темпов не ускорили.
Вадиму и в дороге-то муторно было сидеть в запертом вагоне — после восьмилетнего подземного схимничества возненавидел замкнутые пространства. Теперь же, когда поезд стоял, тем более хотелось на волю. Поэтому, запахнув шинель и напялив башлык, вышел прогуляться. С ним увязался Яакко — забулькотел что-то на своем маловразумительном языке про волков, бандитов и прочие опасности.
— Ты сам их видел? — спросил Вадим, позевывая.
— Видеть не видела, однако, но слысать слысала…
— И что ты слышал?
— Волка выла. Близко. У-у-у! — И Яакко очень похоже изобразил тягучую волчью песнь. После чего погрозил гибким, как гусеница, хилерским пальцем. — Стерегись, однако. Моя нюх имеет. Смерть рядом ходит…
Вадим поблагодарил за предостережение, но возвращаться не стал. Побрел себе тихонько по насыпи, удаляясь от обездвиженного состава и сонно копающихся путейцев. Когда лязганье ломов затихло позади, сверхчуткий слух выцепил из сгустившейся тишины отдельные звуки: шуршание птичьих крыльев, мягкое притоптывание заячьих лап, шевеление крупного зверя, крадущегося в путанице ветвей… Но все это было далеко, в чащобе.
— К железке они не подходят. Боятся, — предположил Вадим, не видя нигде поблизости ничьих следов.
— Посему твоя так ресила? — заспорил Яакко, не отстававший ни на шаг (вот же привязался, хрен заботливый!). — Снега мало-мало нету. А на льду нисего не видать.
Он был, безусловно, прав. На землю еще не легла пороша, предательски выдающая любой оттиск. А на твердокаменном инее много ли разглядишь?
Вадим недовольно засопел, уязвленный тем, что лапотник перещеголял его в житейской сметке, но обида не успела заискрить как следует — меланхоличный лесной концерт был прерван пистолетным выстрелом.
Дремотный настрой вымело враз.
— Это там, впереди! — Вадим сорвался на бег, устремившись в сумеречную дымку, спекшуюся на горизонте, подобно корке перестоявшего пирога.
Яакко припустил за ним.
Пробежали с полверсты, глотая студеный воздух.
— Вон! Лезит! — дохнул белесым облачком из-за плеча дальневосточный Гиппократ.
Вадим едва не налетел на распростертое на рельсах тело. Поверх стальных полос ничком лежал человек в овчинном тулупе и ушанке. Тулуп на спине был хищнически разодран, словно по нему прошлась когтистая лапа. Из рукавов выглядывали бледные кисти рук, одна из которых стискивала австрийский пистолет «манлихер» — «самое элегантное в мире оружие», как называли его в годы недавней войны. Элегантность его удивительным образом сочеталась с тонкостью пальчиков, обхвативших рукоятку.
— Девуська, однако! — удивился узкоглазый лекарь.
Вадим перевернул лежащую лицом вверх. С головы ее свалилась ушанка, из-под которой водопадом пролились волосы такой рыжины, какая встречается разве что у цедры спелейшего апельсина. Эти огненные локоны обрамляли белый как мел лоб и по-детски припухлые щечки с милыми ямочками. В плотно сжатых губках не было ни кровинки.
— Умерла? — задохнулся Вадим от мысли, что обнаружил эдакую красу уже без признаков жизни.
Яакко сноровисто расстегнул на девушке тулуп, его короткопалые ручонки заскользили по облегавшей ее грудь вязаной кофточке, что вызвало у Вадима нежданную вспышку ревности. Зато потом прозвучали слова, от которых сразу полегчало:
— Зивая! Никакая рана, однако.
Веки рыжей красавицы дрогнули, приоткрылись, на Вадима глянули васильковые глаза. Он запоздало сдернул с пояса фляжку с заграничным ромом (по причине сухого закона алкогольная продукция в СССР официально не производилась, но экспедицию Барченко в виде исключения снабдили спиртными напитками из резерва ГПУ), отвинтил крышечку. Красавица сделала глоток, приподнялась на локте, не выпуская пистолета. Тревожно повела взглядом вправо, влево.
— Где он? — спросила низковатым, не шедшим к ее наружности, но тем не менее приятным голосом.
— Кто? — не понял Вадим.
— Потешно… Вы разве не видели? Волк… Прыгнул на меня сзади. — Она ухитрилась вывернуть шею и заглянуть себе за спину. — Тулуп порвал… Я выстрелила, но мимо.
— Убезала, однако, — со знанием дела заявил камчадал. — Волка выстрела боится. Когда не сибко голодная, всегда убегает.
Вадим с интересом разглядывал спасенную. Несмотря на деревенский тулуп и угрожающе выставленный «манлихер», в ней угадывалось благородное происхождение. Про таких — Вадим уже знал — нынче говорили: «из бывших».
— Как вас зовут?
— Адель. А вас?
— Вадим. Я с поезда. Мы тут, недалеко, застряли…
— Потешно… — Ее порозовевшие после рома губки сложились в очаровательную полуулыбку. — А я как раз к вам шла.
— Ко мне?
— К поезду. Ваш человек, — смерзшиеся стрелками ресницы взметнулись, указывая на Яакко, — сказал на станции, что кто-то взорвал железную дорогу, остановился состав. Я — фельдшер, вот и пошла…
Она спрятала пистолет и потянула к себе валявшуюся на насыпи дерюжную сумку, в которой, очевидно, помещались врачебные принадлежности.
— Очень самоотверженно с вашей стороны, но у нас вроде пострадавших нет. Да и свой штатный медик имеется.
При этой фразе Яакко приосанился, а взор рыжеголовой, наоборот, заволокло.
— Потешно… Выходит, я не нужна? Раз так — прощайте!
Она с усилием встала, накинула сумку на плечо. До Вадима дошло, что он ляпнул бестактность и девушка со сказочным именем и волшебной внешностью, появившись так нечаянно, может исчезнуть.
Спохватился и стал неуклюже выкручиваться:
— Куда вы? Пешком назад… в темноте? А если снова волки? И потом… вам надо отогреться, прийти в себя…
Адель горделиво вздернула кукольный носик.
— Потешно! Думаете, я волков боюсь или обратной дороги не найду? А отогреться мне будет у кого…
Новый укол ревности: она замужем? Иначе что означает это «у кого»?
Разъяснение последовало незамедлительно:
— Я кроме лекпункта еще избой-читальней заведую. Под нее председатель волисполкома товарищ Коновалов свой личный сарай выделил, печку поставил. Там и греюсь, заодно ликбезы провожу. У нас на всю станцию грамотных десятка полтора не наберется…
— Грамота — полезная стука, однако, — авторитетно изрек Яакко. — И слозная. Моя грамота сибко долго уцила. Сибко-сибко!
И еще пуще Вадиму понравилась эта невесть как занесенная в черную глухомань рыжекудрая Лорелея. Мало того что на вид — херувим, так еще и подвижнический дух в ней. Хорошо бы свести знакомство поближе… Вадим почувствовал, как истосковалась душа по женскому обществу. Нет, был, конечно, в Москве привечаем Баррикадой Аполлинарьевной, но так то ж матрона в преклонных летах, а тут — его ровесница, если не моложе. Натуральный вишневый персик, как определил бы падкий на оригинальные эпитеты Макар Чубатюк.
— Нет, — отрезал Вадим со всей мужской твердостью. — Пройдемте-ка со мной. Я вас накормлю, напою горячим чаем. А домой вас р-рабочие на дрезине отвезут. Так надежнее.
— Потешно… — В васильковых глазах пробудилось любопытство. — Вы со всеми такой?
— Какой?
— Любите свою волю навязывать.
Вадим смутился, но выручил Яакко:
— Товарися Вадима не навязывает. Товарися Вадима правильную весь предлагает. Незацем маленькая девуська одна церез лес сагай.
В общем, убедили и препроводили к поезду, где уже сеялась тревога. Выстрел услышали рабочие, доложили Барченко, тот хотел было отправить Чубатюка на разведку, но не понадобилось. Вадим быстро обсказал Александру Васильевичу, что содеялось, представил Адель. Начальник экспедиции посмотрел на нее оценивающе, но вместе с тем деликатно, уголком рта улыбнулся Вадиму — дескать, ведаю, что у тебя, плута, на уме — и направил к Прохору Подберезкину, который кашеварил в отгороженном вагонном закутке.
Прохор принял Адель неласково:
— Лишнего рта нам не хватало, чтоб тебя в… Если всех подряд привечать да кормить, никаких харчей не напасешься, твою на…
Экспедиционный повар не стеснялся и при барышнях насыщать свою речь примитивными (не в пример цветистости Чубатюка) и отнюдь не ласкающими слух идиомами. Вадим глянул на Адель — та даже не запунцовела. Видать, в своих Лоухах привыкла к матерщине, стала воспринимать ее как нечто само собой разумеющееся.
— Р-рот закрой, — осадил хама и прибавил для вескости: — Приказ товарища Барченко. Выполняй.
Прохор окатил его ушатом ненависти из-под нависающих бровей, но паек выдал: миску жидкой пшенной каши и жестянку кетовой икры. Красная икра была единственным продуктом, которым сотрудников правительственных и надзорно-правоохранительных органов в начале двадцатых годов снабжали вдосталь. Прекратившийся экспорт за рубеж привел к тому, что она в изобилии скопилась на складах. Запаянная в банки, икра не портилась, и их каждый день сотнями отгружали в совнаркомовские столовые.
Вадим усадил Адель на нижнюю полку в теплушке, вскрыл ножом жестянку, сунул туда большую ложку.
— Кушайте, не стесняйтесь.
Миску с кашей Адель, за неимением стола, пристроила на коленях. Ела степенно и культурно, как подобает благородной девице, при этом смешно оттопыривала вбок мизинчик.
— Вы кашу осторожнее, — предупредил Вадим. — Там песок попадается.
— Это ничего, — проговорила она, тщательно пережевывая недоваренную поганцем Прохором крупу. — У нас на станции и мука пополам с песком, а то и опилки намешаны…
Вадима жег стыд: в вагоне нестерпимо воняло исподним, по доскам пола сновали тараканы, а прочие обитатели теплушки — красноармейцы, разлегшиеся на своих нарах, — глазели на Адель и отпускали сальные шуточки таким громким шепотом, что не расслышать их было невозможно.
Адель как ни в чем не бывало уплетала кашу, не морщила носик, весело поглядывала на Вадима сквозь упавшую на личико пламенную челку.
— Потешно у вас… А куда вы едете?
— Мм… — замешкался Вадим. — В экспедицию. Научную.
Она опалила его синими брызгами, промолвила вполголоса, чтобы не расслышали другие:
— Потешно… Чекисты — и научная экспедиция? Это что-то новое.
— С чего вы взяли, что мы — чекисты?
— У вас под шинелями летные кожаные куртки. Еще из царских запасов.
Это была правда: на складах императорской армии со времен войны скопилось изрядное количество кожанок, их и разбирали себе агенты сперва ВЧК, а теперь и ГПУ. Одежда удобная, практичная, влагоустойчивая — чем не униформа для блюстителей порядка, которым далеко не всегда приходится выполнять свой служебный долг в идеальных погодных условиях?
— А откуда вы знаете, как выглядят летные куртки?
Теперь она стушевалась, опустила голову к миске с кашей.
— Я… У меня жених был из пилотов. Летал на «Ньюпоре».
— И что с ним стало?
— Погиб на турецком фронте, в шестнадцатом году.
— Простите, я не знал…
Она вновь подняла на него ультрамариновый взгляд, в котором отчетливо прочитались боль и тоска. Вадим мысленно костерил себя за то, что затеял расспросы. Поспешно подал ей кружку с чаем и кусок колотого сахару.
— Пейте. Вы наелись? Я попрошу Прохора, чтобы добавки положил.
— Потешно… Он пошлет вас на три буквы. Да и не нужно больше, я сыта. Спасибо.
Станционные трудяги к темноте успели только развинтить и убрать в сторонку исковерканные рельсы. Монтировать новые даже не начинали. Едва на небе зажглись звезды, бригада засобиралась в обратный путь на станцию. Но Чубатюк, смекнув, что назавтра они могут приехать поздно, а то и не приедут вообще, запретил им покидать место происшествия. Для вящей убедительности своротил с колеи дрезину и пристегнул ее цепью к сосне. Работяги завозмущались, полезли на Макара с кулаками, он одному расквасил сопатку, другому поставил фингал. Вадим прекратил побоище, пообещав путейцам два литра горячительного и бесплатную кормежку вплоть до окончания восстановительных работ. Посул подействовал, рабочие перестали задираться и улеглись на ночь на свободных нарах в одной из теплушек.
Вадим был рад, что все так повернулось. Теперь и синеокой чаровнице поневоле придется остаться в поезде до утра. Информируя ее об этом, напрягся: а ну как закапризничает и двинет в потемках одна в Лоухи, как хотела раньше? Мадемуазель с норовом…
Однако после ужина и чая Адель разморило, она утратила значительную долю своей строптивости. Поинтересовалась лишь, где можно прикорнуть.
Воспрявший духом Вадим отвел ей место напротив своей полки, согнав оттуда лекаря Яакко. Тот не сильно протестовал. Согласно установленному Александром Васильевичем распорядку, стоящий посреди густолесья состав должны были всю ночь охранять часовые, один в хвосте, другой у паровоза. Распределили часы дежурства. Первым выпало нести вахту камчатскому хилеру и щуплому красноармейцу с фамилией, которой обзавидовались бы действующие лица бессмертных гоголевских произведений — Непей-Пиво. В два пополуночи их надлежало сменить индо-греку Аристидису и кухарю Подберезкину.
Чтобы придать ночлегу Адели максимальную комфортность, Вадим занавесил ее спальное ложе своей шинелью, прибив одну полу к никем не занимаемой верхней полке. Адель после утомительного марш-броска и стычки с волком изрядно утомилась, клевала носом. Вадим пожелал ей спокойной ночи, и она свернулась калачиком на соломенном матраце. Вадим расправил шинель, которая скрыла спящую девушку от наблюдателей, и устроился на своей лежанке, прикрывшись бушлатом, одолженным у Чубатюка.
Не спалось, Вадим ворочался с боку на бок, проматывая в голове пассажи этого необычного дня. Затем сморило, задремал. Снились белофинны, закладывающие взрывчатку под железнодорожное полотно, волки с ощеренными пастями, изломанный судорогами человек, мечущий неподъемные каменюги… Короче говоря, грезилась всякая ерундовина, и, когда кто-то тряхнул его за плечо, Вадим пробудился без малейшего сожаления о прерванном отдыхе.
Коптилки в вагоне не горели, но Вадиму не составило труда угадать во тьме фигуру Вишванатана Аристидиса. Сухощавый, чем-то напоминающий Пиноккио с иллюстраций к книжкам Карло Коллоди, он стоял возле полки и мерно тряс Вадима, как будто воду из колонки выкачивал.
— Вы что? — спросил Вадим едва различимо, чтобы не разбудить Адель.
— Беда.
Аристидис всегда высказывался односложно. Может, не слишком хорошо владел русским языком, а может, подобно древнегреческим стоикам, приучил себя к лапидарности.
Вадим соскочил с полки и в два приема натянул на плечи бушлат. Аристидис не отличался склонностью к шуткам, поэтому его речи следовало воспринимать с вниманием.
Одевшись, не устоял перед соблазном и слегка отогнул край шинели, висевшей напротив. Адель мирно посапывала, положив под голову руку и закутавшись в свой тулупчик. Умилительная картина, так бы и любовался…
— Быстрее! — напомнил Аристидис.
Вышли из вагона в стынь и кромешность, разбавленную только мерцанием крохотных звезд.
— Там! — Аристидис потянул к локомотиву.
Вадим шел уверенно, темнота была ему нипочем. Под подошвами колко поскрипывало, этих звуков хватало, чтобы представлять себе контуры окружающего мира. Вот слева громады вагонов, справа каланчами высятся деревья, а впереди… Что это там? Куль, сползший с насыпи? Откуда ему тут взяться… Вадим опередил Аристидиса, которому приходилось двигаться ощупью, и через два-три шага понял: не куль это лежит, а скрюченный человек.
— Вышел. Сменить. Увидел, — в трех словах обрисовал ситуацию греческий индус.
Вадим встал на колени подле лежащего, приподнял ему голову. Легко было и без медицинских знаний установить, что жизнь покинула Яакко. Способ, каким совершилось злодейство, тоже определялся без труда: под мшистым подбородком камчадала обозначилась косая прорезь, из которой извилисто сочилась кровь. Судя по тому, что рана еще не запеклась, кровопролитие произошло сравнительно недавно.
— Нож, — задышал над теменем Аристидис. — Умело.
Тоже мне мистер Очевидность! Вадим с недоверием обернулся.
— Как вы р-рану-то р-разглядели? Вы же не такой филин, как я…
Тут Аристидис обошелся и вовсе без слов — чиркнул вынутой из коробка спичкой, поднес трепещущий огонек к закаменелому фронтону хилера. Поразительно: лишенный жизни Яакко глядел перед собой ясно и светло, а на губах играла добрая улыбка, будто перед насильственной кончиной явилось ему что-то чудесное. Вадим на войне, обрывочно восстановившейся в памяти, видел немало мертвецов, но ни один из них, покидая бренный мир, не выглядел таким ублаготворенным.
Орудия убийства поблизости не оказалось, зато на зипуне Яакко виднелись медно-бурые полосы, из коих следовало, что преступник, перерезав жертве глотку, вытер нож и скрылся.
Вадим встал, оглядел примолкший лес. Не уловил ничего, кроме отдаленных звериных повизгиваний, шелеста крыл и сторожкой поступи хищников. Если убийца сейчас там, в зарослях, то затаился, пережидает. Устроить бы облаву, да какими силами? В незнакомой местности немногочисленный отряд едва ли кого сыщет.
— Барченко. Сообщить, — рассудил Аристидис, обуреваемый теми же думами.
Александр Васильевич спал в своем дорожном кабинетике. В спертом воздухе витал запах горячего стеарина — видно, начальник экспедиции работал допоздна и задул свечу совсем недавно.
Вадим приоткрыл незапертую дверь, и Барченко рывком сел, словно и не был секунду назад скован сном.
— Что? — спросил на вдохе.
Вадим со всей возможной краткостью, в стиле Аристидиса, рассказал об убиенном Яакко. Закруглил так:
— Прочесывать лес считаю занятием бесперспективным. Вот поутру, когда р-расветет…
— Поутру душегубца и след простынет, — возразил Барченко.
Он зажег свечу — низенький столбик-огарок, криво стоящий на столешнице. Надел очки, в их стеклышках блеснул багрянец.
— Кто еще про сие злосчастие ведает?
— Никто, — вывинтился из-за спины Вадима Аристидис.
— А где второй часовой обретается?
Вадим про себя выбранился нехорошими словами. Поглощенные размышлениями о смерти Яакко, они совсем позабыли про второго караульного — паренька с неказистой фамилией. А ведь он стоял на улице, пусть и далековато от Яакко. Мог что-нибудь видеть или слышать.
Барченко пригнулся над часами-луковицей, что лежали возле свечи. Стрелки показывали пять минут третьего.
— Покличьте его. Если живой…
Вадим и Аристидис ссыпались с вагонной подножки, пробежали, топоча, в конец состава и уткнулись в траченный молью и пропахший прогорклым маслом полушубок Прохора Подберезкина. Отрядный кашевар стоял, чуть сгорбясь, у последнего вагона и загораживал собой бившегося на земле красноармейца.
— Тоже! — обреченно проговорил Аристидис.
Подберезкин оборотился назад, глянул, как ошпарил.
— И вы тут… вашу в дышло?
Непей-Пиво с хлюпаньем катался по насыпи, вздрыгивал ногами, как марионетка, а из шеи у него выталкивалась густая жижа.
— Тот же почерк… — Вадим взял Подберезкина за ворот полушубка, притянул к себе. — Давно ты здесь?
— Только пришел, твою в… Сменить его хотел, а он… Да пусти ты!
Прохор ударил Вадима по тыльной стороне руки.
— М-мамочки! — захлебываясь, проныл Непей-Пиво.
— Врача! — Аристидис двинулся назад, но замер в нерешительности, вспомнив, что врач лежит зарезанный.
Дробно застучали подбитые железом сапожки, и к раненому подбежала Адель — расхристанная, без шапки, в расстегнутом тулупе. Вадим удивился.
— Вы здесь? Я думал, вы спите.
— Потешно… По-вашему, я глухая? Топот, крики… Конечно, я услышала. Что с ним?
— Гайло перерезали, на… — хмуро ответил Подберезкин.
Адель, не колеблясь, склонилась над несчастным красноармейцем, дернула залитую алым шинель.
— Посветите мне!
Аристидис услужливо запалил спичку. Адель умеючи зажала вену на шее Непей-Пива, и поток крови остановился.
— Поднимите его! Надо перенести в вагон… Живее, чего вы копаетесь!
Будто и не было повадок субтильной институтки. Действовала категорично, в голосе зазвенел металл, и даже слово «потешно» исчезло из лексикона.
Вадим ухватил красноармейца за плечи, Прохор — за ноги. Подняли, понесли. Адель шла рядом, продолжая зажимать пальцами рану. Аристидис исчиркал полкоробка, зажигая по три-пять спичек за раз и освещая дорогу. Непей-Пиво мычал и брыкался, как теленок.
— Да не дергайся, мать твою в… — по привычке забранился Подберезкин, но Адель приказала ему засохнуть таким тоном, что он не посмел ослушаться.
Пострадавшего внесли в теплушку и уложили на полку, еще хранившую тепло Адели. Разбуженное вагонное население загудело.
— Кто его?.. Где?.. За что?..
Вбежал оповещенный Александром Васильевичем Макар, разогнал всех по местам.
— Ша! Кто сунется, тому блох на пупке передавлю!
Близ лежанки, на которой хныкал Непей-Пиво, стало пусто. Адель прощупывала его порезанную шею. Вадим, не дожидаясь указаний, собрал по вагону коптилки и расставил их на полу поближе к фельдшерице, а оставшуюся взял в руки и поднял повыше.
— Хорошо, — одобрила Адель. — Теперь подай мне мою сумку, а посторонних гони прочь.
Вот так непринужденно перешли на «ты». Вадим отметил это не без удовольствия и напустился на Аристидиса с Подберезкиным:
— Вы еще здесь? Марш на посты! Эшелон без охраны оставили, а кругом бандиты… — И довесил, совсем как Чубатюк: — Растудыть вашу через коромысло! И смотрите в оба, чтобы вас тоже не…
В присутствии Макара Подберезкин бухтеть не стал, вышел. За ним растворился в полумраке тамбура Аристидис. Чубатюку Вадим разрешил остаться — чтоб было кому охранять «операционную».
— Дай рому! — распорядилась Адель, точно Билли Бонс из стивенсоновского романа.
Вадим протянул флягу. Полагал, что слабонервная девочка хочет глотнуть для храбрости, но ошибся — выпивка предназначалась пациенту.
— Разожми ему зубы!
Адель влила в рот страдальцу лошадиную дозу тростникового пойла. Непей-Пиво, который по молодости лет вел тверезую жизнь в соответствии со своей праведной фамилией, издал вопль, изогнулся дугой, но Вадим навалился ему на живот, утихомирил. Вскорости бедняга заохал, всхрапнул и выключился. Адель резво достала из целлулоидного футлярчика иглу, вдела в нее шелковую нить и принялась, как умелая портниха, зашивать рану. Вадим с восхищением смотрел на ее искусную работу.
— Выживет?
— Потешно… Крови потерял много, но крупные сосуды не задеты. Гарантии не даю. Шансы есть, что выживет.
Уже это вернувшееся «потешно» говорило о том, что дела Непей-Пива не так плохи.
Покончив со штопкой, Адель выколупнула из туго набитой сумки склянку с йодом объемом в половину кварты, нацедила из нее в суповую ложку до краев и вылила йод на зашитую шею горе-караульного. Вадим зажмурился, представив, какая боль должна пронзить сейчас этого тщедушного мальчишку. Но Непей-Пиво, сраженный ромом, дрых как младенец.
Адель обложила рану корпией, перевязала и села на полку, уронив руки.
— Все. Пускай спит. Если рана не загноится, через неделю будет как новый.
У Вадима язык чесался похвалить ее за мастерство, выразить восторг и все такое. Но он видел, как она утомлена, поэтому просто предложил ей лечь. Она, не чинясь, пристроилась бочком на его месте, он накинул на нее бушлат, погасил коптилки, кроме одной. В теплушке к тому времени все уже угомонились, выводили носами рулады. Ночь взяла свое.
К Вадиму с развальцей, по-медвежьи, подошел Чубатюк.
— Айда, браток. Не мешай ей шлямку давить. Умаялась…
Вышли в тамбур. Макар сел на подножку, свесив ноги-ходули наружу, закурил. Предложил и Вадиму, но тот табаком баловаться не любил. Чтоб матрос ненароком не застудил себе что-нибудь ценное, Вадим вернул ему бушлат, а сам прошел в кабинетик Барченко. Был уверен, что после ЧП с часовыми руководитель экспедиции не заснет.
Так и оказалось. Барченко бодрствовал, сидел, задумавшись, глядел на догорающую свечку. Приходу Вадима обрадовался, пригласил сесть, налил настоящего коньяку.
— Непей-Пиво жив, — отчитался Вадим, пригубив пахнущую клопами бурду. — Фельдшер Адель… — осекся, обнаружив, что не знает ее фамилии, — она его спасла.
— Значит, имеем одного раненого и одного убиенного, — подытожил Александр Васильевич. — Кто их, а? Белофинны? Те, которые рельсы разворотили?
Вопрос, что называется, повис. Списать бы все на финских диверсантов, да и ладно. Но нет — наитие нашептывало Вадиму, что финны ни при чем. Угроза таилась где-то здесь, в каком-то из вагонов. Она жила в черепной коробке одного… а то и не одного?.. из тех людей, которых считали своими.
— Гляжу, сия мистерия особого мудрования требует, Вадим Сергеевич… Вы коньяк-то пейте, пейте! Это из личных запасов Глеба Ивановича Бокия. Так сказать, от щедрот… И давайте вот что обсудим. Поелику эскулап наш помре… царство ему небесное!.. Кем мы его заменим? Без медика в эспедиции невозможно, а приискать его в захолустье — задачка не из простых. Что мыслите?
Не в пример «мистерии» с убийством Яакко, здесь у Вадима все было заготовлено, обдумано и разложено по полочкам. Он в красках расписал шефу, как мужественно и со знанием профессиональных тонкостей боролась Адель за жизнь Непей-Пива. И ведь вытащила с того света! С такой медичкой можно куда угодно идти, не пропадешь.
— К тому ж медичка диво как собою лепа! — подморгнул ехидно Александр Васильевич.
Скулы Вадима обдало жаром.
— Да я не об этом, — залопотал, как школьник, пойманный директором с папироской на заднем дворе. — Я ради общего блага…
И стал сам себе противен.
Барченко подлил коньяку и молвил незлобиво:
— Конечно, конечно… Я и не в укор. Так, поерничать вздумалось… Можете вы с сией особой перетолковать предметно? Предложите ей от моего имени выгодные условия: полное довольствие, жалованье в размере восьми… нет, даже десяти червонцев. Едва ли она в своей тьмутаракани больше четырех получает со всеми надбавками. Да пообещайте, что, коли справится, заберем ее с собой в Петроград или Москву, протекцию обеспечим. Будет жить, а не прозябать… Словом, уговорите. На вас вся надежда. Как согласится — шлите ко мне, оформлю бумагу, чтобы все чин чином.
Вадим вскочил из-за стола так бойко, что едва посуду не опрокинул.
— Постараюсь, Александр Васильевич… Разрешите идти?
Идея Александра Васильевича Адели не понравилась. Говорили утром, когда теплушка, пробудившись, жужжала на разные голоса — все вперебой обсуждали ночное нападение на стражу. Адель, не обращая внимания на долетавший до ее ушек треп, делала перевязку очнувшемуся Непей-Пиву. Тот похрипывал, подвывал, жаловался на похмелье, однако в целом не казался умирающим. Барченко, снедаемый тревогами, приступил к нему с допросом: как произошло нападение? Однако Непей-Пиво не пролил на ночное происшествие ни лучика света, сказал лишь, что стоял, как положено, в карауле, а кто-то подкрался сзади и взрезал горло. Лиходея не видел, куда тот убег, понятия не имеет. Дознание пришлось прекратить. О случившемся оповестили представителя Реввоенсовета в Лоухах и охрану путей сообщения. Милиционеры запротоколировали показания свидетелей, забрали Яакко в мертвецкую, на том все и завершилось.
После перевязки Вадим вывел Адель в тамбур.
— Ты не хочешь ехать? Почему?
— Потешно… Куда я с вами поеду? К черту на рога?
Истинная цель экспедиции находилась под грифом строжайшей секретности. Прикрытием служила информация о том, что отряд направляется на Север для продолжения геолого-разведочных работ, начатых Ферсманом. Для отвода глаз взяли с собой побольше шанцевого инструмента и геодезических приборов, а коротенькая заметка в «Красной газете», приуроченная к отбытию псевдогеологов, называлась «Отнимем богатства у барыни-природы!».
Но Александр Васильевич осознавал, что принять нового человека в команду можно только на основе полного доверия. Адель — не дурочка с переулочка, она и так уже углядела чекистские кожанки под солдатскими шинелями. Водить ее за нос не выйдет. Поэтому Вадим получил от начальника право поделиться секретом экспедиции, буде фельдшерица изъявит желание следовать с эшелоном в Заполярье. «Токмо допрежь попытайте, что у нее на уме, — остерег Барченко. — По всему видать, нрав открытый, а с вами-то и вовсе запираться не станет».
Но вот поди ж ты — и желания не изъявила, и карты свои держала в рукаве, не показывала. Никчемный из меня дипломат, подумал Вадим. И выложил начистоту: куда и для чего едет отряд.
Ждал, что бровки Адели удивленно вспорхнут, но она отреагировала почти без эмоций:
— Потешно… Я что-то такое слышала о лопарских шаманах. Их нойдами называют, да?
— Да. А от кого слышала?
— Тут до Мурмана рукой подать. Люди туда-сюда снуют, слухи разносят…
— И что же? Ты боишься?
— Потешно… Я материалистка, в потусторонние силы не верю.
— Тем более! Что тебе мешает поехать с нами? Хочешь, я у Барченко дополнительный паек выбью?
— Потешно… При чем здесь паек?
— А что же тогда?
Она колебалась. Вадим принял это за хороший знак. По крайней мере, не отказала наотрез, размышляет.
— На кого я лекпункт брошу? А читальню?
— Отобьем телеграмму в Петрозаводск, пришлют замену.
— Сюда никто не хочет ехать. Знаешь, как счастливы были, когда я согласилась!
— Все р-равно это не повод. Что тебя еще не устраивает?
Адель призадумалась, потом поманила Вадима на выход.
Снаружи было знобко, Адель завернулась в тулуп, как в кокон. Вадим натянул на ее алебастровые ручки свои варежки, она не противилась. Не спеша спустились с насыпи, пошли по кромке леса. Издали доносилась перебранка путейцев, возобновивших с рассветом прерванную работу.
— Я из неблагонадежных, — призналась Адель после томительной паузы. — Дворянка. Папа у меня судебным следователем служил, не один десяток революционеров на каторгу упек. Жили небедно, я в Елизаветинском институте училась, не окончила…
— Из-за войны?
— Да. Бросила учебу, записалась на медицинские курсы. Потом фронт, работала сестрой милосердия в Галиции… Там и узнала, что Миша погиб. — В уголках васильковых глаз заискрились слезинки.
— Это твой жених?
— Мы любили друг друга, мечтали после победы пожениться, в верности до гроба поклялись. А получилось так, что и победы не было, и домой я одна вернулась. Устроилась в Петрограде в тифозную лечебницу, но, когда больных стало меньше, меня оттуда вычистили — в связи с происхождением. Знакомый чекист сказал: не хочешь в каталажку, езжай куда-нибудь… чем дальше, тем лучше. Я и уехала. Сперва в Сороку, а потом и в Лоухи. Здесь тихо, никто меня не трогает. Ценят, хоть и дворянка.
— А они знают? Про папу, про сословие…
— Потешно… Знают, наверное. Но выбора нет. Или я, или никто.
Вадим остановился, властно притянул ее к себе. Адель не отличалась пышностью бюста, ее скорее можно было назвать плоскогрудой. В нахлобученной низко шапке и мешковатом тулупе она и вовсе походила на мальчика. Но стоило отвести с ее лба непокорную рыжую прядку и заглянуть в лазоревые зеркальца, как сразу делалось сладостно и томно. Голова кружилась, за ребрами пело… Могла ли какая-либо другая женщина, будь она хоть самой распрекрасной на свете, устроить в организме мужчины такой кавардак?
— Р-решайся! — прорычал Вадим страстно. — Едем! Ты сама себе потом не простишь… Завершим экспедицию, вернемся в Петроград. Барченко слово замолвит, и никто в твой адрес даже не пикнет. А в этом медвежьем углу только гнить…
Адель трепетала в его объятиях, упиралась ручками, но не всерьез, а так, для проформы.
— Вадим… я понимаю, из-за чего ты. И мне… мне… — запнулась, ища нужную формулировку.
— Тебе потешно?
— Нет. Ты мне тоже нравишься, но… Не срастется у нас с тобой.
— Почему?
— Семь лет уже, как я Мишу потеряла. С той поры никого к себе не подпускаю — ни к телу, ни к сердцу. Не представляю, как это — с другим… Вроде измены тому, с кем вечной клятвой связана.
— Какая же планетарная у вас любовь была, р-раз ты до сей поры обет хранишь… Как в р-романах у Виктора Гюго.
— Миша был обычным человеком, не из книжек. Жизнерадостный, с юмором… Между прочим, «потешно» — это я от него переняла. И знаешь, для меня он и сейчас живой. Не могу его мертвым представить. Не получается…
Отпустил. Как-то скомкался весь, шагнул косолапо назад, давая понять: ты — птица вольная, лети. Но смотрел с мольбой, надеялся до последнего.
И она снизошла, помиловала.
— Потешный ты… Что с тобой поделаешь! Едем…
Налетел вихрем. Обнял сызнова.
Поцеловал.
В щечку.
В середине октября экспедиция достигла Кандалакши — неприметного городка на берегу Белого моря, запаслась там сушеной рыбой, внесшей долгожданное разнообразие в скудный рацион, а еще через трое суток добралась до села Имандра, расположенного поблизости от одноименного озера, самого крупного на Кольском полуострове. Чахлое сельцо разрослось в годы строительства Мурманки (как называли в просторечии здешнюю железную дорогу), пополнилось жителями, однако в военное лихолетье вновь оскудело. Нынче в нем работала разве что лесопилка и велось обслуживание станции, через которую шли составы на Мурманск и обратно.
В Имандре задержались более чем на сутки — заело клапан парового котла, и механик настоял на ремонте. Покуда устранялась неисправность, Барченко, взяв с собою Вадима и Чубатюка, заглянул на огонек к старожилу Панкрату Ефимову, на которого как на знатока кольских мест и обычаев указали в волисполкоме.
Панкрат оказался дремучим старцем лет под девяносто. Он восседал у себя в избе на лавке под четырьмя рядами образов в позолоченных окладах и коршуном взирал на пришедших.
— Куда направляетесь? — вопросил, как пограничник у шлагбаума.
Барченко без лишних доскональностей обозначил задачу экспедиции. Забравшись так далече, можно было не юлить — от местных ожидались советы и помощь, без чего экспедиция рисковала не продвинуться в своих изысканиях ни на йоту.
— Меряченье? — Старик пожамкал сухими губами. — Слыхивал… Нойды лопинские таинство ведают. Окромя их — ни един.
— А как бы с ними стакнуться? — лисицей подлез Александр Васильевич, легко перенимая манеру говорения своего благообразного собеседника. — Аще воспомогли бы нам, отче, я бы мошну разверз, отблагодарил по-христиански…
— Это что еще за диакон выискался? — осадил его Панкрат. — Али меня передразниваешь?
На подмогу оконфуженному шефу пришел Вадим:
— Нам нужно встретиться с нойдами. Не подскажете как? Все, что связано с р-расходами, р-решаемо.
Старец пожевал губы, перевел взор на замурзанное окошко, сквозь которое виднелась поросль обнажившихся к зиме карликовых березок. Выдал:
— Того, кто в таинство меряченья проникнет, погибель ждет. Не скажу ничего.
— Уважаемый! — Барченко простер руки, взывая к милосердию. — Вы нам только тропку укажите, а дальше мы сами…
Но аксакал уперся, затряс седыми патлами, его впалый рот запузырился желтой слюной:
— Нет! У лопинов невдалеке селенье было… Масельгский погост… Нойд на него за провинность меряченье навел, так все подчистую в озере утопли. Хотите, чтобы и с вами такое стало, дурьи балабасы?
Вадим прижмурился, и соткалась зарисовка: горбатый крысолов с ухмылочкой Иуды играет на тростниковой дудке и ведет за собой к пруду полчище серых грызунов… Не иначе, в детстве читал? Надо же, прорезалось!
— Слышь, батя, — вкрутился Чубатюк, — ты турусы свои процеживай, итишкина копоть! А то нарвешься на тукман, по иконостасу вместе с рейтузами размажу…
Вестимо, после такого оскорбительного выпада выставлены были из старцева скита с позором.
Пока шли назад, к поезду, Вадим не преминул упрекнуть Макара за бестактность. Обидно же: старик наверняка знал многое по интересующей их теме, и, если б подыскать к нему должный подход, глядишь, поделился бы полезными сведениями.
Макар не оправдывался, вину свою осознавал. Зато Барченко — вот оригинал! — шагал веселый, насвистывал «Чижика-пыжика».
— Чему р-радуетесь, Александр Васильевич?
— А как не радоваться? Оный Мафусаил подтвердил наши версии. Эффект арктического психоза существует. Так что не зря мы сюда прибыли.
— Но он не сказал нам, где искать нойдов, владеющих тайной…
— Мне и так ведомо. — Барченко на ходу полистал потрепанную записную книжку. — Вот. Талмуд Ферсмана с указанием маршрутов. Нам надлежит доехать до станции Оленья, это примерно в полутора часах отсюда. Там сойдем с поезда и поищем проводников через тундру. Можно и самим, по компасу, но боюсь, не угодить бы в елань…
На этой реплике Александр Васильевич покинул своих спутников и направился к пильщикам, занятым разделкой бревен. Он стал показывать им книжку, что-то уточняя. Вадим с Макаром подошли к поезду вдвоем и увидели Прохора Подберезкина. Кухмистер соорудил возле вагонов что-то наподобие тагана, водрузил на него котел и подбрасывал в огонь уголь из паровозного тендера. Раскочегарив пламя, Прохор принялся ожесточенно рубить на пне шматы солонины. Тесак длиной с латиноамериканское мачете взлетал и падал, отхватывая ломти мяса, которые Прохор бросал в котел, где уже бурлила, закипая, вода.
Зрелище произвело на Вадима неприятное впечатление. И дело не в том, что при виде варева из солонины заныло в желудке (кулинарное искусство Прохора не вызывало ничего, кроме очистительных позывов). Этот тесак… эти отлетающие ошметки… Вспомнилось, как Подберезкин стоял над катавшимся по земле Непей-Пивом. Стоял и смотрел. А если перед тем он его сам того… ножичком по горлу?
— Макар, а ты Прохора давно знаешь?
— Сколько и ты. Мерзопакостная личность, сто дикобразов ему в хайло…
Емко высказался Чубатюк, ни убавить, ни прибавить.
Мерзопакостная личность, будто услышав, что о ней говорят, недобро уставилась на них, тесак повис в гамадрильей руке. Вадим отвернулся и ушел к себе в теплушку.
Починив клапан, двинулись дальше. В Имандре их предостерегли: рельсы на следующем перегоне расшатаны, давно никто не поправлял, надсмотра нет. Поэтому поезд шел тихо, врастяжку погромыхивал на стыках. Вадим вышел в тамбур, сел и, как давеча Чубатюк, свесил ноги наружу. Мимо проплывали отягощенные плотной, как броня, хвоей сосны и ели. Их малахитовый цвет соседствовал с чернотой обезлиствевших берез и осин. Порошило, снежинки звездочками оседали на шинели Вадима и медленно таяли.
Заскрипела дверь, к Вадиму присоединился Барченко, но не сел, а встал за спиной, раскуривая трубку.
— О чем печалуетесь, Вадим Сергеевич?
— Ни о чем… Вот смотрю и не могу отделаться от мысли, что я в этих краях уже бывал.
— Ну-ка, ну-ка. — Барченко опустился на корточки, чтобы колесный перестук не мешал слушать. — Это из чего вы такое заключили?
— Да тут все мне знакомо! Северная природа… елки точно так же промелькивали… Только железной дороги не было, ехали по тракту на конях…
— Это из прошлой жизни, что ли? Да, раньше здесь Кольский почтовый тракт пролегал. Еще в эру махрового царизма.
— Не в прошлой. Недавно… — Вадим напрягся, выцарапывая из памяти разрозненные крупицы. — Кожаные куртки… как у нас… пистолеты… я совсем молодой… и сугробы кругом, мороз…
— Еще что-нибудь вспомните?
— Нет. — Отер ладонью взопревший лоб. — Больше ничего…
Барченко поворочал в трубке палочкой, разгреб тлеющий табак, овеял себя душистым дымком, который мгновенно унесло ветром.
— Вы читали про дежавю? О нем писали Бергсон, Буарак, Фрейд… Это из разряда ложных воспоминаний — когда вам мнится, будто вы уже пребывали в таком-то месте и в таких-то обстоятельствах. Иногда картинка очень явственная, но начинаешь разбирать — где, когда, с кем, — и она рассыпается. Случалось с вами подобное?
— Случалось. Но сейчас не то… — Вадим досадливо покрутил головой. — Не дежавю. Другое.
— А вы не пыжьтесь. Насильно мозгу мил не будешь. Выдастся минутка, проведу с вами еще сеанс. Достроим картинки.
Железнодорожная станция Оленья, появившаяся на географической карте всего семь лет тому назад, когда Мурманку тянули к Кольскому заливу, представляла собой несколько деревянных хибар, в которых ютился обслуживающий персонал, возглавляемый кряжистым помором с библейским именем Лука. Здесь группа Барченко покинула поезд, который потащился далее на север, к Мурманску.
В отличие от суеверного имандровского Панкрата, Лука отнесся к просьбам столичных гостей по-деловому, особенно когда увидел мандаты с гэпэушными печатями.
— Вы, эт, не обижайтесь, коль чего не в достатке, — сразу повинился он, нервически теребя козлиную бороденку. — По углам вас, эт, распределим, но их у нас негусто, так что «Англетеров» не ждите.
— Ничего, мы к тяготам привыкшие, — уверил его Барченко. — Вы нам лучше про меряченье поведайте и про нойдов. А то нас за это соседи ваши мало не побили.
Лука похихикал над вспыльчивостью старца Панкрата, однако и сам оказался малоразговорчив. Замямлил, что, мол, все это пустобрехство и он ни в какое меряченье не верит. Тем не менее подтвердил, что лопарские шаманы владеют своеобычной техникой воздействия на людей, каковая доподлинно не разгадана.
— Я, эт, по части разных там приворотов-отворотов и прочей бесовщины грамотей не баский. Вам бы с самими нойдами погуторить.
— За тем мы и приехали. Найдется у вас проводник, который дорогу к Сейду укажет?
— Найдется! — возрадовался Лука возможности перевести стрелки на другого. — Работает у меня один парнишка, Хойко его кличут. Отец у него поморского роду-племени, а мать лопарка. Он по-ихнему худо-бедно чешет и тундру знает, как свой малахай. Позвать?
Пред руководителем экспедиции предстал «парнишка» лет сорока, со скуластым лицом и слегка суженными глазами. По-русски говорил сносно, но зачем-то вставлял невпопад лопарские слова. Выпендривался или самобытность свою подчеркивал — этого так никто и не понял.
Хойко хвастал, что исходил всю тундру, от моря до моря. Слыл он знатным зверобоем и отвечал на станции за снабжение снедью. Часто уходил с ружьишком в леса, возвращался, нагруженный тушками зайцев и куропаток, а то и приволакивал целого лося. Со своими сородичами виделся редко — были они, по его признанию, людьми, не охочими до общения. После того как Кольский полуостров заселили русские, лопари (себя они называли саамами) ушли подальше в дебри, жили стойбищами возле рек и озер, разводили оленей, а к пришлым обращались только для торгово-обменных операций: приносили им оленье мясо, соленую семгу, жемчуг, за что получали соль, патроны для ружей и непромокаемые сапоги.
От расспросов об арктической истерии Хойко уклонился.
— Я не нойд, моджесь чарр. Что я в этом понимаю?
Он согласился довести экспедицию до старинного лопарского села Луявврь («Ловозеро по-вашему»), населенного пункта, откуда наиболее сподручно было совершить вылазку к Сейду.
— И сколько верст до этого Ловозера? — уточнил Барченко, украдкой глянув в ферсмановскую книжечку.
— Верст восемьдесят, шиттэнне ялла. Сегодня-завтра снег ляжет, на лыжах пойдем, дорога быстрая будет.
Пророчество Хойко начало сбываться в тот же вечер. С неба повалили разлапистые хлопья, они в считаные минуты устлали промерзшую землю, а к рассвету, наступившему в девятом часу утра, под стенами домов уже высились искристые белоснежные холмы. Зима на Крайнем Севере вступила в свои права, не дожидаясь календарных сроков.
Барченко, вопреки протестам Макара и некоторых красноармейцев, распорядился оставить на станции все, что посчитал лишним в предстоящем тундровом походе. Так, были отбракованы пулемет, ленты к нему и запас гранат. Сторожить арсенал назначили Непей-Пиво, не оправившегося после ранения, и с ним еще двоих. Патронами шеф велел набить карманы, а в вещмешки пошло все остальное: приборы, продуктовые пайки, инструментарий, медикаменты. Захватили и четыре парусиновые палатки, так как едва ли можно было в ближайшие сутки-двое рассчитывать на ночлег под крышей. Да и гостеприимство ловозерских саамов с учетом их замкнутости по отношению к чужакам тоже вызывало сомнения.
Все члены отряда неплохо ходили на лыжах. Вадим беспокоился лишь за себя и за Адель. Но, едва встав на широкие полозья, он ощутил, что тело привычно напружинилось и приняло удобную для движения позу. Смело уперся палками в сыпучий снег, толчок — и непринужденно покатился с невысокой горки. Из этого следовало, что в своей доподземной жизни с лыжами он был знаком.
Адель же выказала себя такой хорошей спортсменкой, что за ней не угнался даже длинноногий Чубатюк.
— Потешно! — засмеялась она, опередив его и Вадима, когда они тренировки ради пробежали километра два вокруг станции. — Это у меня наследственное, от папы. Его по линии спортобщества «Маяк» в Гельсингфорс на лыжные гонки отправляли, первый приз завоевал…
Что до лопаря Хойко, то он пользовался лыжами разного рамера: на длинной скользил, а короткой отталкивался. Палки ему хватало всего одной, да и к ней он прибегал редко — лишь когда терял равновесие на лесных ухабах.
Выждали еще день, чтобы улегся снегопад. Тронулись с утра, едва развиднелось. Шли колонной в две шеренги — это придумал Барченко, путешественник со стажем.
— Понеже шлях нами не хоженный, всяко может приключиться. Сверзится один из пары в рытвину, а другой ему тот же час десницу подаст.
Единолично шел только проводник Хойко. Между ним и первой парой — Аристидисом и Барченко — соблюдалась дистанция в полтора-два метра, на чем настоял сам лопарь во избежание несчастных случаев. Такое же расстояние установлено было и между следующими двойками.
Вадим и Адель, рука об руку, замыкали колонну, прикрывали, можно сказать, отряд с тыла. Когда Барченко поставил их в хвост, Вадим набычился, но шеф втолковал, что позиция требует ответственности: сзади проще контролировать ход всей вереницы, помогать уставшим.
В первый день отмахали верст тридцать. Нацеливались на большее, но, во‑первых, снег оказался чересчур податлив, лыжи грузли в нем под тяжестью ездоков и поклажи, а во‑вторых, вечер в конце октября в полярных широтах наступил уж больно рано — около пяти часов пополудни. Двигаться дальше при свете еле проблескивающих сквозь облака звезд Хойко счел нецелесообразным и объявил привал до утра.
Наскоро притоптали пухлый белый покров на большой поляне и поставили палатки. Поужинали салом с сухарями, запили чаем, который Прохор накипятил из растопленного снега, причем Хойко добавил в заварку листьев и ягод выкопанной из-под сугробов брусники. Несмотря на относительно ранний час, легли спать, чтобы с зарей продолжить переход. Адели как единственной женщине в составе экспедиции выделили отдельную палатку. В другие людей набилось, как селедок в бочку. Вадим, завернувшись в шинель и положив под голову вещмешок, полночи ерзал между Барченко и Чубатюком, никак не мог заставить себя уснуть.
Не покидала уверенность, что эта тундра, заснеженные просторы, стрекот сорок, пугливая побежка оленя — все ему знакомо. Вне сомнения, он ходил по кольским лесам, дышал промерзлым, жадным на кислород воздухом, и простеганный звездами ночной шатер нависал над ним, давил своей тяжестью… Но когда и в связи с чем это было? Как ни надсаживал память, ничего определенного добиться не мог. Прав Александр Васильевич: мозгу насильно мил не будешь. Надо набраться терпения, дождаться следующего гипнотического сеанса.
На другой день погода выдалась безветренная, идти одно удовольствие, тем более что за ночь снег подмерз, лыжи уже не так вязли в нем. Главную трудность представляла тундра, делавшаяся с каждым шагом все гуще. Хойко рубил ее обрезком старой белогвардейской сабли и напоминал конкистадора, пробивающегося сквозь джунгли Амазонии. К сумеркам одолели еще тридцать верст, Барченко в минуты коротких стоянок скрупулезно отмечал маршрут на карте и заносил цифры в записную книжку. По его прикидкам, подтверждаемым словами проводника, к середине следующего дня отряд должен был достичь Ловозера. Хойко брал на себя обязательство свести шефа с нойдами, но за дальнейшее не ручался.
— Сам я с Иоканги, воавсхэсс. В Луявврь редко хожу. У них свои обычаи, у нас свои.
— Давно вы там были? — полюбопытствовал Александр Васильевич, размашисто работая лыжными палками.
— Два года назад, тавьял еткас. Я в Варзуге жил, тресколовом нанимался. В Оленью этим летом переехал.
— Нравится?
— Мирно, нешумно, охота богатая, чофта шигь ляй. … Но Лука бает, что скоро все переменится. Люди с Большой земли придут, станут землю рыть, руду добывать. Может, и возле Оленьей город вырастет. Придется в тундру уходить…
— Чем же вас так перемены стращают? — закряхтел Барченко. — Нельзя вечно жить прошлым. Да. Ферсман говорил, что Кольский полуостров — кладезь цветных и черных металлов. Здесь и железо есть, и никель, и серебро попадается… Радуйтесь! Города вырастут, предприятия откроются — вам же на пользу. Выйдете из своей тундры, приобщитесь к цивилизации, у каждого будет работа, дети в школы пойдут, потом в институты… А ныне что? В нощи плутаете, яко слепцы.
Хойко причмокнул языком, не соглашаясь. Нахохлился, обдумывая возражение, но вдруг заметил что-то впереди, вогнал палку в снег и вскинул руку в упреждающем жесте.
— Стойте, логке тон!
Приказ прозвучал неожиданно, поэтому не все успели затормозить одномоментно. Аристидис, разогнавшись, пропахал остриями палок снежную целину, инерция понесла его еще дальше. Что-то хрустнуло, и греческий индус скрылся из виду — словно чрево земное поглотило его вместе с лыжами.
Это явление ввергло весь отряд в оторопь, а Барченко побелел, как запорошенная тундра. Лишь Макар Чубатюк не поддался общей растерянности — выметнулся из колонны и понесся, точно ураган, рассыпая направо и налево ядреную брань:
— Идрит-ангидрид, мышкин хобот, индюк малосольный, ишак бухарский! Чтоб у тебя кукан по диагонали зигзагом треснул! — Это относилось, по всей видимости, к Хойко. — Куда Арика дел, дрын газированный?
— Назад! — возопил Хойко.
Опоздал. Заскрипело, затрещало, взвился пух под лыжами, и прочный волосяной аркан, вырвавшись из-под наста, захлестнул лодыжку Макара. С натужным скрежетом распрямилась пригнутая и хитро замаскированная береза. Конец аркана был привязан к ее верхушке, и Макара, как былинку, подкинуло к чернеющему вечернему небу. Перевернутый вниз головой и подвешенный за голень, он болтался тряпичным паяцем, раскачивался, обмахивая присыпанные снеговой пудрой березовые сучья.
— Чучундра вазелиновая, клизма в онучах, жаба вислоухая! — разорялся Макар уже непонятно по чьему адресу. — Чтоб вас всех в гудрон закатало… Снимите меня отсюда!
Но его судьба мало кого взволновала — он был в пределах видимости, жив и на первый взгляд невредим. А вот что стало с Аристидисом?
Барченко рванул вперед, к тому месту, где сгинул греко-индус, но Хойко оказался проворнее и уже стоял на краю черного провала, над которым кружилась сахаристая взвесь.
— Целый, шигь ли томтсуввэ!
Александр Васильевич, Вадим и последовавшая за ним Адель скучились на краю ямы, с опаской глянули вниз.
Это была рукотворная копанка, глубокая и поместительная. Из дна торчали заостренные колья, а между ними в неподражаемой позе, раскорячив ноги с лыжами и руки с палками, висел Аристидис. И как он сумел, падая, так удачно растопыриться? Не иначе паранормальные способности помогли.
— Вы не пострадали? — крикнул в яму Барченко.
— Нет, — отозвался Аристидис флегматично, и уже эта интонация доказывала, что он не лукавит.
Хойко отцепил от пояса скрученную в бухту пеньковую веревку, соорудил петлю, со сноровкой завзятого рыбака подвел ее под Аристидиса, подсек… в смысле, потянул вверх. Индо-грек заперебирал палками по стенкам зиндана, Вадим и Барченко подсобили, и вскоре отряд облегченно вздохнул, увидев своего товарища, вернувшегося на свет.
— Эй, корюшки пупырчатые! — долетело из поднебесья. — Никто не хочет в мою сторону веслом помахать? Давайте в темпе вальса!
Хойко белкой взобрался на березу, примерился уже перерезать привязь, на которой дрыгался горемычный Чубатюк, но вовремя сообразил, что, рухнув всей своей массой с высоты, Макар может покалечиться. По команде Барченко четверо солдат растянули под деревом полотнище палатки. Хойко полоснул ножом по веревке, и Макар свалился, причем полотнище под ним прорвалось, а все четверо спасателей попадали, как сбитые кегли.
— Эх вы, верблюды кривоногие! — пожурил их Чубатюк, потирая ушибленный загривок. — Ласты вам на смородине развешивать, а не в армии служить…
Этим разнос и ограничился. Адель, заметив на виске Макара ссадину, предложила продезинфицировать, но он только отмахнулся:
— На хрена еноту ландыши? Обойдусь…
Снял с ноги обрезок аркана, повертел в татуированных клешнях.
— Откуда эта шмотулина взялась?
— Ловушка, — высказал предположение Вадим. — Лопари на зверя поставили.
Барченко смерил глазом березу, с которой сняли Макара, заглянул еще раз в копанку.
— То, что ловушки, — сие очевидно. Но на тварей ли неразумных? Не человеков ли улавливать вознамерились?
Взгляды обратились на проводника, он выказал такое же недоумение:
— Два года назад этого не было, галгга оррум нов харммат. Саамы ставят силки, но не такие. И ям с кольями не делают. Не заведено так. Если только что-то особенное случилось.
— Что могло случиться особенного в тундре?
— Пошто мне знать, мув этне гехтуй? Дальше сегодня не пойдем. Ночевать здесь будем. Утром сам схожу в Луявврь. Разведаю, расскажу, будем решать, что делать.
Ничего более разумного не придумывалось, поэтому план, предложенный Хойко, одобрили единогласно. Вместе с Вадимом, которому сгустившийся сумрак не мешал различать предметы, лопарь обследовал пятачок под злополучной березой, убедился, что опасаться здесь больше нечего, и дал разрешение раскинуть палатки. Ужинали в гнетущем молчании, каждый понимал, что легкая часть путешествия закончилась и отныне они вступают в пределы неведомого, таинственного и таящего в себе угрозу. Ловчая яма и петля — это еще цветочки. Что-то принесет завтрашний день?
Около полуночи Вадим вполз в палатку Адели. Застал за священнодействием: наяда гребнем расчесывала свои ослепительные волосы и делала это так пластично, так женственно, как будто пантомиму в театре исполняла. У Вадима язык присох к гортани, вмиг выветрились из головы заготовленные слова. А и то — что это за слова? Так, дребедень, шелуха. Он и заготовил их для того лишь, чтобы оправдать свой визит и остаться с Аделью подольше.
Теперь же только и выдавил:
— Ну… что ты обо всем этом думаешь?
— О чем? — Она отложила гребень, качнула взбитой золотистой копной.
— О… о сегодняшнем…
Вадим даже заикаться начал; внутри все ходуном ходило от невыносимого желания. Не одна бесстыдная растелешенная куртизанка не смотрелась так эротично, как Адель сейчас, в эту минуту, в застегнутой под подбородок кофточке, в мужских шароварах, но с распущенными волосами, источавшими — о да! — янтарное сияние, с голубым бархатом глаз, с волглыми полуоткрытыми губками, по которым то и дело сновал кончик бледно-розового язычка.
Терпеть эту пытку было невмочь! Вадим рванул на себе шинель, пуговицы картечью разлетелись по всей палатке. Содрал с плеч, отшвырнул. Стянул армейские темно-серые штаны вместе с яловыми сапогами, зимнюю рубаху из мундирного сукна, остался с голым торсом, в одних льняных кальсонах. Делал все это, совершенно не задумываясь, руководимый лишь вожделением. Но в решающий момент испугался.
Адель сидела, поджав под себя пятки, освещенная утлой керосиновой лампой, буравила его своими васильками и не двигалась. Каким же потешным он, должно быть, виделся ей — полуобнаженный, раскрасневшийся, с продолговатым бугром между ног, невесть с чего решивший, что она с бухты-барахты захочет ему отдаться…
Ее губки саркастически искривились — вот-вот подымет на смех! Или еще хуже — напомнит о своей клятве верности жениху Мише, заклеймит презрением, прогонит…
Изящная ручка поднялась, и Вадим сжался в ожидании пощечины. Но нет — пальчики с розовыми ноготками потянулись к кофточке с явным намерением расстегнуть.
Вадим воспринял это как сигнал к действию. Перестал менжеваться, заключил Адель в объятия — столь же порывисто, сколь и нежно, приник к ее устам. Она оплела его шею руками, стала гладить разгоряченные плечи. Хоть и стояла в палатке минусовая температура, ему сделалось парко, как в бане. Да и Адель явно не мерзла — оторвавшись от него, она стащила через голову наполовину расстегнутую кофточку, под которой открылось простецкое хлопчатое белье. Вадим, не помня себя, растерзал его в клочья, прижался к маленьким нагим грудкам с торчащими сосками, принялся яро целовать их, а Адель запрокинула голову, запустила пальцы в его шевелюру и на каждом коротком горячечном выдохе истомно постанывала.
— Да! Да! — Презрев осторожность, она сорвалась на крик: — Давай!
Вадим схватил смятую шинель, расправил, бросил на середину палатки. Случайно задел керосинку, та опрокинулась, зарылась стеклом в подтаявший снег, погасла, но это ровным счетом ничего не значило. Вадим повалил раздетую девушку на подстеленную шинель, его шершавые ладони заскользили по ее шелковистой коже. Какое же невыразимое блаженство он испытывал! Происходило ли с ним такое раньше? Как знать. Память притихла, заглушенная творящимся колдовством. Он ее и не тревожил, ему было не до того.
— Да! Да! — Адель извивалась в его руках. — Я хочу!
Хотел и он. Алчно, ненасытно. Вот и кальсоны совлечены с чресел. Вадим остался в костюме Адама, самом подходящем для любовной близости. Что там еще на Адели? Фильдеперсовые чулочки и трусики с кружавчиками (вот модница!)? Долой!
И нет никаких преград между плотью и плотью. Мужское и женское, Марс и Венера, Инь и Ян. Как гласят законы физики — и физиологии, — противоположности притягиваются. О, еще как притягиваются! Ни малейшего зазора. Взаимопроникновение, слияние, соитие… Пусть всяк именует по-своему — в меру собственной испорченности. Какая разница, как это назвать, ибо суть от названия не зависит.
Сколько времени длилось неземное упоение? Кто ж его считал… Когда обессилевшие, опустошенные, они отвалились друг от друга, Вадиму показалось, что прошла вечность. Тела все еще были распарены, холод не обжигал. Так и лежали голышом, взявшись за руки. Теперь, когда любострастие было удовлетворено, к Вадиму возвратился разум и стали одолевать тягостные сомнения.
— Ты на меня не сердишься? — спросил опасливо.
Она откликнулась не сразу. Похоже, ей заданный вопрос тоже не давал покоя, а точного ответа она не знала.
— Потешно… Я отвыкла от этого… И с тобой совсем не так, как с Мишей.
— Хуже?
— Нет. Пожалуй, даже лучше. В тебе стихия, меня как шквалом захлестнуло. А Миша… он был обходительный, боялся сделать больно. А мне иногда хотелось, чтобы он подмял меня, отшлепал по заднице, ну и все такое… Я развратная, да?
— Почему? — Вадим негромко засмеялся. — Не вижу ничего непристойного. Но я о другом хотел спросить. Ты не считаешь себя клятвопреступницей? Не станешь меня проклинать?
— Дурачок… — Она повернулась к нему, дернула игриво за чуб. — Ты подарил мне новую жизнь. А то так муторно было, что хоть в монастырь уходи.
— Не надо в монастырь, — попросил он. — Лучше замуж за меня иди.
— Потешно! — Она хохотнула. — Мы знакомы-то без году неделя, а ты — замуж. Я не вертихвостка, мне подумать надо.
Охладила пыл. И пускай. На Вадима накатила такая расслабленность, что лень было анализировать услышанное. К чему бежать впереди телеги? Брачные перспективы можно обсудить и завтра. Или послезавтра. Все равно в тундре никто не распишет.
Потянуло холодком, Вадим укутал девушку ее же тулупом, придвинулся вплотную и нырнул в паточно-карамельный сон. Снилось лето, солнце, ромашки на лугу, Адель в подвенечном платье, а потом и без платья…
Проснулся от того, что услышал снаружи шаги. Там, в тундре, завывала пурга, сеяла льдистым просом в полотнище палатки, скрадывала более слабые звуки, но Вадим расслышал: кто-то ходил по вытоптанному пространству, поскрипывал подметками.
Адель безмятежно спала под тулупом, Вадим тишком, чтобы не разбудить ее, натянул кальсоны, влез в индевелую, будто накрахмаленную рубаху, подполз к пологу, загораживавшему вход, отодвинул его на вершок и увидел в зыбком лунном сиянии Прохора Подберезкина. Повар-матершинник стоял у дерева, что-то мял в руках. По нужде вышел? Нет — Прохор изучал откромсанный аркан, ставший причиной конфуза Макара Чубатюка. Чуть погодя подошел к яме, в которую давеча ухнул торопыга Аристидис. Вглядывался в нее и вовсе не напоминал тупорылого люмпена, каким его привыкли видеть в отряде. На челе его собрались морщины, характерные для мыслителя, после чего произошло невообразимое: Прохор достал из-за пазухи книжонку, очень похожую на ту, что всегда носил с собой Барченко, только поменьше и потоньше, раскрыл ее и огрызком карандаша накарябал в ней несколько строк. Каких именно, Вадим, конечно, не видел, хотя дорого дал бы за возможность подглядеть, что же такое пишет этот похабник.
Завершив свои труды, Прохор проследовал к палатке, которую занимал в компании с Чубатюком и двумя красноармейцами, протиснулся в нее, и все стихло. Вадим обождал еще немного, напустил в шатер стылого воздуха, но напрасно — ничего более не происходило. Задвинул полог и воротился в тепло, под мягкий девичий бок. Адель спросонья снова обвила его руками, он в ответ обхватил ее. Так и проспали до утра в обнимку.
Пробуждение вышло поздним, но отнюдь не идиллическим. За пределами палатки послышалось хорошо знакомое Вадиму покхекивание.
— Гхм, гхм… Адель Вячеславовна, прошу простить великодушно за беспокойство, но Вадим Сергеевич не у вас?
Вот же — а Вадиму, в отличие от шефа, и невдомек было, что Адель, оказывается, «Вячеславовна». Не удосужился поинтересоваться. А Александр Васильевич тактичен, учел, взял на заметку.
Адель потерла заспанные глаза, переглянулась с полюбовником, предоставляя ему право выбора. Он не сомневался: она без зазрения соврала бы, но что проку во лжи? Когда-нибудь придется вылезать отсюда. Увидят, и тогда сраму будет еще больше.
— Я здесь! — Вадим от волнения едва петуха не пустил. — Я сейчас выйду.
Смерзшаяся за ночь одежда стояла коробом. Кое-как напялил ее на себя, затолкал ступни в сапоги. Адель ободряюще улыбалась, ей ночное приключение не казалось постыдным. Вадим чмокнул ее в губы и выбрался из палатки, стараясь, чтобы интерьер не попал в поле зрения находившихся снаружи.
Был полдень, а то и начало первого. Посреди лагеря пылал костер, над ним на прутиках жарились куски солонины, за которыми приглядывал Прохор, вновь натянувший на себя личину хамоватого плебея. Чубатюк позаимствовал у него тесак и рубил сухие ветки, Аристидис цыганской иглой ставил заплаты на порванную вчера при падении шинель. Красноармейцы чистили винтовки и травили непечатные анекдоты про капиталистов.
Барченко кадил трубкой и смешливо взирал на взъерошенного Вадима, который сумбурно лепетал:
— Мне… я на минутку заглянул к Адели… Вячеславовне. Хотел узнать, не надо ли ей чаю принести или еще чего… Ночами заморозки…
— Зело предупредительно с вашей стороны, м-да! — покивал Александр Васильевич и снизил голос: — У вас, голубчик, шинелька наперекос застегнута и, пардон, из чобота принадлежность дамского гардероба торчит.
Вадим обмер. Из-за голенища левого сапога свисал край кружевных трусиков Адели. Обуваясь, впопыхах намотал на ногу вместе с портянкой. Сгорая от стыдобы, вытянул их и, скатав в горошину, вбросил в палатку. Скукожился, как еретик перед сожжением. Но Александр Васильевич к его будуарным похождениям отнесся индифферентно. Взял под руку, отвел подальше, заговорил озабоченно:
— Чертовщиной у нас попахивает, Вадим Сергеевич. Хойко по ранней зорьке успел в Ловозеро сбегать.
— И?..
— Нет там никого. Говорит, село будто вымерло. Чумы на местах, а людей нет.
— Как это?
— Темна вода во облацех… Да вы сами у него разузнайте. Вон же он, у костерка горюнится.
Вадим перезастегнул шинель, обдернул, придав своей персоне приличествующий вид, и подошел к Хойко, который пристроился у огня и грел иззябшие руки. Вадим присел подле.
— Может, земляки твои оленей куда-нибудь погнали и сами ушли?
— Что оленю зимой на пастбище делать, ке тыйй либпе? Ягель под снегом он и в лесу найдет. Нет… лихо в Луявврь пришло.
Стали держать военный совет. Макар Чубатюк выступал за то, чтобы немедля двинуть к селу и разузнать все без посредников. Аристидис ему возражал: коли в селе безлюдье, что разузнаешь? Вадим отмалчивался, Барченко тер свои очки. Споры затянулись, и когда он все-таки отдал распоряжение выступать, день уже клонился к вечеру.
Как и следовало ожидать, до Ловозера дойти не успели — ночь застигла раньше. Цель маячила в двух-трех верстах, однако Хойко наотрез отказался вести экспедицию в брошенное село под покровом тьмы. Макар собачился с ним до хрипа, не преуспел. Барченко велел располагаться — утро вечера мудренее.
Уже по традиции разбили на полянке палаточный городок. Адель вилась вокруг Вадима, подъезжала с намеками насчет повторения вчерашнего. Вадим отвечал, как выразился бы Чубатюк, «мимо тазика», мысли о том, что в ловозерской тундре он не впервые, целиком завладели его сознанием. Он был убежден, что и до села сумеет дойти без подсказок Хойко.
А что, если отважиться? Где наша не пропадала! Словно бы приставучая назойливая шавка тявкала где-то у Вадима внутри, подзуживала: решайся, не дрейфь! В книжках по психологии и психиатрии пишут, что попадание в знакомую обстановку иногда запускает процесс восстановления памяти и все кирпичики потерянного прошлого становятся на свои места. Вадиму осточертело ждать следующих сеансов Барченко и выдаивать воспоминания по чайной ложке. Рассечь бы одним махом этот треклятый гордиев узел!
Другой вопрос: идти в одиночку или в компании? Резонно дождаться завтрашнего утра, вступить в Луявврь вместе с отрядом. Благоразумие подсказывало, что так безопаснее. Однако бесенок в образе все той же тявкающей шавки вставал на дыбы: нет! Ни бельмеса ты не вспомнишь, если кругом будут сутолока и галдеж. Важно сосредоточиться, исключить любые помехи.
Так и пришел к выводу, что совершить вылазку надо одному, без провожатых. Авантюрная идея вызвала щекотку, дыхание сделалось учащенным, как у спортсмена, который готовится прыгнуть в воду с высокой вышки. Вадим одернул себя: трус! Ходил в атаки на немцев в Осовце, а теперь боишься безобидной прогулки. На туда и обратно уйдет от силы час. Оздоровительный променад по свежему воздуху. Никто и не заметит.
Не взять ли с собой Чубатюка? — это снова пропищало пристыженное благоразумие. Макар согласится без раздумий, а с таким сопровождающим батальон демонов одолеть можно… Но шавка растявкалась, как целая песья свора: все-таки боишься, слюнтяй несчастный? Бодигарда тебе подавай. Хойко не далее как сегодня утром смотался в село, и демоны его пощадили. Потому что их нет. И никогда не было. Тебе ли, безбожнику, этого не знать? Не малодушествуй, ступай!
Вадим послушался шавки, превозмог нерешительность и, дождавшись, пока все уснут, вышел из палатки. Повел вокруг глазами: не стоит ли где-нибудь за обледенелыми кустами можжевельника Прохор Подберезкин. Но в лагере, среди высившихся палаточных горбов, было пустынно. Из звуков — храп на разные лады, сливающийся в какофоническую симфонию. Вадим потрогал на поясе заряженный «наган» и подошел к частоколу лыж, воткнутых стоймя в ноздреватый наст. Выбрал из них свои, сунул ноги в сыромятные лямки. Переставляя палки, тихонечко отошел от лагеря и там уже пустился во весь опор, толкаясь обеими руками сразу.
Сгустившаяся свинцовая облачность не пропускала ни единого лучика луны и звезд. Обыкновенный человек в такой непроглядности вел бы себя как незрячий кутенок. Но для Вадима не существовало разницы, ночь сейчас или солнечный день. Лыжи при движении производили достаточные звуковые колебания, позволявшие определять особенности рельефа и всего того, чем он был наполнен. Вадим различал и столбы деревьев, и снежные барханы, и мельтешивших вдали пугливых оленей…
Пункта назначения достиг скорее, чем предполагал. Ловозеро, оно же Луявврь, выскочило из-за взгорка с той нежданностью, с какой выпархивает из тальника прятавшаяся там пичуга.
Если это и можно было назвать селом, то лишь с большой натяжкой. Ни тебе набивших оскомину черных изб, ни колодцев с журавлями. Россыпь округлых пирамидок — вот все, что открылось взору.
Вадим зажал палки под мышками, плавно съехал вниз. Пирамидки оказались постройками из длинных наклоненных шестов, обтянутых оленьими шкурами и обложенных понизу дерном. Барченко назвал их чумами, но из глуби Вадимова подсознания выплыло другое название, правильное: вежа. Именно так их обозначали лопари.
Вадим заглянул в первую попавшуюся вежу. Никого и ничего, не считая остывшего кострища, над которым зияло прорезанное в куполе отверстие для выхода дыма. Вадим тронул изнутри оболочку вежи. Она была засалена — следствие готовки пищи и сожженных здесь пудов жира.
Заглянул во вторую вежу, в третью. Везде то же самое. И что обидно, память даже не ворохнулась, не дала подсказки.
Разочарованный, он стоял посреди саамских хижин и не мог смириться с мыслью, что ночной моцион совершен впустую. Перепроверил рассказ Хойко — только и всего. Завтра отряду в Луяввре задерживаться незачем — надо продвигаться прямиком к Сейду. Может быть, там найдутся ответы на загадки, которых с каждым днем все прибавляется?
Вадим поддел шавку: что, довольна? Возвращаемся не солоно хлебавши. Но она, настырная, не захотела признавать поражение, затявкала пуще прежнего. Рассвет еще не скоро, почему бы не проехаться к озеру? Хоть одним глазком глянуть… Для лопарей, как говорил Александр Васильевич, Сейд имеет сакральное значение. Если они и его бросили, то тут ни много ни мало локальный апокалипсис…
Вадим покинул вымершее село и покатил к темневшим поблизу сопкам — точно таким, как в кинохронике, виденной у Барченко. Однако не проехал и версты, как уперся в заграждение из колючей проволоки, натянутой рядами, верхний из которых приходился человеку среднего роста по плечо.
Вот это номер! Заполярные туземцы огородили священное озеро изделием из крупповской стали? Вадим не знал их традиций, но уж больно прогрессивно для людей, живущих первобытнообщинным строем. И опять же непонятно, почему они покинули насиженное селение.
Он обратился в слух. Ни человечьих шагов, ни звериных. Тишина, как в некрополе.
Кто сказал, что за проволоку нельзя? В кармане лежит мандат, дающий право на посещение любых объектов, включая режимные. А тут ни таблички с упреждающей надписью, ни будки с охранником. Просто натянутая посреди тундры колючка. Убрать ее, вот и весь сказ.
Вадим вынул из-под шинели кортик с клеймом Ижевского завода и серпасто-молоткастым вензелем (снабдили такими всех участников экспедиции). Одной рукой в варежке осторожно взялся за ощетинившуюся шипами жилу, а второй, вооруженной клинком, принялся пилить. Изготовленная на совесть проволока поддавалась трудно, Вадим провозился не меньше пяти минут, прежде чем перепилил две верхних струны. Передохнув, принялся за третью. «Быстрее, быстрее! — заливалась лаем шавка. — Чего тянешь?»
Он цыкнул на нее, но она зашлась еще неистовее. Толкала под локоть, зараза, сбивала с ритма. Вадим сдавил колючку сильнее, чем следовало, шипы пронзили рукавицу и воткнулись в ладонь. Но боли от уколов он не почувствовал, потому что его с головы до пят пропорола молния, которая в долю секунды выжгла способность что-либо чувствовать и осознавать. Вадима заколотило, как будто его лупила цепами старательная крестьянская артель. Уже теряя сознание, он дернулся назад, оставил варежку на колючке и опрокинулся навзничь, в им же самим истоптанную крупитчатую кашу.
Дух покинул грешную плоть и умчался в неизведанные космические дали.
Тревогу подняла Адель. Интуиция еще накануне подсказала ей, что Вадим что-то задумал — иначе б не ходил такой смурной, не отводил бы глаз и не отделывался от заманчивых предложений. Рассчитывала, что не вытерпит, заглянет ночью, и тогда, промеж отрадного интима, удастся его расспросить. Не заглянул. Адель промаялась до утра, а когда проснувшийся лагерь ожил, первым чином побежала к палатке, в которой квартировал возлюбленный. Застала там Барченко и Чубатюка, они препирались по поводу того, всем ли отрядом идти в Луявврь или разделиться. Адель спросила, где Вадим, ответа не получила. Барченко не хватился его, поскольку полагал, что он у нее. Узнав, что она не видела Вадима со вчерашнего дня, обеспокоился.
Бегло опросили всех, кто находился в лагере. О Вадиме никто не знал, но наблюдательный, как персонаж Фенимора Купера, Хойко заметил отсутствие одной пары лыж и указал на оттиснувшиеся на снегу полоски, по которым несложно было установить, что Вадим ушел в Ловозеро.
— За каким коловоротом его туда понесло? — изумлялся Чубатюк.
На что Прохор Подберезкин подколодно прошипел:
— А за таким! Пригрели контрика, в… вашу на…
Макар замахнулся рукой-лопатой, чтобы влепить злопыхателю затрещину, но Барченко пресек намечавшуюся драку:
— Прекратите! Только мордобоя нам недоставало… Мы должны узнать, что сталось с Вадимом Сергеевичем. Вероятно, ему нужна наша помощь, а мы тут баталии учиняем, ровно чада неразумные… — Обратился к Хойко: — Можем мы выйти в Ловозеро сию минуту?
— Как скажете, дан далвве даккар. Вы приказываете, я выполняю.
Покладистым он был, охотник из Иоканги.
Александр Васильевич, дорожа каждым мгновением, распорядился не завтракать, собрать палатки и с максимальной быстротой достичь саамского села.
Хойко, как и прежде, шел впереди, хотя теперь от его указаний мало что зависело — путеводной стрелкой служила проложенная Вадимом лыжня. Если бы она прошла мимо Ловозера, Барченко, не колеблясь, последовал бы этим путем, лишь бы отыскать своего сотрудника.
Однако двухполоска привела куда надо — в Луявврь. Цепь вооруженных людей с вещмешками скатилась с пригорка, и перед ней предстали, как вчера перед Вадимом, покинутые лопарские вежи. Их обыскали, безрезультатно.
— Дальше пошел, вон туда, к Сейду, ма аднин ай сэмма! — Хойко вытянул палку, наподобие жезла уличного регулировщика. — Плохо. По ночам к священному озеру ходить опасно.
— Почему?
— Куйва не любит, гувте ману вурас.
— Кто такой Куйва? — Александр Васильевич пролистнул записную книжку. — Ферсман пишет: герой мифов, злой титан, напавший на саамов. Убил десять или двадцать человек, но был поражен небесным громом и превратился в рисунок на скале… Мы видели его в хронике!
— Точно так: злой, огромный, чуввут герккама… Боги загнали его душу в сопку, но она иногда выходит оттуда, обходит вокруг Сейда, подстерегает чужих…
— Басни, — констатировал Аристидис.
— Не веришь? — укоризненно посмотрел на него Хойко. — А саамы верят. Недавно до нашей станции слух дошел: Куйва в последнее время осерчал шибко, синнэ манген. Троих из стойбища убил. Не ножом, не пулей, не камнем.
— А как же?
— Одни боги ведают. Нашли трупы без ран, только по рукам как будто пал прошел. А одного в куски разорвало… Точно не знаю, это мне случайный человек сказал, ахче бахций гуахтай.
— Брехня! — разлепил губы с приставшей к ним папиросиной Прохор Подберезкин, который терся возле Хойко и прислушивался к разговору. — Бабьи бредни.
Но Александр Васильевич отнесся к рассказу проводника не так уничижительно.
— Без пуль, без выстрелов? Хм… Не имеет ли это отношения к тому, за чем мы сюда пришли? И не потому ли лопари покинули свое стойбище?
— Потешно… Не вижу связи, — вставила Адель. — И мне все равно, Куйва там или кто-то другой. Надо идти по следам Вадима. Он, может быть, раненый… умирает… Если не хотите, я пойду одна, не испугаюсь. — И поправила на ремне под тулупом «манлихер».
— Я с тобой, — вызвался Чубатюк. — Ежели какую нечисть встретим, я ей жабры на моргала натяну, чтоб кровавой юшкой подавилась…
— Товарищи, не горячитесь! — Александр Васильевич перевернул трубку и выбил из нее перегоревший табак. — Вадима Сергеевича никто в беде не бросит. Но разумнее не вести с собой весь отряд. Пойдем вчетвером: я, Хойко, Макар и…
— И я, — заявил Подберезкин так безапелляционно, что Барченко не посмел отказать.
— Хорошо, и вы. Остальным — занять позицию в селе. Палаток не ставить, разместиться в чумах. Подкрепиться, никуда не ходить, ждать нашего возвращения. Старшим на период моего отсутствия назначаю вас, Аристидис.
Индийский грек в знак готовности наклонил голову, увенчанную высокой барашковой шапкой, делавшей его похожим на кавказца.
— Тогда нехрен валандаться! — Чубатюк налег на палки, приготовившись к старту. — Айда!
— Грядем! — дал «добро» начальник экспедиции.
Но не грянули, потому что Адель преградила Вадимову лыжню.
— Потешно! Меня вы, значит, в расчет не берете? Я тоже еду!
— Адель Вячеславовна, — по-кошачьи заурчал Барченко, — я ценю вашу отвагу, одначе мыслю противу вашего нам сопутствия. Сие есмь неразумно и чревато…
— Да хоть проповедь мне прочтите, все равно я с вами пойду! — не дала договорить Адель и действительно пошла вперед так шустро, что вокруг нее вьюнами завертелись белесые облачка.
— Огонь-девка! — восхитился Макар. — За ней, что ль, Сан Силич?
— А что нам еще?.. На заду седяще, сором обретем… Догоняйте! — И Барченко с молодецкой удалью ринулся за исчезающей среди наносов женской фигуркой.
Проволочное заграждение и прореха в нем — вот, что они увидели, отъехав от Ловозера. У заграждения лыжня прерывалась, снег был истоптан сапогами — так же как и по ту сторону. Ни лыж, ни палок, ни самого Вадима.
— Здесь кто-то лежал, вай аймун орро! — Хойко показал на вмятину с характерными контурами. — Потом его перетащили через проволоку и поволокли вон туда. Видите борозду?
— Зрим, — за всех ответил Барченко. — И мыслю, что сим влачимым бяше Вадим наш Сергеевич. А вон и рукавица его на проволоке…
— Вот же жеваный крот, Маркс твою Энгельс! — заругался Чубатюк. — Да я этим Леонардам недовинченным живо кукундер прополю. Они у меня в мох зароются и будут клюквой на все стороны плеваться!
— Тоже мне, бугай костромской… твою… на… — как всегда матерно и скучно выбранился Прохор.
И тотчас тень Макара накрыла его целиком, точно карта Советского Союза какую-нибудь Португалию или Румынию.
— Ты… хомяк небритый! Тебе шапка мозоль не натерла? Ты у меня черепок в два кармана положишь, итить твою сковородку!
— Макар Пантелеевич, охолоните, — попросил Барченко, глядя на изрытые снега. — Нам надо через проволоку перебраться. Она уже надрезана, перелезть будет несложно.
— Так давайте я! — Макар громадой двинулся к колючке. — Я эти ниточки голыми руками порву!
Но Хойко опередил его — сбросил с ног лыжи, поставил их на нижний ряд проволоки, который Вадим не успел перерезать, и, как по мостику, перешел через препятствие. Там принял вид ищейки, уткнулся взглядом под ноги.
— Чего ты канителишься… на… твою в…? — крикнул Прохор, выплюнув папиросу. — Куйву своего увидел?
Хойко не ответил — поднял руку, в которой был зажат ижевский кортик с серпом и молотом.
— Это Вадима Сергеевича! — определил Барченко. — Мнится мне, что он оборонялся, но супостатов было больше. Его повергли и повлекли в полон…
— В полон? — засомневался Подберезкин. — Не едят ли здешние дикари человечинку, а?
— Мы не дикари! — гордо вытянулся Хойко. — Мы не едим людей, и боги наши не просят в дар ничьих жизней, коххт ялак!
Произнеся эту тираду, Хойко усмотрел еще что-то поодаль. Сунулся туда, провалился по пояс, сделал шаг, другой.
Сильнейший взрыв потряс ловозерскую тундру. Там, где стоял лопарь, вырос столп высотой с двухэтажный петроградский дом, из него фейерверком брызнули обломки лыж, шматки одежды, оторванные конечности. Комья выдранного дерна осыпали Барченко, Чубатюка, Адель и Подберезкина — те даже пригнуться не успели. Протерли запорошенные глаза и увидели, как столп медленно размывается ветром, ссеиваясь в темную воронку.
— Мать моя в коньках на босу ногу! — только и выговорил ошарашенный Макар. — Вот это чебурахнуло…
Лежит, значит, Вадим у себя в детской на пуховой перине. Перина мягчайшая и почему-то ворсистая, но это не создает неудобства, а наоборот — по выражению Адели — потешно. Шерстинки щекочут Вадиму шею, и он смеется и смотрит на люстру, что висит под потолком детской. Люстра тоже потешная — огоньки в ней слились в один светящийся блин. В комнате жарко от натопленного камина — топят всегда днем и ночью, когда Вадим болеет, а сейчас он именно болеет, потому что дышать тяжело, и голову ломит, и кожа вся горит. Опять, видно, с пацанвой соседской в снежки заигрался, простуду подхватил… А еще в комнате пахнет горелыми шкварками (кухарка у себя напортачила, и запах по всему дому расползся) и травяной заваркой (ну это понятно — сейчас зверобоем или каким-нибудь шалфеем поить начнут).
Люстру над Вадимом застит чья-то тень. На миг ему чудится, будто это Баррикада Аполлинарьевна, она смотрит на него по-матерински ласково, но тут же растворяется… Вместо нее возникает девушка престранного вида: кареглазая, губастенькая, каштановые волосы заплетены в мелкие-мелкие косички и перехвачены на лбу расшитым ремешком. Нерусская. Или полурусская, с ходу не определишь. Если сравнить с Аделью — совсем не раскрасавица, однако что-то есть в ней такое притягательное — как во многих иноземных женщинах бывает. И одета комично: платье не платье, сарафан не сарафан, а… вот и слово точное не подобрать… душегрейка какая-то. Цветастая, бисером сплошь расшита. Будто на деревенский праздник вырядилась или для представления в домашнем театре. Кто ж такая? Служанка? Вроде не было…
— Пить!.. — просит Вадим, и опереточная девица подает ему глиняную чашку, в которой плещется бордового оттенка взвар.
Она вливает несколько капель в рот Вадима. Непереносимая горечь печет язык и нёбо, Вадим давится, вскакивает и… окончательно приходит в себя.
Детская, конечно, привиделась. Вместо пуховой перины под ним постлана оленья шкура, вместо люстры над головой — дырка, в которую вдевается, точно нить в игольное ушко, дым от разложенного на земляном полу очага. Чадили наломанные ветки и нарубленный брусками жир.
Только ряженая девушка оказалась настоящей. Сидела напротив с чашкой в руках и во все глаза смотрела на Вадима, словно он был музейный экспонат.
— Ке тон лях? — пропела она, убедившись что он очнулся.
Голосок ее прозвенел, как серебряный бубенчик.
— Не понимаю, — Вадим бессильно поднял руки. — По-русски можешь?
— Мочь. Немножко… — Она протянула ему чашку. — Хотеть еще пить?
— Нет, спасибо. — Вадим поворочал распухшим языком. — Что это такое?
— Много ягод и трав. Очень хорошо лечить.
— Где я? Как я сюда попал?
— Тебя Черный Человек ударить. Только он так делать. Ты везучий, ты выжить. Трое наших уже в Небесном Чертоге, у Великого Аййка…
Великий Аййк, надо думать, лопарское божество. Но кто такой Черный Человек и каким сатанинским оружием он располагает?
Вадим посмотрел на свои ладони, на которых виднелись темные рубцы-ожоги, вспомнил, как прикоснулся к проволоке.
— Меня дернуло током! У вас что, в тундре есть электростанция?
— Я не знать, что есть эли… трон… как ты сказать?
— Электростанция. Ну да… откуда?
Вопросы копошились в голове, как муравьи в муравейнике. Но, прежде чем Вадим их задал, в веже появился еще один ряженый. Сгорбленный, в летах, с дубленым от ветра и мороза лицом, он приподнял полог и шагнул в круг света, отбрасываемого пламенем очага.
— Коххт тон нэмм ли? — проквохтал он, не спуская с Вадима глаз, подернутых нездоровой желтизной.
— Он спрашивать твое имя, — перевела девушка и пояснила: — Это Чальм, наш нойд. Мой дедушка.
Вадим ответил и, предвосхищая дальнейшие расспросы, коротко сообщил, что пришел на Север с научной экспедицией, которая исследует природу и минералы Кольского полуострова.
Нойд, выслушав его, не выразил удовольствия, прокудахтал еще что-то.
— Он говорить, что люди с Большой земли делать тундре плохо. Саами страдать из-за них… Но ты гость, тебя чуть не убить Черный Человек. Чальм тебя лечить. Он… — девушка осеклась, — как это по-русски?
— Знахарь? Травник? — подсказал Вадим.
— Да-да! Знать травы. Очень хорошо лечить.
Нойд был облачен в шубу без застежек с длинными рукавами и широким, как колокол, подолом, спускавшимся до колен. На голове — меховой капюшон, на ногах — пимы, или как они там называются у лопарей. Наряд дополнял туго стянутый шнур, перепоясывавший шубу у талии. На шнуре болтался большой бубен с привязанной к нему колотушкой.
Такого бы скомороха в Москву, на слет больших и малых народов многонациональной России, подумалось Вадиму. Вот была бы находка для фотографов!
Землю зашатало, где-то вдали рокотнул гром. Гроза в такую пору? Нет, не может быть. Сейсмическая активность? Вадим обратил внимание, как вытянулись лица у нойда и у девушки. Знать, им тоже не понравилось.
— И часто тут у вас землетрясения бывают?
— Это не землетрясение… Черный Человек… — Щеки девушки посерели, она оглянулась на старика.
— Вуэддте тиррвень! — бормотнул лопарский шаман и покинул вежу.
— Он пожелать, чтобы ты скорее поправиться.
— Да я уже здоров! — Вадим привстал, его замутило, и пришлось снова лечь на оленью шкуру.
— Тебе нельзя вставать! — забеспокоилась девушка. — Надо лежать и много пить.
— Только не эту гадость… От нее и окочуриться недолго.
Девушка придвинулась ближе, ее глазенки блестели любопытством.
— Тебя звать Вадим? А что это значить?
— Кажется, «владыка». А еще я читал, что это слово состоит из двух корней: один означает «вадить», то есть «привлекать, манить», а второй — «иметь, обладать». Как-то так. Чепуха, по-моему.
— Интересно… А я — Аннеке.
— Аннеке? — повторил он, пробуя имя на вкус, как незнакомый плод. — Аннеке… А ты ведь не совсем чтобы саамка, правда?
Как видно, не хватало Аннеке общения в среде соплеменников. В ответ на вскользь брошенную реплику Вадим услышал предание, хранившееся и дополнявшееся, наверное, на протяжении многих веков.
— Это быть тысячу лет назад. Никто из саами не видеть тогда людей с Большой земли, не знать, что там, на юге, жить кто-то еще…
И далее Аннеке вдохновенно живописала, как в землю Тре (так лопари называли свою вотчину) приплыли откуда-то двое высоких и сильных мужчин. Одного из них звали Глебом, имя второго предание не сберегло. Удальцы совершили за Полярным кругом немало подвигов, покрошили в мелкий винегрет все злые потусторонние силы, а заодно и норвежских викингов, позарившихся на исконные саамские территории. Далее предание разрослось до масштабов эпоса: эти двое стали истинными ангелами-хранителями земли Тре, защищали ее от набегов, что не мешало им самим выбираться то в Финмарк, а то и дальше — в арктические пустыни Гренландии. Кончилось тем, что Глеб сделался вождем саамского народа, женился на понравившейся ему скромнице по имени Айна, и у них родилась дочь. От нее и пошел род, к которому принадлежала Аннеке.
Сказ получился настолько продолжительным, что Вадим под конец стал втихомолку позевывать. Зачем ему лопарское мифотворчество, когда есть проблемы более насущные?
— Кто такой Черный Человек и почему он убивает всех подряд?
Аннеке запасмурнела, подбросила в очаг валежника, хотя в веже и так было светло и тепло.
— Он прийти года полтора тому назад. Поселиться около Сейда, близко к Луявврь. Ходить весь в черном, никто не видеть его лицо. Мы хотеть его прогнать, но он окружить себя тонкой веревкой, а по ней пустить смерть. И еще закопать в землю круглые штуки, они разрывать на части любого…
— Мины, проволока под током… Да этот Черный Человек оснащен по последнему слову техники! А где он живет?
— Никто не знать в точности. Где-то в сопках на правом берегу Сейда. Мы бояться жить рядом. Мы защищаться, чтобы его прогнать: делать ямы, вешать петли на деревья, но он в них не попадать.
Ямы, петли… Какой наив! Они б еще транспарант повесили: «Посторонним вход воспрещен!»
— Поэтому Чальм сказать: надо бросать Луявврь, уходить на другой берег… Теперь мы здесь, а Черный Человек там. Здесь плохо: мало зверя, мало рыбы. Самый смелый охотник, Аскольд, ходить иногда к Луявврь, там больше добычи. Он найти тебя этой ночью, принести сюда.
— Аскольд не боится мин?
— Он знать, где Черный Человек спрятать эти круглые штуки. Он их обходить.
— Ценный информатор… — В мозгу у Вадима уже составлялся план. — Как бы мне с ним познакомиться?
— Он сейчас на охоте. Завтра я вас познакомить.
— Завтра? Мне бы так долго не задерживаться у вас… Я ушел из лагеря втихую, меня должны искать. Боюсь, не напоролись бы на эти «круглые штуки».
— Ты еще слабый, не дойти до своих. И Чальм тебя не отпустить.
Вадим заготовил было отповедь на тему «Кто такие сотрудники ГПУ и почему никому не дозволяется ограничивать их свободу», но приструнил себя, заставил смолчать. Ни к чему нарываться на конфликты, тем более он обязан этим людям жизнью. Рок, в который он никогда не верил, не только сберег его, но и привел туда, куда направлялась экспедиция под началом Барченко. Есть лопари, у них нойд, имеется возможность задержаться в стойбище — иными словами, все составляющие для того, чтобы доискаться до истоков происхождения арктической истерии. Если с первых же шагов выказать гонор, то отношения не наладятся. Лопарский кудесник знает себе цену, еще, чего доброго, разобидится… Нет, тут надо действовать умно.
Вадим внешне покорился воле всемогущего Чальма, позволил напоить себя бордовой горчатиной. Хмарь сбежала с лица Аннеке. Миловидная лопарка застенчиво теребила косички и глядела на чужеземца. Невооруженным глазом было заметно, что он, сам того не желая, запал ей в сердце. Вадим не собирался ее обманывать, он уже рисовал в мечтах домик с мезонином, где на террасе будет пить кофе вместе с Аделью, слушать соловьев и вдыхать аромат тубероз. Но ради дела, пожалуй, не зазорно немного пофлиртовать и с аборигенкой.
— Ты хорошо знаешь р-русский. Училась в школе?
— Меня старший брат учить. Он еще до войны уходить на заработки в Умбу, там и грамоту узнать.
— А где сейчас твой брат?
Аннеке снова затуманилась.
— Его нет.
— Умер?
— Не знать. Он быть, а теперь его нет.
Сплошные недомолвки! Вадим подумал, что не нужно сейчас лезть девушке в душу. Решил заговорить о том, что представляло профессиональный интерес:
— Аннеке… ты говоришь, твой дедушка — нойд. По-нашему это вроде ведун, чародей… Он же не только больных лечит, но и знания древние хранит, так?
— Так. В нашем племени он больше всех знать.
— А знает ли он, что такое меряченье? Или как это у вас… зов Полярной звезды.
Аннеке отдернулась, как будто он сказал что-то, внушившее ей ужас. Зашарила руками по плечам, занавесила косичками лицо.
— Нет! Про это он никогда не говорить. А тебе не надо спрашивать.
— Аннеке! — Вадим потянулся к ней. — Для меня это очень важно! Я же вижу, что ты что-то знаешь… Скажи!
Она подхватилась на ноги, его просьба и тот пыл, с которым он говорил, испугали ее.
— Нет! Я не сказать! Нельзя!
Вадим собрал все силы, привстал, схватил лопарку за худосочные плечики.
— Если не скажешь ты, я спрошу у твоего дедушки.
Она испугалась еще больше.
— Нет! Ты молчать! Он ничего тебе не ответить… Никогда!
Аннеке толчком (экая жилистая!) отбросила его от себя. Вадим не совладал с накатившей слабостью, опрокинулся на оленью шкуру. Аннеке, метнувшаяся к выходу, остановилась, вернулась назад. Милосердие в ней перевесило все племенные табу.
— Я сделать тебе больно?
Вадим, лежавший в одной рубашке и кальсонах, разорвал ворот, стало легче дышать.
— Ничего, — захрипел, отдуваясь, как после марафонского пробега, — все пройдет… А с твоим дедом я поговорю, хочешь ты этого или нет. Чего всполошилась? Подумаешь… Я же не сокровища карибских пиратов прошу показать…
Аннеке не слушала, она не сводила глаз с его разорванной рубахи. Вадим потянул разодранный ворот, чтобы запахнуться, но она юрко схватила что-то, лежавшее у него на груди. В шею врезался шнурок, и Вадим понял: лопарку привлек амулет — тот, на который в свое время обратил внимание Барченко.
— Откуда это у тебя? — спросила Аннеке, трепеща всем телом.
Он ответил честно:
— Запамятовал. Со мной на фронте контузия случилась, есть моменты, которые забылись напрочь. А что, тебе эта вещица знакома?
— Да. — Она запустила руку под свою душегрейку и показала точно такой же амулет. — Это знак нашего рода. Его носить только тот, кто родиться у нас в стойбище.
Когда первое оцепенение после взрыва, растерзавшего Хойко, прошло, Прохор Подберезкин подошел к колючей проволоке и поднял перелетевший через нее оплавленный осколок.
— Полевой фугас. Самовзрывной. Фунтов пять пироксилина, нажимной взрыватель. Немецкая система, я такие в войну видел.
Произнес это тоном университетского лектора и ни разу не выматерился.
Подошел Макар Чубатюк, протянул руку к проволоке, намереваясь пригнуть ее книзу и перелезть туда, где еще курилась неостывшая воронка.
— Не трожь! — одернул его Прохор. — Хочешь, чтоб тебя тоже в котлету перемололо? И проволоку не замай, она, может статься, под напряжением.
— Какое, в туз барсучий, напряжение? Не лепи горбатого, фуфел!
Макар бесстрашно цапнул заскорузлыми перстами проволоку, и в то же мгновение его отбросило метра на полтора назад. Он взревел не своим голосом и тяжело сел, погрузившись в снеговую дюну.
— С вами все ладно, Макар Пантелеевич? — взволновался Барченко.
— …твою дивизию! — Чубатюк был так огорошен, что изменил себе и выругался нецензурно.
— Что, чурбан, выкусил? — едко гоготнул Прохор. — Сказал же русским языком: не лезь, твою в… Свезло еще, что туша у тебя слоновья, не то и дух могло вышибить.
— А ты чего раскомандовался, каракатица млекопитающая? — завелся Макар, как всегда, с пол-оборота. — На кого сандаль раззявил, мышь низколетучая?
Он выкарабкался из сугроба и вытянул лапищу, чтобы сгрести Подберезкина, но тот отточенным движением выхватил револьвер.
— Отлезь, твою на… А то ненароком и чугунок могу продырявить.
— Чего? — Макара вооруженный отпор нисколько не смутил. — Иди, шторы жри, вымя шакалье, бушприт тебе в гузку! Я не помпа, чтоб меня качать, ерш твою латунь!
— Заткни поддувало, — посоветовал Прохор и левой рукой поднес к налитым злостью глазам Чубатюка раскрытое удостоверение. — Читать умеешь… твою на…?
Макар вылупился на слегка размытые буквы, выведенные фиолетовыми чернилами.
— «Агент специального назначения Бугрин Пэ И, — прочел он чуть ли не по слогам, — прикомандирован к экспедиции Барченко А Вэ по личному поручению начальника Особого отдела ГПУ товарища Ягоды Гэ Гэ…» Чтоб мне комодом убиться! Так ты, получается, не борщи варить к нам приставлен?
— Позвольте! — Александр Васильевич с нехарактерной для него прытью затрусил к мнимому Подберезкину, подоткнул пальцем дужку очков, вчитался. — «Для осуществления неослабной революционной бдительности и оперативного надзора…» Что это, простите, за галиматья?
— Не галиматья, а официальный документ, — солидно произнес Прохор с ударением на второй слог в слове «документ». — Теперь все карты на столе, будем играть в открытую, … на…
Подошла Адель, но не так чтобы слишком близко. Смерть Хойко и преображение Прохора подействовали на нее гнетуще, она смотрела загнанным зверьком и не убирала руки с «манлихера».
— Разрешите, Сан Силич, я эту сколопендру в окружность впишу. — Макар подтянул к локтям рукава бушлата. — Разотру его поленом через медный купорос…
— Не нужно, Макар Пантелеевич, — Барченко встал между своим не в меру ретивым приближенным и новоявленным агентом Ягоды. — Мы все обсудим без рукоприкладства. Э… товарищ… как вас по имени-отчеству теперь величать?
— Так же как и раньше. Прохором Игнатьичем, — ответил Подберезкин… то есть, фу, Бугрин, и, видя, что дело принимает мирный оборот, револьвер свой спрятал.
— Потешно… — решилась подать голос Адель. — Вадим говорил, что видел вас ночью, вы возле палаток расхаживали и в блокнотик что-то записывали.
— Не расхаживал, а следил за обстановкой. И не зря! — Бугрин-Подберезкин подбросил осколок мины, поймал и опустил в карман, решив, видимо, сберечь в качестве вещдока.
— Как же так сталось, Прохор Игнатьич, что вы только в сей момент истинную свою ипостась нам раскрыть надумали? А допрежь-то почему, как фараонова гробница, отмалчивались? Мы сотрудники того же ведомства. К чему эти выкрутасы?
— Приказ, — сухо отпарировал Бугрин. — Велено было наблюдение вести скрытно, попусту не обнаруживаться. Если бы не форс-мажор, я бы и дальше вам похлебки стряпал.
Явив свой истинный служебный статус, он и сам видоизменился: мысли излагал более стройно, убрал с лица быдловатое выражение, даже сквернословить стал реже, хотя чувствовалось, что соленые словечки так и вертятся у него на языке.
— Ну стряпун из тебя, как из пингвина прокурор, — не замедлил подколоть спецагента Чубатюк.
— Довольно пререкаться! — призвал всех к порядку Барченко. — Кто есть кто, мы вызнали. Но как быть с этим? — Он показал на воронку. — Путь к Сейд-озеру закрыт, а без оного поставленной цели нам не достичь.
— Примем меры! — рубанул по-большевистски Прохор. — Был бы здесь телеграф, я бы отстучал куда следует, прислали бы роту-другую подкрепления, и мы бы этих лопарей вмиг к ногтю прижали.
— Потешно… Не слышала, чтобы лопари ставили мины и пускали ток по проводам.
— Адель Вячеславовна резонно глаголет. Ловчий выгреб, вервие на древе — тут я еще могу поверить, сие в духе народов, пробавляющихся охотою… Но полевые фугасы, колючая проволока и электричество — это уж, воля ваша, из другой оперы. Сдается мне, заправляют в тундре вовсе не лопари, а кой-кто поопаснее.
— Выявить его — на раз-два! — хорохорился посланник Генриха Ягоды. — Меня вот в академиях не обучали, а и то знаю: ежели по проволоке ток идет, стало быть, где-то есть источник энергии.
— Логично, — подтвердил Александр Васильевич.
— Вот и пойдем мы по этой проволоке. Не на двадцать же верст она тянется… Найдем источник, найдем и ту сволоту, что все это выдумала.
— Потешно… А что, если и там мины расставлены? Не олух же он в конце концов!
— И паки восторгаюсь велией мудростию нашей дамы. Супротивник умен. Какие еще каверзы он нам уготовил — кто знает! Посему без самовольности! Возвращаемся в лагерь, там обсудим.
Задетый за живое Бугрин опять полез за своим докýментом, зафонтанировал слюнями.
— Вы что, не поняли, кто я такой? …вашу в…! У меня полномочия от начальника Особого отдела!
Но мягкосердечный и интеллигентный Александр Васильевич проявил на сей раз исключительную твердость:
— Какие у вас полномочия? Надзирать за нами? Надзирайте, препоны я вам чинить не стану. Однако руководителем экспедиции назначен я, мне и принимать решения, куда, как и зачем двигаться. Я отвечаю за жизнь каждого, кто в нашем отряде. И потерь бессмысленных не допущу. Ясно вам?
— Так что захлебянь свое паяло, Лобачевский! — поддержал шефа Чубатюк. — Ондатрам слова не давали.
Макар и Адель придвинулись к Барченко, встали по бокам. Все трое при оружии, готовы к обороне. Прохор Бугрин на рожон лезть поостерегся.
— Ладно… Но учтите: это вам с рук не сойдет. Воротимся в Москву, лично доложу о вашем головотяпстве Генриху Григорьевичу.
— Докладывайте. Только сперва воротиться бы надо…
— Воротимся. А вот что вы скажете людям в лагере? Взрыв они, конечно, слышали, будут спрашивать, что случилось и куда вы лопаря подевали…
— Что-нибудь придумаем. Нам бы только паники избежать.
— Тогда придумывайте поскорее. Вон уже ваш зам сюда лыжи вострит, да не один…
— Ага, — подтвердил Чубатюк, приставив ладонь козырьком ко лбу. — Хряют так, что мослы навыворот.
И верно — со стороны лагеря по белому полотну во весь опор летели пятеро лыжников с винтовками. Впереди, отмахивая сажень за саженью, несся Аристидис.
Скособочившись над очагом, нойд Чальм держал в пригоршне амулет, снятый с шеи Вадима, и осматривал его, как ювелир, призванный разоблачить поддельный бриллиант.
— Виссасит! — просвистел, наконец, и прибавил еще что-то, совсем неразборчивое.
— Он говорить, что оберег настоящий. Но ты должен сказать, откуда он у тебя.
Вадим подавил вздох и завел опять сказку про белого бычка, то есть про отнятую память. Нойд сидел у огня в своей толстой шубе (и как ему не жарко?), только капюшон спустил, и его уши, выглядывавшие из-под седых колтунов, казалось, встали торчком.
Когда Вадим закончил изрядно приевшийся ему самому опус, Аннеке о чем-то пошепталась с дедом и огласила:
— Чальм сделать так, что ты вспомнить. Он — великий нойд, ты должен ему верить.
Вадим попросил минуту-две, чтобы обдумать предложение. В знахарских способностях старого волхва он не сомневался: горчайшее снадобье вкупе с припарками и примочками свое дело сделали, разбитость и слабость после удара электротоком почти не давали о себе знать, организм восстанавливался беспримерными темпами. Но исцелять тело и врачевать рассудок — две разные вещи. Он еще мог бы предоставить лесному чародею для лечения свои внутренности, однако позволить ему ковыряться в мозгах? Ладно Барченко с его образованностью, тактичностью и сугубо научным подходом. Но дикий идолопоклонник, едва ли прочитавший за свою жизнь хоть одну книгу?..
Вадим взвешивал «за» и «против». С «против» нехватки не было. Тем не менее имелось и «за». Одно-единственное, но такое твердокаменное, что об него, как прибой о волнорез, разбивались все контрдоводы. Вновь очухалась надоедливая шавка, мало не околевшая после того, как шандарахнуло электрическим разрядом. И снова наладилась тявкать да подначивать: что ты теряешь, дорогой товарищ Арсеньев? В черепушке у тебя и так бедлам, все перемешано, как в классическом салате, — куда уж хуже? И Барченко с его учеными подходами не очень-то тебе помог, согласись. Ну вытащил из мешанины две сценки без начала и конца — и что? Это как два кусочка смальты, не дающие представления о сюжете той мозаики, в которую они были встроены.
А ты ведь хочешь увидеть ее, цельную картину, а? Распознать когда-нибудь свое прошлое, вспомнить родной дом, семью, все то, что привело тебя к восьмилетнему лишению свободы под поверхностью Осовца… Вот он, твой лотерейный билет! Неужели не станешь брать? Если Чальм — такой великий ведун, как о нем говорит Аннеке, то вдруг ему по силам заставить твою заржавелую память раскрутиться и заработать на полную катушку? И уж всяко не выдаст он то потаенное, что в ней хранится, ни ГПУ, ни кому другому.
— Согласен! — подписал себе приговор Вадим. — Пусть попробует.
Нойд, похоже, отказа и не ожидал, так как уже готовился к проведению обряда: стянул с себя шубу, под которой оказались меховые штаны и такая же меховая жилетка, надел бусы из медвежьих клыков и взял в одну руку бубен, а в другую — колотушку. Приказал сесть ближе к очагу и смотреть на пламя. Аннеке, знакомая с технологией деда, разостлала позади Вадима оленью шкуру, шепнула, чтобы взбодрить:
— Ты ничего не делать, просто смотреть на огонь. И не бояться. Дедушка просить богов, и ты увидеть свою жизнь.
Отступать было поздно, и Вадим вытаращился на потрескивавший очаг. От горелого жира поташнивало, а Чальм еще сыпанул прямо в пламень щепотку зеленоватого порошка, и в заполнившее вежу амбре добавились новые оттенки: завоняло паленым волосом и чем-то еще. Плещущие красные языки стали виться, вытянулись к дымоходу, точно их засасывали снаружи вселенским насосом. Чальм несильно тюкнул колотушкой в бубен и затянул на низкой ноте:
— Ум-м-м!
Аннеке, повинуясь негласному велению, выползла из вежи, но Вадим этого не заметил, он прикипел взглядом к огню, а в ушах отдавалось бряцанье колотушки. Оно становилось все гулче, все безудержнее, металось в замкнутом пространстве. Прищелкивали костяные бусы, нойд приплясывал, топоча обутыми в пимы ногами, все это походило на танец буйнопомешанного. И нескончаемо тянулось:
— Ум-м-м!
Этот дисгармонический концерт затопил Вадиму голову, одурманил почище порции опия или чарки деревенского первача. Щупальца огня, расплетясь, вдруг потянулись к нему. Еще чуть-чуть — и обхватят, утянут в самое пекло! Вадим ничего не мог противопоставить, он одеревенел. Шаман голосил все пронзительнее, перешел на фистулу. Последний душераздирающий вскрик — и слух у Вадима отмер, а сам он свалился… но не в очаг, а назад, на предусмотрительно уложенную подстилку.
И зыбкий тягун потащил его в прошедшее.
…Калейдоскопический огненный перепляс потемнел, отодвинулся на задний план, дал место темноте, а потом, словно позитив на фотографической бумаге, проявилось изображение: зима, абы как расчищенное, все в пучках промерзшей омертвелой травы, летное поле. По этому полю идут трое: сам Вадим, сбоку от него — невысокий человек с повисшими усиками-веревочками, и чуть на отдалении — худенький, возрастом со старшеклассника, паренек с эспаньолкой. Все трое — в обтягивающих куртках из хрусткой кожи, на головах — пилотские шлемы, на ногах — унты. У паренька половину лица застят очки-консервы, как у автогонщика.
Идут, соответственно, к аэроплану, стоящему на взлетке. Аэроплан не совсем обычный — не приевшаяся со времен первых полетов братьев Райт этажерка, а компактный моноплан с ажурным — можно сказать, эстетским — фюзеляжем. Чему удивляться? — делали французы, а уж они известные пижоны.
Человек с усиками — Вадим знает, что его зовут Олег Аркадьевич Крутов и он любит форсить своим знанием сомнительных народных прибауток, которые использует ни к селу ни к городу, — поворачивается к мальчишке и покровительственно спрашивает:
— А скажите мне, Миша…
— Михаил Юрьевич, — поправляет тот, горделивый и ранимый, как все юнцы.
Но Крутов пропускает ремарку мимо ушей и продолжает в том же высокомерном духе:
— А скажите мне, Миша… у вас в досье написано, что вы пилотировали «Фарманы» и «Ньюпоры». С этим-то молодцем совладаете? Он, говорят, капризен. Не на нем ли разбился сам конструктор? Счастье, что не насмерть…
Вадим читал об этом, история тогда вышла шумная: в 1909 году на авиасалоне в Реймсе новенький аэроплан из-за вспышки бензина в карбюраторе сгорел как порох. Его изобретатель Луи Блерио выжил лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств. Но с той поры минуло пять лет, «везунчик Луи», как его стали называть за удачливость, доработал свой аппарат, и вот он — стоит на кочковатом поле под Петроградом, готовый к взлету. Первый в мире аэроплан, способный поднять не только пилота, но и двух пассажиров, не считая груза. Первый аэроплан, перекрывший немыслимый потолок скорости — сто километров в час. И все потому, что установлен на нем не слабенький 25-сильный двигатель «Анзани», а «Гном» мощностью — уму непостижимо! — в шестьдесят «лошадей».
— Потешно… Я летал и на таких, — отвечает Миша, надувшись, — ничего хитрого. Зато через десять часов будем на месте… если погода не испортится. Это же самый скоростной аэроплан!
— Знаю, Мишаня, знаю, — панибратски отзывается Крутов. — Палка красна — бьют напрасно, палка бела — бьют за дело. Просто проверял вас. Издержки профессии, без обид…
Вадим в разговор не ввязывается, боится опростоволоситься. Ему восемнадцать лет, студент-недоучка, знаний — две консервные банки плюс дыра от баранки. Сморозишь что-нибудь не то — поднимут на смех. Уж лучше язык за зубами держать, так вернее.
Миша выказал себя аккуратистом: перед тем как вскарабкаться на аэроплан, дотошно осмотрел его, обошел со всех сторон, проверил на прочность крылья и хвостовое оперение, повращал винт, а в завершение складным японским ножичком соскреб со стабилизатора налипший птичий помет и только после этого объявил, что готов лететь.
По приставной лесенке взобрались в… не вошло еще тогда в обиход слово «кабина», бытовало другое, введенное в оборот воздухоплавателями, — «гондола»… вот в нее и влезли. Места в ней едва хватало на троих, жались друг к другу, как хомячки, посаженные в стеклянный сосуд. Миша сел в пилотское креслице, приноровился к рычагам управления. Вадим с Крутовым примостились на пассажирской скамеечке, взялись за укрепленные крест-накрест трехжильные леера. Колени пришлось подтянуть к подбородку, потому что под ногами торчал притороченный к полу гондолы стальной ящик. Крутов пошатал его.
— Присобачили крепко, не отвалится. Посмотрю я на господ англичан, как они будут его отдирать… Но это уже не наша забота. Сталось у нас раздумье, да в голове почесушки. — И вальяжно, как барин извозчику, бросил через плечо: — Трогайте, Миша!
Стояло раннее-раннее утро, брезжил мглистый балтийский рассвет. Мела поземка, обсыпая крупинками плоскости аэроплана.
— Да, не май месяц… — поежился Крутов. — Как бы нам дуба не дать. Унты надели, а полушубков не прихватили.
— Куртки на меху, — осмелился возразить Вадим. — В них тепло, не замерзнем.
— Молодо-зелено! — рассмеялся Олег Аркадьевич и натянул перчатки с автомобильными крагами. — Дали нам зайку, дадут и лужайку? Хе-хе… Вы представляете, сколько градусов там, на высоте? Под минус тридцать, да с ветром… Вы хоть лицо руками прикрывайте, а то и отморозить недолго.
Солдатик из аэродромной обслуги крутанул двухлопастный винт и тут же дал стрекача, чтобы не быть перемолотым в фарш. Затарахтел мотор, загремела цепная передача, лопасти слились в сверкающий диск. «Блерио-XII» потрюхал по неровностям летного поля, разогнался и взмыл в бессолнечное небо. Сразу же стынь проняла сквозь куртку, но Вадим не подал виду, что мерзнет, только голени руками обхватил поплотнее — якобы для удобства.
— Да… — перекричал Крутов рев двигателя и шум ветра. — Вот вам еще одно испытание: высидеть десять часов, узлом завязавшись. Сумеете?
Вопрос не требовал ответа, типичная издевка старшего над младшим, на какие Олег Аркадьевич был горазд. Поэтому Вадим промолчал, стал смотреть вниз, туда, где распростерлась под крылом Ладога. Но Крутов не отставал, скрашивал болтологией полетную скуку.
— Вадим Сергеич, а как вас в наше отделение занесло? Правда, что профессор Дикань за вас Беляева просил?
— Да, — бессознательно ответил Вадим. — Вообще-то я на фронт хотел записаться, но он отговорил. Да и в комиссии отшили. Сказали, молод еще.
— А к нам, выходит, и желторотиков можно? — подковырнул Олег Аркадьевич, который превосходил Вадима возрастом лет на шесть-семь, не более. — Да не дерите вы нос, я не со зла. Умное теля двух маток сосет. В войну люди скорее взрослеют. Послужите, пооботретесь, заматереете… Наживное!
Суперсовременный моноплан себя оправдывал — летел с сумасшедшей быстротой, разрезая набрякшие облака. Остановку сделали всего одну — в Кеми, чтобы немного размяться и дозаправиться топливом. Уже темнело, короткий зимний день заканчивался, и Крутов спешил продолжить полет, чтобы к ночи добраться до конечного пункта — Колы.
Командир кемского гарнизона — пивное пузо на кривоватых кавалерийских ногах — вгляделся в тускнеющий горизонт, цвыркнул сквозь желтые зубы:
— Не долететь вам нониче до Колы.
— Это с чего ты так решил?
— Замолаживает, — авторитетно изрек пузан, совсем как ямщик, везший будущего составителя толкового словаря. — Уж и у нас шалонник крепчает, а когда к Терскому берегу подлетать будете, и вовсе в круговерть могете попасть. Не летели б лучше, пересидели у нас. Наутро, когда стихнет, спровадим с полным почетом…
Крутов послал советчика в афедрон, и экипаж, наскоро пожевав гарнизонной перловки с мясом, отправился дальше на Север.
Западный ветер-шалонник и взаправду крепчал. Аэроплан все чаще заваливало на правое крыло, пилоту Мише стоило немалых трудов удержать машину в горизонтальном положении. Он снизил высоту, едва не брил верхушки сосен, но скорости не сбавлял — таков был строжайший наказ руководства, полученный Крутовым перед отбытием из Петрограда.
— Нигде, кроме Кеми, не садиться, и через полсуток быть в Коле. Фрегат уже ожидает. Так что, Мишаня, поднажмите!
Мишаня, закусив губу, жал. Настала тьма, включили электрический фонарь, но в броуновском движении снежинок его свет рассеивался, струился слабо и недалеко.
Над Кольским полуостровом сбились с курса. Под порывами разошедшейся бури моноплан беспощадно трепало, стрелка компаса перескакивала с одного деления на другое, и Миша не знал, куда лететь. Крутов, угодив в передрягу, перестал корчить из себя храбреца, струхнул не на шутку и первым предложил нарушить приказ — выбрать площадку поровнее и сесть. Однако осуществить благое намерение оказалось невозможно — под аэропланом проносилась сплошная тундра, ни единой проймы. Вдобавок впереди вылупилось из ночной скорлупы что-то высокое, утесистое.
— Горы! — закричал Вадим, и в рот моментально набился снег.
Фонарь с запозданием выхватил склон сопки. Миша остервенело дернул рычаг, заскрежетали расположенные под сиденьем пилота элероны. Аэроплан встал дыбом, и Вадим с Крутовым навалились на перекрестье лееров, прогнувшееся под их тяжестью, как садовый гамак.
Перегруженный мотор зачихал, но аэроплан все же перевалил через гряду, и Миша выровнял полет.
— Там можно сесть! — проорал Вадим, но, увы, это уже не имело практической пользы.
Патентованный «Гном» умолкнул, лишенный управления и тяги аэроплан еще несколько мгновений летел по наклонной, пока вьюга не опрокинула его. Он закувыркался и стал камнем падать вниз.
— Да сделай же что-нибудь… сделай!
Вадим выцарапался из липкой поволоки, подскочил, прозрел. Не было аэроплана «Блерио», не было разваливающейся гондолы и несущейся навстречу тверди. Были продымленная вежа и трескучий очаг, возле которого стоял, свесив руки-плети и дыша, как вспахавший десятину конь, нойд Чальм. Бубен и колотушка валялись у его ног. Аннеке отсутствовала.
— Кассьт лийек? — вымолвил шаман с вопросительной интонацией.
— Не понимаю, — проговорил Вадим. — Верни меня назад, слышишь!
— Ми?
— Что «ми»? Говорю, верни назад… туда, в прошлое… — Вадим принялся жестикулировать, надеясь, что это поможет достучаться до непонятливого старикана. — Я не все еще досмотрел, прервался… И про ладанку ничего не было! — Для наглядности взял амулет, который лежал здесь же, на оленьей шкуре, энергично потряс им. — Понял?
Старый мухомор, кажись, понял. Поморгал зыркалами, замотал взлохмаченным калганом.
— Элля! Элля! — и заквохтал-закаркал, глотая слова.
— Не хочешь? — Вадим схватил нойда за пимы, застыл в коленопреклоненной позе. — Ты устал?.. Но мне нужно туда… — Он стал долбить себя пальцем в темечко. — Туда, понимаешь? Я хочу знать все!
С грехом пополам уломал. Чальм снял с себя жилетку, выставил напоказ обвисшую, песочного колера кожу со вздувшимися венами, покрытую каплями пота. Высвободил из меховой обувки ноги, подобрал бубен и колотушку, указал Вадиму на очаг. Вадим уже знал, что делать, — нацелился взглядом на огонь, буквально впитывая в себя его магическую пляску. Нойд затумкал в бубен, застучал костяшками на ожерелье, зашлепал босыми ногами и усыпительно затянул свое:
— Ум-м-м!
Вадим с готовностью поддался чарам, жаждал поскорее провалиться в тот зимний вечер, досмотреть, чем все закончилось. Ведь раз жив сейчас, значит, в авиакатастрофе уцелел. Вероятнее всего, она произошла где-то в этих местах — вот почему они ему так знакомы!
Провалился. Но вовсе не туда, куда метил.
…Он стоял навытяжку, руки по швам, в служебном кабинете, обставленном по-спартански. Из декоративных элементов — только парадный портрет императора Николая Второго над рабочим столом, заваленном бумагами. У стола перед Вадимом возвышался похожий на Кощея офицер в чине генерал-лейтенанта с круглой и абсолютно гладкой головой. Офицер был увешан орденами, среди которых болтался раритетный, по российским понятиям, персидский орден Льва и Солнца. Поскольку генерал трясся от гнева, награды на его кителе дребезжали, как игрушки на рождественской елке.
— Вы понимаете, что вы натворили? — надрывался он так громогласно, что дзенькали стекла в окне, за которым виднелась Дворцовая площадь с Александровской колонной. — Это военное преступление! Вы не выполнили приказ, потеряли груз…
— Я уже докладывал вашему превосходительству, как все произошло, — заикнулся Вадим. — Непреодолимые обстоятельства…
— Непреодолимых обстоятельств не бывает! Где люди, которые были с вами? Почему вы явились один?
— Я ничего о них не знаю. И р-разве можно вменять мне в вину, что я вернулся, а они нет?
— Молчать! — раненым мамонтом вострубил генерал-лейтенант. — Не сметь возражать! Сопляк, молокосос… — Он посмотрел на погоны Вадима с одной сиротливой звездочкой на каждом. — Кто вам дал звание прапорщика?
— Вы, ваше превосходительство…
Генерал цветом сделался подобен ненавидимому им революционному кумачу. Вытянул их кармана кителя платок, отер им одутловатое лицо и отсыревшую лысину. Вадиму припомнилось слышанное от кого-то: еще в маньчжурскую войну, когда этот Кощей служил полевым казначеем, его окрестили «мертвой головой», причем не только за то, что его кожный покров был лишен растительности, но и по причине полнейшего безучастия к тому, что происходило вокруг. Когда он пересчитывал кипы рублевых бумажек, выдавая военным зарплату, то казался лишенным души механическим автоматом.
— Сможете указать место катастрофы? — резко прокрякал он.
— Никак нет. Было темно, местность незнакомая. У меня есть только вот это… — Вадим протянул генералу обрывок листка, изборожденного карандашными линиями.
Генерал взял обрывок, повертел, швырнул назад.
— Издеваетесь? Мне нужна схема целиком. Це-ли-ком, понимаете? Какой прок с обрывка?
Вадиму нечего было ответить. Разозленный орденоносец сгорбился над столом, стал черкать пером в приказах.
— По законам военного времени, за ваше недостойное поведение я должен отдать вас под трибунал. И вас приговорят к расстрелу. Это будет справедливой карой. — Уничтожающий взгляд на окостеневшего Вадима. — Но я помню, по чьему ходатайству вы поступили к нам на службу. Из уважения к профессору Диканю… и к вашей молодости… вы будете разжалованы в рядовые и отправлены на фронт, в самую горячую точку.
Генерал подошел к висящей на стене географической карте. Европа на ней была исполосована красными и черными стрелочками. В некоторых местах они свивались в комки, как дождевые черви в банке у рыбака. Генерал ткнул карандашным грифелем в один из таких комков.
— Вот. Крепость Осовец, там сейчас самый ад. Вероятность выжить крайне низкая, но хотя бы искупите кровью свое бесчестье…
Засим мертвоголовый, тренькая орденами, подошел к Вадиму, схватился за его погоны и с видимым удовольствием сорвал их с плеч. Затрещали раздираемые нитки, и треск их все длился и длился, не прекращаясь, хотя погоны были уже отделены и брошены на стол двумя жалкими лоскутками. Вадиму они напомнили оторванные птичьи крылья. И как же теперь жить, бескрылому и поруганному?
Вадим — тот, восемнадцатилетний, — так расстроился, что всхлипнул совсем по-детски. Глаза предательски защипало, он стал тереть их и — очнулся уже Вадимом зрелым, простершимся на оленьей шкуре в саамской веже.
А треск все не прекращался. И уж, конечно, трещали не нитки. Вадим, очумелый после забытья, кое-как сфокусировал взгляд на чем-то или на ком-то, лежащем у очага. Нойд! Чальм, вконец изнуренный камланием, пребывал в прострации, разметавшись столь близко к костру, что огонь перекинулся на его длинные перепутанные волосы. Они и трещали, обгорая. Вадим поскорее оттащил старика к выходу, насыпал на тлеющую гриву пару горстей снега. Нойд зазяб, кожа его стала бугорчатой, как у дивовидного пресмыкающегося, но из астрала он не вышел, продолжал блуждать где-то в сельвах нездешнего мира.
Вадим поднял его на руки, старик оказался легким, как отрок. Перенес его на меховую подстилку, уложил, прикрыл шубой. Было ясно, что новый вояж в прошлое сегодня не состоится. Прискорбно, но что поделать! Вадим подкинул в очаг лапника, надел шинель, обулся и вышел из вежи, чтобы поискать Аннеке.
Она обнаружилась поблизости — обламывала с деревьев сухие ветки, заготавливала впрок горючий материал. Вадим подошел к ней, она бросила работу, закидала его вопросами: как он себя чувствует? Удалось ли что-нибудь вспомнить? Что делал дед и не повредило ли ему общение с духами? Последнее волновало ее больше всего прочего.
— Дедушка слабый, а духи много сил отнимать. Он каждый раз, когда поговорить с ними, три дня больной лежать, никуда не ходить…
Вадим не стал скрывать, что старик без сознания, но, кажется, жив. Про свои реминисценции умолчал, их еще самому не мешало бы осмыслить. Зато ухватился за фразу про «три дня больной лежать». Это значило, что в ближайшие несколько суток контроль Чальма над стойбищем ослабнет. Не использовать ли случай для достижения давно задуманной цели?
Вадим напомнил Аннеке, что она обещала познакомить его с охотником Аскольдом. Тот — вот удача — был в стойбище, недавно явился с промысла, отдыхал, попивая настоянный на морошке спирт.
— А зачем тебе Аскольд? — спросила Аннеке недоверчиво.
Вадим не стал ловчить, сказал напрямоту:
— Р-расспросить его хочу. Про Черного Человека.
Аннеке восторга по данному поводу не испытала:
— Худо ты затеять. Черный Человек смерть нести. А я не хотеть, чтобы ты умирать.
— Я тоже не хотеть, — чистосердечно признался Вадим. — Зато я хотеть, чтобы вы избавились от напасти.
— Напасть? — Аннеке услышала новое слово, заинтересовалась. — Что такое напасть?
— Это когда горе. Ты же говорила, что Черный Человек вам беду принес, заставил из села уйти… И вы собираетесь с этим мириться?
— Мы не хотеть мириться, — безотрадно заметила Аннеке. — Но ничего нельзя сделать. И ты тоже не смочь. Черный Человек — сильный, ему злые духи помогать.
— Нет никаких злых духов! — не сдержался Вадим. — Все это вранье, пережитки отсталого мышления. Он вооружен, но и мы не с р-рогатками сюда пришли. Нас много, одолеем! Только мне сперва надо понять, кто он такой и почему ему в вашем пошехонье медом намазано…
Охотник с варяжским именем Аскольд — закоренелый пьяница, обрюзгший и одетый весьма неопрятно — выслушал Вадима с отстраненным видом. Его больше занимала бутыль, из которой он прихлебывал розоватую настойку. В веже разило перегаром. Вадим, изложив то, с чем пришел, ждал ответа, но Аскольд хранил молчание.
— Он меня понял? — уточнил на всякий случай Вадим у Аннеке. — Он знает р-русский?
— Хуже, чем я, но знать. Он думать. Так всегда, когда пьяный… — И тут впервые Вадим услыхал в ее голосе враждебные нотки: — Это ваши люди сюда огненное зелье принести. Раньше саами не пить… только воду и оленье молоко. А теперь много пьяных, Чальм говорить, что огненное зелье саамов разума лишать…
Вадим читал где-то, что на северные народы, долгое время не знавшие даров Бахуса, веселящие напитки действуют с особой губительностью. Хотел было заступиться за соотечественников, сказать, что не все из них ставили своей целью споить лопарей, но в этот миг Аскольд соизволил разлепить свои бельмы и глянуть на вошедших.
— Ваньц пога! — прикрикнул он на Аннеке, как на шелудивую собачонку.
— Он хотеть, чтобы я выйти, — перевела она с легким стеснением.
— Ну так выйди. Мне важно, чтобы он говорил откровенно.
Наверное, неправильный тон взял. Аннеке приобиделась, вышла, вздернув носик. Не надо бы с ней так. Но, с другой стороны, не терпелось услышать, что скажет Аскольд, а для этого общение в формате «тет-а-тет» выглядело наиболее подходящим. Едва полог за вышедшей Аннеке коснулся земли, Вадим приступил к выпивохе, возлежавшему на охапке лисьих и заячьих шкурок в позе античного эпикурейца.
Для вящей выразительности применил уроки незабвенного Макара Чубатюка:
— Телись уже, юкагир! Что ты губами плямкаешь, как Вера Холодная?
Аскольд влил в себя еще глоток своего горлодера, обтер рот рукавом затасканной шубейки, которую, как узнал Вадим, лопари называли «печок», действительно поплямкал губами и выдал:
— Аскольд Черный Человек не знай. Аскольд с ним дружба не води.
— Что же ты р-резину тянул? Не знаешь ничего, так и скажи! Зачем тогда девушку выгнал?
Аскольд, не отличавшийся скоропалительностью, еще поплямкал, поцедил розовую микстуру. Отгрузил новую партию увечных слов:
— Аскольд Черный Человек не знай. Аскольд знай, где Черный Человек живи. Дай Аскольд спирт, Аскольд покажи.
Предложение вызвало у Вадима живой отклик.
— Покажешь? Это другое дело… Но спирта у меня нет.
— А что есть?
Вадим покопался в карманах шинели, нашарил банкноту.
— Деньги есть. Червонец. Ты же из пампасов своих выходишь иногда? Чтобы мех продать, так? Стало быть, в деньгах разбираешься.
Вот тут Аскольд проявил живость, которой Вадим от него не ждал, — вытянул руку, удлинившуюся, как гуттаперчевая лента, схватил червонную бумажку, поднес к носу.
— Настоящий?
— А то! Считай, на дармовщину получишь.
На том и условились. Вадима донимали угрызения совести: надо было подойти к Аннеке, извиниться. Но, если заговоришь с ней, она беспременно спросит, чем завершились переговоры с Аскольдом. А этого ей знать не нужно. Разволнуется еще, чего доброго, передаст Чальму, тот поднимет ор, и пиши пропало. Поэтому Вадим, хоть и чувствовал себя последней свиньей, покинул стойбище в компании Аскольда с соблюдением всех правил конспирации.
Вышли ночью, при свете выщербленного месяца. Вадиму он был без надобности, но Аскольд, хоть и обладал чутьем зверобоя, видеть в темноте не умел. Экипировка лопаря состояла помимо одежды из зазубренного ножа с наборной рукоятью и видавшей виды берданки, из которой он, по собственному утверждению, мог поразить любого зверя с расстояния в сто шагов. Его топорные, самолично выструганные лыжи скользили плавно и быстро, при этом палками Аскольд не пользовался. Удивительно было наблюдать, как пьянчуга, еле вставший на ноги с похмелья, в одночасье обрел устойчивость и подвижность и мог бы, наверное, посостязаться в скорости бега с самым быстроногим оленем ловозерских тундр. Вадим прилагал все усилия, чтобы не отстать.
Когда преодолели версты три, Вадим разглядел впереди знакомую загородку из колючей проволоки. В одном месте она была прорвана, там дыбилась плохо различимая темная масса.
— Лось, — кинул, не оборачиваясь, Аскольд. — Осень бегай, ограда задевай, помирай…
Убили животное, конечно, не стальные колючки, а все тот же электрический ток. Сохатый запутался в проволоке длинными ногами, стал биться, получая разряд за разрядом, покуда не издох.
Вадим подумал, что Аскольд направляется к проделанной лосем бреши, но лопарь, не доехав до проволоки, свернул в сторону.
— За ограда не ехай. Там Черный Человек на куски разрывай.
Про разорванных на куски Вадим уже знал. Отчего-то вспомнился гул, слышанный на днях. Если Черному Человеку хватило навыка и технических возможностей, чтобы окружить свое логово электрической изгородью, то что ему стоило установить для подстраховки еще и мины?
— Куда же мы едем?
— На озеро.
Аскольд чуть согнул колени и эластично соскользнул с крутого берега на задрапированный рассыпчатым снежком лед. Вадим понял его маневр. Владения Черного Человека вплотную примыкали к кромке Сейда. Понаставив везде смертоносных заслонов, он не сумел перегородить водоем. В теплое время года этот недочет не представлял важности, так как озерная гладь просматривалась с побережья как на блюдце, тем более в полярный день, когда солнце на Крайнем Севере не заходит за окоем. Любые попытки подплыть отсюда на челноках могли быть пресечены немедленно.
По-другому обстояло дело зимой. Поверхность Сейда покрылась прочной ледовой кожурой, пройти по которой было не сложнее, чем по земле. Этим и воспользовался Аскольд. Правда, выказал осторожность: умерил бег втрое, лыжами не шаркал, прислушивался.
Над котловиной, где лежало священное озеро саамов — то, с которым связывали столько тайн и к которому так стремился Барченко, — навис расшитый звездами небосвод. Задравши голову, Вадим рассмотрел Малую Медведицу, а в ней — Полярную звезду, чей зов привел на край света московскую экспедицию. Звезда сияла лучисто, казалась объемной. Причудливые колышущиеся тени лыжников падали на замерзшее озеро, стелившееся под ногами, словно каток. И все вокруг было погружено в мистическую ауру, какая возникает в местах, называемых спиритами «областью сильной энергетики». Как тут не поверить в сказания о Куйве, Великом Аййке и других необычайных существах? Черный Человек, кто бы он ни был, органично вписывался в их сообщество.
Задумавшись, Вадим по инерции тыкал в лед палками и передвигал лыжи, почти не глядя под ноги. И кабы не осмотрительный Аскольд, угодил бы в полынью, внезапно разверзшую черное жерло прямо на пути. Лопарь вовремя толкнул зазевавшегося русского, и тот проехал в каком-нибудь дюйме от провала, где воду обволакивала лишь тонкая кристаллическая пленка еще не окрепшего льда.
Вадим насчитал таких лунок с полсотни. Они вытянулись вдоль берега правильным рядком.
— Вы что, здесь всем стойбищем р-рыбачите?
— Саами в Сейде рыба не лови. Дыра Черный Человек делай.
— Зачем?
— Аскольд не знай… Черный Человек близко, тише говори. Если Черный Человек слышай, сразу убивай.
Вадим примолк. Теперь не было нужды рвать сухожилия и выпрыгивать из штанов, чтобы догнать Аскольда, ибо охотник перешел с бега на шаг, становившийся все медленнее.
Появилась возможность оглядеть приблизившийся берег и истыканный полыньями участок озера. Не иначе целая община удильщиков здесь потрудилась! Буравили лед с отступом метра в четыре, изрешетили его, как дуршлаг. Завидная работоспособность!
— Аскольд, а Черный Человек — он один или с ним еще кто-то живет?
— Аскольд не знай. Аскольд Черный Человек два раз смотри. Очень далеко. Черный Человек без никого. Один.
— И какой он?
— Высокий. Черный. Винтовка на спина. Лицо кутай.
Ну, коли с винтовкой, стало быть, не посланец Люцифера. Наш, земной. Это и по электрическим приспособлениям определялось. А земные — они не бессмертны, против них какое-никакое средство найдется.
Впереди громоздились сопки — совсем как на кинопленке, снятой геологами Ферсмана. В тот год еще не хозяйничал в Ловозерье Черный Человек, не упоминал Ферсман ни о каких преградах. Но где-то ведь здесь и приключился приступ так называемой арктической истерии, после которого плюгавенький на вид человечишка явил такое, что и в новеллах Герберта Уэллса не вычитаешь. Воистину князь тьмы озорует…
Не успел помянуть лукавого, как необъятное пространство над озером огласил громовой рык. Несмотря на то что он однозначно принадлежал представителю фауны, прозвучало в нем что-то мефистофельское. Аскольд остановился, сорвал с плеча берданку, задрожал, как студень.
— Кто это? — спросил Вадим. — Черный Человек?
— Нет… Черный Человек на две ноги ходи. Мясо и кости. А это Тала рычи…
— Тала? Кто таков?
— Косолапый. Два года назад первый раз приходи. Два саами грызи… голова отрывай, требуха шамай… Это лето нет его, все думай: ушел Тала. И вот опять…
Рык повторился, да с такой мощью, что эхо заметалось в ложбине. Вадиму тоже стало не по себе, но он решил не пасовать, с показным бесстрастием сплюнул на лед.
— Да ладно тебе! Подумаешь, медведь… Шатун, берлогу осенью не нашел, вот и р-рыщет, нападает на всякого, кто попадется.
— Аскольд прошлый год гляди: такая зверюга, что обычный медведь одна лапа убей. Не бывай такая в наши края. Нойд говори: это Тала, слуга Аццы. Знай Аццы?
— Не знай. Небось, какая-нибудь Баба-яга из ваших сказочек. Устал я уже от них… Пошли дальше.
— Аскольд дальше не ходи. Аскольд назад вертай.
— Как это «вертай»? А уговор? Я же тебе заплатил!
— Аскольд уговор выполняй. Аскольд тебя к Черный Человек проводи. Вон там он. — Лопарь указал прикладом берданки на прибрежные сопки. — Если жизнь не жалей, сам туда ходи. Аскольд не ходи.
И как Вадим ни настаивал, бравый саамский Орион не сдвинулся ни на пядь. Встал посреди озера и заладил, как попугай, что условия контракта исполнены на сто процентов и совесть свою он считает незамаранной. Вадим поуговаривал-поуговаривал, да и отступился. Лешак с ним, пусть «вертает». Найти обратный путь через Сейд — задачка немудрящая.
— Не хочешь, не надо. Только смотри, не проболтайся никому в стойбище. Я к утру буду… — помедлил, досказал то, что досказывать не хотелось: — Если жив останусь.
Вадим понятия не имел, как будут развиваться события. Он ставил своей первоочередной целью найти укрывище Черного Человека. Почти нашел. Определить бы точные координаты, и можно смело ставить в известность Александра Васильевича. О том, чтобы воевать в одиночку, речи нет, сегодняшняя миссия носит исключительно разведывательный характер. Если вдуматься, оно и хорошо, что Аскольд уберется. Вадимово ухо, ловившее мало-мальский звучок, страдало от избытка шумов. А вдруг и Черный Человек так же чуток? Действовать надо тихой сапой, и, следовательно, чем больше народу — тем хуже.
— Иди-иди, не задерживайся!
Но Аскольд, хоть и бурчал только что про незамаранную совесть, уходить не решался. Неловко ему было бросать руши (так лопари прозвали русских) на произвол там, где с одного боку — порождение зла в медвежьем облике, а с другого — в человечьем. Вот и торчал, как пень, нескладно перебирал берданку. Вадим оглянулся раз, другой и полегоньку-полегоньку зашагал на лыжах к берегу.
Прошагал всего ничего, и слух задело еле уловимое «щелк!» Донеслось оно спереди, из-под стеснившихся сопок. Инстинкт самосохранения бросил Вадима плашмя на лед. Слетевшие с ног лыжи разъехались, одна плюхнула в прорубь, но кто бы думал о таких пустяках, когда на берегу озлобленно застрочил пулемет и над головой зажужжали пули!
Позади ойкнул Аскольд. Вадим до рези в позвонках вывернул шею и стал свидетелем того, как завшивленный печок лопаря продырявили жала смертельных метеоров. Ноги Аскольда подогнулись, он пал на колени, заскреб берданкой, как костылем, а затем уткнулся носом в лед. Вадим потянулся к «нагану», чтобы открыть ответный огонь по пулеметчику, но передумал. Тот пускал очередь за очередью из расщелины в сопке. В таком укрытии револьверным выстрелом его не достанешь, вероятнее всего, сам попадешь на мушку. И неизвестно еще, не скрываются ли поблизости пособники Черного Человека, столь же основательно вооруженные. То, что его никто не видел в обществе, ни о чем не говорит.
Стрельба прекратилась. Вадим выжидал до тех пор, пока тело не прохватило холодом насквозь. Боясь примерзнуть ко льду, пошевелился, отполз назад. На берегу никто не среагировал — видно, стрелок уверил себя, что наступавшие полегли до единого. Лишь бы не пошел проверять до утра!
Повезло, что набежала хмарь, скрыла луну. Стало темно, как в запертом склепе. Тот, кто не обладал даром Вадима, не рискнул бы шляться по льду, дырчатому, как швейцарский сыр.
Вадим по-пластунски, сначала тихонько, потом все шибче, стал уползать от коварной береговины. Возле простертого Аскольда задержался, убедился, что лопарь мертв. Тронуть не тронул. Да, бросать безвинно павшего — дурной поступок, но так вернее обмануть Черного Человека. Тот, как займется заря, непременно пойдет посмотреть, с кем сражался ночью. Наткнется на труп, порадуется своей меткости. Авось подумает, что второй ему просто привиделся. Не обессудь, Аскольд, побудешь прикрытием…
Вадим полз и полз, ладони проскальзывали, локти ныли. Но встать себе позволил лишь тогда, когда отдалился от засады на расстояние, превышающее дальность полета пули. Встал и побежал. Ноги разъезжались, как у коровы, падал, вставал, опять падал… А Полярная звезда, проглянувшая из-за туч, насмешливо светила ему в спину.
Пулеметный перестук пролетел над сонной тундрой и донесся до Ловозера, где временно квартировал отряд Барченко. Все пробудились, повскакивали, выбежали из веж, передергивая затворы винтовок. Выразительнее всех смотрелся Макар Чубатюк — в распахнутом бушлате и с двумя револьверами в татуированных руках. Александр Васильевич вышел в первых рядах, застегивая кургузое пальтишко, которое носил вместо шинели.
— Внемлите! — повелел он тоном библейского пророка, прекращая царившую кругом шумиху. — Откуда сей благовест?
— Оттуда, — показал сметливый Аристидис. — Сейд.
Разбороздив столпившихся, к Барченко подбежала всклокоченная Адель с «манлихером» на изготовку.
— Потешно! Там Вадим, а вы тут… груши околачиваете! — Она в запале вставила неприличное слово.
— Он ли? — засомневался Прохор Бугрин, бывший Подберезкин. — «Льюис» жарит, я его, как пианист симфонию Бетховена, определяю… А у нас «виккерс», да и тот на станции остался.
— При чем тут «виккерс»! Думаешь, на весь Крайний Север — один пулемет?
Решение следовало принять оперативно. И Барченко проявил себя истинным полководцем:
— Отряд, на лыжи! Выступаем к озеру. Оружие держать в заряженном состоянии. Чубатюк, захватите «око»!
«Оком» Александр Васильевич со свойственной ему образностью называл портативный, размером с чемодан, прожектор, позаимствованный еще в хранилищах царской охранки. Устройство не имело источников питания, кроме динамо-машины, зато приложение достаточной физической силы позволяло получать яркий свет в любых условиях.
В экспедиционном лагере уже третьи сутки властвовал непокой. Адель не могла смириться с пропажей Вадима. Присмирев после того, как на ее глазах мина разорвала в лохмотья горемыку Хойко, она снова раздухарилась и повела наступление на Барченко, доказывая, что на поиски Вадима надо бросить все имеющиеся резервы и сделать это незамедлительно. Ее поддержал велеречивый и темпераментный Чубатюк. Александр Васильевич хоть и осторожничал, но не смог устоять перед таким напором. Правду сказать, он и сам чувствовал себя не в своей тарелке, думая о пропавшем Вадиме, к которому относился не только с начальственной, но и с почти отеческой привязанностью. После основательных размышлений он сформировал две поисковые группы и отправил их вдоль колючей проволоки: одну к сопкам, вторую — к озеру. Руководители групп — Чубатюк и Аристидис — получили указание двигаться со всей возможной осмотрительностью, чтобы не напороться на мины или еще что похуже. Чубатюк сколотил из жердочек подобие якоря, к которому привязал веревку. Этот якорь он закидывал далеко вперед, после чего тянул к себе веревку и таким образом тралил местность, по которой должна была пройти группа. Бойцы при этом залегали за ближайшим холмом. Убедившись, что мин нет, Чубатюк кричал: «Чисто, твою водокачку!» — сматывал снасть, и группа продвигалась метров на полста вперед. Аналогичной конструкцией снабдили и Аристидиса.
Поисковые мероприятия вследствие вышеозначенного проводились ужасающе медленно, обошлись без происшествий, но к положительным результатам не привели. Чубатюк со своими людьми дошел до сопок, определил, что проволока уходит в скальный массив, хотел взобраться на отвесный склон, сорвался, повредил ляжку и вернулся в Луявврь ни с чем. Сходная участь постигла индо-грека. Его группа обнаружила, что колючее заграждение, дотянувшись до берега, заворачивает и тянется назад к сопкам. Обойти его можно было только по озеру, но, не будучи уверенным в прочности ледяного настила, Аристидис скомандовал отбой.
Удрученный Барченко не знал, что еще предпринять. Адель плакала, Бугрин матерился, Макар сквозь зубы напевал песенку «Цыпленок дутый, в лапти обутый…», что означало у него предельно угнетенное расположение духа. Пулеметная пальба, расколовшая полярную ночь, уподобилась игле, проткнувшей раздавшийся до предела воздушный баллон. Напряжение лопнуло, все кинулись выполнять приказ. Ясности не было никакой, но лучше идти напролом, чем киснуть в бездействии.
До впадины, ставшей местом упокоения Хойко, домчали по-спринтерски. Пулемет уже замолчал, и Прохор подверг критике выводы Аристидиса касательно расположения огневой точки.
— Мы здесь как в кастрюле. Горы кольцом, отголоски гуляют туда-сюда, чтоб их… Пулемет мог где угодно стоять.
Исполняя повеление шефа, Макар раскрыл фибровый кофр, выставил на плоскую каменную плиту прожектор с чашеобразным рефлектором, выдвинул из боковины кофра полированную рукоятку и завертел, как шарманщик, намеревающийся извлечь из своего музыкального ящика сумасшедший галоп. Ток побежал по проводам, подсоединенным к тысячесвечовой лампе, она разгорелась, и тундра вспыхнула янтарными, изумрудными, опаловыми искрами.
— Направьте поперед на сопки, — распорядился Барченко.
Аристидис заворочал прожектором, точно плугом на пашне. Сноп света взрыхлил ночь, раздвинул тьму, потек по ближайшей сопке, как большущая оранжевая капля. Никто не увидел ничего примечательного, если не считать кривобоких скальных зубцов, прорвавших кое-где панцирь наледи.
— Теперь плавненько, плавненько… по часовой стрелочке… — ворковал Александр Васильевич, захваченный фантасмагорическим зрелищем.
Стонала и взвизгивала ходившая ходуном динамка в кофре. Аристидис повернул «око», и слепящий пучок, скатившись с гористой цепи, плотоядно облизнул снеговые курганы.
— Бдите и зрите! — наставлял шеф, все более смахивая на одержимого религиозным экстазом проповедника. — Да ни едино семя горчичное от зрака отверстого не утаится…
Тундра, однако, пусть и пленяла разноцветьем, оставалась неживой. Ни выстрела, ни вскрика, ни шевеления. Аристидис дважды расчертил ее широкой прожекторной кистью. Свет размазывался на неровностях почвы, впитывался в ночной морок… впечатление, что ни говори, фееричное, но не для того собрались здесь люди, чтобы оптическими эффектами любоваться.
Передвинулись всем сборищем поближе к озеру, и Макар опять принялся крутить электрическую шарманку. Впустую. Передвинулись еще и еще. Так повторилось много раз, пока не показался берег.
— Ноль, — подвел греко-индус безрадостную черту под наблюдениями.
— Вижу… — Барченко сник, занялся раскуриванием любимой трубки и от огорчения перешел на гражданский язык: — Завтра утром отправим гонцов, пусть подадут из Оленьей депешу в Мурманск. Будем просить подкрепление. Кто бы тут ни засел, он представляет опасность, а нам его вот так, нахрапом, не взять…
Только закончил говорить, как над озером прокатилось глуховатое:
— Алексан… Васильич! Макар… не уходите!
— Вадим! — Адель выступила из-за спины Бугрина и трижды бахнула вверх из «манлихера». — Он там! Посветите же ему, черт бы вас побрал!
Чубатюк с выхрипом, от которого чуть не вывернулись наизнанку легкие и бронхи, навалился на рукоятку динамо-машины, завращал ее так, что разошлась по швам оболочка кофра. Лампа озарила озерную простынь ярче летнего солнца, выпутала из мглы бегущего человека, в котором все узнали пропавшего Вадима.
— Он! Он! Живой! — Адель запрыгала, как девчонка-малолетка, и кто бы ее за это осудил?
Отряд вспенился взмахами рук, все дружно приветствовали блудного товарища, которого уже не чаяли увидеть в своих рядах. Вадим, преодолев изрядную дистанцию и набив уйму шишек, приноровился-таки к бегу по катку — представил, что на ногах у него «снегурки» с острыми лезвиями, так и скользил на подошвах сапог, периодически отталкиваясь и держа равновесие, пока не врезался в берег. Аристидис и Бугрин помогли бегуну влезть на кручу, Адель бросилась ему на шею, прижалась своими трепещущими выпуклостями, стала покрывать без разбора поцелуями его лоб, веки, нос… А Макар на радостях так налег на рукоятку, что лампа не выдержала напряжения и с раздирающим уши хлопком разлетелась на мириады осколков, осыпавших берег, как новогодние конфетти.
— Будем считать, что это салют в вашу честь! — провозгласил Барченко, пожимая Вадиму, еле прервавшему поток девичьих лобызаний, потную длань. — Где вы пропадали?
Вадим завелся рассказывать, взахлеб, перескакивая с пятого на десятое, но шеф сам его приостановил, предложил переместиться в лагерь, где, выпив коньяку, заслушать доклад тов. Арсеньева В. С. и устроить совещание по поводу видов на будущее.
Так и сделали. Совещание провели узким кругом, допуск получили Чубатюк, Аристидис и — куда ж теперь без него? — Прохор Бугрин. Напросилась еще Адель, Бугрин выступал резко против ее присутствия («Где видано, чтобы санитарки военную тактику обсуждали, вашу на…?»), но остальные не возражали, и она пристроилась на деревянной скамеечке, наособицу, чтобы не мозолить глаза главным стратегам.
Вадим пересказал лишь ту часть своих похождений, которая касалась попадания в лопарское стойбище и сорвавшейся разведоперации против Черного Человека. Сведения о властелине Сейда и его укрепленном форте вызвали бурю эмоций.
— Потешно! Кем он себя возомнил? — возмутилась Адель. — Кто ему право дал в людей стрелять?
— Противозаконно, — изрек Аристидис.
— Свернуть ему баклушку, через закорки в пердимонокль засунуть и прямой кишкой двойным морским завязать, — внес инициативу Макар Чубатюк.
Прохор Бугрин, упирая на свои чрезвычайные полномочия, требовал, чтобы Барченко немедленно воплотил предыдущее намерение, а именно: отправил на станцию курьера, который телеграммой вызвал бы сюда конную сотню, а лучше три-четыре бронеавтомобиля с экипажами и пехотной поддержкой.
— Может, вам еще английский танк и эскадрилью «Фарманов» с бомбами? — съязвил погруженный в думы Александр Васильевич. — Как глаголет наш Владимир Ильич, мы пойдем другой стезею…
— Это какой?
— Спору нет, сей Черный Человек… инкуб он или во плоти родшийся… велиим образом нам досаждает. Перекрыл путь к той части озера и прибрежья, которые меня больше всего занимают, ибо там помещаются стелы с петроглифами… помните, Вадим Сергеевич, мы с вами на пленке видели? Ну, вот… Чтобы до них добраться и изучить, придется этого минера-пулеметчика как-то оттуда выкурить.
— Я ж и предлагаю: балбешник в тухес, култышки узлом…
— В кои-то веки, Макар Пантелеевич, не имею желания роптать против ваших радикальных методов. — Барченко снял круглые очочки, старательно протер стекла фланелькой. — Но тако ж имею что возразить на выпад драгоценнейшего Прохора Игнатьича. — Он сверкнул окулярами на примолкшего Бугрина. — Мурманск вам не столица. Там люди с хлеба на квас перебиваются, рук не хватает… и вы думаете, нам ни с того ни с сего эскадрон гусар летучих выделят?
Филиппика Александра Васильевича базировалась на горьких реалиях начала 20-х годов. Последний город, основанный в Российской империи, за период иностранной интервенции пришел в упадок. Тринадцатитысячное население к моменту установления советской власти сократилось более чем в пять раз и состояло в основном из рабочих-железнодорожников и ремонтных мастеровых, присланных восстанавливать разрушенное хозяйство. Ютились они в переделанных под жилье вагончиках, разнокалиберных лачугах и брошенных англичанами при отступлении бараках из гофрированного железа с полукруглыми крышами. Все это было разбросано по буграм близ Кольского залива и имело вид не города, а скорее цыганского табора — разобщенное, неприглядное, зачуханное. Более-менее сносных одноэтажных домов набралось всего на три улочки, но и эти строения нуждались в реконструкции. Готовясь к путешествию, Барченко обстоятельно изучил информацию о положении дел на Севере и потому не строил иллюзий, рассчитывал более на себя и своих помощников, нежели на содействие извне.
— Какой делаем вывод? А вывод такой. Постараемся решить оную шараду самостоятельно. Коль не выйдет, тогда и возопием о помощи.
Импульсивный Бугрин вспылил. Чтобы не драконить его, Александр Васильевич принял соломоново решение: отрядил Чубатюка и двоих красноармейцев на станцию Оленья, где они должны были забрать гранаты и «виккерс» и вернуться назад, укрепив тем самым боеспособность отряда. Оттуда же, со станции, Чубатюку предписывалось передать в Мурманск донесение с изложением той передряги, в которую угодила экспедиция, и дождаться ответа от губкома.
— Ничего обнадеживающего они вам не отпишут, — не сомневался Барченко, — однако ж приличия мы соблюдем.
Настроенный, как всегда, воинственно, Макар заверил, что вышибет из губернских ответ любой ценой. Вадим спросил, не заплутает ли он по дороге на станцию, ведь идти предстояло без проводника. Чубатюк ответил, что изучил фарватер до тютельки. Хойко вел их по ранее сделанным зарубкам, которых на всем пути набралось, как у барбоски блох. Вдобавок Макар кое-где и собственные вешки оставил, так что теперь, будь ты хоть Щелкунчик недоструганный, не заблудишься.
Выступить в поход он рвался прямо сейчас. Александр Васильевич взглянул на часы-луковицу, они показывали начало пятого утра.
— До рассвета еще часа четыре, успеете вздремнуть. Отдых вам необходим, дорога дальняя. Совещание объявляю оконченным, все свободны, товарищи.
Попросил задержаться одного лишь Вадима. Тот ослушаться не смел, мимически просемафорил Адели: жди, скоро буду. Шеф набивал трубку, прикинулся, будто не замечает их бессловесных переговоров. Вслед за Чубатюком и Бугриным Адель покинула вежу.
— Я вас не задержу, Вадим Сергеевич. Измаялись, утомились… Но есть у меня догадка, что вы некоторые главы вашей увлекательной повести утаили, не решились вынести на широкую аудиторию… Верно?
И как он все провидит? Знать, про телепатию вовсе не байки плетут…
Вадим скрытничать не стал, поделился тем, что привиделось ему под воздействием заклинаний Чальма. Барченко, выслушав, потемнел ликом, отложил незажженную трубку, потеснее задернул полог.
— А что за схему вы генералу предъявляли? Карта местности?
— Вроде того. Не помню, как она у меня оказалась. Вы же знаете, эти воспоминания — как страницы, вырванные из книги.
— Вырванные страницы… — протянул Александр Васильевич, смакуя образ. — Это вы благолепное сравнение подобрали… А схема та куда девалась, когда генерал от нее отказался? С собой забрали?
— Да. Сунул в карман.
— А в крепости она у вас была?
— Когда приехал, возможно, и была. Но когда сидел на складе — нет. Я все свои вещи назубок помню. За восемь лет смешно не выучить.
Шеф присел на чурбачок возле камелька, взял прутик и вычертил на присыпанном золой дерновом полу кружочек.
— Это вы. У вас в наличии что-то, что у генерала вызвало отношение хладное, но кого-то другого могло интересовать. Этот другой, — рядом появился еще кружочек, — последовал за вами в Осовец, дабы изъять сей предмет. Я имею в виду схему. Попервоначалу он воспользовался содомом, вызванным хлорной атакой, и обыскал казарму, где вы жительствовали.
— Это тот, которого я спугнул?
— Да. Прискорбно, что не имели вы возможности лицезреть его физиогномию… А чуть погодя он напал на вас на складе, оглушил, схему забрал и — адью.
Александр Васильевич провел от второго кружочка стрелку к первому, а затем дорисовал супрематическую закорюку. Встал, затоптал свою композицию, растер каблуками, прутик бросил в огонь. Вадим молча следил за его манипуляциями.
Шеф, дедуктируя, побродил по веже, погрел руки над костром.
— А вы не ошиблись? Из окон кабинета Дворцовую видели или какую другую площадь?
— Дворцовую, — подтвердил Вадим. — И Зимний. Мне вообще Питер вспомнился весь… Я уверен, что до войны жил там, а не в Москве.
— Дворцовая, Зимний… Стало быть, вас в здании Генерального штаба императорской армии распекали. Так-так… Опишите-ка мне еще разок того генерал-лейтенанта.
И чего это Барченко прицепился именно ко второй части видений, а не к происшествию с аэропланом, которое Вадиму казалась гораздо занятнее?
— Сей-то карамболь куда как прост. — Шеф с легкостью уловил его мысль, как вспорхнувшего мотылька. — Откомандировали вас с двумя сослуживцами в Колу с неким грузом. Что там было в ящике, не знаю, но, судя по словам вашего командира, предназначалось тогдашним союзникам-англичанам, кои в войну частенько в Кольский залив наведывались. А аэроплан возьми и упади… По всему статься, вы один в той аварии и выжили. Добрались до Петрограда, а похвалиться-то и нечем. Одни потери… Вот за это вас его превосходительство граф Беляев и взгрел.
— Кто?
— Вы как только его описали — безвласый, глаза оловянные, орденами увешан, — мне сразу Беляев на ум пришел. И прозвище за ним с японской закрепилось — «мертвая голова». Ну, вспомнили?
— Нет, — сознался Вадим. — Во сне… или как его назвать… я эту подробность с «мертвой головой» знал хорошо. Но когда в явь возвратился, только сочетание слов крутилось, а все, что с ними связано, улетучилось куда-то…
— Н-да, — протянул Александр Васильевич, — парадоксы памяти. Ну да аллах с ними. Господин Беляев в указанное вами время, то бишь в четырнадцатом-пятнадцатом годах, исполнял обязанности начальника Генштаба. А вскорости и до военного министра дорос. Оцените, какой высокий чин снизошел до вас — тогда еще мальчонки! Спроста ли это?
— Где он теперь, этот Беляев?
— Хотите расспросить? Не получится. В восемнадцатом чекисты расстреляли. Знал ли кто еще о вашем поручении? Вряд ли. Раз его превосходительство не погнушался и лично вам разнос учинил, значит, поручение первостатейное и сверхсекретное. Понимаете? Еще чудеса, что не удушили вас там же, в кабинете. Пожалел генерал, не стал губить юнца…
— Что же за поручение, Александр Васильевич? — изнывал Вадим, мысленно чихвостя и недоработавшего нойда, и память свою никудышную, и генерала Беляева, и буран над тундрой. — Что было в том ящике и для чего он англичанам потребовался?
— А вот это, друже мой, и есть наиглавнейшая криптограмма. Разгадаете? То-то! Покуда мы на вашей колокольне порядок не наведем, не выстроятся кубики в башенку.
Эк образно выразился! А потом повздыхал, стер пальцем крапинку с чубука трубки и промолвил доверительно:
— Это вы благоразумно поступили, что не стали при всех откровенничать. И мой вам совет: о своих сновидениях… или как там их… никому не рассказывайте. А то объявился у нас один… в общем, вам уже известно. Береженого бог бережет.
— Спасибо за совет, Александр Васильевич. — Вадим шагнул к выходу, остановился, спросил, замявшись: — А ночевать мне где? Веж в селе много — какую подобрать?
Очки шефа весело забликовали, отражая танцующее в очаге пламя.
— Полно вам святую невинность изображать! Идите уже к ней, она вас третий день дожидает. Ее вежа третья отсюда.
— Ошую или одесную?
— Слева, слева! Еще и дразнит… повеса!
Адель ожидала возлюбленного, изнемогая от плотской жажды. Едва он вошел, как она накинулась на него, совлекла одежды. Он и моргнуть не успел — оказался лежащим на войлочной кошме (и где раздобыла?) нагишом, а на нем сидела рыжекудрая ундина, и тела их вдавливались друг в друга, переполнялись томлением, и негой, и неукротимым животным желанием…
Пресытившись, Вадим раскинул руки крестом, задышал глубоко. Навалилась скопившаяся за последние дни усталость. Адель, умница, не стала тормошить и требовать продолжения. Прилегла, прижалась бочком. Вежа была натоплена, как финская сауна, мороз с улицы сюда еще не пробрался.
— Потешно… — Пальчики Адели залоскотали Вадиму живот. — Я — негодяйка… совсем перестала думать о Мише. Зато о тебе думаю каждую минуту.
«Потешно… Миша…» Вадима дернуло, словно он снова взялся за оголенную проволоку под током. Адель встрепенулась.
— Ты что?
— Так… подумалось вдруг: ты говорила, что Миша летал на аэроплане и погиб на турецком фронте?
— Да, под Эрзерумом. Я получила письмо от командования… А что?
— Ничего. Просто иногда бывают ошибки. Человек пропадает без вести, его считают погибшим, присылают похоронку, а он жив…
Сказать хотел совсем не то. В голове, как бильярдные шары, сталкивались мысли: если Миша погиб в шестнадцатом, значит, в четырнадцатом он выжил?.. Адель говорит, что не виделась с женихом с начала войны… может статься, что он все-таки погиб в четырнадцатом, и от нее два года это скрывали, потому что миссия не подлежала разглашению… Нет, ахинея, Адель с ним наверняка переписывалась до самой его смерти…
— Не служил ли он в Петрограде?
— Нет, его сразу отправили на Кавказ… — Адель убрала руку, закуталась в шинель. — Ты задаешь странные вопросы.
— Забудь. Это я с устатку… несу околесицу.
Насчет устатка не врал. Повернулся к Адели, прижал к себе, такую мягкую, теплую, уютную. И — р-раз! — провалился в сон.
…Когда проснулся, ее рядом не оказалось. Погасший за ночь огонь в обложенном крупной галькой кругу разгорался от щедро подброшенных веток. Вадим, позевывая, потянулся. Который час? Долг звал выйти, проводить Макара.
Ноги все еще гудели после вчерашней пробежки, но он заставил себя встать. Оделся, высунулся наружу. На востоке малость развиднелось, но утро как таковое пока не настало.
Вадим не спеша прошелся по селу. С появлением экспедиции оно ожило, над вежами курились дымы, пахло съестным, слышались голоса. Лагерь уже восстал ото сна, но морозить себе носы охочих не было. Воспользовавшись малолюдьем, Вадим отошел за кустики — справить малую нужду. Рассупонил ширинку, изготовился уже облегчиться, но в глаза бросилось такое, от чего забыл и про надобность, и про штаны нараспашку.
Снег здесь не был так истоптан, как между вежами, и на нем ясно проступали следы лап исполинского медведя.
Недостоверными россказнями про Талу Вадим никого угощать не стал, тем более Макара, отправлявшегося в дальний поход через тундру. Предостерег лишь, что, по словам лопарей, северные леса небезопасны, легко нарваться на голодного хищника.
Матрос с «Необузданного», как и ожидалось, отнесся к предупреждению с ухарским легкомыслием:
— Что мне хищник! Я ему живо салазки выверну и иллюминаторы на корму переставлю!
Бедовый был парень Макар Чубатюк. Шваркнув Вадима по ключице рукой-корягой, он проверил, заряжены ли оба «нагана», рассованные по карманам бушлата, встал на лыжи и во главе своей маленькой партии ушел на восток, к станции.
— Послезавтра будут там, — прикидывал Барченко, сигналя им вослед дымком из трубки. — День-два обождут ответа из Мурманска. Еще двое суток на обратный путь. Итого что-то около седмицы.
Чем будут заниматься всю эту седмицу оставшиеся в лагере, шеф не уточнил. Ответственное занятие нашлось разве что у Адели. Тем утром один из солдат, отряженный на дровозаготовку, по дурости отрубил себе топором большой палец. И пока Вадим нежился в гнездовье, где ночью предавался любовным утехам, Адель была занята делом: останавливала кровь, дезинфицировала рану, бинтовала, а параллельно еще и осушала слезы у сердяги-инвалида, приговаривая, что палец — не самая незаменимая из имеющихся в человеческом организме принадлежностей.
Вадим оказался предоставленным самому себе и решил прогуляться вокруг села, посмотреть, откуда и куда ведут медвежьи следы. Напрягал слух, надеясь разобрать звериное сопенье, но стоявший в лагере гам производил досадную помеху.
Проминая в сугробах стежку и не выпуская револьвера, он отошел от Ловозера и вышел на берег Сейда. Следы топтыгина спускались со взгорка и терялись на озерном льду. Здесь было потише, Вадим встал на увале и услышал дыхание. Но дышал не зверь, и уж тем паче не медведь-переросток, а кто-то маленький и сам робеющий от любого чоха. Вадим безошибочно определил направление, сошел с бугра, завернул к стоящим купно сосенкам и среди них увидел продрогшую Аннеке. Если бы вместо нее перед ним вырос Тала, Вадим не был бы так поражен.
— Ты что здесь делаешь?
При его появлении хорошенькая лопарочка зарозовела, подбежала, зачастила, сбиваясь:
— Слава Великому Аййку, тебя не убить! Я искать, искать, тебя нет. И Аскольда нет. Никто не знать, где вы… Я ждать, потом идти сюда. Ты говорить, ваши люди в Луяввре, я думать, ты здесь…
Сообразительная! Но как не побоялась пойти одна в чужой стан, да еще мимо территорий, оккупированных Черным Человеком?
— Тебе так важно было, где я и что со мной? — задал провокационный вопрос. — Или ты больше за Аскольда тревожилась?
— Аскольд мне родич, но я больше волноваться за тебя.
После этого она совсем зарделась, точно созналась в чем-то непотребном. Вадим не стал ее мучить дальнейшим допросом, рассказал, как ходил с Аскольдом к обиталищу Черного Человека, как они попали под обстрел и чем все закончилось. Весть о гибели Аскольда ввергла Аннеке в минорное настроение, но слезами она не залилась, лишь пару раз по-детски шмыгнула носом. Очевидно, радость от спасения Вадима пересилила траур по усопшему сродственнику.
— Ты хотеть видеть Черного Человека? Ты ничего и никого не бояться?
— Бояться. Не такой уж я Дуглас Фэрбенкс.
— Фэр… бенкс? — вымолвила она почти по буквам.
— Американский актер. Играет героев. Таких как Зорро, например.
— Я не знать Зорро. Наш герой — Пяйвий. Он жить давно, помогать Глебу побеждать норманнов. Ты, наверное, такой же, как Пяйвий. И как Глеб.
Баста. Для полного счастья не хватает только попасть в саамскую «Калевалу» и остаться в анналах сокрушителем захватчиков, драконов… и в кого они там еще верят? Сменим пластинку.
— Чальм уже хватился меня и Аскольда? Это он тебя сюда послал?
— Чальм еще лежать. Я не говорить ему… Но он знать. Он видеть сквозь стены. Он очень сердиться. Говорить, что верить тебе, думать, что ты не такой, как другие люди с Большой земли… а ты увести Аскольда, чтобы его убить Черный Человек…
— Как будто я нарочно его под пули подставил! И чего это ваш Чальм так р-руши невзлюбил?
— Это из-за Явтысыя, моего брата. Я тебе о нем говорить. Он росомаху бить в тундре и увидеть, как в Сейд упасть большая машина, с крыльями. Лед пробить, на дно уйти. Явтысый побежать туда и спасти трех руши…
Вадим окаменел. Машина с крыльями падает в озеро, пробивает лед, в машине трое… Зажал в тиски рвущийся наружу крик, спросил ровно:
— А ты видела тех троих?
— Их никто не видеть, кроме Явтысыя. Он прибежать в Луявврь… мы тогда еще жить там… сказать, что руши остаться на берегу возле костра. Они просить его довести до тракта. Явтысый взять хлеба и мяса на два дня и уйти. С тех пор не появляться. Уже девять лет…
— Может быть, р-руши взяли его с собой на Большую землю?
— Явтысый никогда бы не бросить свой род. Если он не вернуться, значит, его убить.
— И Чальм думает, что это сделали мы… то есть р-русские? Этому есть подтверждения?
— Чальм спрашивать духов. Они показать ему: Явтысый лежать зарезанный.
— Вы нашли его, похоронили?
— Мы не знать место. Ходить по тундре, искать, не найти… В тундре мертвый долго не лежать. Волки… А ты почему спрашивать?
«Ты задаешь странные вопросы», — так вчера сказала Адель. Вот уже вторая женщина говорит ему примерно одно и то же. А он финтит, извивается ужом, опасаясь, как бы не проболтаться. Но если все держать в себе, то сколь же долгим окажется проход, ведущий к свету истины?
В голове у Вадима словно тумблер переключился. Да ну ее в курдюк, эту маскировку! Взял и выложил все без околичностей.
Аннеке стояла как пригвожденная, ротик полураскрыт, в глазах перепуг.
— Ты… убить Явтысыя?
— Да не я! Что ж ты так-то?.. — раздраженный ее непонятливостью, приплюсовал два-три словца из того разряда, что были в ходу у Прохора Бугрина. — За что мне его убивать?
Она отмерла, мелко закивала.
— Да, да… ты не мочь! Но ты быть среди тех трех руши? И ты знать, куда деться мой брат?
— Если и знать, то забыть ко всем чертям… Теперь ты понимаешь, как важно, чтобы твой дед провел со мной еще один сеанс, р-растолкал мою память? Сможешь его уломать?
— Он очень сердиться… — Аннеке взвесила шансы. — Но если я сказать, что это для Явтысыя…
Договорились, что Вадим придет в стойбище завтра утром. Нойду уже должно было полегчать, а Аннеке пообещала вечером подготовить его морально к предстоящей ворожбе.
Что мешало Вадиму не ждать милости от привередливого старика, а попроситься на сеанс к проверенному Барченко? Ничего. Но врожденная, нутряная мощь нойда казалась ему вернее приобретенных навыков шефа. К тому же в лагере экспедиции шастал Прохор, высматривал и вынюхивал. Вадим старался держаться от него на расстоянии. Если цепной пес Ягоды проведает о знакомстве Вадима с высшим военным чиновником императорской России, то вопьется, как клещ, не отдерешь. А в стойбище поспокойнее, вежа Чальма почитается как святыня, лишний раз не заглянут.
Чтобы не задевать самолюбие Александра Васильевича, Вадим мотивировал запланированную на завтра отлучку желанием наладить с лопарями добрососедский контакт. В этом была своя сермяжная правда: и у ловозерских саамов, и у членов экспедиции цели совпадают — изгнать Черного Человека с берегов Сейда. Важность единства в борьбе против общего врага Барченко отрицать не стал, снабдил Вадима напутствием и подарками, чтобы задобрить лопарей. Из резервов были выделены две сотни патронов, винтовка, полпуда сухарей, фунт чая, уважаемого на всем Крайнем Севере от Мурмана до Чукотки, и в довесок — цейсовский бинокль, зверя на охоте выслеживать.
Шеф предлагал выделить сопровождающих, да еще и Адель просилась взять ее с собой, не иначе какие-то предчувствия ее одолевали. Однако Вадим от почетного эскорта отказался, сослался на мнительность Чальма. Если в стойбище нагрянет ватага вооруженных людей, едва ли старый лис примет их с распростертыми объятиями. А с Вадимом он уже знаком, есть вероятность, что не станет кочевряжиться, согласится на переговоры.
Нагруженный, как портовый биндюжник, Вадим отбыл из лагеря и проторенной дорожкой добрался до стойбища. Его встретила Аннеке и с ободрительной улыбкой проводила к нойду. Чальм уже оклемался, сидел, скрестив ноги по-турецки, возле таганка, на котором перекипало в котелке что-то запашистое, и обгладывал печеную оленью лопатку. На вошедшего Вадима вызарился неприветливо, но преподнесенные дары и смиренное покаяние несколько смягчили его суровость. Развязал торбу, повертел в руках бинокль, одобрительно втянул заросшими ноздрями запах чая и указал визитеру на постеленную рядом шкуру. Вадим поблагодарил за приглашение, сел. Аннеке осталась стоять, нойд обращал на внучку внимания не больше, чем на объеденные кости, которые кидал в глиняный жбан, стоявший у входа.
Внутри у Вадима все свербело, он ждал, когда Чальм приступит к главному, но тот не торопился. Помешав черпаком в котелке, поднял вторую оленью лопатку, лежавшую у ног и всю облепленную дресвой, протянул Вадиму.
— Он предлагать тебе завтракать, — дохнула ветерком Аннеке. — Нельзя отказываться, быть обида, он не помогать тогда…
Вадим взял угощение, обтер пальцами и, пересилив гадливость, стал жевать. Оленье мясо имело красноватый колер, было жестким и сомнительным на вкус. Его еще и посолить забыли.
Чальм меж тем уминал свою порцию и посматривал на сотрапезника с очевидным лукавством. В веже установилось молчание, как в усыпальнице, нарушалось оно только щелканьем огня да монотонным «чавк-чавк».
Вадим съел сколько смог и положил лопатку туда, откуда Чальм перед тем ее взял.
— Как по-вашему «спасибо»?
— Пасьпэ, — подсказала Аннеке.
Вадим повторил, старательно артикулируя и выражая при этом совершеннейшее почтение к хозяину.
— Тирвсэ, — отмолвил нойд недружелюбно.
Вадим надеялся, что саамские церемонии на этом прекратятся, однако Чальм, наевшись, прокаркал «пур вэнч» и сунул Вадиму кружку с темным густым питьем, от которого попахивало кислятиной.
— Оленья кровь, — внесла ясность Аннеке. — Вкусно. Саами любить.
Лучше б промолчала! Вадим поднес кружку к губам, горло схватило спазмом. Подавив рвотный рефлекс, протолкнул в себя глоток отвратительного напитка. Теплое, склизкое… Жидкое дерьмо. Как такое можно любить?
Вадим, презрев застольный этикет, зажал нос и залпом осушил кружку. Едва-едва не вывернуло, сцепил зубы, посидел в позе сфинкса, покуда не улеглась дурнота.
— Скажи ему, что я премного благодарствую. Это был лучший завтрак в моей жизни.
Аннеке перевела.
— Циййя! — осклабился Чальм, и морщинки вокруг его желтых глаз слегка разгладились.
— Он говорить, ты молодец.
Вадиму это польстило, но он ожидал не комплиментов, а конкретных действий.
Вредный старикашка вытер руки о печок, и без того изгвазданный, привалился к жердине, составлявшей часть каркаса вежи, и захрапел.
Вадим сидел, обескураженный, потом повернулся к Аннеке.
— У него что, тихий час? И сколько мне ждать?
Чальм приоткрыл один глаз, прокряхтел: «Манна дасстэ!» — и вновь собрался на рандеву с Морфеем. Аннеке защебетала по-птичьи, показывая то на Вадима, то на лежавший неподалеку бубен. Нойд с недовольством скосоротился, сыпанул, как фасолью, словами, в которых согласных было вдвое больше, чем гласных.
— Он говорить, чтобы ты уходить. Приходить завтра.
И чтобы Вадим со зла не брякнул что-нибудь дерзновенное и не испортил бы положения, Аннеке поскорее вытолкала его из святая святых, вышла сама. Исход сопровождался храпом Чальма, достойным Гаргантюа.
Очутившись на леденящем ветру, Вадим дал волю чувствам:
— И что это был за фарс? Твой дедуля надо мной поглумился?
Аннеке скоренько увела его от жилых построек к загородке, в которой стояли хрумкавшие свой фураж олени.
— Он тебя испытывать. Ты должен терпеть. Он хотеть понять, хороший ты человек или нет. Можно ли тебе верить.
— И для этого надо было пичкать меня всякой мерзостью? Смертники на Лубянке и то лучше харчуются…
— Не злиться, не надо! — Аннеке смотрела на него, как побитая собака, будто сама над ним изгалялась, а не зловредный дед. — Ты же хотеть узнать про Явтысыя… и я хотеть… Надо ждать!
Негодование Вадима поутихло. И чего завелся, в самом деле? Девчонка ни при чем, она тоже страдает от блажи старого самодура.
— Завтра так завтра. Тогда я пойду?
— Я тебя немножко проводить, можно?
— Идем…
Провожала до середины пути. Вадим и не заметил, как увлекся беседой с северной дикаркой. Казалось бы, какие могли быть общие темы? Но они нашлись. Аннеке расспрашивала о жизни в Петрограде и Москве, дивилась политическому переустройству мира и научно-техническим достижениям. Она была сродни киплинговскому Маугли или Тарзану Берроуза — сообразительная, тянущаяся к знаниям, но волей судьбы оторванная от культуры и образования, запертая у себя в тундре, где ни библиотек, ни кинематографа, ни школ, ни музеев… Такое несоответствие желаний и возможностей не вызывало ничего, кроме сочувствия.
В свою очередь, Вадим выказал интерес к саамскому обиходу. Узнал, к примеру, что рукавицы по-здешнему называются «койбицы», ходят лопари не в пимах, а в каньгах — меховых сапогах с оборками, в которые для мягкости кладут вместо стелек пучки сухой травы, а ездят не в санях, а в кережах — сухопутных лодчонках, возимых оленьей упряжкой. Вместо брюк у них штаны-ярры, а в пищу идут не только оленье мясо и кровь, но и такие находки для гурмана, как суп из пойды (сала) с добавлением ягоды-вороники и измельченного рога.
— А как будет по-вашему «Меня зовут Вадим»?
— Мун нэмм ли Вадим.
— А «здравствуйте»?
— Тиррв.
— А «тундра»?
— Чарр.
— А… — Череда вопросов дала сбой, но, помедлив, он досказал: — А как будет «красивая девушка»?
— Моджесь нийта, — ответила она чуть медленнее, чем обычно.
— Моджесь нийта, — продекламировал он нараспев, как стихи, и посмотрел на Аннеке так, что вогнал ее в краску.
На следующий день повторилась та же буффонада: Чальм, как Демьян из басни, вволю накормил своего посетителя саамскими деликатесами, угостил черничным взваром, но к делу так и не приступил. То же было и на третий день.
Вадим бегал в стойбище, как на работу. В лагере властвовал застой, все жили ожиданием Чубатюка с новостями из губкома. Барченко на вояжи своего подчиненного смотрел сквозь пальцы, довольствовался отчетами вроде «первый этап договоренности позади, приступаю ко второму». Сложнее было с Аделью. Каждый вечер, истосковавшись, она зазывала его к себе в вежу. Вдвоем они проводили время за привычным занятием, Адель отрабатывала на отлично, как умелая гетера, но Вадиму это стало приедаться. Нет, его влечение к рыжеволосой медичке не пропало, но он все больше воспринимал ее именно как любовницу. Обмен новостями и мнениями получался все более куцым. Утром Вадим спешил в стойбище и там отводил душу в общении с Аннеке. Неграмотная саамка, коверкающая русский язык и не прочитавшая за свои двадцать лет ни строчки, оказалась кладезем житейской премудрости. Как собеседница Адель ей и в подметки не годилась. Вадим никогда бы не поверил в такое, если б не собственный опыт.
Адель была не из тех женщин, кто довольствуется малым. Она недолго сносила его отчужденность, взялась спрашивать, он увиливал от прямых ответов и ощущал себя все более стесненно.
Но вот настал день, когда нойд перестал кривляться, созрел для того, с чем Вадим к нему и подкатывался. Изгнал, как и в прошлый раз, Аннеке на холод, бросил остатки яств в костер (то ли уборку таким макаром произвел, то ли богам лопарским дал подкрепиться), разоблачился до пояса и бряцнул в бубен.
Вадим, уже знакомый с правилами игры, дрессированным пуделем прыгнул на оленью шкуру и устремил взгляд на огонь. Как только закачалось в воздухе заветное «ум-м-м», зарылся в прошлое. Ну-кася, куда нынче зашвырнет непредсказуемая память?
Ба, знакомые лица! Вадим определил себя идущим по заваленной снегом долине, а рука об руку — Крутов и пилот Миша. Падение аэроплана не прошло бесследно: Миша на ходу убаюкивал перемотанную окровавленными тряпицами левую руку, а Крутов прихрамывал и опирался на сучковатую клюку. У Вадима поднывала грудная клетка, было больно дышать — видно, припечатало, когда крылатая махина обрушилась с небосклона. Но трижды скудоумным надо быть, чтобы, разминувшись со смертью, жаловаться на безделицу…
О, да их не трое, а четверо! Впереди на лыжах бежал молодой лопарь, изредка оглядывался и притормаживал, поджидая медлительных руши. Ему хорошо, он здоров и снаряжен как следует, а они, чтобы не провалиться, кривоного шлепают на дощечках-снегоступах, примотанных к унтам полосками коры. Каменный век!
Из леса выбрели на широкий большак, укатанный возами и истоптанный лошадьми и оленями.
— Поздравляю, — проговорил Крутов, сдергивая с обмерзших усов ледышки. — Вышли на Кольский тракт. Так ли, Явтысый?
— Так, так! Кольский тракт! Идти с юга и до Колы… оттуда и туда! — Лопарь с живостью подкреплял слова телодвижениями, показывая одновременно и вперед, и назад.
Про эту дорогу Крутов рассказал, пока продирались через тундровые буреломы. Она многие столетия была единственной артерией, связывавшей Крайний Север России с центральными областями. Даже с открытием в конце девятнадцатого века пароходного сообщения вокруг полуострова ее значение не уменьшилось. Задвинуть ее на задворки истории могла железная дорога, но в 1914 году она существовала еще в проекте. Разразившаяся война заставила российские власти форсировать строительство Мурманки, чтобы бесперебойно доставлять грузы от союзников, но покамест прокладка рельсов была далека от завершающей стадии — ударным темпам препятствовал неблагоприятный климат.
Не списанный со счета Кольский тракт обслуживали поморы и те же лопари, а для передышек ямщиков и их гужевого транспорта были построены по обочинам почтовые станции. К такой станции, именуемой «Куреньга», Явтысый и вывел потерпевших крушение пассажиров «Блерио».
— Здесь Ибрагим жить, смотритель. Черкес, — распространялся проводник, показывая на низенькую халабуду, приткнувшуюся обочь. — Он свою избу называть «сакля».
— Бобры добры, а козлы злы… Какой же это шайтан черкеса за Полярный круг заслал?
— Ссыльный он. Бунтовать у себя в Черкесии, его год в тюрьме держать, а потом помиловать — и на Север.
— Гм… Не находите, господа, что милосердие нашего царя-батюшки отличается экстравагантностью?
Чем ближе подходили к «сакле» Ибрагима, тем меньше оставалось упований на радушный прием.
— Потешно. — Миша покачал забинтованную руку, как грудничка в люльке. — Крыльцо заметено, дым из трубы не идет… Где же ваш горец?
Явтысый высвободил стопы из лыжных лямок, взбежал по заледенелым шатким ступенькам и постучал в дверь железным кольцом, служившим одновременно и ручкой, и звонком. Никто не отозвался.
— Приехали… — Крутов прислонился к подпоре, удерживавшей хлипкий навес над крыльцом; та накренилась, и он от греха отодвинулся. — И что нам — до следующей станции плестись? До нее не меньше сотни верст будет, а, дружище?
Вопрос был обращен к лопарю. Явтысый, однако, не утратил своей оптимистичности.
— Я знать, где Ибрагим прятать ключ. Мы войти в дом.
Саамский парубок пошерудил рукой под крыльцом, явил миру заржавленный штырь, согнутый литерой «Г», вставил его в отверстие возле кольца, провернул, и дверь отворилась. Вадим думал спросить, насколько приличествующим в заполярных широтах считается вскрыть без спроса чужое жилище, но решил, что сейчас не до соблюдения приличий. Когда вышли из-под защиты стоящих кучно деревьев, завируха, так и не улегшаяся с момента катастрофы, накинулась с новой силой, кусала почище бешеной псины, пробирала сквозь куртки и шлемы. В такую шальную погоду желание было единственное: поскорее укрыться под кровлей, не важно, в сакле, в халупе или в юрте, лишь бы отгородиться от выстуживающего кровь норда.
Домик станционного смотрителя не мог похвастаться богатым внутренним убранством. Сложенная из саманного кирпича печурка, колченогий буфет с холостяцким набором плохо вымытой посуды, стол, лежанка, накрытая кургузым покрывалом, две табуретки.
— Да… на дворец арабского шейха не тянет, — резюмировал Крутов, переступив порог. — Но для временного приюта сгодится. В мужицком брюхе и долото сгниет.
В избушке их обдало теплом, но не таким, чтоб сразу отогреть иззябшие тела. Вадим открыл дверцу печки. Головешки прогорели и еле теплились. Он бросил туда чурку из сложенной в углу поленницы и раздул пламя. Оно загудело, потянулось вверх. Вадим проверил, полностью ли отворена вьюшка, прикрыл дверцу и подошел к столу, за который уже успели усесться Крутов и Явтысый. Лопарь с усердием чертил что-то на блокнотном листке анилиновым карандашом, смачивая его слюной, отчего губы его приобрели лиловый окрас. Миша стоял у окна, выглядывал на улицу, силясь проникнуть взглядом сквозь вьюговей. Очки-консервы он так и не снял.
Вадим негромко спросил у Крутова, над каким это графическим шедевром корпит саам. Крутов ответил, что попросил его нарисовать карту, позволяющую отыскать место падения аэроплана. Похвальная дальновидность! Вадиму она понравилась, и он даже испытал некоторую симпатию к человеку, который перед тем вызывал у него скорее неприязнь.
— Как удачно, что вы это учли! Я бы ни за что не нашел дорогу… Мы в этих местах впервые, да еще и пуржит, дальше носа не видно.
— Я всегда все учитываю, — самодовольно прихвастнул Крутов. — А представьте, что было бы, если б на ответственные задания отправляли одних лопухов?
Камешек в огород был брошен смачно, но Вадим стерпел, закончил начатую мысль:
— Нам надо как можно быстрее добраться до телеграфа. Где он есть: в Кандалакше, в Кеми, в Сороке?.. Сообщить о случившемся в штаб, пусть пришлют еще пару аэропланов с оборудованием для подъемных р-работ. Вытащат наш «Блерио»… Своих лошадей у Ибрагима, похоже, нет. Попросим у лопарей?
Вадим посмотрел на трудившегося Явтысыя. Тот, высунув язык, как школяр, продолжал прорисовывать на бумаге линии, овалы, квадратики. Крутов расплылся в ухмылке и неожиданно перешел на французский.
— Как вы простодушны, Вадим Сергеевич! Да ежели вы заикнетесь в штабе, что посеяли бесценнейший груз, вас тут же посадят под арест и приговорят к высшей мере. У злой Натальи все люди канальи. Война… цацкаться не станут!
— Авария произошла не по нашей вине! — тоже по-французски загорячился Вадим.
Галльское наречие понимали все, за исключением Явтысыя. Но ему государственные энигмы знать было необязательно.
— Кто там будет разбираться! Главный закон нашего ведомства гласит: кто не выполнил задание, приравнивается к изменникам Родины. Так что не обольщайтесь, коллега: всем нам троим — прямой путь на расстрельный полигон.
— Потешно, — напомнил о себе молчаливый Миша. — Я не служу в вашем ведомстве, меня наняли через летную школу.
— Не имеет значения, Мишаня. Вы причастны, стало быть, и вам не спустят… Дело наше швах. Улетели за моря гуси, вернулись тож не лебеди. Надо выпутываться, если не хотим попасть на заклание.
— Как же выпутаться?
— А вот как. Папуас снабдит нас картой, мы на перекладных доедем до какого-нибудь поселения, где можно разжиться канатами, крючьями… на водолазные костюмы я, конечно, не рассчитываю, перебьемся без них… Поднимем со дна ящик, поделим все, что в нем, на три части, поровну, и уйдем за границу. В нынешней неразберихе это проще пареной репы. Если руки золотые, то не важно, откуда они растут. Как вам мой прожект?
Явтысый прекратил подражать новомодным кубистам и выдвинул листок со своим творением на середину стола.
— Вот! Теперь вы найти дорогу без меня. Все просто.
Крутов занес руку, чтобы взять листок, но Вадим опередил его — схватил карту, перевернул ее изрисованной стороной вниз и прижал к столу.
— Ты чего? — Крутов не ждал такого фортеля и снова перешел на великий и могучий. — Белены объелся?
— Предложение не принимается! — с юношеским максимализмом рубанул Вадим. — От того, попадет ли этот ящик к британцам, может быть, положение на фронтах зависит, а мы… Никакой дележки! Возвращаемся в Питер и докладываем по форме. А чтобы не искушаться… — Он выдернул воткнутую в стол финку и двумя взмахами разрезал карту на три куска. — Каждый из нас возьмет по отрезку. Составим их вместе — получим маршрут.
Подкрепляя принятое решение, он отдал один фрагмент Мише, второй — Крутову, а третий спрятал под куртку у себя на груди.
Крутов яро смял доставшийся ему кусок, запихал в задний карман штанов. Обратно рука вернулась уже с девятимиллиметровым люгером. Вадим был готов к отпору, вогнал финку в стол и наставил на Крутова свой «браунинг».
— Потешно! — Миша вклинился меж ними, развел в стороны. — Развлечься решили, дуэль устроить? Вы гляньте на нашего чичероне. Какую молву он потом разнесет о нас по своей чащобе?
Спавший с лица Явтысый стоял у двери с явным намерением улепетнуть, чтобы не попасть под раздачу.
— Я все сделать… Мне пора. Ибрагим скоро вернуться, он на охоту уйти или за дровами… Вы дожидаться, а я домой. До свидания!
И вылетел, как пробка из бутылки с шампанским.
Крутов понянчил в руке вороненый немецкий пистолет с кайзеровским гербом (трофейный?) и сунул его за пояс.
— Ладно, мы еще поговорим…
Выдернул из стола финку и скрылся за дверью.
— Куда это он? — не сразу сообразил Вадим.
А когда сообразил, то стремглав промчался мимо Миши туда же, на улицу.
Там разгулявшаяся коловерть хлестнула по глазам мелкими и твердыми, как маковое семя, льдинками. Из-под рукава, прижатого к надбровьям, Вадим поглядел кругом, увидел в белой сумеси темное, шевелящееся. Пошел туда и натолкнулся на Крутова. Тот стоял над телом Явтысыя, неестественно перекривленным, как бывает, когда человек умирает в корчах. Промеж ребер лопаря торчала финка, всаженная по самую рукоять.
— А, нарисовался, праведник, — пробурчал Крутов. — Тогда помогай. Оттащим в канаву, снегом засыплет, до весны никто не найдет. А найдут, спишут на Ибрагима. Абрек, нелюдь, что с него взять? Я потому и стрелять не стал. Тут все тишком-ладком надо…
— Что ты наделал?! — простонал Вадим, валясь перед убитым на колена, как перед ракой со святыми мощами.
Прижал палец к шейной вене — вдруг жив? Нет, кровяного толкания не было. Из-за ворота шубенки вывалилась костяшка со слюдяной пластинкой. Талисман? Висел, знать, у Явтысыя на нитке, которую рассекла при ударе финка. Вадим бессознательно сжал костяшку в кулаке, вскочил и с разворота засветил Крутову в челюсть, завалил в придорожный снеговой горб. Плотно обхватил пальцами самозарядный бельгийский пистолет, отчего сработал автоматический стопор — теперь оружие было готово к стрельбе. Достаточно нажать на спусковую скобу, и этот ублюдок с усиками-пиявками отправится к прародителям.
— Ну? — Крутов выплюнул вместе с кровавой юшкой выбитый передний зуб. — Зарекалась ворона говно не клевать… Давай, шмаляй! Что, не можешь? Соплежуй, ссыкло… Тебе утки в лазаретах выносить, а не на войну…
— Зачем ты его зарезал?..
— А затем, что никому про аэроплан знать не положено. Только штаб знает и мы трое. Куда бы этот ящик потом ни попал, лишние свидетели не нужны. Эх ты, бестолочь, азам не обучен… В прошлый год дураков не сеяли, а каков урожай! И за что тебя в нашей конторе держат?
— Меня не учили безвинных убивать! Я не гайдамак!
— «Безвинных»… Салонный штиль для шлюшек оставь, а здесь не до сантиментов. Либо ты, либо тебя. Нацелился — стреляй!
Вадим выстрелил. Не в Крутова — в сосульку, которая свисала с лиственницы. Сосулька разлетелась вдребезги, как хрустальное бра.
— Всего-то? Клоун!
Крутов покатился со смеху, лягаясь ногами, как жеребец. Это было уже сверх всякой меры. Вадим опустил дуло «браунинга» ниже и еще шесть раз кряду нажал на крючок. Кожаная куртка на груди Крутова лопалась, как будто из нее вырывались гейзеры, а сам он дергался уже не от смеха, выгнулся дугой, опал, растянулся, шкрябая унтами по снегу.
Опустошив обойму, Вадим бросил «браунинг» и помчался по Кольскому тракту — наудачу, ничего не видя и ни о чем не думая.
— Не хочу так! Не хочу-у!
И вот он уже не в четырнадцатом году, а в двадцать третьем и не на продуваемой дороге, а в прогретой веже Чальма. Декорации сменились, но это не помогло. Охваченный жутью и осознанием собственного бессилия, он, как был, без шинели, вырвался из вежи, оттолкнув нойда и выбив у него из рук бубен. Состояние было — хоть топись. Может, так бы и сделал, если б не подскочила Аннеке и не вцепилась мертвой хваткой.
— Куда! Зачем бежать?..
Он остановился, его лихорадило. Но порыв уже угас, ноги вросли в землю. Притиснул к себе Аннеке, заглянул ей под ресницы.
— Твой брат! Его убили мы…
— Ты?
— Нет! Но это был тот, с кем я прилетел сюда на крылатой машине…
Аннеке сжала губы в тоненькую линейку, в ее руке откуда ни возьмись появился острый нож.
— Где он? Я его заколоть!
— Поздно. Я его застрелил. Еще тогда, девять лет назад… Но твоего брата я не спас, не успел…
Аннеке опустила руку, доверчиво и благодарно взглянула на Вадима.
— Ты наказать злодея. Ты сделать все, что можно. Я тебе верить…
Вадим снял с себя костяную ладанку.
— Это вещь Явтысыя. Теперь я вспомнил, как она ко мне попала. Возьми. Она принадлежит тебе, твоему р-роду…
Аннеке положила амулет на ладонь левой руки, правой погладила ее, как живое существо. Вадим смотрел на девушку, а в груди ворочался большой шершавый шар, мешал дышать, перекрывал горло, больно тыкался в сердце.
Из леса, окружавшего стойбище, долетел рев, уже однажды слышанный Вадимом на озере. Аннеке содрогнулась, прижала ладанку к груди.
— Ты слышать?
— Да. Медведь. Аскольд называл его Талой.
— Не просто медведь. Оборотень, берендей…
— Это тебе твой дед сказал?
— Все говорить. — Она с опасением покосилась на ельник, который уже заволакивала вечерняя полутьма. — А еще говорить, что это Черный Человек. Он уметь превращаться в медведя, ходить вокруг Сейда.
— Что еще говорят?
Народные выдумки и пересуды прорастают не из пустоты, поэтому в них нет-нет да и проглядывает рациональное зерно.
— Черный Человек — это злая колдунья Аццы. Ее давно-давно убить Глеб стрелой с серебряным наконечником, но она прийти из Нижнего Мира и снова вредить саами. Она уметь превращаться в кого угодно: в мужчину, в зверя, в чудище… Ее не брать ни пули, ни ножи.
— Ну уж это-то нетрудно проверить!
— Весной один наш пастух ловить оленя, который убежать с пастбища. Пастух бегать за ним по всей тундре и встретить Черного Человека. У пастуха быть с собой ружье, он стрелять три раза, но Черный Человек остаться живой.
— Может, промазал?
— Он быть очень хороший стрелок. Черный Человек стрелять в ответ, попасть ему вот сюда, — Аннеке показала на свой правый бок, чуть выше печени. — Пастух доползти до стойбища, рассказать все и умереть.
Вадим пожалел необразованную девочку, одурманенную суевериями, помноженными на происки какого-то мерзавца, терроризирующего окрестности Сейд-озера. Попытался сыронизировать:
— Хорошо же в Нижнем Мире р-развита техника, р-раз Черный Человек притащил оттуда огнестрельное оружие, динамит и электрогенератор!
— Не надо смеяться. Черный Человек жить здесь, пока не убить всех нас. Если захотеть, он и вас убить: тебя и всех руши…
Вадим не устоял перед искусом — заключил ее, совсем скуксившуюся, в объятия, принялся осыпать поцелуями. Вблизи паслись олени, выгребали из-под снега мох. Людские интимности их не впечатляли. Зато впечатлили кое-кого еще.
— Потешно! — разрушил пастораль язвительный голос. — Так вот как ты, оказывается, контакты с коренным населением налаживаешь!
Олени паслись справа, а Адель стояла слева, опершись на лыжные палки, и, в отличие от увенчанных ветвистыми рогами животных, не выглядела беззаботной.
Пристыженный Вадим по-быстрому отпустил Аннеке, та отошла к оленям, смахнула снег с их лоснящихся холок.
— А я-то думаю, где он пропадает целыми днями, с утра до вечера! Межнациональные мосты наводит, нечестивцев в православную веру обращает… — зубоскалила Адель, наслаждаясь производимым эффектом.
— Не говори о них дурно, они такие же, как мы. Только не в столицах живут…
— Ты за них заступаешься? Потешно! — Она приподнялась на палках и в прыжке развернула свою невесомую фигурку на сто восемьдесят градусов. — Вижу, эта замухрышка тебе дороже меня? Тогда прощай!
Сильный мах, ширкнули лыжи — и Адель покатилась под уклон к озеру.
Вадим опамятовался, поскакал за ней, выдергивая, как сохатый, ноги из глубоких наносов.
— Адель! Адель, постой! Ты все не так поняла!
Борей леденил непокрытую голову, рубаха тоже плохо спасала от арктического холода. Завяз, упал, сыпкая окрошка залепила лицо, набилась в рукава и за шиворот. Прополз на карачках, встал, похожий на снеговика. Весь пламенел от унижения. Адель удалялась, скоро она станет просто точкой в белой дали. Вадим не придумал ничего лучше, чем запустить в нее снежком. Попал. Она оборотилась, гневно погрозила палкой.
— Чумичка! — Он сорвался на фальцет. — Выслушай меня… Я видел твоего Мишу… мы с ним были здесь!..
Адель выполнила трюк с обратным разворотом.
— Повтори, что ты сказал!
Вадиму уже не требовалось бежать — она подъехала сама, уткнула ему палку в солнечное сплетение.
— Повтори!
— Мы с твоим женихом были на Сейде девять лет назад… летели в Колу, разбились… — промолвил он, выдыхая клубы пара.
Разумеется, засим последовала вся эпопея — начиная от вылета из Петрограда и заканчивая кровопролитием возле сторожки станционного смотрителя Ибрагима. Услышанное если и не сразило Адель наповал, то во всяком случае ввергло в состояние, которое боксеры называют «грогги».
— И ты не вернулся к Мише? Бросил его там?
— Пойми… Я первый раз в жизни убил человека… вот так, в упор… Версты на полторы отбежал, едва-едва отдышался. Хотел вернуться, но не р-решился. Тут меня ямщик на тройке нагнал, он почту вез из Колы в Петрозаводск. Ехал по тому же тракту, саклю Ибрагима уже миновал, задерживаться не стал, спешил очень…
— И трупов не заметил?
— Они на обочине лежали, да и мело так, что дальше носа ничего не разглядишь. С ним я до Карелии доехал, а оттуда в Питер…
— Стой, — в сапфировых глазах Адели зародилось неверие, — ты говорил, что на сеансе у шамана вспомнил, как застрелил Крутова, и на этом видение кончилось. Откуда тебе известно, что было дальше?
— Мне теперь известно все. Сеансы больше не нужны, память ожила. Чальм — настоящий чудотворец!
— Потешно… Но куда делся Миша?
Вадим не в состоянии был прояснить ситуацию. Однако и повинным себя не признал. Миша остался в теплой избе, не искалеченный, не беспомощный. Ибрагим, вернувшись, не должен был отказать ему в приюте, а почтальоны по Кольскому тракту ездили часто, так что молодой пилот, несомненно, тоже добрался до Петрограда. Почему не явился в штаб и не доложился Беляеву? Можно предположить, что его испугала участь, предсказанная Крутовым: трибунал за невыполнение задания, суд, расстрел… И не стоит забывать, что он принадлежал к другому ведомству — Полевому управлению авиации и воздухоплавания, которое возглавлял в начале войны внук Николая Первого великий князь Александр Романов. На Юго-Западном и Северо-Западном фронтах сформировались локальные управления авиационного дела. Чтобы не светиться в столице, Миша мог, не задерживаясь, отправиться в одно из таких управлений и попроситься на службу. В кутерьме первого военного полугодия никто бы не стал придираться и изучать его подноготную. Документы в порядке? В порядке. Летное дело знает? Знает. Садись за штурвал и айда утюжить агрессоров!
— Ты же получала от него письма после четырнадцатого года?
— Получала. Но он ничего не писал ни о полете на Север, ни об аварии…
— Еще бы он доверил это письмам! Увидит цензор, донесет…
— Да, верно… — Она поскоблила палкой лыжу. — Но тогда то, что ты рассказал, ничего не меняет. Миша погиб на турецком фронте через два года после ваших похождений. Если ему и было что от меня скрывать, то он унес это с собой в могилу. Вопрос исчерпан.
Исчерпан он был для нее, но не для Вадима. Теперь, когда разрозненные эпизоды состыковались в единое целое и стало возможным восстановить последовательность событий, появились новые неясности. Канул ли в Лету вместе с погибшим Мишей выданный ему кусок карты? Если нет, то не передал ли он его кому-нибудь? Столь же неопределенной была и судьба второго фрагмента — того, что достался Крутову. Вадим не обыскивал убитого, даже мысль об этом вызывала отвращение. Но как поступили те, кто впоследствии наткнулся на труп? Убийство произошло в непосредственной близости от почтовой станции, поэтому наибольшая вероятность первым увидеть застреленного Крутова, а с ним и зарезанного Явтысыя, была у Ибрагима. Как он поступил? Сообщил по инстанциям или, не желая связываться с представителями закона, попросту избавился от тел — утопил в трясине, сжег, закопал?..
Вадим не верил, что карта Явтысыя утрачена бесповоротно. Это противоречило логике. Интендант-фантом возник в Осовце неспроста. Он преследовал Вадима, вознамерился выкрасть клочок листка со схематичными изображениями северных озер, рек и сопок. И выкрал. Не он ли и есть Черный Человек, обосновавшийся на берегу Сейда, чтобы найти клад? Не подлежит сомнению, что все это звенья одной цепи и соединить их в надлежащем порядке — дело времени.
И сразу за предыдущими допущениями — новое, еще более ошеломительное: а вдруг Миша не погиб? Вдруг Черный Человек — это он? Вынул обрезок карты из кармана убитого Крутова, сложил со своим, а после приобщил к ним еще и тот, что выкрал у Вадима в крепости. И теперь банкует! Однако, если карта целиком у него, то почему он возится здесь так долго?
Короче, погряз Вадим в своих умопостроениях, как в дартмурских топях. Холмс из него пока получался неважнецкий. Да и безмолвие затянулось, настала пора подводить черту.
— Я прощен? — спросил напрямик.
Подразумевал прощение за все: и за прежнее, и за нынешнее.
Адель уже беззлобно глянула на него, вынесла вердикт:
— Прощен. Сходи за шинелью, а то пневмонию подхватишь…
Вадим просиял. Тучи рассеялись.
А за раскидистой елью, скрытый от глаз, стоял человек в черном, похожий на монаха-анахорета, слушал и не пропускал ни слова.
Адель сказала, что простила, но Вадим не безглазый — видел, что она все еще дуется. Да и кто из Евиных дочерей вот так запросто возьмет и позабудет, как мужчина, на которого она имеет виды, при ней обжимался с соперницей?
При таком раскладе главное — не усердствовать с оправданиями, не лебезить. Эдак можно еще больше напортить, вызвать реакцию, обратную желаемой. Лучше дать женщине время переболеть обидой — тогда есть шанс, что все образуется и пойдет на лад. Поэтому в ожидании, когда ненастье в сердце у Адели окончательно уляжется, Вадим не пошел к ней вечером, расположился на ночлег в веже, которую облюбовали Аристидис и Чубатюк. В отсутствие Макара там как раз образовалось свободное место. Вадим расстелил свою шинель, завел с индо-греком светские тары-бары, но они почти сразу затухли, поскольку Аристидис отвечал по слову в час.
Вадим уже собирался укладываться, но пришел тот, кого меньше всего хотелось видеть, — Прохор Бугрин. Пришел невесть зачем — лупал буркалами, переливал из пустого в порожнее. Вадиму наскучило, он придумал предлог — оправиться перед сном — и вышел на улицу. Мороз к ночи крепчал. Колотун не колотун, но похолодало значительно. Если температура и дальше будет понижаться, то хворостом вежи не прогреешь — надо запасаться полноценными дровами. Сказать завтра Барченко, чтобы снарядил бригаду лесорубов. Хотя он мужик головастый, сам сообразит…
Из потемок вышла Адель.
— Потешно! Ты где опять околачиваешься? Я жду, жду…
Ни дать ни взять законная супружница, только скалки в руке не хватает.
Вот тебе и знаток женских повадок!
— Я собирался, меня Аристидис отвлек, развел болтологию… — стал сочинять, но так неумело, что нарвался на смешок. — Я сейчас скажу ему, что ночевать не буду, уйду до утра.
— Скажи, что переселяешься ко мне. Вещи забери. Зачем в кошки-мышки играть? Все и так за нашими спинами про тили-тили-тесто поют.
Вадим не стал перечить. Не потому, что готовился в подкаблучники, а потому, что общество малоречивого Аристидиса и докучливого Бугрина было ему в тягость. А с Аделью не соскучишься, и примирение состоится быстрее, если этой ночью постараться как следует.
Вошел в вежу, скатал шинель.
— Уходишь? — отоварил словом-кирпичом греческий индус.
— Ухожу. Меняю дислокацию.
Поднял вещмешок, чтобы взвалить на плечо, и услышал фырканье Бугрина.
— Эй, вояка, гляди, боекомплект не растеряй!
Суть колкости первой разгадала Адель.
— Сними-ка! Потешно… На сучок, что ли, напоролся? Вон какая дырища…
Вадим снял мешок и обнаружил, что он сбоку продран, да так, что наружу торчала упаковка с тульскими галетами.
В Адели вскипела заботливая натура.
— Есть у тебя иголка с ниткой? Я заштопаю. Выкладывай пожитки!
Вадим начал отнекиваться, но она уже вытряхивала из мешка начинку: мыло, магазины с револьверными патронами, запасные портянки, томик адмирала Литке «Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан», катушку с нитками, бритву «Золинген»…
— А это что? — Бугрин коброй метнулся к выпавшему вместе с прочими потрохами алюминиевому жетону. — Знакомая штукенция, твою в…
Жетон изображал двуглавого имперского орла, который левой лапой сжимал развевающуюся ленту, а правой — горящий факел с вырывающейся вниз зигзагообразной молнией.
Адель непонимающе смотрела на эту эклектику.
— Такие когда-то были у военных?.. — предположила без уверенности.
— Не просто у военных, а у сотрудников Главного управления Генштаба, — блеснул познаниями Прохор. — Жетончик непростой, кому попало не выдавался. — И Вадиму, хлестко: — Откуда он у тебя? Не скажешь, все равно дознаюсь!
Вадим сохранил самообладание. Не срамиться же перед этим индюком!
— Да, в начале войны я состоял при Главупре. В контрразведывательном отделении.
— Вот я тебя и расколол! А каким тихоней прикидывался. Мелкая пташка, рядовой… Как же! — Бугрин подбросил жетон, как монетку, и поймал на лету. — Ты у нас, можно сказать, сокол!
— Пассаж! — патетически провозгласил Аристидис, которому изменила его обычная выдержанность.
Вадим посчитал нужным изложить подробности.
— Меня р-разжаловали в р-рядовые и отправили на фронт. Я бы не стал скрывать этот факт, если бы помнил о нем р-раньше.
Мог бы в красках расписать, какую трепку задал ему «мертвая голова» Беляев, как вырвал с мясом погоны и сжег в пепельнице удостоверение, свидетельствующее о принадлежности г-на Арсеньева Вадима Сергеевича к штату отдела контрразведки ГУ ГШ. А жетон изъять гневливый генерал-лейтенант забыл — позвонили из Ставки, потребовали незамедлительно явиться на совещание. Так и осталась бляшка с двуглавым орлом у бывшего прапорщика. Он не стал ее выкидывать, хранил, как реликвию, надеясь, что когда-нибудь сможет восстановить порушенное реноме.
Ничего этого Вадим Бугрину не рассказал, зато подпустил вот какую шпильку:
— Подтверждаю, что жетон был со мной в Осовце, лежал в кармане шинели. После того как на складе меня оглушили, он исчез. Я прихожу к заключению, что забрал его тот, кто ударил меня по голове. После чего восемь лет я этого жетона не видел.
— Точно? — разволновалась Адель, осознавшая наконец степень угрозы, нависшей над ее кавалером.
— А ты как думаешь? Все, что было при мне и на мне, перетряхнули в Польше, а потом и в Р-россии. Установили бы мою причастность к царской контрразведке, всю бы душу мне вымотали. И уж, понятно, не стал бы я брать такой компромат в экспедицию. Из чего проистекает, что жетон мне подложили. Кто бы это мог сделать?
Намек получился таким жирным, что его понял бы даже дегенерат. Бугрин схватился за кобуру.
— Твою в…, покуражиться вздумал? Да я тебя… в расход, без суда и следствия!
Адель, как самка, защищающая выводок, отважно загородила Вадима собой, выпятила невыдающуюся грудь. Ни Бугрин, ни его оружие ее не страшили.
— Не дам! Ты здесь не главный, не имеешь права. Надо идти к Александру Васильевичу, пусть он решает.
— Знаем мы вашего Васильича! — огрызнулся Бугрин. — Кто он такой? Собрал вокруг себя контрреволюционный элемент… Ежли б не Бокий, мы б его уже в бараний рог скрутили. Ничего, воротимся в Москву, не отвертится, на… его в…!
Как же обидно, что не было рядом матроса Чубатюка! Вот кто в два счета укоротил бы выскочку.
Однако и без Макара нашлось кому заступиться за шефа. Перед восседавшим в позе лотоса Аристидисом вихлялась пятая точка Бугрина. Индо-грек сунул голую руку в огонь, выбрал уголек размером с дореволюционную копейку и неуловимым движением запихнул его за отвисший край штанов спецагента.
Прохор осатанел, стал колотить себя по обожженному копчику и тому, что располагалось ниже. Заверещал благим матом, пропуская даже предлоги и союзы:
— …! …! …!
Джига, которую он представил аудитории, смотрелась настолько уморительно, что Вадим, над которым висел дамоклов меч, не удержался от улыбки.
— А, так вы здесь все в сговоре? Вот и ладно… разом всю гидру изничтожу, на…!
Пролиться бы рекам крови, если бы не появился, как deus ex machina, вышеупомянутый Александр Васильевич Барченко.
— Что за велегласие на весь стан разносится? — прогремел он, ступив в вежу. — И что за погубление вы содеять удумали, разлюбезный Прохор Игнатьевич?
Бугрин, застигнутый с револьвером в руке, успел к тому мгновению избавиться от распроклятого уголька, однако тот прожег ему насквозь штаны, и, чтобы не выставлять на обозрение филейные части, пришлось обличать Вадима, прижавшись к стене.
Барченко выслушал насупленно, ни разу не перебил, только неприметно для Бугрина просигнализировал бровями Вадиму: предупреждал-де вас, остерегайтесь, но теперь чего уж…
Вадим дождался окончания обвинительного слова, привел доводы в свою защиту. Бугрин взбеленился:
— Ты себя не выгораживай, прихвостень деникинский! Я из тебя весь ливер выпущу. Прикинулся непомнящим… Признавайся: кто тебя заслал? На белогвардейских недобитков работаешь? Много вас, таких вредителей, по стране советской расползлось, … вам в… Но рано радуетесь, всех выловим и передушим!
Воинственный пафос агента зашкаливал. Но Барченко не так-то просто было вывести из равновесия. Он снял очки с запотевшими после холода линзами, поморгал.
— А в чем, позвольте полюбопытствовать, состоит ваше обвинение против Вадима Сергеевича? За что, им сотворенное, он, по-вашему, заслуживает кары?
— Доказательства, — поддакнул Аристидис и удостоился от Бугрина взора, обжигающего, как раскаленная головня.
— За что? А если это он наших часовых возле Лоухов порезал? А его подельщики бомбу на путях заложили, чтобы наш поезд взорвать!
Предположение Прохора никому не показалось убедительным, но он гнул свою линию.
— Зазря лыбитесь! Где он днями ошивается? К лопарям ходит? А ну как нет? А колючка электрическая? А минное поле? Вот вам крест… то есть честное партийное, в сопках беляки засели, а он с ними сношается. Завел нас сюда, как Иван Сусанин… того и гляди, нападут исподтишка и перехлопают, как мошек…
Полночи длилась глупейшая перебранка. Вадим чувствовал себя ягненком, которого волк замыслил съесть лишь по той причине, что испытывал голод. Бугрин задался целью изобличить его, как закордонного засланца, и пойдет ради этого на любую гнусность. Подлог — вполне в его духе, а бумажонка за подписью Ягоды поможет ему перетянуть чашу весов на свою сторону.
Барченко сражался за любимца, как лев, и сумел отстоять ему жизнь. Сошлись на компромиссе: по требованию Бугрина Вадима надлежало взять под стражу и при первой удобной оказии передать властям. Бугрин уповал на то, что в ГПУ среагируют на донесение, отправленное с Чубатюком, и пришлют в Ловозеро усиленный наряд чекистов. С ними, не ангажированными, не млеющими при имени Барченко и Бокия, можно будет отправить изменника в Петроград. А там его быстро разъяснят, сожмут в кулак и развеют по ветру.
Вадим решение не оспаривал, согласился безропотно, потому как боялся навредить шефу, который под конец споров разошелся, стал обзывать Бугрина и Ягоду «червецами» и «пиявицами». Еще чуть-чуть, и дошел бы до «псов смердящих». Злокозненный Прохор Игнатьевич не преминул бы доложить об этой оскорбительной выходке по инстанциям, и шефу после возвращения домой пришлось бы отдуваться. И так придется, так зачем же усугублять?
Бастилией Вадиму послужила никем не занятая вежа на краю села. Бугрин предварительно обследовал ее, проверил, нет ли пробоин в обшивке и нельзя ли сделать подкоп в вечной мерзлоте. Убедившись, что данные пути побега исключены, а до дымового отверстия без лестницы не добраться, отконвоировал туда арестанта и приставил ко входу снаружи двух солдат, которых сам же и отобрал. Караульным настрого запрещалось общаться с задержанным, а также велено было не реже раза в пять минут обходить вежу кругом, смотреть, все ли ладно.
Для надежности Бугрин хотел еще и руки Вадиму связать, но тут Барченко и Адель выразили категорический протест.
— Мало вам, что в пенитенциарий ввергли, так еще хотите в колодника обратить? Нет у вас, милостивый государь, ни малейшего понятия о нравственности и благородстве!
— Потешно! Он же там задубеет совсем, если еще и руками шевельнуть не сможет…
Выторговали не только свободу от пут, но и вязанку дров. Оставшись в веже-карцере наедине с собой, Вадим развел костерок, улегся рядом с ним и, подперев щеку ладонью, погрузился в рефлексию.
Влип он, конечно, по самое не балуйся. Что заперли — это полбеды. Дундук Бугрин не учел того, что не надобно заключенному стены вспарывать и грунт мерзлый расковыривать. В контрразведывательном отделении новобранцев по два часа ежедневно в гимнастических залах муштровали — обучали рукопашному бою. Вадим за три месяца освоил эту науку на высший балл, однажды на Малой Конюшенной заставил ретироваться шестерых недоумков, которые к гимназисточке приставать вздумали. Что ему двое увальней, пускай и с винтовками! Выскочить, засандалить по зашейку одному, второму, и пока будут землицу давить в отключке, удариться в бега. Но куда? Вокруг — тундра, местами непроходимая. Положим, Аннеке сжалится, спрячет. Но, во‑первых, Бугрин, обнаружив побег, сразу явится в стойбище, перевернет там все вверх дном, обвинит саамов в сокрытии злочинца. А во‑вторых, сколько придется от людей ховаться? За восемь лет в каземате одиночество обрыдло хуже горькой редьки. Снова в подполье? Нет, увольте…
Костер пережевывал тощие полешки (Прохор, сволочуга, поскупился — подсунул что похуже), тепла давал мало. Вадим подмерз, набросил на плечи шинель.
Помыслы унеслись в поросшие быльем довоенные годы. После воскрешения памяти он мог путешествовать по своему прошлому без труда.
Университет. В учебной зале сидят будущие юристы, профессор Дикань читает лекцию, прерывается и, подойдя к распахнутому окну, говорит:
— А не пойти ли нам, судари мои, прогуляться? Погоды эвона какие стоят!
Без «сударей» у него редко какая фраза обходилась.
— А как же предмет? — пищит кто-то из зубрил.
— А что предмет? Мы его и на улице изучим!
Нестандартный был человек, отставной военный следователь Роман Юрьевич Дикань. И ходы любил нестандартные.
Пылит орда студиозусов по плавящемуся от жары Васильевскому острову. Дикань увлеченно рассказывает о древнем римском праве и вдруг выпаливает:
— Стоять смирно, судари мои, назад не смотреть!
Все вытягиваются в струнку, как на плацу. А профессор спрашивает:
— Ответьте-ка, судари мои: мимо кого мы только что прошли?
Вспыхивают прения: городовой? извозчик? торговка пирожками? Если кто угадывает, Дикань задает дополнительные вопросы: во что встречный одет? имел ли при себе какие-нибудь вещи? какого цвета у него глаза и волосы?
— А для чего нам это, Роман Юрьич? — снова пищит буквоед, привыкший постигать ученость по книжкам.
— Как для чего, судари мои? Вы же в Лекоки рветесь, Джеков-потрошителей мечтаете ловить… А каково первейшее качество, необходимое сыщику?
— Проницательность!
— Мужество!
— Присутствие духа!
— Не-ет, судари мои. Наблюдательность! Без нее вы черта лысого поймаете. Вот мы с вами ее, родную, и тренируем.
Вадим Арсеньев числился у профессора в лучших учениках. И теорию схватывал на лету, и в плане наблюдательности давал сокурсникам сто очков вперед, да и во всем прочем способности проявлял незаурядные. Прочил ему Роман Юрьевич большое правоохранительное будущее, но в августе 1914 года случилась война.
Мобилизация. Не дожидаясь своей очереди, Вадим выразил желание записаться добровольцем. Дикань, прознав об этом, посоветовал не гнать лошадей.
— Вас, сударь мой, в штыковую посылать — все равно что штангенциркулем гвозди заколачивать. С вашей головой вы много пользы отечеству принести можете. Но не в траншеях.
Профессор, персона в столице уважаемая, за тридцать лет служебной и преподавательской деятельности оброс многочисленными знакомыми во всевозможных учреждениях, среди коих значился и Генеральный штаб Русской армии. Кому-то протелефонировал, с кем-то переговорил — и вот записан его протеже младшим чином в контрразведывательное отделение. Все больше сил отнимала у Главупра борьба с иностранными шпионами, для чего требовалось привлекать толковых работников.
Самые матерые разъехались по фронтам, внедрились в корпуса на передовой, дабы отслеживать обстановку в непосредственной близости от неприятельских позиций. Салага Вадим болтался по опустелым штабным коридорам, не зная, к чему себя приспособить, и жалел, что пошел на поводу у профессора. Но в один мозглый ноябрьский день, когда он в тире набивал руку, стреляя по мишеням, его вызвали не к кому-нибудь, а к генерал-лейтенанту Беляеву. До этого Вадим видел «мертвую голову» всего раза два, издали. Аудиенция на самом верху вызывала опасение перед неизвестностью и в то же время сладкое предвкушение желанного поворота в судьбе.
Его превосходительство сухо и педантично ввел новичка в курс дела. Есть приказ доставить из Петрограда в Колу ценный груз и передать с рук на руки командиру британского фрегата «Элизабет», стоящего на рейде в Кольском заливе. Ничего более прапорщику Арсеньеву знать не полагалось. Ответственным за операцию назначался оказавшийся по случаю в Петрограде Олег Крутов, обладатель нагрудного знака «Разведчик 1-го разряда». Этот знак, бронзовый с серебрением, в виде сабли, скрещенной с шашкой на фоне компасной шкалы, Крутов заработал на двух Балканских войнах, куда был заброшен, чтобы помочь сербам и черногорцам вытеснить турок с европейского плацдарма. В Питере он лечился после ранения, готовился через неделю-другую отбыть на Южный фронт, но Беляев придержал его, поручив выполнение важного задания по доставке груза англичанам. Предполагалось, что командировка займет не более трех суток. В распоряжение доставщиков был выделен скоростной аэроплан. Правда, вышла заминка с пилотом, так как лучшие кадры сражались в небе над передним краем. Но все же в Гатчинской авиационной школе нашелся даровитый паренек, который как раз оканчивал обучение и был у начальника школы подполковника Ульянина на хорошем счету. Этому пареньку и доверили пилотировать «Блерио» с грузом и двумя представителями контрразведки.
Предавшись воспоминаниям (о, какая отрада после многолетней амнезии!), Вадим стал погружаться в дремоту. Перед тем он слышал шаги солдат, обходивших дозором вежу, но постепенно они начали тихнуть, расплываться в завываниях вьюги…
Внезапно сонливость слетела. Вадим поднялся и навострил уши.
Что-то изменилось. Не слышно движения караульщиков, их сменила другая поступь — незнакомая. Вадим подкинул в огонь поленце, привстал, не спуская глаз со входа.
Полог скакнул вверх, и в вежу вошел некто в черной мантии и с черным куколем на голове, надвинутым так низко, что черты лица оставались незримыми.
Черный Человек! Вадим при виде его лишился дара речи и способности двигаться.
В ушах раздавался замогильный голос Баррикады Аполлинарьевны:
«Много опасностей вам грозит. И от людей, и от непогоды… Но самая главная опасность вот от этого исходит… Не знаю, кто таков, но точно не человек…»
Позвольте! «Вот морда, вот рога, вот передние лапы воздетые, вот на задней копыто железное…» Ни одной из перечисленных особенностей у вошедшего не наблюдалось.
Вадим стоял и смотрел, пребывая в оцепенении. А пришелец неведомо с какого света смотрел на него. Однако быстро отмер и сделал властное мановение рукою.
— Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? — расклеил Вадим спекшиеся губы.
Черный Человек подтвердил догадку кивком.
— Кто ты? Я тебя не знаю!
Черный Человек проявил нетерпеливость. Вздернул полог у себя за спиной, дал пленнику понять, что освобождает его и просит не терять ни минуты. Отблеск костра высветил утопленные лицами в снег и окропленные красным фигуры солдат-охранников.
— Что ты сделал с ними? Ты их убил?
Снова кивок. Черный Человек приподнял полу мантии, показал чехол с ножом у себя на бедре.
— Я не пойду с тобой! — заупрямился Вадим. — Ты меня тоже прирежешь!
Черноризцу надоело упрашивать. Он подошел и схватил Вадима, как кутенка, за шкирку. Тот шатнулся влево, поднырнул под локтевой сгиб противника и собирался уже провести заднюю подножку по всем правилам борцовского искусства, однако необъяснимым образом сам оказался перехвачен поперек туловища и выброшен из вежи.
Шмякнулся меж двух убитых. Выбросил вперед руку, чтобы дотянуться до валявшейся винтовки, но почувствовал на шее холодное дуло. Скосил глаза. «Парабеллум». Автоматический, самозарядный, с рукояткой из древесины грецкого ореха.
Черный Человек не был расположен к шуткам. Вынудил Вадима встать, бросил ему под ноги два ботинка с какими-то бляхами, прикрепленными к подошвам. Вадим поднял один ботинок, перевернул. На обратной стороне увидел искусный слепок медвежьей лапы циклопических размеров. Перевел взгляд на ноги черного — они были обуты в такие же ботинки.
— Так это
Под прицелом «парабеллума» пришлось переобуться. Встал, потоптался. Ботинки немного жали, но момент, чтобы сетовать на неудобство, был не очень подходящий.
— Куда теперь?
Черный Человек повел стволом пистолета, дал понять: иди первым. Подталкивая то в правую, то в левую почку, задавал нужное направление.
Вадим шел, как на Голгофу, но вместе с тем понимал: не станет этот ведьмак убивать его за просто так. Если б хотел, заколол бы, как теленка, прямо в веже. Нет, у него иные планы. А раз так, то, может быть, не все еще потеряно. Есть время поторговаться, поискать возможности для спасения. Не говоря уже о том, что разгадка жупела, пугающего лопарей и не позволяющего экспедиции Барченко осуществить свои функции, сама плывет в руки. Подумав об этом, Вадим признался себе, что пошел бы за Черным Человеком даже без принуждения. Сейчас все раскроется!
Чернец хранил молчание. Лагерь спал, из веж не доносилось ничего, кроме похрапывания. Ночь выдалась облачная, луна блекло мерцала за серой кисеей. Для Вадима освещение не играло роли, а Черный Человек, очевидно, хорошо изучил эти места, ориентировался, как у себя в квартире.
Покинув Луявврь, направились к озеру. Для Вадима это не стало сюрпризом — там начиналась огороженная проволокой и минами зона. Занимало лишь одно: где та тропинка, по которой можно пройти и остаться в живых?
«Медвежьи» ботинки предназначались не только для камуфляжа. В них ноги не проваливались в снег, идти было достаточно сносно, хоть и не так быстро, как на лыжах. Подумалось: а что завтра скажет Бугрин, когда увидит пустой застенок и двух погубленных часовых? Хватит ли у него соображалки пуститься в погоню по звериным следам?
Выйдя на берег, свернули к сопкам. Шагали вдоль колючки, пока не уперлись в откос, на который днями ранее безуспешно пытался взобраться Макар Чубатюк. Ночью скала казалась еще более неприступной. Вадим ожидал, что Черный Человек достанет из какого-нибудь схрона альпинистское снаряжение и прикажет лезть на гору. Но переквалифицироваться в скалолаза не понадобилось. Монахоподобный незнакомец знаками велел Вадиму сдвинуть плоскую плиту, за которой открылся проход внутрь сопки. Плита ничем не выделялась на общем фоне, выглядела, как скальный выступ, поэтому определить ее назначение было для непосвященного практически невозможно.
Вадим невольно напряг воображение и представил себя в подвалах готического замка, где среди факельных сполохов корчатся пытаемые инквизиторами еретики. Впрочем, с таким же успехом в этих подвалах могли храниться бочонки с хересом и сундуки с дублонами.
Как только ступили под своды, Черный Человек задвинул плиту обратно и зажег ручной электрический фонарик. В неярком свете в дальнем конце туннеля выступила из тьмы решетка с дверью, запертой на два амбарных замка. Черный Человек вынул из-под мантии связку ключей, протянул Вадиму: открывай! Вадим отпер оба замка, прошел за решетку, Черный Человек последовал за ним. За следующей дверью, обитой стальными полосами, обнаружилась вполне комфортабельная пещера, освещенная четырьмя газовыми рожками. Площадь она имела небольшую — для одного-двух постояльцев. Посредине помещался круглый раскладной столик, возле него — два таких же раскладных стула, а у стены, рядом с громоздким ларем, — походная кушетка, на которой лежал спальный мешок.
Закрыв дверь, Черный Человек стянул с головы куколь и радушно произнес:
— Приветствую! Вот ты и в моей конуре. Милости прошу похлебать лапшу. Признайся: хотел сюда попасть?
Перед Вадимом предстал его давешний товарищ по службе — Олег Аркадьевич Крутов. Постаревший на девять лет, слегка осунувшийся, с трехдневной небритостью и косым рубцом на шее, но все ж узнаваемый.
— Удивлен, что я воскрес? Ты же так прилежно меня расстреливал, шесть пуль выпустил… Но жарить пчелку — мало толку. Тощая корова — еще не газель!
— Панцирь?
— Бери выше! Усовершенствованный бронированный жилет из прессованной проволоки с амортизирующей ватной подкладкой. Конструкция полковника Галле. Весит двадцать фунтов, тяжеловат, зато защищает и от пуль, и от холодного оружия. И баба с возу, и волки сыты. Нет-нет да и пригождается. Не далее как в этом году какой-то обалдуй из здешних стрельнуть в меня надумал. Только броня и спасла.
— Откуда она у тебя? На службе выдали?
— Где там! — Крутов стащил с себя черную рясу, открыв для обзора поддетую под нее кольчугу. — Все, что нам выдавали, — ветхозаветные кирасы, в которых ни повернуться, ни шагу ступить… Барахло! Чем удобряли, то и выросло. А эту жилетку — он любовно погладил себя по груди — я в Албании с убитого турка снял. С тех пор она моя.
Вадим не стал зацикливаться на факте мародерства, моральный облик Олега Аркадьевича был ему хорошо известен. Спросил о другом:
— Зачем ты надел эти доспехи, когда мы летели в Колу? Знал, что пригодятся?
— Э, — Крутов бросил «парабеллум» на лежанку и приподнял крышку ларя, — ты как был дурошлепом, так и остался! Пока семь раз отмеришь, другие уже отрежут… А я — разведчик первого разряда, я ко всему должен быть готов. Так учили. Как видишь, корм в коня… Выпьем за встречу? Столько лет не виделись…
Он выставил на стол бутылку итальянской граппы, уже откупоренную и надпитую. Возле нее поставил два стаканчика. Вадим притворился, будто не расслышал приглашения, обошел пещеру, потрогал бугристые стены.
— Здорово ты здесь обосновался!
— А то! — Крутов разлил граппу по стаканчикам. — Тут не тропики, а экскурсия моя могла и затянуться. Закупил оборудования, сколько смог, нанял двух друидов, они мне все сюда перетаскали, помогли смонтировать… На безрыбье и слона из мухи сделаешь.
— С двумя помощниками такой терем отгрохать? — не поверил Вадим. — Р-решетки, выдвижная плита, электричество… Ври, да не завирайся.
— Ладно, ладно, поймал на слове… Помощников было семь. Пятерых я из-за кордона прихватил. Бравые ребята! Добровольцы, цвет недоразбитой белой гвардии. Насвистел им, что хочу здесь базу организовать. Опорный пункт — чтобы поднакопить ресурсов, привлечь сознательную общественность и двинуть на Питер. А что? Похоже на правду. Красные сюда носа не суют, силенок у них не хватает всю тундру контролировать. А граница с Финляндией — как решето, можно при желании потихоньку целую армию перебросить. Будь на моем месте настоящий контрреволюционер, глядишь, что-нибудь у него и выгорело бы.
— Друиды и добровольцы, я так понимаю, отправились по стопам Явтысыя в страну вечной охоты?
Крутов опрокинул в себя граппу из стаканчика, второй, наполненный в накат, протянул Вадиму.
— На. И выпей за игру, которая стоит свеч!
Он ничего не скрывал. Сказал, что пробрался на земли Русского Севера из Финляндии оленьими тропами, с помощью осевших в заграничной Лапландии бойцов разбитой белой армии. Им соврал, что послан Деникиным разлагать Советы изнутри. Этой же побасенкой он угощал в Париже ностальгирующих эмигрантов, прося у них денег на новый поход против Ленина. Витийствовал так пламенно, что ему верили — набросали полную шапку золотых монет. Жены царских генералов даже серьги и колье с себя снимали, жертвовали в липовый Фонд реставрации монархических порядков (Крутов не поленился, визитки в типографии отпечатал и снял на бульваре Клиши контору с броской вывеской).
На деле же, закупив на пожертвования все, что было потребно, и добравшись до Сейда, застолбил себе участок, как золотоискатель на Клондайке, обнес его минно-электрическими линиями обороны и приступил к поискам затонувшего аэроплана.
— Ты здесь не первый год… — Вадим стоял со стаканчиком в руке, так и не притронувшись к граппе. — Значит, успехи у тебя — не ахти. Если бы добрался до аэроплана, то давно бы уже пятки смазал, нет?
— Догадливый! — Крутов плеснул себе еще из бутылки. — Да, застрял я дольше, чем планировал. А ведь все тузы на руках!
С этими словами он выложил на стол, как три игральные карты, три части бумажного листка.
— Узнаёшь?
— Узнаю. Мою часть ты в Осовце забрал, когда мне на складе по кумполу заехал.
— Живучий ты! Я думал, укокошил, ан нет — здравствуешь! Истинно: кто к нам с мечом придет, того проще застрелить.
— А третья у тебя откуда? Мишу тоже со свету сжил?
— Не такой уж я изверг… Он мне сам отдал.
— Да ну! — Вадим приложил усилия, чтобы расхохотаться, но не сумел — в горле будто репей застрял.
А Черный Человек, оказавшийся разбойным комбинатором, опорожнил еще одну чарку и пустился уверять подневольного гостя в том, что пилот Миша убрался с заимки смотрителя Ибрагима в добром здравии.
— Я его в первую же повозку посадил, которая на юг шла. Наказал, чтоб ни в Питере, ни в других больших городах не задерживался. Ехал бы куда-нибудь в Крым или на Кавказ и просился бы там в действующую армию. Он и сам рад был на фронт сбежать, осточертело ему в Гатчине взлет-посадку по сто раз на дню отрабатывать… Говорил: что я, мартышка в шапито, что ли?
Показания Крутова согласовывались с описанием последних лет Мишиной биографии в изложении Адели. Вадим не стал в этом признаваться и тем более приплетать свою пассию, но Крутов и так понял, что убедил.
— Ты граппу-то пей! Не бормотуха. Это мне один майор в Милане презентовал. Очень просил, чтобы я большевиков из матушки-России прогнал. А на другой день после нашего застолья его автомобиль переехал. Хребет пополам, черепушка всмятку… Водка, водка, огуречик — вот и спился человечек. Тяжело в лечении, легко в гробу.
Вадим принюхался к граппе, пахла омерзительно.
— А как же ты до Милана и Парижа доехал — тоже через Крым?
— Зачем? Я в попутных дровнях до Колы допилил. Пошел в кабак, с английскими матросами на брудершафт выпил. От них и выведал, что ждут на фрегате плату от русских за формулы немецких газов. У союзничков наших был доступ в кайзеровские лаборатории, так что они о газовом оружии еще до его первого применения узнали. Хозяйство вести — не хреном трясти. Но бесплатно делиться информацией отказались — только за бакшиш. Его-то мы и везли в ящике, припоминаешь?
— Везли, но не довезли. И по нашей милости тысячи солдат от иприта и хлора селезенки выплевывали… Я это видел!
Разволновавшись, Вадим половину стаканчика пролил на себя. Крутов не озлился, он был настроен на примирительный лад. Налил себе третью, а Вадимову посудину дополнил доверху.
— Туфта все эти формулы… Судя по тому, как французы с англичанами от немецких газов драпали, кайзер их облапошил. В общем, хорошо, что мы этот ящик им не довезли. Получается, заплатили бы за фуфло…
— Что же в нем, в этом ящике? Золотые самородки?
— Может, кое-что и подороже. Всяко не рыбья чешуя. Вот я и стал тебя выискивать, чтобы карту в целое сложить. Нелегкую, скажу тебе, работенку ты мне задал! Пришлось по своим каналам справки наводить. Узнал, что развенчали тебя, в мясорубку сослали. Сам балда — я тебя предупреждал: не гарцуй, послушай совета. Нет, полез к Беляеву… ну и получил по заслугам. Это тебе не манто в трусы заправлять!
Дальнейшая последовательность событий достраивалась без подсказок: вызнав местонахождение Вадима, Крутов потаенно прибыл в Осовец, подгадал момент, проник в казарму. В вещах ничего не нашел, едва не был разоблачен. Следующая попытка — на складе, перед эвакуацией крепостного гарнизона — оказалась успешной.
Завладев бесценным клочком, лежавшим в кармане у Вадима, Крутов покинул расположение русских войск. Хотел сразу ехать на Север, но очутился в эпицентре военных действий, попал в германский плен и до восемнадцатого года сидел в концлагере. Перенес брюшной тиф, чуть концы не отдал, выдюжил. Заброшенный судьбой в Париж, он, не выпуская из памяти вожделенный ящик, стал собирать деньги с доверчивых белоэмигрантов…
— Так что же помешало тебе до аэроплана добраться? Чего кота за пипку тянешь?
Крутов засадил третью и вмазал кулаком по столу.
— Не нашел я ничего! Охал дядя, на титьки глядя… Пять гектаров дна в этом проклятущем озере протралил — хоть бы хны! Надул лопарь, что-то не то с картой…
Тут Вадим расхохотался — и репей не помешал.
— Кто из нас дурошлеп? Когда ты в казарме в моих манатках копался, любой бы тугодум допер: идет охота за картой. У меня ведь больше ничего путного с собой в крепости не было. А бумажку ту я всегда в кармане носил, для сохранности. Подумал: карман — не швейцарский банк, могут добраться. Я ее и сжег…
— Сжег?!
— Как есть. А вместо нее нарисовал другую. Фальшивку. Стиль Явтысыя скопировать — плевое дело, все равно что малец трехлетний р-рисовал. Эта фальшивка тебе и досталась.
— Ты… ты… — Крутов, уже изрядно захмелевший от выпитого, взбесился, схватил «парабеллум», изладился для выстрела.
Вадим ждал момента и дождался. Выплеснул итальянские помои в ненавистную мордализацию, еще и стаканом запулил. Метил в лоб, но Крутов увернулся, и стакан пролетел у него над маковкой, хряпнувшись о стену пещеры. «Парабеллум» изрыгнул огонь, тренькнул разбитый газовый рожок. Ослепший Крутов вертелся на месте, а Вадим подбежал к двери, рванул на себя.
Дверь не сдвинулась ни на миллиметр. Наверняка какие-то хитрые запоры… Вадим сдернул со стола ополовиненную бутылку, взял ее за горлышко, чтобы жахнуть вражину по чугунку. Теплая граппа потекла по руке, залила портки.
Ба-бах! — бутылку снесло начисто, остался лишь бесполезный осколок, едва умещающийся в кулаке.
— Болван ты стоеросовый! — проговорил Крутов, протирая глаза краем черной мантии. — Я на слух стреляю, могу в темноте сверчка с шестка пулей снять. Куда тебе до меня! Алеша три гроша, шейка — копейка, алтын — голова.
Вынужденный признать поражение, Вадим отошел от двери, по-наполеоновски скрестил руки. Помирать, так с честью!
Повторил то же самое, что слышал от Крутова девятью годами ранее:
— Шмаляй, чего ждешь? Соплежуй…
Крутов, успокоившийся и трезвый, как римский понтифик, убрал пистолет, показал Вадиму на стул.
— Сядь. И слушай сюда. В лямку бы тебя за упрямку, но ты мне нужен… Никогда не поверю, что ты, прежде чем от карты избавиться, наизусть ее не заучил. Ты не из таковских, я тебя сразу распознал… Держи. — Он перевернул листок с фиктивной картой, подсунул его Вадиму вместе с угольной палочкой. — Рисуй на чистой стороне.
— Что рисовать?
— Что-то… То, что помнишь. И без вывертов мне! Чурбану по щелбану, а Ванюхе — оплеуху. Давай!
Вадим взял палочку, почеркал ею уголок бумаги. Крутов попал в точку: конечно, не было смысла уничтожать важный документ, не запомнив содержания. Спасибо Чальму, в голове восстановилось все до мельчайшего штришка. Воспроизвел бы за минуту. Но что потом? Крутов, спровадивший в лучший мир уже многих, не задумываясь, возьмет на душу еще один грех. Продырявит из «парабеллума» и сбросит в прорубь.
Вадим, не отрывая палочки от бумаги, изобразил рожицу, весьма походившую на крутовскую, и с решимостью проговорил:
— Рисовать не стану. Показать покажу. Вместе будем искать.
Крутов почесал заросшую щеку.
— Кхе… Нашлась бабушкина потеря, да что с нею делать теперя?.. Не такой уж ты и простофиля.
— Думай как хочешь. Но без меня тебе аэроплан до китайской пасхи не найти. А скоро сюда прибудет отряд из Мурманска, они тебя живо с насеста сковырнут. Ни мины не помогут, ни проволока с электричеством.
Крутов забеспокоился.
— Ты мне тюльку косяком не гони! Какой отряд?
— Гэпэушный. Так что времени у тебя на все про все — дня три.
Но Олега Аркадьевича взять на понт было нелегко.
— Ты мне условия диктовать будешь? Ха! ГПУ тебя первого кокнет. Принадлежность к империалистической контрразведке скрыл — это раз, — он загнул указательный палец на левой руке. — Из-под ареста сбег — это два, — загнул средний. — Часовых порешил — это три, — загнул безымянный. — Могут еще что-нибудь припаять, но для вышки и этого хватит с лихвой.
— Часовых — не я!
— Свою невиновность вы, Вадим Сергеич, в чрезвычайке будете доказывать. При условии, конечно, что господа чекисты соблаговолят вас выслушать. — Крутов с легкостью переходил с уркаганского стиля на утонченный дворянский. — Любишь медок, люби и холодок.
Ну и на каком, скажите, жаргоне вести диалог с этим гаером?
— А как вы… как ты узнал, что я здесь?
— Тоже мне, теорема Пифагора! Ты же сам давеча ко мне в гости лыжи навострил. В прямом смысле. А у меня по озеру проводки протянуты. Сигнализация, от чересчур надоедливых. Не люблю я тех, кто лезет не спросивши, для них у меня пулемет всегда наготове. Вот и вас приласкал. Гляжу: что-то больно знакомое… Ты, не ты? Уже и вдогонку пустился, но ты так быстро задними полушариями вилял, что не перехватил я тебя, не поспел… Но была бы свинка, будет и щетинка. Надел свои косолапы, пошел к вашему лагерю. Давненько хотел к вам наведаться — с того самого дня, как вы мой покой нарушили. Там тебя и увидел во всей красе.
Чуткий слуховой аппарат Вадима уловил звук, проникший снаружи, из-за скального массива. Медвежье рычание!
— Погоди… Медведь… Тала… он существует? Кто это там сейчас р-рычит?
— Он и рычит. Да ты чего хвост поджал? Он ко мне однажды сунулся, я его из пулемета пугнул, а потом капканы по берегу расставил. С той поры близко не подходит. А мне и хорошо, что он поблизости. Разгуливаю себе в медвежьих шлепанцах, ни у кого подозрений не вызываю.
Каков махинатор! В представлении Вадима концы с концами связались тугим узлом, и стала ясна общая картина. Крутов решил использовать его в своих корыстных целях, для чего подбросил похищенный еще в Осовце жетон в вещмешок. Как подбросил? Через Бугрина? Тот и с Вельзевулом якшаться будет, лишь бы выслужиться… То-то он вечером заявился, словно ждал чего-то. И дыра в вещмешке — откуда? Утром ее не было. Эге, постарались ребята, разыграли, как по нотам. И попали вы, Вадим Сергеич Арсеньев, как кур во щи…
— Обложил ты меня. Факт. Можно сказать, выбора не оставил.
— Аллилуйя! — экстатически воскликнул Олег Аркадьевич. — Дошло. А то ерепенился: не наше дело горшки лепить, наше дело горшки колотить… Теперь согласен?
Мастерски же он все обставил. Артист! Качалов! Сцапать Вадима не представляло труда — он каждый день бегал один на лыжах в лопарское стойбище. Но сцапать — мало. Поди заставь гордеца пойти на поводу у того, кого он считает проходимцем. Для этого надо загнать в угол, поставить в безвыходное положение. Чтобы куда ни кинь — везде клин. Тьфу ты… уже и сам в поговорки ударился. В общем, выбора действительно нет. Найти аэроплан, поднять с глубины озера ящик с драгоценностями… А там как свезет.
— Согласен. Хочешь — пойдем прямо сейчас. Уже, наверное, светает…
— А вы мне все больше импонируете, Вадим Сергеич! — озорно прихлопнул в ладоши Крутов. — Так бы и сразу. Взялся за гуж — полезай в кузов!
Вадим диву давался: как же обстоятельно Крутов оборудовал свое пристанище! Сжиженный метан в баллонах как ресурс невосполняемый он расходовал дозированно, берег пуще зеницы ока. Главным же источником света и средством обогрева для него служило электричество. Полярным летом он запасал его при помощи укрепленных на сопках солнечных батарей, изготовленных по модели итальянского фотохимика Джакомо Чамичана, а зимой, в периоды нескончаемых ураганных ветров, — посредством автоматически управляемого ветрогенератора Браша. Излишки энергии он хранил в свинцово-кислотных аккумуляторных батареях, встроенных в скальные ниши. Накопленного электричества хватало не только для обеспечения житейских потребностей одного человека, но и для того, чтобы поддерживать ток в колючей проволоке, ограждавшей облюбованный им береговой сегмент.
К поискам аэроплана Крутов тоже подошел со всей основательностью. Привез с собой на Кольский полуостров газоразрядные лампы новейшего типа, эхолот Бема-Аншюца и два костюма для подводных работ: основной и запасной. Костюмы были снабжены автономными установками для поглощения углекислоты и выработки кислорода путем электролиза воды.
Однако никакие технические достижения не помогли Крутову осуществить задуманное. В месяцы, когда озеро было свободно ото льда, он без устали нырял в него, ползал по дну, а с наступлением ледостава брался за коловорот, прощупывал дно через просверленные лунки эхолотом, просвечивал лампами. Аэроплан точно испарился.
— Не там ищешь, — сказал Вадим, когда они вышли из пещеры на берег. — Аэроплан лежит в двух верстах отсюда, за границами твоей латифундии.
Черный Человек не сразу признал допущенный просчет, но Вадим уже шагал в нужном направлении.
— Э-эй! — закричал Крутов. — Ты куда? Там же мины! Иди за мной.
Прошли по озеру, предварительно обесточив сигнализацию. Крутов катил тележку с водолазным снаряжением. Вадим сгибался под тяжестью сака, наполненного ледобурами, портативными аккумуляторами, фонарями и прочим инструментарием. Это не мешало ему осматриваться и примечать все, что привлекало внимание.
Вот абрис уродца на сопке. А вот и лобастые камни, выстроившиеся вдоль побережья. На камнях темнеют петроглифы. Местность невозможно было спутать ни с какой другой — именно среди этих скальных нагромождений техника-геолога Паршина обуял арктический психоз.
— Ты что-нибудь слышал про зов Полярной звезды? — спросил Вадим как бы в проброс.
— Не-а. А что это?
Вадим разъяснил. Крутов подавил зевок.
— Про меряченье слыхал. Сплетни. Народец у нас такой, что голова с куль, а разума — нуль. Любит сочинять.
— Но пленка!
— А что пленка? Говоришь, на ней мужик, который с глузду съехал и стал камнями швыряться? Так это с любым бывает, если сивухи перебрал. Пьянство, Вадим Сергеич, есть первейший источник национальных бедствий на Руси. День гуляшки, два гуляшки — и остался без рубашки.
— Значит, на тебя ничего такого не находило?
— Ни разу. — Олег Аркадьевич чуток отмолчался, поскрипел тележными рессорами, затем прибавил: — Бывало, что и не по себе становилось… особенно когда шаман на том берегу свои песнопения заводил. Но посиди тут с мое, отшельником, сам завоешь… или убить кого-нибудь захочешь. Это смотря по характеру. У каждой избушки свои погремушки.
Складно говорил Крутов, но насчет арктической истерии Вадим с ним не согласился. Если кого-то одного не накрыло, это не означает, что явление следует считать выдуманным. Сюда бы Александра Васильевича с его познаниями и взятыми из Москвы чувствительными приборами-регистраторами! В багаже экспедиции был и детектор, сконструированный немцем Гейгером пятнадцать лет назад. А вдруг радиация или еще какое вредоносное излучение, сбивающее с панталыку?
Словам Крутова веры нет. И сам он тут — как сорняк, который необходимо вырвать с корнем. Освободить занимаемую им делянку, избавить лопарей от страха перед Черным Человеком, вернуть им веру в добрых людей с Большой земли. Открыть доступ на Сейд ученым, а заодно и ценности с потопленного аэроплана передать государству. Вот что надобно сделать! И тогда смело можно сдаваться политуправлению, будет что выложить на стол, если прижмут.
Рассуждая так, Вадим поднял поникшую голову, пошел живее. Поэтапный план еще не выработался, но главное — настрой. А он боевой! Только Крутову знать об этом не нужно.
Через полчаса достигли бухточки, лед на которой покрывала девственная снежная плева.
— Где-то здесь. — Вадим обвел пальцем пространство вокруг себя. — Р-радиус метров сто, точнее не скажу.
— И то хлеб! — приободрился Олег Аркадьевич. — Сто метров — это как жук чихнул.
Взялись за буры и стали дырявить лед. Первые шесть прорубей оказались пустышками, но в седьмой эхолот показал наличие некоего скопления на дне. У берега озеро было неглубоким, Крутов посветил лампой и восторжествовал:
— Там он, голубь сизокрылый! Я его вижу…
Кирками обломали ледяные края, превратили прорубь в полынью, куда мог пролезть акванавт во всем вооружении. Выложили из тележки компоненты гидрокостюмов, стали последовательно надевать их на себя, облачаясь, как тевтонские латники перед баталией. Зная, что озеро относительно мелководно и в нем не водятся опасные хищные рыбы, Крутов заказал облегченные версии костюмов (не в пример профессиональным океаническим, которые весили более двухсот килограммов и в которых водолаза за борт опускали при помощи лебедки), но и они тянули под сотню фунтов каждый.
Перед тем как превратиться в крестоносцев, вбили в лед возле полыньи прочный шкворень и привязали к нему корабельный трос, чтобы можно было подняться на поверхность. Конец троса опустили в воду, после чего по очереди погрузились в полынью.
Температура Сейда едва ли превышала плюс один-два градуса по Цельсию. Под водолазные комбинезоны были поддеты свитера крупной вязки, но и они не очень-то согревали. Вадим моментально окоченел. Плавно, как на лифте, соскользнул по тросу вниз, подошвы с утяжелителями коснулись тинистого дна. Вслед за ним опустился Крутов, похожий на инопланетянина из американских фантастических фильмов.
— Двигайтесь! — в такое слово сложились его губы, плохо различимые за стеклом шлема. Вадим, впрочем, сумел это расслышать — звук достиг ушей, пройдя через сталь амуниции и озерную толщу.
Да, двигаться! На суше водолазная хламида казалась дико неудобной, оттягивающей плечи, сковывающей руки и ноги. Но под водой в соответствии с законом Архимеда она заметно сбавила в весе. Вадим быстро приспособился к ходьбе в негнущихся ботах и, протискиваясь сквозь загустевшую от холода стоячую воду, направился к разбитому аэроплану, покоящемуся на отшлифованных столетиями гольцах.
«Блерио» лежал, перевернутый днищем кверху, с выставленными шасси. Одна лопасть пропеллера обломилась, гондола была сплющена, обшивка крыльев за прошедшие со дня катастрофы годы сгнила, зато все металлические части оказались в целости. Преодолевая сопротивление воды, Крутов нанес несколько ударов киркой, и из-под обломков показался угол ящика. Будь Олег Аркадьевич менее степенным, станцевал бы, наверное, на радостях самбу или что-нибудь из репертуара африканских бушменов. Но он ограничился лишь победительным воздеванием рук, хотя и видно было, что ликование его переполняет.
Ящик имел по бокам две приклепанные к корпусу ручки. Взявшись за них, Вадим с Крутовым выволокли его из разрушенного «Блерио». Крутов нагнулся, счистил перчаткой илистый налет с крышки. Обнажились выгравированные буквы: «Русская Армiя. Генеральный Штабъ».
— Мавр сделал свое дело, — расслышал Вадим то, что для него явно не предназначалось. — И слон костоправ, только самоучка.
Пока Олег Аркадьевич любовался видом сокровищницы, его помощник не дремал. Будто бы бесцельно перебирая останки аэроплана, он обнаружил складной ножик, потерянный Мишей при аварии. Незаметно подобрал и засунул между комбинезоном и наспинным ранцем, в котором располагалась система выработки кислорода и поглощения углекислоты.
Дышалось удивительно свободно — как на лесной лужайке в прохладное летнее утро.
Крутов первым выкарабкался по тросу на лед. Со словами «Дело небогато, да сделано рогато» сбросил вниз веревку из копры, подирижировал руками, приказывая привязать ящик. Вадим стоял на дне, глядя вверх, насколько позволял шлем, и раздумывал: не бросит ли его напарник, завладев добычей? Но это было бы слишком по-детски. Крутов должен понимать, что достаточно сдвинуть на пару метров раму фюзеляжа, а сделать это в воде нетрудно даже одному, и получится приступка, позволяющая вылезти наверх.
Привязанный за ручку ящик поплыл к изломанному краю полыньи. Вадим подсадил снизу, Крутов напрягся, подтянул — и ящик оказался на льду. Вадим, торопясь, ухватился за трос, пополз, как шимпанзе. Пробил водную мембрану, вынырнул. Крутов дружески подал руку, помог выползти на скользкую поверхность.
Сняли с себя шлемы, ранцы и комбинезоны (Вадим ловко перепрятал ножик за пояс), переобулись в чесанки. Вадим стал складывать снаряжение на тележку.
— Оставьте вы это хламье! — Крутов, опьяненный триумфом, снова перешел с «ты» на «вы». — Зачем оно теперь? Не тащить же назад через границу…
— И куда его?
— Побросайте в прорубь. И инструменты туда же. Не жалейте! Пьем да посуду бьем, а кому не мило, тому в рыло…
Вадим утешил себя мыслью, что место он помнит — потом придут сюда с Чубатюком и все вытащат.
Спихнув лишнее в воду, погрузили ящик на тележку и повезли, сменяя один другого. Ящик весил пудов семь, не меньше. Вадим еще тогда, в полете, подметил, что на нем нет замочной скважины, но есть шесть рукояточек и столько же окошечек с цифрами. Кодовый замок. Как Олег Аркадьевич собрался его отпирать? Знает шифр или будет действовать проще — привяжет брусок динамита? И комар лошадь свалит, коли бык пособит…
Пока занимались подъемом и перевозкой, свечерело. Небо расчистилось, усеялось оспинами звезд, оком Полифема вытаращилась желтобокая луна. Морозило, Вадим все чаще забирал тележку у Крутова — идти с вагой было теплее. Так же как и на пути к аэроплану, присматривался к окрестностям. Да тут настоящий археологический музей! Помимо нарисованного человекообразного существа, имевшего метров семьдесят росту, попалась на глаза трехметровая стела, обложенный каменьями колодец (возможно, жертвенный) и поросшие лишайником, а теперь еще и покрытые изморозью развалины древнего капища. Раздолье для историков и этнографов!
Звезды внезапно померкли. На небе появились серебристые волоконца, которые слиплись между собой и скрутились в ворсистую пряжу, а потом стали разматываться переливчатыми нитями, разбрасываться от горизонта до горизонта. Нити, утолщаясь, превращались в стебли растений, каких никогда не производила земная флора, а на концах вьющихся побегов распускались цветы, достойные кисти Ван Гога. Все это непрестанно змеилось, сворачивалось в клубки, снова разлохмачивалось, принимало самые замысловатые формы…
Вадим видел северное сияние впервые и не мог отвести взгляда от прихотливых арабесок, сотворенных заполярной природой.
Тычок в спину вернул к действительности.
— Не спи, коза, все волки твои будут! Поворачивай до хаты.
Хоромы Олега Аркадьевича имели два входа. Тот, что размещался с тыльной стороны сопки, предназначался для вылазок хозяина за периметр, но существовал еще и «парадный» — ближе к озеру. В него и покатили тележку с выловленными богатствами.
Этот вход являл собой вывал в боку сопки, преобразовывавшийся в ветвистую сеть коридоров. В таком лабиринте проще простого было заблудиться, но Крутов зажег фонарик и шел впереди, указывая дорогу. Вадим волок за ним тележку и дивился обилию рисунков на стенах и сводах скальных галерей. В незапамятные времена в тулове горы, несомненно, жили люди. Грелись у огня, жарили мамонтятину и развлекались тем, что изображали сценки из своего немудреного бытия. И ведать не ведали, что по прошествии тысячелетий заезжий аферист использует их дом для своих стяжательских нужд.
— Что зажурились, Вадим Сергеич? Сердиты, что не тем боком телушка почесалась? Ничего, купишь деревеньку, заживешь помаленьку!
Крутов балагурил, а сам открывал навесные замки, которыми и отсюда был заперт зарешеченный проход в его личные покои. Вадим вкатил тележку, Крутов так же тщательно за ним закрыл.
Еще шагов двадцать по основному коридору — и отворилась дверь, ведущая в «светелку» со столом, лежанкой и ларем. В ларе, как пояснил сам «горный король», хранились только предметы обихода: одежда, посуда, непортящиеся продукты. Все связанное с техникой и вооружением он складировал в соседней полости. Как в нее попасть, Вадиму не показал.
Невзирая на небольшие размеры грота, акустика в нем была как в зале Мариинского театра. Каменные стены отозвались протяжным гудом, когда ящик сняли с тележки и грохнули на пол. Крутов зажег газовый рожок, выкрутил вентиль до упора, установив максимальную яркость. Экономить было уже незачем.
— Низкий вам поклон, Вадим Сергеич, — прокурлыкал Черный Человек с иезуитской интонацией. — Оченно помогли. За такую викторию не грех и тяпнуть. Чего-нибудь сладенького, а?
Он покопался в ларе и выставил на стол бутыль французского ликера, известного под названием «шартрез».
— Будете?
— Нет, спасибо, — отказался Вадим и отступил в угол, где стоял газовый баллон.
— Напрасно, это вам не сливянка… — Олег Аркадьевич отвинтил пробку и сделал хлебок прямо из горла. — Эх-х, хорошо! — Поставил бутыль на стол. — Помирать трезвым — уж больно скучно.
— Ты собрался помирать? — Вадим завел обе руки за спину, высвободил из-за пояса складной ножичек, раскрыл. Микадовская сталь после долгого пребывания под водой ничуть не проржавела.
— Я — нет. А вот ты… Дума за горами, а смерть за плечами. Что мне прикажешь с тобой делать?
Крутов подошел к двери и запер ее. Вадим смотрел и запоминал: покрутить ручку на девяносто градусов вправо, нажать на эбонитовую пластину на косяке, потом ручку влево… Открывается, видимо, в обратной последовательности.
— Наблюдаешь? Наблюдай-наблюдай! Все равно не пригодится. Мне тебя прихлопнуть — что паучишку тапочкой пришибить.
— Не спеши! С моей помощью тебе легче будет открыть ящик.
— Не нужна мне твоя помощь! Один плюс пять, войну начинать. Корень квадратный, считай обратно…
С чего это он на считалки перешел?
Крутов положил руку на «парабеллум», висевший на нагрудной перевязи. Вадим не стал дожидаться, когда оружие будет приготовлено к бою, — нащупал позади себя шланг, прикрепленный к баллону, и резанул его ножом. Послышалось шипение газа, рожок потух. Крутов, смекнув, в чем дело, вырвал «парабеллум» и дважды влепил по тому месту, где стоял Вадим.
Но там уже никого не было. Едва в гроте настала тьма, Вадим переменил позицию, сместился ближе к двери и следующим взмахом перерезал тянущиеся вдоль стены электрические провода, которые связывали аккумуляторы с лампами. Других источников света в пещере не осталось.
— Ах вот ты как! На чужом празднике гости безобразники… Ладно! Поиграем в жмурки.
Игра обещала стать захватывающей. Крутов был вооружен пистолетом, Вадим — перочинным ножиком. Но Крутов не умел видеть во тьме и не хотел попусту тратить патроны. Он стоял у стола и водил стволом туда-сюда, вслушиваясь в тишину. Вадим застыл у двери. Протянуть руку — и можно отпереть замок. Но на это уйдет секунды три, Крутов выстрелит на звук и вряд ли промажет.
— Где же ты? Обозначься!
Просят — уважим. Вадим повернул ручку и тотчас отскочил к лежанке, пригнулся. Крутов всадил пулю в дверь.
— Шутник! Думаешь, перехитрил? Дудки!
Он левой рукой полез в кармашек, пришитый к подкладке бронированного жилета. Сейчас достанет спички или зажигалку, и тогда — finita.
Воюя на складе с крысами, Вадим научился совершать движения совсем обеззвученные. Для этого требовалось держать ноги расставленными, чтобы не шебуршали штанины, а руки — приподнятыми и слегка разведенными. Стопу от земли отрывать резко, не сгибая, а ставить с носка на пятку. Где-то читал, что так делают не то апачи, не то семинолы, когда с томагавками подкрадываются к бизонам в своих прериях.
Шажок, другой. Крутов — вот он, на расстоянии полусажени. Хочешь — пырни ножом в спину, хочешь — поддай ногой.
Момент не располагал к баловству, а убивать человека бесчестным способом, даже такого, у Вадима бы рука не поднялась. Поэтому он выбрал промежуточное решение: схватил со стола бутыль шартреза и огрел Олега Аркадьевича по тонзуре, покрытой реденькими волосками. К чести разведчика первого разряда, тот успел среагировать, рассек рукою с «парабеллумом» воздух и выстрелил, но пуля ушла в молоко. Зеленое стекло соприкоснулось с черепом, раскололось, выпустив из себя пинту с лишним ликера, похожего по консистенции на овсяный кисель, и осыпалось на пол пещеры. Крутов, лишившись сознания, сполз под стол.
Вадим не испытывал эйфории от одержанной победы. Окружающая обстановка недвусмысленно напоминала об Осовецкой крепости, поэтому им владело желание поскорее выбраться на волю. Он забрал «парабеллум» с остававшимися в нем тремя патронами, подумал и снял с обмяклого врага защитный жилет. Надел на себя, затянул завязки. Жилет пришелся впору.
Постоял над ящиком с царским подношением Соединенному Королевству. Вынести бы его отсюда, но очень тяжел. Пускай постоит, никуда не денется. Крутов теперь неопасен, он как оса с вырванным жалом. Вадим забрал у него все ключи и вышел в коридор. Даже когда Олег Аркадьевич прочухается, бежать ему будет некуда. Дальше галерей не уйдет.
Вадим подошел к решетке, которая перегораживала проход, ведущий на задворки крутовского поместья. Просунул кисть руки между прутьями, вставил один из ключей в амбарный замок. Ключ заклинило — скорее всего, он был от другого замка. Извлечение его из скважины потребовало долгой возни.
И вдруг дверь «светелки» распахнулась.
Раскачиваясь, как моряк на судне в девятибалльную бурю, на пороге показался Крутов. Весь облитый ликером пополам с кровью, вытекавшей из раны на голове, он невидяще водил глазами и по-лошажьи всхрапывал, бормоча:
— Сучонок… я тебя… Идти на рать, так бердыш брать… Укатали сивку! Послухай, Кузя… а Кузя — как зюзя…
В руке у него был карабин.
Вадим дрогнул, выронил ключи, они грюкнулись о камни под решеткой. Крутов сразу сделал стойку, даже качаться перестал.
— А, вот ты где!.. Ну, держись!
Карабин пыхнул огнем, пуля чиркнула о решетку, высекла искры. Вадим перекатился к стене, направил на Крутова «парабеллум». Вот и началась настоящая дуэль!
У Вадима было явное преимущество. Он видел противника и не собирался более церемониться. Палец лег на курок, но в тот же миг слуха коснулось шипение. Газ! Он вырывался из баллона через перерезанный шланг. Уже вся комната, наверное, заполнена…
Метан не обладает ни цветом, ни запахом, он не токсичен, но в больших дозах вызывает эффект, близкий к наркотическому. Может, и потому еще Крутов ведет себя, как перебравший пьянчуга? Исчерпав залежи русских поговорок, перешел на иноземные:
— Без працы не бенды кололацы… Сейчас я тебя, шмакодявку… — и перезарядил карабин.
Вадим вжался в решетку, опустил пистолет. Если пуля влетит в комнату, метан взорвется. Но как это втолковать одуревшему Олегу Аркадьевичу?
— Погоди же у меня… Донт кросс зе бридж унтил ю ком ту ит… В пыль тебя, сосунка, сотру…
Крутов отказался от идеи тратить заряды впотьмах, вытащил зажигалку.
— Нет! — вскочил Вадим. — Брось ее!
Получил пулю. Благо кольчуга сдюжила, но толчок в сердце оказался таким чувствительным, что Вадим свалился. И сделал это очень кстати, потому что Крутов совладал-таки с зажигалкой, из нее вырвался язычок пламени, и метан, выползший из «светелки», рванул не хуже тротила.
Повезло: каменные метеориты, сыпанувшие из развороченных стен и потолка пещеры, не задели голову. Вадим сунул ее инстинктивно меж колен, и удар пришелся по сгорбленной спине, защищенной жилетом. Словно с десятиметровой высоты возок щебня высыпали или кто-то палкой отдубасил со всей дури.
Жилет, однако ж, и тут не подвел. Когда отзвуки взрыва затихли в переплетениях лабиринта, Вадим прокашлялся, выплюнул набившуюся в рот пыль, осторожно разогнулся. Позвоночник, кажется, цел, ребра тоже. Исцарапаны плечи, и ноет шея, но лучше так, чем лежать, как Крутов, изорванный и засыпанный камнями. Вот же перекличка судеб! — в пятнадцатом году взрыв в подземелье мог погубить Вадима. Произошло это по злому умыслу Крутова. А теперь сам Крутов пал от взрыва в каменном мешке. Воздал ему Вышний Промысел той же монетой. Перестанет с сего дня Черный Человек наводить ужас на лопарей и забредающих на Сейд путешественников.
О том, чтобы разгрести скальные обломки — этот обелиск, выросший над телом Олега Аркадьевича, — и речи быть не могло. Пускай полежит. Придут солдаты, отроют и труп, и драгоценный ящик. Только б дойти до своих, поделиться вестями, указать путь в пещеру…
К счастью, выход не завален. Вадим видел его за решеткой. Избавиться от замков, отодвинуть изнутри плиту (запомнил, как это делается), и вот она — свобода!
В спину что-то кололо. Вадим снял тяжелый жилет и обнаружил, что он во многих местах подран. Все-таки каменный градобой оказался чересчур серьезным испытанием — плетение разошлось, торчали охвостья проволоки. Вадим, помедлив, бросил жилет на кучу щебенки. Сейчас уже бояться некого, а носить на себе двадцатифунтовое покрытие — семь потов сойдет.
Повернулся к решетке, протянул руку, чтобы подобрать упавшие ключи, и тут заметил, что связку отнесло взрывной волной на добрых два метра. Похолодел. Изворачиваясь, попробовал достать, не получилось — рука была не резиновая, не растягивалась. Поискал глазами что-нибудь длинное — палку, прут, — но вокруг были сплошные камни.
Сердце заколотилось. Это что же — он опять заперт под землей? И на этот раз все куда беспросветнее: в его распоряжении ни еды, ни питья, а доступное пространство — загончик со звериную клетку, между завалом и прутьями решетки. Сколько так протянешь — дня три-четыре, пока не издохнешь от обезвоживания?
Он провел ладонью по стене — сухо. Постучал то тут, то там в надежде, что найдется крутовская подсобка, а в ней — инструменты, динамит… Но стук везде был глухим, да если б и повезло найти — чем проломить прочную перегородку?
Вадим, не придумав ничего иного, взялся разбирать загроможденный вход в «светелку», но почти сразу бросил это занятие. Некоторые каменюки весом не по одному центнеру при всем желании не сдвигались. Тут бригадой целый день возиться нужно, а что уж одному-то?
— Э-э-эй! — заорал так, что сам оглох.
Ори не ори — никто не откликнется, сопка поглощает звуки. Разве что взрыв услышали — в лагере или в лопарском стойбище, — но сообразят ли, что к чему, и успеют ли прийти на выручку?
Схватился за прутья, затряс. Решетка была сделана на совесть, не пошатнулась, железные стержни, вбитые в гору и посаженные на цемент, не думали поддаваться. Вадим без сил повис на них, уставился отупелым взглядом на предательскую связку ключей. Как сказал бы покойный Крутов, близок локоть, да не укусишь.
Но что такое? В туннеле загуркало, в дальнем его конце появился свет. Кто-то сдвинул плиту и вошел в галерею!
Радость Вадима смешалась с опасением. Кто вошел: друг или неприятель? У Крутова вполне мог быть сообщник.
Вадим сунулся к «парабеллуму», брошенному под ноги во время взрыва, но тот оказался раздробленным. А чем тут еще защититься, кроме оружия пролетариата? Вадим ногой подкатил поближе булыжник, но поднимать его не стал, выжидал.
Под сводами пещеры заплескалось пламя факела. Из темени выткалась фигура Прохора Бугрина. Он приблизился к решетке, держа в правой руке горящую еловую ветку, а в другой — «наган».
— Что, попался? От меня, брат, никто не уходил.
В горле карябало. Вадим сглотнул, с опозданием подумал, что облюбованный булыжник сквозь ячею решетки не прокинешь.
— Как ты меня нашел?
— По следу, твою в… Утром увидел охранников порезанных. Весь лагерь вверх тормашками поставил. Забегали, стали искать… Дотумкали не сразу. Барченко что-то про лопарей гундосить начал: не они ли тебя вызволили? А я пригляделся, вижу: следы медвежьи. Но вот какая заноза: к селу пришел один медведь, а ушли двое. Откуда второму взяться?
Вадим сжато рассказал, как был уведен Черным Человеком и что произошло потом. Бугрин слушать слушал, но не верил.
— Баки заливать — это ты брось, на… твою… Все не так было.
— А как?
— Я хоть и не Пинкертон, но допетрил. Стакнулись вы с этим Черным Человеком и провернули дельце. А потом хабар не поделили, ты его и ухайдакал. Верно?
— Неверно! — Вадим ударился в новые объяснения, но и они не возымели действия.
Бугрин по-ковбойски покручивал «наган» на пальце.
— По революционным законам раскатать бы тебя прямо здесь… Говоришь, в ящике золотишко?
— Да. И без меня вы его триста лет откапывать будете. Пещера большая, завалило доверху.
Вадим преувеличивал, но для того лишь, чтобы отговорить Бугрина от самосуда и потянуть время. Надо, чтобы подоспел Барченко, вмешался. А там, глядишь, и Аристидис с Аделью подтянутся. Может, уже и Макар со станции вернулся — знатная была бы поддержка!
— С тобой кто-нибудь пришел?
— На друзей-товарищей надеешься? — Бугрин выпятил нижнюю губу в павианьей усмешечке. — Не надейся, они в селе, я их с собой не взял. Шпокну тебя, и никто не узнает… Что побледнел? А я и правда могу так сделать.
— Можешь, — ответил Вадим, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Но не стану. — Бугрин протолкнул между прутьев разомкнутые американские наручники «Пирлесс» — два браслета, соединенных цепочкой. — Надень и застегни. Тогда выпущу.
Вадим повиновался — надел браслеты на запястья, защелкнул. Бугрин поднял связку ключей, открыл решетку, и Вадим вышел из своего вольера.
— С освобожденьицем! — съехидничал Прохор Игнатьевич. — А теперь шпарь на выход!
Плита, запиравшая лаз, была отодвинута, и Вадим беспрепятственно вышел наружу. В лицо уперся мокрый ледяной ветер, он гулял над озером, лизал сопки. Полярное сияние в небе затеяло такое светопреставление, что померкли бы все пиротехнические изыски, виденные Вадимом в довоенном Петербурге на Рождество и Новый год.
Бугрин проверил, плотно ли обхвачены кандалами руки пленного. Подтянул браслеты туже, отчего железо немилосердно впилось в кожу запястий.
— Так-то оно вернее будет, — просвистел, закашлявшись на ветру, и внезапно повернулся к туннелю, из которого только что вышел.
Вадим тоже посмотрел туда и ужаснулся. Видимая в глубине груда камней зашевелилась, приподнялась, и из-под нее вылез Крутов — изувеченный, но живой! Руки были перебиты и неестественно выворочены, кожа на лице иссечена, правый глаз вытек… Отбивная, а не человек!
— Куд-да! — вывалил он изо рта искрошенные зубы.
Вадим только позже понял, как Крутову удалось выжить. Вышибло дверь «светелки», она накрыла его, упавшего, и на нее уже обрушился камнепад. Это уберегло Олега Аркадьевича от немедленной смерти, но вид его свидетельствовал о том, что отсрочка будет кратковременной.
Бугрин тремя выстрелами прекратил мучения Черного Человека. Крутов повалился, как сноп, и больше уже не встал.
— Сколько ж у него жизней было, туда его в…? — проговорил Прохор, глядя в туннель.
Вадим сцепил пальцы и с размаха опустил обе руки с наручниками на голову спецагента. Бугрин пропахал носом снег, выронил «наган». Вадим бросился к оружию, поскользнулся, юзом проехал мимо. Извернулся, подобрал под себя ноги, чтобы сделать прыжок назад, но Бугрин, не особенно пострадавший от удара, смягченного шапкой, первым поднял револьвер.
— Твою в…! А вот теперь тебе кранты! — «Наган» уперся Вадиму в кадык. — Если в поповские враки веришь — молись!
Загремело. Вадим откинулся на спину в полной уверенности, что душа сейчас вылетит из простреленного тела и унесется в эмпиреи. Но ощущения остались прежними: покалывающий кожу мороз, резь в руках, затекших от браслетов… Боли в том месте, куда угодила пуля, не было.
Лежа и глядя в пышущее всецветными зарницами небо, он ощупал горло, грудь, не обнаружил ни раны, ни крови.
Около него кто-то повизгивал. Вадим не без труда сел и увидел катающегося по земле Бугрина, у которого из бока выплескивался горячий темно-пурпурный поток. А в двух шагах далее стояла Адель с «манлихером». Черты ее пригожего личика оставались ровными и спокойными.
— Потешно… Никогда не думала, что смогу кого-то убить. — Приблизилась, навела пистолет на затылок вопящего Прохора Игнатьевича. — Но гадину пристрелить не так сложно.
Она вкатала ему в голову подряд три пули, и он умер.
Вадим со второй попытки поднялся на ноги (мешали скованные руки). Требовалось время, чтобы осознать: смерть снова подразнила его, поскребла когтями и отступила прочь.
— Адель! Как ты здесь?.. Ты услышала?
— Взрыв? Да. — Она деловито подняла выпавший «наган» Бугрина, спрятала в карман своего тулупчика, ногой перевернула труп на спину. — Я следила за этой скотиной… Он пошел к озеру, я за ним. Немного отстала, чтобы не заметил.
— Ты успела! — Вадим протянул к ней скрепленные кандалами руки. — Возьми у него ключ и сними с меня эти вериги. Идем в село, приведем отряд. Там, в пещере, ящик. То, что в нем, стоит кучу денег… Его нужно откопать из-под завала.
Адель отступила на полшага.
— Стой где стоишь! Никуда мы не пойдем. Ты поможешь мне достать ящик. И если не хочешь сейчас отправиться вслед за этой падалью, работать будешь быстро.
— Что ты сказала?
— Что слышал. Марш в пещеру!
Кто бы знал, что Адель может разговаривать таким тоном — повелительным, требующим беспрекословного подчинения!
«Манлихер», из которого она только что убила Бугрина, смотрел в переносье Вадима.
— Адель… ты чего?
До Вадима не сразу дошло, что она не шутит.
— Потешно… Что с тобой сделалось? Был умным и вдруг поглупел.
Ветер выдул из головы туман, и Вадим стал понимать, что попал из огня да в полымя.
— Тебя нанял Черный… Крутов? Это ты подложила мне жетон и сделала так, чтобы Бугрин его увидел?
Только тупоголовый доктор Уотсон не распознал бы столь простую комбинацию. Конечно, Крутов при всем его хитроумии не имел возможности залезть в вещмешок, находившийся в веже посреди села, и подложить жетон. Это сделал кто-то из своих. Адель завелась штопать дыру на глазах у Бугрина, а Вадим, как распоследний осел, умилялся заботой любящей женщины…
— Потешно… Меня никто не нанимал. Я действую вместе с теми, с кем мне выгодно действовать. Когда они отыгрывают свою роль, их можно убирать.
— Значит, и Бугрин был с вами?
— У него была роль статиста. Я сказала ему, что нашла у тебя в вещах жетон, указывающий на то, что ты служишь белым. Он скакал от радости, как сайгак. Потешный! Еще я сказала, что помогу ему взять тебя с поличным, потому что верно служу делу революции и не желаю быть пособницей врага народа.
Какой же многоходовый план они разработали — Крутов и эта овечка в волчьей шкуре! Подстроив сенсационное разоблачение, она сделала так, что Вадим оказался в положении изгоя. Предательский жетон, затем побег, двое зарезанных красноармейцев… Ему уже не было хода назад, в лагерь экспедиции, и Крутов мог играть им, как оловянным солдатиком. Адель знала дорогу в «светелку», но разумно держалась в стороне, дожидаясь развязки. И вот выступила на авансцену, чтобы сорвать банк. Кто в состоянии ей помешать? Крутов мертв, Бугрин тоже, Барченко с остальными далеко отсюда, в Ловозере, и они ничего не ведают. Вадим поможет ей вытащить из пещеры сокровища, и она его тоже убьет. А ящик припрячет, чтобы потом при содействии какого-нибудь легковерного лопаря довезти до финской границы…
— Как ты сумела такое провернуть?! Ты… врачиха из залесья… Ты же не была знакома с Крутовым!
Порывистый ветер мешал говорить, затыкал рот комьями обжигающе холодного воздуха.
Губки Адели сложились в сатирический бантик.
— Недотепа… Я познакомилась с Крутовым в начале войны. И с тобой тоже. Ты уже тогда был потешным… Разуй глаза!
Вадим ахнул. В воображении примерил ей приклеенную эспаньолку и очки-консервы, закрывающие половину лица.
— Миша…
— Свершилось! А то я боялась, что ты совсем соображалку потерял.
Он чуть не задал тупейший вопрос: «Так ты мужчина?» И задал бы, если б до того лично не проверил ее гендерную принадлежность эмпирическим путем.
— Р-разве девушек брали в летные школы?..
— Потешно… А разве на мне написано было, что я девушка? Я перед войной переболела дифтерией, меня остригли наголо, волосы еще не отросли. Я надела мужскую одежду и с документами жениха пришла проситься в Гатчинскую школу.
— Жениха?
— Миша существовал на самом деле. Он был авиатором-любителем, разбился на дельтаплане, который сам же и построил…
В голове Вадима, как заржавленные шестерни, крутились воспоминания. Он сопоставлял их с тем, что видел сейчас. Ну да… плоскогрудая, с низким голосом… вполне сошла за юношу. И даже прожженный спец Крутов не заметил?
— Заметил. Но не сразу.
…Адель стояла у окошка в «сакле» смотрителя Ибрагима и, сдвинув на лоб очки, глядела на завьюженный Кольский тракт. А что там можно было увидеть? Снеговая свистопляска, белая заверть… В двух шагах от дома уже ничего не рассмотреть.
Исчезновение спутников напрягало. Ушел лопарь, следом потопал Крутов, за ним убежал Вадим. Как с цепи сорвались. Оставшись одна, Адель чувствовала себя неуютно, хоть и ласкала ее домашним теплом нагревшаяся печка. Выйти на улицу? Невтерпеж томиться в неизвестности…
Она направилась к двери, но та отворилась, и в избушку вошел извалянный в снегу Крутов. Адель едва успела опустить очки. Ее изумил его вид: шлем сидит набекрень, куртка в нескольких местах прострелена, но кровь сочится только из глубокой борозды на шее.
— Потешно… А я гадаю: куда вы пропали?..
— Гадаешь? Нашелся Нострадамус! Ты что, и стрельбы не слышал?
— Нет… Ветер… А что случилось?
— Этот недоносок… который с нами летел… зарезал лопаря. И меня хотел завалить, а потом сбежал… Тати не жнут, а погоды ждут.
Каждое его слово было беспардонной ложью. Адель почти не знала Вадима, но не могла представить себе, как он режет человека. А вот Крутов бы с такой задачей справился. Вон и нож, весь в пятнах, у него в руке.
— Где Вадим? — спросила она, отступая в угол. — Не выдумывайте… Вы сами их обоих зарезали, да?
— Злое ремесло на плаху занесло, — процитировал Крутов невпопад очередную народную мудрость и приблизился вплотную. — Некогда мне лясы точить. Где твой кусок карты? Отдай! Все равно он тебе не нужен.
— Так вы из-за карты? Не отдам! Вы меня тоже убьете… как их…
— Отдавай, щенок! — Крутов мастерской подсечкой свалил Адель на пол, насел сверху. — Где спрятал? Здесь?
Адель отбивалась, как рысь, но он был сильнее, расстегнул на ней куртку, залез в пазуху. На миг смешался.
— Э… Что это у тебя?
Адель изловчилась и укусила его за палец. Он влепил ей пощечину, от которой потемнело в глазах.
— Надо же! Как это я в тебе мокрощелку не разгадал? Провела, нечего сказать… Суженую-ряженую мерином не объедешь.
Разглагольствуя, он прощупал-таки сокровенные места и нашел то, что искал. Адель чувствовала себя набитой дурой: надумала же спрятать заветную бумагу в типично женском тайнике, известном еще по романам Ричардсона!
— Один плюс один равно два, — промурчал довольный Крутов.
Он слез с Адели, положил в окошечном свете на стол свой обрезок карты, прибавил к нему тот, что отнял. Сдвинул их краями, соединив друг с другом.
— Еще б и третий сюда!..
Адель, ощущая себя оскверненной, вскочила с пола, схватила стоявшую у печи кочергу и замахнулась ею, чтобы размозжить обидчику череп. Крутов лезвием ножа парировал удар. Клинок погнулся, но и кочерга выскочила из руки Адели, загремела, стукнувшись о порог.
— Вспыльчивый нрав не бывает лукав. Уважаю смелых, но они чертовски докучливы. Не знаю, мамзель, как вас по имени-отчеству, но вы мне надоели.
Крутов взмахнул ножом, и пасть бы Адели мертвой, если бы за дверью не послышался стук сапог, с которых оббивали снег.
— Кто-кто в мой тэрэм пожаловал? — донесся снаружи густой баритон.
Крутов мигом отскочил, спрятал нож за голенище. В избенку просунулся тучный кавказец в папахе и бурке — ни дать ни взять чабан, сошедший с предгорий, где пас отару.
— Ыбрагым, — представил он себя с важностью. — А вы кто будэтэ? Куда пут дэржитэ?
От него веяло такой монументальной мощью, что Крутов, не остановившийся бы перед новым убийством, струсил, закурлыкал что-то про падение аэроплана и необходимость срочно добраться дл Большой земли.
— …Благодаря этому джигиту я и жива, — призналась Адель Вадиму. — Он нас голубичным вином напоил, накормил шашлыком из оленины. В тот же вечер у него заночевал почтарь, который ехал в Колу. Крутов отправился с ним, я отказалась. Лучше было остаться с горцем, чем с этим выродком. Ибрагим — потешный, песни мне пел по-черкесски. Про малую родину рассказывал, тосковал по ней очень… А через день меня забрал ямщик, который ехал в Кондопогу. Так я выбралась из этого края, будь он трижды проклят. Крутова больше не встречала, он меня не искал, да и зачем?
— Зато он искал меня, — вложил Вадим свой камешек в возводимое Аделью словесное здание. — И ты все это время провела в Карелии?
— Потешно! Что я там забыла? Алкоголики да дикое зверье, еще хуже, чем здесь… В Питер возвращаться не стала, не хотелось после наших приключений попасть под каток. Уехала на юг, попросилась на фронт. Летунов не хватало, поэтому взяли без расспросов… После большевистского переворота вступила в армию Деникина, воевала до двадцатого года. Когда красные нас погнали, стала думать, куда податься. Звали в Америку, обещали должность консультанта в Комитете по аэронавтике. Отказалась… Что мне делать на чужбине?
«Патриотка, твою за ногу… — пронеслось в голове Вадима. — Что-то она темнит. Или уже тогда задумала вернуться сюда и поискать ящик, или…»
— Осталась в России. Отклеила бородку, вытащила из-за плинтуса старые документы… в общем, снова стала женщиной. Надеялась где-нибудь пристроиться. Приехала в Петроград. Потешно… Генштаба уже нет, Беляева распылили — кого бояться? Ан нет — выведали каким-то образом про моего папу-следователя, стали домогаться в обмен на неприкосновенность. Плюнула, забралась снова туда, где поглуше. Сестринское дело знала, взяли докторшей… А чего это я перед тобой исповедуюсь, будто ты архиерей?
А чтоб тебя! Сейчас прервется и не расскажет самого интересного.
— Я ведь и теперь тебя люблю, — сделал Вадим признание, весьма далекое от истины. — А ты? Неужели все это было притворством?
Еще каким! Он видел ее душонку, как на рентгене: корыстолюбивая, вероломная, низменная… Что же раньше-то мешало избавиться от самообмана?
— Я после Миши никого не любила. И не полюблю. С любовью покончено. А тебя я, как кобелька, на поводке водила. Потешно… Вседержитель со мной в рулетку играет: сначала отнял все, загнал, как норушку, в запечье, а сейчас вот сторицей возвращает. Когда ваш поезд под Лоухами остановился, я и не знала, какое мне счастье привалило. Но увидела тебя, и сердце екнуло! А ты меня не признал…
— Как признать, если я твоего настоящего лица не видел?
— Потешно… А и видел бы — не помогло б. Я за эти девять лет изменилась: была девчонкой, стала взрослой, поумнела… Ты еще слова не успел выговорить, а я уже просчитала, что и как делать.
— Прикончила Яакко, нашего единственного врача. У тебя был ланцет, лежал в сумке. Ты подошла, заговорила… Яакко подвоха не ожидал, улыбался, называл тебя «маленькая девуська». А ты ему — р-раз! — и по горлу. Знала, как р-резануть, чтобы с одного удара… А Непей-Пиво постругала, чтоб не до смерти, и потом зашила — показала свое мастерство. Я сам упросил Барченко взять тебя в экспедицию!
— На то и был расчет, дурачок. Доехала с вами до Сейда, дорогой узнала, что ты ни черта не помнишь и карты у тебя нет. Захандрила, конечно. Но тут Крутов…
…Он выманил ее из вежи ночью, когда Вадим после бурного совокупления спал беспробудным сном. Крутов пошел на риск — простучал морзянкой в стену: Мишаня, выйди, я тебя жду. Сыграл на природном женском любопытстве. Адель вышла, вооруженная «манлихером», он поманил ее издали, зазвал на опушку, подальше от почивавшего лагеря. И вот, стоял напротив — в своей черной сутане, с искусственными медвежьими лапами на ногах. Поддернул на голове куколь, открыл лицо.
— Не побоялась выйти… Храбрая! Лихи зарецкие дворняги, а наша одна от семерых отъелась.
— Я знала, что это ты, — приглушенным голосом ответила Адель, держа пистолет на взводе. — Кому еще известно про Мишу… Пустить тебе пулю в лоб или погодить?
— Я бы погодил. Сухую грязь к сараю не прилепишь.
— Потешно… Я не забыла, как ты со мной обошелся. И твоя жизнь сейчас ничего не стоит. Могу собственноручно пристрелить, могу товарищей кликнуть.
— В кого ты такая торопыга уродилась? Я к тебе с делом пришел. Выгодным. Послушай сперва, а там и решай, как со мной поквитаться.
— Что у тебя за дело здесь, угадать легко. Но почему так долго возишься? Или карта не верна?
— Этой картой только подтереться! — Крутов со злостью посмотрел на серевшие за лесом вежи. — Ты ведь тоже не на лыжах покататься сюда прибыла? Видел, как нашего щусенка обхаживаешь. Помнит он что-нибудь?
— Ничего. Я к нему по-всякому — молчит, как Бастер Китон. Если он со мной так, то тебе и вовсе не скажет.
— Кто словом скорый, тот редко спорый… Я сумею ему язык развязать. Но мне нужна твоя помощь.
— Потешно… С чего бы я стала тебе помогать?
— С того, что ящик все еще на дне. Поможешь — поделим по справедливости.
— Это по чьей же? По твоей? Насмешил!
— А ты посмейся и после обдумай все хорошенько. Завтра приду в это же время.
Он набросил черный покров на лицо, развернулся и пошагал вон, не дав Адели выпустить парфянскую стрелу в виде какой-нибудь остроты.
…Ветер задувал за шею, мороз давил клещами, а Вадим все заговаривал Адель, ждал, что поспеет Барченко с выручальниками.
«Она сказала много, но не все. В случайное совпадение в Лоухах не поверю. Как удачно! — белофинны разворотили пути, а она оказалась неподалеку. И сделка с Крутовым выглядит неправдоподобно. Лжет!»
— Ящик завален крепко, нам вдвоем его не достать. Пустая затея.
— Придется потрудиться, милый, — блеснула Адель жемчужными зубками. — Если не успеем, первая пуля достанется тебе.
«Она мне и так достанется. Но уж лучше позже…»
Настоятельно протянул к ней обраслеченные руки.
— Р-растегни. Не могу же я вот так камни ворочать.
Адель осторожничала, прикидывала в уме, как лучше поступить. Он говорил дело, и все же она его боялась. Обшарила труп Бугрина, нашла ключик от наручников, подержала в пальцах.
Вадим не подстегивал. Каждая секунда промедления играла против нее.
Совсем близко зарычал Тала. Адель при всем умении владеть собой непроизвольно вжала голову в плечи. Ключик застукал о кандалы. Щелчок — и замок открылся. Вадим стряхнул железные кольца с рук и тычком снизу вверх ударил по «манлихеру».
Выстрел. Ожгло мочку уха. Адель скособочилась, зашлась в крике, но оружия — вот же закалка! — не выпустила. Вадим занес над нею оба кулака. Хватить со всего маху, проломить висок или перешибить хребет — как придется… Но увидел перед собой не злыдню, которая использовала его в своих шкурных целях, а беззащитную девочку, ту, что прижималась к нему ночами так бесхитростно и простосердечно, признавалась в любви…
Нет, не смог ударить, расцепил руки и поступил, как последний кретин, — повернулся к ней спиной и побежал что было духу.
Она пальнула вослед. Промахнулась, не стала впустую тратить патроны, которых и так оставалось немного. Побежала вдогонку.
Вадим держался береговой полосы, на лед не ступал — опасался поскользнуться. Над головой буйствовало сияние, вокруг бесновалась замять.
Еще выстрел. Пуля вжикнула по щиколотке, вспорола штанину. По доносившемуся сзади топанью Вадим определил, что Адель приближается — она бежала шибче преследуемого и с каждым шагом отыгрывала разделявшее их расстояние.
Что там такое посверкивает впереди? А, колючая проволока… Через нее не перескочить. А перед ней — мины. Не сожжет током, так размечет по чисту полю.
— Александр Васильич! Где вы?..
Повернул к озеру и скатился на пяти опорах по отлогому склону. Расщеперясь, кое-как встал, поскользил по ровной глади к островку, который, как просветила однажды Аннеке, лопари прозвали Могильным.
— Не уйдешь! — всхрипывала сзади Адель, как одержимая.
Снова выстрел. Под ногой выщербилась канавка. Сколько же патронов еще в «манлихере»? Один, два? Характеристик этой штуковины Вадим не знал, потому и считать было бесполезно.
Бум! Ага, стреляет уже из бугринского «нагана». Но там барабан неполный…
Ступня предательски поехала назад, и он пал как подкошенный, лед вцеловался в чело, заискрил пятнистыми змейками.
Распружинил локти, оглянулся. Адель стояла в метре позади, револьвер сидел у нее в правом кулачке, но смотрела она не на Вадима, а куда-то поверх. И такая омертвелость была в глазах-васильках, будто перед ней геенна свои врата отверзла.
Вадим проследил по направлению ее взгляда и тоже обмер. Освещенный всполохами, на него шел гигантской величины медведище с раскинутыми лапами. Тала, проклятье саамского рода… Шерсть на его чуть приплюснутой башке дыбилась космами, похожими на рога. Они врезывались в исчерченное вихрастыми завитушками небо, играли огоньками, как оголенные электрические контакты.
— Стреляй! Что же ты? — воззвал Вадим к той, которая только что могла — и желала! — сделаться его убийцей.
Адель вхолостую заклацала «наганом», обронила его, попятилась. Вадим вскочил, присоединился к ней, но они не нашли в себе сил убежать.
Исчадие ада неумолимо приближалось. Шарк, шарк, шарк… Оно слегка подволакивало левую заднюю лапу, та чем-то скребла об лед. Вадим присмотрелся: лапу полукруглыми щипцами обхватывали дуги стального капкана, а за ним волочился обрывок цепи.
Морда, рога, поднятые кверху передние лапы, а на задней — железное копыто. Верейская описала все в точности.
Как там баяли в старорусских сказах? — «Вот и смертушка моя пришла…» Напророченная, эффектно обставленная, но от того не утратившая своей жуткости.
— Спаси меня! — заполошно вскрикнула Адель.
Нашла заступника… Нет, если б Вадим мог, он спас бы и себя, и ее, не стал бы скармливать предательницу безжалостному чудовищу. Но о каком спасении речь, когда на тебя движется живая гора с когтями-крючьями и клычищами, способными превратить тебя в начинку для кулебяки?
Теперь и бежать поздно — медведь настигнет в два прыжка. Вадим схватил брошенный Аделью револьвер. Да, разряжен, им только фундук колоть.
— Еще патроны есть?
— Нет… — Адель вывернула карманы. — Кончились…
Боковым зрением Вадим поймал что-то, блеснувшее на Могильном острове. И в сей же миг, прорывая вой пурги, разнеслось над Сейд-озером знакомое:
— Ум-м-м!
Голос нойда взмыл над низиной, завибрировал между сопками, и с ним начали происходить малообъяснимые метаморфозы: сперва он сделался тонюсеньким, как детский дискант, а потом стал густеть, густеть, покуда не превратился в поистине шаляпинский бас. Вадим ощутил тошноту, закрыл уши руками, но голос проникал в мозг, будто и не было никакой преграды. И от этого все внутри выворачивалось наизнанку.
Тала остановился, с беспокойством покрутил рогатым кочаном. Чальмово «ум-м-м!» вроде бы не причиняло ему физических страданий, тем не менее явно пришлось не по вкусу, хищник временно отложил поедание трепещущих перед ним людишек и пытался отыскать источник раздражающего вытья.
Еще невероятнее было то, что происходило с Аделью. Она стояла не двигаясь, белая, как мумия. Глаза подернулись хрустальностью и почти не отличались от синеватого панциря, покрывающего озеро. Казалось, еще один возглас нойда — и она заледенеет, превратится в Снежную Королеву из сказки Андерсена.
Медведь, покрутившись и решив, что не стоит ради какого-то горлопана отвлекаться от насущных дел, вновь двинулся вперед. Его отделяла от Адели всего сажень с небольшим. Протянет лапу — и ей конец. Вадим забыл о том, что минутой ранее улепетывал от этой женщины. Схватил ее за руку, потянул к себе.
— Назад!
С таким же успехом он мог тянуть мраморное изваяние. Адель затвердела, как камень, и даже не шелохнулась. Вадим обеими руками силился своротить ее в сторону, но это было все равно что корчевать вросший в землю дубовый пень.
Тала сделал еще шажок и всей громадой вздыбился над девушкой, о которой Макар Чубатюк сказал иронично: «Три щепочки сложены и сопельки вложены». Один удар — и она растечется по льду.
Адель внезапно ожила, подняла руки, словно бы пародируя надвигавшегося на нее монстра. Рывок — и ее пальчики впились в его вохлатую, толстую, как бревно, шею.
— Ум-м-м! — заходился Чальм, совершая, как в йодле, скоростные переходы от высоких частот к низким и обратно.
Вадим, вытаращившись, наблюдал за поединком, равного которому не сумела бы породить фантазия ни одного психопата. Тала когтями цепанул Адель и наполовину содрал с нее скальп. Кожа вместе с соломенной шевелюрой обвисла бесформенными ремешками и моментально окрасилась кровью. Адель, похоже, не почувствовала боли, она продолжала сжимать медвежью выю с такой силой, что Вадим явственно слышал, как трещат сочленения.
Тала задыхался. Задние лапы уже не держали его, он бухнулся на бок, увлекая за собой Адель. Но она устояла, лишь наклонилась над ним, как врач, совершающий болезненную, но жизненно необходимую операцию. Тала с последним предсмертным усилием продырявил ей щеку и располосовал угол рта, но большего сделать не смог. Под затухающий вопль шамана Адель довершила расправу и разъединила пальцы только тогда, когда дыхание зверя прекратилось.
Не опуская рук, она повернулась к Вадиму. Тот стоял ни жив ни мертв. На него глянула багровая сочащаяся хлябь, окантованная липучим витьем волос и лоскутов содранной кожи. Где-то в глубинах этой топи тлели два голубых уголька, лишенных признаков разума.
Взяв режущее «си», Чальм заперхал и смолк. Наступившая тишь произвела на Вадима еще более жуткое впечатление. Оставаться наедине с мертвым Талой и спятившей обезображенной Аделью было выше его сил. Он пустился наутек — не к берегу, а к острову, где скрывался нойд и откуда вернее всего было получить помощь. Однако напряжение свалило с ног, Вадим упал и, потеряв сознание, пластом поехал по льду священного Сейда.
Очнулся он в лопарской веже. В себя его привела жутчайшая горечь травяной микстуры, которую он уже отведывал однажды по милости Чальма и его внучки.
А вот и она — Аннеке. Сидит рядом, с чашкой в руках. Кто это с ней? Никак Барченко и Аристидис? До чего же приятно их видеть!
— Александр Васильевич! — Вадим еле вытолкнул эти два слова, собрался с силами. — Мне многое нужно доложить… Можно попозже… в письменной форме?
— Экий вы формалист, голуба моя! — вздохнул Барченко, и стекла его очков повлажнели. — Что я вам — Совнарком, чтобы мне доклады строчить? А о вашем quiproquo я и так ведаю.
— От кого?
Шеф метнул линзовый блик на Аннеке.
— Сия отроковица вельми речиста бысть. Егда заслышали мы стрельбище, всем сонмом выдвинулись к езеру. Обаче не углядеху ничесоже и горазды были в уныние впасть. Кто по ком поборствует, кто кого сокрушает?
Как же пронял Александра Васильевича ночной инцидент, коли выветрились напрочь все цивильные словеса и остались на языке одни трухлявые славянизмы! Вадиму чистое мучение было продираться сквозь них в нынешнем сумеречном состоянии.
— Мой дедушка тебя спасти! — заспешила на подмогу Аннеке. — Мы тоже слышать, как стрелять. Взять твоя увеличительный стекла, смотреть…
Это она про бинокль, понял Вадим. Порадовался, что сделал лопарям такой полезный презент.
— Видеть, как та нийта… с рыжий волос… тебя стрелять… а потом Тала… Я просить: дедушка, спасать Вадим! Он выйти к старый жертвенник, на остров… много-много кричать…
Она тоже волновалась и говорила по-русски хуже обычного. Что ты будешь делать с такими рассказчиками! Помог бы Аристидис, но от него разве добьешься чего-нибудь, кроме «да», «нет», «факт», «верно»?..
Насилу Вадим, выслушав всех троих, сложил в голове внятное представление о переделке, в которую попал этой страшной ночью. Чальм — какой все-таки гений! — устроил так, что Адель убила Талу, то есть уничтожил одного врага руками другого. Убедившись, что угроза ликвидирована, лопари подобрали бесчувственного страдальца и отнесли его в свое стойбище. Тем временем отряд под водительством Барченко обходными путями, чтобы не наткнуться на мины, выбрался на озерный лед и достиг места побоища. Там лежала уже остывшая туша медведя.
— А она? — спросил Вадим с замиранием. — Ее не было?
Не заставил себя назвать ее по имени — словно о каком-нибудь иблисе говорил, которого помянешь всуе, и он появится.
Барченко уже знал от Аннеке о том, как Адель гналась за Вадимом, но не уразумел еще всей подоплеки событий.
— Адель Вячеславовна… В толк не возьму, какой абаддон в нее вселился!
Вадим напрягся и пересказал шефу признания Адели, сделанные ею возле заваленной пещеры Черного Человека. Александр Васильевич только руками всплескивал.
— Какой казус федерис! А я-то, лошак сивый, ушами хлопал, на красоты ее любовался, не разглядел в облике русалочьем шишигу подколодную…
— Недоразумение! — подсюсюкнул начальству Аристидис.
— Так куда же она делась? — повторил Вадим свой вопрос.
Его не покидало беспокойство. Если Адель жива, она обязательно вернется, ничего не забудет…
Барченко обещал немедля пустить по ее следу погоню. С тем и отослал Аристидиса в лагерь. Вадиму же в успокоение сказал:
— Изловим всенепременно. Из речений ваших явствует, что оная персона зело изранена бяху, посему сужденье имею, что недалече нози свои преткнеша. Там мы ее и обрящем.
Шеф рассуждал здраво. Вадим вспомнил, как отделал Адель Тала… мороз побежал по коже. Нет уж, такое лучше забыть!
— А медведь — самый обыкновенный, — продолжал Барченко, помалу возвращаясь в нормальное душевное состояние. — Токмо несоразмерен еси. А так — ничего в нем азазельского…
Вадим не возражал. У страха глаза велики, а в темноте да при небесной иллюминации и не такое может померещиться.
Не возражала и Аннеке. По крайней мере, на словах. Однако видом своим показала, что придерживается насчет Талы собственного мнения и никому ее не переубедить.
— Где твой дедушка? Я хочу его поблагодарить…
— Он лежать. Ни говорить, ни есть, ни пить… Много сил из него вытечь. Не знать, выздороветь или нет… Весь род за него Великого Аййка молить.
Сказав это, Аннеке вышла — отправилась в соседнюю вежу навестить больного деда. Оставшись один на один с Вадимом, Александр Васильевич заговорил горячечным шепотком:
— Вадим Сергеевич, вот же она, наша планида! Искали алтын, а нашли золотой. То, что в нощи сей содеялось, и есть меряченье!
— Вы уверены?
— Ни малейшего сомнения! Как бы еще в деву тонкорукую эдакая сила влилась? И что бы заставило ее противу зверины, плоти взалкавшей, безо всякого оружия пойти? И боль диавольская, вы говорите, ни единого стенания из ее персей не исторгла?
— Ни единого, — подтвердил Вадим, не находя возражений.
— Совокупность налицо! Чаял я, что доберемся мы до цели нашего хождения, вот и добрались. Близкое ли знакомство вы с этим ворожеем свели?
Вадим ответил неопределенным жестом. Он и сам не знал, насколько близко подпустил его Чальм к своим таинствам. Старик — себе на уме, к тому ж болен. Не станет откровенничать с пришлыми руши.
— Ничего, отлежится, — обнадежил и себя, и помощника Александр Васильевич. — У диких народностей стать крепкая. А что до откровенности… Задобрим, подмаслим. Опять же внучка у него — краля, на вас засматривается. Тоже подходец…
Едва ли не впервые подкатила к Вадиму неприязнь в отношении шефа. Что за вздор он тут несет? Соблазнять Аннеке ради подступа к ее деду?
— Не ударяйтесь вы в амбицию! — перехватил Вадимовы помыслы всеведущий шеф. — Я же не в Дон-Гуана вас играть принуждаю. Просто перемолвите с ней душевненько — глядишь, и поспособствует. У вас талант на красивых юниц впечатление производить.
Совсем засмущал, искуситель! Вадим пообещал, что поговорит с Аннеке, но за положительный результат не ручался.
Впрочем, со всем этим следовало погодить, покуда нойд пребывал на пороге небесного царствия. И без того работы привалило: Вадим указал тропу к подземелью Крутова, и шесть человек из отряда принялись разбирать завал, образовавшийся после взрыва. Остальные были пущены догонять Адель, но не преуспели — тянувшийся за ней кровавый след очень скоро исчез, его замело снегом, сыпавшим еще двое суток подряд. Порыскали близ озера, ни трупа, ни новых следов не обнаружили. Соваться далеко в тундру Барченко запретил.
— Все одно с такими ранениями, на холоде, зимой, в одиночку ей не выжить, — подвел он черту под поисками. — Не самочинно преставится, так хищное зверье одолеет, его тут вдоволь. Фиглярствовать по сему поводу грех, и судьбы подобной никому не пожелаю, но ежели в рассудок взять, то все по справедливости. Не восхоти она тельца златого, ничего бы не случилось.
И в который уже раз согласился Вадим с премудрым суждением своего командира. Об Адели старался не думать, выбросить ее вон из памяти, но та откровенно измывалась — являла рыжекудрую во снах, навязывала и днем, лишь стоило на минутку прикрыть глаза. И что самое подлое — Адель ни единожды не явилась ему в том своем последнем виде, от которого кровь стыла в сердце и тряслись поджилки.
Устав бороться с неотступным образом, Вадим пошел от обратного: с позволения Барченко перебрал оставшиеся в лагере вещи Адели — рюкзачок и медсестринскую сумку. Полагал напасть на что-нибудь, о чем она умолчала. Не прогадал: в подкладку вещмешка оказалась вшита маленькая, с почтовую карточку, картонка с прорезями, назначение которых Вадиму открылось не сразу.
Он показал ее Барченко, и тот, многое перенявший у своего друга Бокия, специалиста по криптографии, мигом определил:
— Трафарет. Таковые применяются для составления и прочтения секретных писем. Удобнейшая вещь, простая, как вретище, а без нее никто чужой письма не прочтет.
— В чем же ее назначение?
— А вы догадайтесь! Нет? Вот смотрите: кладем мы эту картоночку на лист бумаги и в прорези вписываем все, что нам заблагорассудится. Картоночку убираем, а пробелы заполняем любой абракадаброй, какая на ум взбредет. И попробуйте-ка, выловите нужные буквицы, если нет у вас такой же картоночки!
— Она писала шифрованные письма? Кому?
Барченко еще раз осмотрел находку, положил ее в свой портфель, к самым важным документам.
— А это, Вадим Сергеевич, пускай наши коллеги из ГПУ выясняют. По моему суждению безыскусному, столкнулись мы с заговором. Полюбовница ваша… простите, не уследил за языком, припомнил вам, чего не следует… в общем, имеются у нее некие содельщики. Что, вероятно, знали они о нашей эспедиции и о вашем в ней участии. А Адель Вячеславовна… хотя навряд ее именно так кличут… нарочно поджидала вас на пути следования. Она ведь в Лоухах всего за пару недель до нашего похода объявилась, это я случайно на станции узнал. Тогда меня это не насторожило, а напрасно!..
— Александр Васильевич, — заговорил Вадим торопливо, — я тоже об этом думал. Пути повредили неспроста… И к составу она вышла не из благих побуждений. Мне теперь кажется, что и волк никакой на нее не прыгал. Р-рассекла себе тулуп тем же ланцетом, выстрелила в воздух и легла на р-рельсы, чтобы мы ее заметили. У нее все было просчитано! Драматическое появление на подмостках — как в пьесе… Не могли мы ее после такого взашей прогнать.
— Все так, все так! — изъявил согласие Барченко. — Многосложный экивок! И, как изволите убедиться, враги нас обставили. На наших, как говорится, плечах въехали на Крайний Север. Почти что достигли искомого…
Эмоции в душе Вадима били через край.
— Но как они проведали, что экспедиция направляется к Сейду и что я еду вместе с вами? Об этом знали только в Московском губотделе, и то не все… Почему Аде… почему она так смело вышла нам навстречу? Была уверена, что я не смогу ее узнать?
— Во-от! — Барченко поднял к носу бородавчатый перст. — Это больше всего и смущает. Положим, о вашей амнезии они могли прочесть в газетах, но все прочее!.. Информация была под спудом таких устрашительных грифов сокрыта, что ни с какой стороны не подлезть. А они подлезли! Из сего проистекает, что завелся в нашем доблестном учреждении вероотступник, сума переметная. От него они сведения и получают… Эх, жалость, что не уберегли мы вашу… словом, позволили ей под своды Аида удалиться. Она бы столько всего могла рассказать!
Адель-то? Вряд ли. Ее хоть пилой режь, ничего не расскажет. Но что теперь об этом…
— На кого она р-работала?
— Да мало ли… У нас в стране после Гражданской такой ералаш, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Белогвардейщина в каждой трещинке норовит засесть. В ГПУ ее тоже хватает, знай вычищай. Мне Глеб Иванович на это через раз жалится…
День спустя после сражения возле Могильного острова прибыл со своими людьми Макар Чубатюк. Приволок не только «виккерс» и гранаты, хранившиеся на станции Оленья, но и сорокасемимиллиметровую пушку вместе с артиллерийским расчетом. Орудие ехало на железнодорожной платформе в Мурманск для укрепления обороноспособности незамерзающего порта. Макар полонил и пушку, и расчет, как Соловей-Разбойник с большой дороги. Охрана состава рискнула дать отпор, но Чубатюк двоих отправил в нокаут, а потом помахал мандатом с печатями политуправления, и вопрос решился. К лафету приколотили щирокие доски, на которых и доставили пушку в Ловозеро.
Каково же было возмущение Макара, когда он узнал, что воевать уже не с кем.
— Вот трюфели мохнокрылые! — завелся он, как всегда, с пол-оборота. — Не могли меня подождать? Чилимы одноногие, дичь малосольная, оползень потерпевший, седьмой тянитолкай лошади Пржевальского! — И понес, и понес, выплескивая злость незнамо на кого и за что.
Сведав об изменничестве Адели, назвал ее мымрой полоротой и заявил, что в ее присутствии всегда чувствовал себя как в океане — блевать тянуло.
— Сразу было видно, что ее аист по дороге ронял! Паинькой притворялась, коровкой божьей… Да она бы одна стаю собак перегавкала!
Когда ему сообщили, что она справилась не с собаками, а с медведем-людоедом, не удивился:
— Да эта Манька фестивальная бегемота бы урыла!
Он еще долго не мог простить ни себе, ни другим, что пропустил самые важные события. Ходил надутый и на всех срывался:
— Усохни, гербарий! Чего скалишься, как будто нефть в сортире нашел? Ты, календула, бункер захлопни, хордой тебя по катету! У тебя что, вагон здоровья? Сейчас разгружу!
Наконец, истощившись, унялся и пошел разбирать камни в туннеле, причем вкалывал за пятерых. Александр Васильевич принес извинения захваченным артиллеристам, выдал им по два червонца из казенных денег, и они поволокли пушку назад к станции.
С появлением Макара раскопки пошли веселее, и тем же вечером запаянный ящик был извлечен и доставлен в Ловозеро. Нисколько не пострадавший от обвала, он стоял в веже у Барченко и отсвечивал стальными боковинами.
— На славу сработано! — похвалил изделие Александр Васильевич. — Как мы его вскрывать будем?
— Давайте я кувалдой хренакну? — предложил Чубатюк. — Разнесу к едрене фене!
— Не желая умалить достоинства ваши, многоуважаемый Макар Пантелеевич, осмелюсь выказать сомнение в успешности оного замысла. Орех сей крепостию леп. К тому ж неведомо нам, чем он начинен и не повредит ли приложение грубых сил физических его содержанию…
Вадим присел перед ящиком.
— А если попробовать подобрать код? Долго, зато безопасно.
Он покрутил одну из торчащих ручек, и в ящике что-то затикало. Лицо Барченко сделалось белым как мел.
— Про безопасность это вы не подумавши… Там часовая мина!
— Что?!
— Защита от взломщиков. Обычно дается минута, чтобы открыть крышку. Иначе рванет…
— Эх, в рот тебе торпеду, в зад пароход! — проревел Чубатюк. — Все на двор, живо!
Выскочили как угорелые. Отбежали подальше.
Вадим был вне себя. Столько трудов — и все коту под хвост? Разлетится драгоценный ящик на мелкие осколки, никому не доставшись…
— Александр Васильевич! А англичане? Они что же, тоже на воздух должны были взлететь?
— Нет. — Барченко сдернул с носа очки и упрятал в карман, чтобы взрывом не повредило, если что. — Зачем бы императору Николаю такую шкоду союзникам подстраивать? Англичане вместе с ящиком наверняка и код должны были получить. Им его или по телеграфу передали, или с посыльным, не иначе.
«Один плюс пять, войну начинать. Корень квадратный, считай обратно…»
— Я знаю код! Знаю!
Вадим бросился в вежу с такой стремительностью, что Макар, выбросивший вперед длинную руку, не успел его ухватить.
— Куда ты, дрить твою колотушку!
— Вадим Сергеевич, остановитесь!
Но Вадим уже отдернул полог, подбежал к ящику и только тут сообразил, что кода-то и не знает.
Не зря, конечно, Крутов напевал считалочку — это он нужные цифры на ум мотал. Но до них еще докопаться надо. А ящик тикает!
«Так… Один плюс пять — понятно, шесть. Дальше что-то про начало войны. Скорее всего, имеется в виду год. Тысяча девятьсот четырнадцатый…»
Записывать не требовалось: в голове возникла грифельная доска, на ней и строились цифры, как будто их чертил прилежный ученик.
«Шестьдесят одна тысяча девятьсот четырнадцать. Извлечем квадратный корень… Получается длинно, а окошечек в ящике всего шесть. Ладно, попробуем ввести. Только надо в обратном порядке…»
Пощелкал ручками, выставил: 425288. Ничего не произошло, ящик продолжал тикать.
«Нет, не то… А если в годе первые две цифры отбросить?»
Пересчитал. Ввел. Никаких изменений.
В вежу впихнулся Барченко.
— Вадим Сергеевич, не безумствуйте! Всеми богами заклинаю: уходите отсюда!
— Не уйду, Александр Васильевич! Я должен его открыть.
— Вы не успеете! Времени нет…
— Успею!
Сколько там осталось — с полминуты? Времени — воз и маленькая тележка. Не отвлекаться, думать, думать!
«А чего это я привязался к году? Может быть, нужна конкретная дата? Посмотрим… Война началась двадцать восьмого июля. Возьмем-ка вот эдак: 2807… Нет, все равно не подходит. А если без нуля? Нет… А если число вместе с годом?..»
Вадиму казалось, что из-под волос у него сыплются искры, как из чудо-машины электротехника Теслы. Цифры появлялись на грифельной доске, как отметины от пулеметных очередей, вычисления производились с быстротою молнии. А ящик все тикал и тикал. И Барченко не уходил, прикипев к порогу вежи.
Спроси потом Вадима, какая из бесчисленных комбинаций оказалась верной, не ответил бы ни за что. Почуял только, как после очередного поворота ручки крышка подалась вверх, визгнули пружины, ее толкнувшие, и она откинулась.
Находившееся в ящике было зашито в клеенчатый мешок. Но Барченко глянул сперва не на него, а на обратную сторону крышки, где вызвездились шестеренки с подсоединенными к ним изолированными жилками. Жилки тянулись к коричневому динамитному кирпичику. Александр Васильевич повращал шестеренки, качнул пальцем балансир.
— Знаете, у меня дед был часовым мастером, я немного разбираюсь… Если бы вы промедлили еще три секунды, эта хатенка стала бы нашим с вами братским захоронением.
Ничего более по сему поводу не добавил, с жадностью схватив мешок. Вадим молча подал валявшийся у очага нож. Барченко надрезал клеенку.
— Ну-ка… Что же там за перлы со смарагдами?
Вадим, не дожидаясь указаний, расстелил оленью шкуру, и шеф тряхнул над ней мешок. Посыпались… книги. Но какие!
— Господи, что это? Что я зрю? — Александр Васильевич схватил первую из выпавших — состоявшую из листов охристого пергамента, вшитых в кленовый переплет — «Черная магия» Петра Могилы! Не сон ли это! Ее единственный тираж был отпечатан в Киеве в шестнадцатом веке. Царь Иоанн Грозный повелел уничтожить все экземпляры, а всяк их хранивший подвергся ссылке… А это? — Он подобрал откатившийся к стене манускрипт, благовейно развернул. — Очам не верю! «Некрономикон» сирийца Абдула Аль-Хазреда… Эту книгу до сих пор некоторые скептики считают вымышленной, а ее автора — никогда не существовавшим. Но вот же она, передо мной… и это подлинная арабская вязь восьмого столетия!
Вадим, мало что понимая, взирал на сваленные в кучу тома и свитки. Это и есть богатства, за которыми охотились Крутов и Адель? Многого ли стоит бумажная пыль?
— Досточтимый Вадим Сергеевич! — как обычно, завладел его мыслями Барченко, не прекращая рыться в книжных россыпях. — То, что нам с вами досталось, куда ценнее всяких там камушков и перстенечков… Вы гляньте! «Тайна Червя», трактат римлянина Терция Сибелиуса, ученика эфиопского чернокнижника Талима. Да за нее любой адепт магического искусства отдал бы половину жизни! А это? — Он держал в руках папирус, сплошь покрытый иероглифами. — «Стансы Цзяна»! Самая загадочная книга в истории человечества… По легенде, ее составили азиатские брахманы, а последний дошедший до нас список хранился в сейфе у госпожи Блаватской, но исчез после ее смерти в Лондоне…
— Чем же привлекательны все эти книжки? — закоснел в своем непонимании Вадим. — Откуда они взялись и почему царское правительство р-решило отдать их англичанам?
— «Привлекательны» — неуместное слово. Се вам не девичьи ланиты и, паче того, не ромашки на полянке… В этих книгах, — Барченко любовно погладил по корешку «Некрономикон», — собраны сакральные знания, копившиеся со времен праотцов наших. В умелых руках они — как золотая рыбка. С ними возможно все. Хотите — облагодетельствуете целый мир, хотите — уничтожите… Откуда они взялись? Скорее всего, собраны каким-нибудь фанатичным коллекционером. Вы слыхивали о сподвижнике Петра Великого Якове Брюсе? У него имелось солидное книжное собрание, благодаря которому, как утверждают, он владел искусством исцеления и умерщвления, мог, говорят, срастить и воскресить даже расчлененного человека…
— И такие книги — иностранцам?! Это же подкоп под собственную страну…
— Воистину глаголете. Не придали им значения в отсталой России, греховными сочли. Упрятали в запасники, да и позабыли. Но бритты ушлые, видать, пронюхали. И предложили: а дайте нам заместо денег эту макулатуру ненужную. Наши и рады. Да ежли б вы сей ларчик по назначению передали, вся мировая история могла иначе пойти…
Шеф по одной собрал книги и рукописи со шкуры, уложил их с тщанием в ящик, захлопнул крышку.
— Значит, так, почтеннейший Вадим Сергеевич. Об обретении либереи — никому ни звука. Молчок. Зачнут приставать с вопросами, что в ковчежце было, ответствуйте: металл презренный. А я уж, когда домой доберемся, все это добро изучу досконально. В такие глыби загляну, каких не доводилось еще видывать…
Московский отряд провел в тундре почти всю зиму. Помогли лопарям очистить берег Сейд-озера от расставленных Крутовым мин и демонтировать столбы с колючей проволокой. В лабиринтах нашлось немало годной к использованию техники. Всю ее безвозмездно передали на станцию Оленья, отчего тамошний начальник Лука прямо на шпалах сплясал камаринского.
В благодарность за избавление от Черного Человека Чальм позволил руши обследовать озеро и прибрежные районы, взять образцы минералов и сфотографировать петроглифы. Барченко составил обстоятельный отчет с приложением фотографических карточек и дюжины коробок с кинопленкой. Этого уже хватало, чтобы оправдать затраты на экспедицию, однако Александр Васильевич не желал уезжать, не вызнав главного — тайны меряченья.
В данном вопросе он всецело рассчитывал на своего помощника, так как нойд Чальм приписывал победу над Черным Человеком главным образом Рычащей Сове (так прозвали Вадима в стойбище из-за особенностей произношения и умения обходиться без света). Нельзя сказать, что Вадим рьяно кинулся выполнять задание шефа. Сведя с лопарями дружбу и получив представление о самобытной саамской философии, он считал постыдным злоупотреблять их доверием. И все же служба есть служба. Как только Аннеке сообщила о выздоровлении деда, Вадим через нее попросил Чальма объяснить, что же такое соделалось с Аделью и как она вдруг стала сильнее медведя.
Вопреки ожиданиям, Чальм не накричал на него, не отказался общаться. Пригласил: слушай. Аннеке переводила, прибегая к самым сюрреалистическим сравнениям, а Вадим наскоро записывал пояснения нойда, вставляя в них по своему разумению научные термины.
Сидя перед очагом и потягивая оленью кровь из блюдца, в стиле мытищенских чаевников, нойд рассказал, что механизм указанного явления ему неведом. Меряченье зародилось в те старозаветные времена, когда на Кольской земле жили пещерные люди, которые не умели еще членораздельно разговаривать. По мнению Чальма, искусство вводить врагов в определенное психофизическое состояние досталось древним саамам от богов Верхнего Мира — в качестве оборонительной меры. Когда-то им владели многие, но сейчас оно доступно лишь нойдам.
Как уяснил Вадим, для успешного применения метода необходимы условия. Все дело — в звуке. Местность, где расположен Сейд, подходит идеально. С тех же стародавних времен на Могильном острове лежит базальтовая глыба. Если встать на нее и особым образом крикнуть, звуковые волны начнут расходиться во все стороны, отражаться от опоясывающей озеро горной цепи и таким образом резонировать. Однако для достижения нужного эффекта требуется еще один фактор — полярное сияние. Как оно влияет на психику человека и по какой причине без электризации атмосферы меряченье невозможно, Чальм растолковать затруднился.
— Но почему действует не на всех? — допытывался Вадим. — Меня только подташнивало, а Тала совсем не р-реагировал…
— Звери не поддаваться, — объяснила Аннеке со слов деда. — А ты… Ты тоже не поддаваться. Есть такая защита в голове, никто не знать почему. Она есть у тебя, быть у Черного Человека. Дедушка хотеть прогнать его с Сейда, кричать… но Черный Человек оказаться сильнее.
«Индивидуальная невосприимчивость», — записал Вадим и вспомнил слова Крутова о том, как «становилось не по себе, когда шаман свои песнопения заводил».
— Но таких людей немного, — добавила Аннеке. — Может быть, один на тысячу.
Лектор подустал, сидел, согбенный, тяжело дышал и слизывал с блюдца густеющие капли. Вадим просмотрел свои каракули, не нашел в них особенных откровений. Старик сказал немало, но не сказал ничего. С чем идти к Барченко?
— Послушай… Это надо изучить! Мы запишем твой голос на граммофонную пластинку, поставим в разных местах датчики, чтобы улавливать р-распространение волн…
— Элля! — выпрямился Чальм и бросил блюдце; оно покатилось. — Элля!
Вадим уже знал это слово. «Нет».
— Почему нельзя? Мы раскроем природу меряченья, поставим его на службу людям…
— Оно послужить во вред, — перевела Аннеке клекот нойда. — Люди с Большой земли — как злые дети. Они из любой вещи сделать оружие, которое нести смерть. А здесь не игрушка… Поэтому — элля!
Видя огорчение Вадима, Чальм сделал внучке знак и указал на большой плетеный туес, стоявший в углу.
— Дедушка благодарить тебя и твоих друзей-руши за то, что вы избавить саами от Черного Человека. Он делать вам подарок от всего нашего на- рода.
Вадим приподнял туес, тот весил фунтов тридцать. По бокам были приделаны шлейки — чтобы удобнее нести, взвалив на плечо. А что внутри? Вадим снял крышку. Туес оказался доверху наполнен серебряными самородками.
— Ничего себе! Откуда это?
— В нашей земле быть много запасов серебра. Но потом прийти… я не знать, как это по-вашему… люди, которые хотеть забрать все серебро…
— Добытчики?
— Да. Наверное, так, добытчики. Они много копать, много увезти, думать, что ничего больше нет. Но мы знать, где еще остаться серебро. Никому не показывать.
Эн-зэ, подумал Вадим. С точки зрения лопарского народа, эти светло-серые, отдающие холодом катыши мало что значат, но люди с Большой земли знают им цену.
— Слишком дорогой подарок. Я его не возьму. — Вадим отодвинул от себя туес.
Словно грай вороньей стаи пронесся по веже — Чальм выразил свое неудовольствие.
— Ты должен взять! Иначе обидеть весь наш народ. Это от чистого сердца…
К тому времени лопари уже переселились обратно в Луявврь, но в селе оставались три бесхозные вежи, их и отвели участникам экспедиции. Одну вежу шеф занял сам, определил туда ящик с книгами и берег его пуще всего. Отлучаясь куда-нибудь, всегда выставлял у входа часового.
Вадим шел от Чальма к веже Барченко, нагруженный дареным серебром и отягощенный думами. Слова старого нойда запали в душу, копошились там, причиняли неудобство, но прогонять их было так же совестно, как выставлять из теплых сеней на стынь пищащих цыплят, которые смотрят на тебя наивными, но по-своему умными глазенками.
Александра Васильевича дома не оказалось. Возле вежи сидел на березовой колоде Непей-Пиво, держал между коленами винтовку и клевал носом.
— А где начальство? — спросил Вадим, сгружая с плеча тяжелый туес.
— На озеро пошел, — ответил недорезанный красноармеец, по-вологодски окая. — Никого не велел пускать.
— Ну мне-то можно…
Вадим отстранил стража локтем и вошел в вежу.
Барченко сумел и сюда привнести дух своего московского кабинета. Кофр с испорченным «оком», переоборудованный под рабочий стол, был завален образцами северных камней. «Апатит», «бурый железняк», «колчедан» — прочел Вадим на ярлычках, приклеенных к образцам. То тут, то там валялись тетради с обозначениями на обложках: «Журнал подводных исследований Сейд-озера», «Графики сейсмической активности Ловозерских тундр», «Записки о геологических особенностях Хибинских гор» и тому подобное. На стенах висели приколотые гвоздиками пейзажные наброски и портреты лопарей, выполненные собственноручно Александром Васильевичем.
Ящик с заповедными книгами стоял у изголовья деревянного лежака, застеленного сеном и покрытого домотканым покрывальцем. В очаге догорал огонь. Вадим поставил туес рядом с кофром, но не ушел.
Было неспокойно. Без сомнения, знакомство с Чальмом и его одноплеменниками что-то изменило в убеждениях Вадима, заставило по-новому взглянуть на мир и на свое место в нем.
«Кто я здесь? — вопрошал он себя. — Ничтожное колесико, приводимое в движение наряду с мириадами других таких же. Забота колесика — послушно вращаться и по возможности не скрипеть. Но я не хочу быть просто колесиком! Я должен понимать, для чего вращаюсь и какие последствия будет иметь мое вращение…»
Он раскрыл ящик и вынул наугад книгу. То была не книга даже, а связка глиняных табличек с клинописью. Шумерские (кажется) письмена, выгравированные уродины с шакальими и орлиными головами… Что здесь таится? Рецепт изготовления дурмана, способного оболванить все человечество? Или инструкция по оживлению мертвецов?
Что бы там ни было, оно едва ли принесет людям пользу. Стирание грани между реальным и ирреальным, нарушение законов мироздания еще никого не доводило до добра. Даже в руках такого нравственного и щепетильного человека, как шеф, этот ящик Пандоры будет представлять угрозу. Барченко — госслужащий, и государство в любой момент сможет потребовать применения почерпнутых знаний на практике. Кто скажет, какими бедствиями это обернется?
Вадим размахнулся и хлопнул табличками о камни очага. Тысячелетняя глина поддалась не сразу, пришлось ударить еще и еще раз.
Вбежал Непей-Пиво, заикал испуганно:
— Ты что д-делаешь?..
Вадим без разговоров взял его пальцами за шею, на которой розовел уже затянувшийся порез, слегка сдавил, и Непей-Пиво погрузился в сон, обвалился на кофр с минералами. А Вадим стал, торопясь, доставать из ящика и бросать в огонь свитки, фолианты, сшитые воловьими жилами листы пергамента… Пламя обрадовалось пище, разгорелось, потянулось к дымовому отверстию.
В вежу вошел Барченко, и его глаза за стеклами очков полезли на лоб.
— Вадим Сергеевич! Вы… вы…
В первый и, вероятно, в последний раз со всегда корректных уст шефа сорвалось непарламентское выражение.
Вадим поднял уже почти опустошенный ящик, перевернул и вытряс из него в костер все, что еще оставалось. Барченко кинулся вперед, с причитаниями выхватил из огнища полыхавший том с заглавием Arbatel De Magia Veterum, начал задувать.
— Не надо, — попросил Вадим. — Пусть горит.
— Не меряченье ли на вас подействовало? — воскликнул Барченко. — Что за аутодафе вы устроили? Уничтожили кладезь премудрости!
— Скорее кладезь зла. В этих книжках р-разрушительное начало куда сильнее созидательного. Вы тоже это знаете, Александр Васильевич, но исследователь в вас часто перебарывает гуманиста.
Вроде ничего космического не сказал, но Барченко задумался. Сел на лежак, вставил в рот трубку, прикурил ее от «Арбателя». Черная библиотека превращалась в пепельные лохмотья.
— Любомудрие ваше софистикой отдает. Но сделанного не поворотишь… И как прикажете с вами поступить?
— Как хотите. Увольте с р-работы, отдайте под суд…
— Не могу. Я уже протелеграфировал в Москву, что вы — герой. И рапорт составил о вашем поощрении за ликвидацию белогвардейского вредителя Крутова.
— Так отзовите! И телеграмму, и р-рапорт.
— Какой вы! — Барченко осмотрел догорающий «Арбатель» и бросил в костер. — Не имею привычки при ходьбе переобуваться. Оставим все в силе… Одна только загогулина есть: в рапорте я написал, что вы ценности империалистические стране вернули. Не уточнил, правда, какие… А выходит, что ценностей-то теперь нет.
— Как нет? А это что?
Вадим подвинул к себе туес и вывалил из него в ящик серебро. Получилось аккурат под крышку.
— Потешно! — само слетело с языка у Барченко; прервался, покашлял. — Ладно, будем считать, что откупились. Идите. Собирайте вещи, завтра утром выступаем к станции.
— Как? — растерялся Вадим. — Уже завтра?
— Не век же вековать… Дома дел невпроворот. Пора!
— Поехали с нами в Москву! — уговаривал Вадим Аннеке. — Поступишь в институт, на р-работу устроишься, заживешь по-человечески…
Что-то похожее он не так давно говорил Адели, агитируя ее в Лоухах, но об этом сейчас вспоминать было не особенно приятно.
— Я же вижу, как тебе здесь тоскливо. Ты к знаниям тянешься, тебе на Большую землю надо, учиться, р-развиваться…
— Нет, — отвечала она с грустью. — Как я дедушку бросить? Он старый, больной… Кто ему помочь, кроме меня?
Говорила, а сама смотрела так жалостно, будто в лице Вадима с близким родственником прощалась.
Да и у него, правду сказать, сердце щемило. Славная девочка, хорошо с ней, но дорога зовет домой.
— Ты когда-нибудь вернуться?
— Не знаю. Жизнь такая непредсказуемая — как я могу загадывать?
— Воардэгге тиррвень, — сказала она ему. — Счастливого пути.
— До свидания, — сказал он ей. — Будь счастлива.
Поцеловал — без страсти, по-братски — и ушел к лыжному каравану, который уже выдвигался из Ловозера.
В столице экспедицию встретили с почетом. Серебро из ящика пополнило фонды Гохрана, а доклад Барченко на заседании Академии наук произвел настоящий фурор. Александр Васильевич признался, что не удалось раскрыть тайну зова Полярной звезды, однако привел множество интереснейших фактов, привлекших внимание ученой общественности к краю, о котором прежде, согласно меткому выражению Карамзина, «носился единственно темный слух». Александр Васильевич демонстрировал собравшимся рисунки, фотографии, диаграммы с показаниями приборов и на полном серьезе утверждал, что именно там, в сердцевине Кольского Заполярья, некогда зародилась древняя цивилизация, известная под названием Гиперборея.
Вадим Арсеньев при всем желании не имел возможности присутствовать на заседании академиков и наблюдать чествование своего руководителя. Возвращаясь с Севера в выстывших, переполненных вагонах, он подхватил грипп и лежал в Остроумовской больнице в Сокольниках. Иссушаемый горячкой, бредил, и в видениях являлись ему то первобытные полевщики с дротиками, то Адель с содранной кожей, то рогатый медведь, то падающий аэроплан… Вадим метался, вскрикивал, срывал с себя одеяло и доставлял медсестрам немало хлопот.
На седьмой день болезнь отступила, он лежал опустошенный, вымотанный, а сознание медленно выползало из мира видений в действительность. Он снова, как в лопарской веже, ощущал себя занемогшим ребенком и очень хотел, чтобы над ним склонилась мама, провела рукой по лбу, произнесла своим мягким грудным голосом: «Все хорошо, Вадик, ты скоро поправишься…» Но это было невозможно: теперь он помнил, что родителей унесла холера в том проклятом пятнадцатом году, когда он был сослан в Осовец, откуда его не отпустили в Петроград даже на похороны…
Но все же кто-то родной склонился над ним, провел по лбу рукой и произнес те самые слова:
— Все хорошо, Вадик, все хорошо, ты скоро поправишься…
Сказано было почему-то по-испански, но он прекрасно понял.
Перед глазами все плавало, он сделал сверхусилие, и из колеблющейся пены вырисовалось лицо Баррикады Аполлинарьевны. Она сняла свое старинное пенсне и смотрела на Вадима тепло и нежно, что было совсем на нее не похоже.
И вдруг вскрылся запечатанный, казалось бы, намертво тайничок памяти — детской, почти младенческой. Эта женщина, тогда еще не такая дряхлая, а напротив, по-спортивному подтянутая и подвижная, приходила несколько раз к ним в дом на Заневском, а потом исчезла, и он больше никогда ее не видел.
— Бабушка, — прошептал Вадим. — Ты…
— Лежи-лежи! — сказала она уже по-русски, тоном ласковым и вместе с тем повелительным. — Тебе нельзя вставать.
— Я не встаю… Как ты меня нашла?
— Я знала, что ты появишься. Знала, где и когда. — Морщинки вокруг ее глаз собрались в расходящиеся лучики. — Не такая уж плохая я гадалка… Надо было только занять свое место и подождать.
— А тогда… в прошлом веке… куда ты делась?
— Это не важно. Может быть, потом… когда-нибудь позже… ты все узнаешь. А сейчас тебе нужно выздоравливать.
Вадим сбросил с себя остатки наваждения и сел. По лицу ручьями стекал пот. Верейская стояла возле его койки, держала два апельсина. Глядела строго и отчужденно — как всегда.
— Вот, — она положила апельсины на простыню. — Это вам от нашего коллектива. Их в Москве днем с огнем не достанешь, но Александр Васильевич через наркомпрод-с выбил — специально для вас.
— Спасибо. Баррикада Аполлинарьевна. Извините, мне почудилось… — Вадим почувствовал, как загорелись щеки. — Я подумал, будто вы…
— Мало ли что могло почудиться! — прервала она. — С огневицей шутки плохи. Так что отдыхайте и поправляйтесь. Всего доброго.
Она пошла к двери, открыла ее, но, приостановившись, обернулась и досказала:
— А то, что померещилось, вы забудьте. К чему всякие безделки в голове держать?
И вышла.
Вадим упал на койку, вжался в подушку. Свалившиеся на пол апельсины запрыгали, как мячики.
Не-ет! Ничего он больше не забудет. Никогда.
Даже не просите.
Копать (
Есть! Готово! (
Спички! (