– Рони, вставай! Ты проспала!

Это не самые лучшие слова, с которых может начаться новый день, но именно они безжалостно вырывают меня из глубокого сна.

– Нет, мам. Не проспала. Будильник ещё не прозвенел, – сонно мычу я и скрываюсь от всего мира под одеялом.

– Да? Тогда почему Алана с шофёром уже ждут тебя возле входа, а ты всё ещё валяешься в постели?

Что?!

Не может быть!

Я вылетаю из кровати, как пробка из бутылки шампанского. Аж в глазах начинает рябить от стремительно скачка. Хватаю телефон с полки, смотрю на время и чертыхаюсь!

Я же пять будильников вчера поставила, чтобы проснуться наверняка. И всё равно умудрилась облажаться.

В этом вся я!

Поспать я люблю, что уж там скрывать. А вот носиться сломя голову в первые минуты после пробуждения – терпеть ненавижу. Но именно так зачастую и проходит моё утро.

Душ за две минуты, чистка зубов за одну. К чёрту сушку волос – по пути до универа сами высохнуть успеют. Второпях натягиваю одежду, брызгаю капельку любимых духов, наношу тушь на ресницы и подкрашиваю бледные губы.

Короткий взгляд в зеркало. Оборот вокруг своей оси. Видок не идеальный, но и не полный отстой. Сойдёт!

– Держи! Я быстро сделала пару сэндвичей. По пути хоть поешь, – мама встречает меня в коридоре, вручая пакет с завтраком, и я забрасываю его в сумку.

– Спасибо, но не стоило. Спать бы лучше шла, – шустро справляюсь с застёжкой на туфлях, глядя на усталое лицо мамы.

– У меня весь день для этого есть.

– Тяжелая ночка?

– Как всегда.

– Я когда-нибудь уговорю тебя уйти из клиники?

– А я уговорю тебя прекратить писать свои порнокнижечки?

– Я пишу не порно, мама, а романтическую эротику. Сколько можно тебе повторять?

– Ага. Читала я твою эротику. Глаза из орбит вылезали. До сих пор не верю, что это моя дочь пишет подобное. – Её щёки сильно краснеют.

– Тогда не читай их, раз они тебя настолько повергают в шок. Писать я их не прекращу. Мне же нужно как-то зарабатывать, пока универ не закончу. В отличие от тебя, у меня нет щедрого спонсора.

– Спонсор, как ты выразилась, вообще-то твой родной отец. И могла бы уже прекратить упрямиться и принять от него помощь. Он очень скучает по тебе, – мама смягчает голос до предела.

Она всегда так делает, когда речь заходит о папе.

– Пусть скучает дальше! – помрачнев, отрезаю я.

– Рони, ну нельзя же так!

– А так, как он поступил, можно?

– Я его уже давно простила. И тебе нужно сделать то же. Как-никак, тебя он ничем не обижал.

– Прошу, замяли тему.

– Ладно. Но только потому, что ты опаздываешь. Беги, – поцеловав меня на прощание, мама, к счастью, легко соглашается свернуть неприятную беседу.

И большое ей спасибо за это. Не хочется портить себе настроение с самого утра. Мне и так сейчас Лана весь мозг проест.

Она не выносит, когда я опаздываю. А я это делаю… эм… всегда. К тому же из-за её поездки в Париж мы не виделись аж целый месяц. А для нас это целая вечность, поэтому вместо радостного приветствия подруга точно устроит мне вселенскую взбучку.

Однако, к моему удивлению, когда я выбегаю из дома, Алана не то что не злится, а даже не замечает моего появления.

Прислонившись спиной к машине, она сверлит взглядом экран смартфона и улыбается так по-идиотски, что тут даже к гадалке ходить не надо, чтобы понять – она переписывается с очередной «любовью всей её жизни», что меняются быстрее, чем дни в календаре.

Нет, она не шлюха, как считают некоторые завистницы в универе, а просто очень влюбчивая и эмоциональная. И этот факт, само собой, постоянно усложняет ей повседневность. А однажды чуть было не разрушил нашу дружбу. К счастью, мы сумели разрешить наш бурный конфликт сразу же, как только его причина свалила из города.

– Алло! Земля вызывает, мисс Браун! – насмешливо произношу я.

Алана вздрагивает от неожиданности, выбираясь из романтичного чата в WhatsApp, и радостно восклицает:

– Рони! Как я соскучилась!

Она резко набрасывается на меня с объятиями, я даже сумку роняю от её напора.

– Правда? А сразу и не скажешь. С кем ты там так самозабвенно переписываешься? Ты же только вчера прилетела. Неужели успела уже с кем-то познакомиться по пути из аэропорта?

– Я тебя умоляю. Единственное, что я вчера успела, – это рухнуть в кровать и отключиться. Девять часов полёта выжали из меня все соки.

– Ты что, летела экономклассом?

– С ума сошла? Нет конечно. Просто от времени, проведённого в Париже, я осталась под таким впечатлением, что никак не могла заснуть. Эмоции меня так и распирали!

– И кто на сей раз тому причина? – усмехнувшись, закатываю глаза.

– Он, – подруга окрылённо вздыхает, точно диснеевская принцесса, мечтающая о своём ненаглядном рыцаре на белом коне, а затем показывает заставку на своём айфоне.

С экрана на меня смотрит смазливый брюнет, которого Алана крепко обнимает и целует в щёку.

– Я так понимаю, меня ожидает долгий рассказ о «том самом?» – повторно закатываю глаза.

– Не говори об этом с таким скептицизмом. На сей раз он точно «тот самый».

– Ты всегда так говоришь.

– Нет! На этот раз я стопроцентно уверена. Он – моя вторая половинка. Я это поняла сразу же, как его увидела.

И это она тоже всегда говорит, но я решаю держать язык за зубами.

– Поэтому я и задержалась в Париже. Мы с Домиником не могли друг от друга отлипнуть. Скажу честно, я вообще не хотела возвращаться. К чему мне учиться, если папа в конце года просто может купить мне диплом? Но, представь себе, Катрина ни с того ни сего решила врубить режим строгой мамочки и пригрозила, что заблокирует мою кредитную карту, если я не вернусь домой к началу учёбы, – возмущается Лана, отбрасывая назад длинные каштановые волосы.

И да, свою маму Алана всегда называет только по имени. Та ещё с детства потребовала обращаться к ней именно так.

Странно? Для меня – очень. Но в каждой семье свои заморочки, а в семье Браун их целое море.

– Ладно, принцесса, по дороге расскажешь о своём сказочном принце. Мы и так уже сильно опаздываем, а мне, в отличие от тебя, папа в конце года диплом не купит.

– Только потому, что ты сама ему не позволяешь, – выдаёт Лана и запрыгивает в машину.

Я следую за ней, ничего не отвечая. Второй раз за утро затрагивать тему отца не входит в мои планы.

Путь до университета пролетает под беспрерывные рассказы о смазливом Доминике и ещё парочке парней, с которыми Лана познакомилась до встречи с «тем самым».

О самом Париже и его всемирно известных достопримечательностях Лана ни слова не сказала, будто за целый месяц, кроме баров, клубов и ресторанов, она и вовсе никуда не ходила.

Честно, мне очень хотелось полететь с ней в самый романтичный город мира. Ещё в детстве мы мечтали, как достигнув совершеннолетия, будем путешествовать вместе при каждом удобном случае. Однако тогда я и представить не могла, что спустя несколько лет я перестану жить беззаботной жизнью, в которой главными проблемами являются сломанный ноготь или сложный выбор платья для тусовки.

Четыре года назад в моей семье всё изменилось, и с тех пор приходится самой зарабатывать на карманные расходы и на будущую покупку собственной квартиры. По этой же причине дорогостоящие путешествия мне светят ещё совсем-совсем нескоро.

Но я не жалуюсь. Отказ от денег отца был моим осознанным выбором. И я не собираюсь это менять.

– А как прошёл твой месяц, Рони? – интересуется Лана, когда мы въезжаем на территорию Спрингфилдского университета.

– Так же, как и всё лето. Стажировалась в «Spring Times».

– Ох! Скукотища! А как дела у вас с Райаном?

– А какие у нас могут быть с Райаном дела? Мы расстались ещё до твоего отъезда.

– Напомни-ка: в который раз? В сотый? – она смеряет меня ироничным взглядом.

– В последний, – уверенно отвечаю я.

– И хочешь сказать, он не пытался помириться?

– Пытался.

– И-и-и?

– И ничего! Я заблокировала его номер и аккаунты во всех соцсетях. А когда он приходил ко мне домой, я не открывала дверь или просила маму сказать, что меня нет.

– Ого! Да ты настроена серьёзно.

– Предельно. Наши отношения себя изжили. Мы уже давно не испытываем друг к другу ничего, кроме привычки.

– Мне кажется, так считаешь только ты. Райан всё ещё любит тебя. И он не раз доказывал это.

– Люби он меня, как ты говоришь, не вылизывал бы рот какой-то девицы на прошлой неделе на вечеринке у Клифа, – сдавленно произношу я.

Привычка привычкой, но видеть свою первую любовь с другой девушкой, как ни крути, до жути неприятно.

– Так-так. Что-то я не поняла. Ты сказала, что заблокировала его везде, а сама, получается, следишь за ним?

– Нет, не слежу. Но ты же знаешь нашу главную сплетницу, которая не может прожить и дня, если не испоганит кому-нибудь настроение. Я специально пропустила ту вечеринку, лишь бы не встречаться с ним. Но вечером получила прямой репортаж от Синтии, где было четко видно, чем занимается Райан, – мой голос окончательно грустнеет, а глаза начинает щипать.

Но я не буду плакать! Не буду. С Райаном всё кончено, и он может делать, что хочет. Мне нужно это принять!

– Вот же дрянь! – шипит Алана точно кошка, и я с ней полностью солидарна. – Я ей все волосы однажды повырываю! Достала совать нос не в свои дела. Больше заняться, что ли, нечем?

– Конечно, нечем. Распускание сплетен – вся её жизнь, – шумно выдыхаю я и выбираюсь из машины, с новым вдохом втягивая в себя запах уходящего лета.

Не обращая внимания на плывущую мимо толпу студентов, подставляю лицо солнцу и с грустью понимаю, что оно уже не греет так сильно, как хотелось бы.

– Ты веришь в это, Рони?

– Во что?

– В то, что это наш выпускной год в этом занудном убогом месте?

Под убогим местом Алана имеет в виду один из престижнейших частных университетов в штате.

– Я дождаться не могу, когда этот год закончится и я смогу уехать подальше от этого города, – добавляет она.

– Ты так говоришь, будто твоя жизнь здесь – полный отстой.

– Нет, конечно, не отстой. Но если бы я уехала ещё после окончания школы в кругосветное путешествие, как того хотела, жизнь была бы несравненно круче.

– Но в ней бы не было меня.

– Это точно, – подруга обнимает меня сзади, укладывая подбородок на моё плечо. – Я буду очень скучать по тебе после выпуска.

– А я по тебе, но мы же расстанемся не навсегда.

– Ещё чего вздумала? Конечно нет. Ты от меня так просто не отделаешься. После того как я обкатаю весь мир, я же должна буду увидеть тебя в роли успешной журналистки.

– Очень надеюсь, что я такой стану.

– Пф… Ты? Естественно станешь! Ты же как чёртов танк. Прёшь без остановки.

Я усмехаюсь и поворачиваюсь к подруге передом.

– Кстати, как я выгляжу? Не успела высушить волосы, – спрашиваю я, но Алана не отвечает и даже не смотрит на меня.

Всё её внимание устремлённо в правую сторону. Она вмиг застывает, округляет зелёные глаза и ошарашенно выдыхает, озадачивая меня не на шутку.

– Боже мой… Не может быть!

Поворачиваю голову к причине её шока и буквально сразу ощущаю волну неконтролируемых эмоций. В частности, гнева и непонимания.

«Какого чёрта он тут делает?!» – задаюсь вопросом и фокусируюсь на знакомой высокой фигуре парня.

Он одет во всё чёрное и уверенно шагает к главному входу университета, будто бы не видя никого вокруг себя.

Я несколько раз моргаю, надеясь, что просто галлюцинирую или вижу кошмар, но нет…

Это в самом деле он!

«Тот самый», что несколько лет назад чуть не разрушил нашу с Ланой дружбу.

Тот, кто ни о ком, кроме себя любимого, не думает.

Тот, кто веселится, играя на человеческих чувствах.

Тот, кто, уезжая, заверил, что навсегда покидает Спрингфилд.

Тот, кто, по всей видимости, и об этом соврал так же, как делал сотни раз до этого.

– Это он, Веро́ника. Это он… Ты его помнишь? – дрожащим голосом спрашивает Алана.

Но я не слышу в её тоне и толики обиды или негодования. Там только долбанная радость, вызванная всего одним взглядом на парня, который когда-то был для неё всем.

– Ты ещё спрашиваешь? – сквозь зубы цежу я, с закипающей яростью вспоминая, что именно сделал этот мерзавец. – Конечно, помню. Его забыть невозможно.

Алекс Уокер.

Это полный пакет всего, от чего верещат все девчонки.

Самоуверенный.

Умный.

Весёлый.

Всеми любимый.

Идеально сложенный.

Красивый.

Неповторимый.

Но весь этот список перекрывает одно смачное «НО», которое мне повезло просечь довольно быстро.

Этот «Мистер идеальность» насквозь гнилой!

Мы познакомились с Алексом на первом курсе в университете. И всё начиналось очень даже неплохо. Он сам подошел к нам и любезно предложил провести ознакомительное турне по универу, после познакомил с компанией его друзей. А для двух новеньких девочек это можно было назвать настоящей удачей.

Мы с Аланой никогда не были тихонями или стесняшками, боящимися открыть рот. В старшей школе мы, наоборот, были теми, к кому тянулись все остальные ученики. Но в университете нас никто не знал и нам ещё предстояло добиться той же репутации. Однако нам даже делать ничего не пришлось. Встреча со старшекурсником, самым популярным парнем в Спрингфилде, сама всё организовала.

Благодаря знакомству с Алексом мы быстро влились в новую среду, обзавелись множеством друзей и популярностью. Буквально с самого начала будни в университете ничуть не отличались от будней в старшей школе. Мы тусовались с Уокером и его друзьями. Все нас любили, а мы наслаждались всеобщим вниманием.

И всё бы было ничего, если бы Алана столь предсказуемо не влюбилась по уши в Алекса. Это и стало ключевым моментом, который впоследствии довёл Лану до удручающего состояния, а нашу дружбу – до грани разрушения.

Вовсе не потому, что Алекс не разделил её чувства, а запал вместо Ланы на меня. Нет, это как раз-таки было бы хорошим исходом, который с лёгкостью можно было бы разрешить. Наоборот, он ответил ей взаимностью, и они начали встречаться.

И вроде бы – что тут такого? Двое молодых людей встретились, влюбились и захотели быть вместе. Да только проблема состояла в том, что Алексу одной Ланы было недостаточно. И по чистой случайности именно мне посчастливилось об этом узнать первой.

Каким образом?

Самым что ни на есть избитым.

Однажды после окончания дополнительных занятий я спешно отправилась в университетскую библиотеку, надеясь, что она ещё не закрылась. И мне повезло. Да так сильно, что я не только успела попасть внутрь, но и напоролась на сюрприз в виде Алекса, трахающего другую. Причём не кого-то из студенток, а… барабанная дробь… саму библиотекаршу.

Но самое поразительное было не то, что вечно тихая миссис Краус была прижата к книжным стеллажам и рвано стонала от каждого толчка Алекса, а то, что этот наглец, увидев меня, не прервал их горячее сношение, не начал оправдываться и просить меня ничего не говорить Лане. Нет. Он просто улыбнулся и, не отрывая от меня взгляда, продолжил долбиться в стонущую женщину, что была как минимум лет на двадцать старше его.

Я настолько оторопела от его вопиющей наглости, что даже испортить ему весь кайф не смогла. Просто застыла, как истукан, и смотрела на них до тех пор, пока Уокер с хриплым стоном не кончил в миссис Краус. А затем выбежала из библиотеки и на всех парах помчалась к Лане с целью быстрее ей всё рассказать. Однако сделав это, я получила ещё один неприятный сюрприз.

Лана не поверила ни одному моему слову! Ни одному! Нормально? И это учитывая то, что с Алексом она на тот момент встречалась всего несколько месяцев, а со мной дружила практически с пелёнок. Но что бы я ей ни говорила, как бы ни заверяла, что я воочию видела измену Уокера, она наотрез отказывалась мне верить, неустанно повторяя, что я, видимо, обозналась.

Подруга настолько была влюблена в него, что у неё напрочь отключились мозги. Даже когда она сама начала постоянно видеть Алекса обнимающимся с разными девицами, Алана всё равно не расставалась с ним. Каждый раз устраивала истерики, разборки, выяснение отношений, но по итогу всё заканчивалось тем, что она его прощала. И я ничего не могла с этим поделать.

Все мои доводы о том, что нужно слать этого козла куда подальше, а не слушать его лживые бредни, напрочь игнорировались.

Алекс для неё стал чуть ли не пупом земли. А она для него – кем-то вроде преданной фанатки, которая пылинки с него сдувала и верила всему, что он говорит.

Уокер вскоре насколько оборзел, что даже не пытался скрывать свои похождения. Да и, собственно, зачем? Он ведь знал, что Лана в любом случае спустит ему с рук все выходки и измены, поэтому парить голову по поводу конспирации не было никакого смысла.

Ссорились эти двое чуть ли не каждую неделю. И если Лана тяжело переживала их ссоры, постоянно плакала, не высыпалась и мучилась от вечных подозрений в измене, то Алекс оставался абсолютно спокойным.

Скажу даже больше: он кайфовал от их вечных с Аланой скандалов, и я ни капли не шучу.

Если нормальные парни терпеть не могут женские истерики, то Уокер словно питался ими, наполняя себя живительными силами. Он специально доводил Алану до слёз и держал её возле себя в роли своей постоянной девушки.

Он драма-вампир. Отвечаю! А ещё нахал, эгоист и негодяй, которому в итоге стало недостаточно того, что он видел заплаканную из-за его выходок Лану. И он решил поссорить ещё и нас… Но вновь прокручивать в голове тот случай я сейчас не желаю, иначе немедленно отыщу его в коридорах университета и задушу собственными руками.

– Как думаешь, зачем он пришёл сюда? – взволнованным голосом спрашивает Лана, когда мы входим в здание Спрингфилда.

– Не знаю, но точно не для того, чтобы повидаться с лекторами.

– А зачем вернулся в город? Он же должен быть сейчас в Нью-Йорке.

– Откуда ты знаешь, где он должен быть? Вы что, общаетесь? – бросаю я на подругу настороженный взгляд.

– Нет, он просто есть у меня в Твиттере.

– И почему ты до сих пор на него подписана? В кайф следить за жизнью урода, который обращался с тобой, как с ничтожеством?

– Я не слежу за ним, Рони. Не заводись.

– Я не могу не заводиться, пока знаю, что ты можешь с ним столкнуться.

– Да не собираюсь я с ним сталкиваться, – бурчит она крайне неправдоподобно.

– Ага. Так я тебе и поверила. Я засекла твой взгляд на улице. По нему без слов понятно, что ты счастлива его видеть.

– Неправда. Я просто удивилась. Прекрати выдумывать то, чего нет.

– Даже если я выдумываю что-то, мы не можем быть уверены, что Алекс сам не собирается вновь ворваться в твою жизнь и испортить её, – с раздражением выдвигаю свой домысел.

И при этом сама не понимаю, что меня бесит больше – новость о возвращении Алекса или нескрываемая радость подруги?

– Так ты думаешь, он вернулся из-за меня? – повеселев, выдаёт Алана, мигом отвечая на мой мысленный вопрос.

Меня бесит второе. Определенно второе!

– Нет. Я не знаю, зачем он сюда приехал. И умоляю тебя, даже думать не смей искать с ним встречи, чтобы узнать причину его возвращения.

– Я же сказала, что не буду нарочно его искать!

– Значит, если он сам подойдёт, ты его не отошьёшь?

– Рони, хватит капать мне на мозги!

Теперь в тоне Ланы я слышу раздражение, но мне плевать. Хватаю её за локоть, заставляя остановиться.

– Я буду капать, сколько потребуется, лишь бы ты не вступила в одно и то же уокерское дерьмо в стотысячный раз. Неужели ты забыла, до какого состояния он тебя довёл, а потом бросил?

– Я всё помню, Рони, но…

– Никаких «но»! – резко пресекаю её лепет. – Ничего не хочу слышать, кроме твоего обещания, что ты не станешь с ним даже разговаривать.

– Слушай, я вообще-то не маленькая девочка, и могу сама принимать решения, – она резко вырывает руку из захвата моих пальцев. – Может, хватит играть мою вторую мамочку, Веро́ника?

– Скорее первую, Лана. Ведь только я в прямом смысле подтирала тебе сопли и помогала выйти из депрессии после его отъезда. Катрина была занята делами поважнее, – на эмоциях давлю на её больное место, сразу же жалея о сказанном.

– Спасибо, что напомнила, – бурчит подруга, и её зелёный взгляд наполняется влагой.

Чёрт!

Я частенько не могу контролировать свой язык. А именно —говорю людям в порыве злости или волнения до жути неприятные вещи, которые говорить совсем не стоит, даже если они правдивые. И особенно их не стоит говорить любимым людям. А уж тем более – самому ранимому из них.

Я намереваюсь сейчас же извиниться перед Ланой, но она не позволяет.

– Я не хочу продолжать разговор с тобой. Мне пора на лекцию.

– Лан, прости, я не хотела, – кричу я ей вслед, но подруга даже не оборачивается и совсем скоро скрывается за поворотом.

Я запрокидываю голову назад и шумно выдыхаю.

Шикарное начало дня, ничего не скажешь.

Интересно, что ждёт меня дальше?

В целом – не знаю, но по расписанию первой стоит лекция по медиафилософии. А это значит, мне нужно поторопиться, чтобы успеть войти в аудиторию раньше, чем туда явится вечно недовольная всем Урсула.

Так мы прозвали лектора Скарлетт Донован за её поразительную схожесть со зловещей морской ведьмой из диснеевского мультика «Русалочка».

Она мрачная, тщеславная, властолюбивая и такая же объёмная, как Урсула. Седые короткие волосы, синеватые тени, ярко накрашенный красной помадой рот, даже цвет кожи немного напоминает серо-лавандовый цвет мультяшного персонажа.

В общем, видок у неё жуткий. А характер ещё круче. Каждый студент в курсе, что этой дамочке лучше не перечить, иначе зачёт в конце года получить не удастся, даже если вызубришь весь предмет на зубок.

А что касается опозданий на лекцию… Ох, в этом плане Урсула совсем строгая. Всех, кто порывается войти в аудиторию после её появления, она незамедлительно разворачивает и выгоняет в коридор. И плевать ей хотелось на причину опоздания. Она даже не даёт возможности оправдаться.

Я ускоряю темп до максимума и добираюсь до нужной аудитории в кратчайшие сроки. К счастью, мне везёт – Урсулы ещё нет. Как, впрочем, и свободных мест на задних рядах, подальше от неприятной лекторши.

Но ладно, это уже мелочи. Главное, я успела прийти вовремя. И стоит мне только уместить свою пятую точку на стул в первом ряду, как в аудиторию входит Урсула, мгновенно вынуждая всех заткнуться. Без слов, без требовательных взглядов, всего лишь своим появлением. За несколько секунд в помещении воцаряется абсолютная тишина, и Урсула, как всегда пропустив приветствие, сразу приступает к теме лекции.

Разумеется, сейчас мне нет никакого дела до монолога миссис Донован, нудного от долголетней работы. Все мои мысли заняты неожиданным появлением Алекса и теми последствиями, что оно может повлечь. А также Ланой, которую я нечаянно обидела.

Не люблю с ней ссориться. И уж тем более задевать её за живое. Как только лекция закончится, побегу искать подругу, чтобы поскорее устаканить наш небольшой конфликт и ещё раз убедиться, что она не станет искать встречи с Алексом.

Я помню, какой неадекватной, по уши влюблённой овечкой Лана была рядом с ним три года назад. И мне очень страшно, что подобное может повториться. Я не хочу переживать вместе с ней тот же кошмар ещё раз. Нет уж! Увольте!

Варясь в тревожных мыслях, я ни в какую не могу сосредоточиться на скучном бормотании Урсулы. Приободряюсь, лишь когда минут через десять её голос внезапно затихает.

Предположив, что ведьма заметила, что я витаю где-то далеко от аудитории, я расправляю плечи и фокусирую взор на ней. Но тут же расслабляюсь – её внимание обращено не к моей рассеянной персоне и даже не в сторону студентов. Она смотрит на входную дверь.

– Прошу прощения за опоздание. Был у ректора.

Слышу до боли знакомый мужской голос и торопею. А стоит в помещение войти тому самому высокому статному мудаку, я и вовсе впадаю в ступор.

Он выглядит именно таким, каким я его помню. Каштановые волосы слегка растрёпаны, щёки и подбородок покрыты лёгкой щетиной, те же широкие плечи, узкие бёдра и жилистые руки, усыпанные реками вен. Только черты лица за три года ещё больше заострились, и одет Уокер почему-то во всё чёрное, хотя всегда говорил, что чёрный цвет терпеть не может. Взгляд карих глаз какой-то безучастный, а на губах ни намёка на улыбку, что «душе компании» и «змею-искусителю» Алексу в корне не присуще.

Но все эти странности второстепенны.

Главный вопрос – какого чёрта происходит?! Что Алекс здесь забыл? И что за спектакль он решил устроить? Соскучился по университетским годам и решил во второй раз на выпускной курс заглянуть? Да ещё и на факультет чуждой для него журналистики? Что за бред?!

Хотя я даже рада! Ведь совсем не к тому лектору он без спроса заявился на лекцию. Сейчас Урсула быстренько поставит его на место и выгонит отсюда, как безнадёжного двоечника.

– Всё в порядке, Уокер. Мистер Изнер предупредил, что ты можешь опоздать. Проходи и включайся в тему лекции, – сухим, но нисколько не возмущённым голосом проговаривает женщина.

Что, простите?!

Я сплю?

Как это понять?

Что значит «проходи и включайся в тему лекции»?

Урсула после летнего отпуска ещё не пришла в себя?

Алекс сейчас должен за тысячу километров включаться во что угодно, а не быть здесь!

Но так, видимо, считаю только я одна. Урсула вновь возобновляет свой монолог, а Алекс преспокойно, уверенной походкой топает к единственному свободному месту на пятом ряду, которое я каким-то образом умудрилась не заметить.

Я ничего не понимаю! От слова совсем! Чуть ли не разинув рот от удивления, я слежу за каждым движением парня, словно зачарованная. И делаю это в открытую, позабыв обо всём на свете, вплоть до тех пор, пока Урсула не рявкает на меня:

– Майлз, может, мне стоит позвать Уокера вести лекцию вместо меня, чтобы ты свою шею так не сворачивала?

Вот же дерьмо!

Все студенты, включая самого Алекса, мигом переводят взгляд на меня.

Я быстро разворачиваюсь и извиняюсь перед Донован, а затем потупляю взгляд в стол, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Но не от смущения. Тут что-то иное. Ведь кроме тотального недоумения я сейчас ничего испытывать не могу. Особенно когда в ответ на высказывание Урсулы я не слышу ни одного комментария от вечно болтливого Алекса.

Ни колкости. Ни флирта с девчонкой, обратившей на него внимание. И ни одной шуточки, от которой засмеялся бы в голос весь курс.

Как так?

Почему он молчит? Это на него совсем непохоже.

Смачная порция новых вопросов захламляет мозг и усиливает состояние шока настолько, что меньше чем через пару минут я вновь не сдерживаюсь и аккуратно оглядываюсь назад.

Но увы, украдкой посмотреть на него не получается. Только я нахожу ненавистное мне лицо, которое все девушки Спрингфилда считали поистине красивым, как тут же встречаюсь с карим взглядом Алекса.

Оказывается, он тоже по-прежнему пялится на меня. Пристально. Будучи абсолютно спокойным. Без тени улыбки на губах.

Наверное, мне стоит резко отвернуться, но почему-то не получается. Даже несмотря на то что кожа моего лица прямо-таки кипит от его прицела. Дикое любопытство примагничивает мой взгляд к его персоне в надежде раскрыть тайну: какого лешего он тут забыл?

И если бы не крупица разума, истошно напоминающая мне, что Урсула во второй раз одним язвительным комментарием не ограничится, я бы так и пялилась на него до конца пары.

С трудом заставляю себя перевести взгляд на тучную женщину, всерьёз задумываясь о вероятности, что я попала на программу «Розыгрыш», и вот-вот оператор со всей съёмочной командой выскочит из ниоткуда и сообщит, что всё происходящее – подстава.

И честно говоря, это была бы лучшая новость за сегодняшнее утро. Потому что если Алекс действительно вернулся в Спрингфилд, решив на сей раз повеселиться столь странным способом, то я официально заявляю: совсем скоро случится беда.

Сначала во время перерыва я хотела найти Лану, но неожиданное появление Алекса в аудитории внесло в мои планы коррективы.

Все бесконечно долгие минуты лекции я представляла, как сразу после её окончания подлечу к Уокеру и вытрясу из него правду – почему он вернулся сюда и что именно задумал? Однако сделать это у меня не получилось благодаря противной Урсуле.

После пары она подозвала меня к себе и в наказание за незаинтересованность в лекции задала написать доклад о сегодняшней теме. Когда же мне наконец удалось освободиться от злобной карги, Алекса в аудитории уже не было.

– Прекрасно! Лучшего начала года и не придумаешь, – шагая по коридору университета, недовольно бурчу я и в уме ужасаюсь тому, сколько времени мне придётся потратить на выполнение дополнительного задания Урсулы.

И когда мне кажется, что этот паршивый день не может стать ещё паршивее, я издалека замечаю Райана, спускающегося по лестнице с другом.

Сердце пропускает удар, когда среди толпы мой мозг выделяет спортивную фигуру бывшего. Его песочного цвета волосы красиво переливаются в лучах солнца, проскальзывающих из окон, а звонкие ноты родного смеха словно дротиками прокалывают мою грудную клетку.

Я не хочу так на него реагировать, ведь сама была инициатором нашего разрыва, но ничего не могу поделать. Два года отношений и море совместных счастливых моментов так просто не вырвать из памяти.

Райан был моим первым во многих смыслах этого слова. До него у меня не было серьезных отношений с парнями. Так, чисто непродолжительные романы, не заходящие дальше второй базы.

Только с Райаном я осмелилась продвинуться дальше. А всё потому, что очень любила его. Да что уж там. Я и сейчас люблю. Проблема лишь в том, что я не влюблена в него больше. И уверена, что он в меня тоже. Просто Райан наотрез отказывается это признавать, то и дело пытаясь возобновить наши потухшие отношения.

Несмотря на то что убегать от проблем совсем не в моём стиле, я, как последняя трусиха, намереваюсь скрыться, до того как Райан меня заметит.

Правда, когда я резко оборачиваюсь, то даже шагу ступить не успеваю, со всей силы врезаясь в чей-то огромный корпус.

– Я тебя не преследовал! – испуганно выпаливает парень, а я роняю сумку, и всё содержимое вываливается на пол.

– Чёрт! – спешно опускаюсь вниз.

– П-прости… Я… Я… Не хотел… Т-так получилось… – бурчит он заикаясь и неловко помогает мне собрать все вещи.

– Да ты-то за что извиняешься? Это я на тебя налетела.

– Я… Я… Н-нечаянно… Я… – он продолжает лепетать что-то бессвязное, но я уже не вникаю в суть.

Максимально быстро забрасываю вещи в сумку и оборачиваюсь назад. В толпе Райан меня не видит, но он уже довольно близко. И если я сейчас же что-нибудь не предприму, то нашей встречи будет не миновать.

Вновь смотрю на дерганного парнишку, в которого я впечаталась. Бегло оцениваю его немалые габариты и мигом нахожу решение.

– А ну-ка иди сюда, – хватаюсь руками за его майку и тяну за собой в сторону окна.

Прислоняюсь задом к подоконнику и плотно прижимаю парня к себе, прячась за ним, как за стеной.

Хотя почему как? Ботан настолько пугается моих действий, что его тело в одно мгновенье превращается в бетон.

– Т-ты… т-ты… что де-делаешь? – ещё больше ужасается он, когда я обвиваю его шею, заставляя наклониться ко мне ближе.

– Спасаю себя от встречи с бывшим. Не паникуй! Я ничего тебе не сделаю, – шепчу я возле его губ.

– Я… я… не паникую.

– Ага. Заметно. Просто, пожалуйста, постой спокойно ещё несколько секунд, и я тебя отпущу.

– Л-ладно, – выдавливает он так, словно я – огромный тарантул, а не девушка.

Что за неописуемый страх? Не понимаю. Да и плевать, если честно. Сейчас главное – остаться незамеченной. И, к моему превеликому облегчению, мне это удаётся.

Украдкой отследив, что Райан прошёл мимо и скрылся с поля зрения, я протяжно выдыхаю и утыкаюсь лбом в окаменевшую грудь паренька.

А как его сердце бьется! Рехнуться можно. Словно он барабан проглотил, который застрял в клетке ребер и отбивает там сумасшедший ритм.

– Да расслабься ты. Чего так напрягся? Я же сказала, что ничего тебе не сделаю, – с усмешкой успокаиваю парня, но увы, он остаётся таким же напряженным.

Лишь когда я наконец отпускаю его шею, позволяя сделать шаг назад, он с облегчением выдыхает.

– Ничего себе! Я что, настолько страшная? – хмурюсь от удивления, и густые брови ботана взлетают вверх.

– С-страшная? Н-нет… Н-нет… Как ты… м-могла такое п-подумать?

– Сужу по твоей реакции.

– Ой! Н-нет… Н-наоборот… Ты чересчур к-красивая, – нервно лепечет он, поправляя съехавшие с носа очки, а затем проводит пятерней по тёмно-русым, идеально приглаженным волосам.

– Значит, от неземной красоты моей так окаменел? – едва сдерживаю улыбку, наблюдая за его неуклюжими дерганными движениями.

– Д-да.

– Прям везде-везде окаменел?

Первые пару секунд парень не врубается, о чём я, а потом всё его лицо начинает стремительно покрываться красными пятнами.

И тут я не сдерживаюсь и срываюсь на смех.

– Боже! И откуда ты такой милый появился? – легонько ударяю парня по плечу, желая его расслабить.

– Я… я всегда здесь был.

– Да? И почему я тебя раньше не видела?

– Меня никто н-никогда не в-видит, – серьёзно произносит он, потупив взгляд в пол, и весь мой смех разом улетучивается.

Теперь понятно, почему он такой зажатый и зашуганный. Но непонятно, как такой громила мог остаться невидимкой? Тем более для меня – той, что всегда обращает внимание на интересных, нестандартных по внешности людей. А этот парень именно такой.

Рубашка в клетку, очки, как у Кларка Кента. Да и по размерам он вылитый Супермен. Парень ростом метра два, если не больше, и довольно крупный. Нет. Не толстый, а именно крупный. Настоящий бугай, который одним толчком с лёгкостью может откинуть человека на несколько метров. Но при этом черты лица у него довольно милые: губы красивой формы, нос чуть большеват, но общую картину не портит, а тёмные испуганные глаза с опущенными уголками делают его похожим на добряка, что и мухи обидеть не способен.

– Тебя как зовут?

– С-стив Райт.

– Приятно познакомиться, Стив. Я Веро́ника Майлз, – протягиваю руку своему застенчивому спасителю.

– Я… знаю, – отвечает он и, недолго помешкав, сжимает мою ладонь своей огромной ручищей.

– Знаешь?

– К-конечно. Тебя все знают. И я тоже.

– В таком случае ты также должен знать, что я не кусаюсь и не ем на завтрак таких внушительных мужчин, как ты. Прекрати так нервничать. Я тебе никак не наврежу. Боюсь, это ты мне сейчас руку сломаешь, если продолжишь так сильно сжимать.

– Ой! – Стив резко расслабляет пальцы и прижимает ладонь к своему животу. – П-прости… Я не хотел делать тебе б-больно.

– Да всё нормально. Я же шучу. Выдохни уже наконец и лучше ответь: почему ты меня преследовал?

– Я? – он в ужасе округляет глаза. – Я же с-сказал, что не п-преследовал.

– Чем себя и выдал, – дружелюбно улыбаюсь. – Давай, колись. Зачем ты это делал? И советую не отнекиваться и не тянуть время. Я всё равно докопаюсь до правды.

Гигант-милашка Стив поджимает от волнения губы, но всё-таки решает признаться.

– Я шёл за тобой, чтобы дать тебе это, – он вынимает из портфеля продолговатую коробочку и неуверенно протягивает её мне.

– Что это? Неужели подарок?

– Д-да… П-подарок, – тихо бормочет он, но как только замечает, что я намереваюсь развязать бантик, вдруг повышает голос: – Нет! Ты только не открывай!

На сей раз округляю глаза я.

– Почему мне нельзя его открыть?

– П-потому что он не для тебя.

Стиву удаётся вконец ввести меня в замешательство. И он это явно считывает по моему лицу.

– Я х-хотел попросить, – от нервов он до побелевших костяшек сжимает пальцы на ручке портфеля. – Ну… если т-тебе не сложно, то ты м-могла бы… – Стив опять поджимает губы и морщится так, будто все слова превратились в гвозди и встали поперёк горла.

– Ну, что могла бы? Рожай уже. Я не убью тебя. Максимум откажу, если мне не понравится то, что ты попросишь.

– Ты могла бы передать этот подарок Алане? Он для неё, – спешно тараторит парнишка и вновь покрывается пунцовым румянцем, заставляя мои губы расплыться в улыбке.

Значит, Стив запал на Лану? Эх, бедняга! Каким бы огромным милашкой он мне ни казался, к сожалению, он полная противоположность её любимого типажа парней. Однако говорить я ему об этом не собираюсь. К чему расстраивать парня? Он и так, вероятнее всего, несколько дней набирался смелости, чтобы подойти ко мне, а сейчас десятью потами облился, пока выдавливал из себя эту просьбу.

– Хорошо. Без проблем. Передам, – отвечаю я, но вместо радости на лице Стива замечаю крайнюю степень удивления.

– Серьезно?

– Конечно. Мне не сложно. К тому же не хочу, чтобы ты рухнул в обморок или ещё хуже – наложил в штаны от страха, если попытаешься сам отдать подарок Лане.

– Б-боже… Сильно заметно, что я н-настолько плох, да? – почёсывая затылок, спрашивает Стив.

– Нет. Ты как раз-таки весьма неплох, но вот твоя уверенность в себе уж очень сильно хромает.

– Я знаю, – с сожалением соглашается он.

– Знаешь и ничего с этим не делаешь?

– А что я т-тут могу п-поделать?

– Очень много чего, Стив. Для начала в зеркало на себя посмотреть и понять, что ты один такой большой, красивый и неотразимый на белом свете. Второго такого нет. И хотя бы только за это тебе нужно себя хвалить и любить, – с улыбкой хлопаю его по плечу и вдруг даже сквозь гам студентов различаю мелодичный голос Ланы.

Стив тоже слышит и предсказуемо превращается в камень. А стоит мне повернуть голову вправо и увидеть, с кем именно подруга столь активно разговаривает, и я тоже окаменеваю.

Алана, мать её, разговаривает с Уокером!

Разговаривает, улыбается во все тридцать два зуба и откидывает копну волос за спину, ещё больше открывая перед Алексом вырез декольте.

Флиртует дура!

Я так и знала, что она не сдержится! Грабли – однозначно её любимый инструмент. Но никак не мой! И я не намерена переживать с Аланой всё, что непременно случится, когда этот козёл опять вытрет об неё ноги!

– У тебя т-такой взгляд, б-будто ты убить кого-то собираешься, – констатирует Стив, а я и не думаю отрицать.

Я на конкретном взводе. И не передать, каких титанических усилий мне стоит спокойно стоять и ждать на расстоянии, пока Алана наболтается с Уокером и изящной походкой направится в сторону нужной аудитории. А как только подруга скрывается из виду, я недолго думая срываюсь с места.

Всего мгновенье – и вот я уже стою за широкой спиной подонка.

Ещё одно – грубо хватаю его за плечо, заставляя повернуться ко мне.

Третье – и я злостно бросаю ему в рожу:

– Только попробуй опять начать играть в свои мерзкие игры, Уокер, и я тебе лично член оторву! Клянусь!

А дальше… дальше происходит нечто непонятное. Алекс не огрызается, не шлёт меня на хрен, как он частенько любил это делать с теми, кто смел на него наезжать, а лишь немного удивляется и начинает молчаливо изучать меня своими шоколадными глазами так, будто никогда прежде не видел.

Секунду, пять, десять, двадцать, а затем он просто слабо улыбается. Впервые за сегодняшний день. И от его улыбки складывается ощущение, будто пол проваливается под ногами, а вся кровь в теле начинает бурлить, гудеть и лететь по венам, ударяя мощным потоком по всем нервам и артериям.

Мне кажется, впервые в жизни я физически ощущаю этот внутренний процесс. Помимо всего остального, что со мной творится.

Лицо буквально сгорает под его изучающим взглядом, дыхание сбивается, а голова кружится, словно я только что сошла с карусели.

Это что ещё за странности со мной происходят? Я уже давно не смущаюсь и никого не стесняюсь, но под его прицелом сейчас ощущаю себя такой же растерянной, какой ощущала себя на сцене во время первого школьного выступления.

– Грандиозные у тебя планы на мой член, однако, – приподняв одну бровь, Алекс нарушает затянувшееся молчание между нами. – Уверена, что он тебе ещё не пригодится?

Его наглость поражает до немоты, а плутоватый взгляд, медленно сканирующий меня с головы до пят, вконец сжигает кожу лица и до запредельных скоростей разгоняет сердце.

Да что такое со мной творится?! Это же Алекс! Алекс! Да, он хорош собой, ничего не скажешь. Но он – редкостное чмо, при виде которого меня всегда воротило. И сейчас ничего не изменилось. Он всё тот же мудак! А я всё так же хочу уберечь от него мою дурную подругу.

А ну живо приди в себя, Веро́ника, и выскажи этому клоуну всё, что надо!

– Я повторяю, – проигнорировав его вопрос, медленно выдыхаю, чтобы вернуть себе пошатнувшееся равновесие. – Если попытаешься опять привязать к себе Алану и начнёшь издеваться над ней, я тебя кастрирую. Моя рука не дрогнет. Слово даю, – цежу я, сильнее сжимая сумку пальцами, которые почему-то предательски подрагивают.

– Так ты о своей подружке беспокоишься? О той, с которой я сейчас разговаривал? – уточняет он.

Причём с таким искренним недоумением, будто в самом деле не понимает, о ком я говорю.

– Слушай, я не знаю, что за театр ты здесь устраиваешь и зачем вообще вернулся в универ, но я тебя предупредила.

– Твоё предупреждение больше смахивает на угрозу, – он слегка наклоняется ко мне, обдавая до жути приятным ароматом парфюма. – Алана была куда более приветливой, чем ты. Взяла бы с неё пример, – ухмыляется он.

И эта его ухмылочка вдребезги разбивает мою сдержанность.

– Не смей к ней даже подходить, Алекс! – повышаю голос я.

– Вообще-то, она сама ко мне подошла, – спокойно отвечает Уокер, и у меня, чёрт побери, все мысли покидают голову.

Он слишком близко ко мне стоит. Слишком пристально изучает лицо. И слишком бурные процессы вызывает в моём организме.

– Что здесь происходит, Рони?! Ты что вытворяешь?!

Я вздрагиваю от неожиданности, и мы с Алексом одновременно поворачиваем головы в сторону вернувшейся Ланы, что буравит меня негодующим взглядом.

Но мне плевать. Пусть злится, сколько пожелает. Это лучше, чем потом месяцами слушать её жалостливые рыдания.

– Я ничего не вытворяю. А просто рассказываю Алексу о том, что его ждёт, если он вновь попытается тебя обидеть, – скрестив руки на груди, сообщаю я и отступаю от Уокера, возвращая себе способность нормально дышать.

– Он меня не обидит, Веро́ника! – уверенно парирует она.

Я безрадостно усмехаюсь, закатывая глаза. Опять двадцать пять!

– Конечно, обидит. Алекс только это и умеет делать. И честно говоря, я вообще не понимаю, почему ты заступаешься за него?

– Потому что он – не Алекс, – бросает подруга, словно кирпичом меня по голове ударяя.

В полнейшем замешательстве я перевожу взгляд на парня, который стопроцентно является Алексом, и всё понять никак не могу, что за ерунду только что сморозила Лана.

– Очень рад познакомиться, Веро́ника, – Уокер произносит моё имя с такой бархатной интонацией, что вся кожа внезапно покрывается мурашками. – Ты действительно что-то попутала. Я не Алекс, я его брат – Мэтт.

Новость о том, что Алекс Уокер не такой уж уникальный, мягко говоря, повергла меня в шок. Особенно, когда мне удалось выяснить, что неизвестно откуда появившийся Мэтт является не его близнецом, а погодком.

Поразительно! Они же как две капли воды! Вообще не отличить. Бывает же такое.

А вот как так могло произойти, что за всё время общения с Уокером и его друзьями мы с Ланой не узнали, что у него есть младший брат – для меня загадка.

Это как же так получилось-то? В уме не укладывается. Алекс ни разу не упоминал его имя в компании, ни разу не рассказывал о совместных историях с братом, а когда мы приходили к нему домой на вечеринки, Мэтта мы никогда там не встречали.

Благодаря настырности мне быстренько удалось вытрясти немного информации из одного из друзей Алекса об этом таинственном товарище.

Оказывается, после первого курса он перешёл на заочное обучение и уехал вместе с родителями в Германию, а после третьего курса Мэттью и вовсе взял академический отпуск на целый год. Причину этого, к сожалению, друг Уокера отказался мне говорить или же действительно не знал её. А с самим Алексом я и не думала связываться, даже несмотря на сильное желание узнать о Мэтте все до единого факта.

И я обязательно всё узнаю. Иначе я буду не я. Но почему он уехал и, что более важно, – что на самом деле представляет собой этот, на первый взгляд, спокойный кадр, я стану вычислять далеко не из праздного любопытства, и уж тем более не из личного интереса, а ради Аланы, которая чуть ли не круглосуточно проводит время с Уокером-младшим с первого дня его появления.

Мы с подругой уже целый месяц практически не видимся. Редкие короткие диалоги в универе, во время которых она без умолку трещит о «бесподобном» Мэтте, я не считаю за встречи.

Алана вновь позабыла обо всём остальном мире. И вновь сделала это из-за Уокера, совершенно не думая о последствиях.

И неважно, что он – не Алекс. Мне вполне хватает того, что Мэтт его родной брат, чтобы не доверять ему. А ещё он меня несказанно бесит. Не знаю почему. Со мной такое впервые. Обычно я к людям отношусь дружелюбно до тех пор, пока они не доказывают, что они того не заслуживают. Но с Мэттом всё иначе. Он с первого взгляда не понравился мне, даже когда ошарашил заявлением, что он не тот, за кого я его приняла в начале. И чем дольше я вижу их с Ланой вместе, тем больше возрастает моя неприязнь к нему.

На прошлой неделе, когда подруга пришла с ним за ручку на вечеринку одного из наших общих друзей, меня аж передернуло. А каждый раз, когда Алана приводила его в нашу компанию в универе, я тут же быстренько ретировалась.

Меня раздражало одно лишь его присутствие, с его вечным спокойствием или, скорее, откровенным пофигизмом по отношению ко всему, что его окружает. В том числе и к Алане.

Она то и дело летает вокруг него, как воробушек, трогает, обнимает, щебечет постоянно о чём-то своём, а он лишь молчаливо слушает и изредка кивает в ответ. А Лана как будто не замечает его равнодушия! Её глазки лихорадочно блестят при взгляде на него, а о своем французе Доминике она, по ходу, уже и думать забыла.

Как, впрочем, и обо мне!

Немыслимо просто!

– Что такого ужасного тебе сделал этот блинчик, Рони? – насмешливый голос мамы вырывает меня из неприятных размышлений.

Смотрю в тарелку, а там, благодаря моим неосознанным стараниям, румяный блин превратился в нечто, похожее на кашу.

– С тобой всё в порядке? – интересуется она, скидывая новую порцию блинов в глубокую пиалу.

– Да, всё хорошо.

– Что-то незаметно. С учёбой какие-то проблемы?

– Нет.

– С Райаном?

– Тоже нет.

И я не вру.

К счастью, за этот месяц мы с ним практически не пересекались. А когда ему удавалось меня поймать в университете, я каждый раз максимально быстро сворачивала нашу беседу.

– Тогда дело в Алане? – не прекращает допытываться мама. – Она давно к нам не заглядывала. Вы с ней поссорились, что ли?

– Как можно поссориться с той, кого практически не видишь? – бурчу я и делаю глоток кофе.

Есть что-то вконец расхотелось.

– И кто на этот раз занимает все её мысли? – со смешком уточняет мама, в то время как мне совсем не до смеха.

– Уокер.

– Что? Опять он объявился?

– Нет. Не он. А его брат.

– Я не знала, что у него есть брат.

– Об этом, похоже, никто не знал. Но он есть. И Лана опять летает на седьмом небе от счастья и ни на секунду не может от него отлипнуть, – с раздражением цежу я.

– И почему ты злишься? Разве ты не должна порадоваться за подругу?

– А чему тут радоваться? Всё непременно закончится бедой. С Уокерами по-другому быть не может.

– С каких это пор ты так предвзято относишься к человеку, которого совсем не знаешь?

Я хмурюсь, сама до конца не понимая, почему так негативно воспринимаю их с Мэттом отношения, даже несмотря на то что пока он ничего плохого ей не сделал.

– Может, ты просто ревнуешь? – мама выдвигает абсолютно нелепый домысел, заставляя меня усмехнуться.

– Кого? Мэтта к Алане? Не говори ерунды. Мне нет до него никакого дела.

– Вообще-то, я имела в виду наоборот, но судя по твоей реакции, твой вариант больше похож на правду.

– Чушь! – протестую я. – Мне просто не хочется, чтобы Лана влюбилась по уши в копию Алекса, а потом вновь страдала.

– То, что у неё был печальный опыт с Алексом, не значит, что с его братом всё повторится.

– Знаю, но просто… – я заминаюсь, не находя верных слов, чтобы объяснить маме свои опасения насчёт этого странного парня.

И, к счастью, долго думать не приходится. Внезапный звонок, доносящийся из парадного холла, прерывает наш разговор, и я спешу отправиться к входной двери.

– Привет, привет! – здоровается Алана, входя внутрь и тут же сковывая меня в объятия.

– Я уже не ожидала тебя увидеть сегодня, – сдавленно проговариваю я.

– Чего это? Я же обещала прийти на фирменные блинчики Саманты, – заявляет она таким тоном, будто всегда сдерживает обещания.

Последние три наши встречи Лана отменяла, а об одной и вовсе забыла, заставив меня два часа бессмысленно прождать её в нашем любимом ресторане, при этом не удосужившись ответить ни на один мой звонок.

Как выяснилось на следующий день, она не слышала вибрации, потому что была слишком занята. И опять Мэттом.

– Привет, Саманта! – Лана подходит к маме и целует в щёку.

– Привет, дорогая. Давно ты к нам не заглядывала.

– Прости, времени не было. Начало учебного года выдалось загруженным.

Я незаметно от Ланы закатываю глаза.

Ох, если бы это учёба занимала всё её время.

– Ммм… Какая вкуснотища, – подруга наклоняется к пиале с панкейками и вдыхает. – От одного запаха слюнки до пола. Я умираю от голода.

– Тогда садись, налетай на блины и рассказывай, почему светишься, как лучик, – интересуется мама и бросает на меня короткий насмешливый взгляд, в ответ получая отчаянное: «Ну зачем ты задала этот вопрос? Смерти моей хочешь?».

А она реально может наступить – с первой же секунды, как Лана начинает рассказывать о своём возлюбленном, мне повеситься хочется. Я слышала всё это уже неоднократно. В печенках у меня уже сидит этот Мэтт.

– А ты чего такая хмурая? – спустя минут двадцать Лана наконец обращается ко мне.

– Не выспалась, – бурчу я и, не желая проявлять перед ней недовольство, начинаю проверять сумку на предмет наличия всего необходимого для учебного дня.

– Точно дело только в этом? Ты в последнее время постоянно не в духе.

– Я же сказала: не выспалась, – повторяю более резко, за что получаю укоризненный взор от мамы и спешу исправиться. – Всё нормально, Лан. Просто немного устала за этот месяц. После первой неудачной лекции Урсула мне спуску не дает. Каждый раз задаёт дополнительные задания.

Не глядя на подругу, перебираю вещи в сумке и внезапно натыкаюсь на подарок Стива.

– Кстати, это тебе. Всё забывала отдать, – протягиваю продолговатую коробочку Лане.

– Подарочек? – широко улыбается она. – А по какому поводу?

– Ни по какому. И он не от меня.

– А от кого?

– От Стива.

– Это ещё кто такой?

– Парень, которому ты нравишься. Он очень стеснительный, поэтому попросил передать его через меня.

– Как мило, – усмехается Алана и, вместо того чтобы открыть подарок, забрасывает его в сумочку.

– Ты даже не посмотришь, что там?

– А зачем? Мне не нужны никакие поклонники и подарки от них. У меня есть Мэтт, – с улыбкой от уха до уха выдаёт подруга.

У меня аж челюсть сводит от раздражения, а язык так и зудит высказать Алане всё, что я думаю о её помешательстве на парне, которого она совершенно не знает.

Да только все мои возмущения остаются при мне. Ланин айфон начинает звенеть, и она незамедлительно отвечает на вызов.

Мгновенье – и лицо Аланы начинает сиять ярче бриллиантового ожерелья на её шее, а голос наполняется радостью.

Всю следующую минуту я стараюсь не слушать её воодушевлённую беседу, переполненную милыми словечками, иначе меня точно стошнит.

– Ты уже готова, Рони? – спрашивает Лана, закончив разговор.

– К чему?

– Как к чему? К универу. Мэтт с минуты на минуту за нами заедет.

Что?! Только этого мне не хватало.

– Я думала, мы поедем вдвоем, – цежу я, на сей раз даже не пытаясь скрыть недовольства.

– А в чём проблема?

– В том, что ты и дня не можешь провести без Уокера! Когда мы с тобой в последний раз нормально общались? Можешь припомнить?

– Ты чего взъелась? Мы и при нём можем спокойно общаться. У меня от Мэтти секретов нет. Я ему всё рассказываю.

– А я не собираюсь этого делать! Я его не знаю. Он мне никто.

– А для меня он – всё! – пылко выпаливает Алана.

– В этом и вся проблема.

– Да что с тобой такое, Рони?

– Это с тобой что такое, раз ты добровольно и так быстро опять прыгаешь в то же болото?

– Мэтт никакое не болото. Он полная противоположность Алекса.

– Но это не гарантия того, что он лучше, чем Алекс.

– Я знаю, что лучше.

– Откуда? Ты с ним всего месяц знакома!

– И этого более чем достаточно, чтобы понять, какой он хороший. И ты бы тоже это поняла, если бы познакомилась с ним ближе.

– Спасибо, но я не горю желанием знакомиться с ним ближе. А то, боюсь, ты потом опять будешь обвинять меня в том, чего я не делала, – в сердцах затрагиваю наш с ней давнишний конфликт, что практически расстроил нашу дружбу.

– Девочки, не ссорьтесь, пожалуйста, – миролюбивым тоном встревает мама. – Ни один парень этого не стоит.

Я фыркаю. Будто я сама не в курсе. Я ни за что не забывала бы о Лане из-за какого-то мужчины. И уж тем более не верила бы ему больше, чем самой близкой подруге, с которой мы почти как сёстры.

Но что сейчас, что три года назад Лана часто забывала обо мне, а когда застукала нас с Алексом в одной постели, с легкостью поверила изменщику и лжецу, а не мне.

– Значит, ты с нами не поедешь? – уточняет Лана, с недовольством глядя на меня.

– Нет. Сама доберусь, – твердо отвечаю я.

– Что ж… Ладно. Как хочешь. Если не можешь за меня порадоваться и принять моего парня – дело твоё. Уговаривать и ни в чём убеждать тебя не буду, – с обидой произносит она и встаёт со стула.

Благодарит маму за завтрак, а после, не сказав больше и слова, уходит, заставляя меня в очередной раз почувствовать себя виноватой.

В этом вся Алана. Она всегда так делает.

Да только в чём я-то виновата? В том, что хочу хоть немного побыть с подругой наедине? Или в том, что хочу уберечь её от новой ошибки, к которой она несётся сломя голову, надев на глаза розовые очки?

Наверное, по мнению Аланы я виновата и в том, и в другом. Но раз так, то я умываю руки. В прошлый раз я поддерживала её и день изо дня наблюдала за страданиями подруги, но в этот раз я смотреть на это отказываюсь. Пусть делает, что пожелает.

Я предупредила. Причём неоднократно. Она, как всегда, не послушала. Поэтому если ещё один Уокер обидит её – Лана сама будет в этом виновата.

Мне же нужно начать больше думать о себе и своём будущем. Моя задача – закончить университет с максимально хорошими результатами, тем самым повысив шансы получить штатное место в газетном издательстве «Spring Times». А сделать это я смогу, только если перестану переживать за Алану и полностью сконцентрируюсь на учёбе.

Чтобы избавиться от ненужных мыслей и неприятного осадка после нашего с ней разговора, я решаю не вызывать такси, а прогуляться несколько кварталов до университета пешком.

Проследив в окно за тем, как Лана садится к своему парню в машину и они тут же срываются с места, я прощаюсь с мамой, надеваю поверх кремового платья тканевое пальто и выхожу на улицу, где буквально через пять минут жалею о выборе слишком лёгкой одежды.

Если вчера светило солнышко, то сегодня всё небо затянуто грозовыми тучами, а ветер не то что гнетущие мысли из головы выметает, а меня едва с ног не сносит.

Осень пришла по расписанию. С октября в Спрингфилде всегда начинается дождливая серая пора. Но ничего. Я не сахарная. Не растаю. К тому же я надеюсь, что успею добраться до универа раньше, чем на меня повалит дождь.

Однако увы и ах! Надежда моя рушится за две улицы до заветного здания, когда вдруг громыхает раскатистый гром, что будто отдаёт команду резкому шквалу ливня ниспасть с небес мне на голову.

Шикарно!

В кои-то веки уложила с утра волосы и на тебе! И минуты не проходит, как влага уничтожает весь прикорневой объём и лёгкие волны, а тонкое пальто насквозь промокает вместе с платьем. Боюсь даже представить, что дождь сотворил с косметикой на лице.

Должно быть, теперь я похожа на облезлую крысу, отчего моё и так скверное настроение падает ниже плинтуса. А за ним в следующий миг падаю и я. В прямом смысле этого слова – не заметив из-за лужи трещину в тротуаре, я подвернула ногу и завалилась прямо на мокрый асфальт.

Острая боль пронзает лодыжку, мелкие камушки неприятно вдавливаются в ладони. Я непроизвольно скулю и выпускаю порцию ругательств. И особенно грязные слова из моего рта начинают вылетать, потому что ни один из бегущих по своим делам прохожих не помогает мне встать. Ни сразу после падения, ни в течение следующих минут, пока я сижу на тротуаре, пытаясь справиться с болью, а мимо проезжающие машины окатывают меня грязной водой из луж.

В прекрасном обществе мы живём, ничего не скажешь. Вывод отсюда один – надеяться можно только на себя. Что я и делаю: прикусив губу, лишь бы не расплакаться, превозмогаю дискомфорт в щиколотке и медленно встаю на ноги.

Оглядываю себя и с досадой выдыхаю. Теперь моё светлое пальто не просто мокрое, оно ещё и заляпано серыми разводами. И я не уверена, что мне удастся их вывести. А это Prada, вообще-то. Причём моё любимое! А ещё ладони жжёт и нога болит. У меня едва ступить на неё получается. Но я всё равно иду дальше. Медленно. Хромая. Проклиная весь белый свет и практически не видя улицы перед собой из-за мощного ливня.

Даже когда я наконец добираюсь до университета, лучше моё состояние не становится. Капли стремительным потоком стекают по лицу, мокрая одежда и волосы неприятно прилипают к коже. А времени, чтобы забежать в туалет и привести себя в порядок, как назло, уже нет. Первая пара начнётся с минуты на минуту.

Я направляюсь прямиком на лекцию, по пути стягивая с себя грязное пальто, чтобы не привлекать внимание народа к своему безобразному виду.

Слава богу, грязь на платье не попала, что не может не радовать. А промокнуть может каждый. Уверена, я не одна, кто вышел сегодня из дома без зонта. Этим я точно никого не удивлю.

Однако стоит мне войти в аудиторию, как десятки глаз устремляются к моей персоне. Причём все осматривают меня с таким удивлением, будто я не мокрая явилась на лекцию, а голая. Не меньше.

Когда в глазах девушек я постепенно начинаю замечать осуждение, а в глазах той самой сплетницы и множества парней – нечто, похожее на восторг, я понимаю, что мои предположения оказываются не так далеки от истины.

Опускаю взор вниз и лишь сейчас замечаю, что промокшее платье стало, мать его, прозрачным. Настолько, что студенты, сидящие на первых рядах, без труда могут разглядеть даже узоры на моём нижнем белье и соски, заострённые от холода. Бюстгальтер же на мне без чашек, тканевый, облепляющий мою грудь, как вторая кожа.

Господи! Какой кошмар!

Моё тело как на ладони перед всей аудиторией, что глазеет на меня не переставая. Застывший лектор смотрит на меня не менее изумлённым взором, отчего мне вконец хочется провалиться сквозь землю.

Я никогда не комплексовала из-за своей фигуры, ведь занятия спортом – мои лучшие друзья. Но сейчас, после столь отвратительного утра и ещё более отвратительной дороги до универа, под прицелом десятков глаз я ощущаю себя вконец ничтожной, растерянной и выбитой из колеи.

Горло сдавливает от неловкости, глаза вновь начинает щипать. Мне хочется сбежать как можно дальше от всех ехидных смешков и пошлых комментариев, то и дело раздающихся в аудитории.

Но я не буду этого делать! Позорно сбегать – это не про меня. Как бы отвратительно я себя не чувствовала в данную минуту.

Мокрая ткань платья заставляет мелко дрожать и неприятно липнет к коже, но это ерунда. Изнури меня сковывает ещё более промозглый холод. И он усиливается, когда я резко прижимаю грязное пальто к груди, чтобы спрятать наготу от айфона суки Синтии, что решила запечатлеть мой конфуз на камеру.

Собираюсь крикнуть ей, что она пожалеет, если посмеет сделать хоть один снимок, но даже рта не успею открыть. Низкий мужской голос за моей спиной делает это раньше.

– Убрала телефон! Живо! – бросает спокойно, но твёрдо, с еле проскальзывающими нотками злости внезапно появившийся за моей спиной Уокер.

И его слова опадают мне на плечи вместе с кожаной курткой, в которой я тут же утопаю. Как буквально, так и образно. Она настолько велика мне, что прикрывает не только верх, но и голую задницу. А потрясающий мужской запах, сохранившийся на ткани, окатывают меня горячей волной, будто прошибая током все конечности.

От неожиданности у меня даже колени подкашиваются. И если бы сильные руки не обхватили меня за талию и не прижали намертво к себе, я непременно свалилась бы на пол, подарив всем ещё один повод посмеяться надо мной во весь голос.

– Ты меня услышала? – повторяет Уокер ещё более злобно.

И вот уж не знаю, каким именно взглядом он сверлит мерзкую сплетницу, но та мгновенно тушуется и убирает телефон.

– Всё в порядке, Веро́ника? – шепчет он прямо возле уха, слегка царапая щеку щетиной.

А я не могу ничего ответить. Со мной совсем не всё в порядке, чёрт побери!

От его голоса и прикосновений гурьба мурашек усыпает каждый миллиметр кожи, а сердце срывается на скоростной спринт, выбивая из головы все слова и мысли.

И самое ужасное – мне какого-то чёрта всей душой хочется откинуть голову на его горячую твёрдую грудь, чтобы в полной мере ощутить исходящую от Мэтта поддержку. Лишь только множество устремлённых на нас глаз удерживают меня от этого необъяснимого и неприемлемого порыва.

Не нужна мне никакая поддержка! Так же, как и его защита и помощь. Только не от него. Не от парня моей лучшей подруги, которому я абсолютно не доверяю, да ещё и на дух его не переношу.

Я слегка встряхиваю головой и прихожу в себя от секундного наваждения. А затем разворачиваюсь к Уокеру передом и резко отрываю его руки от себя.

– Я бы и без тебя спокойно справилась, – вполголоса проговариваю я так, чтобы меня расслышал только Мэтт.

И уже в следующий миг сжимаюсь не меньше, чем Синтия несколько секунд назад, впервые видя вечно равнодушного Уокера таким злым и раздражённым.

Его тёмные глаза мечут молнии, скулы ещё больше заострились от гнева, а когда он спускает взгляд с моего лица к груди и ниже, мне и вовсе начинает казаться, будто он вот-вот меня ударит.

Но Уокер этого не делает. А только молча сверлит меня негодующим взглядом. Совсем недолго. Буквально несколько секунд, во время которых я ощущаю себя провинившимся ребёнком.

А после он хватает меня за локоть и в приказном тоне выдаёт:

– Идём.

– Я бы и без тебя спокойно справилась, – тихо цедит Веро́ника, отрывая мои ладони от своей талии, которую я с лёгкостью и, что более важно, с превеликим удовольствием сжал бы до хруста, переломив эту девчонку на части.

За что?

Причин очень много. И не все они поддаются логическому объяснению. Но главная из всех – это то, что с момента нашего знакомства эта мегера привлекает меня в той же мере, в какой и подбешивает.

Привлекает внешне, в основном. А бесит своей нескрываемой неприязнью ко мне. Вечно недовольным лицом. Нарочитым пренебрежением. И наитеплейшим суждением, будто я такое же редкостное дерьмо, как и мой старший братец.

Разумеется, до ангела мне далеко, но уверяю, до уровня ублюдка Алекса – ещё дальше.

Однако Веро́ника думает иначе. И это её право. Переубеждать в обратном я точно её не собираюсь. Я лучше просто полюбуюсь её милым негативом и желанием защитить от меня свою недалёкую подругу.

Уж не знаю, что за ужасы вытворял мой брат, но судя по тому, с какой ненавистью Веро́ника временами смотрит на меня, натворил этот мудак немало. Но меня это не парит. Да и почему, собственно, должно? Алане я никаких вечных клятв не даю, ни к чему не принуждаю и делаю только то, что она сама мне позволяет. И это не мои проблемы, что позволяет она всё.

Так что из-за нелепых предрассудков одной светловолосой зазнайки отказываться от красивой девчонки, которая сама ко мне липнет, я не собираюсь. Поразвлекаюсь с ней, пока не начнёт напрягать. Заодно продолжу наблюдать, как Веро́ника постоянно бесится, когда видит нас с Аланой вместе. Это отвлекает меня от неунимающейся скорби получше, чем бесконечный трёп Аланы. Хотя и тот, нужно отметить, справляется со своей задачей на ура.

Никогда не любил болтливых девушек. Всегда обходил стороной. Но в этот раз именно такая глупая балаболка, как Лана, и была мне нужна. Ключевое слово – глупая. А ещё с полным отсутствием собственного достоинства.

С такими проще всего. Не нужно ни в чём заморачиваться, тратить время на ухаживания, свидания и так далее. Мне всего этого сейчас не надо. А вот регулярный секс и постоянное живое радио на фоне – то, что доктор прописал, чтобы суметь отвлечься от собственных гнетущих мыслей.

Самый огромный плюс в Лане – это отсутствие необходимости отвечать на её болтовню. Она может трещать о себе любимой без умолку. Ну или до тех пор, пока я не заткну её рот членом. И к слову, охерительный минет – это ещё один приятный бонус общения с Браун.

В постели она ничем не выделяется среди остальных, что у меня были, но вот сосать она умеет отменно. Десять баллов!

Видимо, не все гуляющие по универу слухи о ней – ложные. Опыт у девчонки определенно богатый. В этом я уже успел убедиться лично. Но и на это мне плевать. Сколько у неё было до меня и сколько будет после – по барабану. Кроме похоти, она не вызывает у меня ни одной эмоции.

Алана – всего лишь временный способ отвлечься и вспомнить, что значит быть обычным студентом, который встречается с красивой девушкой, ходит на вечеринки и не имеет никаких проблем, кроме незачета по предмету.

И все это я пытаюсь делать уже целый месяц. Но увы, пока не ощущаю в себе никаких изменений. Мыслями я всё так же нахожусь в серой больничной палате, которая весь прошлый год была моим постоянным местом жительства. И я всё так же безразличен ко всему происходящему вокруг меня, а все люди кажутся серыми и безликими.

Все. Кроме этой вредины Веро́ники.

Её лицо и стройную фигурку я всегда находил среди толпы. Осознанно или нет, но находил. А сейчас, когда она опять стоит передо мной, вся такая воинственная и, бля*ь, практически голая, я вообще никого кроме неё не вижу.

Красивая она, пи*дец! Даже с растекшейся тушью, мокрыми растрепанными волосами и недовольным выражением лица. Эту девчонку ничего не может испортить. А всё потому, что её красота естественная. Не то что у её драгоценной подружки.

Та себе и в губы что-то вколола, и ресницы с волосами нарастила, и грудь увеличила, а у Вероники всё натуральное. Всё своё. Светло-русые длинные волосы, почти достигающие поясницы, чувственные губы, которые так и манят испробовать их на вкус, и упругая двоечка с призывно торчащими розовыми сосками. На них я особенно акцентирую внимание. И всё благодаря прозрачной ночнушке, которую Веро́ника додумалась на себя сегодня напялить.

Она в универ собиралась или идти мужиков на бульваре снимать? Ничего легче надеть не могла? Да ещё в такую погоду! Мозгов у мегеры явно не больше, чем у Аланы. Но этот минус нисколько не снижает моего острого возбуждения при взгляде на её обнаженное тело. А тот факт, что не мне одному повезло понаблюдать за её прелестями, почему-то до невозможности бесит.

Я уже забыл, что значит злиться. Основательно так. До скрипа зубов и тремора в пальцах. Не на суровую несправедливость жизни, что последние годы неоднократно наносила мне сокрушительные удары, и не на своего эгоистичного брата, а на абсолютно незнакомого человека.

Но Веро́нике Майлз удалось вызвать во мне давно забытый гнев, что растекается по жилам едкой субстанцией, позволяя почувствовать себя нормальным.

Когда я увидел её мокрую перед всей группой, мне внезапно захотелось схватить эту зазнайку, перекинуть через плечо и вынести отсюда, подальше от похотливых глаз десятков парней, а затем нещадно отрахать. Может, даже неоднократно. Так, чтобы кричала во весь голос, стонала, задыхалась и просила ещё.

Возможно, тогда Веро́ника перестала бы быть такой букой.

Ведь вместо элементарного «спасибо» за то, что я скрыл своей курткой её наготу от всей аудитории, эта пигалица опять врубила свою излюбленную роль ведьмы и мысленно убивает меня сейчас ясно-серым взглядом.

– Идём, – с трудом сохраняя спокойствие, произношу я и хватаю девчонку под локоть, заведомо зная, что вредина даже не попытается сопротивляться, как бы ей того ни хотелось.

Уж слишком ей неохота устраивать сцену перед сворой ушлёпков. И как выясняется всего через несколько шагов, Веро́ника придерживает своё недовольство ещё и из-за боли в ноге.

Она издаёт тихий стон и хватается за меня, чтобы суметь добраться до полностью пустого ряда в конце аудитории, где садится на самый край скамьи. Как можно дальше от меня.

Детский сад. Не иначе. Но по неведомой причине он меня изрядно забавляет.

– Ты можешь сесть ближе, Веро́ника. Я не заразный, – усмехаюсь я.

– Не хочу это проверять, – выдаёт мегера, копаясь в своей сумке.

– Зато я хочу, чтобы ты проверила. – Хватаю её за бёдра и притягиваю вплотную к себе.

Она негромко вскрикивает и в попытке отстраниться упирается ладонями мне в грудь. Но у язвы ничего не выходит. Я держу её крепко. Чёрта с два ей удастся отодвинуться.

– Ты что себе позволяешь, Уокер? – цедит сквозь зубы Веро́ника в паре сантиметров от моих губ.

– Показываю, что тебе не нужно меня бояться.

– Я тебя не боюсь.

– А чего боишься?

– Я ничего не боюсь.

– Неужели? Почему тогда так сильно напряглась? – Перевожу взгляд с серых глаз на губы и обратно, сильнее сжимая пальцы на её бёдрах.

– Потому что не понимаю, какого чёрта ты решил, будто имеешь право меня лапать? – зло шепчет она, то и дело поглядывая в сторону остальных студентов.

– Это преступление?

– Да. Если девушка против.

– А ты разве против? – едва сдерживаю смешок, видя, как Веро́ника вскипает ещё больше.

– Если ты ещё не понял, что я не хочу, чтобы ты меня трогал, то я могу прокричать.

– Не можешь. Или, скорее, не хочешь.

– Вот это уверенность, – фыркает она.

– Стопроцентная.

– Ты слишком самонадеян.

– Вовсе нет. Просто ты не хочешь вновь привлекать к себе внимание этих людишек, мнением которых ты дорожишь. А значит, и кричать не будешь.

– Меня не волнует их мнение, – отрицает мегера, но тем не менее продолжает бросать взгляды на нижние ряды.

– Не верю.

– Мне плевать, во что ты веришь, а во что нет. Руки от меня свои убери! Я не хочу, чтобы кто-то подумал, будто мы тут тискаемся, только потому что они скажут об этом Лане.

– Значит, дело только в ней?

– Боже, Уокер! Ты тупой или только прикидываешься?

– Допустим, тупой, – спокойней некуда отвечаю я, чем ещё сильнее завожу ведьмочку.

И себя в том числе. Только совсем не в том плане, в каком заводится Веро́ника.

– Дело не только в Лане. Что тебе непонятно в словах «Я не хочу, чтобы ты меня трогал»? Ты мне противен. И сейчас я лишь убеждаюсь, что ты ничем не отличаешься от своего мерзкого брата, – едко выпаливает зазнайка, опять умудряясь одновременно и взбесить, и развеселить меня.

Первое – потому что всю жизнь все только и делают, что сравнивают меня с Алексом. А второе – потому что меня опять смешит её непоколебимая уверенность в моей дерьмовости.

Так почему бы не дать ей ещё больше поводов думать обо мне именно так, тем самым продлив себе веселье? Всё равно мы сидим в самом конце аудитории, на последнем ряду, где никого больше нет. Лектор издалека ничего не заметит, а на остальных, в принципе, параллельно. Мне так точно.

– Ты что вытворяешь? – тихо, но бурно возмущается Веро́ника, когда я перемещаю одну руку с бедра между её ног.

Она резко сдвигает их вместе и впивается ногтями в мои ладони.

Коготки у неё острые, но боль доставляют терпимую. Она нисколько не мешает мне добраться до её насквозь влажных трусов и прикоснуться к горячей промежности.

– Это тоже дождик постарался или ты из-за меня так потекла? – ухмыляюсь я, ощущая, как член твердеет ещё больше и болезненно упирается в ткань джинсов.

– Ты охренел, ублюдок? Я тебе сейчас все пальцы перелома-а-аю, – последнюю гласную она произносит сквозь стон, чем привлекает внимание сокурсников, сидящих на пару рядов ниже.

Как только они оборачиваются, Веро́ника натягивает покер-фейс, делая вид, будто внимательно слушает лекцию, пока мои пальцы под столом продолжают массировать её клитор сквозь тонкую материю трусов.

И мне жесть как нравится её трогать. Прям сам хренею, насколько. А ещё мне адски хочется сменить пальцы на член и войти в неё по самые яйца. Но увы, сделать это мне не светит. Не сейчас. Не сегодня. Но это обязательно случится. Рано или поздно.

Однако точно не раньше, чем я разорву свою временную интрижку с Аланой. Не потому, что они с Веро́никой лучшие подруги. На это мне тоже насрать. Не моя забота. А потому что невзирая на мнение мегеры, я никогда не считал нормальным трахаться параллельно с двумя девушками.

Не особо люблю врать, что-то скрывать и обманывать. И тем более делать всё это с истеричными бабами. Так или иначе, это всегда приводит к жестоким выносам мозга, которые мне нахрен не нужны.

На мой взгляд, если не можешь найти всё, что тебе нужно, в одной девушке, сначала попрощайся с ней и только потом двигайся дальше. А Алана пока ещё меня устраивает. Хотя чувствую – это продлится недолго. Уж слишком сильно я теперь хочу испробовать Веро́нику.

А вот она явно не разделяет моих нестерпимых желаний, не переставая тихо усыпать меня проклятиями и пытаясь отцепить мою руку от себя. Правда, пытается она ещё совсем недолго. Каких-то несколько интенсивных надавливаний на её нежный комочек. Потом, как ни странно, всё резко меняется.

Веро́ника вдруг расслабляет пальцы на моей руке, и сама разводит ноги чуть шире, чем, честно говоря, неслабо удивляет. Особенно когда я замечаю, как от массирующих движений моих пальцев девчонка прикусывает нижнюю губу, её дыхание заметно учащается, а яркий румянец проступает на щеках даже сквозь темные разводы туши.

Сука! Какая отзывчивая, однако. Давно не трахалась, что ли? Или она сама по себе такая?

Не знаю, но от одного взгляда на эту неожиданно растаявшую мегеру отупляющая похоть простреливает мозг и всё ниже пояса, тело бросает в жар. Меня едва трясти не начинает от желания большего. От жажды увидеть, как она кончает, извиваясь подо мной, на мне, во всех возможных позах и на всех поверхностях.

И стоит мне только предаться фантазиям и всего на секунду потерять бдительность, как эта хитрая сучка пользуется моментом, залепляя мне увесистую пощёчину, а сразу после вытягивает мою руку из-под своего платья.

И нужно отметить – Веро́ника залепила от всей души, бля*ь. Сил не пожалела. Бесспорно. От её удара в одном ухе начинает звенеть, а всю левую половину лица будто обжигает пламенем.

– Простите. Муху прихлопнула. Слишком громко жужжала, – заявляет Веро́ника в ответ на недоуменные взгляды студентов, что отвлеклись от лекции на хлёсткий шлепок.

Она с улыбкой дожидается, когда все отвернутся и лектор возобновит свой монолог, а затем с гневным шипением обращается ко мне:

– Только посмей ещё хоть раз повторить нечто подобное, скотина! Пожалеешь!

– Даже не сомневайся. Повторю, – специально провоцирую её, словно мазохист упиваясь болезненной пульсацией на скуле.

– В следующий раз получишь по роже с ноги. И по яйцам тоже!

– Спасибо, что предупредила. Я учту, что перед тем как трахнуть тебя, для безопасности нужно будет связать не только твои руки, но и стройные ножки, – нагло улыбаюсь я, предвкушая, как услышу от буки ещё одну порцию злобных возмущений, огрызаний или угроз, но почему-то ничего из этого не получаю.

От моей очередной провокации боевой запал Веро́ники в одно мгновенье угасает – она вздрагивает так, будто я только что залепил ей оплеуху похлеще, чем залепила она, а доселе горящая в глазах воинственность сменяется неподдельным страхом.

И меня реально напрягает подобная реакция.

Чего она так испугалась? Неужели действительно думает, что я её связывать и насиловать стану?

Пусть она и считает меня копией Алекса, но даже мой гнилой брат не способен на такую мерзость. Так ведь? Так. Я в этом полностью уверен.

Однако чем дольше я разглядываю побелевшее лицо Веро́ники, тем сильнее тает моя уверенность и возрастает злость.

– Алекс что-то сделал с тобой? – грубовато спрашиваю я, свирепея от мысли, что этот ублюдок посмел сделать что-то против её воли.

Вновь хватаю мегеру за руку, но она в тот же миг вырывает и встряхивает её, словно после удара током.

– Не смей трогать меня!

И на сей раз я не трогаю. Хотя очень хочется.

Сжимаю челюсть и удерживаю руки при себе, но сверлить её лицо неотступным взглядом не прекращаю.

– Отвечай: он что-то сделал с тобой?

– Какая тебе разница?

– Просто ответь.

– Ничего он не сделал.

– Не ври.

– Да не вру я! И вообще, кто ты такой, чтобы выпытывать у меня что-то? Тебе не должно быть никакого дела до этого. Просто оставь меня в покое, ладно? А ещё лучше – Алану. Тебе же она не нужна. И ты это только что наглядно доказал. Расстанься с ней, пока она вконец не влюбилась, и найди себе другое развлечение. Уверена, тебе это будет несложно, – выплёвывает она с презрением и тут же отводит взгляд.

А я не собираюсь оставлять этот вопрос без ответа, даже несмотря на то что Веро́ника права: меня не должно заботить, что произошло между ней и Алексом. Точно так же, как не заботит многое другое в жизни. Но это, чёрт побери, не так! Всё во мне прямо-таки кипеть начинает от злости и истошно требует докопаться до правды.

Но выпытывать ответы у Веро́ники нет никакого смысла. Она ничего мне не расскажет. Я только зря время потрачу. Лучше я всё узнаю из другого источника, который, без сомнений, расскажет мне всё, что я попрошу.

И если услышанное мне не понравится, я отыщу мудака в Нью-Йорке, или где он там сейчас зависает, и оторву ему башку. Всё равно от неё нет никакого прока. Как, впрочем, и от Алекса в целом.

Мне кажется, эта лекция длится вечность. Сколько бы я ни пытался, но так и не смог сконцентрироваться на теме предмета. Нехорошие догадки то и дело мелькали в голове, а стояк в штанах никак не хотел расслабляться, пока Веро́ника находится рядом. Всего в нескольких сантиметрах от меня. Пока один лишь её запах будоражил обонятельные рецепторы. Пока кадр её притворно кайфующего лица наотрез отказывался исчезать из памяти. И пока она сама никак не могла усидеть спокойно на месте, каждую минуту ёрзая, перекидывая одну ногу на другую и случайно задевая меня локтем. А стоило лектору наконец оповестить о завершении лекции, как я чётко расслышал её облегчённый выдох и не сдержал усмешки.

Что, настолько невмоготу было сидеть со мной рядом? Так это взаимно, Майлз. Пусть и по совсем другой причине.

– Спасибо за куртку, – произносит Веро́ника без тени благодарности в голосе и порывается её снять.

– Даже не думай раздеваться! – мой голос звучит резковато, чему я сам удивляюсь.

Но ничего не могу поделать. Мысль о том, что она будет щеголять полуголая по универу, не на шутку злит меня.

– У меня пальто есть. Так что всё нормально.

– Ненормально. Твоё пальто ещё мокрое и будто в канаве побывало.

– И всё равно я буду чувствовать себя в нём комфортней. Мне ничего от тебя не надо, – запальчиво выдаёт Веро́ника и вновь намеревается стянуть с себя куртку, но я накрываю её руки своими, останавливая.

– А я тебе ничего и не предлагаю, кроме куртки, поэтому прекрати вести себя, как маленькая девочка, и останься в ней. Потом отдашь, – помрачневшим тоном парирую я, почти до горла застёгивая молнию кожанки.

– Ну что за джентльмен! – сдаваясь, закатывает глаза мегера.

– Джентльмены не залезают без спросу в трусы к незнакомым девушкам, – мой ответ и нахальная ухмылка мигом окрашивают её щёчки румянцем.

И это ещё один вид кайфа – видеть, как она смущается, словно девственница.

– Ответь мне честно, тебе в самом деле совсем не понравилось? – томным шепотом интересуюсь я.

– Мне стоит залепить тебе по второй щеке, чтобы до тебя дошло, что меня чуть не стошнило? – чеканит Веро́ника уверенно, однако усилившийся румянец заставляет усомниться в её словах.

– Значит, чуть не стошнило? – специально наклоняюсь к её лицу ближе.

Чтобы ворваться в зону её комфорта. Чтобы ещё раз вобрать в себя едва уловимый запах её духов. Чтобы не упустить ни одну эмоцию, что смогла бы дать мне ответ без каких-либо слов.

Однако никакой ответ я найти не успеваю. Уже в следующий миг боковым зрением вижу, как Веро́ника замахивается для нового удара, и на сей раз вовремя перехватываю её запястье.

– Ладно. Понял. Обойдемся без насилия.

– Да неужели? – ехидно усмехается она и тут же кривит лицо в болезненной гримасе.

– Что такое?

Руку её я сжимаю несильно, а значит, дело в другом.

– Ничего, – бурчит девчонка.

Вырывает запястье из захвата и, взяв сумку с грязным пальто, хромает в сторону выхода.

– Что с ногой? – следую за ней.

– Я же сказала: ничего.

– Подвернула?

– Боже! Да ты сегодня побил все рекорды по говорливости.

– Тебе к медсестре надо.

– Именно туда и направляюсь.

– Я помогу.

Возразить ворчунья не успевает. Только охает от неожиданности, когда я с легкостью поднимаю её на руки. Рыпаться и требовать отпустить она начинает лишь по пути к выходу из аудитории. И если её жалкие попытки спрыгнуть на пол нисколько не усложняют задачу нести её, то преградившая мне дорогу Алана всё-таки вынуждает остановиться.

Она смотрит на нас и кривит лицо в яростной гримасе, испепеляя меня и Веро́нику злобным взглядом.  И в таком состоянии, нужно признать, вся её привлекательность магическим образом тает.

– Это что ещё значит?

Её гневный вопрос нисколько меня не колышет, а вот Веро́ника в моих руках за долю секунды деревенеет.

– Лан, это не то, что ты там себе надумала, – виновато, чуть ли не извиняясь, заявляет мегера. – Мэтт просто…

– Что просто?! – перебивает злостно Алана, и я чувствую, как Веро́ника сильнее сцепляет руки на моей майке.

А я вообще не понимаю, в чём, собственно, проблема. И почему нужно так сильно нервничать – как Алане, так и её вредной подружке, поэтому решаю пресечь назревающий конфликт ещё до его начала.

– Так ты выслушай сначала, что тебе подруга хочет сказать, а потом уже трагедию раздувай. Если, конечно, в ней ещё будет необходимость, – произношу я вполне спокойно, однако на Алане мои слова срабатывают так, будто я только что её строго отчитал.

Она поджимает свои подкачанные губки и начинает перепрыгивать вопросительным взглядом с меня на Веро́нику, в разы снижая обороты беспричинной ревности и злости.

– Так что случилось? Почему на тебе его куртка и куда Мэтт тебя несёт? – более сдержанно задаёт вопросы Лана.

Веро́ника тихо выдыхает возле моего лица, разнося непривычный трепет по телу, и начинает бегло рассказывать всю историю её незадавшегося утра и неловкой ситуации на лекции. О моём неподобающем поведении она и слова не говорит. Что странно. Я думал, она первым делом пойдёт жаловаться Алане, но нет. Она этого не делает. А почему – только ей одной известно.

– Я хотела сама дойти до медсестры, но Уокер вызвался помочь. Вот и всё, – заканчивает Веро́ника и внимательно смотрит на подругу, явно ожидая от неё какой-то реакции.

А она есть – недолго что-то обдумав в своей пустой голове, Лана заметно расслабляется и расплывается в улыбке.

– Я же тебе говорила, что он у меня хороший.

Веро́ника сильнее вдавливает пальцы мне в шею, практически прорезая ногтями кожу, а я едва не издаю саркастический смешок.

Я точно не хороший. И уж точно не у Аланы. Но на сей раз решаю ничего не комментировать. К тому же эта болтливая девица не даёт и слова вставить, выдвигая нелепое предложение самой помочь Веро́нике добраться до медпункта.

– Ты её не донесёшь.

– Так Рони сказала, что сама может идти. Мы справимся вдвоём. Не к чему тебя напрягать.

– А я и не напрягаюсь, – ровно отвечаю я и, игнорируя все последующие фразы Аланы, наконец сдвигаюсь с места.

Да только сегодня явно весь мир против того, чтобы я сумел донести мегеру до пункта назначения. Мне удаётся пройти всего пару десятков шагов, и на моём пути опять образуется преграда. На сей раз более массивная и настроенная ещё более агрессивно, чем несколько минут назад была настроена Лана.

– Какого чёрта здесь происходит, Рони?!

И вот теперь вслед за мегерой напрягаюсь и я.

Не потому, что меня напугал грозный тон незнакомого мне блондина. А потому что мне крайне не нравится его взгляд, что скользит по всему телу Веро́ники.

Он не просто гневный и удивлённый, но ещё и собственнический. Будто я посягнул на то, что принадлежит только ему, и теперь он готов в любой момент сорваться и разорвать меня на части.

И кто это, мать его, такой?!

– О! Райан! Ты как раз вовремя! – радостно восклицает Алана, в то время как Веро́ника её радости совсем не разделяет.

А я так тем более.

– Что с тобой случилось, Рони?! И кто это такой?! – он попеременно сканирует нас обоих негодующим взглядом.

– Это Мэтт – мой парень. А это Райан – парень Рони.

– Бывший! – подает голос Веро́ника, и меня отпускает.

Это всё объясняет.

– Ой, надолго ли?

– Навсегда!

– Ненадолго! – одновременно с мегерой выпаливает Райан, а затем рявкает на меня: – Отпустил её! Немедленно!

– Райан, успокойся, пожалуйста, и иди, куда шёл, – миролюбивым голосом просит Веро́ника.

Я же и слова не произношу и даже не думаю отпускать девчонку из своих рук.

– Ты оглох, что ли? Я сказал – отпустил её! Быстро! – не унимается качок.

Я опять молчу, наблюдая, как вены на его шее и лбу начинают вздуваться от ярости.

– Мэтт, да отпусти её. Райан проведёт Рони до медпункта, – встревает Алана, и мне впервые за наше общение хочется заклеить ей рот скотчем.

– Он у тебя что, немой? Сам ответить не может? – не отводя убийственного взора от моего лица, спрашивает у Ланы блондинчик.

– Почему же не могу? Могу. Я просто жду, когда ты накричишься и отойдёшь в сторону. Как ты сам слышал, твоей бывшей, – делаю акцент на последнем слове. – Нужно к врачу, а ты тут встал, как столб, и бессмысленные разборки собираешься устраивать. Мог бы и повременить с этим занятным делом, – равномерно проговариваю я, чем распаляю Райана ещё сильнее.

Мне кажется, ещё немного – и взгляд разъярённого бугая сожжёт меня заживо, а его голова взорвётся от злости.

– Ладно. Всё! Довольно устраивать здесь сцены. Будь добр отпустить меня, Мэтт. Ты и так изрядно помог мне сегодня. Дальше я пойду с Райаном, – умиротворяющий голос Веро́ники действует на блондина как успокоительное, а на меня – в точности наоборот.

Однако я не собираюсь спорить с ней и уж тем более игнорировать её просьбу, как бы мне того ни хотелось.

Хочет идти с ним – пожалуйста. Главное, чтобы одна не пёрлась через весь университет, напрягая ногу.

– Куртку его сними, – продолжает бухтеть блондин, когда я опускаю Веро́нику на пол и вручаю ей её пальто.

– Не сниму. Я под ней голая.

– Чего?! Как понять голая?

Вместо слов мегера поворачивается к бывшему передом и, резко потянув молнию вниз, раскрывает полы куртки.

– Бля*ь, – цедит он.

Так же резко застёгивает молнию и оглядывается по сторонам, проверяя, не заметил ли кто-нибудь её красот.

А во мне вся кровь неумолимо вскипает от осознания, что вот этот вот белобрысый качок не только неоднократно видел Веро́нику обнажённой, но и вытворял с её телом всё, что ему хотелось. Глухое раздражение усиливается вдвое, когда Райан поднимает её на руки и, бросив на прощание в мой адрес злобный взгляд, уносит прочь.

– Ты только не воспринимай на свой счёт, Мэтт. Райан всегда так реагировал, когда замечал Рони в компании парней. Он у неё очень ревнивый, – поясняет Алана и так очевидный факт.

– Был, – исправляю я.

– Что?

– Он у неё был ревнивый. Насколько я понял, они расстались.

– Они миллион раз уже расставались, но рано или поздно всегда сходились. И сейчас тоже сойдутся. Веро́ника ещё недельку-две потреплет ему нервы и вернётся. Они созданы друг для друга.

Меня едва не передергивает от её уверенных слов. И точно передёргивает, когда Алана льнёт ко мне и сжимает с такой силой, словно все внутренности из меня выдавить жаждет.

– Спасибо, что помог Рони, даже несмотря на то что она тебя недолюбливает.

Недолюбливает – это мягко сказано. А после сегодняшней лекции так и подавно.

– Не вопрос. Я любой девушке помог бы, окажись она в такой ситуации.

– Знаю. За это я тебя и люблю, – выдаёт Алана, уткнувшись носом в мою грудь, но я и не думаю воспринимать её признание всерьёз.

Эта глупая, избалованная девчонка совершенно не осознает истинный смысл этих слов. Впервые Алана заговорила о безграничной любви ко мне уже в первую неделю нашего знакомства. Уверен, каждому парню до меня она это говорила чуть ли не на первом свидании и всем парням после меня тоже будет это говорить.

– Мне пора на следующую лекцию, – сухо сообщаю я, освобождаясь от её цепких объятий.

– Ты злишься на меня? – хмурится Алана, поднимая к моему лицу виноватый взгляд.

– Нет. С чего ты решила?

– Мне показалось, тебя разозлила моя неоправданная ревность, когда я встретила вас с Рони.

– Ты ошиблась.

Мне по*уй.

– Точно?

– Да. Но впредь советую больше доверять своей подруге. Она тебя никогда не предаст. Не ради парня так точно, – твёрдо заверяю я, до сих пор ощущая жжение от её пощёчины.

– Я знаю… Просто… – Алана заминается и отводит взгляд в сторону.

И тут я понимаю, что лекция может немного подождать. В отличие от моего желания узнать об их прошлом.

– Что случилось между вами двумя и Алексом? – в лоб спрашиваю я.

Чего ходить вокруг да около?

– Я не хочу об этом вспоминать! – неожиданно резко бросает Лана, и её раскосые глаза наполняются грустью.

– И всё же, может, поделишься? – нежно обхватываю пальцами её подбородок, провожу большим пальцем по губам. – Мне нужно знать, что этот ублюдок вам сделал.

– Зачем?

– Чтобы выбить из него всю дурь в следующий раз, когда его встречу.

– Алекс собирается вернуться в Спрингфилд? – делает неверные выводы Алана.

– Не знаю. Мы с ним не общаемся.

– Совсем?

– Совсем. И уже давно. Он брат мне только по крови. На деле же абсолютно чужой человек. Но не будем отвлекаться на наши с ним отношения. Сейчас нет на это времени. Ты просто скажи, что Алекс вам сделал. И почему Веро́ника его боится?

– Вы с ней разговаривали о нём?

– Я просто упомянул его, и мне показалось, что она чего-то испугалась. Вот мне и стало любопытно: что такого ужасного натворил мой брат? Он изнасиловал её? – выдаю самый ужасный из всех имеющихся домыслов, и все внутренние органы начинают дребезжать от злости.

– Нет. Конечно нет.

– А что тогда?

Алана снова медлит с ответом, но как только я на несколько секунд запечатываю её рот чувственным поцелуем и ещё раз прошу выдать всю правду, она наконец сдаётся.

– Это произошло три года назад. На прощальной вечеринке Алекса. Тогда мы были с ним вместе, а Рони ещё не начала встречаться с Райаном. Как всегда, у Уокера дома собралось много народа, и алкоголь лился рекой. Сначала мы тусовались все вместе в компании друзей Алекса, а чуть позже они с Рони одновременно исчезли. И я сразу заподозрила неладное, потому что до того вечера я часто замечала, как они общались наедине. Я пошла искать их по всему дому, а когда нашла в спальне Алекса, они уже были полуголыми в его постели.

– Они трахались?

– Нет. Ещё не трахались. Но всё к этому шло. Моё появление им помешало.

Я задумчиво хмурюсь.

От своего брата нечто подобное я спокойно ожидал. Но от Веро́ники…

Я, конечно, её совсем не знаю, но судя по тому, как категорично она относится ко мне после общения с Алексом и как смачно она заехала мне сегодня по роже, я что-то очень сильно сомневаюсь, что Веро́ника могла добровольно лечь под парня своей лучшей подруги.

– Алекс её точно не пытался изнасиловать? – уточняю я.

– Да нет же. Никаким насилием там даже и не пахло. Всё было более чем обоюдно. Скажу даже больше: это Веро́ника оседлала Алекса.

Мои брови непроизвольно приподнимаются вверх, а взгляд Аланы всё больше наполняется влагой.

До слёз её доводить не особо хочется, но мне нужно узнать всё до конца.

– И как они оправдали себя?

Лана горько усмехается.

– А как они могли себя оправдать? Я их с поличным поймала. Алекс предсказуемо начал говорить, что Рони сама его соблазнила, а он по пьяни не смог сдержаться.

– А что сказала она? – спрашиваю я, предчувствуя, что версия Веро́ники была более правдивой.

Однако услышать её мне не удаётся.

Лицо Аланы стремительно мрачнеет, а она сама ни с того ни сего вспыхивает, как факел, вновь превращаясь в стрёмную ревнивицу.

– А какая тебе разница, что она сказала?! Всё это было давно, и мне неприятно вспоминать! Ты хотел узнать, насиловал ли Алекс кого-то. И я тебе ответила! Зачем ты дальше продолжаешь расспрашивать?!

– Громкость голоса поубавь. Я и без криков тебя прекрасно слышу.

– И не подумаю, пока не ответишь!

– Я ни на что отвечать не стану, пока ты не успокоишься, Лана, – с закипающим раздражением цежу я.

– А как ты мне прикажешь успокоиться, если, по ходу, история повторяется. Зачем интересуешься о них? Тебе тоже понравилась Рони, да?! Тоже поступишь со мной, как поступил Алекс?! – с пылом бросает она, ударяя ладонями по моей груди.

– Руки свои контролируй. И прекрати истерику. Со мной такое не прокатит.

– Я сказала, что не прекращу, пока ты не ответишь мне, Мэтт!

– А я сказал, что и без ора всё прекрасно слышу. Так что сходи подыши свежим воздухом или водички попей, чтобы успокоиться. И когда сделаешь это, тогда и поговорим. А сейчас мне пора, – сдержанным голосом обрубаю разговор и направляюсь в сторону нужной аудитории.

– Ты не посмеешь так просто уйти, Уокер! Мы не договорили! – кричит мне в спину истеричка, но я ничего не отвечаю.

Это бессмысленно.

Как, в общем-то, и наше дальнейшее общение с ней, которое, по всей видимости, мне придётся прекратить гораздо раньше, чем я планировал вначале.

И это решение лишь укрепляется, когда, с трудом отсидев все пары и постоянно думая о том, что рассказала мне Алана, я выхожу из универа и натыкаюсь на интересную картину: Веро́нику опять несёт на руках крупный парень. А интересна она тем, что этот парень уже не Райан, а другой. Ещё выше и массивнее. Но совсем не такой уверенный, агрессивный и громкий, как её бывший.

Этого бугая с Веро́никой за прошедшие недели я видел уже неоднократно. Почти всегда она с ним о чём-то продолжительно разговаривает и заливисто смеётся, прям как делает это сейчас.

От её звонкого смеха, что будто затмевает все остальные шумы улицы, между рёбер начинает неприятно свербеть, а пальцы так и ноют от желания вырвать хохочущую мегеру из рук гиганта и утащить в свою машину.

Но я не делаю это. Хотя вполне себе могу. Однако тащить девушек куда-то силой – не мой метод. Это слишком просто.

Я люблю, когда они всё делают по собственному желанию. А добровольно Веро́ника со мной никуда не пойдёт. Пока. Но это всё поправимо. Мне лишь нужно захотеть сменить её гнев на милость. И что-то мне подсказывает, что я уже очень сильно этого захотел.

Не отрывая взгляда от смеющейся парочки, я иду к машине, сажусь в неё и продолжаю наблюдать, как гигант неуклюже опускает девчонку на ноги возле своего автомобиля и начинает торопливо рыскать по карманам. Скорее всего, в поисках ключей. И я оказываюсь прав.

Когда он находит их, то тут же роняет на землю и наклоняется, оказываясь лицом в паре сантиметров от её стройных ножек, от одного взгляда на которые я вновь ощущаю мощный прилив крови к паху.

Пи*дец! Это ненормально – настолько остро реагировать на эту девчонку. И в то же время круто, необычно, не сравнимо ни с чем, что я испытывал прежде по отношению к любой другой девушке.

Волосы Веро́ники собраны в высокую неопрятную гульку, лицо осталось полностью без косметики, но она всё равно кажется мне невероятно красивой. А тот факт, что на ней до сих пор надета моя куртка, делает её в моих глазах идеальной.

Хочу увидеть её после секса в своей майке. Или вообще без одежды. Да! Вид её голенького тела будет потрясней всего. Короткое превью я сегодня уже увидел. Но мне хочется больше.

– Мэтт! – по ушам режет восторженный голос Аланы, вырывая меня из мыслей. – Ты всё-таки меня дождался! – радуется она, забираясь в машину.

Вообще-то я её и ждать не ждал. Просто на подругу её засмотрелся. Но раз уж она явилась, то покончу с нашими «отношениями» прямо сейчас.

К чему тянуть резину?

– Лан…

– Нет! Я первая, – перебивает она.

Ну, естественно, первая. Как же иначе?

– Прости за мой выпад. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, дурные воспоминания нахлынули, вот я и сорвалась на тебя без повода. Прости.

– Проехали.

– Нет, не проехали! Я не должна была кричать на тебя. И я знаю, что ты совсем не похож на Алекса, и никогда не поступишь со мной так, как поступал он.

– Поступал? Так он неоднократно тебе изменял, что ли?

– Да, – с горечью выдыхает Алана.

– И зачем ты его прощала?

Тупой вопрос.

– Потому что любила, – озвучивает она мои мысли.

– Так же, как любишь меня? – не сдерживаюсь от ироничной усмешки.

– Нет… Нет… Совсем не так.

– И в чём разница?

– В том, что тогда я была ещё глупой наивной первокурсницей, которая очаровалась самым популярным парнем в университете, и потому прощала ему всё на свете. А тебя я люблю по-настоящему.

Господи! Ну какая дурочка! За три года ничего не изменилось. Только она этого не понимает.

– О какой любви ты говоришь? Мы с тобой месяц знакомы и в основном только трахаемся. Ты обо мне ровным счётом ничего не знаешь, а обратила внимание только потому, что я выгляжу в точности, как Алекс.

– Неправда. Может, в начале так оно и было, но потом я поняла, что ты – не он, и полюбила. И мне неважно, что прошёл только месяц. Полюбить можно и быстрее, всего за один миг. Так со мной и случилось, – тараторит Алана, а я непроизвольно перевожу взгляд на Веро́нику.

Она по-прежнему стоит в нескольких десятках метров от меня и весело общается с гигантом, которого мне хочется отодвинуть от неё как можно дальше. Особенно когда вижу, как мегера встаёт на цыпочки и поднимает руку к его прилизанным волосам, чтобы устроить на голове кавардак, а моя куртка тем временем задирается выше, оголяя её сочный зад.

Пропуская мимо ушей часть никому ненужных извинений Аланы, я с остервенением сжимаю руками руль.

И какого хера, спрашивается, меня так бомбит? Причём абсолютно без повода? Я ведь знаю, что между ними ничего нет.

Откуда?

Я просто умею замечать детали, на которые большинство людей не обращает внимания. Я вижу и слышу гораздо больше остальных, и происходит это, наверное, потому что я часто люблю пребывать в молчании.

Пока Алана тарахтела, сидя со мной на перерывах в столовой или в коридоре, я неоднократно замечал, как этот гигант поглядывал на неё, предполагая, что его никто не видит.

На Веро́нику он точно так не смотрит. Как и она на него. Однако их весёлое общение меня всё равно изрядно коробит. И это странно. Повадок неадекватного ревнивца и собственника я прежде в себе никогда не наблюдал. А сейчас мне жуть как хочется оттащить Веро́нику от него, спрятать от всех остальных глаз и как следует отхлестать по заднице, чтобы думала в следующий раз, перед тем как напяливать в универ столь тонкое и короткое платье.

– Не злись на меня, пожалуйста. Обещаю, впредь я буду сдерживать истерики на пустом месте и постараюсь быть хорошей. Очень хорошей, – до моего слуха всё-таки добирается голос Аланы.

Но лишь потому, что её рука опустилась на мой пах и уже начала расстёгивать ширинку.

– Ты что собралась делать? – перехватываю её запястье.

– Вымаливать прощение.

Должно быть, она хотела сказать «высасывать».

– Я же вижу, что ты всё ещё злишься. А я не хочу видеть тебя таким. Я хочу поднять тебе настроение, и чувствую, что ты тоже хочешь того же, – похотливо ухмыляется Алана, крепче сжимая рукой мой твёрдый член сквозь ткань джинсов.

А я и не буду отрицать, что хочу разрядиться. После полуторачасовой лекции с мегерой я весь день ходил на взводе. А сейчас, пока я наблюдал за ней из машины, как какой-то неадекватный сталкер, моё возбуждение и вовсе достигло предела.

Так почему бы на прощание не прибегнуть к помощи той, что сама её столь любезно предлагает? Вообще не нахожу причин отказываться. Так что…

Я отпускаю запястье Аланы, позволяя ей расстегнуть ширинку до конца, приспустить штаны и вытащить эрегированный член из боксеров.

Если во мне и имелся хоть один намёк на совесть или страх перед тем, что нас может увидеть кто-то из лекторов, то всё исчезает в тот же миг, как Лана вбирает меня в свой рот по самое горло и начинает активно двигать головой, пуская в ход ещё и руку.

Я хрипло выдыхаю от удовольствия, запрокидываю голову назад, но глаза не закрываю, продолжая пялиться на болтающую с гигантом Веро́нику. На её длинные ножки. На руки, которыми она жестикулирует, пока рассказывает о чём-то своему собеседнику. На сияющие глазки и желанные мной губы. Именно их и я представляю сейчас на месте губ Аланы.

И это полный треш, товарищи. Теперь уж точно!

Я никогда ещё не мечтал ни об одной девушке, пока другая столь мастерски делает мне минет. Смотрю пристально на мегерку и не могу выбить из головы эротичную сцену – как она поглощает мой член, так же интенсивно работая ладонью. Стонет от наслаждения, причмокивает и поднимает на меня свой серый взгляд, когда я со сдавленным стоном кончаю ей в рот, сгребая в кулак русые волосы. А она с готовностью глотает сперму и облизывает её остатки с головки.

– Охренеть, – шиплю я сквозь сжатые зубы, практически не слыша своего голоса – в ушах шумит от прошибающего всё тело кайфа.

Такого мощного, какой, мне кажется, я испытал лишь во время своего первого секса.

Я выдыхаю и всё-таки прикрываю веки, ощущая, как всё накопившееся за день напряжение сходит на нет, а я будто в невесомости летаю.

– Ничего себе, как ты сегодня быстро, – довольный голос Аланы возвращает меня из грёз в салон автомобиля.

Да я и сам в шоке! Реально, как озабоченный пацан, кончил за пару минут. И это заслуга отнюдь не отменных навыков Ланы. Но ей об этом не стоит знать. И так сейчас превращусь в её глазах в конченого подонка. Скорее всего, придётся выслушать бурную истерику и во второй раз за день по лицу получить.

Хотелось бы, конечно, найти способ предотвратить это, но думаю, если расстаёшься с девушкой после классного отсоса, то избежать всех неблагоприятных последствий может помочь только чудо. А я в чудеса не верю.

– Поедем к тебе или ко мне? – томно спрашивает Алана и в поисках салфеток начинает вытаскивать из своей сумки разное девчачье барахло.

И на кой чёрт девушки всегда столько вещей с собой таскают? Будто каждый день в путешествие отправляются. Дурдом!

– Я отвезу тебя домой, а сам поеду к себе. – Застёгиваю ширинку и протяжно выдыхаю, морально готовясь ко взрыву истеричной бомбы, которую сам же сейчас активирую.

– Почему? Я думала, мы проведём остаток дня вместе, – погрустневшим голосом бурчит она и ойкает, когда из её сумки вылетает небольшая подарочная коробка.

Я бы не обратил на это никакого внимания, если бы не заметил, как Алана порывистым движением спешит спрятать подарок подальше от моих глаз.

– Это что такое было?

– Ничего, – нервно отвечает Алана.

– А ну покажи, – ныряю рукой в сумку и с лёгкостью вытаскиваю причину её внезапного волнения.

– Не надо, Мэтт. Это ерунда. Просто подарок от неведомого мне поклонника. Я его даже не открывала.

– Ну так откроем вместе, раз ерунда.

И я распечатываю коробочку, вытаскивая оттуда свёрнутый в трубочку плотный листок бумаги. Раскрываю его и еле сдерживаю улыбку.

Надо же! А чудеса всё же бывают!

Это был поистине дерьмовый день. И я даже не знаю, что из всего произошедшего было самым дерьмовым.

Подвёрнутая лодыжка и падение на асфальт? Появление на лекцию в неподобающем виде? Никому ненужная помощь Мэтта и его наглое поведение? Встреча с недовольной подругой? Или последующая стычка с Райаном, от которого мне еле удалось отвязаться после посещения медсестры?

Я ничего не забыла?

Ах да!

Ко всему вышеперечисленному стоит ещё добавить, что я весь день была окутана запахом Уокера и не могла надышаться им, точно одержимая наркоманка.

Почему меня так кроет от этого мудака? Не понимаю! Он же точная копия Алекса. Как внешне, так и внутренне. Теперь уж я стопроцентно в этом убеждена. Но клянусь, от Алекса и его отвратительного отношения к Алане меня всегда морозило до дрожи в теле.

От Мэтта меня тоже морозит. И тоже до дрожи. Однако дрожь эта совсем иного рода. Пока непонятная мне и что самое страшное – неконтролируемая.

Я буквально растеклась, как похотливое животное, когда он, обнаглев до предела, начал ласкать меня между ног. А после еле просидела рядом с ним всю лекцию, изнывая от нестерпимой пульсации в самом сокровенном месте.

Настолько быстро я ни разу ни с кем не заводилась, а в последние месяцы наших с Райаном отношений ему вообще приходилось каждый раз перед сексом потрудиться на славу, чтобы суметь меня разогреть. А тут какой-то мерзавец всего минуту пальчиком пошевелил, и я уже была готова кончить.

С ума сойти можно! И я определенно сошла, потому что испытывать то, что я испытываю к нему, недопустимо.  Парень лучшей подруги – безусловное табу. Тем более если речь идёт о такой наглом и гнилом парне, как Мэттью.

Жаль лишь Алану в этом нет смысла убеждать. Я заведомо знала, что она и слушать меня не станет, если я вновь начну очернять предмет её воздыхания. Поэтому я и не рассказала ей об инциденте на лекции. Это не привело бы ни к чему, кроме ещё одной перепалки с подругой. А их и так в последнее время было предостаточно. К тому же я сама себе дала слово, что больше не стану вмешиваться в их отношения. И я не собираюсь нарушать данное себе обещание.

К счастью, под конец учебного дня отвлечься от всех мыслей, касающихся Уокера, мне помог милашка Стив. За последний месяц мы с ним часто проводим время в универе.

Несмотря на то что он крайне скованный и стеснительный, Стив обалденный парень. Умный, рассудительный, с хорошим чувством юмора. И он не стремится залезть мне под юбку, как частенько делали это другие парни, с которыми я пыталась общаться по-дружески.

Со временем я уже отчаялась и поверила, что дружба между мужчиной и женщиной – в самом деле миф. Однако случайное знакомство со Стивом довольно быстро опровергло это суждение.

Он мой ровесник. Тоже учится на четвертом курсе, только на гейм-дизайнера. Райт огромный, как шкаф. Вдвое больше меня, но я воспринимаю его как младшего брата-стесняшку. И то же самое могу сказать и о нём: Стив точно не воспринимает меня как девушку, так как беспросветно влюблён в Алану ещё с самого первого дня, как увидел её.

Он мне в этом признался лишь после моих неоднократных уговоров, а когда всё-таки решился, то заикался от волнения так, что я только с третьего раза поняла, что он говорит.

И мне было искренне жаль огорчать парнишку, сообщая, что Лана даже не открыла его подарок. Райт мгновенно приуныл, и вся весёлая атмосфера между нами исчезла. Я всячески пыталась его подбодрить, но выходило не очень. Всю дорогу до моего дома он провёл в молчании, а затем помог доковылять до крыльца и, заверив, что с ним всё будет нормально, уехал.

Оказавшись дома в немного грустном настроении, я понимаю, что нахожусь здесь одна. Мама куда-то ушла. И это, честно говоря, радует – не хотелось бы объяснять ей причину моего неопрятного вида и хромоты.

Она, как всегда, раздула бы из мухи слона и потащила бы на рентген в больницу. А в этом нет никакой нужды. С моей лодыжкой не всё так страшно, как казалось в начале. Медсестра её обработала, и к последней паре боль практически прошла. Однако до конца дня мне всё равно рекомендовано поменьше напрягать ногу, поэтому я и попросила Стива помочь мне добраться до дома.

Проскакав на одной ноге по лестнице вверх, я иду в свою спальню и наконец снимаю с себя куртку Уокера вместе с помятым платьем. С особым наслаждением принимаю душ, о котором мечтала весь день, а после заваливаюсь в кровать и включаю компьютер, испытывая усиленное рвение написать новую главу. Что, к слову, бывает крайне редко.

Выдумывать романы мне, в принципе, нравится, но писать о реальных событиях – во сто крат больше.

Я хочу стать репортером, расследующим интересные происшествия. Или же популярной телеведущей, что будет оглашать их всему миру. Но пока до моей мечты ещё пахать и пахать, а деньги нужны уже сейчас.

И эротические истории без особой смысловой нагрузки, на удивление, неплохо помогают мне заработать. Я начала писать четыре года назад, почти сразу же, как отказалась от финансовой поддержки отца. И за это время успела набрать на просторах интернета довольно большое количество постоянных читателей.

Многим женщинам хочется почитать о безумной страсти между героями, о сногсшибательных мужчинах, которые явно существуют только в девичьих фантазиях, и, конечно же, о любви, что в конце книги побеждает всё зло на свете и превращает конченого мудака в принца.

И я всё это им даю. Хотя на деле ни капельки в подобный расклад не верю. Как и не знаю, что такое всепоглощающая страсть, от которой всё внутри переворачивается и пальцы ног подгибаются от удовольствия.

Наш с Райаном секс нельзя было назвать плохим или скучным. Никак нет. За два года отношений мы много чего испробовали и экспериментировали. Но, к сожалению, и улётным его назвать у меня никогда язык не поворачивался. Пусть мне не с кем сравнивать, но на мой взгляд, наш секс был просто хорошим. Ни больше, ни меньше. Оргазма я достигала довольно редко, но зато сам процесс был весьма приятный.

Наверное, многие захотели спросить сейчас: как же в таком случае я пишу страстные горячие романы, если сама ни разу не испытывала ничего из того, что испытывают мои персонажи?

Элементарно.

Моё буйное воображение всё пишет за меня. И судя по многочисленным восторженным отзывам читателей, оно работает, как надо.

Правда, именно сейчас, пока описываю мысли и ощущения героев, я не совсем фантазирую, а скорее, впервые пишу то, что пропустила сквозь себя сегодня. И в процессе работы настолько глубоко погружаюсь в эротическую сцену, что вскоре чувствую, как низ живота опять начинает тяжелеть, а между ног – увлажняться.

Дописав главу, где между главными героями ничего не заканчивается пощечиной, я приступаю к вычитке, а рукой забираюсь в трусы и нащупываю клитор. И чем дальше я читаю, тем интенсивнее становятся массирующие движения, дыхание – чаще, стоны – протяжнее и громче.

Через несколько минут в глазах мутнеет от приближения разрядки, и я решаю оставить вычитку на потом, начиная представлять карий взгляд, ласкающий мою кожу даже без прикосновения. Нахальную улыбку и тяжёлое дыхание в паре сантиметров от моего лица. А вместо своих пальцев – мужские. Горячие. Грубые. Но чертовски умелые. Знающие, когда следует замедлить темп, когда ускорить, а когда спуститься чуть ниже и войти в меня внутрь, надавив на особо чувствительную точку.

И стоит только мазнуть взглядом по проклятой кожаной куртке, лежащей неподалеку на кресле, и вспомнить её проклятый запах, как лавина экстаза пронзает меня от корней волос до кончиков пальцев.

Я стону в голос и прогибаюсь всем телом, содрогаясь от самого сильного и продолжительного оргазма в моей жизни. А когда прихожу в себя и стираю испарину со лба, просто сверлю в удивлении одну точку на потолке, одновременно наслаждаясь отголосками оргазма и ругая себя за него.

Мастурбировать с мыслями о парне Аланы – это крышка! Такого я никогда себе не позволяла. И клянусь – это был первый и последний раз.

Нельзя такое допускать. Нельзя вообще с ним больше сталкиваться и позволять к себе прикасаться. Даже на миг. Нельзя!

Вдруг тишину в комнате нарушает сигнал моего айфона. Он тоже, бедняга, сегодня промок, но тем не менее выжил. И слава богу! Тратить лишние деньги на покупку нового телефона – меньшее, чего мне хотелось бы сейчас.

С трудом приподнимаю расслабленное тело от кровати и тянусь к сумочке. Смотрю на экран.

Алана.

Странно. Не ожидала её сегодня опять услышать. На обеденном перерыве, во время которого мы обсудили с ней утренний конфликт и помирились, она сообщила, что вечером поедет к Мэтту. Может, её планы изменились?

– Сегодня что, какой-то праздник и мы встретимся ещё раз? – включив громкую связь, насмешливо спрашиваю я, но в ответ вместо слов получаю лишь горькие всхлипы.

– Что случилось?! – Я резко занимаю сидячие положение, предчувствуя, что её слезы – дело рук Уокера.

И интуиция меня не подводит.

– Мэ-э-этт, – сквозь рыдания протягивает Алана, зарождая во мне мгновенную злость.

Язык так и зудит сказать классическое: «Я же тебя предупреждала», но я сдерживаю в себе этот порыв и уточняю:

– Ну и что этот козёл сделал?

– Он… он… – обильный поток слёз не позволяет Лане говорить.

– Постарайся успокоиться и ответь мне: с кем ты его застукала? – максимально спокойным голосом прошу я, хотя осознание, что этот мудак после меня лапал кого-то ещё, приводит в бешенство.

– Ни с кем… Он ни с кем… – с превеликим трудом выдавливает из себя подруга. – Это всё ты… Ты виновата.

– Чего?! В смысле я? – сердце подпрыгивает к горлу от страха и непонимания.

Что Мэтт наплел ей про меня?

– Ты дала мне этот чёртов подарок! И все испортила! Ты специально это сделала, да?! – срывается на крик Алана, а у меня от удивления совсем мысли воедино не связываются.

– Ты вообще о чём? Какой ещё подарок? От Стива который?

– А хрен я знаю, от кого он был! Это у тебя нужно спрашивать! Он увидел… И всё! Даже слушать меня не стал!

– Ты можешь прекратить кричать и все нормально рассказать? Я ничего не понимаю. Что он увидел? Что там такое было!?

– Да какая теперь уже разница?! Это катастрофа! – продолжает истерить Алана и по громкому удару, доносящемуся из динамика, предполагаю, что она запульнула в стену нечто твёрдое. – Мэтт бросил меня! Мы больше не вместе! Теперь ты счастлива?! – гневно бросает она и вновь начинает реветь в трубку.

А я молчаливо слушаю её горестные рыдания и, невзирая на сожаление за в очередной раз разбитое сердце подруги, чётко понимаю лишь одно.

Да! Я действительно счастлива!

Это лучшая новость, которую я могла получить в этот дерьмовый день. И это лучшая новость вовсе не для меня, а именно для Аланы. Пусть сейчас она этого и не понимает.

Ту прекрасную ночь, когда ты была рядом,

Забыть не смогу никогда!

То грубо, то ласково,

То градом, то жаром

Тобой был я обласкан.

Только сердце твоё

До сих пор недоступно,

Но ждать буду вечно его.

Прочитав короткий недвусмысленный стишок, я впадаю в ещё более сильный ступор, чем в момент, когда приехала к Алане домой, а она ткнула мне в нос до жути реалистичный рисунок, где она изображена в пикантной позе полностью обнажённой.

– Я не поняла. Ты что, спала с ним?! – поднимаю вкрай изумлённый взгляд на зарёванную подругу.

Алана нервно шагает из стороны в сторону, не находя себе места.

– Да нет же! Как я могла спать с ним, если и знать не знаю, кто такой этот Стью?!

– Он Стив.

– Да плевать, как его зовут! Он всё испортил своим чертовым рисунком и стихом! Мэтт решил, будто я ему изменила! Но я бы никогда так не поступила! Как только этот придурок додумался прислать мне нечто подобное?! – Алана зло вырывает листок из моих рук и нещадно комкает его. – Кто он вообще такой и откуда взялся?!

– Ты должна была видеть его со мной. Высокий такой, крупный. Тёмно-русые волосы. В очках. Чаще всего носит клетчатые рубашки.

– Да не видела я его! Я же не слежу целыми сутками за тобой! И не вижу, с кем ты общаешься!

– Прекрати кричать и постарайся успокоиться. Тебе нужно остыть, Лана. И как следует подумать.

– О чём тут думать?! Я этому художнику всё лицо изуродую за такие шуточки!

– Мне не кажется, что это шутка. – Встаю с кровати и забираю у Аланы помятый рисунок до того, как она вконец его уничтожит. – Стив не из тех, кто присылал бы нечто подобное, не будь это правдой, – с уверенностью произношу я и тут же зарабатываю негодующий взгляд подруги.

– Ты хочешь сказать, что не веришь мне? Думаешь, я действительно трахнулась с ним за спиной у Мэтта?

– Нет. Я не думаю, что ты изменяла. Но ты только посмотри на рисунок, – я расправляю смятый клочок бумаги. – Стив не из головы представил твоё тело, а нарисовал его в точности таким, какое оно есть. Даже родимое пятно в правильном месте, – указываю на небольшое пятнышко в паре сантиметров от лобка. – Как он мог узнать о нём, если бы… ну если бы не видел тебя полностью голой?

– Я не знаю! Не знаю, Рони! Это кошмар какой-то! Ничего не понимаю! – подруга хватается за голову, продолжая заливаться слезами.

А я, по ходу, знаю, как мы можем быстро во всём разобраться.

Достаю айфон и захожу на страницу Стива. Бегло скролю её и, когда среди сотни рисунков наконец нахожу его фото, поворачиваю экран к Алане.

Несколько секунд уходит на то, чтобы сквозь пелену слёз ей удалось рассмотреть лицо парня. И как только она справляется с этой нелёгкой задачей, то мгновенно бледнеет.

– Боже мой! – тихо выдыхает она и прикрывает рукой округлившийся рот.

А мне других слов и не надо. И так понятно – Алана, мать её, узнала его!

Состояние шока вмиг достигает небывалых высот. И я даже точно определить не могу, что меня поражает больше – то, что Лана переспала с парнем, даже не зная его имени, или то, что этим парнем оказался Стив?

Учитывая его мегастеснительность и скованность в общении со мной, я слабо могу представить картину, как он занимается сексом с девушкой, в которую безумно влюблён. И другой вопрос: почему ни Лана, ни Стив мне об этом не рассказали?

Она всегда делилась со мной историями своих сексуальных приключений. А об этой нет. Как же так?

Однако упрекать её в этом сейчас не самая лучшая затея. Ей и так хуже некуда. А вот Стиву я обязательно выскажу при встрече пару ласковых на этот счёт.

– Как и когда это случилось? Ты помнишь? – с осторожностью спрашиваю я, убирая телефон обратно в карман джинсов.

– Да, – всхлипывает Алана, опускаясь на кровать.

– Рассказать не хочешь?

Она молчаливо смотрит на меня. Её влажный взгляд кишит сомнениями.

– Ты же знаешь, я никогда не стану тебя осуждать, – присаживаюсь рядом с подругой.

– Знаю.

– Тогда поделись. – Опускаю руку на её волосы, аккуратно поглаживаю.

Лана тяжело выдыхает и, помолчав несколько секунд, начинает говорить:

– Это произошло летом. За несколько дней до моей поездки в Париж. Ты же помнишь, как сильно я ждала приезда папы?

– Конечно, помню.

Лана буквально дни считала до момента, когда отец сдержит своё обещание и забудет на неделю о работе, чтобы навестить дочь. Но увы, мистер Браун и в этот раз не сдержал обещание.

– Ну вот… После звонка папы я, как всегда, ужасно расстроилась. Особенно после того как предложила сама к нему прилететь, а он начал придумывать левые отмазки. Знаю, это было глупо. Я уже давно не маленькая девочка, чтобы огорчаться по таким пустякам, но мне так хотелось увидеть его и провести время вместе, а он снова доказал, что не одной Катрине плевать на меня. У них обоих всегда есть дела поважнее дочери. Папа остался в Вегасе, якобы из-за неотложного собрания, а мама в тот день, как всегда, свалила к своему любовнику. Мне было невыносимо находиться одной дома, поэтому я поехала в бар и напилась.

– Ла-ана-а, – протяжно выдыхаю я.

– Что? Ты же обещала, что не будешь осуждать.

– Я не осуждаю, а не понимаю, почему ты мне не позвонила?

– Ты целыми днями тогда проводила в своём «Spring Times». Я не хотела после рабочего дня опять тебя грузить одной и той же темой.

– И поэтому пошла напиваться в одиночестве.

– Да. Мне просто хотелось забыться. Вот я и забылась.

– Ага! Неплохо так забылась. Аж на член Стива запрыгнула, – пытаюсь разрядить обстановку насмешливым тоном, но не выходит.

Лану сейчас ничем не развеселить.

– Я его случайно на улице встретила, когда такси пыталась поймать. Толком не помню, что именно произошло. Всё было как в тумане. Ко мне вроде кто-то начал приставать, и этот Стив помог отвязаться. А дальше я отключилась и очнулась уже у него дома.

– Так он воспользовался ситуацией, пока ты спала? – не верю, что спрашиваю это.

Как и не верю в то, что Стив сотворил нечто подобное.

– Нет. Он ничего со мной не сделал. Я проспала только путь от бара до его квартиры. А очнулась, когда он никак не мог расстегнуть застежку на моих туфлях, чтобы уложить спать.

– Тогда как же получилось, что всё закончилось сексом?

Алана ещё раз выдыхает, стирая с щёк новые потоки слёз.

– Мне было так плохо в тот вечер, что я просто хотела почувствовать чьё-то тепло и ласку, а он так смотрел на меня, будто я любовь всей его жизни. Вот я и набросилась на него по пьяни, а проснувшись утром, сбежала раньше, чем проснулся он.

– Почему сбежала? Все было настолько плохо?

– Да нет. Наоборот. Если я всё правильно помню – секс был обалденный. Наверное, лучший в моей жизни.

Ничего себе!

Мои глаза, должно быть, сейчас выпрыгнут из глазниц.

Вот тебе и стесняшка, блин! Стив, оказывается, тот ещё тихий омут.

– Тогда почему сбежала?

– Ну ты же видела его.

– Видела. Симпатичный парень.

– Да. Но он такой… Такой… В общем, он же совсем не в моём вкусе. У нас ничего не вышло бы.

– Ну да! Как же я могла забыть, – закатываю глаза. – Порядочные парни тебе неинтересны. Тебе только хардкор подавай.

– Порядочные парни не трахали бы в хлам пьяную девушку!

– Даже святой трахнул бы девушку, что сама на него вешается! А Стив в тебя по уши влюблён. Как тут было устоять?

– Вы только поглядите, как она его защищает! – язвительно фыркает Алана. – С каких это пор ты с ним так сдружилась?

– С тех же самых, в которых ты помешалась на своём козле.

– Не говори так про Мэтта. Он не козёл! Он не такой!

– Да такой, Лана! Такой! И ты радоваться должна тому, что вы расстались.

– Как я могу радоваться?! – она смотрит на меня, как на полоумную. – Мне так больно, что дышать с трудом получается! У нас с Мэттом всё было хорошо. Нет. Не хорошо. Прекрасно! Он не обидел меня ни разу. Мы вообще не ссорились до сегодняшнего дня. И то, сделали это только потому, что я устроила ему сцену без повода. Но потом мы помирились. И все опять должно было быть, как прежде. А тут вдруг вылетел этот дурацкий подарок и всё полетело к чёрту!

– Да не расстраивайся ты так. Поплачешь пару дней и забудешь. Впервой, что ли? – предельно мягким голосом пытаюсь успокоить Лану, да только получаю в точности обратный эффект – она вскакивает с кровати и разряжается ещё более горькими слезами.

– Нет! Не забуду! Я не смогу без него!

– До этого же как-то жила, и сейчас сможешь.

– Нет! Не смогу! И поэтому ты должна будешь мне помочь всё исправить!

– Чего?!

Всё! Вот теперь от удивления мои глаза выпрыгнули и укатились в угол комнаты.

– Да, Рони, ты должна мне помочь! Ты должна поговорить с Мэттом и объяснить ему, что произошло недоразумение!

– И не подумаю! – на ноги вскакиваю и я.

– Рони, пожалуйста!

– Нет! Даже не проси меня о таком! Если тебе так хочется его вернуть, то делай это самостоятельно! Меня-то зачем в это впутывать?!

– Я бы не впутывала, если бы были другие варианты. Но их нет! Он наотрез отказался выслушивать мои объяснения, а на все мои звонки не отвечает!

Надо же, какой обидчивый! Подумать только. А меня, значит, лапать за спиной у Ланы нормально.

Вот скотина! Ненавижу!

И ведь подруге сейчас нет никакого смысла об этом говорить. Она, дура, точно решит, что я специально всё выдумываю, лишь бы отговорить её от примирения с ним.

– Прости, Лан. Но нет. Ты знаешь моё мнение о нём. И я ни за что не стану прикладывать руку к вашему воссоединению. И пусть сейчас ты расстроена, но поверь мне, через несколько дней тебя отпустит, и ты поймешь, что всё это к лучшему.

– Нет! Никакого лучшего без него не будет! Я люблю его! – с отчаяньем кричит Алана, словно кувалдой мне по голове заряжая.

– Не говори ерунды. Не любишь ты его.

– Люблю! Очень люблю! И я не могу его потерять из-за такой глупости! Пожалуйста, Рони, помоги! – подруга подходит ближе и берёт мои ладони в свои – ледяные и дрожащие.

Она вся дрожит, будто в лихорадке, и плачет без остановки так сильно, что в печальных глазах уже полопались капилляры.

– Пожалуйста, помоги. Тебя он хотя бы выслушает. Меня точно не станет. К тому же он терпеть не может, когда я начинаю истерить, а мне так больно и страшно, что я не смогу сдержаться. Любой наш разговор однозначно кончится плохо, и он точно не вернется ко мне.

– Значит, так тому и быть.

– Нет! Не говори мне этого! Не надо, – она усиливает поток слёз, начиная прерывисто и учащенно дышать, чем начинает меня конкретно пугать.

– Успокойся, пожалуйста. Тебе нельзя так нервничать.

– Я не могу! Не могу! Не раньше, чем ты пообещаешь, что поможешь! Прошу тебя! Я всё что угодно потом ради тебя сделаю, только прошу, поговори с ним! – Алана до боли сжимает мои ладони и смотрит с такой мольбой, будто она умирающий от голода бездомный, отчаянно выпрашивающий милостыню у прохожего.

Глядя на неё, я четко осознаю, что она не успокоится, пока я не скажу ей то, что она хочет услышать.

Алана на грани срыва. Я вижу это. И видела уже неоднократно. Такое уже с ней случалось после ссор с родителями и… Алексом.

Всё, черт возьми, повторяется! Как я и прогнозировала.

И, к сожалению, как бы меня не выворачивало от мысли о разговоре с Уокером, я не вижу другого варианта, кроме как согласиться на абсурдную просьбу Аланы, лишь бы суметь успокоить её сейчас, не доводя дело до врачей и очередного приёма антидепрессантов.

– Ладно, – еле слышно выдавливаю из себя я, морщась так, словно только что лезвие из глотки вытащила.

– Точно? Ты поможешь? – с неверием перепрашивает Алана, и я слабо киваю. – Спасибо! Спасибо! Спасибо! – вмиг приободрившись, восклицает она и крепко сжимает меня в объятиях.

– Пока ещё не за что.

– Всё равно спасибо! Ты у меня самая лучшая! Не знаю, что бы я делала без тебя!

– Шла бы разговаривать с ним сама, – сдавленно бурчу я.

– И он вновь послал бы меня к чёрту!

Чем бы сделал тебе любезное одолжение. 

Однако об этом я решаю умолчать. Алана всё равно останется при своём мнении, что бы я ей ни говорила.

Ни три года назад, ни сейчас мне не удастся переубедить её в том, что она опять совершает огромнейшую ошибку.

А я опять иду у неё не поводу, даже не догадываясь, что в этот раз последствия будут несоизмеримо печальней.

Каждый раз, когда у одной из нас случалась беда, мы с Ланой всячески поддерживали друг друга и проводили всё время вместе. Даже по ночам.

После самого трагичного события в моей семье, что привёл к разводу родителей, Алана переехала жить ко мне, лишь бы не оставлять меня одну ни на секунду. Вот и я этой ночью решила остаться у подруги.

Катрина вновь не вернулась домой. Видимо, опять загуляла с подругами или же заночевала у любовника. Хотя если бы миссис Браун и пришла, то толку от неё, как от матери, никакого не было бы.

Жизнь дочери её нисколько не интересует. Все своё время Катрина посвящает себе любимой и пользуется всеми благами, которыми вот уже более двадцати лет снабжает её муж.

Их брак уже давным-давно является чистой формальностью. На деле же – у каждого своя жизнь и любовники, существование которых они абсолютно не скрывают. А в те редкие моменты, когда мистер Браун соизволяет прилететь в Спрингфилд, они с Катриной всегда ссорятся, кричат, упрекают друг друга во всех смертных грехах, а Алана становится свидетелем их скандалов. А иногда и я.

Это ужасно – расти в семье, где от «семьи» одно лишь только название. Где каждый сам по себе. Где не существует любви, поддержки и заботы. Где от тебя откупаются деньгами и дорогими подарками, лишь бы ты прекратил плакать и требовать к себе внимания.

В моей семье всё иначе. Родители всегда любили меня всем сердцем. Так было с самого рождения и продолжается по сей день, даже несмотря на их развод и моё откровенное нежелание общаться с папой.

К сожалению, у Аланы всё не так. Именно холодность родителей и сделала её такой, какая она есть, – ранимой и вечно чувствующей себя одинокой. И чтобы хоть немного унять эту пустоту в душе, она хватается за крупицы любви от каждого, кто обратит на неё внимание. Искренне радуется, когда это случается, а стоит только потерять источник внимания к себе, переживает во сто раз сильнее, чем переживала бы я или многие другие девушки.

Вот и сегодня мне практически не удалось поспать из-за бесконечных ворочаний и тоскливых всхлипов Аланы. Сколько бы я не успокаивала и не обнимала подругу, легче ей не становилось.

Как итог, утром её лицо было опухшим, губы искусаны, а глаза заплыли так, будто она арахисовую пасту съела, на которую у неё сильнейшая аллергия.

Ни одна маска не смогла быстро снять отек, а косметика – спрятать огромные синяки под глазами. Алана наотрез отказалась идти в университет в таком виде и решила провести день дома.

Я не хочу оставлять её одну, но пропускать учёбу не могу. Во-первых, сегодня мне опять нужно сдать дополнительную работу Урсуле. А во-вторых, мне предстоит встретиться с Мэттом, чтобы, мать его, объяснить бедной задетой стороне, что обижаться смысла не было.

– Рони, я тут подумала, – неуверенно начинает Алана, провожая меня до входной двери.

– Слушаю.

– Ты могла бы сказать Мэтту, что встречаешься с этим Стивом?

От её предложения моё и так не лучшее настроение падает до нуля.

– Не злись, Рони. Знаю, ты не любишь врать, но…

– Тогда зачем просишь об этом? Разве не хватает того, что мне и так придётся объясняться с ним вместо тебя? Зачем выдумывать эту ерунду, если тебе нечего скрывать? Ты ни в чём не виновата. Измены же никакой не было.

– Да… Знаю, знаю… Но я хочу быть стопроцентно уверена, что Мэтт поверит в это. Поэтому будет лучше, если ты скажешь, что вы со Стивом вместе.

– А не лучше ли твоему Мэтту просто узнать всю правду от Стива, а?

– С ума сошла?! Я ни за что не хочу впутывать ещё и этого придурка. Мало ли какие глупости он может наговорить Мэтту!

– Начнём с того, что Стив не придурок, – строго отрезаю я. – И он не стал бы ничего выдумывать, а сказал бы Уокеру правду. И вся проблема была бы решена без моего участия.

– Я не могу этого знать наверняка.

– Зато я могу. Стив хороший парень.

– Откуда тебе знать? Ты же с ним всего месяц знакома, – Алана возвращает мне мои же слова.

И я делаю то же.

– Месяца вполне хватило, чтобы понять это. И если бы ты не сбежала тем утром, а дала парню шанс, то в кои-то веки начала бы здоровые отношения с человеком, которому важна именно ты, а не только твоя внешность.

– Мэтту тоже нужна именно я. К тому же я ведь сказала, что Стив не в моём вкусе! И хватит об этом. Просто умоляю, Рони, сделай, как я прошу. Так мне будет спокойней.

– Даже если я и скажу, Уокер не поверит.

– Почему?

– Ты же сама вчера ему заявила, будто Райан всё ещё мой парень.

– Но ты же это опровергла.

– А как ему объяснить, что мой якобы парень дарит тебе такие подарки?

– Скажи, что он давно его подарил, ещё до ваших отношений. Или ещё что-нибудь придумай, лишь бы Мэтт поверил. Я же знаю, ты это умеешь, когда хочешь. Пожа-а-алуйста, Рони, – жалобно протягивает Алана, глядя на меня щенячьими глазками.

А меня реально задолбало с ней спорить и пытаться достучаться до здравого смысла. Особенно после практически бессонной ночи.

– Ты по гроб жизни мне будешь обязана, – недовольно бормочу я и, услышав новую порцию бурных благодарностей, выхожу из особняка Браун.

– Я буду очень ждать от тебя звонка, – кричит она мне в спину, но я больше ничего не отвечаю.

Сажусь в предоставленную Аланой машину с шофёром и еду домой, чтобы забрать доклад для Урсулы и переодеться.

Никаких больше платьев и тонких пальто. Прошла пора летнего гардероба. Принимаю душ, сушусь и быстро натягиваю чёрные джинсы с кремовой блузкой без намёка на вырез. С обнажёнкой тоже покончено. Вчера уже все насмотрелись вдоволь. Так что сегодня я выгляжу точно прилежный ученик.

На завтрак времени не остаётся. Да и аппетита особого нет. Перед уходом лишь забегаю к маме в спальню, целую её легонько в щёку, так, чтобы не разбудить, и прямиком топаю обратно в машину.

Чем ближе я подбираюсь к университету, тем больше увеличивается внутренний протест против разговора с Уокером.

Не хочу его видеть, слышать и разговаривать. Не хочу!

Может, мне просто сказать Алане, что я с ним поговорила, а в реальности спокойно отсидеть на всех парах и пойти домой?

Да. Я вполне могла бы это сделать, но слишком уж не люблю врать. Тем более близкому человеку.

– Рони! – поднимаясь по лестнице, я слышу знакомый неуверенный голос за спиной.

Оборачиваюсь и вижу, как Стив в темпе направляется ко мне и предсказуемо спотыкается о первую же ступеньку.

Портфель вываливается из его рук, но сам Райт с горем пополам удерживается на ногах. Что не может не радовать.

Боюсь, падение этой двухметровой глыбы проломило бы в полу дыру.

– Ты хоть когда-нибудь под ноги смотришь? Куда так несёшься? – мой голос звучит крайне раздраженно, что вынуждает Стива ещё больше занервничать.

Но пусть понервничает. Плевать! Я сегодня не в духе. И он является чуть ли не главной причиной моего негодования.

– З-за т-тобой… Х-хотел узнать, к-как т-воя нога, – лепечет он, поднимая сумку и подправляя съехавшие с носа очки.

– Нормально нога. А у тебя с головой всё нормально?

– П-почему ты с-спрашиваешь? Я г-головой не б-бился вроде.

– Да? А мне кажется, бился. Да так, что память потерял, – хватаю его за локоть и отвожу в сторону. – Ты какого чёрта не сказал, что спал с Аланой?

Своим тихим вопросом я окрашиваю лицо Стива в цвет перезрелого томата.

– Я… я… я…

– Да, ты! Как ты мог не рассказать мне о таком важном нюансе?

– Т-т-ты не с-с-спрашивала.

– Конечно, не спрашивала! Мне и в голову прийти не могло, что вы были вместе. О таком же предупреждать надо. Чтобы Алана хоть знала, от кого подарки получает и что именно там внутри! Твой рисунок, Стив, такую кашу заварил! Не представляешь!

– К-к-какую ещё к-ка-к-кашу?

– Да! Какаша – лучшее определение для случившегося! Из-за твоего подарка Лану бросил парень!

– К-к-как бросил?

– А вот так! Ты хоть мозгами своими умными в следующий раз подумай, прежде чем передавать стишки и рисунок голой девушки, которая в отношениях! Лана проревела всю ночь, после того как Уокер её бросил.

– Я н-н-не хотел… Я н-н-не хотел, чтобы она п-п-плакала.

– Не хотел, но добился этого со стопроцентным успехом! А мне теперь нужно всё исправлять!

– А п-п-почему т-т-тебе?

– Я задаюсь тем же вопросом, – саркастично усмехаюсь я и едва ли не давлюсь этой усмешкой, когда издалека замечаю Уокера, входящего в универ.

Сердце делает кульбит, выбивая весь воздух из лёгких, ноги непроизвольно слабеют, отчего мне приходится ухватиться за Стива сильнее.

Чёрт! Опять то же самое! Что за контузия меня резко охватывает при виде этого поганца? Задолбало!

– С-с-с тобой в-всё н-нормально? – Стив с беспокойством вглядывается в моё лицо и надо же – желая помочь мне устоять на ногах, осмеливается положить руки на мою талию.

Но это явно был неосознанный жест. Как только до его мозга доходит, что он сделал, Стив снова покрывается алой краской и порывается убрать от меня руки.

– А ну-ка стоп! Оставь их, где лежат! – шепотом приказываю я и притягиваю парня ближе, чем, скорее всего, довожу его до инфаркта.

– Н-н-не п-п-понял.

– Тебе и не надо ничего понимать. Потом объясню, Стив. А сейчас просто делай, что я говорю. Приобними меня и наклонись. Сама я до тебя не дотянусь.

– З-з-зачем?

– Я тебя умоляю, заткнись и наклонись! Пожалуйста, так надо, – чуть ли не скулю я, боковым зрением замечая, что Уокер уже приближается к подножию лестницы.

Но Стив так и стоит каменной статуей, хлопая испуганными глазами. Однако я не собираюсь упускать столь удачный момент, когда Мэтт может удостовериться лично в моём несуществующем романе с Райтом, и со всей силы наступаю Стиву на ногу, заставляя его отмереть и от боли склониться ниже.

– Только в обморок не падай, ладно? – шепчу я ему в губы и тут же ловлю их своими.

Обвиваю руками шею и углубляю поцелуй, мысленно проклиная Лану за то, что мне приходится устраивать весь этот цирк, лишь бы помирить её с уокерским куском дерьмища. И умоляю Стива не отталкивать меня, чтобы всё выглядело максимально правдоподобно.

И вот так чудеса! Мой застенчивый дружок не просто не отталкивает, а даже расслабляется немного. Руками крепче обнимает и языком начинает орудовать, как надо. Только сердце выдаёт его неописуемую панику. Оно стучит, как молот по наковальне. А моё нисколько ему не уступает.

Не из-за поцелуя. Сердце рвётся наружу, будто ему стало мало места в груди, потому что я чувствую его взгляд на себе.

Да. Не вижу, а именно чувствую. Как в первый день на медиафилософии, когда Мэтт с опозданием явился на лекцию. Моё лицо опять сгорает в тех местах, которых касается его взгляд. А точнее, словно раскалённой плетью рассекает кожу, оставляя незримые шрамы на плоти. Это и больно, и приятно. Странно и правильно. Страшно, непонятно, хочется убежать от него, спрятаться и в то же время продлить эти ощущения как можно дольше. Бесконечно. Чёрт! Сумасшествие!

Радует, что Стив меня не подводит в столь трудные, выбивающие из равновесия секунды, продолжая удерживать за талию своими большими ручищами. Огромное ему спасибо за это! Истинный друг. Без него я точно свалилась бы на пол от тяжести пристального взора Мэтта.

Когда он уже пройдёт мимо? Сколько можно пялиться? Посмотрел чуток и хватит! Я долго не вытерплю. И что более важно, я не знаю, как долго ещё вытерпит Стив. Я же в курсе, каких трудов ему стоит целоваться со мной, да ещё и у всех на виду. Хотя невзирая на десятибалльный шторм внутри меня, я не могу не отметить, что Райт целуется получше многих моих бывших.

И где он только научился, интересно мне знать? Кажется, мне нужно ещё ой как много всего выведать об этом скромняге. Но это всё потом. Сейчас главное, чтобы со стороны наш поцелуй казался страстным.

И это правда так. У нас получается. Узнаём мы об этом буквально через несколько секунд. Но беда в том, что не самым лучшим образом.

– Вы что тут за разврат устроили в главном холле?! – в паре метров от нас раздаётся грозный голос Урсулы.

От него не только Стив вновь трансформируется в железного человека, но и я в кусок металла превращаюсь.

– Миссис Донован, простите, пожалуйста. Не знаю, как так получилось, – отскочив от Стива, извиняющимся тоном лепечу я, пока мой верный друг и слова из себя выдавить не может.

– Райт?! – женщина кажется поистине удивлённой. – От Майлз я ещё могла нечто подобное ожидать, но от тебя? Совсем стыд потерял?! Забыл, где находишься?!

Стив превращается в помидор и потупляет взгляд в пол, боясь даже посмотреть на самого строгого преподавателя универа. А я тем временем офигеваю от её слов и пренебрежительного взгляда, устремлённого на меня. Урсула так смотрит, будто я шваль последняя, что только и делает, что тискается с парнями на каждом углу университета.

Она там ничего не попутала, не?

– После пар жду вас у ректора. По ходу, нужно вам напомнить об элементарных правилах поведения в стенах университета.

Чего?! Мы в школу вернулись, что ли?

Любой другой лектор ограничился бы простым замечанием или вообще прошёл бы мимо, но только не эта старая, обиженная на весь мир ведьма. Повезло, так повезло!

– Н-н-но м-м-миссис Д-д-донован, я н-н-не могу п-п-после п-п-пар, м-м-мне н-н-нужно…

– Меня не волнует, что тебе нужно, Стив! Облизываться у всех на глазах время нашёл, значит, и для похода к мистеру Изнеру полчаса отыщешь! И это не обсуждается! А теперь живо разошлись по своим аудиториям. Лекции никто не отменял! – рявкает Урсула и взглядом подталкивает Стива в нужную сторону, подальше от меня.

Я беззвучно шепчу ему напоследок «Прости», искренне чувствуя себя виноватой перед ним.

Я не хотела его подставлять. Очень надеюсь, что сделала я это не зря, и Мэтт поверил в нашу бурную страсть. Однако узнать об этом мне удастся только во время разговора. Сейчас поблизости я его больше не вижу.

Нужно перехватить его сразу после первой лекции, чтобы побыстрее отстреляться и больше никогда и ни за что не впутываться в их с Ланой дела.

Нахрен мне вся эта Санта-Барбара не сдалась!

И после сегодняшнего спектакля я дам подруге это понять раз и навсегда!

Мне несказанно везёт, что первая лекция сегодня не у Урсулы, иначе ещё одного выговора мне было бы не миновать.

Я влетаю в аудиторию с опозданием, а затем всю пару слушаю лектора вполуха, насилую пальцами ручку, меняю положение ног, ёрзаю, то откидываясь на спинку стула, то опираясь локтями о стол, никак не находя удобной позиции. Как, впрочем, и ответа на мучающий меня вопрос – почему Уокера нет в аудитории.

Он же пришёл в универ. Я не только это видела воочию, но и прочувствовала до самого мозга костей. Но тогда куда он подевался?

Ответ на этот вопрос я узнаю на первом же перерыве.

Оказывается, сегодня в Спрингфилде проходит интервью и сьёмка для крайне важной для университета статьи в «Future walk» – одного из топовых по бизнесу журналов в стране, которым владеет семья Уокер. И именно Мэтт занимается всеми организационными процессами.

Ну хоть в чём-то они с Алексом отличаются. Тот никогда не интересовался ничем, что было связано с семейным бизнесом. Он, в принципе, не интересовался ничем, кроме разгульных вечеринок и сохнущих по нему девочек. Мне кажется, Алекс только ради этих двух пунктов и поступил в университет.

Мэтт же за минувший месяц посещал все лекции без исключения, а сегодня с головой ушёл в рабочую суматоху. Мне несколько раз повезло наткнуться на него в коридорах, где он с командой людей из «Future walk» проводил сьёмки, а по разговорам других студентов поняла, что Уокер лично брал интервью у ректора.

В общем, сегодня ему явно не до разговоров о Лане.

Огорчена ли я? Пф… Я вас умоляю.

Я прямо-таки вздохнула с облегчением и всё нарадоваться не могу, что беседа с ним не состоится, а в качестве бонуса мне удалось избежать нравоучений Урсулы на глазах у ректора.

После своей лекции Донован с надменным выражением лица сообщила, что встреча с ректором переносится на понедельник, так как сегодня он очень занят, а затем, задав мне ещё одно дополнительное задание, потеряла ко мне весь интерес.

Зато кто его не потерял ни на секунду, так это Алана. За этот день она позвонила мне больше, чем за весь прошедший месяц, и сейчас звонит опять.

Неохотно отвечаю и в сотый раз сообщаю, что мне так и не удалось поговорить с Мэттом. И вряд ли уже получится, потому что после окончания всех пар в университете осталась только съёмочная команда. Уокера я больше не видела, а значит, скорее всего, он уже уехал, и я собираюсь сделать то же.

– Нет, Рони, подожди, не уезжай. Умоляю тебя, – всё так же заливаясь слезами, просит Алана.

– А чего ждать-то? Пары кончились, Уокера нет, я голодная и дико устала. Что ты от меня ещё хочешь? – медленно плетясь в гардероб, спрашиваю я.

– Проверь, пожалуйста, спортзал.

– И что я там забыла?

– Мэтт говорил, что собирается вступить в баскетбольную команду. И вроде в пятницу должен был пойти на первую тренировку. А сегодня как раз пятница. Вдруг он там?

– Даже если он и там, я туда не пойду. Там Райан. А с ним сталкиваться я не хочу в той же мере, в какой не хочу и разговаривать с Мэттом.

– О Райане можешь не беспокоиться. Я с ним обо всём договорилась, – удивляет Алана так, что я аж останавливаюсь.

– В смысле договорилась? О чём?

– Я ещё с утра ему позвонила, объяснила всю ситуацию и попросила не вмешиваться, если вдруг увидит тебя с Мэттом. Райан к тебе даже не подойдёт, поэтому, пожалуйста, сходи на тренировку и проверь, есть ли там Мэтт. Это последнее, о чём я тебя прошу, Рони. Клянусь, последнее. Потом сможешь пойти домой и забыть о моей просьбе. А я… я… я не знаю… что… буду… делать.

Прерывистый голос и всхлипы Аланы свинцовой тяжестью оседают в моей груди, заставляя почувствовать себя ещё более уставшей. Но тем не менее, немного поразмыслив, я всё-таки соглашаюсь на её последнюю просьбу.

Не только из-за желания прекратить поток её слёз, но и чтобы проблемы, которые я свалила сегодня нам со Стивом на голову, не оказались напрасными.

Зря я, что ли, целовала его? Зря в понедельник получу выговор от ректора? Нет уж. Не бывать этому!

Отключаю вызов и направляюсь в спортзал. Ноги с каждым шагом кажутся всё более неподъёмными, будто моё тело инстинктивно чувствует, что мне не стоит туда идти, и пытается предотвратить эту ошибку. Однако я всё равно превозмогаю физический протест и добираюсь до зала, где уже вовсю тренируется десяток высоких парней.

Нужного среди них я нахожу сразу же. За долю секунды. Взгляд против моей воли сужает фокус до одной персоны и наотрез отказывается отпускать из-под прицела, как бы я ни старалась переключить внимание на других игроков.

Аккуратно выглянув из-за стены, я начинаю следить за его ловкими передвижениями по залу. За тем, как бугрятся и напрягаются мышцы во время игры. Как вены на руках вздуваются от нагрузки. Как длинные пальцы удерживают мяч. Как тёмные пряди волос спадают на лоб и глаза. Как ручейки пота стекают по смуглой коже, к которой так сильно хочется притронуться.

Наверное, пот так же стекал бы, если бы Уокер придавил меня собой сверху, входя и выходя в безумном темпе. Капля за каплей. Вдох за вдохом. Его удовольствие опадало бы мне на кожу, проникало бы в меня, смешивалось с кровью. Пропускало бы по венам разряды тока, отравляло бы жаждой, похотью и чем-то незнакомым, что каждый раз пробуждает во мне этот мерзавец.

Дьявол!

Глупо и дальше отрицать, что он меня чертовски привлекает. Причём далеко не только в физическом плане. Но признать и принять – это разные вещи. Первое не так уж сложно. Нужно просто быть честной с самой собой. А вот со вторым – крупные проблемы. А если более точно – это сделать невозможно. И думаю, перечислять все причины нет смысла. Они и так вполне очевидны.

Шумно выдыхаю и устало прислоняюсь к стене, настраиваясь на разговор, после которого наконец отправлюсь домой отдыхать. За весь день я практически ничего не ела. Плюс отсутствие полноценного сна даёт о себе знать. Глаза слипаются, голова немного побаливает, а тело мечтает оказаться в горячей ванне, чтобы расслабиться в пенистой водичке и завалиться спать.

Однако Вселенная будто специально хочет оттянуть момент моего релакса. Складывается такое чувство, словно время останавливается, пока я жду завершения тренировки.

Едва не подпрыгиваю от радости, когда наконец слышу свисток тренера и вижу, как парни начинают двигаться в сторону раздевалки.

Райан замечает меня первым. Сжимает челюсть, оглядывается назад на Уокера и смеряет неодобрительным взглядом. Но проходя мимо, не говорит мне ничего, кроме скупого приветствия.

Лана и правда сумела с ним договориться. Хотя я больше чем уверена, что сделать это было ух как непросто. Но подруга умеет добиваться своего, когда ей это очень нужно.

Вот нет чтобы со своим парнем тоже всё самой разрулить, а не меня заставлять наступать себе на горло.

– Уокер! Мне нужно с тобой поговорить! – восклицаю я, резко преградив ему дорогу.

– Со мной? Ты ничего не попутала? – с усмешкой спрашивает Мэтт.

– Нет, я ничего не попутала. Мне нужно поговорить с тобой, – чуть ли не по слогам повторяю я.

– Хорошо, раз нужно, значит, поговоришь. Только я сначала в душ схожу. Не хочу, чтобы ты умерла от моего запаха, – он приподнимает ткань майки и начинает стирать ею пот с лица.

А я чувствую, что точно умру сейчас. И не только от терпкого аромата его кожи, который меня нисколько не отталкивает, а наоборот, пробуждает некие первобытные инстинкты, но и от вида его влажных, четко прорисованных кубиков пресса.

Рот наполняется слюной, а пальцы покалывает от желания коснуться их, ощутить рельеф и убедиться, что они реальны.

Господи, Веро́ника! Очнись! Впервые, что ли, мужской пресс видишь?

У Райана он ещё круче был. И плечи шире. И мышцы больше. Помимо усердных тренировок по баскетболу, бывший как минимум пять раз в неделю посещал тренажёрный зал, отчего его фигура стала реально массивной.

А Мэтт… он выше Райана и более сухой, жилистее и, сволочь, выглядит, по моему мнению, в разы эстетичнее. Ему не в журналисты подаваться нужно было, а в модели нижнего белья.

– Насмотрелась или ещё так постоять? – довольно ухмыляется Мэтт, словно отрезвляющую оплеуху мне заряжая.

Причём сразу по обеим щекам, что начинают гореть ничуть не меньше, чем после удара.

– Было бы на что смотреть, – фыркаю я и откидываю волосы назад. – Я люблю побольше.

Сама не осознаю, как последняя фраза умудрилась сорваться с губ. Но прозвучала она крайне двусмысленно. Чёрт!

– О, в этом я уже имел честь убедиться. Но должен сказать, в этом мы с тобой похожи. Я тоже люблю побольше, – Уокер спускает взгляд с моего лица ниже.

И даже несмотря на то что я выбрала сегодня блузку, наглухо закрывающую зону декольте, я тут же скрещиваю руки на груди. И мысленно сдавливаю ладонями шею Мэтта.

Побольше ему, видите ли, нравится. Мне-то к чему эта информация? Я своим размером более чем довольна. Увеличивать до пышных форм, как Лана, уж точно не планирую.

Да и вообще. О чём мы тут треплемся? Пора переходить к делу!

– Очень за тебя рада, Уокер, но я ждала тебя не для того, чтобы поговорить о размерах. Я хотела объяснить…

– Я же сказал, что сначала хочу принять душ, – перебивает он на полуслове, чего я терпеть не могу в общении с людьми.

Мэтт пытается обойти меня, но я расставляю руки в разные стороны, не позволяя ему это сделать.

– Не волнуйся! За минуту от твоего запаха я не умру.

– Зато я умру.

Рваный выдох вылетает из горла, когда Мэтт бесцеремонно укладывает ладони на мою талию, отрывает от пола и перемещает в сторону, словно я мешающий ему булыжник.

– Эй! Ты обалдел?! Я же сказала, что надолго тебя не задержу!

– А я сказал, что хочу принять душ. Причем уже трижды, но до твоего зёрнышка явно туго доходит, – он пару раз стучит пальцем мне по голове, а затем уходит к раздевалке, взрывая во мне пороховую бочку злости.

– Я и так простояла тут всю тренировку! Считаешь, мне больше заняться нечем, кроме как тебя ждать?! – сотрясаю воздух возмущениями, глядя, как он и не думает останавливаться.

– Видимо, нечем. Но ты не волнуйся, я постараюсь быстро, – засранец подмигивает напоследок и скрывается за дверью раньше, чем я успеваю выплюнуть хоть слово.

Он, должно быть, издевается надо мной. И окончательно я убеждаюсь в своей правоте, когда проходит пятнадцать, затем двадцать, тридцать минут, а Мэтт всё не выходит и не выходит. Даже когда все остальные баскетболисты, включая Райана, покидают раздевалку, Уокера, черт побери, нет!

А стоит мне прождать его после ухода всех парней ещё целых полчаса, мои нервы всё-таки не выдерживают. Злость приобретает такие масштабы, что я плюю на ещё одно правило университета и точно ураган влетаю в мужскую раздевалку.

Я убью этого козла! Честное слово, убью! Если только сама раньше не умру от вони.

Как они тут вообще переодеваются? Здесь стоит такой смрад, что, выйдя из душа, от одного лишь запаха можно вновь стать грязным.

Я сжимаю пальцами нос и прохожу дальше, вдоль шкафчиков, что стоят в несколько рядов. Но миновав их все, так и не нахожу Уокера.

Что за чёрт?!

Он через окно, что ли, сбежал?!

Однако стоит мне задаться этим бредовым вопросом, как до моего слуха доходит звук капающей воды.

Не может быть! Он всё ещё моется? Чистоплюй хренов! Даже я так долго не намываю свои телеса. Мне его до самой ночи ждать придётся?

Ну уж нет! С меня хватит!

Набрав ртом полную грудь воздуха, чтобы не ощущать стойкую вонищу в комнате, я устремляюсь прямиком к душам, готовясь высказать Уокеру всё, что я думаю о его тормознутости.

Да только добравшись до банной зоны, я понимаю, что там тоже никого нет, просто три из шести душей кто-то забыл выключить.

Пар от горячей воды заполонил половину помещения. Мне приходится ступить чуть дальше, прямо по воде, чтобы убедиться наверняка, что в самых дальних кабинках за прозрачным ограждением тоже никого нет.

Несколько шагов – и я опять никого не нахожу. Собираюсь выругаться в голос, но весь мат застревает в горле, когда я каждым волоском на коже ощущаю, что за моей спиной кто-то появился.

– Всё-таки не насмотрелась, Веро́ника? – вкрадчивый шепот забирается в раковину уха и будто пронзает тело ударом тока в двести двадцать вольт.

Я взвизгиваю от испуга, в прыжке разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и впечатываюсь взглядом в Мэтта. Мокрого. Окутанного облаком пара. И практически голого. Одно лишь белое полотенце прикрывает бёдра, открывая полноценный доступ к его идеальному торсу.

– Тебя не учили, что нехорошо подглядывать за людьми в душе? – без тени улыбки спрашивает Уокер, не отражая в карем взгляде ни намёка на веселье.

Там только нечто тёмное сгущается в радужке глаз. Хищное, голодное и готовое сожрать меня, как волк, который только что поймал испуганную зайку.

Но я никакая не зайка. И пусть от его пронзительного взора я начинаю мелко дрожать, но могу с уверенностью заявить, что это происходит уж точно не от страха.

– А тебя не учили, что нехорошо заставлять девушек так долго ждать?

– А я заставил долго ждать? – притворно удивляется Мэтт, делая шаг ко мне. – Прости. Видимо, потерял счёт времени. Но раз ты пришла сама, можем приступить к разговору прямо здесь.

О каком разговоре он говорит? Кто-нибудь может напомнить? Я сейчас вообще ни о чём думать не могу. Как и говорить, впрочем.

Пульс подскакивает вверх, оглушая своим биением все мысли, тело покрывается испариной, а легкие наполняются ароматом его кожи с примесью ментолового геля для душа.

Эта обалденно вкусная смесь как по волшебству затмевает все остальные неприятные запахи, долетающие до нас из раздевалки.

– Ну так что, Веро́ника, ты начинаешь говорить или тебе помочь? – своим излюбленным спокойным тоном спрашивает Мэтт.

Но его спокойствие обманчиво. Я вижу это по его недоброму взгляду, чувствую в агрессивной энергии. Она бьёт из него ключом.

В инстинктивном желании увеличить между нами расстояние, я начинаю отступать назад. Да только ничего не получается.

Я делаю шаг назад. Он – шаг вперёд. И так до тех пор, пока я не упираюсь спиной в стену.

Мэтт вбивает ладони в плитку по обе стороны от моей головы, своим запахом заводя сердце на полную катушку, а телом отрезая все пути отхода.

Вот теперь мне становится страшно.

И боюсь я не только своих неподдающихся контролю реакций, что вызывает опасная близость Уокера. Меня пугают ещё и его глаза – хитрые, бездонные, потемневшие до цвета жжёного кофе, в которых ярко горит лишь одна фраза…

Ты попалась, Веро́ника!

– Предупреждаю, Уокер, я буду кричать! – грозно выдаёт прижатая к стене мегерка, откровенно забавляя меня.

И это хорошо. Для неё же лучше. Злить меня ещё больше, чем ей уже удалось, не стоит.

Я хоть парень спокойный и никогда не имел проблем с агрессией, но эта пигалица пробуждает во мне отнюдь не самые лучшие качества, с которыми, как оказалось, не так уж просто совладать.

Стоит только вновь вспомнить их поцелуй с ботаном, и всё нутро порабощает желание обхватить руками её горло, сжать до жалобного писка, прибить девчонку намертво к стене и впиться до боли в сладкие губы, чтобы нахрен стереть с них вкус и запах другого мужчины.

Но я этого не делаю. Ничего из того, чего нестерпимо хочу. Уже говорил, что не люблю брать желанное при помощи силы. Особенно если это касается девушек. Да и совсем не хочется пугать Веро́нику ещё больше. Она и так уже на грани паники. Пусть и отчаянно пытается казаться невозмутимой, но страх в ней выдают расширенные зрачки, напряг во всем теле и высоко вздымающаяся грудь, которую она, умничка, сегодня додумалась скрыть как полагается.

– Конечно, будешь. Я даже не сомневаюсь, – полушепотом произношу я и вместо исполнения своих далеко не ласковых желаний наклоняюсь к её лицу ближе.

К румяной щеке. Но не касаюсь её. Только глубоко вдыхаю, забивая бронхи цветочным запахом Веро́ники.

– Ты что делаешь? Совсем ополоумел? – дрогнувшим голосом спрашивает она, поворачивая голову в сторону, чем не помогает себе, а лишь открывает мне доступ к своей шее, по которой я едва ощутимо скольжу кончиком носа.

И мне правда кажется, что я немного тронулся умом. Ещё никогда меня так не штырило всего лишь от запаха девчонки.

– Нюхаю, – передвигаюсь носом к её уху.

– Я вижу, что нюхаешь. Только зачем? Ты что, животное? Прекрати немедленно и отодвинься от меня! Мне неприятна твоя близость! – шипит Веро́ника вполне правдоподобно, однако предательские мурашки, проступающие на тонкой коже, красноречиво говорят об обратном.

Мегере нравится. И ничуть не меньше, чем мне. Я чувствую это. Без слов. Без пояснений. И уверен, она тоже чувствует, как взрывается воздух в пространстве между нами, невидимыми искрами пощипывая всю поверхность кожи.

– Если я тебе настолько неприятен, то оттолкни меня. Сам я этого сделать не могу, – на полном серьёзе произношу я возле её приоткрытого рта и на всякий случай готовлюсь в любой момент ощутить толчок.

Но его не следует. Веро́ника не отталкивает. Она вообще старается не соприкасаться со мной, впечатываясь в стену так, словно жаждет пройти сквозь неё. И глазками своими изумлёнными хлопает, в которых переливаются все оттенки серого, разбавленные всего одним немым вопросом.

И я честно отвечаю на него:

– Нравишься ты мне очень, Веро́ника.

Не вижу смысла врать и притворяться. Никогда так не делал. И сейчас не собираюсь. Правда, моя честность нисколько не удовлетворяет мегерку. Скорее, наоборот, злит, пугает и удивляет ещё больше.

– Как ты смеешь мне такое говорить?!

– А что тут такого?

– Что такого?! Ты в самом деле не понимаешь?!

– Забыла? Я же тупой.

– Оно и видно! Ты вчера только с Аланой поссорился, а сегодня уже ко мне лезешь! Ты считаешь это нормальным? Хотя, о чём это я? Конечно, для тебя это в порядке вещей.

– А почему должно быть не в порядке? Тем более если я не поссорился с Аланой, а расстался с ней.

– Об этом я и пришла с тобой разговаривать. Ты совершил ошибку.

– Да ладно? А ну-ка просвети.

– Она тебе не изменяла. Всё что было у неё с тем парнем, который прислал ей подарок, случилось ещё летом. До твоего приезда. Сейчас между ними ничего нет. И не только потому, что для Аланы, кроме тебя, никого не существует, но и потому, что я встречаюсь с этим парнем. Так что обижаться на Лану и тем более расставаться с ней не было повода, – тараторит мегера, не спуская взгляда ниже моей шеи.

– Встречаешься, значит? – усмехаюсь я, пряча под усмешкой раздражение.

– Да.

– Это с тем, что большой, или с тем, что ещё больше?

– Я встречаюсь со Стивом, – вздёрнув нос выше, чуть ли не с гордостью заявляет Веро́ника.

Нет, ну точно смешная.

– Как погляжу, вы с Аланой любите делить одних и тех же парней на двоих. Сначала Алекс, теперь этот Стив. Так чем же я не устраиваю?

– У меня никогда ничего не было с твоим братом! – выпаливает она пылко, с намёком на оскорбление. – Моральные уроды не в моём вкусе. Этим же ты меня и не устраиваешь!

– Зато Стив устраивает?

– Полностью!

– И тебя нисколько не смущает, что он рисует твою подругу в обнажённом виде, а потом дарит рисуночек ей?

– Нет, не смущает. Он его подарил Алане сто лет назад, а она даже не открывала, потому что её не волновало, что там лежит. Всё это в прошлом. С недавних пор Стив – мой парень, поэтому если не хочешь получить от него по своей наглой роже, отойди от меня сейчас же! – распыляется Веро́ника, искренне веря, что я купился на её бурную речь.

Она серьёзно думает, что я не понимаю, что она делает?

Поцелуй напоказ именно в тот момент, когда я оказался рядом, с парнем, который, без сомнений, неровно дышит к Алане, а теперь смехотворные попытки оправдать свою тупую подружку, что не способна решить самостоятельно свои проблемы. И всё это после того, как Веро́ника сама требовала, чтобы я расстался с Аланой, и с самого начала была негативно настроена против наших отношений?

Они с Ланой реально меня считают дебилом, который поведётся на этот спектакль? Так хочу их расстроить. Я не дебил.

– Не переживай за мою наглую рожу. Я умею и цивилизованным способом с людьми проблемы решать, так что со Стивом я обо всём договорюсь, – беззаботно произношу я, не отодвигаясь от Веро́ники ни на сантиметр.

– О чём, обо всём? Ты хоть слышал, что я тебе сказала?! – Веро́ника возводит взгляд к потолку и вновь начинает свою лживую балладу: – Стив – мой парень, а Алана тебе не изменяла. Помирись с ней и прижимай её где хочешь, а от меня отодвинься!

Но я даже не думаю двигаться с места, любуясь, как ещё немного – и у Веро́ники пар из ушей повалит.

Вот завелась, однако! Кайф!

– Мэтт, мать твою, я сказала – отойди!

Она не сдерживается и с силой вбивает ладони мне в грудь, но тут же резко отстраняет, будто соприкосновение со мной обожгло их.

А меня от этого секундного контакта в самом деле нехило коротнуло. В груди каждую секунду новая точка вспыхивает, жар стремительной лавиной стекает к паху, доводя и так напряженный член до состояния стали.

И от внимания Веро́ники не укрывается мой каменный стояк. Да и к чему его скрывать? Пусть знает, что не только нравится мне, но и что хочу её до боли в яйцах.

– Мэ-этт, – её громкий голос срывается на стон, когда я прижимаюсь бедрами к ней крепче.

И это огонь!.. В прямом смысле слова. Он растекается по венам, палит кожу изнутри. До боли. До ожога. До нехватки кислорода. В точках соприкосновения наших тел и в горячем воздухе между губами, где переплетается наше дыхание.

Мне пиз*ец как нравится к ней прижиматься, ощущать изгибы и выпуклости её стройной фигуры. А ещё чувствовать ладошки, вновь впечатавшиеся в меня, и слушать, как Веро́ника произносит моё имя. Как выкрикивает его или настойчиво шепчет – неважно. Хочу слышать это снова и снова.

– Скажи ещё раз, – прошу я на выдохе и вдыхаю вновь.

Но уже иначе – тяжелее и громче.

– Алана тебе не изменяла.

– Да плевать мне на это. Имя моё произнеси.

– Что, значит, плевать? – совсем тихо бормочет она, лаская мне губы своим дыханием.

– То и значит. Я не поэтому с ней расстался.

– А почему?

– Я уже ответил на этот вопрос. К тому же ты сама сейчас чувствуешь причину. Или для тебя она недостаточно большая? – ухмыляюсь я, наслаждаясь тем редким случаем, когда Веро́ника не сразу находится с ответом и мило краснеет, словно впервые в жизни ощущает член, мечтающий прорваться к ней сквозь полотенце и всю её одежду.

Это поистине упоительное зрелище! Круче только её отчаянные попытки убедить меня и, самое главное – себя, что ей противна моя близость.

– Я повторяю в последний раз, Уокер, отойди от меня или я буду кричать! – предсказуемо оставив мой вопрос без ответа, выпаливает Веро́ника.

И на сей раз я готов прислушаться к её отчаянной просьбе. Но отнюдь не из-за её возможных криков. Пусть кричит, сколько влезет. Её всё равно вряд ли кто услышит. Дело в том, что как бы меня не увлекало её сопротивление, теперь мне хочется его из неё искоренить.

И сделать это, пока она считает меня вторым Алексом, а я лишь продолжаю убеждать её в этом, не получится. Как ни крути. Поэтому, наверное, пришла пора завязывать с никому не нужными играми и просто стать с ней тем, кем я являюсь в действительности.

– Ладно, Веро́ника, я тебя услышал, – спокойно отвечаю я на её злобный выпад, но не спешу отходить сразу же.

Слегка задев уголок губ, провожу пальцем по щеке, убираю прилипшую прядь волос за ухо и аккуратно, с осторожностью прохожусь рукой по всей длине её золотистого шёлка.

И всё то время, пока я наслаждаюсь мягкостью её волос, Веро́ника замирает без движения, перестаёт дышать и смотрит так, словно я – привидение, что намеревается ворваться в её тело и поглотить душу без остатка.

Первого мне уж очень сильно хочется, а насчёт второго… пока ещё не знаю. Со временем станет ясно. А пока…

– Да расслабься ты. Ничего я с тобой не сделаю. Можешь бежать, удерживать больше не стану, – с мягкой улыбкой успокоив девчонку, я неохотно отстраняюсь и, клянусь, слышу её тихий выдох, в котором не улавливаю ни капли облегчения.

Неужто разочаровалась, вредина? Хотелось подольше побухтеть на меня и поделать вид, будто я тебе не нравлюсь в той же мере, в какой ты нравишься мне? Ну… расстраиваться не стоит. У тебя обязательно ещё будет возможность поиграть в недотрогу. И очень скоро. Это я гарантирую.

Сейчас же я молчаливо отхожу в сторону, освобождая ей дорогу к выходу. Однако Веро́ника, явно не ожидая от меня столь легкого отступления, так и продолжает сверлить моё лицо, будто жаждет раскрыть непостижимую тайну, которую я от неё скрываю.

Но нет во мне никаких тайн. Я ничего не скрываю и уже сказал всё, что ей нужно было знать. Осталось лишь убедить мегерку, что каждое моё слово – правда.

– Долго стоять ещё будешь? Или ты мне ещё не всё сказала? – первым нарушаю тишину между нами, разом выводя её из ступора.

– Всё.

– Тогда топай отсюда, если, конечно, не хочешь помочь мне одеться, – опускаю руку к полотенцу и без колебаний срываю его с бёдер.

Мне стесняться нечего. А вот мегерка мигом прикрывает руками покрасневшее лицо и, ничего не видя, срывается с места.

Пробегает мимо меня, врезается плечом в один из шкафчиков и чуть не поскальзывается на мокром полу. Сдавленно ругается, бурчит что-то о том, что я придурок, каких ещё поискать, а затем как пуля вылетает из раздевалки.

А я остаюсь стоять один, абсолютно голый, с болезненным стояком, и ржу на всю комнату, точно идиот.

Смеюсь и всё никак вспомнить не могу, когда в последний раз я так раскатисто смеялся. Искренне. А не потому, что надо было, лишь бы не поникнуть духом окончательно, пока я день за днём смотрел, как неумолимо увядает самый родной и близкий мне человек.

Я никогда не любила бегать, да и своей максимальной скоростью не могла похвастаться. Но думаю, тому, как резво я выбежала из раздевалки, а затем из универа, мог бы позавидовать каждый спринтер.

Я неслась словно от огня, не задумываясь ни о чём, кроме желания оказаться как можно дальше от Мэтта.

Болела ли у меня нога при беге? Видел ли меня кто-то в универе? Что за погода царила на улице? И как я поймала такси? Всего этого я толком не помню. Дорога до дома прошла в калейдоскопе картинок из душа и неунимающихся эмоций, что спровоцировал во мне Уокер.

Его манящий запах, голос, горячее дыхание сводили с ума, а полуобнажённое тело, прижимающее к стене, пропустило меня сквозь такой спектр ощущений, что я до сих пор подрагиваю и не могу связать мысли воедино.

Единственное, что громко и чётко, словно набатом, гудит в голове, – это его слова.

«Нравишься ты мне очень, Веро́ника». 

Я не хочу их слышать. Не хочу вспоминать, как он произнес мне их, глядя прямо в глаза. Уверенно. Без колебаний. Абсолютно не смущаясь факта, что у меня есть парень и что ещё вчера он встречался с моей лучшей подругой.

В этом все Уокеры. Что Алекс, что Мэтт. Им обоим плевать на всех, кроме себя и своих желаний.

А желание его твёрдое, как железо, и, мать его, слишком большое, мне повезло не только ощутить в полной мере, но в конце увидеть его собственными глазами.

Как я теперь сотру этот внушительный кадр из памяти? Как?! Боюсь, он не только днём перед глазами будет стоять, но и по ночам во снах меня будет мучить. Не потому, что я членов голых не видела, а потому что это член Уокера.

Как выяснилось с первого дня нашего знакомства, я реагирую на любые его действия и слова чересчур неадекватно, а находясь рядом с ним, становлюсь вторым Стивом.

К слову, именно к Райту я и решила поехать, как только поняла, что оставаться дома для меня невыносимо. В четырёх стенах никак не удавалось отвлечься от мыслей о недопустимой близости с Мэттом, а ехать к Лане, чтобы опять весь вечер говорить о нём, – меньшее, чего мне хотелось бы.

Знаю, подруга ждёт не дождётся моего приезда или звонка. Однако ей придётся помучиться до завтра. Я морально не готова сейчас сообщать ей, что мой разговор с Уокером прошёл безрезультатно. А также не готова поведать ей о ситуации на лекции и о том, что произошло между нами в раздевалке.

Да! Теперь уж я точно всё расскажу Алане. И плевать, если она не поверит. Я всё равно расскажу, потому что не хочу от неё скрывать подобные инциденты. Она должна знать. Просто расскажу обо всём завтра с утра, на свежую голову, а сегодня больше не хочу ни говорить, ни думать об Уокере.

Хватит! У меня явная передозировка его в крови. И это нужно исправлять! Срочно!

Приняв душ и переодевшись, я позвонила Стиву, чтобы предупредить, что скоро к нему приеду. Правда, моё «скоро приеду» вылилось в почти два часа, половину из которых я простояла в пробках, а вторую прождала заказ в любимой пиццерии, не додумавшись заказать пиццу заранее.

Обычно её готовят быстро, но сегодня же пятница, а значит, весь Спрингфилд выбрался из дома в центр. Вот и результат: трафик на дорогах ненормальный, рестораны и кафе переполнены, работники зашиваются, а на улицах везде шум и гам.

Когда-то я любила всю эту пятничную движуху. Вместе с Аланой мы тусовались каждый уикенд, зависали в самых популярных клубах города, веселились, выпивали и танцевали до самого рассвета.

Мы реально были сумасшедшими. Сейчас даже поражаюсь, как нам хватало сил и здоровья так зажигать каждые выходные. Сейчас не уверена, что осилила бы оттанцевать хоть половину ночи. Особенно после такого длинного и непростого дня.

Мне хочется завалиться на диванчик, наесться пиццы до отвала и спокойно провести вечер с другом, перед которым ещё предстоит извиниться.

– Привет, впустишь провинившуюся? – состроив невинную гримасу, спрашиваю я.

Я стою у квартиры Стива с огромной коробкой пиццы в руках, один невероятный запах которой вполне способен загладить мою сегодняшнюю оплошность. Однако Райт не торопится отвечать утвердительно, заставляя стоять меня на пороге.

– Пожалуйста… Прости за то, что сегодня подставила тебя. Я совсем не хотела этого, – виновато склоняю голову на бок.

– Рруг-гаться на меня б-больше не будешь? – он сжимает веки в испытывающем прищуре.

– Не буду.

– А целоваться л-лезть?

Я срываюсь на смех.

– Даже если умолять меня начнёшь.

Заметив на губах Стива дружелюбную улыбку, я вхожу в его просторную студию, оформленную в минималистическом стиле. Комната выполнена в светло-серых тонах, в отделке интерьера преобладают натуральные материалы, потрясающий вид из окна выходит на центральную площадь, и самое поразительное – здесь царит безупречная чистота. Постель гладко застелена, на рабочем столе идеальный порядок, полы сверкают, кухня блестит, а на поверхностях ни одной крошки или пылинки невозможно найти, сколько ни старайся.

– Ничего себе! Да ты тот ещё чистюля!

– Скорее, педант.

– Ну да, как я это раньше не поняла. Идеально выглаженные рубашечки, идеально чистые ботинки, идеально уложенные волосы и идеально чистая квартира. Теперь мне будет стыдно приводить тебя к себе в комнату. После твоих хоро́м мне кажется, что я свинья, – усмехаюсь я, а затем в самом деле чуть не хрюкаю от удивления. – Обалдеть! Это что ещё за коллекция такая?

Я подхожу ближе к огромному стеллажу, где за отполированными стёклами красуется пара десятков бутылок с виски, которые в обычных продуктовых магазинах вряд ли возможно увидеть.

– Это что-то в-вроде моего хобби.

– Хобби? Ты алкоголик, что ли?

– Н-нет! К-конечно, не алкоголик, – посмеивается Стив. – Я не пью их, а только коллекционирую самые с-старые и редчайшие сорта в-виски.

– А в чём смысл? – хмурюсь я, и Райт делает то же, явно не понимая суть моего вопроса. – В чём смысл тратить деньги на покупку отменного виски, чтобы оно потом просто пылилось на полке? Они же явно все не из дешёвых.

– Да, ты п-права. Не из дешёвых. Но смысл в т-том, что разлив каждой из этих б-бутылок происходил задолго д-до нашего с тобой р-рождения, а некот-торые разливались в года в-важных исторических событий. Например, вот эта, – он указывает на бутылку, отделанную драгоценными металлами. – Разлив этого в-виски происходил в пятьдесят т-третьем году п-прошлого века в честь кор-ронации королевы Вик-ктории. Выпуск б-был прекращён в 2003 году. Сегодняшний мировой запас этого виски – всего двести п-пятьдесят пять бутылок стоимостью д-десять тысяч долларов каждая. Разве не к-круто, что одна из них есть у м-меня?

Круто – не то слово! Но ещё более крутая у него цена.

– Десять тысяч долларов?! Одна бутылка?! – едва не роняю пиццу из рук.

– Да.

– Ты купил бутылку за десять тысяч долларов и поставил её в шкафчик?!

– Я к-купил больше одной б-бутылки, как ты видишь.

– И все они стоят десятки тысяч?

– Все.

– С ума сойти! А потом ещё нас, девушек, упрекают в том, что мы тратим слишком много денег на сумочки и одежду, – изумлённо заключаю я и опускаю коробку с пиццей на высокую столешницу.

– У каждого свои развлечения, – пожимает плечами Стив.

– Это точно. Но ты как-то неправильно развлекаешься.

– Почему?

– Ты пробовал на вкус хоть что-то из того, что купил?

– Нет.

– Ну вот тебе и ответ. Разве тебе никогда не было интересно узнать, каково это – смаковать во рту то, что производилось во времена коронации королевы Виктории и… что там у тебя ещё есть?

– Б-было, но открывать бутылку ра-ради себя одного не хотелось. Как и пить в один-ночестве тоже.

– Как понять в одиночестве? Неужели не нашлось ни одного человека, что согласился бы распить с тобой столь редкий виски?

– Не нашлось. Семья не в курсе, ч-что я коллекциони-нирую. Родители не поняли бы меня, если бы узнали, на что я т-трачу столько денег, а друзей, как ты сама з-знаешь, у меня нет.

– Не было, но теперь у тебя есть я! И если ты когда-нибудь захочешь попробовать, знай – я тебя одного не оставлю.

Наконец скидываю с себя пальто, мою руки и начинаю хозяйничать на его стерильной кухне.

– Так, м-может быть, се-сегодня и попробуем? – недолго помолчав, предлагает Стив, но я отвечаю не сразу, отвлекаясь на вибрацию телефона.

Вытаскиваю айфон из кармана пальто и устало выдыхаю.

Опять Алана звонит.

Не хочу с ней разговаривать. А точнее, не хочу опять пережёвывать сегодняшний день, слышать её беспричинные слёзы и думать о Мэтте. Всё это подождёт до завтра. Сегодня Уокера и всех вопросов, связанных с ним, для меня больше нет. И пусть Алана простит меня за это.

Я приехала к Стиву отвлечься. И я сделаю это. Любыми способами.

Дождавшись, когда вибрация прекратится, я пишу Алане короткое сообщение о том, что уже легла спать и приеду к ней завтра, а затем переключаю айфон на полностью беззвучный режим и с улыбкой обращаюсь к Райту:

– Говори, где у тебя тут бокалы?

– Ух! Какой же ядрёный, – проглотив первый глоток виски, хриплю я.

И это ещё мягко сказано.

Гортань и горло обжигает настолько, что я не улавливаю вкуса напитка. Только специфическое и крайне неприятное послевкусие.

Но наверное, такое оно и должно быть у виски пятидесятилетней выдержки. Не имею понятия. Я, любитель «Космо» и «Клубничного дайкири», в крепких напитках не разбираюсь, поэтому, пожалуй, придержу своё бестолковое мнение при себе.

– Я бы сказал, не яд-ядрёный, а отвратительный, – морщась, читает мои мысли Стив.

– Так тебе тоже не понравилось?

– Совершенно! Га-гадость какая-то!

– Слава богу! А то я уже думала, что я одна чего-то не понимаю, – посмеиваюсь я и спешу заесть привкус алкоголя пиццей с салями, овощами и тройным сыром.

Вкуснотища!

– По крайней мере, теперь ты знаешь, на какую гадость сливаешь столько денег.

– Да нет, теперь я б-буду знать, что этой га-гадости точно место н-на полке.

Стив берёт начатую бутылку, поднимается с пола, где мы разместились на мягких подушках у кофейного столика, и идёт к драгоценному стеллажу. Ставит отвратительный виски на положенное место и берёт другую бутылку.

– Ты что, хочешь ещё одну открыть? – удивляюсь я и откусываю ещё один смачный кусок пиццы.

– Возможно, этот будет вкуснее? Н-не могут же они все б-быть такими гадкими н-на вкус.

И как выясняется, второе виски действительно оказывается в разы приятнее первого. Оно так же ошпаривает горло и всю грудную клетку, неслабо бьёт по мозгам, но медовый привкус значительно сглаживает его крепость.

Эту бутылку мы со Стивом обратно на полку не возвращаем, а под поедание пиццы и разговоры обо всём на свете, за исключением ситуации с Аланой и Мэттом, незаметно опустошаем наполовину.

С каждым выпитым роксом разум всё больше пьянеет, настроение становится лучше, а наши голоса – громче.

Совсем скоро Стив даже заикаться почти прекращает – настолько он расслабляется и забывает о волнении. А я, в свою очередь, забываю обо всех проблемах и ненужных ощущениях, которые в трезвом уме отказывались исчезать. Плюс теперь меня ничего не парит, и идея выбраться в город, чтобы от души потанцевать, больше не кажется столь тягостной. Наоборот, градус алкоголя вместе с ударной дозой калорий зарядили меня энергией, что срочно требует выхода.

– Так! Вставай, Райт! И раздевайся! – стукнув по столу ладонью, приказываю я, вынуждая Стива подавиться новым глотком виски.

Он закашливается и выплёвывает жидкость, пачкая и стол, и свою рубашку, а я как дура захожусь смехом во весь голос. Особенно когда этот педант пытается вытереть салфеткой пролитые на стол капли, но всё тщетно: он лишь сильнее размазывает их по белой столешнице.

– Да оставь ты это! Завтра всё вместе уберём, – еле внятно сквозь хохот произношу я. – И не пугайся так. Не в постель я тебя потащу, а в клуб.

Это заявление удивляет его ещё больше, чем просьба раздеться.

– Какой ещё клуб?

– Не знаю. В какой хочешь, в такой и поедем. Я хочу потанцевать.

– Но я не хожу в клубы и не танцую.

– Как и не пьёшь. Но сегодня, как видишь, исключение. Этим вечером мы дома просиживать штаны не останемся! Нам с тобой нужно встряхнуться. Особенно тебе. Так что давай! Вставай, кому говорю!

Я хлопаю его по плечу, а затем опираюсь на него, чтобы самой подняться на ноги. И как только делаю это, в полной мере понимаю, насколько сильно опьянела.

Смеясь, я едва не заваливаюсь на Стива, но каким-то чудом всё-таки умудряюсь удержать равновесие.

– Так! Теперь давай ты, – отдаю команду и, пока Райт неохотно отрывает свои сто с хвостиком килограммов от пола, наполняю его рокс ещё одной порцией виски.

– А ну-ка выпей ещё! Тебе нужно моего уровня весёлости достичь.

– Да я уже веселее некуда.

– Значит, храбрости набраться.

– Зачем?

– Как зачем? Чтобы раздеться.

– Так зачем мне раздеваться, если мы в клуб едем?

– Во-первых, я хочу хоть раз посмотреть на тебя не в роли Кларка Кента. А во-вторых, ты облился виски, и рубашку сменить в любом случае надо. И желательно на что-то однотонное. У тебя же должна быть хоть одна рубаха без фермерской клетки, – уверенно выдаю я.

Однако когда подхожу к шкафу и без разрешения открываю его, моя уверенность сходит на нет.

– Ну ничего ж себе! Разнообразие – явно не про тебя, – заключаю я, оглядывая больше десятка вешалок с клетчатыми рубашками и чёрными майками.

И больше ничего.

– Как так-то? Неужели нет ничего подходящего для выхода? – Перебираю вешалки, еле справляясь с рябью в глазах.

Мой взор и так неслабо плывёт, а тут ещё ткань в клеточку всех цветов и размеров усложняет задачу сконцентрироваться. Но я герой – мужественно справляюсь с этой нелёгкой задачей и всё-таки нахожу одну единственную чёрную классическую рубашку.

– Опа! То, что надо! Я надеюсь, ты не на похороны её надевал? – уточняю я, оборачиваясь к Стиву.

– Нет. На свадьбу.

– Отлично! Тогда раздевайся и натягивай её.

Райт сомневается, пытается что-то возразить, но я быстренько наливаю ему ещё виски, и он сдаётся.

Нужно растормошить это парня. Вытащить из своей скорлупы, в которую непонятно зачем он себя спрятал. И сегодня идеальная для этого возможность.

– Дай помогу, – предлагаю я, заметив, что Стив никак не может расстегнуть пуговицы. Не из-за волнения, а от опьянения.

Похоже, с непривычки он уже надрался ненамного меньше, чем я.

Я подхожу к нему и одним рывком раскрываю рубашку. Ткань трещит, пуговицы разлетаются по сторонам, но Стив не ругается. Мне кажется, он вообще на это не способен. От моей резкости он только широко округляет глаза, и я, собственно, делаю то же.

– О-бал-де-е-еть! – протягиваю я и, под градусом не контролируя руки, начинаю щупать его накачанный торс. – Да ты точно супермен. Как с таким телом можно быть настолько неуверенным в себе?

– Не говори ерунды. Обычное тело, – отмахивается Стив, неуклюже стягивая с себя рубашку.

– Ты прикалываешься? Обычное – это пивное пузо и дряблые мышцы, а на твоём прессе можно бельё стирать или дубинку сломать при ударе. А какие бицепсы! Ты только глянь! – искренне восторгаюсь я, двумя ладонями с трудом обхватывая его руку. – Да такие банки – мечта любого бодибилдера. Ты что, живёшь в спортзале?

– Нет, не живу. В последние месяцы вообще не был.

– Откуда тогда такая груда мышц? Ты что, ведьмак?

– Нет. Наверное, генетика хорошая.

– Не просто хорошая, а потрясающая! Райан бы душу продал за такие формы. Он без перерывов в зале пашет как проклятый, а ты без тренировок вон какой красавчик!

– Прекрати, Рони. Н-никакой я не красавчик.

– Нет! Это ты прекрати принижать свои достоинства. Ты только посмотри на себя! – я тяну его к зеркалу во всю стену. – Посмотри и скажи мне, что ты видишь?

– Я вижу себя, – вполголоса отвечает он, подняв взгляд в отражение. – Обычного, ничем не примечательного себя.

– Чушь! Тебе очки новые купить? Слепой совсем? Кто тебе эту ересь в голову вбил? Ты необычный, как и любой другой человек. И в тебе много чего выдающегося. И я имею в виду не только внешность. Вся проблема в твоём неадекватном восприятии себя и неуверенности. А ну живо приподними подбородок и расправь плечи, – бью его между лопаток. – Хватит постоянно сутулиться и в пол смотреть. Это всё равно не спасает тебя от падений. Смотри вперёд. Всегда. Не бойся этого. Бояться вообще никогда не нужно, если только твоей жизни не угрожает опасность. Во всех остальных случаях для страха нет причин, Стив. По крайней мере, для такого сильного, какой испытываешь ты в общении с людьми. А ещё расслабься и не паникуй от чужих прикосновений, – поднимаю руки и укладываю их на его напряженную трапецию.

Райт по обычаю каменеет, но меня это не останавливает. Я продолжаю массировать его шею и плечи до тех пор, пока он не расслабляется.

– Вот так. Видишь? Ничего страшного не происходит. Ты по-прежнему жив, здоров и тебе, должно быть, приятно, так?

– Так, – соглашается он и порывается опять ссутулиться, но я снова на миг надавливаю кулаком ему между лопаток, запрещая это делать.

– Вот и наслаждайся. Так же, как и наслаждался сексом с Аланой.

Ох! А вот это я зря ляпнула! Здравствуй вновь, Стив – каменное изваяние.

– Она тебе что-то рас-рассказала? – нервно уточняет Райт, и я тут же вручаю ему бутылку высокоградусного успокоительного.

– Нет, не волнуйся, никаких подробностей о позах и размерах не было. Она просто сказала, что это был лучший секс в её жизни.

– Она так сказала?!!

Я аж подпрыгиваю от взлетевшей громкости его голоса.

– Да.

– Ты не врёшь?!

– Зачем мне о таком врать?

– Н-не знаю. Может, уверенности мне придать хочешь.

– Глупости не неси. Я бы не стала это делать таким образом, будь ты в постели профаном, Стив. Друзья так не поступают. И тебе, что ли, другие девушки после секса не говорили, что им всё понравилось?

– О каких девушках ты говоришь? У меня до Аланы… до неё н-никого не было.

На сей раз настало время несказанно удивляться мне.

– Это что же получается? У тебя, помимо крутой генетики, ещё и талант без предварительного опыта девушкам удовольствия доставлять? Ты кто такой вообще? Прирождённый мачо?

– Теперь т-ты глупости не неси. Никакой я не мачо. Я просто люблю её… Очень… И мне хотелось сделать ей приятно.

– И тебе удалось на отлично, Стив, но пора бы тебе уже переключиться на другую девушку. Ты же понимаешь, что Лана… она…

– Никогда даже не посмотрит на меня в трезвом состоянии, – горько усмехнувшись, заканчивает вместо меня Стив.

– И это самая большая её ошибка. Дело не в тебе. Слово даю. Просто её, дурочку, всегда тянет исключительно на плохих парней. А ты замечательный. В этом вся проблема.

– Так мне плохим нужно стать? – на полном серьёзе спрашивает Райт.

– Ни в коем случае! Тебе никем не нужно становиться. Будь собой, а девчонка, которая оценит тебя по достоинству, обязательно найдётся.

– Но мне не нужна девчонка, мне нужна именно она, – его голос вконец грустнеет.

Но я не позволю ему вновь утонуть в любовных страданиях. Сегодня вечер веселья. И для него, и для меня.

– Ты так говоришь, потому что ни на кого другого не смотришь. И очень многое упускаешь. Вокруг тысячи других девушек, мечтающих познакомиться с таким парнем, как ты. А ты никого не подпускаешь к себе, зациклившись на той, у которой конкретно сбиты ориентиры. Тебе следует отвлечься, познакомиться с кем-то, снять физическое напряжение, в конец-то концов. Всё это поможет тебе забыть Алану и стать более раскованным, – заплетающимся языком даю напутствия я и в который раз за время нашего знакомства взъерошиваю его до тошноты идеальную причёску.

– Эй! А это опять зачем?

– Чтобы добавить тебе немного небрежности. И рубашку до конца не застёгивай, а то так ты выглядишь уж слишком правильным.

– Я и есть такой.

– Давай об этом буду знать лишь я одна.

Внутри пусть остаётся собой, но внешне Стиву не мешает немного раскрыться. Ведь девушки ничем не отличаются от парней. Мы тоже в первую очередь смотрим на внешность, а потом уже изучаем, что там из себя представляет мужчина.

– Ты только глянь! Минимум изменений, а ты уже настоящий лакомый кусочек. Сама бы с удовольствием слопала, да только я пообещала тебе, что буду держать себя в руках, – шучу я и ещё раз оглядываю Стива с ног до головы.

Осталось внести последний штрих.

– У тебя линзы есть?

– Есть, но я их не… – Райт заминается, без слов вспоминая, что сегодня нет никаких «не». – Сейчас найду.

– Вот и отлично! – победоносно улыбаюсь я.

Со Стивом разобрались. Пришла пора разобраться и со своим внешним видом.

Как прекрасно, что я взяла с собой косметичку и в последний момент перед выходом из дома решила вместо джинсов со свитером надеть строгое платье. Оно довольно плотное, длиной до колен, но с маленькой деталью в виде молнии на бедре. Одно движение вверх – и наряд становится более пикантным.

Дополняю его смоки айс и красной помадой, которую с трудом наношу на губы, пока Стив мучается с линзами. Распускаю волосы, расчёсываю их и бросаю взгляд в зеркало. Не топ-модель, но выгляжу очень даже неплохо. Для ночного клуба сойдёт! А большего и не надо.

Мы вызываем такси, допиваем остатки виски и в темпе натягиваем верхнюю одежду. Всю дорогу до клуба мы не прекращаем болтать, раскатисто смеяться и петь на весь салон песни, играющие по радио. Стив совсем прекращает заикаться и даже приобнимает меня. Сам! По-дружески, разумеется, но это уже победа. Алкоголь подействовал на него как надо. А мне он и вовсе башню снёс.

От поездки в такси с врубленной на полную мощность печкой меня совсем развозит. Я даже не соображаю, к какому именно клубу мы подъезжаем, и пропускаю момент, как мы минуем фейс-контроль.

Сознание возвращается, когда мы со Стивом уже вовсю танцуем в тесной массе людей. Зажигательная музыка оглушает, заряжает новыми потоками энергии. Мощные басы побуждают тело двигаться в такт. Мне так хорошо. Так весело и свободно. Я уже и забыла, каково это – отключиться от всего мира и просто уйти в отрыв на одну ночь.

Оказывается, мне чертовски не хватало такого заряда веселья. Духоты. Толпы. Шума. Ярких вспышек и разноцветных огней светомузыки. Танцев до упада, до полёта в нирвану, а точнее, до кратковременных провалов в памяти.

Меня реально впервые в жизни так сильно накрывает. Я будто начинаю телепортироваться во времени и пространстве.

В один момент я танцую напротив Стива, в следующий – уже пляшу на возвышении возле диджея. Поднимаю руки вверх и любуюсь мерцающими световыми эффектами, а через секунду обнаруживаю, что мои руки свисают вниз, а тело переброшено через плечо Райта.

Вот он несёт меня через скачущую толпу, где жарко и душно, а спустя несколько морганий мы уже на улице и вся моя кожа усыпается колючими мурашками от ночной прохлады.

– Стив! Ты куда меня несёшь? Давай вернёмся обратно. Ещё рано уходить, – сжав чёрную ткань его рубашки на спине, весело прошу я и вновь отрубаюсь.

Даже не слышу его ответа. Ничего больше не слышу, не вижу и не чувствую. До тех пор пока снова не оказываюсь в помещении, а если более точно – в салоне автомобиля.

Здесь темновато плюс перед глазами всё расплывается. Я почти ничего не вижу, но мне удаётся расслышать музыку и голос того самого таксиста, который привёз нас в клуб.

Получается, мы точно едем домой.

Вот блин! Почему так рано? Я хотела ещё потанцевать.

– Сти-и-ив, ну что за дела такие? Мы же договорились веселиться до утра, – с трудом шевелю языком я и, как только Стив забирается ко мне на заднее сидение, заваливаюсь на него, впечатываясь носом в его шею.

– Навеселилась уже, – глухо цедит он с несвойственной ему злостью, но я не акцентирую на этом внимание.

Я просто не способна сейчас на это.

Моё пьяное сознание со всеми органами чувств пьянеют ещё больше от запаха, исходящего от его горячей кожи. Он так вкусно пахнет, чем-то пряным, пробивающим моё тело мощным разрядом тока, что будоражит кровь, провоцируя её густым потоком собираться в эпицентре бёдер.

Всё! Это днище – так напиться, чтобы вдруг настолько сильно захотеть парня, в котором видела исключительно друга. И не иметь возможности остановить себя от действий, о которых с утра непременно буду жалеть.

Вцепившись пальцами в ворот рубашки, я прилипаю к Стиву, как в морозный день язык прилипает к металлическому столбу, и нюхаю его точно собака-ищейка. Шею, щеки, подбородок. Хаотично, без остановки. Что-то бормочу в ответ на его слова, но не улавливаю смысла нашего разговора. Продолжаю тереться щекой, глубоко вдыхаю и выдыхаю, насыщая себя его запахом и в то же время отравляя ещё больше.

Совсем скоро крупицы разума окончательно покидают чат вслед за всеми принципами и чётким понимаем, что стоит делать, а от чего лучше воздержаться.

Ещё один глубокий вдох, будто последний в жизни, и мои губы находят его губы, язык касается языка. Сначала легонько, едва ощутимо. Но всего одно безумно вкусное прикосновение срывает меня с цепи. И к слову, не только меня.

Мой стон сплетается с его хриплым выдохом, и Стив углубляет поцелуй, вторгаясь в мой рот языком так, будто дождаться не мог, когда наконец сумеет сделать это. Прижимает меня ещё ближе к себе, ладонью ныряет под платье, сминает попку, разнося ошпаривающие импульсы похоти по всему кровотоку прямиком к сердцевине бёдер.

А я отвечаю ему не менее пылко, словно желаю его слопать, как любимый торт после недельной голодовки, и даже не успеваю сообразить, почему меня настолько пробирает наша близость, если во время первого поцелуя я не ощутила ровным счётом ничего.

От прикосновений его губ, рук, от жара его тела и запаха непрерывные высоковольтные разряды пролетают под кожей, в пух и прах разрывая сердце и напрочь выбивая в голове все пробки.

И на сей раз я не просто отключаюсь на несколько секунд, а улетаю из реальности до самого утра. А как только прихожу в себя, встречаюсь с самым жутким похмельем из всех, что у меня были.

Мозг будто втрое увеличился в размерах, и теперь ему не хватает места в черепе. Головная боль адская, сухость во рту ещё хуже. Про тело вообще молчу. По нему словно локомотив проехал. Несколько раз. Особенно по ступням. Мне едва подвигаться удаётся. А когда удаётся, каждое движение сопровождается болью и отдаёт неприятной пульсацией в голове и горле.

Я что, кричала вчера? Или подпевала в клубе до разрыва связок? Не помню такого, но всё возможно. В голове несусветная каша. В первые секунды пробуждения ничего не понимаю и никак не могу воспроизвести картину ночи.

Кошмар! Так сильно я ещё ни разу не напивалась. Причём ведь даже не собиралась это делать. Думала, спокойно проведём вечер со Стивом, и я поеду домой.

Ага. Конечно. Поехала. Виски сделало своё дело по полной программе. Хотя нет. Не по полной. Оно перевыполнило все допустимые нормы. Радует, что кроме признаков похмелья меня больше ничего не тревожит. Я цела и невредима. Все конечности на месте, я лежу в удобной кровати под тёплым одеялом, всё так же окутанная невероятным мужским ароматом.

Рай…

Из которого меня одним махом сбрасывает на землю осознание, что за глупость я сотворила вчера. И тот факт, что я лежу абсолютно голая, а крупная рука обвивает мою талию, лишь подтверждает, что события в салоне такси мне не приснились.

Матерь божья!

Я переспала со Стивом! Как я могла такое допустить? Что на меня вчера вообще нашло? Помутнение, не иначе.

Мы хоть предохранялись? И успели ли добраться до его квартиры раньше, чем приступили к делу? Или прямо рядом с таксистом…

Боже! Сумасшествие какое-то! Других слов просто не найти.

С трудом сглатываю вязкую слюну, проталкивая колотящееся сердце из глотки обратно на место. Считаю до трёх, чтобы набраться смелости для встречи с последствиями злоупотребления алкоголя, и раскрываю отяжелевшие веки.

Мутным взором оглядываюсь по сторонам, и весь воздух в лёгких молниеносно стынет. Я резко занимаю сидячее положение, несколько раз моргаю, чтобы убедиться, что мне не померещилось. Но нет! Ни черта мне не померещилось! Даже в полумраке за считанные секунды я понимаю, что нахожусь не в квартире Стива.

Это ещё как понимать?!

Где светлый интерьер?! Где серые стены?! Где стол с пустой коробкой из-под пиццы и бутылка шотландского виски?! И где, чёрт бы его побрал, стеллаж с элитным алкоголем, что стал главным инициатором вчерашнего веселья?!

Вид абсолютно незнакомой мне комнаты повергает в такой шок, что всё физическое недомогание уходит на второй план, а мысль о случайном сексе со Стивом больше не кажется столь ужасной.

Удобный матрас подо мной будто гореть начинает. Я вылетаю из кровати как новогодняя петарда и бегу прямиком к окну. Раскрываю плотные шторы, впуская в комнату солнечный свет, и ужасаюсь открывшейся мне живописной картине.

За стеклом нет никакой центральной площади, что была видна из квартиры Стива. Там задний двор с огромным бассейном и цветущим садом, который я видела уже неоднократно. Три года назад. Когда часто вместе с Аланой приходила на вечеринки к…

– Доброе утро, солнышко. Не думал, что после столь бурной ночи ты так рано проснёшься, – насмешливый сонный голос позади меня пробирает дрожью от затылка до пяток, такое чувство, будто верхний слой кожи безжалостно сдирает.

Я цепенею, прирастаю ногами к мягкому ворсу ковра и не знаю, откуда беру силы через несколько секунд обернуться назад. Но я делаю это, а затем и глазом не успеваю моргнуть, как в груди срабатывает какой-то острый механизм, что безжалостно уничтожает все эмоции, кроме сгрызающей меня заживо совести.

Проснувшись утром, я и подумать не мог, что завершу этот день в одном из самых популярных клубов города. Однако перспектива провести пятничный вечер дома, варясь в неприятных воспоминаниях, меня угнетала ещё больше, чем оказаться среди разгульной толпы мажоров и заядлых тусовщиков Спрингфилда. Поэтому я согласился на предложение Пита – однокурсника, с которым случайно познакомился ещё до начала учебного года – присоединиться к нему и его друзьям в «Лагуне», даже несмотря на то что тусовки, пьянки и употребление наркоты никогда не привлекали меня.

Вся эта отупляющая мозг дичь всегда была по части Алекса. Вот кто не пропускал ни одной вечеринки, кладя большой толстый *уй на будущее «Future walk» и все проблемы в семье. Хотя, кроме фамилии и безусловной любви матери, его ничто не связывает с семьёй Уокер. Так было всегда. И будет всегда. По крайней мере, для меня.

Мы с Алексом никогда не были близки. Даже в детстве. Нас интересовали разные вещи и игры, позже – разные занятия и девушки. По характеру мы были полными противоположностями. Вкусами – будь речь о еде, одежде или музыке – тоже никогда не сходились. В общем, кроме внешности, мы с ним ни в чём не похожи.

Но именно из-за внешней схожести меня вечно подвергают сравнению с ним и напоминают, что где-то там, за несколько тысяч километров, шляется мой непутёвый брат, о существовании которого я не хотел бы вспоминать.

Вот и сейчас, когда я добираюсь до «Лагуны», и минуты не проходит, как мне приходится столкнуться с фантомным ощущением Алекса под боком.

Ещё на входе в клуб хмурый охранник, приняв меня за брата, расплывается в дружелюбной улыбке и подзывает к себе, позволяя быстро миновать длинную очередь. Пожимает мне крепко руку, расспрашивает, где я так долго пропадал, а после в шутливой форме просит обойтись сегодня без происшествий и пропускает в клуб, в котором я ни разу не был. И как выясняется довольно быстро – ничего не потерял.

Интерьер «Лагуны» меня особо не впечатляет. Клуб, как клуб. Шумный, яркий, дымный, жаркий, а на танцполе яблоку негде упасть.

Бегло осмотревшись, я с трудом проталкиваюсь сквозь столпотворение до VIP-зоны, где нахожу Пита у одного из столиков. Он быстро представляет меня своей компании. Я особо не парюсь о том, чтобы запомнить имя хоть кого-то из присутствующих, плюхаюсь на диван и заказываю выпить.

Надираться не входит в мои планы, но немного расслабиться после загруженного дня не помешает.

Тренировка по баскетболу выжала из меня все соки физически, а интервью с ректором – морально. Терпеть не могу задавать все эти нудные вопросы, ответы на которые меня никоим образом не заботят. Но увы, мне пришлось согласиться на эту работу. Во-первых, это автоматом гарантирует мне зачёт в конце семестра по нескольким предметам. А во-вторых, мама попросила меня провести беседу с ректором лично, а я никогда не могу ей отказать.

Естественно, она могла отправить на это интервью любого другого журналиста, но целенаправленно дала его мне, как и многие другие встречи с важными людьми города. Мама всё не теряет надежду, что во мне пробудится любовь к семейному бизнесу. А во мне нечему пробуждаться. Её там нет и не будет.

И пусть я до сих пор не нашёл занятие, что было бы по душе именно мне, я могу с уверенностью сказать, что журналистика – однозначно не та стихия, которой я хотел бы посвятить свою жизнь.

С самого детства родители не переставали повторять, что после ухода из «Future walk» они мечтают видеть, как она продолжит процветать под управлением сыновей, а не человека со стороны. И так как Алекс отказался принимать участие в будущем компании, я пообещал отцу, что это буду делать я.

И я своё слово сдержу. Во что бы то ни стало.

Но размышлять о нелюбимой мне работе я больше не хочу. Не для этого я припёрся в клуб, а чтобы отвлечься. И «Лонг-Айленд» вместе с весёлыми друзьями Пита неплохо помогают мне в этом.

Спустя час и ещё один коктейль «Лагуна» уже не кажется столь неинтересной. Я даже сумел отметить пару плюсов в этом помпезном, переполненным золотой молодёжью месте: здесь играет неплохая музыка и повсюду снуют потрясающе красивые девушки. Прям настоящие модели. Только немного шлюховатые на вид. Чересчур яркий макияж, юбки еле прикрывают задницы, и вырезы такие, что, в принципе, можно было и не одеваться.

В общем, выглядят эффектно и доступно. Посмотреть и правда есть на что. А вот потрогать хоть одну из них желания не появляется. Даже миловидную подругу Пита, что сама подсела ко мне и лепечет возле моего уха уже около десяти минут.

Хотя фигурка у неё что надо, лицо как у куколки, да и интерес к моей скромной персоне виден невооружённым глазом. Завершить наше знакомство сексом не составило бы особого труда. Всего-то потрепаться с ней немного пришлось бы, угостить ещё парочкой коктейлей, чтобы наверняка выбить из её головы все предрассудки, если такие вообще имеются, а затем поехать с девчонкой в отель.

В фамильный дом и уж тем более в свою квартиру я мимолётных девушек не приглашаю. Я и Лану за целый месяц ни разу не приводил домой, так что этой милашке однозначно не светило бы ничего, кроме гостиничного номера.

Если бы я захотел её. А я не хочу. Что-то эта Лола или Лиза – точно не помню – совсем меня не вставляет. Как впрочем, и все остальные девушки в клубе.

В голове до сих пор стоит чёткий кадр румяного личика мегерки, её приоткрытых губ и серых глаз, в которых беспрерывно происходила борьба. А ещё тепло её тела, плотно прижатого ко мне… чёрт! Как вспомню, так желание увидеть Веро́нику прямо сейчас и впечатать её в себя с новой силой набирает обороты. Настолько немыслимые, что меня даже глючит не по-детски, и я начинаю видеть Веро́нику в танцующей на возвышении девушке в паре десятков метров от нашего стола.

Встряхиваю головой, приглядываюсь вновь и, чёрт возьми, светловолосый, виляющий задницей мираж не растворяется.

Это в самом деле она!

Вспышки огней каждую секунду окрашивают её длинные волосы в разные цвета. Они контрастируют на фоне чёрного платья, обтягивающего аппетитные формы, которыми мегера покачивает из стороны в сторону, соблазнительно извиваясь в танце.

Такая манящая, стройная, беззаботная и определённо пьяненькая. Я понимаю это даже с расстояния. В танце её неслабо пошатывает временами. Удивляюсь, как она вообще наверх забралась и ещё не рухнула наземь.

Извинившись перед Лолой-Лизой, встаю с дивана и, опираясь на ограждение VIP-зоны, вглядываюсь в толпу возле Веро́ники.

Аланы не замечаю. И это радует. Вступать с ней в слезливые разборки совсем не хочется. Но ещё больше моё настроение приподнимается, прям до расплывающейся на губах улыбки, от сценки, что разворачивается всего в паре метров от мегерки.

Там её большой «парень», никого не стесняясь, обжимается с другой девчонкой, которая впивается в его рот, точно изголодавшийся вампир.

Очень интересненько.

После этого пусть Веро́ника ещё хоть раз попробует залить мне о том, что они со Стивом встречаются. Язык вырву за тупую ложь. Или по жопе настегаю. Да… лучше второе. Это принесёт мне несказанное удовольствие. К тому же язычок её дерзкий мне ещё пригодится. С ним у меня связанно много приятных желаний.

Но со своими фантазиями, от которых член вновь ощутимо напрягается, мне нужно повременить. Сейчас главное – стащить эту тусовщицу с возвышения, пока она сама этого не сделала более травматичным способом.

И так, по ходу, считаю не я один. Я имею в виду не мнимого парня Веро́ники. Тот так и продолжает быть архизанятым своей обворожительной спутницей на ночь.

К моменту, когда я добираюсь до мегерки, возле неё уже стоит какой-то перец и тянет свои руки к ней.

Замечаю это, и в груди что-то давить, пружинить начинает. Нервы как тетива натягиваются, и внутренний расслабон летит к чертям. Однако я всё равно стараюсь оставаться спокойным. Агрессия – не лучший способ решения проблем с пьяными людьми.

Медленно сквозь стиснутые зубы выпускаю воздух, приглушая свербящие в грудине процессы, и опускаю ладонь на плечо парня раньше, чем он успевает коснуться Веро́ники.

– Найди другую, брат. Она занята, – перекрикиваю музыку я.

Без злости, без наезда, но так, чтобы бухое рыло уяснило, что ему следует двигаться дальше.

И к его счастью, он понимает. Встревать в конфликт этой ночью явно не входит в его планы.

Парень приподнимает руки в мировом жесте и, смерив Веро́нику сальным взглядом, теряется в толпе.

Мегерка же так и продолжает танцевать, маяча своими стройными ножками перед моим носом и не замечая ничего вокруг себя. А когда она встречается со мной взглядом и выражение её лица нисколько не меняется, я понимаю, что Веро́ника не просто пьяна. Она в тотальные дрова и будто летает в другом измерении, где ей настолько кайфово, что она совершенно не сопротивляется, когда я обхватываю её и перекидываю через своё плечо.

И вроде бы я должен радоваться, что хотя бы сейчас, пока несу её сквозь толпу к выходу, мегера не брыкается, но, сука, нет никакой радости.

Есть только злость на неё!

Воздух в глотке застревает, мышцы напрягаются настолько, что кажется, сейчас треснут от мысли о том, что не увидь я её по чистой случайности, сейчас Веро́нику точно так же мог тащить на себе тот пьяный кадр.

Где мозги у этой дуры? И сколько и что именно она употребляла, раз не только не улавливает, кто и куда её несёт, но и ответить не может, была ли у неё с собой сумка и где лежит её пальто.

На улице не май месяц, вообще-то, а октябрьская ночь. Без него она себе всю жопу отморозит и мизерные крупицы ума, если такие ещё остались.

Но сколько я не спрашиваю у Веро́ники, мне так и не удаётся вытрясти из неё внятный ответ. Отбросив в сторону эту затею, решаю сообщить охранникам на выходе, что вернусь сюда завтра, а затем под их ободрительные комментарии спешно покидаю «Лагуну».

– Стив! Ты куда меня несёшь? Давай обратно вернёмся. Ещё рано уходить, – весело просит мегера, скребя пальцами по моей спине.

Я усмехаюсь. Ни хера не весело.

Стив, значит.

У неё точно мозги утонули в алкоголе.

– Домой тебя, дуру, несу, пока ты приключений на свою задницу не заработала, – хлопаю её по округлой попке, а она и на это никак не реагирует.

– Я не хочу домой. Я хочу приключений. И тебе тоже они нужны. Мы же ещё не нашли тебе девчонку. Нам надо вернуться.

А вот теперь я усмехаюсь с искренним весельем.

– Об этом можешь не волноваться, Веро́ника. Твой дружок и без твоей помощи уже нашёл кого надо. Делать здесь тебе больше нечего.

Подхожу к проезжей части, где стоят несколько такси, и наконец отпускаю на землю лепечущую о чем-то своём мегеру.

Стоять на своих двоих у неё уже совсем не получается. Мне приходится изрядно попотеть, чтобы надеть на неё свою куртку, параллельно удерживая от падения.

– Залезай внутрь, – требую я, открыв дверь такси.

Веро́ника начинает отрицательно мотать головой и вновь бурчит о том, что не хочет ехать домой. Но мне плевать на её протесты. В клуб в таком состоянии она не вернётся.

Сам заталкиваю еле живое тело в машину и тут же слышу насмешливый комментарий водителя:

– Во даёт! Приехала с одним, уезжает с другим.

Сцепив зубы, решаю промолчать. Да и что тут, собственно, ответить?

Что есть, то есть.

Веро́нике просто повезло, что этим «другим» оказался я, а не какой-нибудь бухой мужик, пришедший в клуб подцепить бабу на ночь.

Хотя, кто знает, может, и она приехала сюда с той же целью. Стиву же планировала пассию найти. Наверное, и себе потом тоже.

Сука! Закопать её охота!

Умом понимаю, что не имею никакого права на неё злиться. Веро́ника девушка свободная и вольна делать всё, что пожелает. Но внутри меня будто метеорит взрывается и острой крошкой впивается в изнанку кожи.

Забираюсь в машину на нешуточном взводе, а эта чертовка только масла в огонь подливает.

– Сти-и-ив, ну что за дела такие? Мы же договаривались веселиться до утра, – еле внятно проговаривает и прижимается ко мне, впечатываясь носом в шею.

– Навеселилась уже, – цежу я и так же хмуро диктую таксисту адрес, все никак не въезжая, что же меня вымораживает в данной ситуации сильнее?

То, что она думает, будто прижимается к Стиву? Или то, что спокойно могла бы так же льнуть к первому попавшему незнакомцу? Так же впиваться руками в ворот его рубашки. Так же щекотать его кожу своим горячим дыханием. И так же жадно вдыхать чужой запах, словно он заменяет ей кислород.

Неужели она с любым бы так делала? Неужели она не сильно отличается от своей ветреной подружки?

– Ты так пахнешь, – шепчет Веро́ника, проходясь носом по напряженной линии скул.

И от её прикосновения, чёрт, меня словно молнией побивает, что прожигает какие-то сверхчувствительные точки в груди, провоцируя сердце гулкими ударами разносить горячую смесь по всему организму.

– И как же? – глухо спрашиваю максимально равнодушным голосом.

– Ты пахнешь, как он, – томно выдыхает мегерка, а затем вновь спускается носом к моей шее и несколько раз глубоко вдыхает, нисколько не скрывая, что ей безумно нравится запах.

И от её ответа как по волшебству вся моя злость разбавляется доброй порцией радости. Весь спутанный комок эмоций тает и горячей волной ухает вниз.

– А он – это кто? – не сдерживая улыбки, уточняю я.

Хотя и так знаю ответ.

– Тот, о ком мы договорились сегодня не говорить.

– Вот, значит, как? Напомни-ка, почему мы договорились об этом?

– Потому что я не хочу… я не должна о нём говорить… и даже думать, – неразборчиво бормочет она, потираясь щекой о мою щетину, точно ласковая кошечка.

– Так не хочешь или не должна?

Но Веро́ника больше не отвечает. А я не повторяю вопрос. Мозг отрубает способность говорить и будто затормаживает все функции организма.

Я столбенею, глупо надеясь, что неподвижность поможет справиться со слишком бурными реакциями, что провоцируют во мне нежные прикосновения её губ. Но это ни черта не помогает. Пока внешне я остаюсь спокойным и не предпринимаю никаких ответных действий, внутри каждая клетка плавится, вибрирует, гудит, пробуждая в желудке грёбаных бабочек, о которых частенько любят упоминать девчонки.

И теперь я понимаю, почему любят. Это реально обалденное ощущение. Новое. Мощное. Неподвластное. Живое. А я так сильно скучал по жизни, пока долгое время ежедневно видел смерть, что не собираюсь в себе давить это чувство, как бы меня не злило сейчас легкомысленное поведение мегеры.

А оно меня пи*здец злит. Аж шею свернуть ей хочется. Особенно когда её мягкие тёплые губы касаются моих, а язычок медленно забирается внутрь, будто опасаясь, что я её оттолкну.

По-хорошему, так мне и стоило бы сделать. Отодвинуть от себя пьяную идиотку, которая не соображает, кого именно целует. Но это оказывается выше моих сил.

Секундный контакт с ней мне всю крышу сносит вслед за невидимой железной коркой, что до сих пор сдерживала тело от неверных действий.

С хриплым выдохом я нападаю на её рот так, как мне давно того хочется. Жадно. Напористо. Глубоко. Рукой забираюсь под платье, с упоением сжимая ладонью упругое полушарие, требующее нещадной порки, которую я непременно устрою этой девчонке, если она сейчас же не остановится.

Не потому, что я не могу это сделать. Могу. Адски не хочу, но могу. И обязательно сделаю. Я же не животное, которое действует исключительно на инстинктах. Я просто всё ещё надеюсь, что Веро́ника сама прекратит целовать меня с таким голодом, будто я её еда, вода и глоток свежего воздуха. А точнее не я, а её тихий дружочек, бля*ь.

Осознание этого до дрожи выводит из себя, жжёт грудину, палит нервы. Вдыхаемый аромат её волос лишь сильнее распаляет внутреннее пламя, а вместе с ним и возбуждение.

Наплевав на демонстративные покашливания таксиста, напоминающего, что мы в машине не одни, задираю подол её платья выше, провожу пальцами по внутренней стороне ноги, беспрепятственно достигая влажных трусиков.

Чертовски влажных. Теперь уж точно не из-за дождика. И очередной женский стон мне в рот это подтверждает.

Продолжая неистово целовать меня, Веро́ника льнёт ещё ближе, спускает руку вниз и сжимает мой член сквозь ткань брюк. Чёрт… А вот это слишком остро. Сильно. На грани с болью и тотальным помутнением.

Возможно, я и ошибся с утверждением, что я не животное, которое жаждет сейчас же овладеть, сдавить, трахнуть и разорвать на части эту страстную девочку. Обжигающе горячую. Она сворачивает всю противоречивую цепь чувств к ней в тугой колкий ком, что поднимается к горлу и застревает в нём, перекрывая кислород.

Веро́ника натурально лишает меня воздуха. Забирает его себе с помощью губ, стонов, отклика тела, душит рукой, скользящей верх-вниз по эрекции, вытягивает сквозь поры прикосновениями к моей коже.

И когда мне уже кажется, что я вот-вот задохнусь от злости и дикой похоти, мегерка вдруг разрывает поцелуй, возвращает руку к моей шее и соединяет наши лбы, опаляя губы своим частым рваным дыханием.

– Подожди… Подожди, Стив… Нам нужно остановиться… Это всё неправильно, – тихо-тихо, одними губами шепчет она, но я чётко слышу каждое слово, будто мегера проговорила их мне в ухо сквозь громкоговоритель. – Я так никогда не делаю. Так нельзя… Мы же друзья… Всё это ошибка, Стив.

Она собирается отстраниться, но я зарываюсь рукой в русые волосы и надавливаю на затылок, удерживая её рядом с собой.

– Открой глаза и посмотри на меня, – требовательно шепчу я, чувствуя, как счастье с облегчением расправляют крылья, отгоняя прочь всю злость. – Веро́ника, посмотри на меня, – повторяю я чуть громче, пальцами второй руки обхватив её скулы.

Ещё недолго помедлив, девчонка с трудом раскрывает веки и замирает, ослепляя красотой своих серых глаз. Пьяных. Сонных. С расширенными зрачками. Но такими залипательными, что я не могу отвести от них взгляда.

Её ресницы дрожат, тёмные тени будто бы давят на веки, усложняя задачу держать глаза открытыми, а красная помада вокруг губ размазана, как в пошлых фильмах про… неважно. Как и то, что я тоже, наверное, полностью измазан в ней. Плевать. И на красные пятна, и на вульгарный вид мегерки, и на то, что ещё минуту назад она собиралась оторваться на всю катушку на заднем сиденье такси со Стивом.

Всё это не имеет значения. Больше нет.

– Ты видишь меня? – спрашиваю я, скользя большим пальцем по её приоткрытым губам.

Нахмурившись, она изучает меня несколько секунд. Венка на её виске вздувается и пульсирует синхронно с моим сердцебиением. Этот ритм пошатывает всё пространство между нами, разливает жар колкими иголками по каждому сантиметру кожи.

– Вижу, – неуверенно отвечает она и прикасается пальчиками к моим щекам, словно проверяя, настоящий ли я. – Но, кажется, я сошла с ума. Или же сплю. Тебя здесь быть не должно. Зачем ты опять пришёл? – помрачнев, выдаёт мегера, зарываясь руками в мои волосы и сжимая их у корней.

– Опять?

– Да.

– Куда пришёл?

– Ко мне во сне.

– А я часто приходил?

– Постоянно. Зачем ты это делаешь?

– Ты зовёшь, вот я и прихожу, – с довольной улыбкой произношу я и от наслаждения прикрываю глаза, когда Вероника до боли оттягивает мои пряди.

– Я не звала. Никогда не звала, а ты всё равно приходишь.

– Ну вот такой я фиговый.

– Да! Ты фиговый. Не будь таким и уйди, – с отчаяньем просит пьяное чудо, прижимаясь лицом к моей скуле. – Уйди! Ты парень Аланы. Я не должна тебя видеть. Я этого не хочу. Уйди, – шепчет непрерывно она, но теперь я точно знаю и чувствую, что мегерка хочет обратного, отчего сердце начинает прыгать по груди, словно безумец, желающий вырваться из клетки.

– Нет, – кончиком языка мажу по её нижней губе.

Она тихо выдыхает. И делает то же.

– Тогда уйду я.

– Не уйдёшь. – Заключаю её расслабленное тело в объятия и прижимаюсь губами к виску. – Никуда ты от меня не уйдёшь. Теперь уж точно, – категорично заявляю я и глубоко затягиваюсь её запахом, пропуская мягкие волосы сквозь пальцы.

Само собой, мегера ещё пытается что-то возразить. Это была бы не она, если бы просто заткнулась. Но бурчит она совсем недолго.

Стоит мне обнять её ещё крепче, начав медленно поглаживать по спине, как Веро́ника быстро засыпает, даже не догадываясь, что за сюрприз её с утра ожидает.

Честно, не хотел я больше нарочно нервировать мегерку, но эту девчонку нужно проучить, чтобы думала в следующий раз, перед тем как решит вновь прикоснуться к бутылке.

Что я наделала?!

Кажется, это единственный вопрос, что способен генерировать мой мозг, пока я отчаянно пытаюсь устоять на ногах от шока.

Серьёзно. Я чуть сознание не теряю. Меня аж в сторону ведёт. Тело сначала окатывает колким ознобом, а после кипятком ошпаривает с головы до ног. Лёгкие будто распирают ребра, сердце усиленно качает кровь, оглушая так, что восприятие внешней картинки размывается.

– Что я натворила? – выдыхаю я вслух то, чему больше не хватает места в моём сознании.

– Только не говори, что ты совсем ничего не помнишь, – хитро улыбается Мэтт.

Ну разумеется, он улыбается. Как же иначе? Для него ведь никакой трагедии не случилось. Наоборот. Он явно не прочь повторить всё ещё раз. Я вижу это по его похотливому взгляду, что спускается с моего лица ниже.

И дьявол! Тело-предатель мгновенно откликается, наперекор здравому смыслу желая того же. Горячие мурашки послушно летят вслед за взором Мэтта, обжигая шею, грудь и живот до красных пятен. Я замечаю их чётко, без напряга, когда опускаю взгляд на себя, лишь тогда вспоминая, что я стою абсолютно голая.

– Не смотри на меня! Отвернись! – прикрыв одной рукой грудь, а второй лобок, требую я.

Но Мэтт и не думает слушаться, продолжая поджаривать моё тело тёмным взглядом, словно шашлычок на огне. И я не шучу. Я реально ощущаю себя куском мяса, что с каждой секундой всё сильнее румянится со всех сторон. Ещё чуть-чуть – и корочка появится, которую он с удовольствием сгрызёт.

– Уокер! Глаза закрой! Быстро!

– Зачем? Что я там не видел? – ухмыльнувшись, он закидывает обе руки за голову, будто устраиваясь поудобнее для просмотра увлекательного фильма.

Сволочь!

Я тихо рычу и в три шага миную расстояние до кровати. Хватаю край одеяла и резко тяну его на себя. Да только легче мне не становится. К лицу приливает новая порция крови, когда понимаю, что прикрыв себя, я полностью оголила Мэтта.

Вид смуглого поджарого тела опаляет щёки, повышает температуру и бросает в дрожь. На мгновенье я теряю дар речи и не знаю, что мне делать, пока взор, как назло, приклеиваются к напряженному органу, размер, форму и цвет которого я ещё со вчерашнего дня прекрасно помню. И вот опять я его вижу. А точнее, глазею, как на экспонат в музее, не в состоянии отвести от него взгляд.

А этот наглец будто кайфует от моего неприкрытого интереса, вновь нисколько не смущаясь и не собираясь прикрывать свой причиндал.

Да и зачем это надо!? После этой ночи нам нечего больше стесняться. Проблема лишь в том, что я ничего не помню и, как всегда, не в силах контролировать свой организм рядом с ним. Я ощущаю себя так же неловко, как перед своим первым сексом пару лет назад. И с этим срочно нужно что-то делать!

Ничего лучше не придумав, я бросаю одеяло обратно Мэтту, а сама шустро забегаю за штору.

Пипец! Докатилась!

– И чего ты так испугалась, Веро́ника? Он не кусается. Скорее, ему стоит опасаться твоих острых зубок, – хрипловато смеётся Уокер, словно едкую кислоту мне на лицо распыляя.

Теперь уже кожа не просто горит, а будто вместе с костями разъедается.

Так я ему и минет тоже делала? Ещё и зубы неосознанно в ход пускала? И не помню этого?

Боже! Хуже быть просто не может.

Осознание этого втрое раздражает взвинченные нервы и усиливает мою неприязнь. Не к нему, а к себе. Мэтт повёл себя вполне предсказуемо. Так, как того и следовало от него ожидать. Трахнулся с пьяной девчонкой, что оказалась доступной и каким-то немыслимым образом у него под боком. А я… я… Как я могла допустить подобное? Как я могла переспать с ним, предать подругу и даже не помнить об этом? Что я за дура такая? Кошмар! Мне мерзко от самой себя. До тошноты. До желания помыться в душе, начистить кожу мочалкой, а после ещё и продезинфицировать её спиртом. Несколько раз. Да только ничего из этого не поможет смыть чувства вины и сожаления, что навсегда испачкали меня изнутри.

– Ты зря там спряталась, Веро́ника, – Мэтт продолжает улыбаться от уха до уха, с каждой секундой усиливая желание выбить ему все зубы.

– Не зря!

– Ещё как зря. Мне ты и так уже всё что можно вчера показала. Но теперь твоими прелестями полюбуется ещё и садовник. Уверен, он придёт в тот же восторг, что и я, – выдаёт Уокер и бросает насмешливый взгляд за мою спину.

Позабыв, что стою прямо напротив окна во всю стену, я резко дёргаюсь, но даже увидеть не успеваю, действительно ли моей голой задницей любуется садовник.

Я путаюсь в шторе, теряю равновесие и, заваливаясь на пол, слышу громкий трескучий звук, сообщающий, что я сорвала штангу с укреплений.

К счастью, мне хоть в чём-то везёт. Несколькокилограммовая балка падает не на меня, а где-то поблизости. Куда – точно не вижу. Я вообще ничего не вижу кроме тёмной ткани, в которую я закрутилась, как сосиска в тесто. И сколько я не пытаюсь выпутаться из неё под заливистый хохот Мэтта, увы, у меня ничего не получается. По ходу, я только хуже делаю.

– Это ни черта не смешно, Уокер! – рычу я в ответ на его гогот.

Но он моего мнения не разделяет, начиная смеяться ещё громче.

– Дурак! – бурчу я и с каждой секундой безрезультативных ворочаний вскипаю ещё больше.

Это ж надо было так запутаться!

– Прекрати ржать и помо…

Договорить не удаётся. Мой недовольный голос превращается в вскрик, когда сильные руки рывком поднимают меня с пола и ставят на ноги.

Ещё несколько секунд, и Мэтт стягивает плотную ткань с моей головы. Яркий свет комнаты бьёт по зрению и всем агонизирующим рецепторам. Я жмурюсь от боли, но всё равно с облегчением выдыхаю, а то ещё немного – и у меня мог начаться приступ клаустрофобии.

Хотя что-то схожее всё равно охватывает меня, стоит только понять, что Мэтт продолжает удерживать меня, прижимая вплотную к себе. К твёрдому торсу и к тому, что ниже и ещё твёрже. Упирается прямо мне в живот, будто бы норовя прорвать ткань шторы, что теперь кажется мне не такой уж плотной.

– Отпусти и отодвинься от меня, – требую я и глубоко вдыхаю, совершая ошибку.

От тепла и запаха его тела сердцебиение учащается, в груди разбиваются миллионы эмоций, которым не должно быть места в моей душе. Но их становится лишь больше, когда Мэтт вновь вторгается в зону моего комфорта, а его весёлый взгляд впивается в лицо. Я прям физически чувствую обжигающее покалывание.

И это слишком горячо. Слишком опасно и неправильно. Мне нужно больше пространства. Мне нужно больше воздуха, черт возьми.

– Отойди! И скажи, где моя одежда! – Упираюсь одной ладонью в его грудную клетку, второй удерживаю ткань на своей груди.

– Это всё, что тебя интересует? – томно шепчет он, ни на йоту не отстраняясь.

– А что меня должно ещё интересовать? – Смотрю куда угодно, но только не на него.

– Хм… Не знаю… Например, как именно мы развлекались этой ночью.

– Не дура, и так поняла.

– И ты совсем не хочешь знать подробности? – усмехается гад и ни с того ни сего наклоняется к моему плечу.

– Не-е-ет, – я не говорю, а выпускаю предательский стон, чувствуя, как кончик носа начинает скользить к ключицам, к шее, прижимаясь к коже ещё сильнее.

– Уверена?

– Да-а, – теперь я охаю от лёгкого укуса прямо под ушком.

– А зря. Ночью ты то ещё веселье устроила. Ни с одной девушкой я ничего подобного не вытворял, – его шёпот будто проникает мне под кожу, покрывая мурашками изнутри и окрашивая меня в цвет варёного рака снаружи.

Особенно когда ощущаю, как его наглые руки опускаются с моей поясницы ниже и сжимают попку так по-хозяйски, будто я его собственность.

Да что этот наглец себе позволяет?!

– Уокер! – прихожу в себя и повышаю голос.

– Что?

– Что-что? Отвали от меня! И не думай, что случившаяся ночью ошибка позволяет тебе сейчас так вести себя со мной! Секс ничего не меняет! Я по-прежнему тебя терпеть не могу и не желаю ощущать твои лапы на себе!

– Да что ты говоришь? – он насмешливо приподнимает бровь. – А вчера ты пела совсем другую песню.

– Плевать, что я там тебе пела. Я была не в себе, а точнее, очень пьяная. Я ничего не помню и, честно говоря, хочу, чтобы и ты обо всём забыл!

– О-о-о, это невозможно.

– Нет ничего невозможного, поэтому сделай одолжение и забудь! О большем я тебя не прошу, – с отчаянием проговариваю я, а Мэтт продолжает всё так же раздражающе улыбаться.

Однако, к счастью, хватка его рук внезапно расслабляется, и он отступает от меня.

– Где моя одежда? – выдохнув с облегчением, повторно спрашиваю я.

– В стирке.

– Почему она в стирке?

– Испачкалась, – бросает умник, не добавляя никаких пояснений.

А я не решаюсь спросить, чем. И так догадываюсь, что именно могло испачкать моё платье после «веселья» с Уокером.

Вместо вопроса хочу попросить его дать мне что-то из своей одежды, но язык вдруг прилипает к нёбу, когда Уокер разворачивается и неспешно направляется к шкафу.

Я думала, только мужики торчат от вида женских задниц, но не тут-то было. Сейчас я залипаю на зад Мэтта, как ребёнок на желанную игрушку в магазине.

Я его трогала этой ночью? Впивалась пальцами? Сжимала бёдрами, пока он вбивался в меня до упора?

Чёрт! О чём я опять думаю!? Мне нельзя ни о чём вспоминать! Нельзя! От этого только хуже будет. Хотя хуже уже некуда! Я предала подругу! А вчера вечером ещё игнорировала её звонки и сообщения. Она, наверное, с ума сходила от переживаний и неизвестности, пока я тут… с ним… чёрт! Это ужасно! Нужно поскорее с ней связаться и всё рассказать, надеясь, что она простит меня, а не поставит крест на нашей дружбе.

– А где мой телефон? Где сумка? – бегло оглядываюсь по сторонам, но не нахожу ни одно, ни второе.

– Остались в «Лагуне». Как и твоё пальто и твой любимый парень в компании сексуальной девчонки, – беззаботным тоном заявляет Мэтт, натягивая на себя чистые боксеры.

И нужно признать, его слова о Стиве несказанно радуют меня, даже несмотря на то что вся моя вчерашняя баллада о наших отношениях разом теряет всю значимость. Но это нестрашно. А точнее, это меньшее, о чём мне сейчас стоит волноваться. Главное – теперь я знаю, что не бросила Стива в клубе одного, и он наверняка провёл эту ночку как следовало.

Более насущный вопрос – почему все мои вещи остались в «Лагуне»?!

О чём я и спрашиваю Мэтта, вспыхнув, как спичка, брошенная в бочку с бензином.

– Тебе так не терпелось потрахаться, что не мог найти и забрать мои вещи собой? Ты же видел, что я была никакущая! Боже! Наверное, всё уже украли! – добавляю я и сокрушённо закидываю голову назад.

Степень моей ненависти к этому подлецу пробивает стратосферу, быстро стирая весь ненужный трепет перед ним, что я испытывала ещё минуту назад.

Даже не хочу слышать, что он ответит, ведь знаю – это выбесит меня ещё сильнее.

– Дай мне что-нибудь надеть, чтобы я могла добраться до дома, – с раздражением требую я, мечтая, как можно скорее оказаться в своей комнате, быстро принять душ, переодеться и помчаться в клуб, чтобы попытаться найти свои вещи, а после разгребать с Аланой всё дерьмо, что я умудрилась натворить этой ночью.

Дьявол! Никогда больше пить не буду! Никогда!

– Не кипиши, Веро́ника. Мы сейчас вместе поедем в «Лагуну» и найдём твои вещи, – преспокойно заявляет Уокер.

– Мы – никуда не поедем и ничего не найдём! Я всё сделаю сама. От тебя мне нужна лишь одежда.

– И одежду сейчас найдём. Ты, главное, успокойся.

– Ты знаешь, что когда говорят «успокойся», человек лишь больше заводится?

– Знаю, – откровенно потешается он.

Мне приходится прикусить себе щёку изнутри, чтобы не выплюнуть на него порцию мата.

– Сейчас попрошу у мамы что-то из вещей. Думаю, её размерчик тебе больше подойдёт.

А теперь весь мат, словно кактус, застревает в горле.

– Что? У какой ещё мамы? – в ужасе выдыхаю я.

– Как у какой? У моей, естественно.

– Так она здесь? Дома?

Я так удивляюсь, потому что ни разу не встречалась ни с мамой, ни с отцом за всё общение с Алексом. Родителей никогда не было дома, когда мы приходили к Уокеру в гости. Но видимо, именно в этот раз, когда я выгляжу, как потасканная девка, мне повезёт встретить одного из них.

– Конечно, здесь. Где же ей ещё быть? Она тут живёт вообще-то.

– И на кой чёрт ты меня тогда привёл сюда?!

– А куда мне следовало тебя вести?

– У тебя что, своей квартиры нет?

– Есть.

– Так почему туда не повёл?

– Я в свою крепость девушек не таскаю, – с улыбкой произносит поганец.

– А в дом к матери, значит, таскаешь?! Ещё и пьяных в хлам!

– Вообще-то нет. К тому же пьяных в хлам девушек я не люблю. Но ты исключение, Веро́ника, – это Уокер выдаёт предельно серьёзно, сверля меня проникновенным взглядом и вынуждая что-то ёкнуть в моей груди.

Всего на секунду. После злость на него и на свою безрассудность снова захлёстывает все прочие эмоции.

– Кошмар! Какой кошмар! Как я буду смотреть твоей маме в глаза? – Одной рукой я хватаюсь за голову, вторая по-прежнему занята удерживанием шторы на груди.

– А в чём проблема?

– В чём проблема?! Ты ещё спрашиваешь? У тебя, смотрю, вообще никогда нет проблем.

– Зато у тебя проблемы на каждом шагу.

– Неправда. Моя единственная проблема – это ты!

– Сочту за комплемент, – не скрывая, что его забавляет вся эта ситуация, отвечает Мэтт и прячет своё поджарое тело под чёрной майкой и штанами. – Пойдёшь с моей мамой знакомиться или подождёшь, пока я принесу одежду?

– Нет конечно! Никуда я не пойду. И может, ты всё-таки свою дашь?

– Ты в ней утонешь.

– Уж лучше в ней утонуть, чем сгореть от стыда перед твоей мамой.

– Об этом тебе вчера думать надо было, – выдаёт Уокер, всем своим видом показывая, что он поставил себе цель – усложнить мне это кошмарное утро по максимуму.

Сволочь!

Сколько раз я это уже повторила? Много! И уверена, повторю ещё не раз. А может, не сдержусь и расцарапаю его самодовольную рожу. Я бы уже и сейчас это воплотила в реальность, да только Мэтт, будто считав по глазам мои кровожадные планы, спешно ретируется из комнаты.

А я, в свою очередь, зря времени не теряю. Как только дверь за ним закрывается, подлетаю к шкафу и выискиваю там какие-то спортивные штаны и байку. Отбрасываю злосчастную штору и впопыхах натягиваю на себя одежду, в которой действительно утопаю. Но начхать. Не собираюсь я ждать, пока Мэтт притащит мне одежду миссис Уокер. И уж тем более не собираюсь встречаться с ней.

Не стану скрывать, мне всегда было любопытно познакомиться с родителями Алекса. И особенно мне хотелось сделать это с мамой, ведь она не только является одной из владелиц журнала «Future walk» и его главным редактором, но также в прошлом она была успешной журналисткой, какой когда-нибудь мечтаю стать и я.

О беседе с таким профессионалом своего дела, как она, грезит каждый студент журфака. А мне вместо этого светит столкнуться с ней лицом к лицу в помятом взъерошенном виде и обдать смачным выхлопом перегара.

Катастрофа!

Которую мне необходимо любым способом избежать.

Одевшись, я ещё раз оглядываюсь по сторонам в поисках своей обуви и… Бинго! Свои сапожки я нахожу в углу комнаты. Ну хоть что-то не потеряла. И то счастье.

Шустро надеваю их, бросаю быстрый взгляд в зеркало и неслабо удивляюсь, заметив, что вместо гнезда на голове мои волосы сплетены в косу.

Ничего себе! Когда это я вчера успела причёску в порядок привести? До или после секса? Ай! К чёрту! Не время думать об этом! Время сваливать отсюда подобру-поздорову, пока не вернулся Мэтт с маминой одеждой или, не дай бог, с ней самой.

Набравшись смелости, я во всём этом великолепии тихо выбираюсь из комнаты. Прислушиваюсь к шумам. Вроде никого не слышу. В коридоре пусто. Никаких голосов.

Отлично! Нужно пользоваться моментом!

Максимально тихо и быстро настолько, насколько мне позволяют десятисантиметровые каблуки, я направляюсь к лестнице, ведущей на первый этаж роскошного дома Уокеров прямо к парадному входу.

Всего один коридор. Один поворот налево. Один лестничный пролёт вниз. И вот она – моя ненаглядная входная дверь.

Убедившись, что и в холле никого нет, я с облегчением выдыхаю и ускоряю темп навстречу свободе.

Шаг, второй, третий, четвёртый. И когда я уже намереваюсь коснуться дверной ручки рукой, вздрагиваю и сразу застываю на месте, слыша сквозь частый бой сердца строгий и крайне недружелюбный женский голос:

– Куда-то спешишь?

Острый, сосредоточенный взгляд слегка раскосых глаз. Ни единого намёка на улыбку на плотно сомкнутых губах. Каштановые волосы опадают на плечи лёгкими волнами. Статная осанка и стройная фигура подчёркнута элегантным брючным костюмом, а высокие шпильки туфель Jimmy Choo с каждым пройденным ею шагом будто протыкают мой агонизирующий мозг насквозь.

– Так куда ты так спешишь?.. – хозяйка дома оценивающе сканирует меня.

– Веро́ника… Меня зовут Веро́ника, – справившись с волнением, оживаю я. – А спешу я домой… Простите, я не хотела сталкиваться с вами в таком виде.

– А я, наоборот, хотела, – удивляет меня миссис Уокер.

– Хотели?

– Да, – она смотрит на меня, как будто я клякса грязи, прилипшая к её светлой обуви. – Хотела увидеть лицо той, что пришла ночью в мой дом и бессовестно нарушила мой сон, – добавляет она, вмиг зарождая во мне желание провалиться сквозь землю или же просто слиться со стеной.

Однако пол под моими ногами стоит прочнее некуда, а плащ-невидимка есть только у Гарри Поттера. Мне ничего другого не остаётся, как продолжать сгорать от стыда под цепким взором и гадать, каким именно способом я разбудила её.

Кричала? Пела? Разбила что-то? Или слишком громко стонала, пока её сын меня… Стоп! Нельзя думать об этом.

– Простите, я не хотела вас тревожить. Не знаю, как так получилось, – это единственное, что у меня получилось выдавить из себя.

– А я знаю. По всей видимости, твои родители оплошали с твоим воспитанием, раз не привили тебе хороших манер и не рассказали, что алкоголь до добра не доведёт, – отчитывает она, до глубины души поражая меня подобным заявлением.

И это она говорит мне? Она? Мать двух абсолютно невоспитанных, мерзких сыновей? Серьёзно? Да как у неё язык повернулся сказать нечто подобное?

Мало того что я сейчас в шоке от её высказывания, так оно вдобавок ещё и знатно злит. Подумать только!

– При всём уважении, миссис Уокер, но не вам судить о моём воспитании и уж тем более говорить, что мои родители в чём-то оплошали. Вы бы на своих сыновей посмотрели. Ни один, ни второй и слыхом не слыхивали о хороших манерах, – не скрывая недовольства, чеканю я.

И миссис Уокер тоже не скрывает ни возмущения от моей вопиющей наглости, ни неприязни к моей персоне. Правда, делает она это тоже с изяществом. Без криков, без злобных гримас на лице. Только карим взглядом, ментально разносящим меня в пух и прах, и уверенным голосом, нисколько не поменявшим свою тональность:

– Чтоб ноги твоей в этом доме больше не было, – ровно, чётко, категорично.

– Без проблем. Прощайте, – отвечаю я в том же ключе и наконец покидаю особняк Уокеров.

Вот и познакомилась с одним из своих кумиров, которым долгие годы восхищалась. Шикарно! Но её слова просто убили меня. Не собиралась я, как овца, смиренно хлопать глазками и молчать, пока кто-то беспочвенно осуждает моих родителей.

Всё нормально у меня с воспитанием. И я прекрасно понимаю, что моё ночное поведение недопустимо. Но блин… я же человек. А людям, даже самым порядочным и правильным, свойственно ошибаться и вытворять разные дурости. Именно это я и сотворила вчера.

Но это разовая оплошность. Никогда прежде я до такой отключки не напивалась. И никогда больше не буду. А эта высокомерная дамочка может думать обо мне всё, что хочет. В гробу я видала её мнение. И в дом её шикарный я с превеликим удовольствием больше никогда не вернусь.

Сейчас бы только побыстрее добраться до своего дома. А для этого нужно найти такси, да как можно скорее, а то на улице жуть как холодно стало. Аж все признаки похмелья немного притупились от прохлады. Наверное, впервые ночью заморозки были, а сейчас, даже несмотря на солнце, температура воздуха точно ниже нуля.

Пар клубами вылетает изо рта, руки с ногами за минуту леденеют, и я довольно быстро начинаю трястись. Спортивный костюм Уокера пусть большой и плотный, но явно не рассчитан на то, чтобы ходить в нём в мороз.

Чёрт! Как жаль, что нет телефона. Вызвала бы Uber, а так приходится идти вдоль дороги и выискивать среди редкого потока машин такси. А оно, как назло, не появляется и не появляется. Сегодня будто весь мир настроен против меня. Особенно чётко я это понимаю, когда спустя ещё минут пять вновь слышу переворачивающий всё во мне голос.

– И куда ты убежала? – мурчит Уокер из окна своего автомобиля, который очень медленно едет возле меня.

А мне даже смотреть на него не надо, чтобы понять, что он опять ухмыляется. Достал!

– От тебя подальше, – бросаю я, не поворачивая к нему головы, и ускоряю темп.

Он делает то же.

– И как гуляется в такой холод?

– Замечательно.

– Прикид зачётный. Тебе идёт моя одежда. Такими темпами ты скоро весь мой шкаф к себе перетащишь.

– Я всё отдам!

– Да не надо. Носи на здоровье. Только взамен что-то из своих вещичек дай, чтобы мне тоже было с чем повеселиться наедине с собой, – нахально выдаёт он.

И в голове тут же воспроизводится кадр, как я ублажаю себя с мыслями о нём, поглядывая на его чёртову куртку.

Забудь! Забудь! Забудь!

– Что-то из моих вещичек у тебя уже есть, – передразниваю тон Мэтта. – Отстирай их от своих следов и веселись с ними, сколько хочешь.

– От моих следов?

– Конечно.

– Ты что-то путаешь, Веро́ника. Может, мне всё-таки рассказать, как именно мы вчера развлекались полночи?

– Не надо! – резковато отвечаю я.

Меня не волнует, что я вытворяла. Главное мне понятно. И этого уже достаточно. Не хочу я, чтобы от лишних подробностей мне стало ещё более гадко от себя.

– Ну как хочешь. Просто прекрати вредничать и сядь в машину. Я отвезу тебя, куда тебе надо.

– Спасибо, но нет. Я лучше поймаю такси.

– Почему?

– Почему? Опять двадцать пять? Сколько мне нужно повторять, что я не хочу ни слышать, ни видеть тебя, ни тем более ехать в одной машине? Так сложно это понять? – срывающимся голосом спрашиваю я, продолжая переть вперёд по заледенелому тротуару, при этом пытаясь не поскользнуться и не запутаться в свободной ткани штанов, что то и дело цепляется за обувь.

– Не волнуйся. Я уже давно понял твою позицию.

– Тогда почему не отстанешь от меня?

– Потому что я знаю, что ты врёшь. Может, прекратишь уже это делать? – он внезапно сменяет тон с весёлого на серьёзный.

– Что, прости? – Резко торможу и наконец поворачиваюсь к нему.

– Что слышала.

– Нет, ты лучше повтори. Я глуховата на левое ухо.

– Прекрати врать, что я тебе противен. Мы оба знаем, что это не так.

– И опять эта твоя самоуверенность, – закатываю глаза.

– Хватит, Веро́ника! – его голос рассекает морозный воздух между нами и словно снежком попадает мне по лицу.

Мы сверлим друг друга неприступными взглядами, и к своему ужасу, я довольно быстро понимаю, что проигрываю в этой накалённой битве.

Конечно, Мэтт давно уже всё понял. И это неудивительно. Я же никогда не умела скрывать свои эмоции. Никогда не умела врать. И никогда не любила это делать. А за последние сутки я настолько погрязла во лжи, что её отвратный вкус перебивает даже привкус алкоголя в горле. Лишь одно чувство вины перед подругой остаётся сильнее всех прочих ощущений, и только эта едкая, свербящая в груди вина помогает мне собраться с духом, подлететь к открытому окну и вывалить Мэтту всю правду.

– Хочешь, чтобы я прекратила врать? Хорошо! Без вопросов, Уокер! Да, ты мне какого-то чёрта нравишься! Да, ты зацепил меня с первого взгляда, пусть я и пыталась это долго отрицать! И да, я хочу тебя так, как ни одного мужчину до этого не хотела! Но ничего из этого не отменяет факта, что я не хочу находиться с тобой рядом, понимаешь? Алана для меня важнее всех. Она не просто подруга, она мне как сестра. И я ни за что не поступлю с ней ещё хуже, чем уже поступила. Ни за что не пойду на поводу своих желаний и не сделаю ничего из того, чего я жутко хочу! Всё! Я сказала правду! Потешила твоё самолюбие! Теперь ты доволен?!

– Доволен, – коротко и до безумия спокойно отвечает он после моей пылкой тирады.

– Теперь ты отстанешь от меня?

– Нет.

– Почему нет? Ты уже получил, что хотел. И я говорю не только о своём признании. Так что тебе ещё от меня нужно?

Я обхватываю себя руками. Не только из-за ледяного порыва ветра, пробирающего до костей, но и от желания морально защититься. От своих клокочущих чувств к нему и от его мягкой улыбки, расцветающей на губах, вслед за которой так же расцветает живописный сад внутри меня.

Там и птички щебечут, и бабочки порхают, и миллионы цветов распускают свои бутоны, которые нужно к чертям все сорвать. Но ничего не выходит. Сколько не пытайся. Прибьёшь одну птичку – вместо неё родятся две. Сорвёшь один цветок – и появятся ещё десять новых. Чем больше сопротивления я оказываю чувствам, тем сильнее они разгораются и сметают всё на своём пути.

– Сейчас я хочу, чтобы ты села в машину, Веро́ника. Ещё не хватало, чтобы ты простудилась. А всё остальное мы обсудим потом, когда ты успокоишься, согреешься и полностью придёшь в себя.

А вот этот его умиротворяющий, мать его, заботливый тон вконец усложняет мне задачу держать в узде всю свою внутреннюю флору и фауну.

Холодный ветер дует как ненормальный, мороз щиплет кожу лица и рук, а я всё равно стою и не двигаюсь, потому что знаю – стоит сесть в машину, и я растаю, как снежинка, упавшая прямиком на ладонь Мэтта.

– Ты не увидишь ни одного такси в этом районе, – нарушает тишину Уокер. – Здесь обычно люди на своих машинах раскатывают или пользуются услугами личного шофёра, а такси приезжает только по вызову. Так что садись, Майлз. Обещаю, я тебя не слопаю. Доставлю до дома вместе со всеми конечностями, – его улыбка становится шире, взрывая горючими снарядами мне всё в груди.

От безнадёжности я запрокидываю голову назад, на миг прикрываю глаза, тяжело выдыхая, а затем всё-таки капитулирую. Вариантов других у меня всё равно не остаётся.

– Держи. Накинь на себя, – как только я занимаю пассажирское сиденье, Мэтт суёт мне свою куртку.

Тёплую и пропитанную его запахом, а точнее, моим личным сортом афродизиака.

– Спасибо, но не надо, мне и так нормально. Печки хватает, – заверяю я, однако Уокер всё равно накрывает меня своей круткой и лишь потом трогается с места.

Я не трачу больше сил на споры и пререкания. Просто диктую ему свой адрес и прислоняюсь лбом к окну, надеясь, что он не станет лезть ко мне с разговорами.

И надо же! Хоть тут Мэтт меня радует. Он больше не пытается завязать беседу, не раздражает специально и ничего не спрашивает, позволяя мне сначала отогреться в тишине, немного приструнить ускоренное сердцебиение, а затем украдкой осмотреть салон автомобиля.

И сделав это, я несказанно поражаюсь, по правде говоря.

Мы находимся не в крутой спортивной тачке, какие обычно любил его старший брат, и даже не в обычном автомобиле класса люкс. Но несмотря на это, машина Мэтта вмиг вызывает у меня детский восторг и начинает казаться самой обалденной из всех возможных.

Это старая чёрная Chevrolet Impala, а если более точно, 1967 года. Я знаю это наверняка не потому, что являюсь знатоком автомобилей, а потому, что эта машина – точная копия «Детки» Дина из популярного сериала «Сверхъестественное», на котором мы с Ланой буквально выросли.

Она с самого начала торчала от Дина, а я – от Сэма. Даже в сериале мы умудрились разойтись во мнении и запасть на разных парней. Так же было всегда и в жизни. Да… было… До тех пор, пока в Спрингфилд не приехал Мэтт и не нарушил нашу годами отработанную, непоколебимую закономерность.

И ладно ещё Лана… Она всегда легко влюбляется, а помешаться на Мэтте вообще было легче лёгкого, так как он копия её бывшего парня. Но как я могла допустить подобное? Ещё и с Уокером, который воплощает в себе целый набор всего, что претит моему характеру? И сегодня ночью он в очередной раз доказал, что ничем не отличается от Алекса.

Он воспользовался моим состоянием и переспал со мной. Конечно, я сама во всём виновата, но был бы он хоть немного лучше брата, то не стал бы этого делать. А он сделал. И теперь я не знаю, как мне обо всём рассказать Алане. Как правильнее, более мягко выдать эту новость? Хотя о каком «более мягко» я тут рассуждаю? Реакция Ланы будет ужасной. Иначе и быть не может. Боюсь, у неё точно случится нервный срыв. И будет он в разы хуже, чем был три года назад после отъезда Алекса. И всё по моей вине! Боже!

Накрываю лицо руками и тихо скулю, едва сдерживая подступающие слёзы. Горькие, прожигающие сетчатку глаз, отравляющие меня своим собственным ядом.

«Не плакать! Не плакать! Не плакать! Только не рядом с ним!» – заклинаю себя, задыхаясь от сожаления и чувствуя себя мерзкой, гадкой, самой ужасной подругой на свете, предательницей, которая не заслуживает ни понимания, ни прощения.

– Ничего не было, Веро́ника.

Эти слова я слышу как сквозь вату. В первые секунды мне даже кажется, что они мне просто послышались. Открываю глаза и впервые за всю поездку перевожу на Мэтта прямой взгляд, полный недоумения.

– Что ты сказал?

– Я, знаешь ли, не любитель мёртвых брёвен. Так что можешь прекратить так убиваться. Между нами ничего не было, – на полном расслабоне выдаёт Уокер, пока я, наоборот, напрягаюсь до предела.

– Как это не было?

– Неужели я слышу разочарование, милая?

– Какое, к чёрту, разочарование?! И что за ерунду ты несёшь? Опять поиздеваться надо мной решил? Не видишь, что мне и так херово? – повышаю голос я, не в состоянии распутать клубок мыслей в похмельном сознании.

– Вижу, потому-то и решил прекратить тебя мучить. Думаю, урок ты уже усвоила.

– Какой ещё урок?

– К каким нежелательным последствиям может привести злоупотребление алкоголем. Или что ты там вчера ещё принимала.

– Я ничего не принимала! А только пила виски.

– Ну, видимо, целое ведро выпила, раз тебя накрыло настолько, что ты двух слов связать не могла и преспокойно позволила первому встречному унести себя из клуба, а потом сама же подкатывать начала. Надеюсь, впредь ты будешь думать головой, а не непонятно каким местом. Если так захотелось потрахаться в пятничный вечер, могла бы просто позвонить мне и я бы тебе это без проблем устроил. А так, не увидь я тебя случайно танцующей на сцене, не знаю, что за урод бы тебя вые*ал да в каком состоянии оставил бы после. Мозги врубай в следующий раз, идиотка! – цедит Мэтт с неприкрытой злостью, что колкими иголками вонзается мне в кожу, побуждая ответную бурную реакцию.

– Я идиотка? Я? Это ты идиот, раз решил проучить меня таким идиотским способом! Ты хоть представляешь, какой сукой я себя чувствовала всё это время, пока думала, что предала Лану?

– Зато целой и никем не тронутой сукой, – зло парирует Уокер.

– Да пошёл ты!

– И это твоя благодарность?

– За что?! За то, что спас меня от секса с незнакомцем?

– Именно.

– И кто тебя просил? Может, ты был прав, сказав, что мне потрахаться приспичило. Считай, весь кайф мне обломал, – как из пулемёта выстреливаю я лютую дичь, но не могу себя остановить.

– Рот закрой, Веро́ника, и не беси меня, – произносит он спокойнее, но руки его до побелевших костяшек сжимают руль.

– Я не беси? Тебе, значит, можно меня бесить и заставлять чувствовать себя виноватой, а мне – нет?

– Я тебе уже сказал, зачем сделал это. Хотя вижу, ты не оценила мою попытку научить тебя уму-разуму.

– А ты кто такой, чтобы меня «уму-разуму» учить?

– Тот, кто не позволит тебе больше так напиваться и вести себя, как ш… – он вовремя сдерживает язык за зубами, но незаконченное слово всё равно бьёт по мне, словно чугунный молот.

Причём не только по сердцу, что мгновенно начинает сжиматься от боли, но и по мозгу, которому всегда были непонятны эти двойные стандарты.

Почему, когда мужики напиваются и ведут себя не самым лучшим образом, то они крутые мачо? А если девушки в кои-то веки дают слабину, то они автоматом становятся шлюхами? Что за абсурдные стереотипы?

И пусть я сама не приветствую подобное поведение и до сих пор не понимаю, как могла до такого докатиться, я никогда ни одну девушку не осуждала за это, и потому меня прямо-таки бомбить начинает от такого неравноправия.

– Останови машину, – глухо требую я.

Злость напрочь сдавила голосовые связки.

– Вот давай только не начинай опять.

– Я сказала – машину останови!

– На улице мороз.

Заботливый, блин, какой! Аж тошно!

– Плевать мне на мороз! Останови! Я лучше пешком до дома дойду. Либо другого водителя подцеплю. Для шлюх же это не проблема. И без денег можно дорогу оплатить.

– Я тебе вроде сказал не бесить меня.

– А меня не волнует, что ты сказал!

– Взаимно, Веро́ника. Так что заткнись и сиди молча.

– Иначе что?

– Иначе я сам тебя заткну. И будешь оплачивать дорогу ртом, как и полагается шлюхе, – выпаливает он таким тоном, что я не могу разобрать – говорит он на полном серьёзе или вновь нарочно провоцирует во мне злость?

Но это неважно. Так или иначе с поставленной целью он справляется на ура – я в гневе. От возмущения я раскрываю рот, но так ничего в ответ выплюнуть и не удаётся. Жажда заехать ему по роже стекает к рукам, однако и тут мне не везёт воплотить желание в реальность – Мэтт за рулём, поэтому всеми силами приходится удерживать себя от этого опасного порыва.

Я скрещиваю руки на груди и отворачиваюсь, весь оставшийся путь до дома пытаясь справиться с лютым негодованием. Но ни черта не получается. Злость во мне лишь возрастает втрое, когда Уокер останавливает «Детку» возле моего дома и вполголоса произносит:

– Всё-таки стоило тебя вчера трахнуть. Может, хоть секс помог бы выбить из тебя эту вечно недовольную стерву. – Венчает сие заявление ненавистная мне усмешка.

Вместо едкого ответа я сбрасываю его крутку с себя и спешу выбраться из машины, с грохотом хлопая дверцей. Но мне и этого оказывается мало, чтобы выплюнуть из себя всю бушующую злобу, пока Мэтт тем временем сидит в машине и внешне кажется абсолютно спокойным.

Поедающее здравый смысл желание взбесить его до той же степени, что и он меня, перехватывает контроль над телом. Ни о чём не думая, я поднимаю первый попавшийся на глаза камень и с нескрываемым удовольствием рисую полосу по всей длине правой стороны кузова машины.

Если Мэтт обожает «Импалу» так же, как её обожал Дин, то моя выходка ему конкретно подпортит настроение.

И – о да! Она портит! Какой же кайф наблюдать, как Уокер, грязно ругаясь, вылетает из салона, за секунду оббегает капот и с окаменелым лицом любуется моим произведением искусства. А вот то, как уже в следующее мгновение он начинает убивать меня взглядом, нисколько не радует, а пугает. До чёртиков. До дрожащих коленей. До остановившегося сердцебиения.

Вся моя злорадная улыбка в мгновенье ока тает. Я планирую сейчас же сорваться с места и побежать со всех ног домой, однако стоит развернуться и сделать всего один шаг, как Уокер хватает меня за капюшон байки и грубо тянет назад, сдавливая воротником мне горло.

Рывок, мой короткий вскрик, звук удара о металл, выбивающего из лёгких весь воздух, и вот я уже завалена спиной на капот, а Мэтт нависает сверху, молчаливо расчленяя меня на части карим взором.

Очухавшись от его резкости, я хочу закричать, потребовать отпустить и сказать, что он сам напросился, но все слова растворяются на полпути к гортани, когда помимо злости и желания стереть меня с лица земли я чётко различаю в его чернильных зрачках ещё и… боль. Такую адскую, нестерпимую и острую, будто несколько секунд назад я не кузов камнем поцарапала, а всю грудную клетку ему распорола и внутренности наружу выпотрошила.

– Мэтт… я…

– Заткнись! – глухо рявкает он в паре сантиметров от моего лица.

И я затыкаюсь. Не только из-за его руки, всё сильнее сдавливающей мне шею, но и потому, что будто впитываю в себя каждую его эмоцию, причиняющую ему душевные мучения.

Сейчас от тесного контакта с ним я не чувствую обычной похоти или волнения, но химия, витающая вокруг нас, склеивает нас двоих на каком-то ментальном уровне, многократно усиливая все имеющиеся во мне чувства к нему.

Мэтт тяжело дышит. Я тоже. Он ничего не говорит, и я тоже не рискую открывать рот. Просто смотрю ему в глаза и за считанные секунды понимаю, что своим бездумным поступком задела нечто очень важное для него, глубокое, ранимое, то, чего он никому не позволяет увидеть или коснуться. И вся злость на желание Мэтта проучить меня вмиг становятся нелепой, бессмысленной, несравнимой с тем кладезем боли, что как оказалось, он таит в себе.

– Прости, – наконец решаюсь выдохнуть я, ни на секунду не отводя взгляд от его пронзительных глаз.

Причём делаю это с искренним сожалением, переполняющим сейчас всю мою сущность. И с этим же чувством касаюсь ладонью его напряжённой щеки. Сама не верю, что делаю это. Но я не могу иначе. Если ещё недавно я хотела залепить ему оплеуху, то сейчас всё во мне вопит от необходимости успокоить его, разделить боль, извиниться, признать, что я дура и что не следовало портить его машину.

Но увы, ничего из этого Мэтт не позволяет мне сделать.

– Иди домой, – небрежно бросает он.

Отрывает мою руку от своего лица и отстраняется, вынуждая тело покрыться ледяной дрожью.

– Мэтт… Я действите…

– Я сказал – вали домой. Сейчас же. Пока я не сделал того, о чём буду жалеть, – приказывает он ещё более суровым голосом, и на сей раз я решаю не спорить.

И так уже натворила достаточно.

Поднявшись с капота, я опускаю взор в землю и спешу скрыться с его поля зрения. Забегаю домой, прислоняюсь спиной к двери и, лишь дождавшись звука отъезжающей машины, позволяю себе выдохнуть.

Правда, облегчения ни грамма не испытываю. Только отголоски всей горькой палитры чувств, что я впитала в себя от Мэтта.

Почему он так остро отреагировал? И почему эта машина для него гораздо больше, чем кусок раритетного металла? С ней, должно быть, связана какая-то важная история. Без сомнений. И почему-то мне сильно хочется узнать о ней всё.

Не представляю, сколько бы я ещё стояла у двери и размышляла о реакции Мэтта, если бы в холле внезапно не появилась мама.

– Рони… ты где была? Почему не отвечала на звонки?! – обеспокоенно произносит она.

Её лицо выглядит чересчур бледным и грустным, а глаза донельзя покраснели.

– Прости, мама. Я телефон в клубе потеряла. Но со мной всё в порядке.

Желая поскорее успокоить, я подлетаю к ней и обнимаю.

– Я тебе всё утро названивала, – всхлипывает она.

– Эу, ну ты чего так испереживалась? Я же предупредила, что еду к другу. Всё же хорошо.

– Да, знаю, я не поэтому звонила, – мама расслабляет объятия и смотрит на меня влажным взглядом.

И это ни капельки мне не нравится.

– Что-то случилось? – настороженно спрашиваю я.

– К нам под утро в больницу поступила девушка. И она… она… – её голос срывается на плач, и я беру маму за руки в знак поддержки.

Пусть она медсестра с многолетним стажем и сталкивается со смертью слишком часто, ей до сих пор временами тяжело даётся перенести потерю кого-то из пациентов. Особенно если этот пациент ребёнок или, как в данном случае, молодая девушка.

– Мам, мне очень жаль, что ей не удалось помочь, – сделав определённые выводы, я утешаю её и вновь сжимаю в объятиях.

И клянусь, если бы мамины руки не обхватили меня так же крепко, я бы грохнулась на пол в тот же момент, как услышала её ответ:

– Эта девушка – Лана.

Поднявшись на нужный этаж Центральной Спрингфилдской больницы, я оказываюсь в длинном сером коридоре. Своим спокойным цветом стен и тишиной, наверное, он должен успокаивать посетителей, но вместо этого лишь пугает сильнее. И чем ближе я подхожу к нужной палате, тем ощутимей становится тремор во всём теле, даже несмотря на то, что врач с мамой заверили, что Лане больше не угрожает опасность.

Секунда размышлений о том, что моей самой близкой подруги сегодня ночью могло не стать, ни в какую не позволяет унять удушливое волнение. Оно перебивает и все признаки похмелья, и затаившуюся во мне тревогу из-за вопроса, как же мне рассказать Лане о том, где и с кем я провела эту ночь.

Всё это не имеет значения. Важно лишь физическое состояние. А оно пусть и стабильное, но астрономически далеко от здорового.

Это я осознаю сразу же, как только тихо вхожу в палату подруги и вижу её миниатюрную фигурку, неподвижно лежащую на больничной койке. Её лицо донельзя бледное, под глазами пролегают тени, а сама она выглядит такой слабой и хрупкой, что, кажется, коснёшься – и она рассыплется.

– Алана, – тихо всхлипываю, не в силах и дальше сдерживать слёзы, когда подхожу к ней ближе и вижу, как она отрешённо смотрит в одну точку на стене. – Лана, – шепчу я ещё тише и аккуратно касаюсь её руки.

Она не реагирует.

Я усаживаюсь на край койки и сильнее сжимаю её холодную ладошку, лишь тогда привлекая потухший взгляд подруги к себе.

– Ты пришла, – хриплым, будто не своим голосом произносит она так, будто удивлена моему визиту.

– Конечно, пришла. Как же иначе? Как только мама мне сообщила, я сразу же рванула к тебе.

И это правда так. Единственное, на что я потратила время перед выходом – это на смену одежды и обуви.

– Саманта прекрасная мама, – с трудом проговаривает Алана, утапливая меня в печальной зелени своих глаз. – Не то, что моя.

Дьявол! Сейчас как никогда прежде мне хочется отыскать Катрину, схватить за её ламинированные волосы и приволочь горе-мамашу сюда!

Где она шляется, пока её дочь лежит одна в больнице?! Она вообще в курсе о случившемся?

– Ей сообщили? – уточняю я и уже в следующий миг понимаю, что зря.

Лана становится ещё более бледной и до смерти печальной.

– Саманта сказала, что мама не поднимала трубку. Сменившая её медсестра – тоже.

– А папа?

Алана слабо усмехается, прикрывая глаза.

– Папа на звонок ответил, но уж лучше бы не делал этого.

– Что он сказал? Когда прилетит в Спрингфилд?

– Когда прилетит? – Лана открывает полные слёз глаза. – Наверное, когда рак на горе свистнет. По телефону он просто пригрозил мне, что если вытворю нечто подобное ещё раз, могу забыть о путешествиях после выпускного, как и о его финансовом обеспечении в целом.

– Что? Да он совсем ох… – я вовремя прикусываю язык, давясь потоком нецензурной лексики вместе с новой порцией слёз. – Как он может даже в такой ситуации говорить исключительно о деньгах? И как он мог не приехать, после того как узнал, что ты… ты… что ты… – я не могу закончить предложение.

Не могу, несмотря на то что здоровью Аланы больше ничего не угрожает. Не могу!

– Что я? Ты думаешь, я специально себе навредила? – металлическим голосом спрашивает она, словно на ледяные копья насаживая все мои органы.

По телу острыми колючками пробегает холод. Кожу прихватывает ознобом, кровь стынет в жилах. Меня аж передёргивает, а затем начинает мелко трясти от полного осознания чуть не случившейся трагедии.

– Я не знаю, Лан… Не знаю… Мама ничего не успела рассказать, кроме того, что… тебя доставили сюда без сознания… Расскажи, что с тобой произошло вчера? Что ты сделала? – мои слова смешиваются со слезливыми всхлипами, что встряхивают грудь и стягивают горло невидимой леской.

– Да ничего я не делала… Точнее, сделала, но неспециально.

– В смысле неспециально? А как тогда?

Алана вновь смыкает веки, будто держать их открытыми для неё невыносимо. Тяжело вдыхает и выдыхает. Несколько раз, за которые я успеваю потерять все свои нервные клетки.

– Ты и сама знаешь, что вчера я весь день переживала, думая о том, как же пройдёт ваш разговор с Мэттом. И пока я ждала звонок от тебя, приняла успокоительное. Но оно не особо помогало. Я всё равно не находила себе места, а когда ты ещё и перестала отвечать на звонки, мне совсем плохо стало. Я не знала, что и думать. Собиралась уже поехать к тебе домой, но ты вдруг написала, что устала и уже легла спать. И я решила сделать то же. Но сколько я ни пыталась, заснуть у меня не получалось. Куча мыслей лезли в голову. Я не сдержалась и опять начала названивать Мэтту, но он, как и ты, не ответил мне ни на один звонок, – её голос срывается, по вискам начинают стекать слезы.

Мне становится невыносимо на это смотреть, и я подвигаюсь к Алане ближе. Стираю пальцами влагу, поглаживаю по спутанным волосам и всеми клетками тела ощущаю, как чувство вины обрушивается на меня океанским цунами.

– Я… Я никак не могла заснуть, – чуть успокоившись, продолжает она. – Не могла заснуть, чтобы побыстрее перетерпеть ночь и поговорить с тобой… И поэтому… поэтому я приняла снотворное, совсем позабыв, что пару часов назад принимала сильнодействующее успокоительное… Видимо, их нельзя было ни в коем случае смешивать… А я… я нечаянно смешала, причём в большом количестве… и вот… проснулась этим утром не дома, а в больнице и даже не поняла, почему я здесь и что произошло. Я так испугалась… Не представляешь! А рядом никого не было. Никого… Мама до сих пор не в курсе, что дворецкий нашёл меня лежащей на полу. Оказывается, я отключилась раньше, чем добралась до кровати. А папа… он и слушать не стал меня… Сразу начал кричать и угрожать лишением денег. И ты неизвестно где была. Саманта звонила… она звонила тебе постоянно, а ты опять не брала трубку. Где ты была, Рони? Где ты была всю ночь? И не говори, что ты была дома и крепко спала. Это не так! Саманта сказала, что ты вечером ушла к какому-то другу, хотя мне написала иное. Где ты была? Где и с кем?

– Прости меня, Лан… Прости… И успокойся, – виновато мямлю я, задыхаясь от сожаления. – Тебе нельзя сейчас нервничать. Ты должна подумать о своём здоровье.

– Я успокоюсь, когда скажешь, где ты была и почему соврала мне вчера.

– Хорошо, хорошо, я расскажу. Прости. Я не должна была говорить, что иду спать, в то время как на самом деле была у Стива. Просто день выдался очень тяжёлым и мне совсем не хотелось на ночь глядя говорить тебе, что разговор с Мэттом ни к чему хорошему не привёл. Только поэтому я так тебе написала, решив отложить разговор до завтра.

– Значит, со мной ты вчера говорить не хотела, а к этому Стиву поехала? Не понимаю.

– Да, поехала. Но только потому, что хотела извиниться перед ним. Я же говорила тебе, что тем поцелуем и ему организовала разборки с Урсулой и ректором.

– И что? Ты всю ночь перед ним извинялась?

– Ну да… То есть нет, – нервно поджимаю губы, сглатываю. – Так получилось, что мы с ним сильно напились и поехали в клуб.

– Вы? С ним? В клуб? Рони, если уж врёшь, то ври убедительней, – вырывав руку из моей, она отворачивается.

Я больше не вижу её лица, но слышу тихий всхлип, раскалывающий мне сердце надвое.

– Я не вру, Алана. Мы правда пили. И правда сильно опьянели, а затем поехали танцевать в «Лагуну», где я потеряла и пальто, и сумочку с телефоном, – заверяю я с максимальной искренностью в голосе, ведь, по сути, всё именно так и случилось.

Но Лана ничего не отвечает, только тихонько плачет. А я вместе с ней. До тех пор, пока тишина в безликой комнате вконец не начинает казаться мне оглушительной, бьющей по нервам гулким эхом: «Это ты виновата, что подруга попала в больницу! Ты должна была поговорить с ней вчера. Ты должна была её успокоить. Но ты не сделала этого. И вот к чему это привело!».

– Прости меня, Лана. Умоляю тебя. Я действительно не хотела, чтобы всё так произошло. Когда ехала к Стиву, я и подумать не могла, что наши с ним спокойные посиделки закончатся в клубе. Такого в планах не было. Ни у меня, ни тем более у него. Я собиралась с самого утра поехать к тебе, чтобы всё рассказать, но вместо этого так сильно напилась, что потеряла и вещи, и память. В середине ночи я просто отключилась, а проснулась только пару часов назад.

– У Стива? – подаёт слабый голос Алана.

Я напрягаюсь.

– Что у Стива?

– У Стива проснулась? Ведь дома тебя не было. Саманта не могла найти тебя.

И тут передо мной стоит сложный выбор: открыть Алане всю правду о том, с кем именно я проснулась полностью голая этим утром, или же впервые в жизни настолько сильно соврать ей?

Второе я отчаянно не хочу делать, ведь знаю – одна ложь всегда потянет за собой другую, а та выльется в третью, и так до бесконечности, пока в итоге не закончится проблемами.

Да, я всё это прекрасно понимаю, но… глядя сейчас на удручающее состояние Аланы, я не могу рисковать и ещё больше усугубить его. А это вполне может произойти, если я признаюсь, что провела эту ночь в постели с её любимым парнем.

И плевать, что никакого секса и предательства с моей стороны не было. Я знаю Алану как свои пять пальцев. Она впадёт в очередную истерику всего от одной мысли, что я снова оказалась в кровати с Уокером. Не по собственному желанию. Без возможности избежать этого. Но факт остаётся фактом.

История практически повторилась, за исключением причины, которая привела меня к тому же итогу. И я ни в коем случае не могу допустить, чтобы она во второй раз довела Алану до нервного срыва. Ей и так несладко после этой ночи. А значит…

– Да, Лан… Я проснулась у Стива. Немного пришла в себя и сразу поехала домой, где встретила маму и узнала о том, что ты здесь, – на одном дыхании я лгу так легко и просто, словно всю жизнь только и делала, что нагло врала своей лучшей подруге.

Но это не так! И сейчас мне это далось ни черта не легко и не просто. Душа начинает кричать в протесте, стягивая стальными жгутами всю область солнечного сплетения, но я призываю все моральные силы, чтобы подавить свой внутренний бунт, и мягким голосом добавляю:

– Теперь я с тобой, Алана. И никуда не уйду, пока ты полностью не выздоровеешь. И клянусь, я больше никогда не стану игнорировать твои звонки. Только прости меня, ладно? Я должна была вчера быть с тобой рядом, но подвела тебя. Прости, – со всей искренностью извиняюсь я, осмеливаясь коснуться её спины.

Лана легонько вздрагивает, но не пытается отстраниться. Просто лежит и тяжело дышит, а я не тороплю её и больше ничего не добавляю, лишь продолжаю гладить и заливаться слезами, всё никак не в состоянии отпустить страшную мысль, что сейчас я могла бы точно так же плакать, готовясь к её похоронам.

– Я верю тебе, Рони, – наконец хрипло произносит она, будто всаживая кинжал мне в центр сердца. – И я ни в чём тебя не обвиняю. Я же сама тебя заставила делать то, что ты не хотела. И не имею права на тебя обижаться за то, что ты устала возиться со мной и моими любовными проблемами.

– Не говори так. Я не устала возиться с тобой. И не называй всё это таким словом.

– А каким мне ещё назвать? Всё так и есть. Ты возишься со мной постоянно. И делаешь это с самого детства, заменяя мне и маму, и папу. Так что ты вполне могла позволить себе повеселиться с другом вечерок, вместо того чтобы опять слушать моё нытьё на тему ещё одного Уокера. А оно ведь было бы, не так ли? Твой разговор с ним ни к чему не привёл, я правильно поняла?

С горечью вздохнув, я намереваюсь ответить, что она правильно всё поняла, однако мужской голос вынуждает меня поперхнуться воздухом, а Алану – вздрогнуть от неожиданности.

– Думаю, на эту тему ты должна поговорить лично со мной.

Стоит Уокеру войти в палату, и мне кажется, будто из неё выкачали весь кислород, а комната стала раз в десять меньше.

– Мэтт? Что… что ты тут делаешь? – дрожащим голосом спрашивает Алана и быстренько занимает сидячее положение.

– Тебя проверить заехал, – как ни в чём не бывало отвечает он, не бросив на меня даже мимолётного взгляда.

Всё его внимание принадлежит Алане. И чёрт! Так не должно быть, но это больно. Очень больно.

– Меня? Но… откуда ты узнал? Это ты ему сказала, Рони? – подруга кидает на меня укоризненный взгляд.

– Что? Я? Нет конечно.

– Но если не ты, то кто?

– Твой дворецкий, – спокойно сообщает Мэтт, подойдя к Лане с другой стороны койки.

– Ты ездил ко мне домой?

– Нет. Увидел десятки пропущенных звонков и решил перезвонить тебе, а трубку поднял он и всё мне рассказал.

– Боже! Какой кошмар! Я уволю его за это! Тебе нельзя было видеть меня в таком ужасном виде. Только не тебе, – она прикрывает лицо ладонями, но Мэтт обхватывает её запястья и опускает их вниз.

– Ерунду не говори. Внешность – это последнее, о чём ты сейчас должна волноваться. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь?

Заметно приободрившись, Лана всё ему рассказывает, а я тем временем усердно пытаюсь не выпустить наружу тот ураган чувств, что разразился внутри меня с неожиданным появлением Уокера. Пытаюсь не поджать губы от негодования, когда вижу, как он гладит её руку своей. Пытаюсь не нахмуриться, когда он заправляет прядь волос Лане за ухо, а после скользит пальцами по её щеке. И пытаюсь не заскулить в голос от досады, понимая, что я никогда не смогу позволить ему прикасаться так же ко мне, ведь причиню тем самым боль Алане.

– Ты оставишь нас наедине?

Далеко не сразу я соображаю, что Мэтт обратился ко мне. Лишь его цепкий взгляд помогает мне отвлечься от борьбы с внутренней вакханалией.

– Оставишь нас одних? Нам надо поговорить, – поясняет он, когда я слишком долго молчу, зависнув, точно старый Windows.

– Да… Конечно, – заставляю себя ответить, но на деле ни за что не хочу оставлять их одних.

Совершенно!

И главная причина на то – вовсе не ревность. Хотя, не стану скрывать, эта сука пожирает меня изнутри, словно изголодавшаяся пиранья. Я боюсь, что Мэтт сейчас выдаст Лане всю правду о ночи, одномоментно выставив меня в её глазах конченой лгуньей.

И пусть я такой и являюсь с сегодняшнего дня, но на то есть веская причина, на которую Уокеру однозначно начхать. И это проблема. Большая проблема!

– Рони, – на сей раз меня возвращает в реальность голос Аланы. – Ты слышала, о чём попросил Мэтт? С тобой всё в порядке?

– Со мной?.. Да, со мной всё нормально. Видимо, просто перенервничала, – натянуто произношу я, продолжая сидеть на месте.

– Тогда, может, попросишь у медсестры валерьянку? Или поспать домой съездишь? Ты выглядишь ненамного лучше меня. По ходу, эта ночка в самом деле выжала из тебя все соки.

Теперь я смотрю куда угодно, только не на Мэтта. Не хочу и не могу проверять, ухмыляется ли он сейчас. И без взгляда на него кровь со всего тела взлетает вверх, горячим хуком ударяет по лицу и горлу, вынуждая меня даже закашляться.

– Ты случайно не заболела, Рони? – хмурится Алана, прикасаясь к моему лбу.

А он, оказывается, покрыт испариной и горит, несмотря на всю внутреннюю стужу.

– Мне кажется, у тебя температура. Тебе и правда лучше поехать домой.

– Да нет, всё нормально. Я не хочу тебя оставлять, – возражаю я, всё ещё надеясь помешать их разговору, но увы.

– Не волнуйся за меня. Теперь я не одна. Лучше о себе подумай и езжай домой, – в тёплом голосе Аланы отчётливо слышна не только забота, но и ярое желание остаться с Мэттом вдвоём.

Чёрт! Безвыходная ситуация. И особенно чётко я осознаю всю её безысходность, когда не слышу от Уокера предложения довезти меня до дома.

Хотя почему я вообще чего-то жду от него? Непонятно. Дура. Не иначе. Он приехал к Алане, а не ко мне. И ей сейчас в разы хуже, чем мне. Это ей крайне нужно внимание Мэтта, что он и даёт ей в полной мере.

Уокер невозмутимо молчит и смотрит только на Лану, явно на пару с ней ожидая, чтобы я побыстрее свалила. И я делаю это. Неохотно. Медлительно. Но делаю. Прощаюсь с ними и покидаю комнату, однако домой уезжать не тороплюсь. Не могу никуда уехать отсюда, пока знаю, что Мэтт может в любой момент выложить Алане истинный сюжет минувшей ночи.

И честно, я реально собиралась ждать, когда он выйдет от Ланы, чтобы узнать его версию истории и понять, как мне быть дальше, но внезапно мои нервные топтания возле палаты прерывает возглас маминой коллеги. Я оборачиваюсь на зов знакомой женщины из регистратуры и прямо-таки разеваю рот от удивления, заметив в её руках моё потерянное пальто и сумочку.

– Это просили тебе передать, Рони. Парень такой красивый, высокий. Дружок твой новый, да? – игриво улыбается Фиона, явно ожидая услышать подробности, и вручает мне мои вещи.

Но я даже ответить ничего не могу в первые секунды – настолько меня изумляет факт, что Уокер съездил без меня в «Лагуну» и нашёл все мои вещи. Причём все до последней. Из сумочки не пропала ни кредитка, ни айфон, ни косметика, ни остальное барахло. Всё в целости и сохранности.

Поразительно!

И ещё сильнее я поражаюсь, прямо-таки до глубины души, до крайности, до самого сердца, когда, оживив пальцем экран смартфона, первым делом натыкаюсь на сообщение от незнакомого номера:

«Я слышал всё, что ты ей сказала, Веро́ника. Так что отменяй панику – я подыграю и сохраню наш с тобой маленький секрет».

Наверное, тут должен бы последовать мой протяжный выдох облегчения, да только его ещё в самом начале пресекает второе сообщение:

«Пока сохраню;)».

Всё-таки моя короткая прогулка по морозу дала свои плоды. Высокая температура, наглухо заложенный нос и адская боль в горле – это комбо прибило меня к кровати сразу после возвращения из больницы и не позволяло оторвать себя от матраса последующие пять дней.

Мне даже не удалось больше ни разу проведать Алану в больнице – настолько мне было плохо. К счастью, мама держала меня в курсе её здоровья, да и с Ланой мы каждый день созванивались по FaceTime.

Также порадовало, что Катрина, узнав о происшествии с дочерью, всё-таки соизволила в кои-то веки включить режим нормальной матери и навещала её каждый день вплоть до выписки. А вот знание, что то же самое делал Уокер, меня неминуемо расстраивало.

Хотя я ведь должна была радоваться тому, что он поддерживает Алану в столь непростой для неё период. Но чёрт, сердце наперекор здравому смыслу кровью обливалось каждый раз, когда во время наших видеозвонков Лана рассказывала о визитах Уокера.

Единственное, что облегчало задачу выслушивать её, – это то, что подруга говорила совсем немного, без подробностей и всплесков эмоций. И это, если честно, крайне удивляло. Ведь спокойствие и немногословность – никак не про Алану. Однако не в последние недели.

После случайной передозировки она заметно поникла, стала какой-то молчаливой, даже отстранённой, а наше общение стало каким-то натянутым и напряжённым.

Лана даже не поведала мне, о чём именно они беседовали с Мэттом и к чему, собственно, привела эта беседа.

Они опять вместе? Или нет?

Не знаю.

А спрашивать я не собиралась. Чем меньше буду знать об их отношениях, тем лучше для меня.

Мне и так каждый день приходится держать себя в руках и оставаться невозмутимой, пока вижу, как Алана общается с Мэттом. Когда замечаю, как он улыбается, касается её, приобнимает, а она отвечает тем же.

В такие моменты меня буквально разрывает изнутри от желания оторвать руки им обоим или оттолкнуть их друг от друга на несколько метров, но само собой, я не делаю ни первого, ни второго, продолжая мило улыбаться и заталкивать свои чувства к Мэтту как можно дальше.

И если мне едва удаётся справиться с этой сложной задачей, то Уокеру вообще не составляет никакого труда вести себя с Ланой абсолютно спокойно и никак не выдавать свои чувства ко мне.

Хотя о каких чувствах я тут рассуждаю? Он ведь бросил мне в лицо только то, что я ему нравлюсь. А обычная симпатия катастрофически далека от того, что испытываю к нему я.

Я целыми днями думаю о нём, а по ночам довольно часто вижу его во снах. В универе неосознанно выискиваю его в толпе, а когда нахожу, еле подавляю идиотскую улыбку. Зато Мэтт с момента чудесного сообщения «Пока сохраню» ведёт себя так, словно меня не существует. Даже когда мы тусуемся в университетской столовой вместе с Ланой и другими студентами, складывается ощущение, будто для него меня нет.

И пусть разумом я понимаю, что мне не на что обижаться – он мне никто, и я ему тоже, к тому же я сама хотела, чтобы он от меня отвязался, однако от его безразличия сердце предательски трещит по швам, распространяя по телу хворь похлеще той, что свалила меня после прогулки по морозу.

Но опять-таки… Моё состояние в данный момент не столь важно, как состояние Ланы. И пусть в физическом плане за пару минувших недель она полностью восстановилось, в моральном всё далеко не так радужно.

Если сначала Алана общалась со мной просто тихо и отчуждённо, то в последние дни её настроение начало меняться со скоростью света: то она сидит донельзя грустная, едва сдерживая слёзы, то внезапно отвечает мне грубостью и раздражённая уходит на лекцию, то опять впадает в какое-то состояние апатии, а через пару минут вновь вспыхивает и срывается на мне. Лишь только с Мэттом подруга немного приободряется.

И пусть я и тут должна радоваться его целительному воздействию на Лану, ничего не получается. Не только потому, что при виде их двоих мне каждый раз становится больно, но и потому что понимаю, что одно лишь внимание Уокера не поможет решить все проблемы, что кишмя кишат в голове у Аланы.

Мэтту не по силам привести её психическое состояние в норму, но вот в чём Уокер может изрядно помочь, так это попытаться убедить Алану обратиться к специалисту. Возможно, встречи с психологом помогут ей разобраться в себе и справиться с кучей внутренних конфликтов, что берут свои истоки из раннего детства.

С Катриной на эту тему бесполезно говорить. Она даже напрягаться не станет, чтобы уговорить дочь посетить психолога, а я сколько ни пыталась, так и не смогла достучаться до подруги.

По ходу, есть лишь один человек, к совету которого Лана непременно прислушается, поэтому мне ничего другого не остаётся, как забить разок на данное себе обещание избегать общения с Уокером и связаться с ним. И нужно сделать это таким образом, чтобы Алана ни о чём не узнала.

Да. Опять тайны. Опять махинации за её спиной. Но что поделать, если меня она не слушает? Я же ради неё стараюсь. Я хочу, чтобы у неё вновь всё стало нормально. И к сожалению, только Мэтт может мне в этом помочь.

Убедившись, что сегодня Алана проводит весь вечер в СПА-центре, я решила воспользоваться моментом. Однако нажать на кнопку вызова в мыслях оказалось куда легче, чем в жизни. Перед тем как набрать номер Мэтта, я успела раз десять описать периметр своей комнаты и столько же раз переубедить себя звонить ему. А когда наконец отмела все отговорки в сторону, меня охватило такое волнение, какого не было даже перед самыми важными экзаменами.

Один монотонный гудок. Второй. Третий… Сердце неумолимо ускоряет биение, а стоит вместо десятого гудка услышать в трубке низкое «Алло», как оно срывается с места и норовит пробить грудную клетку.

– Алло, – повторяет Мэтт, когда я слишком долго не отвечаю.

Помогает мне отмереть громкий шум на заднем фоне на том конце провода.

– Уокер… Это я… Веро́ника, – прочистив горло, представляюсь я.

– Знаю. У меня же записан твой номер.

Точно. Только я до сих пор не в курсе, как он узнал его.

– Зачем звонишь? – он повышает громкость голоса, пытаясь перекричать шум, но мне едва удаётся его расслышать.

Где он находится, раз там такой галдёж вокруг?

Хотя ладно. Меня это не касается. Нужно переходить сразу к делу.

– Я… Я хотела попросить тебя кое о чём… Я…

– Я тебя почти не слышу. И не особо могу сейчас говорить, – перебивает он мой жалкий лепет.

Но я решаюсь взять себя в руки и довести дело до конца.

– А когда сможешь? – произношу твёрже и громче.

Несколько секунд я не слышу ничего, кроме посторонних шумов, источник которых не могу распознать, а затем Мэтт наконец отвечает:

– Давай… часов в… семь встретимся где-нибудь.

Сердце пропускает удар.

– Встретимся? Нет… Я лучше позвоню…

– Что ты сказала?

– Я лучше по…

– Лучше пришли мне в сообщении, куда подъехать, а то я ни черта не слышу. И присылай быстрее, у меня телефон вот-вот сдохнет.

После этих слов на том конце провода начинают звучать прерывистые гудки.

Вот и поговорили. Славненько.

Если до этого я просто волновалась, то теперь меня окатила конкретная паника, обжигающая каждый миллиметр кожи.

Поговорить по телефону – это одно. Но увидеться с ним наедине втайне от Аланы – недопустимо. Мне, в принципе, вообще нельзя с ним оставаться наедине. Это опасно и чревато удручающими последствиями для меня. Но чёрт, что мне ещё остаётся делать? Попросить же помощи у него как-то надо. И желательно сделать это как можно скорее.

Раз десять вдохнув и выдохнув, я всё-таки отсылаю ему адрес кафе неподалёку от моего дома, где всегда шумно и много народа. Идеальнее места для встречи с ним и не придумаешь. Идеальнее и безопаснее. То что надо!

Отправив сообщение, подбегаю к зеркалу. Оценивающе скольжу взглядом по себе. Приталенное платье цвета словной кости, дневной макияж и идеально выпрямленные волосы.

Часть меня радуется перспективе появиться на глазах у Мэтта в столь хорошеньком виде, но другая часть, более разумная, вопит: «Не подходит!». Нужно что-то совсем простое и невзрачное, чтобы не дай бог Уокер не подумал, что я шибко готовилась к встрече с ним.

Сменяю платье на джинсы и белую блузку, полностью смываю с лица косметику и связываю волосы в высокий хвост.

Вот. Так уже лучше. Вроде даже паника немного отступает.

Да и чего я так переживаю?

Мы просто встретимся, я попрошу его поговорить с Аланой и сразу же уйду домой. Всё.

Быстро. Легко. Просто.

Для волнения нет повода.

Однако когда я прихожу в кафе на десять минут раньше назначенного времени, скорость биения моего пульса вновь достигает критической отметки. И чем дольше я жду прихода Мэтта, тем громче его стук шумит в ушах и колотит, точно барабан, по нервам.

И вот, ровно в семь, кусая губы, я сижу, не отрывая взгляда от входной двери.

В 7:10 начинаю оглядываться по сторонам – возможно, Мэтт уже сидит и ждёт меня за другим столиком, а я просто не заметила этого. Но нет. Среди толпы посетителей я нигде его не нахожу.

В 7:20 звоню Уокеру, но у того, по всей видимости, разрядился телефон.

В 7:40 моё волнение густо закрашивается раздражением.

В 8:00 я прошу у официанта счёт за мятный чай, к которому так и не притронулась, а в 8:05, пыхтя от возмущения, вылетаю из кафе и в быстром темпе топаю домой.

Мэтт за эти пару часов успел позабыть о встрече со мной? Или нарочно решил меня продинамить? Не имею понятия, но нужно вновь ему поаплодировать: ему удалось скатить моё настроение к самому нулю. И я даже разобрать не могу, чего во мне больше – злости на него или разочарования из-за того, что не увижу его самодовольную рожу?

Заставляю себя думать, что правильный вариант первый. Я не должна хотеть его видеть. Не должна вообще думать о нём. И не должна сейчас настолько сильно расстраиваться, что наша встреча не состоялась.

– Эй, красавица! Куда так бежишь?!

Я выплываю из неприятных мыслей, когда позади меня вдруг раздаётся хриплый мужской голос, который мне кажется отдалённо знакомым. Однако я решаю не оборачиваться и не смотреть на лицо его обладателя, а продолжаю идти в своём направлении.

– Эй! Ты что, глухая?! Я спрашиваю, куда бежишь? Давай лучше к нам иди. С нами будет веселее. Тебе понравится. Правда, парни?

Противный гогот дружков поддерживает его, но я опять никак не реагирую, лишь бегло оглядываюсь по сторонам и пугаюсь ещё сильнее.

Вокруг темень, людей поблизости нет, а завывающий ветер качает голые ветви деревьев в парке, через который я решила сократить путь до дома.

Жесть! И зачем в тёмное время я сюда попёрлась? И что более важно – успею ли я выбраться на оживлённую улицу раньше, чем пьяная компашка настигнет меня?

А они уже совсем рядом. Я не оборачиваюсь, только слышу, как их шаги за моей спиной ускоряются, и потому, недолго думая, решаю сорваться на бег.

Сердце стартует вслед за мной, ускоряет ритм, страх разносит по венам ударную дозу адреналина. Но увы, кипящая в теле ядерная смесь не помогает мне разогнаться настолько быстро, чтобы суметь убежать от группы мужчин.

Один из них настигает меня на середине парка и схватывает в стальное кольцо рук.

– Попалась, птичка, – его алкогольное дыхание обжигает мне скулу.

– Отпусти! Отпусти, урод! Не трогай меня! – начинаю кричать и закрываю глаза, морщась от неприязни и усиленно брыкаясь.

Однако долго делать это не получается: мой рот быстро закрывает вонючая шершавая ладонь, а тело ещё сильнее прижимается к мужскому корпусу.

– Тихо, красавица, тихо, – заискивающе шепчет тот мужик, который звал меня изначально. – Ты чего так раскричалась? Мы же тебя не обидим. Наоборот, приятно сделаем.

Я чувствую, что он становится прямо передо мной, пока его дружок слюнявит мою шею языком.

Борясь с приступом тошноты, я продолжаю кричать, вырываться, пытаюсь укусить ладонь мужика, но всё тщетно. Его руки лишь сильнее сдавливают меня, а главный болтун уже расстёгивает молнию на моей куртке.

– Опа! Да неужели это ты, Веро́ника? Я тебя не сразу узнал. Вот так встреча! – удивляется стоящий передо мной мудак, и я наконец открываю глаза. – Давненько мы не виделись, красавица. Это точно нужно будет отметить, – мерзко ухмыляется он, а я в первый миг даже не могу идентифицировать урода, который собирается сейчас на пару с друзьями изнасиловать меня.

Сужаю веки, фокусируюсь на исхудавшем бледном лице и сквозь пелену слёз с трудом узнаю Моргана – одного из друзей Алекса.

– Что? Не узнаёшь старого знакомого? Ну ничего. Я тебе сейчас о себе напомню, – усмехается гад, сжимая мою грудь до боли.

Я жалобно скулю и всё никак сообразить не могу – что с ним произошло за эти три года? В кого он превратился? Из обычного тусовщика перерос в алкоголика, наркомана и насильника?

Похоже на то. Его похотливый сальный взгляд марает меня сейчас похлеще трёх пар грязных лап, что ощупывают меня со всех сторон.

Я даже не слышу, что ещё Морган говорит мне. Слух блокируется, зрение тоже подводит. Все силы организм отправляет на то, чтобы дать им отпор и спастись. Но ничего не выходит.

Я слишком слаба против троих возбуждённых мерзавцев. Против их рук, уже стянувших с меня куртку и разорвавших блузку. Против их едких запахов, что словно забиваются в поры и напрочь цементируют кровь.

В один момент я прекращаю брыкаться и точно в камень превращаюсь, надеясь таким образом абстрагироваться от их прикосновений. Но и тут мимо. Я чувствую всё, что они делают со мной. Каждое прикосновение, каждое зловонное дыхание, каждый поцелуй и укус, покрывающий мою шею и грудь.

Я плачу и громко мычу в мужскую руку, мысленно не прекращая молиться о том, чтобы их кто-нибудь остановил, потому что сама я не в состоянии. Мне не хватает сил. Я обездвижена. Схвачена. Окружена. Унижена. И если в парке не появится хоть один прохожий, совсем скоро буду ещё и навсегда повреждена.

Я могу с уверенностью заявить, что на все встречи всегда прихожу вовремя. Иногда даже раньше назначенного времени. А всё потому, что сам терпеть не могу, когда меня заставляют ждать, и считаю неуважением делать это по отношению к другим людям. Однако всегда может произойти нечто непредвиденное, что вынудит немного опоздать даже такого пунктуального человека, как я. И сегодня как раз тот самый случай.

Когда мегерка приятно удивила меня своим звонком, я был у знакомого в автомастерской. Собственноручно исправлял последствие её сумасбродного поступка, а также кое-что по технической части машины.

Думал, что успею всё подлатать сегодня до встречи с ней, однако немного не рассчитал по времени. Мне пришлось оставить мою красотку в сервисе, а самому полететь домой на такси. Надо же было помыться и переодеться в чистую одежду. Не хотелось представать перед Веро́никой в испачканном спортивном костюме, да ещё и с суперзапахом из смеси машинного масла, бензина и резины.

После приведения себя в порядок я бы спокойно успел приехать к восьми, как мы и договаривались, если бы пожилой водитель «Убера» не плёлся до кафе на черепашьей скорости. И по закону подлости именно тогда, когда мне необходимо предупредить человека об опоздании, моему айфону нужно было сдохнуть.

Ещё по дороге я догадывался, что Веро́ника четвертует меня взглядом, как только я окажусь в поле её зрения. Однако эта перспектива не столько напрягала, сколько будоражила и рисовала довольную улыбку на моих губах. Ведь, бля*ь, соскучился я по её перекошенному от недовольства личику. И я сам в шоке, насколько.

Все прошедшие дни после неприятного инцидента с Ланой я пусть и видел Веро́нику в универе и часто находился с ней в одной компании, но не мог сделать с ней ничего из того, что мне сильно хотелось.

Почему?

На это есть всего одна причина – Алана.

Честно, эта девчонка неслабо удивила меня. И далеко не самым лучшим образом. Когда расставался с ней, я предполагал, что задену её капризное самовлюблённое нутро, искренне верящее в свою безграничную любовь ко мне, но никак не ожидал, что стану причиной её госпитализации в больницу.

У Браун явно не всё в порядке с головушкой. И она вовсе не обычная избалованная родителями девочка, как мне показалось изначально, а скорее наоборот – катастрофически обделённая их вниманием.

Это мне стало более чем очевидно после откровенного разговора с Ланой и встречи с её мамой, которая явилась в больницу к дочери лишь к вечеру второго дня и не выглядела особо обеспокоенной всей сложившейся ситуацией. Про отца её вообще молчу. Отморозок, каких ещё поискать. Да и только.

Но теперь все пазлы сложились, и стало полностью понятно легкомысленное поведение Аланы. Могу сказать даже больше: мне отчасти знакомо, каково это – когда ты ощущаешь нехватку родительской любви. Правда, в моём случае это было лишь с мамой.

Естественно, она любила меня и всегда будет любить, но Алекс всегда был её любимцем, которому она больше уделяла внимание и спускала с рук многое, за что меня попрекала и ругала. Я всегда был более близок с отцом. Он был моим всем: опорой, лучшим другом, наставником, учителем. А у Ланы, выходит, один родитель хуже другого.

И на кой чёрт, спрашивается, стоило заводить ребёнка, если никому из них он нахрен не был нужен? Мне никогда этого не понять. Но как есть, так есть. И в будущем Лане стоит как-то научиться справляться с нехваткой любви другими путями, а не вечной скачкой с одного мужика на другого. Ну а пока мне нужно ей чётко дать понять, что со мной счастья на любовном фронте она точно не отыщет.

И по сути, я уже ей всё сказал. Ещё в тот день, когда впервые пришёл к ней больницу. Так прямо и выдал, что кроме, мать её, дружбы, между нами ничего быть не может. И мне было бы самому смешно от этих слов, ведь я в жизни ни с одной девушкой не дружил, и уж тем более с такой фифой, как Лана. Однако желания рассмеяться во мне не зарождалось, когда я разглядывал болезненный вид девчонки, загремевшей в больницу косвенно по моей вине.

Но только не подумайте, что я из-за чувства вины решил поддержать девчонку дружеским времяпровождением с ней. Никакой вины нет. И уж подавно я не добродушный благодетель, который вызывается на помощь каждому, кто попал в беду. Нет.

Если по чесноку, то на Браун с её детскими травмами мне глубоко параллельно. У меня и без неё своих проблем выше крыши. Однако мне было достаточно увидеть, как мегерка переживает за свою горе-подругу, чтобы искренне захотеть поддержать Лану, а также повременить с рассказом о том, что я, по ходу, капитально вляпался в светловолосую занозу.

Мои мысли заняты ею постоянно: дома, в универе, в офисе «Future Walk», на тренировках по баскетболу. Когда вижу её, когда не вижу. Когда бодрствую, когда сплю. Чёрт! Это уже клиникой попахивает. Помешательством. И в нормальных обстоятельствах я бы выдал Алане всё как на духу о своём сильном влечении к Веро́нике, но делать это прямо сейчас не лучшая затея – кто знает, что ещё она может выкинуть, узнав об этом. Именно и только поэтому я все эти дни молчал и всячески пытался игнорировать Веро́нику, чтобы Браун не догадалась, что я неровно дышу к её подруге.

С титаническим трудом, но я делал это и собирался делать до тех пор, пока Алана не переключилась бы на другого парня. А с её-то влюбчивостью это должно случиться довольно быстро. Однако теперь, после неожиданного звонка мегерки, я не уверен, что смогу держать себя в руках и не прижаться к ней в первую же секунду, как увижу. По крайней мере, не сегодня так точно.

Меня аж потряхивать начинает от предвкушения, когда я вхожу в кафе на десять минут позже, чем нужно было. И так же быстро отпускает, когда я не нахожу Веро́нику ни за одним столом.

Тоже опаздывает или уже психанула и ускакала домой? Чуйка подсказывает, что второе. Когда я описываю официанту её внешность и тот сразу схватывает, о ком идёт речь, моё предположение подтверждается – ушла, засранка. И десяти минут не подождала. Хотя по её тревожному голосу в трубке, который я прекрасно слышал, мне показалось, она хочет поговорить о чём-то важном. По пустякам она точно не звонила бы.

Но ладно. Сам, по сути, лопухнулся, опоздав. Но так как я уже настроился увидеть её красивую мордашку, отказываться от встречи с ней я не собираюсь. Адрес её дома я прекрасно помню. Он находится в пешей доступности от этого кафе, поэтому никакое такси я заказывать точно не буду. Хватит. Накатался на всю жизнь вперёд.

А вот когда я в последний раз гулял по родному городу – вопрос на засыпку. Не помню. До отъезда из Спрингфилда и после возвращения сюда я был прочно склеен со своей машиной. Хотя нет. Для меня Impala – не просто машина, а огромный сборник воспоминаний, связанных с отцом, и я никогда ни за какие деньги не продам её и не позволю кому-нибудь портить. Даже Веро́нике. Если попробует ещё раз нечто подобное учудить, я лично ей руки с корнями повырываю. Без сожалений. Но думаю, она и сама это по моим глазам в прошлый раз прочитала. Объяснять ничего не нужно будет. Да и не хочу я сегодня затрагивать эту болезненную для меня тему. Хочу просто увидеть мегерку, посмотреть в ясно-серые глаза, услышать ворчливый голос и вдохнуть очешуенный запах кожи, который ещё несколько дней после её ухода пропитывал всё моё постельное бельё.

С каждым шагом моё настроение неудержимо поднимается. И не только в моральном смысле, но и физическом. Я, бля*ь, после прощального минета Ланы так больше и не трахался. И этот факт, без сомнений, будет ещё больше усложнять мне задачу быть рядом с Веро́никой и держать свои ручонки при себе.

В мыслях я ещё на полпути до её дома ощупал девчонку во всех местах и непременно успел бы ещё и оттрахать во всевозможных позах, если бы какая-то суета впереди не вырвала меня из эротичных фантазий.

– Да прекрати наконец пищать, дура! Сейчас тебе будет хорошо! Очень-очень хорошо. Обещаю, – хриплый мужской голос раздражает всё моё нутро, а сцена в темноте, где трое смеющихся ублюдков сжимают со всех сторон беззащитную девчонку, словно поджигает фитиль, огонёк на котором стремительно бежит к взрывчатке.

– Не трогайте меня! Умоляю! Не трогайте! Нет, Морган! – скулит до боли знакомый голосок, и тот самый огонёк вмиг достигает цели, провоцируя ядерный взрыв.

Не в реальности. А внутри. Во мне. В каждой молекуле тела. Я буквально слышу, как подрывается атомный заряд злости, алой вспышкой ослепляя взор и превращая кровь в жидкую лаву.

Я не произношу ни единого слова перед атакой. И толком не улавливаю, как миную пару десятков метров до мразей и с разбегу налетаю на одного из них. На того, что стоял вплотную к Веро́нике и ощупывал её грудь своими гнилыми клешнями.

Убить! Уничтожить! Разорвать на части!

Сборным колоколом бомбят эти три желания, пока волна гнева поднимается у меня в груди и толкает всю имеющуюся во мне силу к кулакам, которыми я удар за ударом превращаю лицо уё*ка в кашу.

– Ты кто, бля*ь, такой?! – орёт некто за моей спиной, но я не оборачиваюсь, продолжая избивать их товарища так, как никогда в жизни никого не избивал.

Да что уж там. Я вообще, кроме Алекса в детстве, ни с кем не дрался. Всегда любил решать конфликты миролюбивым способом. Но не в этот раз! Убью его за то, что он собирался сделать с ней.

И наверняка бы убил, если бы две пары рук уже в следующий миг рывком не оттащили меня от распластавшегося на асфальте животного. И наверняка я бы не расслышал испуганные крики Веро́ники, если бы череда мощных ударов по лицу и корпусу не вырвали меня из яростного забвенья.

– Прекратите! Умоляю! Остановитесь! Я сейчас полицию вызову! – истошно вопит мегерка, и я окончательно прихожу в себя, осознавая, что один мудила удерживает меня сзади, а второй норовит в очередной раз заехать мне по скуле.

И у него получается. Да так, что от удара перед глазами всё двоиться начинает.

– Герой, бля*ь, нашёлся! Мы тебя сейчас быстренько уроем, за то что напал на Моргана, а потом то же самое и с девчонкой сотворим. Хотели по-нежному, но ты обеспечил ей жёсткую ночку, – цедит возле моего лица обдолбанное чмо, пока тот самый Морган, извергая из себя обильный поток мата, с трудом встаёт на ноги и надвигается на меня.

Я предпринимаю попытку вырваться из хватки, но увы, теперь сделать это ещё сложнее. Меня цепко удерживают двое, позволяя окровавленному торчку заехать мне по физиономии и рёбрам.

– Нет, парни, мы лучше у него на глазах с Веро́никой повеселимся, чтобы он в следующий раз думал, перед тем как лезть не в своё дело.

Я слышал, что слова могут бить сильнее кулаков. И сейчас на собственной шкуре ощутил. Дробит на ошмётки. Выкручивает изнутри. До отупляющей агонии. До новой пламенной вспышки злости. До мощного притока энергии, что вновь побуждает меня начать вырываться и получить за это новую порцию боли.

С каждым последующим ударом корпус всё больше начинает пульсировать огнём, а левая половина лица – неметь и истекать кровью. Но никакая физическая боль не сравнится с той, что я испытываю, когда вижу, как Веро́ника с криками нападает на избивающего меня урода и тут же получает от него по лицу, падая на асфальт и разбивая в кровь руки.

– Вот теперь ты точно подписал себе смертный приговор, – глухо рычу я, вырываясь как бешеный пёс с тяжёлой цепи.

И, сука, да! Победа! Одного из ушлёпков мне удаётся оттолкнуть от себя, а второму залепить локтем под дых и рвануть навстречу к Моргану. Да только страх мгновенно простреливает тело, воспламеняя все рецепторы, когда я замечаю острие ножа возле горла Веро́ники.

– Сделаешь ещё хоть шаг, и спасать уже будет некого, – удерживая плачущую мегерку за волосы, мерзко протягивает чмо возле ещё щеки.

Я замираю вслед за своим сердцем, ногами прирастаю к земле, позволяя двум другим уродам подлететь сзади и нанести несколько ударов по голове и спине. На сей раз настолько мощных, что я складываюсь пополам, падаю на колени и едва не отключаюсь. Лишь только её крики, слёзы и жалобные просьбы не трогать меня помогают не потерять сознание. И также возненавидеть себя. За слабость. За неспособность ей помочь. За отсутствие возможности уберечь её от гондонов, которым место за решёткой.

И стоит мне только мысленно представить этих троих гниющими в вонючей тюремной клетке, как происходит, мать его, чудо, в которое мне реально пора начинать верить – сквозь гул в ушах и горький плач Веро́ники я слышу звук полицейских сирен.

– Бля*ь! Эта дура всё-таки вызвала копов! – плюётся чмо справа от меня.

– Морган! Надо сваливать! – подключается левый.

Но Морган так и продолжает стоять на месте, удерживая нож возле шеи мегерки. К счастью, делает он это всего несколько секунд. Затем грязно матюгается и прижимается губами к лицу Веро́ники.

– Мы ещё встретимся, детка. Это я тебе гарантирую, – цедит он и прячет нож в карман.

Отшвыривает мегерку от себя, как тряпку, и вместе со своими дружками убегает прочь.

Веро́ника кричит что-то прибывшим полицейским, указывая в сторону, куда только что рванули ублюдки, а затем подлетает ко мне и тоже падает на колени.

– Боже… Боже… Что они с тобой сделали? Мэтт… Ты меня слышишь? Видишь? Ответь мне!

Голова раскалывается, тело ноет от боли, в глазах всё капитально плывёт, но это мелочи. Главное, она в безопасности. Ей ничто не угрожает. К тому же весь физический дискомфорт как по волшебству притупляется, когда я начинаю ощущать на себе хаотично трогающие меня ручки.

– Ты весь в крови… Тебе нужно в больницу… Срочно!

– Не нужно… Всё нормально, нормально, – успокаиваю я и перехватываю её ледяные ладони, фокусируя взор на её влажных глазах.

– Нормально? Ты с ума сошёл? Они так тебя били! Боже! Я думала, они убьют тебя… Думала, убьют.

– Но не убили же. И вроде как даже ничего не сломали, так что успокойся. Главное, что ты цела, – обхватываю её щеки ладонями, скольжу взглядом по лицу.

Вроде кроме покраснения на скуле, больше повреждений не нахожу. Спускаюсь ниже. Блузка разорвана, молния на джинсах расстёгнута, ладони разбиты и испачканы кровью. Веро́ника вся дрожит, её прямо-таки колотит. И весь этот тремор передаётся и мне, кромсает на ошмётки, заставляет озвереть.

– Они ответят за это. Я клянусь тебе. Они за это заплатят, – едва слыша свой голос, хриплю я, прижимаясь лбом к её лбу.

– Не надо… Ничего не надо делать… Я надеюсь, их поймают сейчас. А тебе и так досталось. Не смей к ним лезть. Ещё раз подобного я не переживу, – плача, испуганно шепчет она мне в губы.

– Да уж… Фиговый из меня защитник, однако. Если бы не полицейские, то…

– Ты дурак? – перебивает она. – Глупости не неси! Их же трое было, а ты один. Так что ты самый лучший. Ты из-за меня чуть не погиб, – словно в беспамятстве бормочет мегерка, продолжая ощупывать меня на предмет повреждений.

– Надо же! Знал бы раньше, как заставить тебя оттаять, сразу бы в драку полез, – усмехаюсь я и тут же морщусь от боли, чувствуя, как кровь по лицу стремительно стекает вниз, пачкая багровыми пятнами её кожу, одежду, волосы.

Но Веро́ника не отстраняется, а наоборот льнёт ко мне ближе и обнимает. Крепко. Отчаянно. Будто минуту назад уже попрощалась со мной навсегда.

Мне больно, все мышцы торса гудят, но я и не думаю жаловаться и обнимаю занозу в ответ. Согреваю её дрожащую фигурку и сам сгораю до пепла. Кайф… Чистейший. Всепоглощающий. Срабатывающий как сильнейшее болеутоляющее и лекарство от всех физических повреждений.

Застываю на несколько секунд, прикрываю глаза, наслаждаюсь. Утыкаюсь носом в её шею, вдыхая. Слизистую и лёгкие забивает любимый запах, что перебивает даже металлический запах крови и запускает внутри меня красочный салют, яркими искрами пощипывающий всю изнанку кожи.

Да… Я точно вляпался в эту девчонку по самое не хочу. И сейчас, пока перенимаю всю её дрожь, страх и море других эмоций, ещё больше понимаю, что ни за что от неё не откажусь.

Горячие капли мощным потоком уже полчаса падают на меня, но я не чувствую облегчения. Интенсивно тру себя мочалкой, но всё равно ощущаю себя грязной, покрытой отпечатками чужих вонючих пальцев. Запах сигарет и перегара будто въелся в кожу, отказываясь уступать место цветочному аромату геля для душа.

Пусть физически я уже час как дома, в своём душе, в безопасности, но мысленно до сих пор нахожусь в тёмном парке, в ловушке из трёх мерзких мужских тел.

Ужас! Со мной никогда не происходило ничего настолько страшного. Ни разу. Даже неприятный случай с Алексом теперь кажется пустяковым.

Я по-прежнему трясусь от страха и даже заставить себя выбраться из душа не могу, боясь, что без омывающего меня потока воды станет труднее справляться с пережитым стрессом.

Наверное, я бы так и простояла там до тех пор, пока всю кожу с себя не содрала бы, если бы встревоженный голос мамы не привёл меня в чувство.

– Рони… милая, ты в порядке? Тебе нужна помощь?

– Нет… нет, не нужна, – быстро смываю с себя остатки пены и наконец выключаю воду.

– Ты уверена?

– Да.

Но мама не верит и входит в ванную, оглядывая меня заплаканным взглядом.

Она испугалась ничуть не меньше, чем я, когда мы с Мэттом, испачканные в крови и грязи, явились домой и рассказали о случившемся.

– Всё нормально, мам. Не переживай. Со мной всё нормально. Они ничего не успели мне сделать, – выбираясь из душа, успокаиваю её я.

Хотя последнее я явно зря добавила. Причём зря как для мамы, так и для себя. У нас обеих одновременно глаза наполняются слезами от мысли, чем всё могло для меня сегодня кончиться, если бы не Мэтт.

Мама подбегает ко мне и крепко обнимает. И тут уже слезы сдержать не удаётся. Мы обе плачем, обхватывая друг друга до удушья. Что-то шепчем, пытаясь успокоиться, и к счастью, через несколько минут у нас наконец получается.

– Я просто не понимаю, откуда эти бандиты появились в нашем районе. Сколько мы здесь живём, никогда ничего подобного не случалось, – стирая слезы с моих щёк, констатирует мама.

Отодвигается и даёт мне полотенце.

Я решаю не говорить, что на меня напал друг Алекса, чтобы не растягивать этот разговор дальше. Не сегодня. Не могу сейчас. И так пришлось все рассказывать полиции, а маме я поведаю об этом, когда станет легче. Пока же единственное, на чём я должна сконцентрироваться, – это на состоянии Уокера.

– Как Мэтт? Не удалось уговорить его поехать в больницу? – спрашиваю я, тщательно стирая влагу с тела.

– Нет. Не удалось. Упрямый, как баран. Но он сам без проблем смог принять душ, а значит, не всё так плохо. После я проверила его. Признаков сотрясения мозга вроде нет. Насчёт внутренних повреждений трудно сказать, но внешне есть несколько крупных гематом на животе и рёбрах, левый глаз заплыл и рассечение на брови пришлось зашить. Но ты и сама всё увидишь, когда пойдёшь к нему. Он лежит в одной из гостевых комнат, – сообщает мама, запуская в моё сердце добрую порцию трепета.

– Вообще-то я не собиралась к нему сегодня идти. Ему нужно отдохнуть.

В ответ на мои слова мама впервые за сегодняшний вечер мягко улыбается.

– Что такое? – не понимаю её улыбочки и насмешливого взгляда.

– А то, что если сама к нему не придёшь, он пойдёт выискивать тебя по комнатам. И плевать, что ходить ему сейчас лучше не стоит. Это не мои слова, Рони. Я лишь цитирую Мэттью.

Я невольно расплываюсь в улыбке. Вот хитрый лис. Мало того что в больницу отказался ехать, так теперь ещё и шантажировать меня вздумал, прекрасно зная, что я не смогу позволить ему вставать с кровати, чтобы разгуливать по нашему немаленькому дому в поисках меня.

Я кутаюсь в тёплый махровой халат и с этой же глупой улыбкой направляюсь к Мэтту. Однако стоит мне увидеть его, лежащего в постели, вся улыбка вмиг испаряется.

Возможно, маме и не привыкать к видам повреждений, но на меня огромное количество синяков на торсе и побитое лицо производят чересчур сильное впечатление. Особенно учитывая, что он пострадал из-за меня.

Я прикрываю рот руками, чтобы удержать внутри громкий всхлип, и медленно, как можно тише подхожу к кровати, с каждым шагом всё яснее рассматривая фиолетово-синие пятна на его поджаром теле. Оно даже сейчас кажется мне идеальнее некуда. Пальцы с губами прямо-таки ныть начинают от желания погладить его, приласкать, исцелить поцелуями каждую ранку, а затем обнять как можно крепче, без слов сообщив, что я чуть с ума не сошла, пока наблюдала, как его избивают. Что век благодарна ему буду за то, что он спас меня. И что влюбилась, чёрт побери, в него так, что мне самой страшно.

Я такого прежде не испытывала. Ни с кем. Даже с Райаном. С ним всё было как-то спокойнее, плавнее, проще. А с Мэттом чувства обрушались на меня сокрушительным шквалов. Быстро. Неожиданно. Против моей воли. И боюсь, что уже бесповоротно.

Почему? Как? Зачем?

Не знаю. Мы ведь даже не общались с ним толком и ничего друг о друге не знаем. Чужие люди. Незнакомцы. Но я смотрю на него сейчас, и он почему-то кажется таким родным, будто всю жизнь его знаю. И даже не помню, как это – засыпать и просыпаться без мыслей о нём. И не хочу вспоминать. Никогда.

Мэтт лежит без майки, по пояс укрытый одеялом. Глаза плотно сомкнуты. Дыхание размеренное. И лишь оно одно помогает мне немного успокоиться.

Он дышит! Да! Дышит… И это самое главное. Остальное всё поправимо. Однако слезы всё равно градом стекают по щекам. Никак не могу их остановить, ведь опять начинаю прокручивать в голове сцену его избиения. Боль теперь охватывает не только грудную клетку, но и те же места, что на коже Мэтта покрыты гематомами.

– Ты всю ночь собралась меня оплакивать, будто я труп? – хрипловатый голос заставляет меня вздрогнуть.

Мэтт открывает один здоровый глаз и, как всегда, сражает своим карим прицелом.

– Не говори таких слов.

– Каких таких? Труп?

– Да. Не надо, – обхватываю себя руками, пытаясь справиться с новой волной дрожи.

– Помнится мне, ты говорила, что ничего не боишься.

– Ничего, кроме смерти.

Твоей смерти. Твоей и любого из любимых мною людей.

Но это я решаю оставить при себе, в то время как Мэтт в ответ лишь безрадостно усмехается и морщится от боли.

– Тебе нужно в больницу.

– Нет.

– Ты что, ребёнок? Не понимаешь, что тебе нужно пройти обследование?

– Твоя мама уже меня осмотрела.

– Она медсестра, а тебе нужно показаться врачу, чтобы убедиться наверняка, что твоей жизни ничего не угрожает.

– Настолько переживаешь за меня?

– Да! – с чересчур явным беспокойством бросаю я, тут же покрываясь предательским румянцем.

Он начинает усиленно пощипывать всё лицо и шею, когда Мэтт расплывается в довольной улыбке.

– Мне очень приятно это слышать, но я не поеду. Я не люблю больницы.

– Не любишь? – удивлённо приподнимаю бровь.

– Не люблю.

– И поэтому навещал Лану каждый день, пока она там лежала? – вопрос срывается быстрее, чем мне удаётся прикусить язык.

Чёрт!

– Неужели кто-то ревнует? – он улыбается ещё шире.

– Ничего подобного!

– Не стоит. Для ревности нет повода.

– Я же сказала, что не ревную.

– А я не стану делать вид, будто поверил, и повторю ещё раз: для ревности нет причин. Я ходил к ней только из-за тебя, – поражает Мэтт до крайности.

Мне требуется несколько секунд, чтобы утрамбовать его слова и тихо ответить:

– Не улавливаю логики. Меня же с ней там не было.

– Да, не было, но ты сильно переживала за свою неуравновешенную подругу, и я захотел её поддержать, пока ты валялась с температурой в постели.

Степень изумления стала ещё выше.

– Зачем?

Он протяжно выдыхает и смотрит так, будто я задала наитупейший вопрос.

– Любите вы, девчонки, чтобы вам всё по двести раз разжёвывали. Я же тебе ещё в душе всё сказал. Что непонятного?

Всё понятно. Но да, он прав. Весомая часть меня хочет услышать это ещё раз. Ещё сотни тысяч раз, чтобы я наверняка поверила, что он говорит правду, а не заливает сахарный сироп мне в уши. Однако разум напоминает, что в этом нет никакого смысла.

Правда или нет, это ничего не меняет. Я не хочу причинять боль Лане. Особенно сейчас, когда она совсем не в порядке.

– Иди сюда, – через несколько секунд томительного молчания вдруг просит Уокер.

Я остаюсь стоять на месте, как бы мне ни хотелось обратного.

– Веро́ника, подойди ко мне.

– Зачем?

– Потому что я тебя прошу.

– Это не ответ.

Он ещё раз выдыхает, всем своим видом показывая, что не собирается мне ничего объяснять, а затем опирается на локти и с болезненным стоном начинает приподниматься.

– Эй! Куда ты встаёшь? Тебе лежать надо.

– Ты же ко мне сама не идёшь.

– Ты собрался постоянно теперь меня так шантажировать?

– Шантажировать? Я ещё даже не начинал, – ухмыляется он.

Ага! Как же! Не начинал. Тогда почему я сама пришла к нему в комнату, хотя считала это далеко не самой лучшей затеей, а теперь рывком подлетаю к кровати как раз в тот момент, когда Мэтт опускает ноги на пол, порываясь встать.

– Сиди на месте, дурень! – ворчливо выдаю я, опуская руки на его плечи.

И, черт… это так приятно… Не только видеть, но и трогать его, чувствовать пальцами рельеф мышц, соприкасаться кожа к коже. Она у него смуглее моей. И такая тёплая. Нежная. Ещё лучше, чем я запомнила.

Казалось бы, такой простой контакт. Всего одно невинное прикосновение, но оно горячей лавиной проносится по телу, вынуждает сердце прыгать в груди, запутывая всё там в замысловатый пульсирующий узел.

– Лучше ляг обратно, Мэтт, тебе нужно поспать, – с трудом справившись с внутренним хаосом, максимально сдержанным тоном требую я.

И не передать, как же несказанно радуюсь тому, что Мэтт не полностью голый. На нём надеты домашние штаны. Видимо, мама сумела найти в шкафу что-то из оставшихся папиных вещей.

– Я лягу, только если ты ляжешь тоже, – чувственно произносит он и нахрапистым движением рук придвигает меня за ягодицы к себе ближе, умещая между ног.

– Я не буду спать с тобой, – охнув, сильнее упираюсь руками в его плечи.

– А я не буду спать без тебя, – парирует он и вновь кривит лицо в болезненной гримасе.

Поняв, что своим сопротивлением причиняю Мэтту боль, я тут же прекращаю пытаться отодвинуться от него. И паршивец пользуется моментом: одним ловким движением заваливает меня на кровать и устраивается рядом. Практически вплотную. Его лицо всего в паре сантиметров от моего лица. Опять слишком близко. Взрывоопасно. Притягательно. Необходимо.

Так нельзя, но сейчас я ни в какую не могу оттолкнуть его. Не могу и не хочу. Потому что его запах, тепло и горячее дыхание – единственное, что напрочь отгоняет все страхи на пару с жуткими воспоминаниями. Весь мир будто растворяется, уходит на второй план, пока я дышу – глубоко, размеренно и просто смотрю, как Мэтт одним лишь взглядом ласкает кожу моего лица.

Задерживается на щеке, по которой пришёлся удар Моргана. За долю секунды помрачнев, всматривается в мои глаза, будто до самой души добирается, вскрывая её и пленяя. А затем так же молча спускается к губам, подбородку и шее, ведя за собой стаю покалывающих мурашек, что разлетаются, словно испуганные птицы от выстрела, когда он касается пальцем тех мест, где остались покраснения от укусов.

– Ты знала имя одного из них. Кто он? – нахмурившись, спрашивает он, не прекращая нежно водить по тонкой коже.

– Друг Алекса.

– Что?

– Да. Мы часто тусовались вместе, когда твой брат учился в Спрингфилде. Но раньше Морган не был таким, как сейчас. Тогда он, в принципе, ничем не отличался от Алекса. Веселился, много пил, курил травку…

– И насиловал девушек, как и мой брат, – перебивает Мэтт вконец похолодевшим тоном. – Я прав?

Я замолкаю. Не уверена, что хочу сегодня вспоминать тот инцидент с Алексом. Однако заметив, как Уокер вскипает от злости, явно додумав что-то своё, решаю его успокоить. Лишний раз заводиться ему сейчас не стоит.

– Нет. Алекс никого не насиловал. По крайней мере, я ни о чём таком не знаю.

– Не насиловал? – скептично переспрашивает Мэтт. – Тогда что между вами произошло? Алана мне рассказала, но я её слова смело поделил на два. Не верю я, что ты сама запрыгнула на её парня, чтобы потрахаться. Даже если ты была такая же пьяная, как в клубе, ты не сделала бы так. Я знаю.

– Откуда такая уверенность? К тебе же я, как ты сам выразился, подкатила в такси.

– Подкатить – это одно, а дойти до конца – совсем другое. И ты этого не сделала. Даже в полусознательном состоянии ты остановилась.

– Серьёзно? – приятно удивляюсь.

– Да, и потому не верю я, что ты добровольно хотела переспать с Алексом.

– Я не хотела. Никогда не хотела. Я всегда терпеть его не могла за то, как он поступал с Ланой. Но в итоге ему стало мало просто изменять ей со всеми подряд. Он решил сделать это ещё и со мной. Для этого Алекс неоднократно пытался меня споить, надеясь, что алкоголь изменит моё отношение к нему, и я сама соглашусь повеселиться с ним ночку. Но у него ничего не получалось. Будучи трезвой или пьяной, я всегда слала его на три весёлых буквы. Однако твой брат не из тех, кто сдаётся. Он всё-таки нашёл способ добиться желаемого, чтобы перед отъездом рассорить нас с Аланой. На прощальной вечеринке он подсыпал мне какую-то наркоту. От неё у меня мало того что в глазах мгновенно поплыло и тело будто своей жизнью зажило, так ещё такое возбуждение накатило, что я готова была с первым встречным девственности лишиться. Ну и само собой этим первым встречным оказался Алекс. Повезло, что Лана довольно быстро нас нашла. Если бы не её приход и скандал, который она устроила, мы бы переспали. И назвать это изнасилованием никак нельзя было бы. Ведь я сама хотела этого и нисколько не сопротивлялась. Вот и всё, – заканчиваю с вибрирующей в голосе злостью.

И она же вспыхивает мрачными бликами в радужке его глаз.

– Я ему рожу набью, когда увижу. Или лучше шею сверну придурку недоделанному, – цедит он и сжимает челюсти до скрипа.

– Да в чём смысл? Вправить мозги Алексу ничто не сможет.

– Но я хотя бы попытаюсь.

– Что, так понравилось драться? Хочется ещё?

– Нет, не хочется. Но за то, что он сделал с тобой, он заплатит. Пусть даже я опять получу по физиономии.

– Не надо, – прошу я, вспоминая, как страшно мне было смотреть сегодня на драку, и, не в силах удержать руки при себе, легонько притрагиваюсь к его подбитой щеке. – У тебя, должно быть, всё очень болит.

– Да не всё так страшно, как выглядит. Хотя я сейчас, наверное, тот ещё красавчик.

– Да… Так и есть, – подтверждаю я, на самом деле считая его красивым как никогда прежде. – Прости. Я не хотела, чтобы всё так получилось, – добавляю с сожалением, чувствуя, как одинокая слезинка скатывается по виску.

– Ты дурная? Ты-то в чём виновата?

– Ты меня защищал, и вот что получилось.

– Ну с такой логикой, можно сказать, я сам виноват.

– Почему?

– Потому что если бы я не опоздал на десять минут, то ты никуда не убежала бы и ни от кого защищать тебя не пришлось бы.

– На десять минут? – неслабо удивляюсь я. Даже слёзы прекращают жечь глаза. – Я тебя больше часа прождала, но ты так и не пришёл.

– Больше часа? Я же сказал: встретимся в восемь.

– Ты сказал в семь.

– Нет, в восемь.

– В семь.

– Может, я лучше знаю, что именно я говорил?

– А может, я лучше знаю, что услышала?

– Ладно, всё. Я понял. С тобой спорить бесполезно, – миролюбивым тоном пресекает тему Уокер. – В любом случае я опоздал, и вот чем всё это кончилось, – он передразнивает мой грустный голосок, копируя сочувственную моську, за что получает кулаком в плечо.

– А-а-ау!

– Чёрт! Прости, прости, прости! Я не хотела делать тебе больно.

– Да ладно тебе, Веро́ника. Всё нормально. Я же шучу. Всё действительно не так ужасно, как ты думаешь, – врёт, как дышит, он. – К тому же ни один синяк или рана не сравнится с тем, что они собирались сделать с тобой, – неприкрытая злость окрашивает его полушёпот, что обжигает нежную кожу моих губ.

Я лишь сейчас замечаю, что расстояние между нами с нескольких сантиметров сузилось до пары миллиметров, а левая рука Мэтта успела сместиться с моей шеи на поясницу. И это не позволяет мне от него отодвинуться. Да и не хочу я! Боже, как же я не хочу. Но надо. Мне нельзя лежать с ним рядом и позволять трогать себя так, как он это делает сейчас.

Мы оба ходим по тонкому льду во время оттепели, рискуя в любой момент провалиться под воду. И если Мэтту без разницы – случится это или нет, то я ни в коем случае не могу допустить подобное.

– Мэ-этт… – я должна была потребовать отодвинуться, запротестовать, но вышло лишь томно простонать ему в губы.

– Что?

– Так нельзя.

– Знаю.

– Тогда почему делаешь?

– Потому что когда нельзя, всегда хочется вдвойне, а я и так слишком долго хотел тебя потрогать, – признаётся Мэтт, пробуждая во мне бурю неконтролируемой радости, которую я всеми силами пытаюсь сохранить в себе.

А вместе с ней и мощный приток возбуждения, когда он начинает плавно спускать руку с поясницы на попку и к оголённым ногам, при этом ни на миг не разрывая со мной зрительного контакта, будто безмолвно разрешения спрашивая.

А я не в состоянии сказать ему категоричное «нет!», даже несмотря на осознание, что не могу пойти на поводу у своих желаний из-за Аланы. Лишь только пикантный нюанс в виде отсутствия нижнего белья под халатом помогает мне донельзя напрячься и натянуто произнести:

– Остановись. Это всё неправильно.

– Неправильно?

– Да-а-а, – ещё один чёртов стон опадает ему на губы, когда он перекидывает мою ногу себе на бедро и прижимает ближе, давая ощутить своё твёрдое желание.

– Это «неправильно» для меня ощущается самым правильным, что я когда-либо испытывал.

Я ожидала услышать от него нечто пошлое или очередную издёвку, но никак ни это. И уж тем более без его любимой усмешки или ироничной улыбочки на губах.

Мэтт серьёзнее некуда. И смотрит так, будто я единственная девушка на планете. Так, словно действительно говорит мне сейчас правду. Так, как никто на меня прежде не смотрел, отчего эмоции бурными горячими волнами захлёстывают разум. Сердце вот-вот норовит взорваться, искрами удовольствия проникнув в самые потаённые участки тела. Особенно в то место, где, несмотря на пережитый ужас, быстро стало влажно и горячо. И где я уже давно хочу ощутить его пальцы, язык, член – всё!

И Уокер мог бы с лёгкостью залезть туда, доставив мне столь желанное удовольствие. Ему стоило всего лишь приподнять ткань халата и раздвинуть мне ноги, но…

Он этого не делает и до потрясения удивляет меня, медленно, с особой осторожностью перемещая руку обратно на поясницу, а после к лопаткам и шее, где зарывает ладонь в мои влажные волосы.

– Как бы я ни хотел тебя трахнуть сейчас, я не стану, Веро́ника. Не после того, что ты пережила пару часов назад, – слегка мазнув губами по моим губам, он ведёт ими к болезненному месту на щеке и коротко целует. – К тому же, как видишь, я сейчас чуточку не в форме, поэтому сегодня мы с тобой действительно будем просто спать. Так что можешь перестать так сильно переживать.

Переживать?

О каком «переживать» он говорит?

Единственное, что я испытываю сейчас, – это дурацкое разочарование, которое вообще неуместно в данной ситуации, с какой стороны ни посмотри.

Но оно есть, черт побери. Правда, радует, что длится эта досада совсем недолго. Стоит Мэтту прижаться губами к моему лбу и сковать меня в объятия, словно любимую игрушку, как я расплываюсь, превращаюсь в мягкую податливую вату, забываю обо всех негативных эмоциях, и самое главное – отгоняю мысли о кошмаре, что случился сегодня с нами в парке.

– Мэтт, – уткнувшись лицом мне в шею, тихо шепчет Веро́ника. – Ты спишь?

– Нет.

И, по ходу, этой ночью заснуть у меня не получится. Не только из-за ноющей боли во всём теле и ощутимого дискомфорта в паху, но и потому, что всем нутром чувствую, что мегерке тоже тяжело просто спать со мной рядом.

Уже на протяжении часа она не перестаёт тяжело вздыхать, ёрзать, задевая меня своей стройной ножкой, щекотать дыханием и разметавшимися по подушке волосами, а также вырисовывать на моей груди пальцем какие-то незримые узоры.

– Я могу у тебя кое-что спросить?

Вот… а теперь ещё и поболтать решила. Ну что ж… Я не против.

– Спрашивай.

– Что случилось той ночью, когда я ночевала у тебя?

Наплевав на неприятное жжение на подбитой губе, я расплываюсь в улыбке.

– Ты же не хотела знать.

– Не хотела, но это было до того, как ты сказал, что между нами ничего не произошло.

– Значит, про секс наш ты слушать не хотела, а про свои выкрутасы хочешь?

– Выкрутасы? – она приподнимает голову и настороженно смотрит на меня.

– Ага. Бомбила ты по полной.

– Что я натворила?

Даже в темноте вижу, как блестят беспокойством её серые глазки, а брови сдвигаются к переносице, образуя над носиком милую складочку.

– Ну… Твоё представление началось ещё в парадном саду моего дома, где ты распевала песни на весь двор, а затем, стоило мне на секунду отвлечься на поиски ключей, завалилась в клумбу. Хорошо, что твоя задница выбрала более-менее мягкий кустарник, а не какой-нибудь шиповник или что там ещё с иголками, иначе пробуждение утром было бы куда более болезненное.

– Кошмар, – выдыхает она и прикусывает губу.

– Да ладно. Главное, что тебе было весело. Смеялась так, что, наверное, всю прислугу в доме разбудила.

– И, по всей видимости, твою маму тоже.

– О нет, её ты разбудила, когда врубила в гостиной стереосистему на всю катушку и начала выплясывать посреди ночи.

– Боже мой! – она прикрывает лицо руками. – Теперь не удивляюсь, почему твоя мама с утра была так негативно ко мне настроена. До сих пор не понимаю, зачем ты повёз меня в таком состоянии к себе домой.

– Я же не знал, что ты буянить начнёшь. В такси ты заснула, и я думал, что проспишь до самого утра. Но не тут-то было. Когда удалось тебя оторвать от танцев и увести в спальню, тебе резко стало плохо, и мы отправились прямиком в ванную, где тебя начало выворачивать так, словно ты все внутренности из себя выблевать хотела, – смеюсь я, а мегерка морщится от неприязни.

– Фуй! Ужас! Всё! Хватит, не хочу больше ничего знать.

– Нет, уж. Раз попросила говорить, то слушай до конца. Из тебя такой фонтан хлестал, что ты себе всё платье испачкала.

– Мэ-э-эт, замолчи!

– И мне пришлось тебе волосы придерживать, чтобы в них кусочки еды не застряли.

– Хватит!

– А потом додумался косичку заплести.

– Косичку? – наконец она возвращает взгляд к моему лицу. – Так это ты её сделал?

– Конечно, я. Кто же ещё? Ты на тот момент уже была в полном ауте и пускала слюни на унитаз.

– Господи! Какой позор! Со мной такое впервые в жизни было.

– Со мной тоже. Прежде мне приходилось раздевать девушку только перед сексом, а не для того, чтобы отмывать её в ванной от рвоты.

А теперь лицо мегерки стопудово должно было покрыться моим любимым румянцем. Жаль, не разглядеть его во тьме. Но зато я чувствую, насколько оно горячее, когда Веро́ника вновь прижимается щекой ко мне.

Несколько секунд молчит, учащённым дыханием раскатывая жар по всему моему телу, а затем вполголоса произносит:

– Спасибо, что мучился со мной в ту ночь.

Игнорируя боль в районе рёбер, поворачиваюсь на бок и вдавливаю в себя тельце Веро́ники так, будто желаю пропустить её сквозь себя.

Хотя на деле я сам хочу войти в неё. Резко. Мощно. Незамедлительно. Но так как сейчас любая физическая активность мне действительно не по силам, приходится довольствоваться, мать их, обнимашками.

– Да не мучился я с тобой. Скорее, злился на твою безрассудность. Ну и веселился немого тоже. Особенно с утра, когда ты вновь превратилась в сварливую буку.

– Прости за это. Я была несправедлива к тебе.

– Да я понимаю. Ты просто в очередной раз увидела во мне Алекса.

– Но ты не он, – быстро и уверенно выдаёт мегерка.

– Да что ты говоришь? А то я не знаю, – усмехнувшись, соединяю кончики наших носов.

Бля*ь, она так пахнет. Сдохнуть можно от кайфа. Каждый вдох – микрооргазм. Не иначе.

– Я имела в виду, ты не такой, как он. Совсем не такой, – добавляет она чуть тише и зарывается пальцами в мои волосы на затылке.

И от этого простого прикосновения я испытываю ещё один экстаз, от которого в груди всё сокращается и безумно пульсирует, сбивая дыхание. Рвёт его. Переплетает с её выдохами, будто создавая вокруг нас невидимую электрическую зону.

Одно движение – и током бьёт все конечности. Одно соприкосновение тел – взрывает все молекулы. Одна встреча взглядов – выбивает пробки в голове, уничтожая все разумные мысли, оставляя лишь желание – впиться в её сладкий ротик поцелуем и не отпускать его из плена до самого утра.

И я бы сделал это. Не колеблясь. Если бы её болтливый язычок помолчал секундой дольше.

– И прости меня за машину. Я не должна была портить её. Это было уже слишком, – виновато бормочет Веро́ника, затрагивая тему, которой я не хочу касаться.

– Забей. Это просто машина.

– Не ври. Я же видела, что для тебя это не так. И мне очень жаль, что поцарапала её. Прости.

– Извинения приняты.

– Нет. Мне этого мало. Я хочу оплатить ремонт.

– Только если натурой.

– Мэтт, я серьёзно.

– Так я серьёзно.

– Я дам столько денег, сколько нужно.

– Я по жопе тебе дам, если ты ещё хоть раз заикнёшься о деньгах.

И в подтверждение своих слов ловко ныряю рукой под её халат и шлёпаю по попке, в ту же секунду едва не захлёбываясь воздухом.

– Ты что, мать твою, ещё и без трусов? – повысив голос, спрашиваю я.

Если мой член до этого был просто в напряге, то сейчас его к чертям расхерачит от мощного притока крови.

– Да. Без. Поэтому руку свою убери с моего зада!

И не подумаю! Да и думать мне сейчас, собственно, нечем. Мозг ещё пару секунд назад сказал: «Аривидерчи!».

Веро́ника ни возразить больше ничего не успевает, ни плотно сжать ноги вместе. Она только охает и округляет глаза, когда я укладываю её на спину и телепортирую руку к её промежности. Гладкой. Нежной. Горячей. И пи*дец какой мокрой. Аж по бёдрам стекает. Умом тронуться можно!

– Мэтт, не на-а-адо! – вскрикивает она сквозь протяжный стон и цепко обхватывает моё запястье.

Но это нисколько не мешает мне нащупать чувствительный комочек и начать описывать по нему спиральные круги.

– Прекрати! Убери руку!

– Не могу… Вот реально не могу, – с хрипом выдыхаю я, упиваясь прикосновением к её мокрой плоти.

Честно, не хотел я ничего с ней делать сегодня. Не после у*бков, что напугали её, но как тут устоять, раз она сама так течёт?

Правильно: никак!

Совсем башню сносит. Разум на ошмётки рвёт, всю сдержанность порет. Игнорируя её сопротивление, я раздвигаю её нижние губы и ныряю внутрь сразу двумя пальцами.

– Не лезь туда! – то ли скулит, то ли стонет мегерка, пытаясь остановить меня, но теперь уже как-то совсем неубедительно.

– Поздно, Веро́ника, я уже там. И даже конец света не заставит меня выбраться оттуда.

И я ни капли не вру! Хер меня кто заставит вытащить из неё пальцы. Там так влажно и тесно, что от одной мысли оказаться в этом раю членом я готов кончить, как озабоченный подросток.

– Нет, нельзя…

И это её «нельзя» вместо «не хочу» – последнее, что я успеваю услышать перед тем, как напасть на её рот с поцелуем.

Едва наши языки сталкиваются, матрас будто исчезает из-под тела. Я улетаю. Глаза закрыты, но внутреннюю сторону век ослепляет вспышками. Разноцветными бликами, что окончательно выбивают из равновесия. И я наступаю, захватываю, оккупирую её рот. Она пытается сопротивляться, но увы. Силы неравны. Проникаю языком глубоко, безжалостно, без возможности сделать вдох, не собираясь сдаваться, пока она не покорится.

Говорю же: совсем тормоза отказали. Ни одной здравой мысли. Ни одного шанса остановиться.

Да и как это сделать, если с каждым проникновением пальцев в Веро́нику, она начинает стонать всё громче и целовать в ответ так жадно, словно её тоже накрыло, как и меня.

И это явно так.

От удовольствия всё стеснение с запретами вылетели из головы, позволяя её телу расслабиться. Веро́ника разводит ножки шире и, тихо постанывая сквозь поцелуи, начинает двигать бёдрами навстречу моим пальцам.

О*уенно! Мучительно и сладко одновременно. Слишком сильно. Но мне всё равно хочется больше.

– В руку возьми, – оторвавшись от её губ, требовательно шепчу я и сталкиваю нас лбами.

Веро́ника с трудом открывает глаза, ослепляя своим внутренним сиянием. Он горит в ней ярким пламенем, помимо той же похоти, что до боли стягивает всё ниже пояса.

– Член в руку возьми, – повторяю я и кусаю её нижнюю губу.

Легонько. Почти неощутимо. Но лишь до момента, когда Веро́ника забирается ладошкой в штаны и я чувствую долгожданный обхват на стояке. Тогда я едва не прокусываю до крови её нежную мягкую кожу.

Жесть. Всего рука – а подрывает, превращая в прах.

Мы оба стонем, глядя друг другу в глаза. Я – от невероятно острых ощущений, что простреливают поясницу и всю область паха, а мегерка – от боли и приближающегося оргазма.

Он уже близко. Я чувствую, как её бархатные стенки напрягаются в преддверии развязки. И чтоб я сдох, мне кажется, я тоже кончу. Вот так быстро. Даже несмотря на то, что поза Веро́ники не позволяет ей дрочить мне более активно. Но зато меня её открытая поза возбуждает до крайности, до грани. И я достигаю её, когда большим пальцем задеваю клитор и мегерка выгибается дугой, отчего полы халата распахиваются, открывая мне крышесносный вид на её упругую грудь.

Улёт! Рай! Долбаная нирвана!

Кончаем одновременно. А я прямо в штаны её отца. Но вообще похер. Ничего не парит, пока мои пальцы сжимают горячие тиски, а член – её маленькая ручка. Наше удовольствие сливается в одно целое, тела дрожат в едином ритме, чувства выбираются на поверхность. Они видны без света. Слышны без слов. Ощутимы без действий. Но я всё равно не могу устоять и прижимаюсь ртом к её истерзанным губам. Целую их, покусываю, всасываю, забирая себе дыхание и блаженные стоны. Вытаскиваю пальцы из неё, размазываю соки по внутренним сторонам бёдер, а затем, пройдясь по плоскому животику, наконец добираюсь до сисек.

Веро́ника нисколько не сопротивляется, когда я сжимаю ладонью сначала одно полушарие, потом второе, задеваю пальцем затвердевший сосок и, собрав языком гурьбу мурашек на разгорячённой коже, укладываю голову на её грудь.

Пульс одуряюще стучит в висках, дышу так тяжело и часто, словно только что пробежал стометровку. Но дело не в физике. Дело в эмоциях, что изнутри распирают меня. Их слишком много. Все не пересчитать. И уж тем более не справиться с ними. Особенно когда слышу и чувствую, как мощно барабанит сердце Веро́ники под ухом, вторя моему бешенному ритму.

Первое время ничего не говорим. Переводим дыхание. А я ещё и набираюсь сил, чтобы стянуть с себя грязные штаны. И пока сердцебиение нормализуется, я сгребаю податливую девчонку в охапку и трусь щетиной о нежную кожу, улыбаясь мысли, что по пути к ней навстречу и подумать не мог, что хоть одна из моих самых скромных фантазий сегодня воплотится в реальность.

– Кстати… о чём ты хотела поговорить? – внезапно вспоминаю я о главной причине всех сегодняшних событий.

– Об Алане, – недолго помолчав, сиплым голосом отвечает Веро́ника.

И что удивительно, без единого намёка на сожаление, которое я вполне ожидал в ней услышать. Наверное, её ещё не до конца отпустило. С утра всё изменится. Без сомнений. Но это будет завтра, как и любые разговоры о её проблемной подруге, а сейчас…

Я ни о чём больше не спрашиваю. И мегерка тоже молчит. Лишь запускает пальчики в мои волосы и нежно поглаживает голову, вынуждая меня совсем скоро под звук её дыхания заснуть прямо на голой груди. На самом идеальном месте. Будто созданном именно для меня.

AlishaEternity: «Как же чувственно и эмоционально. С ума сойти можно! Такого накала страстей автор нам ещё давала!».

ChloeChlo: «Это потрясающе! Химия между героями настолько ощутимая, что у меня аж дух захватывало при прочтении».

HappyDough: «Ой, мамочки! Выжимайте мои трусики. Эта парочка чуть до оргазма меня не довела».

EmiHarrison: «Страстно! Остро! Горячо! Я будто побывала в теле героини и почувствовала все её эмоции и ощущения».

Amorous: «Это лучшая книга Майли Ро. Настолько правдоподобно и сильно она ещё не писала! Браво!».

Не могу прекратить улыбаться, пока читаю огромное количество восторженных отзывов после публикации новой главы. На самом деле настолько бурные комментарии посыпались только после того, как я познакомилась с Мэттом. Оказывается, даже в тексте чувствуется разница, когда автор пишет выдумку, а когда – то, что испытал на собственной шкуре.

И пусть между нами с Уокером не было ничего, кроме петтинга, мне и этого хватило, чтобы впервые в жизни испытать такой по силе оргазм, что в момент пика удовольствия я отключилась от всего мира, а после заснула за считанные секунды.

С той безрассудной ночёвки, когда я всё-таки не смогла устоять перед искушением, прошло уже почти два месяца, а я всё равно помню и чувствую каждую проведённую с ним секунду, будто это случилось только вчера. Я думала, что с каждым пройденным днём это воспоминание будет всё больше угасать, как и моя дурацкая влюблённость в Мэтта, однако что одно, что второе лишь становится чётче и ярче.

Это было необычайно приятно, горячо, остро, ново и недопустимо. Но я всё равно это сделала, позабыв о каком бы то ни было здравом смысле.

Жалею ли я?

Честно? Нет.

О том монументальном спектре ощущений, что я испытала с Мэттом, невозможно жалеть. И я говорю не столько о физике, сколько об эмоциях, что сотрясали меня изнутри.

Поступила бы я иначе, если бы можно было повернуть время вспять?

Можете меня осудить, но тоже нет. По той же причине.

А чувствую ли я вину перед Аланой за содеянное?

Вот на этот вопрос мой ответ стопроцентно и безоговорочно – да!

За то, что так и не рассказала ей честно о случившемся. За то, что каждый раз в общении с ней притворяюсь, скрывая от подруги свои чувства к Мэтту. За то, что тайно злюсь на неё, когда в моём присутствии она садится вплотную к Уокеру. За то, что умираю от ревности, когда вижу, что они общаются наедине.

Я не имею права ничего из этого испытывать, но совладать со всей этой бурной негативной стихией не получается, сколько я ни стараюсь. Так же как не удаётся прекратить постоянно думать о Мэтте, жаждать прикоснуться к нему, наброситься с поцелуем в первый же миг, как встречаю его в универе, и сделать ещё много всего, что отчаянно желает моя душа и тело.

Но этого ни в коем случае нельзя делать из-за Аланы, ведь невооружённым глазом видно, что она до сих пор неровно дышит к Уокеру. Пусть между ними давно уже нет ничего, кроме дружеского общения, я всё равно не хочу причинять ей боль своими чувствами к её бывшему парню. И к моему превеликому удивлению, Мэтт со мной согласился. Только с небольшой пометочкой: он готов молчать лишь до тех пор, пока Лане не станет лучше.

Проснувшись тем утром у меня дома, Уокер вообще оказался мегапонимающим, окончательно перевернув всё моё ошибочное мнение о нём. Он без проблем согласился уговорить Лану записаться на сеанс к психологу, добавив, что даже предложит ей проверенного специалиста, которого посещает его мама. Затем заверил, что не станет ко мне приближаться, пока я не смогу без страха рассказать обо всём Лане. И пообещал, что так и продолжит меня максимально игнорировать у всех на виду, лишь бы Алана ни в чём нас не заподозрила.

Не парень, а прелесть! Иначе не сказать.

Ведь он не навешал мне лапши на уши тем утром, лишь бы поднять моё поникшее настроение после ночного проступка. Мэтт в самом деле выполнил всё, что пообещал.

Алана начала посещать психолога уже на третий день после нашего с Мэттом разговора. Результата, правда, я пока не замечаю. Её настроение так и продолжает скакать, а в общении она вечно какая-то отстранённая и грустная. Но, наверное, это и неудивительно. Не думаю, что последствие стресса, который она пережила, когда попала в больницу, и все личностные проблемы, сопровождающие её долгие годы, могут решиться за столь короткий срок. На это потребуется время.

И пока оно медленно, почти незаметно тикает, два других обещания Уокер также выполняет безукоризненно. В универе он практически не обращает на меня внимания, а когда я нахожусь дома одна, он не пишет мне, не звонит и никак не проявляет свою заинтересованность к моей персоне. Будто и не было между нами ничего той ночью. Будто не он чуть не погиб, спасая меня от Моргана. Будто не целовал меня так, что я почти забыла своё имя. Будто не смотрел на меня, как на нечто уникальное. Будто не трахал пальцами и не кончил быстро, буквально с первых же движений моей руки.

Но нет же… Нет! Всё это было! А Уокер ведёт себя так, словно всё это, мать его, мне просто приснилось. И делает он это с такой лёгкостью, которой мне лишь остаётся позавидовать.

И пусть я сама в то утро сказала ему, что между нами ничего быть не может, даже после того как Лана придёт в норму. Пусть сама попросила его не усложнять мои отношения с подругой, я всё равно раз за разом огорчаюсь, когда кроме мимолётного равнодушного взгляда ничего от него не получаю. Обидно до жути. И так больно, что хочется завыть во весь голос. Особенно по вечерам, когда лежу в своей постели и тоска по Мэтту с двойной силой захватывает меня в свои ледяные объятия.

Я реально помешалась на Уокере. На всю голову. Или скорее, на всё сердце. Мои мысли полностью забиты им, и я не перестаю хотеть оказаться с ним рядом ни на секунду. И не помогают даже мои старания максимально отвлекаться разными делами и занятиями.

На протяжении этих двух месяцев я с головой ушла в учёбу, подтянула оценки по тем предметам, по которым немного расслабилась. Стала чаще писать и публиковать на сайт новые главы, в которых выплёскивала все свои бурные эротически фантазии. Добавила ещё две тренировки по фитнесу в неделю, выкладываясь на них по полной программе. Начала проводить ещё больше времени с Ланой, чтобы по возможности меньше оставлять её одну, а когда она была с Мэттом или другими подругами, я встречалась со Стивом.

Он единственный, с кем я поделилась своей влюблённостью в Уокера. Даже маме так и не решилась сказать, наивно надеясь, что если не произнесу ей это признание вслух, мои чувства рано или поздно исчезнут. Да и, честно говоря, не хотелось её напрягать своими любовными страданиями. С недавних пор она постоянно пребывает в окрылённом состоянии. А всё благодаря неведомому мужчине, с которым она часто ходит на свидания. И я была бы очень рада за неё, если бы она не увиливала всячески от ответов на мои вопросы о нём.

Мама никогда не скрывала от меня своих ухажёров, а тут ни с того ни сего отказывается называть даже его имя, заверяя, что расскажет обо всём, когда поймёт, что их отношения действительно становятся серьёзными.

Очень странно. Но ладно. Не стану напирать. Подожду. Надеюсь, скоро смогу познакомиться с таинственным человеком, который задаривает её подарками, огромными букетами цветов и делает маму такой счастливой.

Кстати, она не единственная, у кого появился воздыхатель. Скромняжка-милашка Стив в ту ночь в клубе так неплохо оторвался с девушкой, что она не прекращает ему названивать вот уже которую неделю. Проблема лишь в том, что Райт её постоянно отшивает. Хотя по фоткам девчонка красивая, эффектная, улыбчивая и, судя по многочисленным звонкам и сообщениям, явно сильно запала на него. А Стив, блин, вместо того чтобы превратить это случайное знакомство в нечто серьёзное, продолжает бессмысленно сохнуть по Лане.

Мы, люди, точно превращаемся в дураков, когда влюбляемся. Другого вывода сделать не могу. И как бы я ни была против его игнора этой девушки, не мне его учить и давать советы. Меня саму передёргивает от одной лишь мысли о знакомстве с каким-то парнем. И не только из-за бесконечных мыслей о Мэтте, но и из-за воспоминаний о стычке с Морганом.

Полицейские не смогли их тогда догнать. Троице удалось сбежать и спрятаться. И по месту жительства Моргана полиция, к сожалению, его не нашла. Теперь там живут совершенно другие люди. И где искать эту преступную шайку – неизвестно. Но их нужно найти. Пока такие уроды находятся на свободе, множество девушек подвержены опасности. Я сама больше не вылезаю по вечерам на улицу и по городу перемещаюсь в основном только на такси или с шофёром Аланы.

Ей, к слову, я ничего не сказала о попытке изнасилования. Во-первых, опять не желала врать о том, как именно я спаслась от них, а во-вторых, лишний раз волновать её не хотела. Она и так пришла в ужас от следов зверских побоев Мэтта, которые он якобы получил при столкновении с уличными грабителями.

Моё покраснение на щеке от удара Моргана легко получилось скрыть тональным кремом, а вот Уокеру пришлось больше двух недель с синим лицом в универе ходить.

И если глаза Ланы постоянно слезами наполнялись при взгляде на него, а я тем временем глотала их, всячески пытаясь не проявить перед подругой своих истинных чувств, то Мэтт щеголял по Спрингфилду, будучи, как всегда, совершенно спокойным.

Он вообще постоянно ведёт себя так, как, в принципе, вёл себя с самого появления в универе. Иногда мне даже кажется, что пока Алана рассказывает ему о чём-то, Мэтт будто отключается от мира сего и сидит с таким лицом, словно ему на всё параллельно. На всё. Реально. И спустя вот уже почти два месяца полного отсутствия общения с ним, меня всё сильнее начинает обуревать ощущение, что и на меня ему уже тоже наплевать.

Если в последние пару недель у меня лишь зарождалась мысль, что Мэтт до сих пор продолжает тусоваться в нашей компании, общаться с Ланой и подвозить её на каждый визит к психологу не из-за меня, а только потому, что ему делать больше нечего, то сегодня эта мысль обрела реальные подтверждения, когда я собственными глазами увидела его в холле универа мило воркующим с нашей однокурсницей. Причём ни с кем-то там, а с ненавидящей меня сплетницей Синтией.

Я как увидела их вместе, так сразу ощутила, будто мне в грудь булыжником залепили. Со всей дури. Не жалея. И продолжали наносить удар за ударом, пока я тайком наблюдала за их интимной беседой.

Почему я уверена, что интимной, если издалека ни единого слова не расслышала?

Да потому что для дружеского общения они стояли слишком близко друг к другу. И десяти сантиметров между ними не было. И то, как эта стерва улыбалась ему, а он убирал прядь её волос за ухо, наклонившись к её лицу до считанных сантиметров, окончательно доказывало, что они, черт бы их побрал, не о конспектах разговаривают.

Не передать, чего мне стоило остаться стоять на месте, а не подлететь к нему и устроить необоснованный скандал на весь универ. Я думала, что их общение с Ланой для меня являлось самым сложным испытанием, но я ошибалась. Моё сердце будто бомбу сожрало и самоликвидировалось, когда я увидела Мэтта в компании с другой. Было так больно, что глаза мгновенно застелила пелена слез, и я едва не заскулила во весь голос.

Как ни странно, спас меня от громких рыданий на глазах у множества студентов Райан. Впервые я была искренне рада его появлению. И впервые я не пыталась быстро отвязаться от бывшего.

Честно говоря, от боли, помноженной на лютую ревность, в тот момент я пребывала в какой-то прострации. Толком ничего не слышала и не видела, кроме Мэтта и сплетницы, что прикасалась к нему, а он и не думал отцеплять её руки от себя. Я даже не поняла, каким образом умудрилась согласиться на приглашение Райана пойти с ним на приём в честь тридцатилетней годовщины свадьбы его родителей. Очухалась, лишь когда он радостный обнял меня и сказал, что заедет за мной в шесть вечера.

Естественно, сообразив, что натворила, я сразу же попыталась исправить оплошность, но Райан в прямом смысле закрыл уши и сказал, что отказов больше не примет. И если потребуется, то будет ждать меня у дома хоть до самого утра.

В обычном состоянии я бы непременно так и не вышла к нему, ведь моё согласие идти с ним на приём к родителям, с которыми у нас сложились очень тёплые отношения, напрочь перекрывает все мои попытки донести до бывшего, что между нами всё кончено. Однако ворвавшись в свою спальню после лекций и выпустив на волю все сдерживаемые за день слёзы, я решила, что если не выйду из дома хоть куда-нибудь, то так и продолжу реветь из-за Мэтта весь вечер.

А я не хотела этого. Никогда так не делала и в этот раз не собиралась. Не желала я часами захлёбываться слезами, заедая боль мороженым, как это частенько происходило с героями в фильмах. Нет уж! Меня всегда отвращали эти сцены с несчастными жалеющими себя женщинами. И быть одной из них – это не про меня. Если уж мне и предстояло впервые так сильно страдать из-за мужика, то я решила делать это с шиком.

Поэтому вот она я – сногсшибательная девушка, что выбралась на светский приём в компании элегантного видного парня. Искусный макияж подчёркивает мои достоинства и скрывает недостатки. Высокая вечерняя причёска открывает шею, а золотое платье в пол – спину и декольте.

Мой наряд весьма откровенный, но нисколько не пошлый, ведь моя небольшая грудь спокойно позволяет надевать платья с такими глубокими вырезами, да ещё и без бюстгальтера.

Райан как увидел меня, чуть челюсть не уронил. Засыпа́л комплиментами всю дорогу до виллы родителей и не прекращает поедать меня глазами даже сейчас, когда мы находимся в толпе элиты города, где следует соблюдать определенные нормы приличия.

Если мои родители всегда отмечали свои годовщины вдвоём, без пафоса и помпезных ужинов, то родители Райана – в точности наоборот. Их дом сегодня кишит сворой состоятельных людей Спрингфилда, играет живая музыка, Moet льётся рекой, мужчины ведут чинные беседы, а женщины красуются своими роскошными нарядами и сверкающими драгоценностями на шеях и запястьях.

Атмосфера красивая и изысканная. А ещё скучная до зевоты, но тем не менее я поддерживаю вежливые разговоры с гостями, поздравляю родителей Райана с их знаменательной датой, медленно попиваю один бокал шампанского, который всё-таки решила себе позволить, и стараюсь мило улыбаться каждому, кто на меня посмотрит.

Я делаю всё, чтобы отвлечься и не показывать никому из собравшихся здесь толстосумов и их жён-конфеток, что за этой показной мишурой моё сердце превратилось в агонизирующий комок и качает по венам не кровь, а какую-то химическую субстанцию. От неё все части тела изнывают от боли, а горло сдавливает от подступающих слёз, которые я всеми силами заталкиваю обратно.

И у меня получается весьма неплохо. Даже Райан, что не отходит от меня ни на шаг, не замечает моего внутреннего раздрая. И это радует. Напрягает только то, что мне уже несколько раз пришлось незаметно от гостей переместить его ладонь с моих ягодиц чуть выше, а также отодвинуться от него, когда он прижимал меня к себе слишком близко.

Так странно… Человек, который когда-то вызывал во мне кучу эмоций, сейчас не вызывает ровным счётом ничего. Прикосновения и внимание Райана не отвращают, нет. Они просто ощущаются, будто меня трогает родственник. Чего нельзя сказать о нём. Моя близость основательно возбуждает бывшего. Это я не только вижу по его плотоядному взгляду, но и имела честь ощутить по бугру в штанах, когда он в очередной раз прижал меня к себе слишком сильно.

Чёрт! Всё-таки не стоило приезжать сюда с ним. Эта была плохая идея. Нужно было лучше встретиться со Стивом или потревожить Лану и приехать к ней, даже несмотря на то, что она днём сказала, что плохо себя чувствует. Неважно. Что угодно, но только не ехать с Райаном. Своим согласием я точно обнадёжила его, а сексуальным нарядом лишь укрепила надежды на наше воссоединение.

Это нужно исправлять. И чем быстрее, тем лучше.

Терпеливо дождавшись, когда тётя Райана закончит свой рассказ об отпуске на Сейшелах и оставит нас с бывшим одних, я собираюсь чётко дать понять, что наш совместный поход на этот вечер ничего не меняет между нами. Однако за моей спиной раздаётся мелодичный женский голос, не позволяя мне и слова сказать.

– Веро́ника Майлз?

Я оборачиваюсь и вижу невысокую брюнетку в элегантном черном платье.

– Да. Это я.

– Не представляете, как я рада вас здесь встретить!

Я недоуменно хмурюсь в ответ на её искренний восторг, совершенно не узнавая девушку. Я точно не встречала её раньше.

– Добрый вечер, я Амалия Стоун, редактор из «LRTW publishing». Мы с вами незнакомы, а точнее, вы со мной. Но мне недавно повезло познакомиться с вашим творчеством, и мне оно очень понравилось, – учтиво улыбается девушка, конкретно удивляя меня своим заявлением.

– Моим творчеством?

– Да. Вашим. Это же вы Майли Ро – автор популярных в сети эротических романов, не так ли?

– Да, всё верно, – округлив глаза от шока, подтверждаю я. – Откуда вы узнали? Это ты сказал? – обращаюсь к Райану, ведь кроме него, Аланы и мамы никто не знал, под каким псевдонимом я пишу.

– Нет. Я тут ни причём, – на полном серьёзе уверяет бывший, но я не спешу ему верить до тех пор, пока девушка не приходит ему на помощь.

– Простите, но ваш ухажёр действительно ничего не говорил. И никто другой тоже. Когда наше издательство заинтересовывает какой-то автор, мы находим способы узнать его имя. И вы не исключение. Я хотела с вами связаться на днях по телефону, но была приятно удивлена встретить вас здесь, поэтому решила воспользоваться возможностью и поговорить с вами уже сегодня.

– О чём?

– У меня есть к вам предложение о печати ваших самых топовых романов.

– Ого, Рони! Это же круто! – радуется Райан, пока я до конца не могу понять, что именно испытываю.

Я даже не задумывалась о том, что мои книги могут кого-то заинтересовать настолько, чтобы захотеть издать их. Да и, честно говоря, не планировала я переходить в писательстве на такой масштабный уровень, ведь это займёт огромное количество времени, которое я хочу посвятить журналистике.

Но даже не это меня тормозит от сиюминутного ликования, а то, что меня до сих пор волнует вопрос, откуда она узнала моё настоящее имя. Какими такими способами она смогла меня найти?

– Мы могли бы где-нибудь уединиться, мисс Майлз, чтобы поговорить в более спокойной обстановке? Уверяю вас, я не займу слишком много времени. Я бы рассказала, какие именно условия мы хотим вам предложить и ответила бы на все ваши вопросы, – явно считав моё замешательство по лицу, деловито произносит редактор.

Что ж… Конечно, я выслушаю. Как же иначе. Такие предложения на дороге не валяются. И пусть это совсем не вписывается в мои будущие планы, хотя бы узнать, что именно они предлагают, нужно.

И Райан мигом поддерживает меня, провожая нас с редактором в кабинет своего отца.

– Можете беседовать здесь, сколько пожелаете. Отцу сегодня не до работы. Ни он, ни кто-либо ещё сюда не явится, – сообщает Райан, а затем просит меня найти его сразу же после окончания разговора и закрывает за собой дверь.

Я улыбаюсь девушке, причём впервые за вечер делаю это со всей искренностью, и готовлюсь выслушать её предложение. Однако она внезапно охает и прикладывает руку ко лбу.

– Господи, я же сумочку свою в зале оставила! Как увидела вас, так вскочила и обо всем на свете позабыла.

– У вас там что-то ценное? Не думаю, что кто-то из пришедших гостей станет что-то красть.

– О нет, я тоже так не думаю. Вряд ли кому-то из сливок общества будет нужна пара сотен баксов или айфон. Но телефон нужен мне. Там много информации, которую мне необходимо вам рассказать. Не хотелось бы что-то упустить. Я сейчас быстренько сбегаю за сумкой и вернусь, хорошо? – с надеждой спрашивает она и смотрит на меня так, будто я уже мировой автор бестселлеров, которого она ни в коем случае не хочет упустить.

Странность на странности. Но я лишь утвердительно киваю и терпеливо жду, пока редактор вернётся обратно. Неспешно обхожу по периметру помещение, выдержанное в тёмных тонах, разглядывая изысканный интерьер в стиле арт-деко: дорогие светильники, кожаная мебель с золотыми вставками, ножки для стола и стульев выполнены в необыкновенных формах, а в качестве декора в кабинете используются различные изделия из кожи, натурального дерева и полудрагоценных камней.

Звучит сумбурно, но на деле весь интерьер выглядит гармонично, стильно и невероятно дорого. Как впрочем, и вся вилла семьи Гослинг.

Да, прикиньте? Моего бывшего парня зовут Райан Гослинг, прям как знаменитого актёра из всеми известной мелодрамы «Дневник памяти». И внешне, кстати, они похожи. Можно сказать, это отчасти и заставило меня обратить когда-то внимание на Райана. До сих пор помню, как впервые увидела его возле входа в Спрингфилд. Настроение поднялось, сердце застучало быстрее, а когда и он на меня посмотрел, улыбка вообще от уха до уха растянулась. Однако не было тогда никаких подкашивающихся коленок, несвойственного мне смущения или целой революции в душе. Как уже говорила, всё было приятно, мило и спокойно… Совсем не так, как происходит со мной при каждой встрече с Мэттом. И не так, как это повторяется уже в следующий миг, когда я слышу звук открывающейся двери и оборачиваюсь.

Я ожидаю увидеть девушку-редактора, но вместо этого едва сознание не теряю от острого прицела двух тёмных глаз, пригвождающих меня к полу.

– Добрый вечер, Веро́ника. Прекрасно выглядишь, – обманчиво ласковым тоном произносит Уокер.

– Мэтт? – выдыхаю я, чувствуя, как предательский орган в груди заводится до небывалых оборотов, разбрасывая по всему телу искрящиеся иголки.

Они обжигают кожу и покалывают каждую мышцу, поднимая все волоски на теле.

– Мэтт… – повторяю я, не веря, что он в самом деле здесь.

Но он здесь. Настоящий. Молчит, медленно сканируя меня цепким взглядом. И в этом чёрном смокинге, добавляющем ему некой солидности успешного бизнесмена, выглядит ещё красивее, чем обычно.

Боже… Как же я скучала. Как же я хотела его увидеть. Вот так. Тет-а-тет, а не в толпе студентов, когда он толком не обращает на меня внимания.

И мечты сбываются.

Он сверлит меня сейчас так пристально, что сердце радостно ёкает, мозг превращается в манную кашу. На миг все вопросы и обиды исчезают, на поверхность выбирается лишь одно желание – запрыгнуть на него с объятиями прямо здесь и сейчас.

Да! Здесь и сейчас!

Здесь и сейчас…

Мать его, какой здесь и сейчас?! Забыла, где ты находишься, Веро́ника? И забыла, как он сегодня флиртовал с другой девкой? Совсем ума лишилась, дура?!

– Что ты здесь делаешь? – придя в себя, строго, но тихо спрашиваю я, от шока не в силах добавить голосу громкость.

Но вместо ответа слышу, как замок в двери щёлкает, сообщая, что мы теперь взаперти. Вдвоём. Одни. В кабинете отца моего бывшего парня.

– Что ты делаешь? – повторяю я уверенней и громче.

– Что я здесь делаю, Веро́ника? – произносит он с хищной ухмылкой, гневным взглядом жаля так, что аж воздух трещит, дрожью пробирая мою кожу.

– Да, ты!

На смену шоку резко приходит ответный гнев и непонимание, почему Мэтт злится. И почему злится на меня? Разве не я должна злиться на него за то, что он мило щебетал сегодня с Синтией?

Однако спросить и ничего ответить не получается. Язык прячется, застревая в горле, от резко вспыхнувшего страха и трепета. Уокер приближается ко мне вплотную, вынуждая задницей упереться в край столешницы. Грубо обхватывает мою шею сзади, отрезав возможность отстраниться, и наклоняется к лицу. Близко-близко. Так, что наши дыхания сталкиваются в жёсткой схватке, взгляды – сражаются не на жизнь, а на смерть, а запах мускатного парфюма забирается в ноздри, заставляя меня раздражаться и кайфовать одновременно.

Я застываю от взрыва противоречивых эмоций, беспрепятственно позволяя Мэтту провести большим пальцем по моей нижней губе. Ни черта не нежно и не бережно, как он делал это в прошлый раз. В его жесте пульсирует лишь агрессия, что вынуждает моё сердце перейти на затяжной и громкий бой, похожий на аварийную сирену.

– Что с тобой? Ты напился, что ли? Отойди от меня, Мэтт! В любой момент в дверь постучит девушка, – предупреждаю я, с силой упирая руки в его грудь.

Но ему плевать. Ни на миллиметр не отодвигается. И мне отстраниться не позволяет. Лишь сжимает челюсть, поигрывая желваками на острых скулах и в зрачках чернильных проявляя нечто страшное, разрушительное, опасное, что проснулось после долгой спячки и в любой момент норовит вырваться наружу, точно вулкан.

– Никто сюда не постучит, Майли, я об этом позаботился, – леденящим тоном он высекает слова на моих губах, что парализуют тело вернувшимся шоком. – И я никуда не уйду, пока ты сама не ответишь, что здесь делаешь, бля*ь? И какого хера пришла сюда со своим бывшим?

Я всегда позиционировал себя как спокойного человека, который не любит драки, скандалы, бурные разборки и агрессию в любом её проявлении. А за минувшие два месяца я также открыл для себя, что, оказывается, я ещё и пи*дец терпеливый.

Ведь далеко не каждый смог бы почти ежедневно на протяжении долгого времени общаться с девушкой, с которой у тебя нет абсолютно ничего общего, и делать вид, будто тебе это общение в кайф. И ещё меньше людей смогли бы столько же находиться рядом с её лучшей подругой, от которой башню рвёт, а тело с ума сходит от необходимости прикоснуться каждый раз при встрече с ней, при этом не имея возможности сделать это.

Та ещё задачка, знаете ли. Но я справлялся с ней, как мог, с того самого дня, когда дал Веро́нике обещание не лезть к ней до тех пор, пока моральное состояние Аланы не нормализуется. И опять-таки, делал я это только потому, что не хотел напрягать мегерку и провоцировать в ней ещё больше чувства вины перед подругой.

Мне вполне хватило её донельзя сожалеющего выражения лица с утра после ночёвки у неё дома. Это реально малоприятное зрелище – когда девушка после оргазма с тобой не улыбается от удовлетворения, а ходит с опущенной вниз головой, словно напакостничавшая собачонка. Разок увидеть это оказалось достаточно, чтобы больше никогда не желать видеть вновь. Именно поэтому я так долго терпел, не писал, не звонил, не навязывался ей и был, чтоб меня, хорошим, понимающим парнем. Но…

Любому терпению приходит конец. И моё лопнуло в тот же миг, как я увидел сегодня в толпе мою неотразимую красотку в компании белобрысого качка и, мягко говоря, при*уел.

Я, значит, ради неё с её подружкой вожусь, слежу, чтобы она не пропускала сеансы с психологом, слушаю её бесконечную болтовню и прикидываюсь, будто мне безразлична мегерка, лишь бы Алана ни о чём не догадалась, а Веро́ника тем временем разгуливает на званые вечера в соблазнительном платье под руку с бывшим парнем, который одним лишь взглядом пожирает её, как оголодавший волк. А ещё лапы свои умещает на её оголённую спину и сочный зад. И прижимается к ней так, будто готов оттрахать прямо посреди зала.

Нормально, бля*ь?!

Я едва бокал рукой не раздавил, когда увидел в толпе эту парочку. А теперь с трудом сдерживаюсь, чтобы не свернуть мегере шею, пока она злится на меня в ответ непонятно за что и округлившимися глазками хлопает от тотального шока.

Что же её так злит и удивляет, мать её? Реально не втупляет причину моего праведного гнева?

– Ну что молчишь? Отвечай давай. Какого чёрта ты сюда припёрлась с Райаном? – цежу я и буравлю её взглядом, словно дыру желая в красивом лице пробить, чтобы добраться до её мозга и самому найти все ответы.

Она же предсказуемо молчит, а затем вместо разъяснений резко врубает свою любимую роль негодующей ведьмы.

– А ты ничего не попутал? С чего вдруг я должна тебе что-то объяснять? – выпаливает зараза, теперь уже поражая и меня.

– С чего вдруг? Ты сейчас серьёзно?

– Конечно, серьёзно. Я же не спрашиваю, с кем и зачем ты сюда пришёл.

– С мамой, потому что она попросила составить ей компанию. Теперь твоя очередь.

– Ты и сам знаешь, с кем я пришла.

– Знаю. Но почему ты это сделала?

– Потому что Райан пригласил.

– И какого хера ты согласилась на приглашение бывшего?

– Разве не очевидно? Захотела провести с ним время, поэтому и согласилась.

А вот теперь её ответ подбрасывает шкалу моей злости до заоблачных высот.

– И часто? – уточняю я совсем глухо.

– Что часто?

– Часто за последние месяцы у тебя появлялось такое желание?

– А что это за допрос такой? Я ни перед кем оправдываться не обязана. И уж тем более перед тобой.

Мне сейчас послышалось, или она действительно вконец о*уела?

– Не обязана, значит? – тихо-тихо переспрашиваю я, едва справляясь с поражающим все клетки мозга гневом.

– Естественно. Это ты лучше объясни, откуда узнал мой псевдоним и что за цирк тут разыграл с редактором? Если она вообще редактор, – мегера вновь пытается оттолкнуть меня, но я лишь сильнее вдавливаю её в край стола.

Игнорируя вопрос, я всё-таки сжимаю сучке шею до её жалобного писка и злостно проговариваю:

– Единственная, кто здесь устроила цирк, так это ты, Веро́ника. И вот уж не знаю, как долго ты шляешься с этим блондинистым клоуном втайне от меня, но запас моей доброты и терпения ты только что одним махом исчерпала.

– Чего? – до крайности удивляется она, беся меня до невозможности.

– А то, что больше я не стану себе отказывать ни в одном желании. Ни ради твоей манипуляторши-подруги, ни ради тебя, стервы неблагодарной, что вздумала из меня идиота делать и за моей спиной с бывшим встречаться, – я не говорю, а рычу, словно животное, и с таким же озверением вгрызаюсь в её рот.

Да, не целую чувственно, как я неделями мечтал, а будто жру её, наказываю, трахаю языком ротовую полость, проглатываю её протестующее мычание и попытки что-то сказать.

И, бля*ь, даже сквозь клокочущую в теле ярость ощущаю, как сердце от восторга раздувается и приступает бомбить по грудной клетке, разнося этот бешеный стук по всему телу. Особенно шумно становится в голове. Прям уши закладывает от роя противоречивых чувств и ощущений. Однако мне все равно удаётся расслышать, как совсем скоро мычание Веро́ники сменяется… нет, не плачем, а сладкими стонами, а её руки на лацканах пиджака неумолимо расслабляются, прекращая попытки остановить мой натиск. И от её на удивление быстрой капитуляции меня лишь сильнее заносит. На всей скорости. Без тормозов.

С надсадным хрипом врезаюсь пальцами в её бедра так, чтобы следы на коже оставить. Чтобы услышать снова её жалобный писк. И чтобы помнила, дура, кому именно разрешено лапать её попку.

– Мэтт… – беспомощно скулит она сквозь поцелуй моё имя, когда я рывком усаживаю мегеру на столешницу и вклиниваюсь эрекцией между её ног.

– Что Мэтт?

Нещадно смыкаю зубы на её нижней губе.

– Остановись, – блеет она таким тоном, что можно смело читать: продолжай дальше.

Что я и делаю, вновь вторгаясь языком в её рот чересчур агрессивно. Понимаю это. Чувствую привкус крови на губах. Но не могу успокоиться. Под рёбрами нещадно печёт, разум кроет, стоит лишь опять вспомнить, как Райан прижимал её к себе. Как она мило улыбалась ему, а он чуть ли слюни не пускал на её декольте.

Да и как тут не пускать, когда я даже издалека заметил, что Веро́ника пришла без лифчика, а платье выбрала такое, что прямо-таки кричит с мольбами к народу, чтобы его кто-нибудь снял. И этим «кем-то» буду я. И никто больше!

Резко. Быстро. Всего одним движением рук сталкиваю бретельки с плеч, и лёгкая ткань золотом опадает ей до талии.

– Уокер! Что ты творишь?! – чуть громче возмущается Веро́ника и тут же порывается вернуть платье на место, но я заваливаю её спиной на стол и одной рукой окольцовываю запястья, сцепляя их над головой.

– То, что давно хотел сделать, – шепчу я ей в губы и съедаю очередной стон, свободной рукой с упоением сминая её зачётную грудь.

Не маленькую, не большую. Идеальную. Мягкую. Нежную. И вкусную, словно свежеиспечённый кекс с розовой ягодкой на верхушке, к которой я стремительно спускаюсь ртом, по пути оставляя влажный след на коже языком.

Тут и сливки не нужны. Веро́ника и так сладкая до одури. Лижу, покусываю, дразню языком её сиськи, ртом всасываю затвердевшие вершинки и распадаюсь на атомы от вида того, как её кожа усыпается россыпью мурашек и розовеет в местах моих терзаний.

– Мэтт… Прошу… Остановись, – язычок её так и продолжает наперебой со стонами еле внятно щебетать, пока тело выгибается навстречу моему рту, ножки сжимают мои бедра, подталкивая пах к её промежности, а руки перестают пытаться вырваться из оков.

Полный диссонанс между мозгом и физикой. Как у неё, так и у меня. Ведь в башке я до сих пор хочу её наказать, оттрахать без прелюдий, сделать так же больно, как и она сделала мне своим свиданием с бывшим. Но на деле ласкаю её тело губами, языком, дыханием. Отпускаю запястья из захвата, руками очерчиваю все изгибы разгорячённой фигурки. И улетаю, когда чувствую, как Веро́ника скользит руками по моей спине, шее, затылку. В волосы зарывается, тянет резко. Но не для того, чтобы отцепить меня от себя, а чтобы вернуть голову к своему лицу, напасть на губы с голодным поцелуем и обнять меня так крепко, словно боится, что я вот-вот пропаду.

Сука… Я так скучал по ней всё это время, что все накопившиеся за месяцы чувства валят наружу. Витают в воздухе, опадают на кожу мелкой колкой дробью. И я дрожу. Она тоже. Пробиваем друг друга этими вибрациями. Сердцами обезумевшими сталкиваемся. Грубо… нет… скорее, с какой-то лютой необходимостью обнимаемся, целуемся, сплетаем языки, кусаем нежную кожу, всасываем.

И этот контакт поднимает в груди такой ураган, что к чертям уносит всю злость и обиду. Бля*ь… Я реально готов простить ей обман с Райаном.

Хотя о каком обмане я тут говорю? Мы с ней ещё даже не встречаемся. Но чёрт, я уже считаю её своей. Ещё с прошлой встречи наедине, когда чётко дал понять ей, что не откажусь от неё. Сколько бы ждать ни пришлось – не откажусь. А если я говорю, то от своих слов никогда не отказываюсь.

Однако Веро́ника этого явно тогда не уяснила.

– Так часто? – оторвавшись от её губ, шёпотом спрашиваю я и спускаюсь к её шее, будто в поле с цветами окунаясь.

Она, как всегда, пахнет обалденно.

– Что? – едва слышно выдыхает она и охает, когда я смыкаю зубы на тонкой коже в наказание за непонятливость.

– Часто с бывшим встречаешься? Может, вы уже сойтись успели, а я и не в курсе.

Передвигаюсь ещё ниже, к плечам, и их уже кусаю от всей души, со злостью и ревностью, что дробит мне кости на ошмётки.

– Ау! Больно! Ты совсем озверел?! – немного придя в себя, ворчит мегерка и упирается руками мне в плечи.

– Ты ещё спрашиваешь? Скажи спасибо, что я у всех на глазах тебя не отодрал за этот неожиданный блондинистый сюрприз.

– Не отодрал? Да как ты смеешь такое говорить мне, если сам тискаешься с другими девушками!? – выдаёт она запальчиво, вынуждая резко приподнять голову и посмотреть ей в глаза.

Надеюсь увидеть в них намёк на шутку, но ни хера. Она на полном серьёзе мне сейчас эту дичь высказала.

– Ты сегодня головой стукнулась, Веро́ника? Или напилась опять? С какими девушками я тискаюсь? Единственная, с кем я трахался эти месяцы, причём исключительно морально, так это Алана. Ты же сама всё видела.

– Да. Я всё видела! – бурчит она, и её серый взгляд вдруг наполняется влагой.

Какого чёрта?

– И что же ты такого увидела, раз собралась сейчас слезы лить?

– Иди ты знаешь куда!

– Знаю. В тебя, но это будет только после того, как ты ответишь на все мои вопросы.

– Ни на что я не буду отвечать!

– Будешь.

– Не буду! И слезь с меня!

– Слезть? Надо же. А минуту назад ты явно хотела продолжения.

– И спасибо тебе, что на помнил, почему мне не стоит этого хотеть. Так что слезь и дай мне одеться! – повторяет она с рычанием, а распластанное на столе тельце быстренько напрягается, но я наваливаюсь на мегерку ещё сильнее, намертво придавливая к столешнице.

– Я могу только раздеть до конца. И только от тебя зависит – сделаю я это аккуратно или разорву на куски твоё сексуальное платье.

Она морщит носик от возмущения и продолжает тщетные попытки скинуть меня с себя, не восприняв мои слова за чистую монету. А зря. Треск ткани её стрингов уже в следующий миг быстренько успокаивает её взбунтовавшееся тело.

– Мэтт! Ты что сделал?!

– Разорвал твои трусики. Следующим будет платье, – предупреждаю я без тени улыбки, пряча невесомой клочок ткани в карман брюк.

– Варвар! Ты совсем рехнулся!

– Даже отрицать не стану. Только ты в этом и виновата.

– Я виновата?

– Да, ты! – Одержимо утыкаюсь носом ей в щёку и вдыхаю, ощущая, как член скоро взорвётся от притока крови. – И если ты не заговоришь сейчас же, я позабуду о том, что за дверью находится сотня гостей и оттрахаю тебя здесь так, что вся элита города расслышит твои крики.

В подтверждение своих слов совершаю несколько поступательных движений, вбиваясь бугром в центр её бёдер. Голенький, между прочем. И осознание этого, вкупе с коротким предательским стоном Веро́ники, совсем усложняет задачу не послать все к чертям уже прямо сейчас.

Я ведь знаю, что именно этого она и жаждет. Причём ничуть не меньше, чем я. А точнее, я знаю очень многое, что кишит в головке у этой серьёзной и на первый взгляд неприступной крошки. И всё благодаря говорливой Алане, которая в бурном потоке слов выдала тайный псевдоним Веро́ники.

Я как узнал его, в тот же вечер нашёл её авторскую страницу и знатно прифигел от количества читателей, любящих почитать порнушку. А чуть позже прифигел вдвойне, когда меня самого вштырило от написанных сцен круче, чем от просмотра порно.

Вот уж не знаю – я так возбуждался постоянно из-за её вкусных и детально описанных постельных сцен или же потому, что знал, что это пишет именно Веро́ника. Но чёрт… Я каждый раз заводился с первых же строк.

– Отвечай на мой вопрос, Майлз, – что у тебя с Райаном? Или мы сейчас же повторим эпизод Хлои и Лэндона у него в офисе. Хочешь? – многообещающе ухмыляюсь я и буквально сразу же начинаю упиваться видом её покрасневшего лица.

– Так ты читал? – ошеломлённо выдыхает она, в разы убавляя степень своего негодования.

– Не просто читал, но и реально ждал каждую новую главу с нетерпением. А потом дрочил и представлял, как все написанные сцены повторяю с тобой в реальности, – признаюсь я и слегка потираюсь стояком о её промежность, радуясь, что Веро́ника больше не пытается оттолкнуть меня. – Видишь? Не так сложно ответить на вопрос честно. Но ты почему-то отказываешься это сделать, как всегда, продолжая вредничать и огрызаться. Даже после того, как уже растаяла подо мной.

– Я не хочу отвечать и вообще говорить с тобой, потому что ты сделал мне больно, понятно? – выпаливает она с обидой, словно маленькой ребёнок, но так искренне, что в моей груди что-то трескается.

– Больно? Каким образом?

– Боже! Ты серьёзно будешь строить из себя дурака? Я всё видела собственными глазами.

– Да что ты, мать твою, такого видела?! Ты можешь прямо, наконец, сказать?

– Я видела, как ты сегодня тесно общался с Синтией. Как прикасался к ней и как ей позволял делать то же! Я понимаю, что не имею права злиться и обижаться. Между нами ничего нет и не будет, но мне всё равно до жути больно было это видеть. Если тебе понравилась другая, то отлично. Удачи тебе с ней. Просто зачем ко мне опять лезешь? Зачем ещё больше усложняешь мне задачу забыть тебя? – пылко выдаёт Веро́ника и замолкает, наверное, ожидая услышать от меня объяснения.

Но вместо слов я лишь тихо выдыхаю, чувствуя, как губы сами по себе растягиваются в довольную улыбку.

– И что это за реакция такая? – недоумевает она, бегая по моему лицу озадаченным взглядом.

– А какая реакция должна быть, если ты, оказывается, ревнивица похлеще, чем Алана?

– Я не ревнивица… А точнее, никогда такой не была… Но с тобой всё не так. А ты только усложняешь. Зачем это надо? – с некой обречённостью спрашивает она и устало прикрывает глаза.

Я соединяю наши лбы, с каждым новым вдохом вбирая в себя всю смесь накалённых эмоций, потрескивающих в пространстве вокруг нас.

– Почему ты опять спрашиваешь, если ты и так всё прекрасно знаешь? Разве я не сказал тебе ещё два месяца назад, что не откажусь от тебя, а только временно оставлю в покое?

– Сказал, но…

– Но что «но»? За это время решила, что я передумал?

– А разве это не так? – тихо шепчет глупышка, и я провожу пальцем по её чувственным губам.

– Думаешь, было бы это так, я бы продолжал общаться с Ланой?

– Я не знаю, Мэтт… Я уже ничего не знаю, а этот твой флирт с Синтией…

– Да не флиртовал я с ней. Ну, точнее, флиртовал, но не просто так.

– Понятное дело, что не просто так. Считаешь, я только вчера родилась и не знаю, для чего парни флиртуют с девушками?

– Поверь мне, в этот раз твои выводы в корне неверны.

Она открывает глаза, смотрит на меня с непониманием, и я решаю поскорее раскрыть ей истинные мотивы моего поступка.

– Я с ней так общался только потому, что мне нужно было у неё кое-что узнать.

– И что, узнал? – скептично фыркает она.

– Представь себе, когда девчонке отвешиваешь приятный комплимент и проявляешься заинтересованность в ней, то она становится в разы сговорчивей. Проверено. Неоднократно. Вот и всё. Больше между нами ничего не было.

– И ты хочешь, чтобы я тебе поверила?

– Конечно, потому что и сама знаешь, что если бы у меня с Синтией что-нибудь случилось, об этом уже давно знал бы весь Спрингфилд.

Веро́ника поджимает губки, явно обдумывая мои слова, пока в моей голове продолжает звучать лишь один е*учий вопрос.

– Со мной разобрались, но теперь будь добра объяснить мне этот выход с Райаном. Опять сойтись с ним решила, так что ли? Думаешь, я позволю тебе это сделать? – с раздражением спрашиваю я, непроизвольно сжимая пальцами ей скулы.

Но на сей раз этим грубым несдержанным действием не злю Веро́нику и не пугаю, а впервые за эту встречу заставляю быстренько ответить.

– Нет… Нет, у меня и в мыслях не было сходиться с ним.

– Тогда почему ты здесь с ним вместе?

– Это получилось случайно. И между прочим, из-за тебя, – заявляет она и смущённо отводит взгляд в сторону.

– Ничего себе! Вот это новость!

– Да. Я случайно согласилась на его приглашение, когда… чёрт! В общем, неважно. Просто знай, что это ничего не значит.

– А Райан в курсе? Он так смотрел на тебя, что мне глаза ему выколоть хотелось.

– Он был бы в курсе, если бы меня не отвлекла подосланная тобой девушка. Зачем ты устроил этот спектакль?

– А разве ты согласилась бы уединиться со мной, если бы я просто попросил?

– Нет конечно.

– Ну вот ты сама и ответила на вопрос.

– Ты так и не ответил, откуда узнал о моих книгах.

– А ты не догадываешься? Твоя любимая подружка рассказала.

Её зрачки резко увеличиваются от удивления.

– Она не могла этого сделать, – уверенно отрезает мегерка, но я спешу её расстроить.

– Могла, Веро́ника. И сделала. И ты явно не осознаешь всего, на что способна Алана.

– О чём ты говоришь? – хмурится красавица. – И почему ты назвал её манипуляторшей?

– Потому что Алана она и есть. А ещё отменная актриса.

– Что за чушь ты несёшь?

– Ту чушь, которую даже я не сразу заметил. А ты и подавно не увидишь её в Лане, потому что слишком сильно доверяешь и печёшься о ней.

И я сейчас не просто так наговариваю на Браун. Я вообще никогда не бросаюсь заявлениями, если не уверен на сто процентов. А насчёт Аланы я уверен как никогда. Жаль лишь, что моя внимательность к деталям в этот раз подкачала из-за ежедневного загруженного графика, и я лишь в последние пару недель начал замечать фальшь в её отменной игре. Но зато как только я это сделал, во мне тут же зародились подозрения, что нестабильное состояние Ланы – не что иное, как спланированный театр одной актрисы. А на днях я полностью убедился, что эта хитрая лиса только со мной и Веро́никой мастерски строит из себя жертву. С другими же подругами она ведёт себя более чем нормально. И скажу даже больше: вместо времяпровождения у себя дома в одиночестве и тоске по мне, о которой она частенько мне заливала, Алана отрывалась в разных городских барах и клубах вместе с подружками из группы поддержки и, без сомнений, в компании множества парней. А её шестёркам-чирлидершам пригрозила, что если они посмеют кому-то рассказать об их веселье, сразу же вылетят из команды.

Об этом и многом другом мне как раз и рассказала сегодня Синтия Мэльбрук, полностью подтвердив мои подозрения. И только для того, чтобы вытянуть из неё это информацию, мне и пришлось к ней немного подкатить.

Однако, как только я выкладываю всю эту неприятную правду Веро́нике, тут же вижу, что она не верит ни единому моему слову.

– Ты нашёл, кого слушать вообще! Синтия с первого дня ненавидит и меня, и Лану. Её же хлебом не корми, дай что-то выдумать.

– А в чём прикол ей выдумывать абсолютно безобидные факты, если она даже не знает о случившемся с Ланой инциденте?

– А в чём прикол Лане притворяться передо мной жертвой? Зачем ей нужно прикидываться, будто её состояние нестабильно, и врать мне? В этом нет смысла, и потому я ни за что не поверю ни единому слову главной сплетницы универа. И ни за что не стану сомневаться в своей подруге, – бросает она категорично, глядя мне прямо в глаза.

Похвально. Такая преданность и уверенность в честности близкого человека восхищает. И злит меня, потому что Алана этого совершенно не заслуживает.

– Если словам Синтии не веришь, то может, тогда поверишь моим? Я же не просто так расспрашивать её начал об Алане, а лишь после того, как сам заметил кардинальные отличия в её поведении с разными людьми. Она просто прикидывается, будто до сих пор страдает по мне, Веро́ника. Зачем? Не знаю. Но это правда. И то, что никаких негативных последствий она не испытывает из-за случая со снотворным – тоже факт. Поверь, – отвечаю я спокойным голосом, надеясь убедить её открыть глаза на истинную личину Аланы, но увы…

– Нет, Мэтт. Прости, но я не поверю. Я знаю её как свои пять пальцев. Лана никогда мне не врала и тем более не стала бы врать о состоянии своего здоровья. Это полная бессмыслица.

Бессмыслица, значит. Хорошо. Я ожидал это, поэтому предусмотрительно заснял пару раз Алану, пока она того не видела.

Вытаскиваю айфон из брюк, нахожу в галерее видео, где Браун смеётся во весь голос, шутит и энергично общается с несколькими чирлидиршами, и показываю его Веро́нике. Но если записи и удалось зародить в ней крупицу сомнений, то мегерка тут же её подавила.

– Ну и что тут такого?

– Как что? Когда в последний раз она с тобой так общалась?

– Со мной она может быть собой, ничего не скрывая. А с командой она не может себе этого позволить, как бы плохо ей ни было. Она же капитан. Она должна мотивировать и заряжать всех девочек хорошим настроением, а не заявляться на тренировки в угрюмом состоянии. Это видео ничего не доказывает.

Поразительно! А точнее, совсем печально. Мы с ней явно смотрим на Алану совсем иначе.

– Слышала, что иногда любовь превращает людей в слепцов? Так это твой случай, – не скрывая недовольства, констатирую я.

– Это не так.

– Так, Веро́ника. Рано или поздно ты это поймёшь. Однако ждать это я не собираюсь. Мне достаточно, что я полностью уверен в её фальшивости, поэтому мы завтра же расскажем ей всю правду о нас.

Мои слова вмиг наполняют её серый взгляд неописуемым волнением.

– Я не стану ей ничего рассказывать. Ни завтра, ни когда-либо ещё. Я тебе ещё тем утром сказала, что нет никаких нас. Нет и не будет. И моё мнение не изменилось.

– А я что тогда, что сейчас повторяю: мы есть и обязательно будем. Никакая лживая актриска не станет для меня преградой. И если ты не расскажешь обо всём Лане сама, то это сделаю я. Дольше в этом фарсе я участвовать не собираюсь.

– Нет, Мэтт. Ты не посмеешь.

– Хочешь поспорить?

Но ответить Веро́нике мешает внезапный звонок её айфона.

– Встань с меня и позволь ответить, – просит она.

– Перезвонят.

– Нет. А вдруг это Лана. Пожалуйста, встань, – повторяет мегерка, и клянусь, я чувствую, как её сердце вот-вот пробьёт и свою и мою грудную клетку.

Видимо, она до сих пор беспочвенно винит себя в случившемся с подругой и боится повторения. И только тревога, загоревшаяся в её зрачках, побуждает меня приподняться и позволить ей ответить.

Но я довольно быстро об этом начинаю жалеть, потому что буквально с первых же фраз понимаю, что разговаривает она не с Аланой, а с чёртовым Райаном.

– Мне нужно идти, – сбросив вызов, заявляет Веро́ника и возвращает на место лиф платья.

– Куда?

– Как куда? К Райану. Он заметил в толпе псевдоредактора, поэтому понял, что наш разговор подошёл к концу. Мне нужно вернуться в зал, а то не дай бог он сам за мной сюда придёт.

– Ему ты тоже сама скажешь? Или это сделать мне? – сердито спрашиваю я, пытаясь совладать с захлестнувшей ревностью.

– Я никому ничего не буду говорить, Мэтт. Ни Райану, ни Лане. Потому что в этом нет нужды. Между нами ничего не может быть. Услышь же меня наконец, прошу тебя!

– А ты услышь меня! – Хватаю её за руку и резко тяну на себя, плотно прижимая к телу. – Я хочу тебя. Всю. И без каких-либо секретов. И не отступлю, потому что знаю, что ты хочешь того же. Не отрицай.

– А я и не отрицаю, Мэтт. Да есть ли в этом смысл? Ты же и сам видишь, что с тобой я не могу сдерживать себя и поступать правильно. Но нам нельзя больше так встречаться наедине. И я не смогу быть с тобой, зная, что это причиняет боль Алане. Она моя лучшая подруга. И я никогда не поставлю ни одного парня выше неё. Даже тебя, – с безграничной грустью произносит Веро́ника, печальным взглядом скручивая мне всё в груди.

Несколько следующих секунд, тянущихся целую вечность, мы ведём невербальный диалог, в котором каждый хочет донести друг до друга то, что слова, по всей видимости, передать не способны. Но в итоге я решаю уступить ей и отпускаю, позволяя шустро покинуть кабинет и побежать к бывшему. Но нет. Не потому, что так легко смиряюсь с её выбором – этому никогда не бывать, а потому, что решаю добиться своего немного иным способом. И наплевать, если Веро́нике он не понравится.

Уже минут десять я пытаюсь успокоиться, пялясь на себя в отражение в ванной комнате, но получается не очень. Глаза блестят, щёки покраснели, причёска слегка растрепалась, а губы заметно опухли. И я уже молчу о девятибалльном землетрясении, что сотрясает меня изнутри. Дрожат не только руки, но и всё тело, и кажется, даже сама душа. Райан точно поймёт, что со мной что-то не так, в первую же секунду, как увидит. Да ещё и отсутствие трусов меня знатно напрягает. Ткань платья то довольно тонкая. Не дай бог ещё кто-то из гостей заметит, что я расхаживаю среди сливок общество с голой задницей. Вот это точно будет позорище!

В желании избежать конфуза и встречи с бывшим я пишу ему сообщение, что уезжаю домой прямо сейчас по причине внезапно разыгравшейся мигрени, а затем, не теряя ни секунды, забегаю в гардероб за своим пальто и покидаю виллу незаметно от всех гостей.

На улице хлопьями падает снег, мороз пощипывает разгорячённые щёки. Пока жду такси, подставляю лицо порывам ветра и глубоко вдыхаю зимнюю свежесть, надеясь, что она остудит меня после встречи с Мэттом и превратит в лёд все слезы, которые я отчаянно пытаюсь сдержать внутри. Но ни холод, ни ветер, ни снег не приносят облегчения. Всё тело горит, будто впитав в себя каждое прикосновение Уокера, а душа ноет и вопит от желания вернуться к нему обратно, чтобы сказать, что хочу быть с ним. Несмотря на чувство вины перед Ланой. Вопреки бунтующей совести, что сгрызает меня заживо, точно кровожадный монстр.

Но не могу. Не могу! И никогда не смогу я быть по-настоящему счастлива с ним, если при этом один из самых дорогих мне людей будет несчастен. И мне плевать, что там увидел в Лане Мэтт и что за бредни наплела ему Синтия. Я не поверю, будто Алана что-то там играет, ведь общаюсь с ней каждый день и вижу, как она до сих пор смотрит на Уокера, когда он сидит с безразличным лицом и будто в своём мире летает. Она по-прежнему влюблена в него. И по-прежнему приходит в себя после передозировки той ночью, которая напугала её ничуть не меньше, чем меня. Это точно. Не могу же я настолько ошибаться в человеке, которого знаю почти всю жизнь. Да и Лане зачем нужно притворяться? Не понимаю. Полный нонсенс. Абсурд!

– Рони! – мужской голос, который я меньше всего сейчас хочу слышать, вытягивает меня из водоворота мыслей. – Ты куда сбежала?!

Оборачиваюсь и вижу, как Райан стремительно направляется ко мне. Бросаю беглый взгляд на айфон. Чёрт! Такси ещё ждать тринадцать минут.

– Я же написала тебе сообщение.

– Написала и сбежала. Даже с родителями не попрощалась.

– Я всё объясню им потом и извинюсь.

– А меня почему не нашла? Я отвезу тебя домой. Никакого такси не надо.

– Нет, надо. Я сама доберусь. Не стоит из-за меня покидать праздник родителей, – пытаясь скрыть волнение в голосе, отвечаю я и вновь смотрю на айфон.

Двенадцать минут.

– Ты же знаешь, что я терпеть не могу все эти светские сборища. Я так долго продержался там, только потому что ты была рядом. – Он подходит ко мне ближе и внимательно вглядывается в лицо, вынуждая занервничать ещё сильнее. – Что случилось, Рони? Неужели, разговор с редактором прошёл плохо?

– Нет, всё прошло нормально. У меня просто голова очень разболелась. Наверное, не стоило пить шампанское, – вру я, желая с корнями вырвать себе язык.

– Точно всё дело в этом? Ты какая-то встревоженная. И вся дрожишь. Ты замёрзла? – он бережно проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, а затем спускается к вороту пальто и поправляет его.

– Не надо этого, Райан, – сжимаю его запястья пальцами. – Я же сказала, что со мной всё нормально, а даже если бы это было не так, то тебя это не должно волновать. Причём уже давно, – строго произношу я и отрываю мужские руки от себя.

Его взгляд задерживается на моей шее, а сразу после резко мрачнеет до погребальной темноты.

– И с редактором ты, значит, тоже нормально поговорила, так? – переспрашивает Райан натянутым голосом.

– Нормально, – с подозрением подтверждаю я, не совсем понимая, почему его ноздри начинают раздуваться, точно у разъярённого быка, а челюсть сжимается до скрипа.

– Так нормально, что контракт засосом на твоей шее решили закрепить? – едва слышно цедит он, и я чуть морозным воздухом не захлёбываюсь, резко прикладывая ладонь к шее.

Вот же дьявол!

– Можешь уже ничего не прятать. И так увидел всё, что надо.

– Райан, я…

– Что ты?! – перебивает он зло и раздражённо, пока его взгляд закрашивается такой болью, что у меня все слова застревают в горле и взрываются там точно бомбы, отрезая возможность сделать вздох. – Наконец нашла идеальный способ отвязаться от меня? Да?

– Что? О чём ты?

– Ну как о чём? Ты несколько месяцев меня отшивала, даже слушать не хотела о том, что я люблю тебя и хочу всё вернуть между нами, как было, а сегодня ни с того ни сего согласилась пойти на приём. Я, идиот, всё нарадоваться не мог. Наивно поверил, что ты наконец одумалась и решила не просирать наши отношения. А оказывается, ты это сделала только для того, чтобы ударить меня побольнее, да? Чтобы понял наконец, что мне с тобой ничего не светит?

– Ты совсем рехнулся? Как ты даже в мыслях мог такое допустить? Я бы ни за что не стала бы доносить до тебя, что между нами всё кончено, таким способом!

– Да?! Тогда как это понимать?! Что ты сделала и с кем?! Откуда у тебя засос на шее появился?!

– Это неважно, Райан. Важно, чтобы ты поверил, что я ничего этого не планировала, – с сожалением произношу я, поглядывая на айфон.

Девять минут.

– А для меня очень важно знать, кто присосался к твоей шее за моей спиной и в моём же доме. И ты позволила это! Боже! – он полурычит-полустонет, сжимая волосы у корней. – Я вообще не верю, что произнёс всё это вслух сейчас! И что ты поступила так! Не верю! Скажи, что я сплю! – теперь к боли в его глазах добавляется ещё и надежда, которую я видела в нём за последние месяцы неоднократно.

– Прости меня, Райан. Я не должна была соглашаться идти с тобой на этот вечер. Это была ошибка. И клянусь тебе, я не хотела тебя обидеть. Я не знала, что он тоже будет здесь.

Стоит последней фразе слететь с моих уст, и Райан будто дышать прекращает и бросает на меня такой душераздирающий взгляд, что я за долю секунды понимаю – он в самом деле всё ещё любит меня.

– Он? Так ты ещё и знакома с ним? – до крайности удивляется Райан, удивляя меня своим вопросом.

– Конечно, знаю. Ты что же, думал, что я первому встречному позволила нечто подобное?

– Я уже не знаю, что и думать, Рони. Как выяснилось, от тебя всего можно ожидать.

– Но не того, что ты там себе надумал. Говорю же: я не хотела тебя обидеть. Клянусь.

Восемь минут. Поскорее бы.

– Не хотела… Как же! Если бы не хотела, то не трахалась бы непонятно с кем у меня под боком!

– Я не трахалась!

– А что тогда делала?! И с кем?! – он вновь подлетает ко мне и хватает за плечи. – Отвечай! Кто он?! Кто?!

– Райан, успокойся.

– Я не успокоюсь, пока не узнаю, кто он и откуда взялся! Ты же ни с кем не встречалась все это время, кроме университетского ботана! Отвечай! Это он?! – Райан неосознанно встряхивает меня, как куклу, до боли сжимая мои плечи.

– Нет, не он! Успокойся и отпусти меня! Пожалуйста, – пытаюсь достучаться до его здравого смысла, но он не слышит.

– Нет, пока не назовёшь его имя!

– И что оно тебе даст?

– Я хочу знать, с кем ты мне изменяешь!

– Чего?! О какой измене ты говоришь?! Мы давно не вместе! К тому же сам будь добр вспомнить – со сколькими девушками трахался за это время?

– Я трахался с ними только потому, что пытался забыть тебя, Веро́ника! Но не смог!

– И это тебя оправдывает? – обалдеваю я.

– Нет, не оправдывает. Но и не идёт ни в какое сравнение с тем, что сделала ты!

– Слушай, прекрати кричать на меня! – Пытаюсь отцепить от себя его руки, но безрезультатно. – Да, я виновата перед тобой за то, что согласилась на приглашение, обнадёжив тебя, но в остальном ты не имеешь никакого права меня ни в чём упрекать. Мы не вместе, Райан! Не-вме-сте! Ты волен делать, что пожелаешь, и я тоже!

– Чёрта с два я позволю тебе творить подобное, причём рядом со мной! – Он вновь встряхивает меня, причиняя лёгкую боль.

– Тогда отпусти меня и больше не приближайся!

– Да не могу я не приближаться! Не могу! Как же ты не понимаешь, что я люблю тебя!? – с каждым криком он продолжает трясти меня, взбалтывая все мои чувства, страхи и переживания, точно пузырьки в бутылке шампанского, которым совсем скоро становится слишком тесно внутри, и они вырываются наружу отчаянным криком:

– А я полюбила другого!

Райан вздрагивает, словно я только что кувалдой по голове его ударила, а у меня слёзы из глаз получают освобождение вместе со всеми эмоциями, что я день за днём тщетно пыталась уничтожить. – Понимаешь? Я люблю другого, – повторяю шёпотом, и даже сквозь влагу чётко вижу агонию, загоревшуюся в некогда родных глазах.

И это ужасно. Честно. Более мучительного зрелища не придумаешь, чем вид страданий близкого человека, виновником которых являешься ты сам.

– Любишь?

Мне не удаётся расслышать вопроса, лишь прочесть по губам.

– Люблю, – киваю я, мечтая найти способ утешить его, но увы, такого способа не существует.

– Я не верю. Ты врёшь, – отрицательно качает головой.

– Нет, не вру, Райан. Поверь.

– Не поверю, пока не скажешь, кто он.

Я молчу.

– Кого ты полюбила? – Он опять встряхивает меня.

Молчу.

– Я спрашиваю, кого ты любишь?! – И опять.

Молчу, кусая губы и плача.

– Рони, отвечай, кого ты, бля*ь, полюбить успела, пока я за тобой постоянно бегал?! Кого?!

Я готовлюсь ощутить ещё одну физическую встряску, но вместо неё меня вдруг мощно сотрясает ментальная, когда на плечо Райана падает чья-то рука и резко разворачивает его крупное тело на сто восемьдесят градусов.

– Меня! – со злостью бросает Уокер и толкает Райана так сильно, что тот не удерживает равновесие и заваливается прямо в сугроб.

Я вскрикиваю от неожиданности и прижимаю руку ко рту, перекидывая взгляд с раздражённого Мэтта на опешившего Райана. Он в таком шоке, что даже подняться на ноги не торопится. Только сверлит округлившимся глазами Уокера.

– Ты? – в неверии выдыхает бывший вместе с клубом пара и переводит взор на меня. – Это шутка такая?

– Никакая это не шутка, – не даёт мне и слова сказать Мэтт.

Но Райан всё равно не верит, продолжая пристально смотреть на меня, будто ожидая, что я в любой момент опровергну его слова.

– Рони… – тихо произносит он. – Ты не могла. Он же с Аланой…

– Я давно уже не с Аланой, – строгим тоном перебивает Уокер, но Райан на него даже не смотрит.

Его растерянный взгляд направлен строго на меня.

– И она в курсе? – ещё тише уточняет бывший, а я и слова выдавить из себя не могу.

Лишь потоки слёз по щекам не прекращают литься.

– Тебя это не касается. Единственное, что ты должен уяснить, – это то, что ты должен прекратить доставать Веро́нику. Впредь чтобы я больше не видел тебя рядом с ней. И заметь, сейчас я тебя по-нормальному прошу. Не поймёшь, в следующий раз будем разговаривать иначе, – цедит Уокер и правда сдержанно, но я вижу, как его кулаки сжимаются до побелевших костяшек.

Это видит и Райан тоже. Он резко вскакивает на ноги, и я тут же пытаюсь обойти Мэтта в надежде предотвратить потасовку, однако его рука преграждает мне путь. Ожидаю, что сейчас начнётся драка, намереваюсь вновь начать просить Райана успокоиться, но в этом отпадает вся необходимость.

Бывший отряхивает свой костюм от снега и донельзя удивляет меня несвойственным ему спокойствием.

– Не волнуйся, Уокер. Не дурак. Всё понял. Теперь уж точно, – выдаёт он, даже не пытаясь напасть.

По крайней мере, на Мэтта. Меня же он намертво прибивает к земле взглядом, полным неприкрытого презрения.

– Не собираюсь я больше к ней подходить. Честно говоря, вообще не понимаю, кого я всё это время пытался вернуть. Уж точно не ту девушку, в которую я когда-то влюбился, – чеканит он, глядя на меня, будто на незнакомку, что вызывает отвращение.

– Райан, пожалуйста… – протолкнув гадкий ком в горле, тихо произношу я, толком не понимая, что, собственно, хочу ему сказать.

Объяснить всю ситуацию? Ещё раз извиниться за то, что причинила боль? Или попросить, чтобы он ничего не говорил Алане?

Всё не то. Все слова кажутся неуместными. Бессмысленными. Не способными стереть из родного взгляда тотальное разочарование во мне.

Молчаливо глотая слёзы, я просто стою и смотрю, как он уходит обратно в дом, не проронив больше и слова. Лишь когда его крупная фигура скрывается с поля зрения, мне становится холодно. Лишь сейчас я начинаю ощущать всю силу вечернего мороза, что нещадно кусает кожу не только снаружи, но и изнутри. Мне так плохо. И тошно от самой себя – за то, что так облажалась и обидела его. Ведь он до сих пор мне дорог. Иначе и быть не может. Он был моей первой любовью. Пусть спокойной, нежной, детской, но любовью, в которой только что поставилась жирная точка. Жирная и крайне болезненная. Для него. И осознание этого разъедает меня, как жидкий азот.

– Ты не сделала ничего плохого, Веро́ника. – Вздрагиваю от уверенного баритона сильнее, чем от порыва ледяного ветра. – Сейчас ему херово, но это пройдёт. И он сможет наконец двигаться дальше, а не тратить зря время на попытки вернуть тебя.

Мэтт подходит ко мне практически вплотную, но даже не пытается прикоснуться. К счастью, понимает, что я непременно оттолкну его.

– Я бы могла донести до него это и без твоего вмешательства.

Он тихо усмехается.

– Ты несколько месяцев пыталась это сделать, но, как сама видишь, безрезультатно.

– И что? Я должна сказать тебе спасибо за помощь? – поднимаю на него негодующий взгляд. – Кто тебя просил вмешиваться? Я бы сама разобралась в своих конфликтах с ним.

– Ты не сказала бы ему всей правды, Веро́ника, поэтому я решил вмешаться.

– Конечно, не сказала бы! Он ничего не должен был знать! Разве ты не понимаешь, что ещё больше всё усложнил? Разве не понимаешь, что Райан в любой момент может всё рассказать Алане? – бросаю я с отчаяньем.

Мой вопрос тут же врезается в его твёрдый спокойный взгляд и рикошетит в меня, простреливая разум запоздалым осознанием.

– Ты специально это сделал, – безрадостно усмехаюсь, покачивая головой. – Ты хотел, чтобы он узнал.

– Я хотел дать тебе мотивацию самой быстрее рассказать всю правду Алане, – без тени раскаяния в содеянном отвечает Уокер.

– Да о какой правде ты говоришь?! О какой, мать твою?! Я же сто раз уже сказала, что между нами ничего быть не может! А ты опять за своё!

– Я знаю, ты сейчас злишься на меня, но это пройдёт.

Его умиротворяющий тон лишь больше выводит меня.

– Пройдёт? Ну да! Всё-то ты знаешь!

– Знаю, потому что скоро ты сама поймёшь, что иначе нельзя.

– Конечно, сейчас уже иначе нельзя! Ты же мне просто не оставил выбора! Ты просто отказался меня слушать и влез туда, куда тебя не просили! Чёрт бы тебя побрал, Уокер! Зачем ты так со мной?! – с чувством безысходности выкрикиваю я.

Хватаюсь за голову, отступаю от него назад и несказанно радуюсь, когда во двор въезжает такси.

Не хочу его видеть. Не хочу слышать. Не хочу больше разговаривать с ним. И не хочу чувствовать всего, что продолжаю чувствовать к нему, несмотря на здравый смысл. Несмотря на то, что он так подло поступил. Несмотря на то, что вынуждает меня рассказать Алане всё раньше, чем это сделает Райан.

Спешно бегу к такси, как к единственному спасению от раздирающих меня эмоций. Мэтт следует за мной. Я ускоряю темп настолько, насколько это позволяет сделать заледенелая дорога и каблуки, но естественно, не успеваю скрыться в автомобиле.

Стоит мне только открыть дверь, как сильные руки обхватывают меня за талию и прижимают спиной к твёрдому телу.

– Отпусти… Видеть тебя не желаю! – шиплю я, пытаясь абстрагироваться от предательских физических реакций и трепета в душе, что он во мне вызывает.

Но не выходит. Его горячее дыхание касается моей щеки, запах забирается в ноздри, и я таю, точно воск под воздействием огня, мгновенно прекращая вырываться.

– Я отпущу. Не волнуйся. Но перед этим хочу, чтобы ты знала, что я сделал это лишь по одной причине, – шепчет он возле уха, усиливая охват рук так, словно обнимает меня в последний раз в жизни.

Так, что мои рёбра трещат и я затихаю сходу. Дыхание тоже тормозит, а вслед за ним и весь мир будто становится на паузу. Снег замирает в воздухе, вой ветра приглушается, мороз превращается в зной.

Становится так тихо, что я слышу скоростное биение пульса. И его, и своего, что даёт тотальный сбой, когда до слуха… нет, до самого сердца долетают точно огненные стрелы его четыре тихих, но уверенных слова:

– Я тебя тоже, Веро́ника.

А потом Мэтт резко меня отпускает и делает шаг назад, вмиг возвращая всей реальности подвижность и шумы.

Я ничего не отвечаю. И не оборачиваюсь. Просто не могу. Эмоции разбиваются в груди, словно мощные волны о скалы. Одна за другой. Без остановки. Вот-вот потопят. Утянут к себе на дно.

Запрыгиваю в салон такси и хлопаю дверью, надеясь отгородить себя от только что услышанных слов. Но это невозможно. Они со мной. Во мне. В каждой клеточке тела, что неудержимо рвётся к нему обратно настолько, что мне приходится впиться пальцами в край сидения и потребовать у водителя как можно быстрее увезти меня домой.

В окно больше не смотрю, но чувствую, что Мэтт продолжает наблюдать за мной вплоть до момента, пока такси не покидает территорию виллы Гослинг. И лишь тогда я по полной даю волю слезам.

Сотрясаюсь и буквально навзрыд плачу. Так, как плакала лишь один раз в жизни. Плачу из-за неспособности отключить чувства. Из-за признания Мэтта, от которого сердце предательски ликует. Из-за его поступка, что вынуждает меня в скором времени причинить Лане ту же боль, что я только что созерцала в глазах Райана. Плачу почти до самого дома. Резервы слёз и сил истощаются, глаза высыхают и начинают болеть, только когда мы въезжаем в мой район.

Пока мы проезжаем оставшиеся улицы, я, впечатавшись лбом в стекло, тупо смотрю в одну точку. Оживляет меня голос водителя, сообщающего, что мы приехали. Я прощаюсь с мужчиной, который всю дорогу сохранял тактичное молчание, и неспешно топаю к крыльцу, искренне надеясь, что мама дома.

Мне двадцать два. Давно уже не маленькая. Но сейчас, как никогда прежде, я хочу, чтобы она меня обняла и пожалела. Успокоила. Или просто молча полежала вместе со мной.

«С поддержкой мамы мне станет легче. Обязательно. Так было всегда и будет в этот раз», – так я думаю, когда вставляю ключ в замочную скважину и пару раз прокручиваю. Так я думаю, когда открываю дверь и оказываюсь в тепле, в котором витает запах родного дома. Так я думаю, когда встречаюсь с испуганным взглядом мамы, что на шум выбежала из гостиной.

И так по-прежнему я думаю, когда она нервным голосом спрашивает:

– Рони, ты так рано вернулась домой? Что случилось?

Глаза вновь начинает жечь, грудь стягивает стальными жгутами. Я хочу уже начать вываливать на неё всё, что меня тревожит и мучает. Однако вся уверенность в том, что вот-вот я выговорюсь и мне станет легче, с оглушительным грохотом рушится как многоэтажное здание в тот же миг, как за спиной мамы появляется мужчина.

Высокий, темноволосый, опрятно стильно одетый и хорошо сложенный. Он выглядит в разы лучше, чем я запомнила, когда в последний раз видела его, в истерике крича, что он умер для меня.

Но вот я вижу его снова. Здесь. У нас дома.

Перевожу шокированный взгляд на маму и по её напряжённому лицу за долю секунды понимаю, что меня не глючит. Мне не снится кошмар. Это всё реальность, в которую я наотрез отказываюсь верить.

– Папа?

– Рони, ты спишь? – звук открывающейся двери и мягкий голос мамы нарушает тишину, в которой я уже больше часа тщетно пытаюсь заснуть.

Я не подаю вида, будто это не так. Неподвижно лежу под одеялом, искренне надеясь, что мама покинет комнату и оставит меня в покое. Однако её не обмануть. Она знает меня как облупленную. И знает, что я ни за что не смогу отключиться после неожиданного и крайне неприятного сюрприза, что она мне устроила.

– Милая, я хочу объясниться.

Несколько тихих шагов – и матрас за моей спиной продавливается, а мама осторожно касается рукой моего плеча.

– Рони, пожалуйста. Выслушай меня.

– Что ты хочешь мне сказать? – хрипло подаю голос, не поворачиваясь к ней. – Почему ты впустила его в наш дом? Почему забыла о том, что он сделал, и простила его? Или почему скрывала от меня, что решила вновь с ним сойтись? Это же он тот самый мужчина, с которым ты все это время тайно встречалась, верно? Я же не дура, и быстро сложила два плюс два, когда увидела ваши лица.

– Я хочу объяснить всё из того, что ты сказала.

– Не уверена, что у тебя получится, – сдавленно произношу я, в очередной раз вспоминая, через какой кошмар её заставил пройти папа.

Такое нельзя простить. Такое нельзя забыть. После такого нельзя вновь начать с чистого листа и жить как прежде. Я бы не смогла. И в моём уме никак не укладывается, как мама добровольно согласилась дать ему второй шанс. Как?! Почему?! Что её надоумило?!

– Я люблю его, Рони, – с горечью отвечает она на все мои невысказанные вопросы, не вызывая во мне ничего, кроме раздражения. – Люблю, несмотря на годы, проведенные в разлуке, и всё, что произошло. И он тоже любит меня.

А эти слова трансформируют раздражение в нечто горючее, прожигающее сознание лютым гневом. Я резко приподнимаюсь на локтях и оборачиваюсь, устремляя на маму вконец изумлённый взгляд.

– Любит?! Он тебя любит? Ты серьёзно?!

– Да, – коротко подтверждает мама, глядя на меня с надеждой на понимание.

Но она его во мне не увидит.

– Когда он трахал ту уборщицу прямо в нашем доме, он тебя тоже любил?!

– Милая, каждый человек совершает ошибки. И твой папа не исключение.

– Ты называешь это просто ошибкой? Ты хоть помнишь, к какой трагедии эта ошибка привела, или я одна об этом никогда в жизни не забуду?

– Я тоже никогда не забуду! – строже чеканит мама, наполняя взгляд бессильной болью. – О таком нельзя забыть. Мне с этим жить до конца своей жизни, но…

– Что но?! Какое тут может быть но?! Я не понимаю!

– А ты пойми, что и твой папа живёт с этой болью каждый день. Живёт и винит себя!

– И правильно делает! Ведь это только его вина. Её смерть – это его рук дело! Это он убил её! – с ненавистью выпаливаю я, чувствуя, как меня начинает колотить от отголосков маминого плача, от звука сирен приехавшей скорой помощи и от запаха крови, что никогда не вытравить из архивов памяти.

– Не говори так, милая, – плача, просит мама. – Он не убивал. Ты же знаешь. Он не хотел этого так же, как и мы. Он любил нас всех больше жизни. И до сих пор любит.

– Мне не нужна его любовь, мама! Ни несколько лет назад не была нужна, ни сейчас!

– А мне нужна! Понимаешь?! Нужна! – бросает она с таким отчаянием, что я аж вздрагиваю и замолкаю.

Поджимаю губы, пытаясь вновь не расплакаться от свербящего в груди месива чувств. Там и злость, и непонимание, и адская боль, вызванная воспоминаниями нескольколетней давности. И самое главное – там ярое желание успокоить маму, остановить поток её горьких слёз и вновь увидеть на её лице мою любимую улыбку, что всегда поднимает мне настроение даже в самый хмурый день.

– Я все это время пыталась забыть его, Рони, – начинает она спустя пару минут молчания. – И в первый год, когда боль от его предательства и всех вытекающих из этого последствий чуть не убила меня в прямом смысле, я думала, что ненавижу его. Я в самом деле желала ему смерти. И ты сама видела, что в то время я запрещала ему даже приближаться ко мне и отказывалась слушать все его оправдания. Но потом… позже… когда мне удалось вернуться к нормальной жизни, я с каждым чёртовым днём начинала скучать по Фрэнку всё сильнее. И ни один мужчина не мог помочь мне уничтожить эту тоску по нему. Я старалась игнорировать мои чувства к нему. Клянусь, я долгое время заставляла себя убивать все мысли о нашем воссоединении, даже несмотря на то, что твой папа не прекращал проявлять попытки вернуть нас с тобой в свою жизнь. Три года, Рони… Меня хватило на три года… И честно, так долго я продержалась только из-за тебя, потому что знала, что ты не поймёшь. Разозлишься. Разочаруешься во мне. Но не могу я больше. Прости. Не могу я и дальше пытаться знакомиться с кем-то, чтобы начать новые отношения, если моё сердце безоговорочно принадлежит твоему отцу. Не могу больше. Я устала бороться с этим. Устала отрицать очевидное. Устала быть одна, в конце концов. Особенно зная, что за эти годы и Фрэнк ни с кем не смог связать свою жизнь. Мы с ним оба знаем, что как раньше уже ничего не будет. Ни он, ни я никогда не забудем тот ужасный вечер, что расколол нашу семью на части. А Фрэнк ещё и никогда не простит себя за свой проступок. Но для того, чтобы нам прекратить терзать себя в одиночестве и разделить эту боль на двоих, достаточно, чтобы я его простила. А я это сделала уже давно. Почему? Я уже ответила. Больше мне сказать нечего. Мне лишь остаётся всей душой надеяться, что ты когда-нибудь поймёшь меня и примешь мой выбор. Большего я не прошу, – мама вглядывается в меня с такой грустью, что у меня сердце сжимается, превращаясь в крохотный комочек.

Я даже не предполагала, что все эти годы она продолжает любить папу. И в мыслях такой вариант не допускала. А мама ни разу не рассказывала. Постоянно просила меня простить его, вновь начать с ним общаться и не отказываться от его помощи – это да. Но ни разу не заикнулась о своих чувствах к нему, которые, оказывается, ежедневно таила в себе, пытаясь уничтожить.

И всё из-за меня.

Возможно, заговори она со мной об этом ещё несколько месяцев назад, до моего знакомства с Мэттом, я бы осталась непреклонна в своём негативном отношении к отцу. Безусловно, оно и сейчас ни на грамм не пошатнулось. Я его прощать всё равно не собираюсь. Однако разве моя категоричная позиция в отношении него даёт мне право мешать счастью мамы?

Никак нет!

Она взрослый человек. Один из самых мудрых и рассудительных людей, которых я встречала в своей жизни. И если она решила дать папе шанс на их совместное будущее, то я не могу и не собираюсь и дальше являться для этого преградой.

– Иди сюда, – протягиваю руки к маме.

И так тепло на душе становится, когда она, продолжая плакать, расплывается в по-детски ясной улыбке. Придвигается ко мне ближе и падает прямо в крепкие объятия.

– Прости меня, милая. Прости, что скрывала от тебя это.

– Прощу, если ты пообещаешь больше никогда от меня ничего скрывать.

– Конечно, родная. Я просто не знала, как тебе признаться в этом. Я боялась, что причиню тебе боль.

– Ты причинила, не скрою. Но она не идёт ни в какое сравнение с тем, что испытывала ты все это время, – поглаживаю её по волосам, остро ощущая, что она сейчас нуждается в утешении куда больше, чем я.

И это неудивительно. Мама три года делала то, что я делаю каких-то несколько месяцев. И понимая, как никто другой, насколько это тяжело – бороться и скрывать свои чувства от любимого человека, я смело могу назвать маму героем.

Так долго я терпеть не смогла бы. Это ужасно.

– Ты больше не злишься на меня? – хрипло спрашивает она, прижимаясь щекой к моей грудной клетке.

– Нет. Злюсь я до сих пор лишь на одного человека, но моя злость на него никак не помешает вам быть вместе. Если это действительно то, чего ты хочешь.

– Да… я очень этого хочу. Сильнее мне хочется, чтобы вы…

– Нет, даже не проси об этом! – отрезаю я. – Ваше с папой воссоединение никак на отразится на наших с ним отношениях.

– Даже если он снова будет жить с нами?

Я недовольно сжимаю губы, слабо представляя, как буду справляться со всем негативом, что вызывает во мне папа, если буду ежедневно сталкиваться с ним. Однако это тоже неважно. Как-нибудь справлюсь. Включу игнор или просто сделаю вид, что не вижу его. Главное – чтобы мама была счастлива.

– Не думай об этом. И ни о чём меня больше не проси. А папе так и передай: чтобы даже не думал завязывать со мной разговор, ладно?

– Ладно, как скажешь. Передам.

– Он ещё здесь?

– Нет. Уехал. Решил не нервировать тебя сегодня своим присутствием ещё сильнее.

– Вот и отлично. Правильно сделал. И если ты уже всё рассказала мне о нём, было бы здорово, если бы мы замяли эту тему.

– Хорошо. Замяли так замяли.

Не видя лицо мамы, чувствую, что она улыбается, и сама расплываюсь в улыбке.

Правда она быстро сходит на нет, когда мама произносит:

– Лучше расскажи, почему ты вернулась домой вся зарёванная? С Райаном поругались?

Ох, если бы всё было так просто. И честно говоря, после неприятной беседы о папе меньшее, чего мне сейчас хотелось бы, – это переключаться на ещё одну неприятную тему. Однако раз уж сегодня вечер откровений, я решаю рассказать маме о том, что случилось на приёме, и наконец выложить ей всю правду о своих тайных и недопустимых чувствах к Мэтту.

– Ты думаешь, я не знала об этом? – усмехается она.

– Серьёзно? А почему тогда мне не сказала?

– Я же тебя знаю, Рони. Ты не любишь, когда к тебе лезут с расспросами, вот я и не лезла. Всё ждала, когда ты сама захочешь со мной поделиться.

Что верно, то верно. Не поспоришь.

– И как давно ты знаешь?

– Ну… подозрения появились ещё тогда, когда ты психовала из-за их с Ланой общения, а когда увидела, как ты на него смотришь в тот вечер после стычки с бандитами, все сразу поняла. Ты совсем не умеешь скрывать свои чувства, милая. Никогда не умела. А с Мэттью так и подавно. У тебя все на лбу было написано.

Её слова напрягают меня не на шутку и вынуждают озадачиться – неужели и Лана все сразу поняла, но почему-то не сказала об этом? Хотя нет… Не может быть такого. Если бы она знала, то обязательно завела бы со мной откровенный разговор. По-другому и быть не может.

– И что ты можешь мне посоветовать? – с грустью спрашиваю я, глядя в потолок.

– А тебе в самом деле нужен совет? Порой мне кажется, что ты родилась уже взрослой и умной. И тот факт, что ты отнеслась с пониманием к моей ситуации с папой, невзирая на свои чувства, лишь доказывает это. Ты и сама знаешь, что нужно делать. И я уверена, даже если бы Мэтт не подтолкнул тебя к разговору с Ланой, рано или поздно ты всё равно поговорила бы с ней. Ты бы не смогла скрывать от неё правду. И в отличие от меня, страх не вынуждал бы тебя молчать целых три года.

– Наши ситуации немного отличаются, мама. Я боюсь рассказывать ей всё не только потому, что причиню ей боль, но и потому, что ей снова может стать плохо, а я не хочу этого. Очень не хочу.

– Но должна будешь рискнуть. Ведь насколько понимаю, выбора у тебя уже нет. К тому же попробуй поставить себя на её место. Что тебе не понравилось бы больше? То, что лучшая подруга долгое время скрывает от тебя что-то, боясь обидеть, или то, что она поговорит с тобой начистоту, надеясь, что ты поймёшь и не станешь мешать её счастью?

– О каком счастье ты говоришь? Я даже не рассматриваю вариант быть вместе с Мэттом. Это невозможно.

– Это ещё почему?

– Как почему? Он же её бывший парень.

– Вот именно. Бывший.

– Но она до сих пор неравнодушна к нему.

– Ты в этом уверена?

– Да.

– Это всё усложняет.

– Ещё бы. А тот факт, что я за её спиной… с ним… не смогла сдержаться и… Ну, в общем, я уже рассказала, что между нами было.

– Да… разговор и впрямь будет не из приятных, но вы же подруги, Рони. Когда ты поделишься с ней всем, что чувствуешь, она должна будет просить и понять тебя. Особенно учитывая, что Мэтт отвечает тебе взаимностью. Как он смотрел на тебя, я тоже заметила. Это не просто симпатия. И то, что он помогал Алане все это время, не требуя ничего взамен, лишь подтверждает это.

– Как по мне, это ничего не меняет. Я обманула Лану, я предала её. И никакие чувства меня не оправдывают.

Мама приподнимает голову и внимательно вглядывается в моё лицо, мягко улыбаясь.

– А теперь задай себе один вопрос, Рони.

– Какой?

– Если бы Мэтт был влюблён в Лану так же, как и она в него, ты бы помешала их отношениям? Ты бы упрекнула подругу и обиделась на неё за то, что она, сама того не желая, по уши влюбилась в твоего бывшего парня, который не испытывает к тебе того, что ты хочешь?

Я задумываюсь и буквально с первых же секунд нахожу чёткий ответ – будь я на месте Аланы, я искренне порадовалась бы её счастью, даже если это счастье принёс бы ей человек, которого я люблю. И я ни за что не стала бы мешать им, как бы больно и мучительно мне ни было. Однако Алана – не я. Да, за годы нашей дружбы она во многом меня поддерживала, но когда дело касается мужского пола, она всегда всё принимает слишком близко к сердцу. В случае с Уокером – так и подавно, а в её нынешнем шатком состоянии от неё вообще можно ожидать любой реакции. Причём не самой радужной.

Но так или иначе, молчать я больше не могу. Расскажу ей всё уже завтра. И плевать, что моё сердце ежесекундно разбивается от мысли, что мне никогда не быть с Мэттом. Ведь правильно говорят: парни приходят и уходят, а друзья остаются. И завтра я сделаю всё возможное, чтобы Алана простила меня за ложь и наша многолетняя дружба сохранилась.

Этой ночью я практически не спала. Голова гудела от бесконечных мыслей и вариантов, как лучше начать разговор с Аланой. Как правильно сформулировать предложения, чтобы сказать ей всё, что надо, при этом не упустив ни одной важной детали. И как следует себя вести при разных исходах этой непростой беседы. Всё это заставляло мозг всю ночь работать на полную мощность и позволило мне отключиться лишь под самое утро. Однако долго поспать не удалось из-за звонка Франчески – девчонки со второго курса, которая, так же как и я, состоит в оргкомитете университета.

В этом году организация зимнего вечера лежала на её плечах, однако сильнейшей простуде нужно было свалить её именно в канун вечеринки.

Мне было совершенно не в кассу тратить весь день на финальную подготовку вечера, но пришлось согласиться подменить её. В итоге, вместо того чтобы с самого утра поехать к Лане для откровенного разговора, я помчалась в универ и провела там вместе с ещё несколькими студентами весь день, подготавливая зал к вечеру.

За несколько часов суматохи мне удалось присесть всего пару раз, чтобы перевести дух и перекусить, а также чтобы созвониться с Ланой и узнать, как она себя чувствует, и проверить, сказал ли ей что-то Райан.

По голосу сложно было понять её настроение, но тот факт, что со мной она разговаривала вполне дружелюбно, успокоил меня, а то, что Лана согласилась прийти на зимний вечер, – порадовало. До сих она всегда отказывалась посещать все вечеринки, что проходили у кого-то из студентов за эти месяцы.

Жаль моя радость быстренько погасла, стоило лишь вспомнить, что именно здесь, в волшебной зимней атмосфере, мне придётся выкладывать всю правду.

Чёрт! Как бы мне хотелось этого избежать. Не передать словами. И чем ближе подкрадывался вечер, тем сильнее становилось это желание. Однако тянуть дальше нельзя. Ни в коем случае. Не расскажу я, расскажет Мэтт или ещё хуже – Райан. И тогда последствия совсем будут печальные.

Убедившись, что зал красиво украшен, декорации, закуски и напитки расставлены, а приглашённые для вечера певцы готовы к скорым выступлениям, я отправляюсь в женскую раздевалку, чтобы помыться и привести себя в порядок.

Заведомо предположив, что времени вернуться домой у меня не будет, я предусмотрительно взяла с собой чёрное коктейльное платье, лодочки на высоких каблуках, косметику и утюжок для волос.

Потратив чуть меньше часа на марафет и тщательную маскировку небольшого засоса на шее, я возвращаюсь обратно в зал, который уже наполовину заполнен студентами.

Музыканты на сцене исполняют рождественские каверы. Помещение утопает в приглушенных синих тонах, превращая зал в ледяную крепость Снежной королевы. Ярко украшенная ёлка возвышается в центре зала, а световой эффект медленно падающих с потолка снежинок идеально дополняет эту сказочную зимнюю атмосферу.

Слава богу, с организацией вечера не произошло никаких форс-мажоров. Ну, кроме того факта, что мне внезапно пришлось заменить Франческу. Но вроде бы мы с группой ребят справились со всем достойно, отчего я хоть немного должна успокоиться.

Увы, ни черта не выходит. Руки подрагивают, ладошки потеют, а мой айфон, наверное, скоро треснет, настолько сильно я его сжимаю.

Я то и дело бросаю взгляд на экран, ожидая, когда Лана сообщит о своём прибытии, параллельно оглядываясь по сторонам в надежде, что вот-вот увижу её в толпе. Однако единственный, кого я совсем скоро замечаю, – это Мэтт. А точнее, сначала я чувствую каждым поднявшимся на теле волоском, что он появился поблизости. Когда же поворачиваю голову в сторону входа в зал, тут же натыкаюсь на его тёмный пристальный взгляд.

Сталкиваюсь с ним. На всей скорости. И воздух вмиг густеет. Дышать становится сложно, двигаться почти невозможно. Одна лишь фраза «Я тебя тоже, Веро́ника» врубается в сознании на полную громкость, усиливая до максимума способность сердца качать по венам кровь. Она несётся прямо к лицу. Бьёт по щекам, пьянит, дезориентирует. И так же стремительно стекает к низу живота, когда я медленно, с придыханием оцениваю Мэтта.

Он сегодня без пиджака и бабочки, не как вчера на приёме. Галстука тоже нет. На нем чёрные брюки и рубашка, верхние пуговицы которой расстёгнуты, слегка открывая вид на грудь и впадинку между ключицами.

Я невольно сглатываю от сиюминутного желания провести по ней языком, а затем спуститься ниже и ниже, очертить каждый кубик, добраться до дьявольской дорожки волос и…

Стоп! А ну быстро подняла взгляд к его лицу, Веро́ника, а лучше и вовсе отвернулась, пока он не понял, о чем я тут фантазирую.

Хотя уже поздно… Мэтт понял. Довольная ухмылка говорит больше тысячи слов.

Нужно бежать. Сейчас же. Скрыться в толпе. И стараться больше не попадаться ему на глаза. Да, именно так! Однако лишь в мыслях задача легка и понятна, но на деле я так и продолжаю стоять как вкопанная. И пытаюсь вспомнить, как нужно было дышать. Чего нельзя сказать об Уокере.

Он преспокойно трогается с места и направляется прямо ко мне.

Десять метров. Девять. Восемь…

Кричу ему взглядом, чтобы остановился, но он игнорирует.

Семь. Шесть. Пять…

Оглядываюсь вокруг, надеясь найти пути спасения, но он уже рядом.

Четыре. Три. Два…

– Мэтт, не надо, – шепчу я почти беззвучно, но Уокер слышит даже сквозь звучание живой музыки и останавливается в метре от меня.

Просто смотрит. Словно кистью, взглядом мажет по лицу, губам, шее, волосам, что опадают лёгкими волнами на одно плечо, полностью оголяя второе.

Сегодня нет никакого глубокого декольте, но платье без лямок открывает всю линию плеч, и его изучающий прицел оставляет на них незримые ожоги.

– Ты невероятно красивая, Веро́ника, – произносит он без особых эмоций в голосе.

Но все они горят в его тёмных глазах, которыми он сжирает меня, никого не стесняясь.

Тихо выдохнув, я лишь киваю в знак благодарности за комплимент и вновь оглядываюсь по сторонам, проверяя, не пялится ли кто-то на нас и не появилась ли Лана.

Но к счастью, на оба тревожащих меня вопроса я быстро получаю ответ «нет».

– Как ты? – спрашивает Мэтт, возвращая моё внимание к себе.

– Как я? – нервно усмехаюсь я, теребя телефон в руках. – Глупый вопрос.

– Если хочешь, я все сделаю вместо тебя.

– Нет! Не надо. Ты и так уже сделал достаточно. Дальше я как-нибудь сама.

– Уверена?

– Я же сказала, что да. И будь добр не приближаться ко мне больше. Хорошего вечера, – не знаю, откуда я нахожу силы выпалить это требование уверенно и твёрдо, а после, бонусом, ещё и отлепить ноги от одной точки, чтобы обойти Мэтта.

Да только стоит мне поравняться с его плечом, как он хватает меня за локоть, удерживая рядом. Не грубо, не сильно, не пытаясь припечатать к себе ближе, но так, что моё сердце готово вырваться из груди, когда наши бедра соприкасаются, пронося по телу неоднократные электрические разряды.

– Я не приближусь к тебе больше, Веро́ника, – чуть наклонившись, он обдаёт мою щеку горячим мятным дыханием. – Но я буду ждать, когда это сделаешь ты.

– Этого не будет, – на выдохе бросаю я, подняв к его лицу решительный взгляд.

Мэтт ничего не отвечает. Лишь уголки губ слегка приподнимает в улыбке, а затем отпускает меня и уходит.

Не знаю, как долго я продолжаю стоять на месте, пытаясь восстановить дыхание и вернуть себе пошатнувшийся внутренний баланс. Но в этом нелёгком деле мне изрядно помогает зов знакомого голоса:

– Рони, привет!

Фокусирую взгляд на подошедшем ко мне парне и впервые за этот день широко улыбаюсь.

– Неужели мир перевернулся, и ты без моего вмешательства решил отказаться на один вечер от любимой клетки и очков? – приветственно обнимаю Стива и ещё раз оглядываю его с головы до ног.

Однотонные тёмные брюки, рубашечка, лёгкий беспорядок в волосах. Умничка. Усвоил-таки урок.

– Ты только посмотри, какой ты красавчик!

– Я же п-просил тебя н-не назыв-вать меня так.

– Да? Я, видимо, прослушала.

Райт неодобрительно качает головой, а затем отвешивает мне ответный комплимент и тут же цепенеет, чуть ли не разевая рот.

Сначала мне кажется, что у меня на лбу третий глаз вырос, и это он окатил его столь сильным изумлением, но потом понимаю, что Стив смотрит не на меня, а чуть выше моей головы.

Я оборачиваюсь и мгновенно нахожу взглядом причину его столбняка. Я и сама напрягаюсь, когда вижу Лану.

Если я привела себя в надлежащий вид на скорую руку, то подруга явно провела целый день в салоне красоты. Она в самом деле выглядит потрясно. Выпрямленные блестящие волосы тёмным шлейфом спадают по её худым плечам, профессиональный макияж красиво выделяет и без того привлекательные черты лица, а голубое мерцающее платье длиной чуть выше колен идеально гармонирует со всей обстановкой зала.

Алана всегда умела привлечь к себе внимание. Но сегодня она вообще звезда.

Королева пришла! Не иначе. И оглядывает зал она действительно королевским взглядом, будто оценивает, достоин ли кто-то из окружающих смертных её внимания.

Собравшись с духом, я приподнимаю руку и машу ей, подзывая.

– Ч-ч-что т-т-ты т-т-творишь?! – паника сдавливает голос Стива до неузнаваемости.

– Как что? Подругу зову.

Не собираюсь больше ждать. Иначе точно все нервные клетки растеряю. А вот Стива они явно все разом покидают, по мере того как Лана грациозной походкой приближается к нам.

– Б-б-боже… М-м-мне кажется, я с-с-сейчас умру.

– Только после меня, Райт, – беру бедолагу за руку в знак поддержки, при этом продолжая натянуто улыбаться Лане.

– Привет, – здоровается она, целуя меня в щеку, и переводит недоумённый взгляд на потерявшего дар речи Стива.

И все несколько секунд её молчания он так сильно сжимает мою руку, что я едва сдерживаюсь, чтобы не завопить от боли.

– Вы что, вместе пришли? – вместо того, чтобы поприветствовать Райта, нахмурившись, спрашивает Алана.

– Нет, не вместе. Я же говорила, что весь день провела здесь. Со Стивом встретились только что.

– Понятно. А Мэтт уже тоже здесь?

Пока Алана начинает медленно сканировать снующих туда-сюда студентов, я пользуюсь моментом и аккуратно освобождаю ладонь из хватки Райта, пока он мне все фаланги не переломал.

– Да, он здесь, – неохотно отвечаю я, чувствуя, будто вся паника Стива неумолимо передаётся мне.

Сердце бьётся на износ, спина покрывается испариной, а волнение достигает своего апогея.

Невыносимо и дальше терпеть. Мазохизм какой-то. Поэтому стоит Лане сказать, что она пройдётся по залу в поисках Уокера, как я преграждаю ей путь.

– Мне нужно срочно с тобой поговорить, – на выдохе произношу я, едва слыша свой голос из-за оглушающих ударов пульса в висках.

– Срочно? Это точно не может подождать?

– Нет, не может.

– Что-то случилось, Рони? Ты меня пугаешь, – озадачивается она.

Да я сама напугана до ужаса, но отступать нельзя. Однако заводить свой разговор прямо здесь, в шумной толпе – не лучший вариант. Нам нужна тишина. Мне нужна тишина, чтобы вспомнить весь монолог, который я заготовила.

– Выйдем? – дрогнувшим голосом предлагаю я.

– Хорошо.

Всё. Назад дороги нет.

– Я влюблена в Уокера! – выпаливаю я, стоит нам войти в пустую аудиторию.

Вот так просто. Вот так сразу. Словно одним махом пластырь с кожи сдираю. Аж сама в немой шок впадаю, не веря, что я это сделала. Ведь я не хотела так резко. Собиралась сначала аккуратно подвести её к нужной теме, а потом уже о своих чувствах начать выкладывать. Однако в голове явно все извилины от страха обосрались, сменив мозговую жидкость смесью из кала, в которой мигом потонула вся моя заготовленная тирада.

Иного объяснения этой фразе, брошенной Лане в спину, я найти не могу. И уверена, она тоже, мягко говоря, пребывает в замешательстве. Подруга даже не оборачивается, чтобы посмотреть на меня. Так и застывает на месте и не произносит ни слова, вынуждая меня отсчитывать бешеные удара сердца, что, кажется, скоро остановится от перегруза.

Секунды тикают. Напряжение накаляется, а затянувшееся молчание убивает, пока моё скоропалительное признание словно эхом разлетается по всему гулкому пространству.

– Лана, – будто не своим голосом произношу я, делая маленький шаг вперёд.

Она не двигается.

– Скажи что-нибудь, – ещё один шаг.

Она молчит и напрягается.

– Чёрт… Я не хотела вот так сообщать об этом. Я тебе сейчас всё объясню.

Подхожу к ней ещё ближе, порываясь коснуться плеча, но моя рука повисает в воздухе и каменеет вслед за всем телом, когда Лана отвечает:

– Ты опоздала с объяснениями, – тихо, сдавленно, ровно выдаёт она, но на меня её тон действует так, будто она только что проорала это на всю аудиторию.

Я вздрагиваю и прижимаю руку к груди, надеясь ладонью приглушить обезумевшее сердцебиение.

– Опоздала?

Не может быть! Неужели Райан всё-таки успел наговорить ей неизвестно что? Это катастрофа!

Однако уже в следующий миг я понимаю, что мои предположения были всего лишь цветочками, которые не идут ни в какое сравнение с ужасающей реальностью.

– Да. Опоздала. Причём почти на три месяца, – цедит Алана и неспешно оборачивается, устремляя на меня острый взгляд.

Я ожидала увидеть в нём разочарование, обиду, ту же боль, что видела вчера у Райана. Но в её зелёных глазах бушует лишь ярость. Такая ярая, что от её мощи Алану аж потряхивать начинает, а меня заставляет отшатнуться назад.

– Что? Удивлена, что я в курсе того, что ты все эти месяцы врала и за моей спиной сохла по моему парню?

– Так ты всё давно уже поняла? – от растерянности мой голос теряет звучность.

– Я не просто поняла, Веро́ника, я видела собственными глазами, как ты обманула меня. Как предала! Как трахалась с ним в ту ночь, когда я ждала от тебя звонка!

– Что? О чём ты говоришь?

Шок путает мысли, не даёт быстро связать её слова в предложения и выловить суть.

– Вот только не прикидывайся дурочкой, ладно? Я всё знала о вас с самого начала! В тот вечер, когда ты заверила меня, что якобы легла спать, я поехала к Мэтту домой, чтобы поговорить с ним, но его не оказалось на месте. И я решила подождать его возвращения. Полночи в машине просидела, а потом увидела, как он приехал с тобой, Рони! Я даже во тьме чётко видела, что это ты. И сразу же узнала голос и смех! Это была ты! Ты! Как ты могла?!

– Господи, Лана! Почему ты сразу не рассказала об этом?! Почему так долго молчала?!

– Я молчала?! А почему ты так долго молчала, делая из меня полную дуру?! И в больнице, когда я у тебя спрашивала, с кем ты провела ночь, ты нагло соврала мне о том, будто провела её со Стивом!

– Я не врала тебе! Точнее, не во всём. Я правда вечером была со Стивом, а потом сильно напилась и каким-то образом в клубе столкнулась с Мэттом. Но клянусь тебе, я не трахалась с ним. Ничего не было. Меня долго тошнило, а потом я просто отключилась.

– Не ври мне! Хватит! К чему теперь нужна эта ложь?! – срывается на крик Алана, её лицо багровеет от гнева.

– Я не вру тебе, Лан! Это правда!

– Было бы это правдой, ты бы сказала мне всё ещё в больнице, но ты не сделала это!

– Да как я могла сказать тебе о таком, после того что с тобой случилось?! Я боялась, что эта правда усугубит состояние твоего здоровья! По этой же причине я так долго молчала о своих чувствах к нему. Молчала и каждый божий день пыталась избавиться от них, потому что не хотела делать тебе больно.

– Ах, так теперь ты ещё матерью Терезой решила прикинуться! Якобы обо мне переживала. Ну да, конечно!

– Лан, я серьёзно говорю. Я переживала за тебя. И я ведь даже не пыталась общаться с Мэттом всё это время. Ты же сама это видела. Ты должна мне поверить, – почти что умоляю её, желая взять подругу за руки, но она отмахивается от меня, как от прокажённой.

– Не смей трогать меня! Я даже смотреть на тебя не могу.

– Лана…

– Что Лана?! Что?! Не представляешь, как я злилась на тебя всё это время! И не представляешь, каких трудов мне стоило держать себя в руках и прикидываться перед тобой слепой овечкой.

– Так зачем это нужно было делать?! Зачем? Если бы ты сказала, что видела нас, я бы сразу тебе всё рассказала.

– Не рассказала бы, а наврала!

– Нет! Это не так. Ещё раз повторяю: я не сказала тебе ничего тогда, только потому что боялась сделать тебе хуже!

– Ты сделала мне хуже, когда в очередной раз переспала с моим парнем! – выплёвывает она настолько ядовито, что этот яд будто проникает в мою кровеносную систему, ослабляя и парализуя тело.

– Что значит в очередной раз? Я никогда в жизни не спала ни с одним твоим парнем. И с Мэттом тоже этого не делала.

– Не ври мне! Я знаю, что ты прыгнула к нему в постель той ночью! И кто знает, сколько ещё раз это делала после! – сотрясает воздух Алана, наотрез отказываясь меня слушать.

– Да не прыгала я к нему! Ничего не было.

– Никогда? – шипит она и подходит ко мне почти вплотную, глядя точно в глаза. – Отвечай: между вами никогда ничего не было? Это ты хочешь мне сказать? Так?

Я поджимаю губы от безысходности. Глаза наполняются слезами.

– Секса не была. Никогда… но было кое-что другое… – с трудом произношу и заминаюсь – язык не поворачивается рассказать ей о случайных коротких моментах счастья с Мэттом.

– Я так и знала, – гневно бросает она и разбавляет моё молчание хлёстким звуком оплеухи, вслед за которым вся левая сторона моего лица начинает полыхать огнём. – Сука ты, Веро́ника, а не подруга! Сука и лживая мразь! Теперь я точно знаю, что правильно сделала, когда инсценировала передозировку, а потом притворялась жертвой. Хотя почему притворялась? Я ею и была. Но не из-за того, что думала ты, а из-за твоего бессовестного вранья!

Яростные, сочащиеся желчью фразы Аланы бьют по мне в разы сильнее её увесистой пощёчины. Теперь боль пульсирует не только в щеке, но и стекается густым сплавом по горлу вниз к груди, обжигая там все жизненно важные органы.

– Что ты такое говоришь? – дрожащим голосом уточняю я, ни в какую не желая принимать ужасные домыслы, что громкими петардами взрываются в сознании.

– А то, что я ни за что не стала бы пичкать себя снотворным из-за такой предательницы, как ты! Моя жизнь для меня дороже всего на свете! Я даже поражена, что ты настолько легко поверила, будто я могу себе навредить. Даже нечаянно.

– Что? – шепчу я совсем хрипло, в отрицании качая головой. – Но я не понимаю. Ты же попала в больницу… Тебя привезли без сознания.

– Да, привезли, но только потому, что я сама вызвала скорую, а когда медики приехали, убедила их помочь мне. Ясное дело, сначала они наотрез отказывались, но за деньги можно добиться чего угодно. И крупная сумма таки сумела их уговорить немного приврать о моём состоянии.

– Но моя мама… она же видела… ты же не могла подкупить и её.

– Твоя мама видела, как меня привезли, но не больше. Её пустили ко мне, только когда якобы угроза для жизни миновала.

– Боже мой! Что ты натворила? Ты хоть понимаешь, что это незаконно и могло кончиться проблемами для тебя?

– Да плевать мне на проблемы! Плевать! Даже если бы они и были, уверена, всё опять можно было бы решить деньгами! Их же у меня предостаточно! А точнее, только они у меня и есть в этой жизни! Ни мамы нормальной нет, ни папы, ни, как выяснилось, подруги тоже нет!

– Но зачем всё это нужно было делать? У меня в уме не укладывается всё, что ты мне говоришь.

– Как зачем? Чтобы хотя бы попытаться воззвать к твоей совести. И по этой же причине я делала вид, будто всё никак не могу прийти в себя после инцидента, параллельно получая откровенное удовольствие от вида, как ты втайне страдала по Мэтту! Как злилась и ревновала, когда он общался со мной! Мне хотелось сделать тебе так же больно, как ты сделала мне. Хотя вряд ли получилось! Мой маленький спектакль не идёт ни в какое сравнение с твоим предательством! И с тем, как ты отменно разыгрывала свою неприязнь к Уокеру. Как к Мэтту, так и к Алексу! Теперь уж я стопроцентно уверена, что с ним ты тоже постоянно трахалась за моей спиной! И тот раз, когда я вас застукала на вечеринке, не был из-за наркоты! Ты сама этого хотела! Ты уже тогда врала мне!

– Алана… – ошарашенно выдыхаю я, не веря своим ушам. – Как ты можешь такое говорить, если я тебе даже анализы крови и справку от гинеколога тогда показала, доказав, что между мной и Алексом ничего не было.

– Подумаешь, листочки показала, – язвительно фыркает она. – Ты, так же как и я, спокойно могла заплатить врачу, чтобы тебе подделали результаты. И если три года назад меня лишь обуревали сомнения такой вероятности, то теперь я точно знаю, что это так! Ты лживая лицемерная гадина, Веро́ника, которая уже долгое время лишь притворяется моей подругой. На деле же это не так, и тебе, в точности как и моим родителям, плевать на меня и мои чувства!

В неверии я приоткрываю рот, чувствуя, как глубоко внутри что-то резко обрывается, падает и разбивается на части. У меня просто нет слов. Одни разрывающие сердце эмоции, среди которых сильнее других выбивается шок. Всепоглощающий. Липкий. Простреливающий душу холодом, тело – дрожью, а разум – ответной злостью.

Да. Я начинаю злиться. Да так, что всё чувство вины перед Аланой в мгновенье ока растворяется, словно дым на ветру.

– Это я притворяюсь твоей подругой? Это мне наплевать на твои чувства? – глухо произношу я, до боли впиваясь ногтями в ладони, но увы, это не помогает мне удержать в себе стихийную волну возмущения: – Да как ты смеешь говорить мне подобное?! Мне! Той, что всегда и во всём тебя поддерживала! Той, что заступалась за тебя перед каждым, кто смел о тебе гадости говорить?! Той, что, как ты выразилась, столь легко поверила и чуть с ума не сошла от страха, узнав, что ты могла умереть, а потом всячески желала помочь тебе вернуться в норму?!

– О да! Шикарная помощь! Отослала меня к психологу! Думаешь, я не поняла, что это ты надоумила Мэтта поговорить со мной? И опять-таки, наверняка ты это сделала лишь для того, чтобы тайно встречаться с ним, пока мозгоправ копается в моей голове! Спасибо, дорогая, удружила!

– Я сделала это только ради тебя, Алана! Как и всё остальное, что я делала для тебя! А я ведь всегда помогала, когда ты просила! Всегда, без исключений! Я помогала даже тогда, когда не хотела этого делать! И ситуация с Уокером тому подтверждение! Я даже цирк со Стивом устроила, лишь бы попытаться помирить вас! И я единственная, кто месяцами помогал тебе выйти из настоящей депрессии, когда Алекс бросил тебя! И после всего этого ты смеешь не верить моим словам и говорить, что я прикидывалась подругой?!

– Конечно, прикидываешься! Настоящая подруга никогда бы не поступила так, как ты!

– Да как я поступила?! Как?! Впервые за нашу дружбу оступилась, влюбившись в твоего бывшего парня?! Ты считаешь, я это специально сделала?! Думаешь, я хотела, чтобы так получилось?! Нет же! Я делала всё возможное, чтобы игнорировать свои чувства к нему, но это оказалось выше моих сил!

– Ты врала мне!

– Да врала! Но только потому, что не хотела обижать тебя и переживала за твоё здоровья! А ты соврала и разыграла невообразимый спектакль совсем по другой причине! Ты видела, как мне было плохо всё это время, пока я держала все чувства в себе. Видела и молчала только для того, чтобы заставить меня мучиться! И после этого я не забочусь о твоих чувствах?! Чёрта с два! Всё в точности наоборот! Это тебе плевать на мои чувства! Плевать на всё, что я тебе говорю! А всю мою помощь и поддержку ты уже давно воспринимаешь, как данность! Так что, кто тут гадина, Лана, так это ты! Неблагодарная, эгоистичная гадина, которая почему-то всегда предпочитает больше верить парням, а не мне! Ты готова мужику простить тысячу измен и предательств, но не готова понять и простить лучшую подругу, что была с тобой рядом с самого детства! Да, Лана, сука – это ты, а не я! Жаль лишь, что я так долго отказывалась это видеть! – выкрикиваю я на последнем издыхании и в ответ зарабатываю ещё одну смачную пощёчину.

В этот раз совершенно незаслуженную. Однако она не злит меня. Не зарождает желание нанести ответный удар. Нет. Нисколько. Она лишь отрезвляет. Теперь уж окончательно и бесповоротно.

Мэтт был прав. Во всём, что говорил про Алану. А я, дура, отказывалась верить, как всегда, оправдывая подругу, которая явно такой не является. И уже давно.

Но с этим покончено! Хватит с меня этой односторонней дружбы. Хватит! Тут нечего сохранять, если игра уже долгое время идёт лишь в одни ворота.

Прижав ладонь к повреждённой щеке, я бросаю взгляд на Лану. Она плачет. Но не от боли или сожаления. А от всё той же сотрясающей её ярости. Зелёные глаза мечут молнии и не отражают ровным счётом ничего из того, что вчера отражали глаза Райана.

Её сердце не разбито. О нет! Тут дело в её эгоистичном, капризном и вечно помыкающем мною нутре, что вопит от негодования.

Но я не стану больше успокаивать Алану. Извиняться перед ней или пытаться объяснить что-либо – тоже. Она всё равно не поймёт. А мне больше и не нужно её понимание.

Я молча разворачиваюсь и, едва переставляя ноги, шагаю к двери.

– Куда ты собралась?! – её недоумённый крик, словно кирпичом, попадает мне в спину.

Ну конечно, она не ожидала такого поворота, ведь привыкла, что я всегда стелюсь перед ней и рассыпаюсь в извинениях.

– Я спрашиваю, куда ты уходишь, Веро́ника?! Ты идёшь к нему, да?! – повторно кричит она, когда я дохожу до двери.

И опять-таки… это единственное, что её волнует. Тот факт, что часть меня сейчас неумолимо увядает, её нисколько не коробит. Так почему её настроение и мнение должно коробить меня?

– Я больше не стану перед тобой оправдываться, – устало отвечаю я, нажимая на дверную ручку.

– Если ты уйдёшь сейчас, нашей дружбе конец! Я не прощу тебя за это! Так что подумай как следует, перед тем как сделать выбор – он или я!

Усмехаюсь. Горько так. Горестно. С трудом проглатывая слезливый ком в горле и поражаясь – как я могла быть настолько слепой? Как?

Но больше этого не будет.

– Я выбираю себя, Лана, – отвечаю я напоследок и, не оглядываясь назад, покидаю аудиторию.

Лишь оказавшись в коридоре, я судорожно всхлипываю, выпуская слёзы из глаз. В голове начинают воспроизводиться яркие воспоминания нашего с Ланой детства, взросления, приключений, смешных и грустных моментов. Вся эта вереница совместных кадров пролетает на сумасшедшей скорости, подводя меня к последним нескольким годам нашей дружбы, которые теперь видятся мне совсем в ином свете.

Действительно – любовь ослепляет, не позволяет заметить очевидные вещи, придумывает миллион причин и оправданий многим, не самым хорошим поступкам близкого человека. Но всё. Больше этого не будет. Я никогда никому не разрешала относиться к себе подло и потребительски. И теперь, когда наконец осознала, что именно это Лана и делала в последнее время, я больше не позволю ей этого.

Я не собираюсь и дальше пренебрегать своими желаниями и продолжать реветь из-за той, что меня совсем не ценит, как бы эта мысль не стягивала горло невидимой петлёй. Не буду. Хватит! За эти месяцы я наплакалась на всю жизнь вперёд. И как оказалось, все мои слёзы были абсолютно бессмысленны.

Быстро стерев влагу с щёк, я ускоряю темп и возвращаюсь в гущу веселящихся студентов. Вечер в самом разгаре, но я толком не слышу ни музыки, ни смеха, ни звона бокалов, ни многочисленных разговоров. Я будто в вакууме. Разглядываю толпу, проталкиваюсь глубже, лихорадочно ищу одного единственного человека, которого всеми фибрами души хочу сейчас увидеть. Которому должна была поверить. Который подтолкнул меня вчера к разговору с Ланой не только из-за своих эгоистичных желаний, но и потому что хотел, чтобы я наконец раскрыла глаза на то, что так долго не видела из-за слепой любви к подруге.

Мэтт явно не мог ожидать, что Лана ещё хуже, чем он думал изначально. Но он точно знал, что мой разговор с ней не закончится ничем хорошим. Знал и потому был так уверен, что я сама найду его. И я делаю это: спешно обхожу весь зал, выглядывая его в лицах абсолютно безразличных мне людей, выискиваю среди сотен фигур и чувствую, как сердце пропускает удар, а затем сразу срывается в пропасть, когда я наконец нахожу Уокера… мать его, в компании Синтии Мэльбрук.

Издалека вижу, как она опять кокетливо общается с ним, смеётся, проводит пальцами по рукам и предплечьям, и в груди что-то щёлкает, накаляется, тянется по периметру колючей огненной леской, что задевает всевозможные нервные окончания, приводя меня в бешенство. И даже тот факт, что Мэтт в этот раз выглядит абсолютно незаинтересованным в их беседе, нисколько не притупляет ревность и не помогает мне угомонить рвущуюся на волю бестию.

Да и к чему, собственно, её держать внутри? Причин на это больше нет! Я не собираюсь больше скромно оставаться в тени, пока к моему мужчине подкатывает стервозная сплетница.

– Отошла от него, Мэльбрук! – сурово приказываю я, словно телепортировавшись за её спину.

Мэтт лишь едва заметно приподнимает бровь, а Синтия, обернувшись, забрасывает их аж до затылка.

– Что ты сказала? – крайне удивлённо спрашивает она, даже не думая отодвигаться от Мэтта.

– Я сказала – отошла от него! Сейчас же!

А теперь её удивление сменяется обычной неприязнью, которую она проявляет в мой адрес чуть ли не с первого дня в университете.

– Ты совсем обнаглела? С чего вдруг ты решила, что имеешь право командовать тут?

– С того! – коротко бросаю я и порывистым движением оттаскиваю её за руку в сторону.

Она взвизгивает, едва удержав равновесие на высоких каблуках. А дальше я уже не слышу её возмущённых криков и не обращаю внимания на активную жестикуляцию в мой адрес. Весь мой фокус перемещается на глаза Уокера – немигающие, томные и откровенно довольные происходящим, а сразу после на его губы, на которые я слёту нападаю, проталкивая язык вглубь его рта.

И он отвечает. Сразу же. Без промедлений. Сталкивается языком с моим, сливается в долгожданной встрече. Руками обивает талию, удовлетворённо стонет, когда я делаю то же с его шеей. Ловлю дыхание, вкус, запах Мэтта. Вбираю в себя, наполняюсь, заряжаюсь настолько, что вот-вот – и взлечу, подобно птице, что слишком долго не могла расправить крылья.

Сердце заходится в эйфории, чувства мощным фонтаном выплёскиваются наружу. Шипят. Искрят. Покусывают кожу. Осыпают её миллиардами мурашек. Какой-то густой пьянящей пылью сквозь поры просачиваются, дурманя разум и молниями простреливая каждую клетку тела.

Поняв, что если не разорву сейчас поцелуй, то меня совсем соврёт с катушек, я с коротким шумным выдохом отрываюсь от его губ. Но продолжаю всё так же крепко обнимать Мэтта, подушечками пальцев впиваясь в шею.

Он лбом жмётся к моему лбу, трётся кончиком носа об мой. Его дыхание рваное, частое. Моё такое же. Словно надышаться им не могу, сколько ни пытаюсь. Мне всё мало. Я слишком долго была в завязке. Слишком долго удерживала себя от желаемого, прежде невиданного, необходимого. И теперь я хочу всего. Одних лишь губ недостаточно. Однако я опять их запечатываю ртом, когда замечаю порыв Мэтта сказать что-то.

– Молчи, – шепчу сквозь поцелуй и прикусываю его нижнюю губу. – Только посмей сейчас ляпнуть, что был прав, и я тебя ударю.

Хриплый смешок опадает мне на губы, крупные ладони перемещаются с талии на попку и сжимают её так, что сладкая пульсация расходится по всему организму, острым желанием сосредотачиваясь между ног.

– Увези меня отсюда, – со стоном прошу я.

Открываю глаза и утопаю в его карем взгляде. Там столько всего… Чёрт! Аж страшно. Дыхание перехватывает, тело становится ещё более наэлектризованным и искрящимся. Его расширенные зрачки гипнотизируют, затягивают к себе на дно, где кружит сумасшедший вихрь бесов, что так же одержимы и адски голодны, как и мои.

Мэтт берёт меня за руку и уверенно ведёт через столпотворение, что для меня превращается в одно сплошное расплывчатое пятно. Больше нет никого и ничего. Есть только он. И мне не стыдно. Меня не мучают угрызения совести. Я чувствую себя свободной и счастливой как никогда прежде, потому что сердце, разум и тело впервые с момента нашей встречи наконец находятся в полной гармонии.

– Прошу, – открыв входную дверь квартиры, я пропускаю Веро́нику внутрь.

Она не мешкает и заходит в коридор. Не дождавшись, пока я ей помогу, сама избавляется от верхней одежды и сапожек и проходит дальше.

Невтерпёж, сладкая? Охотно верю. Мне тоже. Я пи*дец как долго ждал этого момента.

Однако в отличие от Веро́ники, я не хочу торопиться. Хочу посмаковать каждый миг нашего уединения, а также убедиться, что она ни о чём не станет жалеть после.

Стянув с себя заснеженную куртку и обувь, неспешно вхожу в гостиную, где мегерка с любопытством осматривается по сторонам, и прислушиваюсь к внутренним ощущениям.

Тепло. Радостно. Комфортно.

Её присутствие в моей квартире приносит лишь положительные чувства и будто вносит столь недостающий пазл в интерьер, в мою жизнь и в меня в целом.

– А ты любишь минимализм, – мелодичный голос Веро́ники тоже идеально звучит в незагромождённой мебелью комнате.

Здесь нет лишних предметов, любых безделушек, хаоса форм и обилия декора, как это было на той же вилле Гослингов. Для меня роскошь заключается не в количестве дорогих вещей, а в возможности оставить как можно больше квадратных метров свободными даже в городской квартире.

– Я люблю простор, – отзываюсь, проходя в середину гостиной. – К тому же считаю, что красота в простоте.

– Значит, ты считаешь меня простой? – мегерка бросает на меня ироничный взгляд.

Я усмехаюсь.

– Я считаю тебя какой угодно, но только не простой.

Веро́ника молча обходит периметр комнаты, будто выискивая нечто скрытое от её глаз. Хмурится и мило морщит носик, когда так ничего и не находит, а затем обращается ко мне.

– Ты соврал мне.

– Соврал? – скрещиваю руки на груди.

Любопытно.

– Да. Ты сказал, что не водишь девушек в свою квартиру, но я же здесь.

– Потому что ты не простая девушка.

– Это мы уже выяснили, – расплывается в игривой улыбке.

Потрясающее зрелище. Мог бы смотреть вечно.

– Но ты не уточнил, в чём именно заключается моя особенность.

– В том, что ты – моя, – без колебаний выдаю я и, клянусь, с удовольствием произнёс бы это ещё тысячи раз, лишь бы вбить сей факт Веро́нике в голову раз и навсегда.

Однако в этом нет необходимости. Ей хватает всего одного раза, чтобы прекратить улыбаться и посмотреть на меня так, что её взгляд въедается в кожу, пробирается внутрь, застревая в левой стороне груди, где сердце беспрерывно грохочет, как пушка в отчаянном сражении.

И даже на расстоянии я будто слышу и чувствую, что её сердце грохочет так же бойко. Вижу, как зрачки увеличиваются, поедая серую радужку глаз, в которых раскручивается та же буря эмоций, что с каждой секундой всё сильнее возрастает во мне.

Бездейственно стоять на месте становится всё сложнее, но я пока ещё держусь, мучая и себя, и её. Но делаю это я не без причины, а потому что хочу, чтобы Веро́ника сама проявила инициативу.

Она слишком долго сдерживала свои желания, наверняка ругала и обвиняла себя за них, всячески пытаясь себя убедить, что все её чувства, мысли и фантазии – это нечто неправильное и недопустимое. Но это не так. И я бы мог доказать ей это в первую же секунду, как мы оказались здесь.

Я мог бы пойти на поводу у своих желаний и содрать с неё всю одежду ещё в коридоре. Прижать к стене и оттрахать так, как мы оба этого до безумия хотим. Но я сдержался и держусь до сих пор, потому что хочу, чтобы она стопроцентно осмыслила происходящее и то, что может произойти в любую секунду.

Я прекрасно понимаю, что в универе она набросилась на меня с поцелуем на эмоциях после разговора с Аланой. Но сейчас она немного успокоилась, и мне очень интересно узнать, будет ли она такой же смелой и честной в своих желаниях, какой была ещё час назад.

Однако мои мотивы ясны лишь мне одному. По сосредоточенному лицу мегерки чётко видно, что она совсем не понимает причину моего бездействия. А когда вредина ещё и сжимает губки, пытаясь скрыть недовольство, я предполагаю, что в своей светловолосой головке она надумала нечто, что в корне не совпадает с действительностью.

Но тем не менее Веро́ника всё равно приятно радует, решая первой нарушить наши неподвижные гляделки, от которых воздух стал настолько густой и плотный, что хоть ножом режь.

Она ничего не говорит. И ничего не спрашивает. Вместо слов нащупывает сбоку язычок молнии на платье и медленно тянет его вниз.

Каких-то жалких несколько секунд – и чёрная ткань падает к её изящным щиколоткам, вынуждая меня жёстко сжать челюсть и тихо протянуть воздух сквозь зубы.

Теперь Веро́ника стоит передо мной в одном лишь чёрном полупрозрачном нижнем белье и, мать их, чулках. Умопомрачительное зрелище! Сдохнуть можно от красоты и той сексуальности, что источает эта девчонка. Пульс подскакивает, кровь сгущается в паху. Член в штанах твердеет ещё больше и одобрительно дёргается от созерцаемой мной картины.

Желая хоть как-то удержать себя от стремительно рывка, я поднимаю взгляд к её лицу и вижу, что Веро́ника даже не скрывает, насколько сильно кайфует, наблюдая за моими жалкими попытками оставаться безучастным.

Хитрюга мелкая. Знает, как усложнить задачу по полной, однако слетать с тормозов так просто я не намерен, как бы люто этого ни хотелось.

«Теперь твоя очередь», – выразительно ухмыляются её глаза.

И я тоже ухмыляюсь. Только губами, когда расстёгиваю ремешок наручных часов и отбрасываю их на диван.

– И это всё? – удивляется мегерка, поняв, что я не собираюсь больше ничего с себя снимать.

– А разве мало? Вроде всё честно. Каждый снял по одному предмету, – едва скрываю задорную улыбку, упиваясь нашей неожиданно начавшейся игрой.

Но Веро́ника не тратит время на споры и возмущения, а тут же подстраивается под правила и вытаскивает из волос заколку, что до сих пор удерживала золотистую копну на правой стороне.

Густые русые волны разлетаются по плечам и спине, делая мегерку в моих глазах ещё более божественно красивой. Хотя куда уж больше – не представляю. Я и так глаз от неё оторвать не могу – настолько мне нравится в ней всё до единого изгиба и родинки на теле.

Я с трудом справляюсь с усилившимся возбуждением и делаю свой ход. На пол по очереди летят: мой ремень, её ожерелье, мои носки, её чулки, мой перстень, который я снимаю, только когда моюсь и ложусь спать. А вот Веро́нике нечего больше снимать, кроме одной из части пикантного нижнего белья, ведь серёжки она сегодня надеть забыла.

На миг она теряется, замечая тот несправедливый факт, что она стоит практически голая, а я всё ещё полностью одет. Однако её упрямый взгляд красноречиво заявляет, что проигрывать она не собирается, и мегерка наконец решается сделать то, чего я и ждал от неё с самого начала.

Она медленно подходит ко мне практически вплотную, окутывая воздух своим цветочным запахом. Смотрит с вызовом точно в глаза, ментально дразня и без того возбуждённые рецепторы, и начинает неторопливо, пуговица за пуговицей, расстёгивать мою рубашку.

– Решила изменить правила? – насмешливо изгибаю бровь.

– Скорее, нарушить их, – с полуулыбкой шепчет чертовка в нескольких сантиметрах от моих губ и освобождает меня от рубашки.

Ещё совсем немного держит мои глаза под хитрым прицелом, а затем спускает его ниже – по шее к груди и прессу. Вслед за ним прокладывает тот же путь и тёплыми ладошками, оставляя за собой гущу горячих мурашек.

Сдавленно выдыхаю, наблюдая за каждым её действием, эмоцией и реакцией на наш контакт. А их много. Дыхание становится глубже, лицо и шея покрываются моим любимым румянцем, а во взгляде всё ярче проявляется похоть. Особенно когда Веро́ника добирается до ширинки брюк. Раскрывает её, расстёгивает пуговицу и уверенно опускается вниз, освобождая меня от тёмной ткани сразу вместе с боксерами.

И если её улыбка для меня – потрясающее зрелище, стройная фигурка, одетая в соблазнительное бельё, – умопомрачающее, то вид того, как Веро́ника стоит передо мной на коленях и бесстыдно любуется напряжённым членом, проводя языком по нижней губе – сногсшибающее.

Меня реально аж в сторону ведёт, словно я только что залпом опустошил бутылку спиртного. От падения удерживает лишь её ладошка, что окольцовывает эрекцию и начинает водить по всей длине, массируя и словно изучая. Мегерка то сжимает руку крепче, то расслабляет, то ускоряет темп, то замедляет, то мягко поглаживает яйца, то касается подушечкой пальца чувствительной головки. И всё это она делает, с интересом глядя на свои манипуляции, пока меня её исследование практически до инфаркта доводит.

Веро́ника всё прекрасно чувствует и видит, поэтому целенаправленно прижимается языком к основанию члена и ведёт им вверх, словно леденец облизывая.

Я издаю протяжный стон от острого удовольствия, простреливающего область бёдер. Жаль лишь, что невообразимый кайф быстро сменяется разочарованием, когда мегерка, мазнув кончиком языка по головке, не спускается обратно вниз, а поднимается выше и выше, рисуя влажный след по животу, по каждому кубику пресса. Встаёт на ноги и усыпает лёгкими укусами мышцы груди. Приподнимается на цыпочки и целует плечи и шею, щекочет дыханием кожу, вынуждая каждый мускул будто налиться свинцом и задрожать от её сладко-мучительных прикосновений.

– Я выиграла, – довольно шепчет мегерка, на долю секунды отрезвляя меня.

– Выиграла?

– Ага. Ты голый, а я ещё нет, – пояснив, она немного отстраняется, чтобы встретиться со мной взглядом.

И то, что сейчас ослепительно сияет в её томных глазах, – лучшее, что я мог ожидать увидеть. Там нет ни единого намёка на сомнения, страх или чувство вины. Там только искренняя радость… нет, прямо-таки детский восторг из-за своей победы в нашей нелепой игре. И он смешивается с чем-то совсем недетским, горячим, нетерпеливым. Тем, что лютым жаром пробирает меня до самого нутра, превращая в пепел всё терпение и все прежде мешающие мне преграды.

– Нет, Веро́ника, ты ошибаешься, – с удовлетворением выдыхаю я.

Зарываюсь ладонью в её волосы, надавливаю на затылок и сталкиваю нас лбами.

– Кто здесь выиграл, так это я.

Рваный выдох. Глубокий вдох, словно перед долгим погружением под воду, я и нападаю на её рот. Проталкиваю язык глубоко-глубоко, сжимая до хруста мегерку в объятиях, и с первых же секунд ощущаю, будто сокрушительное цунами реально ниспадает на меня. Не прибивает к земле непосильным грузом, а наоборот, выбивает всю почву из-под ног, оставляя витать в невесомости и закручивая в сумасшедшую воронку ощущений и чувств.

Мы целуемся жадно, дико, неистово, как в последний раз в жизни, без возможности отдышаться. А когда всё-таки получается сделать вдох, я вбираю в себя запах её кожи и дурею ещё больше. Цветочные ноты, сдобренные лёгким цитрусовым оттенком, действуют на меня как чёртов афродизиак, от которого существует лишь одно противоядие.

Она.

На мне. Подо мной. Неважно. Главное, чтобы кожа к коже. Прямо как сейчас, пока мы жмёмся друг к другу так, словно склеиться намертво желаем. Растворяемся в ауре взаимного влечения, захлёбываемся вкусом поцелуев и укусов. Веро́ника сладко стонет, хватаясь ручками за мои плечи, словно боится упасть без поддержки. И ей её даю. Обхватываю за попку и приподнимаю, вынуждая обвить ногами мою талию.

И вот же жесть… Новая, ещё более мощная волна возбуждения окатывает с головы до ног, когда её руки зарываются мне в волосы, губы усиливают натиск, а член упирается прямо в её плоть – горячую, влажную, ограждённую тонкой шёлковой материей, от которой мне не терпится избавиться. Но потерпеть ещё чуть-чуть надо. Пока не доберёмся до спальни. Сейчас же я ловко справляюсь с застёжкой на лифчике и сбрасываю его, освобождая налитые груди с затвердевшими сосками. Мегерка тут же прижимается ими ко мне, дразнит кожу, извиваясь в моих руках от того же нетерпения, что начинает уже доставлять мне в паху конкретный дискомфорт.

Не глядя переступаю через брюки и направляюсь в спальню. Счастье, что никуда не врезаюсь. Хотя, думаю, если бы и врезался, то мы бы ничего не почувствовали. Нас обоих будто отрубило от всего окружения. Меня так точно. Не чувствую ничего, кроме жара тел и стука обезумевших сердец. Не слышу ничего, кроме блаженных стонов, сплетающихся в единую композицию. И не вижу ничего, кроме её припухших губ и трепещущих ресниц, из-под которых на меня смотрят абсолютно невменяемые глазки.

Наверное, я тоже смотрю на неё не совсем адекватным взглядом. Особенно после того как укладываю в прохладную постель, включаю прикроватную лампу и, встав на матрас коленями, медленно, с некой маниакальностью сканирую Веро́нику сверху-вниз.

Светлая кожа с облаком волос красиво контрастирует с тёмными простынями. Горящий желанием взгляд, раскрасневшиеся щёки, манящая грудь, что высоко поднимается и опускается от тяжёлого дыхания, плоский животик и широко расставленные ножки, приглашающие меня поскорее войти в её сочащуюся влагой малышку.

С каким же нетерпением я желаю в ней оказаться – не передать словами, не описать всеми имеющимся в моём словарном запасе эпитетами. Да и слов не нужно. Уверен, Веро́ника с лёгкостью всё считывает по моему лицу.

Я обхватываю её лодыжки, соединяю ноги вместе, стягиваю с мегерки трусы и, бля*ь, прямо-таки рычу, когда опускаю взор к её раскрытой промежности, наконец без всяких преград рассматривая поблёскивающее в приглушённом свете желание.

На лице Веро́ники даже начинает проскальзывать страх, доказывая, что я и впрямь выгляжу как озабоченный безумец, пока любуюсь её мокрой, ожидающей вторжения плотью. Правда пугается мегерка всего на мгновенье. Весь страх бесследно исчезает, сменяясь наслаждением, когда я начинаю усыпать дорожкой из поцелуев её стройные ножки. По внутренней стороне, от стопы до колена и выше. Целую и покусываю нежную кожу, оставляя красные следы и растворяясь в её томных стонах, что становятся ещё громче и слаще, стоит мне добраться до желанной цели губами и задеть языком набухший комочек.

– Боже… – вскрикивает она и выгибается всем телом, что полностью покрывается мурашками всего от одного моего прикосновения.

Охереть, какая она отзывчивая! Какая горячая и зверски голодная. У неё точно секса не было очень долго. И осознание этого тёплым сгустком наливает всю область рёбер, побуждая меня впиться в её клитор и начать поедать его, как самый вкусный деликатес в мире. Лижу, дразню, всасываю в рот и, клянусь, чувствую, что ещё немного – и сожру её всю.

– Чёрт! Как же приятно… Только не останавливайся, – скулит она, выгибаясь.

А и не и думаю тормозить. Со смакующим мычанием сминаю её задницу, усиливая давление языка на взбухшую горошинку нервов. Рисую по ней замысловатые узоры, круги и спирали, искренне упиваясь процессом так, как никогда ещё этого не делал.

С Веро́никой вообще у меня много чего впервые. Реакции, чувства, эмоции и желание сделать ей приятно до одури. И судя по тому, как шальная от кайфа мегерка извивается, стонет, произносит моё имя и бессвязно бормочет о чём-то, я понимаю, что у меня получается подводить её к мощной разрядке.

Однако мне мало просто видеть и слышать её оргазм. Я хочу прочувствовать его каждым сантиметром члена, поэтому выпускаю клитор из плена раньше, чем она успевает кончить, и скольжу языком выше, напрочь игнорируя разочарованный стон мегерки.

Рот наполняется слюной, когда добираюсь до небольшой красивой груди с маленькими, похожими на сочные малинки, сосками. Захватываю зубами твёрдый камушек, раскатываю его на языке, заставляя Веро́нику изнывать и нетерпеливо хныкать. Но мучаю я её совсем недолго, ибо у самого больше нет никаких сил терпеть эту затянувшуюся прелюдию. Особенно когда головка члена упирается прямо во влажный вход. Тогда даже мысль о презервативах, оставшихся в кармане брюк, меня не останавливает.

Глаза в глаза. Губы в губы. Пальцы наших рук переплетаются воедино, и я вбиваюсь в неё резко и глубоко. Буквально проскальзываю внутрь до самого основания – настолько она была готова для меня.

– Бля*ь… – шиплю наперебой с её громким стоном, чувствуя, как внутренние мышцы Веро́ники сжимают мой член настолько сильно, что от удовольствия в глазах всё плыть и вертеться начинает.

Сжимаю её руку крепко-крепко, глаза ошалелые пытаюсь разглядеть, но ни хера не выходит. Во мне не остаётся ничего, кроме пелены оголённой похоти и потребности брать её без остановки. Что я и делаю. С хриплым рыком выхожу из тесного рая почти полностью и врываюсь обратно. Раз. Второй. Третий. Десятый. И так далее… Ускоряя темп и силу фрикций. Наполняя густой воздух звуками влажных шлепков и ударов плоти о плоть. Спускаю себя с тормозов. Полностью и бесповоротно. Вколачиваюсь с остервенением в стонущую мегерку и о*уеваю от кайфа. От сексуального безумия с налётом боли, что причиняют впившиеся в мои плечи ногти. От вкуса её губ, в которые вгрызаюсь, как изголодавшееся животное. И от того, с каким приливом влаги она встречает мои отнюдь не самые бережные манипуляции.

А я реально не способен контролировать силу. Сдавливаю пальцами кожу, явно награждая синяками. Толкаюсь в неё так, что спинка кровати громко бьётся об стену, а яйца – о женскую попку. Но Веро́ника и не думает жаловаться, не просит усмирить пыл и быть с ней нежнее, а наоборот, сбивчиво требует, чтобы я продолжал в том же духе. Всё сильнее и сильнее. Быстрее. Жёстче. Глубже. Бля*ь! Меня дважды просить не надо.

С хриплым стоном приподнимаюсь на колени и резким движением переворачиваю мегерку на живот. Она охает от неожиданности, когда я притягиваю её за бёдра и, не дав очухаться, нанизываю на свой член.

Эйфория… звучащая в нашем общем стоне, стекающая потом по спине и вискам, нагревающая кровь в венах до температуры лавы. И она лавиной летит к члену при виде, как Веро́ника опускает голову на подушку и прогибается в пояснице, оттопыривая свой охрененный зад.

Не могу устоять и от всей души впечатываю ладонь в её ягодицу. А затем ещё и ещё, оставляя отпечатки руки на нежной коже. Но мне мало. Хочу как можно больше своих меток на ней оставить. Разрисовать. Заклеймить. Своё имя под кожу вбить.

Нещадно сжимаю пальцами попку и, глядя, как член ритмично проникает в неё, утопая в обилии смазки, ускоряю поступательные движения по максимуму.

Она стонет, я рычу, комната заполняется развратными звуками удовольствия. Смотрю на место соединения наших тел и с каждым безумно приятным толчком всё больше понимаю, что ни хера не в раю я нахожусь, а в сущем аду, потому как в раю так чертовски горячо быть не может.

– Да!.. Так… Так… Боже! Мэ-э-тт! – моё имя, произнесённое с протяжным стоном, звучит, скорее, как обещание приближающейся кульминации.

И я оказываюсь прав.

Уже в следующий миг горячие тиски влажного лона сжимаются вокруг члена сильнее, пытаясь вытолкнуть наружу, но я поддаюсь вперёд и лишь глубже толкаюсь, сквозь густой туман исступления наблюдая, как Веро́ника содрогается и сгребает простынь кулаками.

Сука! Не единого шанса продлить этот раунд ни секундной дольше. Крышесносный кайф вибрирует в каждой клетке тела, оглушительно бьётся в висках, заводя сердечную мышцу до небывалых скоростей.

– Твою ж мать, – хрипло ругаюсь я, выбираясь из пульсирующей влаги, и покрываю спермой её спину и упругий зад.

Кончаю немыслимо долго и мощно. Так, что в глазах всё темнеет, а организм, получивший долгожданную разрядку, слабеет настолько, что я всем своим весом заваливаюсь на Веро́нику.

По её сдавленному писку понимаю, что придавил её знатно, но чёрт, не могу найти сил приподняться. По крайней мере, не в первые секунды после такого сильного оргазма. Единственное, на что меня хватает, – это усыпать короткими поцелуями её покрытые испариной плечи, шею, щеку и поймать губами её распухший рот, чтобы ещё совсем немножко помучить его, поглотив в себя последние тихие стоны.

– Ты как? – шёпотом спрашиваю я, убирая с её лица прилипшие волосы.

Такая красивая. Невозможно просто. Столь разгорячённая, улыбающаяся и придавленная мной. Наверное, поэтому Веро́ника и не отвечает ничего. По ходу, я придавил ей всё, что только можно. Включая голосовые связки.

Собираюсь с силами и на выдохе пытаюсь приподняться, однако мегерка вдруг вонзается пальчиками мне в руку, останавливая.

– Нет! Не смей этого делать!

– Чего этого?

– Не смей вставать с меня.

– Хочешь, чтобы я тебя в блинчик превратил?

– Хочу, – мямлит она сонным голосом, и я начинаю хрипловато смеяться.

– А чего ещё хочешь? – вновь накрыв её своим телом, легонько кусаю мочку уха.

– Хочу, чтобы я завтра проснулась и поняла, что всё это не сон.

Я улыбаюсь, зарываясь пальцами в её волосы.

– Неужели тебе такие правдоподобные сны снились?

– Мне много чего снилось.

– И везде был я?

– Мне правда нужно отвечать?

Не нужно. И так знаю. Моя глупая счастливая улыбка становится ещё шире.

– И в них я был так же невообразимо хорош, как и наяву?

– Какой же ты… – хихикнув, заминается мегерка.

– Обалденный? Неотразимый? Гуру секса?

– Самоуверенный и…

– Красивый, умный, неповторимый?

– Мой, – ласково потираясь своей щекой о мою, тихо произносит мегерка, но эти три буквы громким звоном гремят в голове, за долю секунды вбивая весь смысл слова в подкорку сознания и сердце.

Пугает ли это?

Нисколько.

А пугают ли сильные и совершенно новые чувства, что пробудились в душе с появлением этой девчонки в моей жизни?

Тоже нет.

Это лучшее, что произошло со мной за последние годы. И потому пугает лишь возможность её потерять, вновь превратившись в жалкое подобие человека.

Но этого не будет. Веро́ника никуда от меня не денется. И никто не отнимает её у меня. Не позволю.

Перекатываюсь на бок и сгребаю податливую крошку в охапку. Вдыхаю, как одержимый, пытаясь запомнить каждый полутон запаха Веро́ники вместе с терпким ароматом нашего первого секса, которым она пропахла насквозь.

Первого. И далеко не последнего на сегодня.

Первого. Из тысячи будущих, что ждут нас впереди.

Сосредоточенно стучу по клавиатуре лэптопа, бегло набирая текст новой главы. Я должна была опубликовать её ещё два дня назад, однако в свете минувших событий напрочь забыла о каких-либо обязательствах, а когда вспомнила, кое-кто крайне неугомонный наотрез отказался выпускать меня из постели.

Мне и самой до жути не хотелось прерывать нашу идиллию. Трое суток, проведённые в горячих объятиях Мэтта, были самыми потрясающими за всю мою жизнь.

Наступили зимние каникулы, в универ нам идти больше не нужно, поэтому мы, как два медведя, безвылазно сидели у него в квартире. Поправочка: как два озабоченных и одержимых друг другом медведя, которые занимались сексом по несколько раз на дню, нежились, целовались до боли в губах, говорили обо всём на свете, шутили, смеялись и пересматривали рождественские фильмы, поедая заказанную из ресторанов еду – в холодильнике у Мэтта мышь повесилась, а идти в магазин, пока на улице беспрестанно валит снег, ни у кого желания не было.

Нам вообще не хотелось отвлекаться ни на что, однако заставлять читателей ждать продолжение истории ещё дольше мне совесть не позволила.

Чудом уговорив Уокера дать мне свой компьютер, я на несколько часов уединилась в другой комнате и, наполненная морем новых ощущений, настолько погрузилась в жаркую сцену между героями, что не расслышала, как Мэтт подошёл сзади.

– Хочу испробовать его на вкус языком: вылизать, искусать, очертить…

– Мэтт! Твою мать! – подскочив на стуле, рявкаю я и резко захлопываю крышку лэптопа.

– Ты чего так испугалась? – смеётся засранец.

– Я не испугалась, а просто не хочу, чтобы ты это читал.

– Почему? – он обнимает меня, слегка кусая полыхающую щёку. – Ты что так раскраснелась опять? Я же и так уже читал многое из того, что ты писала.

– Знаю, но… ты делал это не при мне.

– А это что-то меняет?

– Для меня да, поэтому выйди и не мешай мне. Я ведь работаю.

– Я и не собирался тебе мешать, а наоборот, пришёл настрой нужный для работы придать. Вдохновить, так сказать, – вкрадчиво шепчет он мне на ушко и, скользнув рукой по груди, сквозь майку сжимает пальцами затвердевший комочек.

– С моим вдохновением и так всё в порядке.

– О да… Я чувствую, – довольно мурчит он, когда забирается под майку и касается пальцами между моих ног.

А там, между прочим, бесстыдно влажно и горячо.

Ну а что?

Попробуйте красочно, во всех подробностях описать эротический момент, пропустив его сквозь себя, и не намокнуть. Особенно после того как неоднократно ощутили в реальности каждый оттенок описываемого в книге удовольствия.

Естественно, я завелась, пока писала, а проворные пальцы Мэтта, умело кружащие по клитору и поглаживающие намокшие складочки, лишь усложняют мне задачу спокойно усидеть на месте и не послать работу к чертям.

– Мне закончить надо, – томно выдыхаю я, откидывая голову на его плечо.

– Вот сейчас закончишь и вернёшься к работе.

Я и слова сказать не успеваю, как оказываюсь умещена задом на стол. Ноги в стороны. Мэтт между них. Губы в плену. Язык в моём рту.

И с ним так постоянно, чёрт побери. Уокер может долгое время вести себя спокойно и сдержанно, а потом БАМ – и словно ураган налетает на меня, закручивает в безумной воронке страсти, отрезая любую возможность подумать и сказать «нет».

Вот и сейчас я об этом не думаю. Все мысли о работе разлетаются в разные стороны, уступая место наслаждению и похоти. Она возгорается во мне с такой мощью, что кажется ещё немного – и я взорвусь, если не почувствую Мэтта в себе.

Беспрепятственно позволяю ему стянуть с себя его же майку, а затем спешу прикоснуться к нему. Руки начинают летать по обнажённому торсу, жадно ощупывать рельеф крепких мышц.

Сколько раз за эти дни я его щупала – не сосчитать, и всё равно каждый раз как будто впервые. Мне всё мало. Могу и хочу трогать его до бесконечности. Целовать, пока губы не отвалятся. Дышать им, пока лёгкие не откажут.

– Так что ты там хотела облизать, искусать, очертить? – с ухмылкой спрашивает он и проталкивает большой палец мне в рот.

Я обхватываю его, облизываю языком, попутно спуская домашние штаны с его бёдер, и твёрдый член выпрыгивает на волю. Смотрю на него с вожделением и начинаю сосать палец так, как уже не раз это делала с ним.

– Чёрт… Веро́ника, – выдыхает Мэтт, зачарованно глядя на мою имитацию минета.

Правда надолго его выдержки не хватает. Всего несколько движений языка – и он вырывает палец изо рта, до боли впивается руками в мои бёдра и входит в меня до упора, выбивая из горла громкий стон.

– Бля*ь! Как в тебе может быть настолько приятно? – исступлённо шепчет он и накрывает мой рот глубоким поцелуем, а я отвечаю, растворяясь в диком танце языков, и сама задаюсь схожим вопросом.

Как его губы могут быть столь беспощадно вкусными? Как один лишь голос может заставить трепетать всё в душе? Как запах может опьянять и путать все мысли? Как член может ощущаться настолько обалденно? Правильно. Ни с чем несравнимо. Будто во мне ему самое место. И как каждое его прикосновение, каждый толчок – неважно, сильный он и резкий или плавный и нежный – могут доставлять настолько сильное удовольствие, что всё тело начинает вибрировать, а сердце сходить с ума в клетке рёбер?

– Я люблю тебя… Я очень тебя люблю, – шепчу я сквозь стоны ответ на все мысленные вопросы, зарываясь дрожащими пальцами в его волосы, и чувствую, как Мэтта тоже всего колотит.

– И я тебя, Веро́ника… пи*дец как сильно, – лбом в мой лоб с одержимостью впечатывается, дышит рвано, часто, продолжая членом заполнять меня.

Обнимаю крепче, перенимая дрожь, а он – меня, забирая её обратно. Глаза закрываются от горячих импульсов, стреляющих в сердце, разлетающихся по телу. Влага стекает по ногам, потные тела бьются друг о друга, член врывается в меня снова и снова, а губы соединяются, сталкивая дыхания. Они сливаются в единый поток, полный волнующего тепла и чувственности. Влажные тягучие поцелуи собираются в цепочку ощущений, что будто физически обвивают нас, намертво скрепляя воедино.

Проникая в меня с какой-то лютой необходимостью, Мэтт сгребает в кулак мои волосы на затылке, второй мягко обхватывает шею. Кураж страсти и взаимных чувств захлёстывает сокрушительной волной, беспорядочные вздохи и стоны доводят до взрывного восторга. Ещё несколько ритмичных движений, сопровождающихся скрипом стола и пошлыми звуками шлепков, и тело прошибает сладкая судорога. Ноги сводит, пальцы подгибаются, внутренние мышцы крепче сжимают член, что продолжает вбиваться в меня быстро, сильно, словно весь дух выбить из меня желает.

А мне и правда кажется, что пока я сотрясаюсь на пике оргазма, душа из оболочки вылетает и взмывает ввысь, где я становлюсь такой лёгкой, почти невесомой и наполняюсь до краёв сладостной истомой.

Мой громкий протяжный стон утопает в новом поцелуе. Губы Мэтта обхватывают мои, язык мощно врывается между влажных приоткрытых для него створок. И точно так же снизу толкается в меня его плоть, что в преддверии оргазма ещё больше увеличивается и через несколько секунд начинает пульсировать.

Сказка! Обожаю смотреть и чувствовать, как Мэтт кончает. А когда он ловко выбирается наружу, обожаю обхватывать его член рукой, чтобы начать активно водить по всей длине, ощупывая каждую вздутую венку и принимая на грудь всё его вязкое наслаждение.

– Ты знаешь, что ты самая охрененная? – пытаясь отдышаться, он опирается руками на стол, а я так вообще заваливаюсь на него спиной, чувствуя, как нега заполоняет каждый участок тела.

– Ага.

– А знаешь, что ты самая красивая?

– Ты не устаёшь мне об этом напоминать.

– Я никогда не устану, – он бережно стирает майкой капли спермы и тут же покрывает мой живот поцелуями, спускаясь всё ниже и ниже.

– А ты знаешь, что ты самый хреновый помощник?

– Это ещё почему?

– Как, по-твоему, я теперь заставлю себя работать?

– О-о! Элементарно! – Мэтт оставляет последний поцелуй чуть выше лобка и ошарашивает меня: – Прохладный душ тебе быстренько поможет.

– Что?!

Но вместо устного ответа Мэтт ловко отрывает меня от стола, поднимает на руки и несёт в ванную. Мои возражения и громкие возгласы заполоняют всю квартиру, но разве этого упрямца что-то может остановить?

Совсем скоро мы вместе оказываемся в душевой кабинке, где Уокер настраивает меня на рабочую волну не только контрастным душем, но и ещё одним сексуальным помешательством, от которого я опять не в силах отказаться.

– Как же я не хочу отсюда уходить, – шепчу я, ближе прижимаясь к груди Мэтта.

– Так разве тебя кто-то выгоняет? Наоборот, тебе ещё нужно будет придумать архивеский повод, чтобы убедить меня выпустить тебя из квартиры.

– А разве десятый по счёту фильм, который ты забраковал, а я всё равно врубила, не архивеский повод выгнать меня из своего холостяцкого логова? – глупо хихикаю, впитывая в себя до невозможности уютную атмосферу.

Он. Я. Тёплый плед. Запах мандаринов и корицы наполняет воздух. За окном лютует настоящая зима, а на телике включен мультфильм «Холодное сердце».

– Как это может быть поводом, если мы ни один из них даже до середины не досмотрели? – его улыбка касается моего виска, рука опять умещается на голую попку и по-хозяйски сжимает.

– Тогда вот тебе второй повод – я уже который день хожу без трусов.

– Скорее, это повод, чтобы я никогда тебя отсюда не выпускал, – усмехается Мэтт.

– Я серьёзно. Мне до дома нужно доехать, хотя бы ради одежды. Не могу же я и дальше продолжать щеголять в твоих майках.

– Очень даже можешь. А лучше вообще без всего. Голенькая ты мне особенно сильно нравишься, – его пальцы задевают нежную кожу между ног, и неутомимый орган в боксерах начинает напрягаться.

– Ты когда-нибудь успокоишься?

– Разве я не спокоен?

– Твоё спокойствие упирается мне в живот, – посмеиваюсь, отрывая его руку от своей промежности раньше, чем моя очередная попытка поговорить с ним выльется в безумный секс.

– И вообще, тебе разве на работу не надо? Или ты там сам себе хозяин? Когда хочешь, тогда и приходишь?

– Нет, всё не так. Пока учусь, я прихожу в «Future walk», только когда есть свободное время либо когда мама очень просит. А как ты сама видишь, я был дико занят эти дни, поэтому попросил её временно меня не тревожить.

– Вот оно как. И она знает, что ты со мной?

– Да.

– И как она к этому отнеслась?

– Не знаю. Какая разница?

– Просто интересно. Во время нашей встречи я явно произвела на неё не лучшее впечатление. Ещё и нахамила.

– Нахамила? – усмехается он. – Когда это ты успела?

– Когда перед самым выходом столкнулась с ней. Она нелестно высказалась о моих родителях, и я не сдержалась.

А теперь он смеётся.

– И что тут смешного?

– А то, что ваше знакомство, по ходу, тоже началось не с приятной ноты. Хотя моё знакомство с твоей мамой не сравнить. До сих пор помню, как она ужаснулась, когда ты притащила домой окровавленного и подбитого незнакомца, – с иронией вспоминает Мэтт, а у меня мороз по коже от мыслей о том кошмарном вечере.

– Не напоминай, пожалуйста. Мне до сих пор страшно выходить по вечерам на улицу одной.

– Тебе и не придётся этого больше делать. Теперь у тебя есть я, – он перетаскивает моё тело полностью на себя и крепко обвивает руками. – К тому же следователи скоро найдут этих ублюдков.

– Что-то я сомневаюсь, что они всё ещё ищут их.

– Они ищут, Веро́ника. И не остановятся, пока не найдут. Уверяю тебя.

– Откуда такая уверенность? – сужаю веки в испытующем прищуре.

– Ниоткуда. Просто она есть и всё.

– Нет уж, давай колись.

Поняв, что я не отстану, он устало выдыхает и закатывает глаза.

– Можно сказать, я договорился с нужным человеком, который не допустит, чтобы это дело замяли.

– И как же ты это сделал? Влиятельные связи?

– Нет.

– Заплатил, что ли?

– В точку.

– Ты подкупил кого-то в полиции? – хмурюсь, глядя на ещё одного нарушителя закона.

– Не подкупил, а подпитал мотивацию искать эту шайку усердней, а когда они это сделают, я заплачу вдвойне больше.

– Мэтт!

– Что Мэтт? Ты же знаешь, как в нашем городе работает полиция? А точнее, не работает, а только пончики жрёт. Видимо, поэтому даже не смогли догнать этих наркоманов. Без денег они палец о палец не ударили бы и отмели дело в дальний ящик ещё в тот день, когда не нашли Моргана в его бывшем доме.

– Но они и с деньгами особо не стараются их искать. Прошло два месяца, а от них никаких вестей.

– Не так уж просто найти человека, у которого нет ни семьи, ни друзей в городе, кроме тех двух торчков. Даже бывшие соседи ничего о нём не знают. Но они ищут, Веро́ника. Не сомневайся, – он проводит пальцем по щеке, этим простым действием разгоняя толпу мурашек по всему телу, а своей заботой согревая каждый уголок души.

– Спасибо тебе большое, – целую его пальцы, когда Мэтт проходится ими по губам.

– Пока не за что, но я постоянно на связи с людьми, работающими над этим делом. Рано или поздно их всех найдут и посадят за решётку. А до тех пор – никаких ночных прогулок по паркам и другим тёмным местам, ясно?

– Ещё спрашиваешь? Я даже днём избегаю малолюдных мест.

– Вот и умница. Хочешь, ещё телохранителя к тебе приставлю?

– Ещё чего придумал! – фыркаю я. – Ни за что!

– Тогда я сам буду хвостиком повсюду ходить и охранять тебя.

– А вот этот вариант мне очень-очень нравится, – мурлычу и лащусь щекой к его трёхдневной щетине, наслаждаясь тем, что мне не нужно больше скрывать свои чувства и корить себя за них.

Не нужно пытаться искоренить их и ежесекундно переживать за Алану. Хотя, честно признаюсь, несмотря на прекрасно проведённое время с Мэттом, я не перестала думать о ней. Просто теперь любая мысль о подруге овеяна не беспокойством или заботой о её состоянии, а непосильной грустью из-за того, как именно закончилась наша дружба.

Предполагаю, что я ещё долго не смогу отпустить Алану целиком и полностью. Мне потребуется время, чтобы свыкнуться с мыслью, что я больше не могу ей позвонить и проболтать весь вечер на всевозможные темы, так же как и от неё звонков и сообщений я больше не получу. Ведь знаю наверняка – она не придёт мириться первой. Она никогда этого не делала, а в этот раз так и подавно не сделает. Впрочем, как и я.

– Так, значит, после окончания универа ты станешь журналистом в «Future walk»? Или сразу главным боссом? – интересуюсь я, желая прекратить поток грустных размышлений о бывшей подруге.

– Нет, становиться боссом мне ещё рановато. Я буду ассистентом мамы, чтобы начать полноценно вникать во все нюансы компании.

– Здорово! Всё-таки круто, когда твоя семья владеет своим издательским делом. Рабочее место в престижной компании тебе стопроцентно гарантированно.

– Да уж, очень круто, – мягко улыбается Уокер, правда, в этой улыбке нет и тени искренней радости.

– Мне кажется или ты не особо в восторге от перспективы работать в «Future walk»?

– Тебе не кажется.

– Почему? Любой студент журфака душу бы продал, чтобы сразу после выпуска получить штатное место в вашем журнале. Мне к вам даже на практику не удалось попасть из-за огромного числа желающих и жёсткого отбора.

– Ты же знаешь, что я могу это легко исправить. Только скажи.

– Нет! Не обижай меня так.

Я резко отталкиваюсь от мужской груди и занимаю сидячее положение на его бёдрах.

– В смысле? Даже не думал.

– Мне не нужна никакая помощь в трудоустройстве. Тем более заработанная через постель.

Мои уверенные слова вновь вызывают у Мэтта смех.

– Дурочка, я же не поэтому хочу тебе помочь.

– Да знаю я… Просто не нужно этого. Я хочу добиться всего сама, а не быть кому-то обязанной. И я добьюсь, вот увидишь! После выпуска я обязательно получу работу в «Spring Times».

– Даже не сомневаюсь, Веро́ника, – улыбаясь, он тоже приподнимается. Придерживает меня за ягодицы и усаживается на диване, прислонясь спиной к спинке. – И я тебя прекрасно понимаю в стремлении добиться карьерных успехов самой. Я тоже хотел бы этого. Можно сказать, это тоже всегда являлось для меня одной из причин не желать ввязываться в семейный бизнес.

– Одна из? А какие ещё могут быть причины не желать работать в крутом журнале у одного из лучших по успеваемости студентов журфака?

– Следишь за моими отметками? – удивляется Мэтт.

– Не увиливай от ответа, – бурчу я и краснею, ругая себя за болтливость.

За всё время, пока я молчаливо сохла по нему, я следила не только за его выдающимися результатами в учёбе, но и успехами в баскетбольных матчах, редкими постами в соцсетях, в которых он выставлял классно заснятые и смонтированные рилсы, ну и, само собой, наблюдала, как он общается с Ланой и другими студентами.

Говорю же: я сходила с ума и превратилась в одержимую им преследовательницу. Но Уокеру об этом знать совсем не стоит. И к счастью, он возвращается к интересующей меня теме.

– Высокие оценки, Веро́ника, ни о чём не говорят. И уж тем более не отражают привязанность к предмету. Любой материал можно выучить. Любое задание можно выполнить, если хоть немного пошевелить мозгами. Для этого не нужно иметь прирождённого таланта. Всего-то стоит приложить капельку усердия, и зачёт будет у тебя в кармане.

– Получается, тебе совсем неинтересна журналистика? Я правильно понимаю? – опускаю руки на его плечи, выжидающе вглядываясь в его беззаботное выражение лица.

Однако я чувствую… давно уже чувствую, что за его вечным пофигизмом скрывается целая история. И мне до жути хочется её узнать.

– Всё правильно. Я никогда не хотел и вряд ли захочу быть журналистом, редактором или начальником крупной компании, в которой придётся днями напролёт торчать в офисе и вести занудные переговоры с важными серьёзными бизнесменами. Если ты успела заметить, а я уверен, что успела, то я не особо люблю людей. А точнее, не люблю с ними общаться. Мне больше нравится за ними наблюдать, и то не за всеми, а только за теми, кто меня очень интересует. И так как в журналистке без любознательности никуда, а в бизнесе – без любви к постоянному вербальному контакту, эти две сферы никогда не станут любимыми для меня.

– А что насчёт съёмок? Я помню, как ты проводил их в университете. И мне показалось, что это прям твоё. К тому же я видела потом твою статью с иллюстрациями в журнале, да и в сети нашла твои видеоролики. Они реально крутые.

– Так, так, так… Как я погляжу, у меня точно завёлся свой личный милый сталкер, – он щёлкает меня по носу, и я опять краснею, соображая, что на сей раз точно выдала себя с потрохами.

Отрицать бессмысленно.

– Хорошо, признаюсь. Есть такое дело. Немного подслеживала за тобой.

– Немного?

– Ладно, много, но сейчас не об этом. Лучше ответь на мой вопрос.

– Да что тут отвечать? Ну да, люблю я снимать всё подряд, а затем монтировать и создавать что-то по типу короткометражных клипов, и что?

– А то, что у тебя здорово получается это делать. Тебе стоит развиваться в этом направлении.

– Может, и стоило бы, но сейчас в этом уже нет никакой необходимости. В журнале мне фильмы снимать не придётся. Максимум короткие рекламные ролики или интервью для сайта журнала. Хотя когда я возглавлю компанию, у меня и на это времени не будет.

– Но я не понимаю… Зачем ты собираешься работать в «Future walk», если это тебе совсем не нравится?

– Из-за родителей. Они всегда мечтали видеть нас с Алексом во главе семейной компании. Особенно папа. И так как Алекс срать хотел на его мечту, как и на любого члена семьи в целом, её исполню я.

– Но это же не твоя мечта, Мэтт. Разве можно тратить свою жизнь на чужие желания? Даже если это желания твоего отца?

– Можно, Веро́ника, потому что я дал ему своё слово и ни за что не нарушу его.

– И твой отец с этим согласен? Он знает, что ты планируешь посвятить себя тому, что тебе неинтересно?

– Нет, не знает.

– В таком случае ты должен поговорить с ним и обо всём рассказать.

– Я не могу с ним поговорить об этом.

– Почему? Я, конечно, не знакома с твоим папой, но думаю, если он узнает правду, то не станет принуждать тебя делать то, чего ты на самом деле не хочешь.

– Он ни о чём не узнает.

– Но почему?

– Потому что он мёртв, – повысив голос, бросает Мэтт, вынуждая меня вздрогнуть.

Не столько от холода в его помрачневшем тоне, сколько от непосильной боли, заполонившей любимые карие глаза. Я видела её в нём раньше. Всего лишь раз. Ещё тогда, когда поцарапала его машину. Но мне этого хватило, чтобы понять – Мэтт хранит в себе слишком много горечи, которой отказывается делиться хоть с кем-то.

А я хочу… боже, как же я хочу, чтобы он рассказал мне о том, что его ежедневно гложет. Не из-за любопытства и желания докопаться до правды. Нет. Этим двум присущим мне чертам нет сейчас места в душе. Я просто хочу, чтобы он разделил свою боль со мной. Отдал кусочек, открылся, высказался, доверился и понял, что мне по-настоящему важно всё, что царит за его внешне бесстрастной оболочкой.

Но я не прошу его об этом. Так же как и не выражаю свои соболезнования вслух. Это ни к чему. Уверена, мой сочувствующий взгляд выполняет эту задачу красноречивее всяких слов. Я просто прижимаю ладонь к его груди, к месту, где отчётливо нащупывается биение скорбящего сердца, и чувствую, как грусть с тоской зыбким туманом сгущаются в пространстве между нами.

К слову, эта до смерти печальная аура исходит не только от Мэтта, но и от меня. После его упоминания о смерти страшные кадры трагедии из прошлого, которые я по сей день временами вижу в кошмарах, выбираются на поверхность, багровыми вспышками окрашивая разум.

До сих пор о том случае, что вдребезги разрушил нашу семью, знала только Алана, но сейчас, пока я физически ощущаю, насколько сложно Мэтту начать рассказывать о смерти папы, я решаю стать той, кто сделает первый шаг к нашему духовному сближению.

Как?

До невыносимости мучительным способом.

Я собираюсь с духом и мысленно окунаюсь в вечер, когда умерла моя младшая сестра.

– Я тоже потеряла родного человека, – глухим, полным грусти голосом произносит Веро́ника за секунду до того, как я решаюсь начать свой рассказ, который хранил в себе долгие месяцы. – Правда, наши с тобой потери значительно отличаются. Ты знал своего отца с самого детства, а у меня не было возможности даже разок увидеть свою младшую сестру, но тем не менее для меня её смерть всё равно была сильным ударом, – моя мегерка тяжело вздыхает. Серые глаза сверкают влагой, но она всячески пытается её не пролить. – Это произошло четыре года назад. Мой папа – пластический хирург, и в тот день у него была очередная операция, которая затянулась до самого вечера. Мы с мамой были дома одни, не считая прислуги. Делать особо было нечего, поэтому мы решили с ней выбраться в центр. Перекусили в кафе, сходили в кино, немного погуляли, так как в мамином положении на длительные прогулки её уже не хватало. Она была на седьмом месяце беременности. Мы все очень ждали пополнение в семье. До сих пор помню, как мы с папой напрыгаться от радости не могли, когда мама сообщила нам эту прекрасную новость. А затем постоянно разговаривали с малышкой, смотрели, как она толкается в мамином животе, и любовались её скринами с узи. Даже имя уже придумали – Вайлия. Она была такой крохой, но уже живым человеком, который должен был принести нам ещё больше радости. Но увы, ей не было суждено прожить длинную счастливую жизнь. И всё из-за моего папы, – голос Веро́ники срывается, взгляд окрашивается яростью, а тело начинает мелко дрожать.

Я накрываю ладонью её руку на своей груди, сжимаю крепко, давая понять, что я рядом с ней. Она не одна. И если не сможет продолжить рассказ, я пойму.

Захочет поделиться до конца – я внимательно выслушаю. Решит промолчать – помолчу вместе с ней.

Несколько раз вздохнув и выдохнув, она всё-таки выбирает первый вариант.

– Когда мы вернулись с прогулки домой… Папа уже был дома. В гостиной. И не один… Я была первой, кто вбежал в комнату и увидел его с нашей уборщицей. Она… Она была на нём, голая, а он её… В общем… Не хочу описывать эту картину.

– Я понял, – тихо отзываюсь, поглаживая большим пальцем её дрожащую руку.

– Да, ты понял… А вот я тогда ничего понять не могла. И глазам поверить не могла, что мой любимый папа, который, как мне казалось, души не чает в маме, трахается с другой прямо в нашей гостиной, пока она носит под сердцем мою сестру. Я остолбенела, когда увидела. Даже звука издать не смогла, чтобы дать этой мерзкой паре понять, что они в доме больше не одни. Я должна была сделать хоть что-то. Наорать на него или прокричать маме, чтобы она не смела заходить в гостиную. Я должна была её остановить, но не остановила, и она тоже увидела их… Увидела и… – Веро́ника не выдерживает напора воспоминаний и всё-таки начинает плакать.

И я не сдерживаюсь тоже: сгребаю её в объятия, прижимаю намертво к себе и губами собираю каждую горькую слезинку.

– У мамы начались боли и пошла кровь. Она так громко плакала, а когда врачи спустя несколько часов сообщили, что Вайли не удалось спасти… Господи… Мама… Она…

– Тихо, тихо… не стоит это и дальше вспоминать.

– А я никогда и не забывала… И не забуду её безутешный плач, даже несмотря на то что все события происходили, как в тумане. Чего я не помню, так это что я кричала папе и как именно он пытался оправдать свою измену. Я не желала его слушать. По мне, ничто не могло его оправдать. В тот день он для меня умер вместе с Вайли. Я отказалась от его фамилии, отказалась от денег и полностью отгородилась от общения с ним. И моё решение ничего не изменит. Даже тот факт, что мама в итоге простила его и спустя годы решила опять с ним сойтись.

– Так он вновь живёт вместе с вами?

– Да. А точнее, вот-вот переедет. А может, уже сделал это, пока я была здесь с тобой. Не знаю. Но для меня это ничего не меняет. Я просто хочу, чтобы мама была счастлива. А раз без него она счастливой стать не может, придётся терпеть его присутствие в доме.

– Тебе не нужно терпеть его. Ты можешь жить со мной, Веро́ника.

– Воу, полегче, парень. Придержи коней, – её слёзы разбавляет насмешливая улыбка, от которой в груди будто тёплый мёд разливается. – Мы с тобой только встречаться начали, и то, наши отношения пока не зашли дальше кровати, а ты уже о сожительстве говоришь. Не рановато?

– А чего ждать? Не понимаю. Мы с тобой, что ли, подростки, которые будут друг к другу в гости месяцами ходить? На мой взгляд, мы и так слишком долго держались на расстоянии. Больше я этого не хочу.

– Я тоже не хочу, но жить вместе – это не так уж просто. Хотя я вообще не представляю, что это такое. Я же ни с кем, кроме родителей, до этого раньше не жила. И давай начистоту – хозяйка из меня никудышная. Если убираться я ещё хоть как-то люблю, то с готовкой у меня капитальные проблемы. Какой продукт ни дай, я всё испоганю. Плюс мне всегда нужно время наедине. Хотя бы для той же работы. Так что мне необходимо как следует подумать, перед тем как решиться на столь серьёзный шаг, – нервно тараторит мегерка, захламляя свою светловолосую голову смехотворными предлогами, которые, по её мнению, должны меня переубедить, что моё предложение правильное.

Но увы… не переубедили.

– Так ты думай как следует, сколько потребуется, а я тем временем начну перевозить твои вещички, – с улыбкой стираю остатки её слёз и коротко целую в губы.

– Мэтт!

– Ну что опять?

– Ты торопишься.

– Нет, это ты тормозишь. А жизнь вообще-то гораздо короче, чем ты думаешь. И тратить её на сомнения и глупые страхи не стоит.

– Как и на исполнение чужих желаний, которые идут вразрез с твоими, – парирует она серьёзным тоном, возвращаясь к тому, с чего мы начали наш разговор.

– Мой случай – исключение.

– И почему же? – она непонимающе хмурит бровки, пристально глядя на меня.

Знаю, после своей истории про смерть сестры она очень ждёт от меня ответной искренности. Но я и без этого собирался ей всё рассказать, как бы тяжело это ни было.

Я запрокидываю голову назад, устремляю взгляд в потолок, чувствуя, как гнёт воспоминаний, от которых я каждый день всячески пытаюсь отгородиться, давит на веки, и прикрываю глаза. В груди по обычаю сильно холодеет, будто покрывая все органы ледяной коркой. Ни вздохнуть, ни выдохнуть – настолько боль сжимает лёгкие, обматывая их проволокой с колючими шипами. Они вонзаются один за другим, режут, колют, калечат меня изнутри, стоит лишь вновь начать прокручивать все события последних трех лет. Но в этот раз мне хочется прекратить держать эту боль в себе и выпустить её наружу. Не для того, чтобы избавиться от неё. Это невозможно. Но сделать её чуть менее острой попытаться стоит. По крайней мере, с Веро́никой такое желание впервые появилось.

– Я до сих пор четко помню, как сильно расстроился отец, когда Алекс за ужином сообщил, что не собирается иметь ничего общего с «Future walk», – не разлепляя веки, начинаю я, мысленно улетая на несколько лет назад. – Но несмотря на разочарование, он принял его решение и не стал ни к чему принуждать, а затем хлопнул меня по плечу и сказал: «Теперь вся надежда на тебя, Мэтт. Уж ты-то меня точно так не расстроишь, правда?». Я должен был ещё тогда сделать исключение и впервые взять пример со старшего брата, но не сделал этого. Мне было четырнадцать. Отец был для меня не просто отцом, а лучшим другом и кем-то вроде кумира, образцом для подражания. Он смотрел на меня с такой гордостью и надеждой, что у меня язык не повернулся сказать, что я тоже не хочу связывать будущее с его компанией. Мне хотелось оправдать его ожидания как никогда прежде. И я промолчал, надеясь, что с возрастом во мне появится желание пойти по стопам родителей. Однако годы шли, а оно так и не появлялось. Даже наоборот, с годами я всё отчетливей понимал, что в «Future walk» мне не место, поэтому после окончания школы я решил, что всё-таки стоит признаться отцу в своём нежелании перенимать семейный бизнес. Но увы, я не успел. Во время ежегодного стандартного обследования у него обнаружили рак почки, и отец ошарашил меня новостью о своей болезни раньше, чем я завёл тему о «Future walk». Он никогда ничего не боялся, но тогда я впервые увидел в его глазах неописуемый страх и понял, что он не шутит. С того дня наша жизнь начала состоять из бесконечных визитов к врачам и обследований, которые каждый раз не приносили нам хороших вестей. Я видел, с каким трудом отец воспринимал их, поэтому о том, чтобы огорчать его ещё больше своей незаинтересованностью в журнале, и речи не шло. Я поступил в Спрингфилд на журфак и первый год проучился очно, а когда отец заявил, что собирается улететь в Германию на осмотр к одному из лучших онкологов, мы с мамой без колебаний решили поехать с ним. Одному лишь Алексу было по*уй на всех, кроме себя. Он остался дома, чтобы как ни в чем ни бывало продолжать вести свою разгульную жизнь. Родители передали все свои обязанности в журнале заместителю, я перевёлся на дистанционное обучение, и мы улетели в Германию. Но к сожалению, и там за три года всевозможного лечения исцелить отца полностью никак не получалось. Ни операция, ни химиотерапия не уничтожали раковые клетки, а лишь продлевали ненадолго его жизнь. Я видел все мучения отца. Все стадии его болезни и то, как стремительно она его меняла. И никак не мог ему помочь. Никто не мог. Ни врачи. Ни лекарства. Ни куча денег, которые мы были готовы выложить на лечение. Всё было бессмысленно. Он медленно и мучительно увядал на наших глазах. И таких, как он, я повстречал десятки. В последний год его отчаянной борьбы за жизнь частная онкологическая клиника стала моим вторым домом. Я знал практически всех пациентов по именам, а со многими, теми, кто ещё мог передвигаться и разговаривать, я общался лично, пока отец спал или отправлялся на очередное обследование. Я видел, как рак съедает стариков, взрослых и даже детей. Да… маленьких детей, которые не успели ещё даже прочувствовать вкус жизни, среди пациентов тоже было много. И почти все они рано или поздно умирали, а на их месте появлялись новые. Смерть в буквальном смысле окружала меня со всех сторон. Я встречался с ней каждый грёбаный день и злился на несправедливость жизни. На то, что мой отец тоже вскоре должен был умереть. На то, что ни в чем не повинные хорошие люди умирали в агонии, в то время как сотни тысяч таких гадов, как Морган и Алекс, продолжали наслаждаться жизнью. Я никак не мог смириться и понять, почему так происходит и за что, например, семилетней девочке Мэри, которой я постоянно приносил её любимые мармеладки Jelly Beans, через пару месяцев предстояло умереть, захлебываясь собственной кровью? Почему многим родителям приходилось смотреть, как их дети умирают в мучениях? И почему детям приходилось прощаться с больными родителями слишком рано? Я не мог с этим смириться, бля*ь, сколько ни пытался. Даже несмотря на то что и Мэри, и большинство других пациентов с приближением смерти смирялись с ней. Почти все принимали свою печальную участь и начинали говорить о смерти, как о чем-то вполне нормальном. Никогда не забуду, как другая девочка, Алисия, начала рассказывать мне, в чём хочет, чтобы её похоронили и какую игрушку желает, чтобы положили ей в гроб.

– Боже… Какой ужас! – слышу жалобный голосок Веро́ники, чувствуя, как горячие капли её слёз падают на мою кожу, но так и не открываю глаза.

Не могу. Как и сжать её руку или попытаться успокоить. Я будто не с ней сейчас в гостиной сижу, а в очередной раз мысленно переместился в осточертевший коридор клиники, где на меня смотрела бледная, лысая и до жути исхудавшая девочка с большими зелёными глазами.

– Она описывала мне свой смертный наряд с таким воодушевлением, будто собиралась в нём на бал идти. А я слушал, задыхался от печали и злости на весь мир и морально настраивался на то, что ещё немного – и мой отец тоже начнёт выдавать нечто подобное. Однако тогда я ещё не знал, что это был бы лучший вариант сценария его последних дней жизни. Было бы лучше, если бы он тоже смирился и обрёл покой, но отец отказывался принимать мысли о смерти. Он всегда был борцом. И в борьбе с раком он не изменил себе. Несмотря на адские боли и галлюцинации от интоксикации организма, он отказывался сдаваться. Даже когда последние несколько месяцев даже встать с кровати не мог, он по-прежнему надеялся, что выживет. И он делал это до последнего вздоха. Он хотел жить. Хотел продолжать работать, любить маму, наблюдать, как мы с Алексом взрослеем. Хотел увидеть внуков и много чего ещё, что ждало бы его впереди, если бы не рак. Да! Он до безумия хотел жить… Именно это он и продолжал постоянно хрипеть нам с мамой, перед тем как умереть. Я слышал каждое слово, видел слёзы и мольбу о помощи в его невменяемом взгляде и ничего не мог сделать. Я просто смотрел, как самый близкий мне человек из последних сил цепляется за жизнь, которая неумолимо покидала его, и чувствовал себя ничтожным, беспомощным, слабым. Ведь я никак не мог ему помочь. Я вообще ничего не мог сделать, кроме как пообещать отцу не оставлять маму одну и помочь ей с компанией. Это всё, на что я был годен, понимаешь, Веро́ника? Это всё… И потому я ни за что не нарушу данное ему обещание. Никогда. Я просто не могу, – заканчиваю я сдавленно, видя на внутренней стороне век до неузнаваемости изменившееся лицо папы.

Настолько чётко, что могу рассмотреть каждую морщинку, родинку, синюю венку, проступающую сквозь тонкую кожу. Мне бы открыть наконец глаза, чтобы отогнать образ папы и не мучать себя дольше, но не получается. Я лишь глубже погружаюсь в воспоминания, ощущая, как всё внутри по обычаю опустошается, будто жизнь и меня покидает точно так же, как она покинула родной взгляд отца.

Лишь внезапному тёплому прикосновению губ к моей щеке удаётся разбавить эту леденящую пустоту теплом – мягким, нежным, уютным и живительным. Оно словно к розетке меня подключает, начиная наполнять тело энергией и разбавлять кромешную тьму светом.

Сама того не осознавая, Веро́ника возвращает меня в реальность поцелуй за поцелуем. Короткими. Точечными. Покрывающими всё моё лицо и будто касающимися самой души. Обнимает крепко, отчаянно, будто всю скорбь из меня выдавить желает, забирая частичку моей боли себе.

И у неё получается. Тихо выдохнув, я наконец открываю глаза и оказываюсь в гостиной. Здесь меня не окружают серые стены больницы со стойким запахом медикаментов и аурой страшной неизлечимой болезни, а лишь моя девочка, вся заплаканная и трясущаяся, сидит у меня на коленях, продолжая усыпать поцелуями и обмазывать всё лицо своими слезами.

– Не плачь… Не надо, – обнимаю я в ответ, трусь лицом об её щёки, впитывая в себя всю влагу.

– Не могу… Мне так жаль, что тебе и твоему отцу пришлось пройти через такое… Не могу не плакать.

– Значит, зря я тебе рассказал. Мне совсем не хотелось тебя расстраивать.

– Нет, не зря. Я очень рада, что ты рассказал. Я хочу всё о тебе знать. И хочу попытаться помочь тебе пережить это. Правда, не знаю, как это сделать, но очень хочу.

– Тебе и не надо ничего делать, Веро́ника. Поверь, ты уже очень помогаешь. Причём делаешь это с первого дня, как я тебя встретил. А точнее, с момента, как ты пригрозила отрезать мой член, – с усмешкой произношу я, надеясь хоть немного развеять витающую вокруг нас печаль.

И к счастью, у меня выходит.

Воспоминание о том, как мегерка набросилась на меня в универе с претензией отвалить от Аланы, прорывается сквозь толстый слой грусти, и наши губы одновременно расплываются в улыбке.

– Ну вот, так-то лучше. Не хочу больше видеть твои слёзы. Тем более из-за меня.

Обнимаю мегерку крепче, ловлю её влажный рот. Соприкосновение языков – и яркая вспышка озаряет всю комнату. Жар растекается по телу горячим сплавом, в грудине полыхает, разноцветными искрами разгоняя всю тьму окончательно. И я снова чувствую, что живу, а не существую. Дышу, а не бессмысленно наполняю лёгкие воздухом.

И если что-то плохое и осталось внутри нас, то оно находит освобождение во взглядах, которыми мы сталкиваемся в следующую секунду. Смотрим неотрывно, дышим в унисон. Считываем друг друга ментально, обмениваясь энергией. Телепатически передаём все чувства, неисчезающую скорбь и желание помочь забыть о печальных моментах в прошлом.

А как только мы заканчиваем этот невербальный, но столь красноречивый разговор, я стискиваю Веро́нику ещё сильнее, прижимаясь губами к изгибу её шеи. Усиливаю необходимый мне контакт. Вдыхаю запах, что магическим образом затягивает кровоточащие раны. Не полностью. Но настолько, что я испытываю немалое облегчение и предаюсь наслаждению, когда мегерка начинает медленно, раз за разом прочёсывать мой затылок, точно успокаивая ребёнка.

Я жмусь к ней что есть силы и кайфую. И самое странное – мне совершенно не стыдно казаться в её глазах слабым. Наоборот. Это несказанно радует, добавляет сил и навевает мысль, что, наверное, в этом и заключается счастье – найти человека, с которым тебе не нужно притворяться, не нужно бояться в чём-то признаться и постоянно пытаться быть сильным, храбрым, идеальным. Ведь я далеко не такой.

«Идеальных людей вообще не бывает», – так всегда говорил мой отец. И он был прав. У всех нас есть свои недостатки, страхи, слабости, пороки. И это нормально. Ненормально – их отрицать. И я не собираюсь этого делать. Надеюсь, и Веро́ника тоже не станет, ведь мне адски хочется узнать о ней всё, а затем рассказать о себе всё до последней детали.

И да… это говорю я – человек, который не любит общаться с людьми. Но Веро́ника для меня – одно огромное исключение, с которым я готов разговаривать до бесконечности и столько же сидеть с ней в тишине, цепко обнимаясь.

Прямо как мы делаем это сейчас. Вплоть до тех пор, пока так же в обнимку не заваливаемся на диван и не засыпаем под одну из песен диснеевского мультика, который, как и все предыдущие фильмы, мы не сумели досмотреть даже до середины. Просто в этот раз не из-за очередного обалденного секса, а из-за более сильного, глубокого, нерушимого слияния, что соединило нас в разы крепче любого, даже самого страстного физического контакта.

Веский повод отправиться домой я всё-таки нашла. Причём уже на следующий день после нашего откровенного разговора – пока мы с Мэттом упивались обществом друг друга, совсем незаметно подкрался канун Рождества.

Этот тихий семейный праздник я всегда проводила дома с мамой и Аланой. Ясное дело, подруга к нам в гости в этом году не пришла, но я не собиралась делать исключение и проводить этот вечер в каком-то другом месте, поэтому, как бы того ни хотелось, выбраться из квартиры Мэтта в реальность всё-таки пришлось.

Естественно, я пригласила его поехать со мной, но он отказался, так как тоже не хотел оставлять свою маму на Рождество одну. И по правде говоря, в итоге я была рада его отказу. Ведь согласись он провести праздник со мной, ему пришлось бы весь вечер созерцать мою перекошенную физиономию из-за присутствия папы.

Все эти дни, что я проводила с Уокером, отец зря времени не терял и успел переехать к нам. Ещё не войдя в дом, я ощутила его присутствие, когда заметила в вечно пустующем гараже его машину. Новую. Не ту, в которой я сотни раз ездила с ним и на которой папа когда-то учил меня водить. В доме же я наткнулась на несколько нераспакованных коробок с вещами, а минуту спустя – и на самого отца.

Он был взлохмаченный. В домашней одежде. Такой родной и в то же время до жути чужой. Он находился в гостиной, где несколько лет назад я поймала его с поличным, и как ни в чём не бывало устанавливал ёлку всего в паре метров от того самого дивана, где на нём скакала уборщица.

Сердце сжалось от злости, а затем сразу же треснуло, когда я встретилась с ним взглядом.

– Рони, – обернувшись, вполголоса произнёс он моё имя, рассматривая меня так скрупулёзно, словно хотел разглядеть каждую чёрточку и морщинку.

В отличие от меня, папа был очень рад меня видеть. А ещё он явно хотел мне много чего сказать. Но я не дала ему такой возможности. И сама не проронила ни слова.

Желая избежать бессмысленных ссор в праздничный день, я вылетела из гостиной и поспешила спрятаться в своей комнате. Мне было нужно время побыть наедине с собой, чтобы суметь осмыслить тот факт, что теперь мне придётся ежедневно сталкиваться с болью из прошлого, каждый раз пытаясь сдержать в себе гнев и ненависть к отцу.

Сказать, что эта задача для меня была не из простых, – ничего не сказать. Рождество прошло в крайне напряжённой атмосфере. Мама с папой то и дело пытались включить меня в их беседу, но я ограничивалась лишь односложными ответами и всё дождаться не могла, когда наш семейный ужин подойдёт к концу.

Продержаться без колких высказываний мне помогла лишь немая мольба в мамином взгляде и её яркая улыбка, какой я не видела ни после одного из её свиданий с другими мужчинами.

Она действительно любит папу. Без вариантов. И любит настолько, что искренне сумела простить ему то, что я никогда не смогу простить. Хотя я ведь тоже его любила. Очень сильно. Отец для меня с самого детства был героем, защитником и самым лучшим мужчиной в мире… который одним осенним вечером вдребезги разбил мне сердце.

И ему не удастся его склеить. Пусть даже не старается. Для меня папа мёртв. Мне лишь нужно научиться выдерживать постоянное присутствие его призрака в нашем доме. И ради мамы я научусь.

К счастью, Новый год мы с Мэттом встретили одни в нашей берлоге, в которой тоже поставили ёлку и придали квартире праздничного уюта. Опять заказали кучу вкусной еды, от души напились шампанского, в полночь вышли на балкон и в обнимку наблюдали, как над центром Спрингфилда пестрят фейерверки и происходит грандиозное световое шоу. А на следующее утро отправились на городской каток, где я больше падала, чем каталась на коньках. Радует, что ничего себе не сломала, но ноги и пятую точку себе знатно покрыла синяками.

Однако вся боль от падений и множество ушибов стоили того, чтобы потом кайфовать от нежных лечебных манипуляций моего личного доктора. Мэтт зацеловал каждое повреждённое место, а после так активно втирал в них мазь, что ненароком возбудил нас обоих и перевёл моё лечение в горизонтальную плоскость.

Секс у нас с ним… Ух… Даже слов верных не подобрать, чтобы чётко передать весь спектр моих ощущений. Как физических, так и моральных. Мы с ним словно созданы друг для друга в этом плане. Хотя и не только в этом. Просто разговаривать часами, гулять и проводить вместе время мне тоже доставляет несказанное удовольствие. С каждым днём я всё больше узнаю его, всё сильнее в него влюбляюсь и всё меньше переживаю о том, как реагирует Алана на мои отношения с Уокером.

После того разговора в жизни мы с ней нигде не пересекались, ведь в универ во втором семестре ходить практически не надо, но я уверена, что Лана, так же как и я, заходит время от времени на мои странички в соцсетях, где я чаще всего свечусь с Мэттом.

Злится ли она на меня? Грустит? Обижается? Или, может, уже успокоилась и поняла, что не я одна виновата в нашей ссоре? И что, в принципе, это она совсем перестала ценить нашу дружбу, а не я?

Не знаю. Мне остаётся лишь гадать о том, что происходит в голове у Аланы, потому что по её сториз, в которых она то и дело веселится со своими подругами-чирлидершами, видно, что внешне она чувствует себя превосходно.

Никакой грусти и беспокойства я в ней не нахожу. Лана продолжает жить беззаботной жизнью так же, как и жила всё то время, пока я переживала за неё и скрывала свои чувства от Мэтта.

Обидно ли мне осознавать это?

Конечно, обидно. Что уж тут скрывать. Мне больно принимать то, с какой завидной лёгкостью она вычеркнула меня из своей жизни. Но мне нужно постараться тоже двигаться дальше, прекратив хранить в себе глупую надежду, что Алана осознает свои ошибки и придёт мириться. Этого не случится, как не случалось сотни раз до этого, когда я не сдерживалась и первая делала шаг к примирению.

Но не в этот раз.

Сейчас, как никогда прежде, я должна сконцентрироваться исключительно на себе, своих карьерных целях и желаниях, большая часть из которых связана с Мэттом. А его желания связаны со мной. Я это знаю, вижу и чувствую каждую секунду рядом с ним. Даже когда Уокер ничего не говорит, а просто смотрит на меня. В его счастливых глазах я вижу своё отражение и понимаю, что он стопроцентно разделяет мои чувства и крайнюю необходимость быть друг с другом как можно чаще.

Да и будь оно иначе, Уокер не стал бы раз за разом провоцировать меня перетаскивать всё больше моих вещей из дома к нему в квартиру. Причём он умудрился добиться желаемого как-то незаметно для меня.

Я и оглянуться не успела, как к середине февраля его шкаф на семьдесят процентов оказался забитым моей одеждой, в ванной вся нижняя полка – моими кремами и другими девчачьими принадлежностями, а я стала всё реже появляться дома из-за необходимости взять что-то из вещей.

Даже над романами я работала постоянно у Мэтта, в комнате, которую он мне выделил специально для моего уединения. Еду он готовил сам или же заказывал из ресторанов, так как однажды лично убедился, что я не врала, сказав, что в готовке настоящий профан. Я умудрилась сжечь мясо до углей, даже когда стояла рядом со сковородкой. Дым и запах гари разлетелись на всю квартиру, а всю еду пришлось выбросить в мусорник.

Кулинария – действительно не моё. Я всегда любила только кушать, но не готовить. И благодаря прислуге в доме и маме, обожающей торчать часами у плиты, у меня не было нужды учиться. Вот я и не научилась. От слова «совсем».

Однако этот мой недостаток, как и многие другие, никоим образом не стал для Мэтта причиной изменить своё решение о совместном житье. И этот хитрец сделал всё так, чтобы я сама не заметила, как переборола свои страхи и переехала к нему.

И огромное ему спасибо за это, ведь я не пожалела о переезде ни на секунду. Наоборот, я быстро вошла во вкус жизни вне родного дома и всё нарадоваться не могу, что теперь каждую ночь засыпаю и просыпаюсь в жарких объятиях любимого человека. Особенно учитывая, что после окончания новогодних каникул мы с Мэттом больше не можем себе позволить целыми днями валяться в кровати и бездельничать.

Пусть в универ ходить не надо, но дипломные работы сами себя не напишут. Плюс Уокер продолжает посещать баскетбольные тренировки и ходит работать в офис «Future walk», что отнимает у него почти всё свободное время. А я из-за отсутствия учёбы опять возобновила стажировку в «Spring Times», где, очень надеюсь, смогу остаться работать и после выпускного.

В яром стремлении из практиканта перерасти в штатного работника я действительно каждый день выкладываюсь там по полной. Иногда настолько устаю от бесконечного потока мелких дел, которые мне дают работающие там журналисты, что заваливаюсь домой еле живая. Серьёзно. Бывают дни, когда я, еле волоча ноги, добираюсь до кровати и моментально отключаюсь. Просыпаюсь ненадолго, лишь когда чувствую, что Мэтт улёгся рядом и прижал меня к себе. Иногда снова засыпаю, а иногда немного разговариваю с ним, желая узнать, как прошёл его день, и поделиться, как прошёл мой.

Несмотря на то что из-за усталости пересказ дня даётся мне с трудом, я делюсь с Мэттом всеми событиями с радостью и удовольствием. Чего нельзя сказать о нём. В голосе Уокера не слышно ни крупицы счастья или удовлетворения от проделанной работы. Он просто сухо перечисляет то, чем занимался в «Future walk», и спешно меняет тему.

После его печального рассказа об отце, я понимаю, почему Мэтт так категорично настроен исполнить его мечту. Но чёрт… я никак не могу принять его выбор, сколько ни стараюсь. Не получается! Я же вижу, что он не горит желанием посвящать себя семейном делу. Он не отправляется в офис с тем же восторгом, с каким это делаю я. И он ни разу не рассказывал о журналистике с тем же воодушевлением, с каким описывал, как снимал, монтировал и создавал спецэффекты в одном из видеороликов, которые я видела в его папках на компьютере. А их много. Гораздо-гораздо больше, чем я нашла в интернете. И все они в самом деле сняты и отредактированы на высоком уровне. Даже и не подумаешь, что их делал любитель.

А буктрейлеры на мои книги, которые Мэтт создал на досуге, вообще заставили меня верещать от восторга. Впрочем, как и моих читателей. Мэтт настолько чётко передал сюжеты и атмосферу историй, что я аж обалдела. Пересмотрела их раз сто и с каждым разом всё больше осознавала, насколько Уокер талантлив.

Ему стоило в академию кинематографии поступать, а не на журфаке штаны просиживать. Что я ему неоднократно и повторяла, но увы, в ответ каждый раз получала настоятельную просьбу замять этот разговор.

А я не могу замять. Мне хочется, чтобы Мэтт ходил на работу как на праздник, а не как на каторгу. Мне до жути обидно, что он растрачивает свой талант, исполняя мечту отца, который даже не узнает об этом. И я искренне не понимаю, почему миссис Уокер не пытается отговорить сына от этого бессмысленного, никому не нужного самопожертвования, а наоборот, поручает ему всё больше и больше заданий, глупо надеясь, что Мэтту ни с того ни сего понравится их выполнять.

Зачем это надо, если и без объяснений понятно, что этого не случится? В уме не укладывается. Как и то, почему подонку Алексу без проблем позволено шляться неизвестно где и жить в своё удовольствие на семейные деньги, а Мэтт должен отдуваться за них двоих.

Меня бомбит от этой несправедливости. И ещё больше бомбит от бездействия и слепоты миссис Уокер, а также от какой-то неравной любви к сыновьям. Временами меня так и рвёт от желания нагрянуть к ней с визитом и высказать всё, что я о ней думаю. Но благоразумно сдерживаю себя, так как не хочу усугублять наши отношения ещё больше. Хотя о каких отношения я говорю? Их нет. То неудачное знакомство с ней до сих пор является нашим единственным общением.

Мэтт неоднократно предлагал поехать в гости к маме, но я каждый раз находила причины не делать этого. Не только потому что не горела желанием вновь встречаться с этой высокомерной особой, но и потому что действительно была занята.

Дипломная работа, написание книги и стажировка отнимает у меня очень много времени и сил, поэтому свободную минутку я предпочитаю провести с Мэттом или со своей мамой. С миссис Уокер постараюсь наладить контакт, когда мой график будет менее загружен. И я несказанно благодарна Мэтту за то, что он не торопит и не давит на меня сейчас, понимая, что вся концентрация моего внимания направлена на карьеру.

– Майлз, тебя босс вызывает, – повесив трубку, одна из журналисток отвлекает меня от очередного порученного мне задания.

– Хорошо. Миссис Рок в своём кабинете или всё ещё в конференц-зале? – уточняю я местоположение своей наставницы.

– Нет, ты не поняла. Тебя вызывает не она, а главный редактор.

– Главный? – Сердце пропускает удар от сиюминутного волнения.

Ещё ни разу за всю мою стажировку меня не вызывал сам руководитель газеты.

– Да, тридцатый этаж, дверь в её кабинет не заметить не сможешь. И не тормози. Доделаешь всё потом, а сейчас иди к ней. Она не любит ждать.

И я однозначно не заставлю её это делать. Мигом подрываюсь с кресла и направляюсь к лифту, с каждым шагом всё больше ощущая, что не иду, а прямо-таки парю над землёй.

Не знаю, как это объяснить, но несмотря на нервозность перед встречей с главным редактором, интуиция подсказывает, что она вызывала меня не для разговора об отстранении от работы в газете. На это просто нет причин.

Я действительно очень старалась. Во время каждой стажировки задницу рвала, без промедлений выполняла всё, что мне говорят, и постоянно получала похвалу от всех журналистов. Я должна получить здесь работу! Обязана! Потому что заслужила, как никто другой. И я искренне надеюсь, что глава газеты вот-вот подтвердит моё мнение.

Забираюсь в машину и устало откидываю голову назад. День выдался как никогда суматошный. По ходу, мама сегодня решила свалить на меня весь недельный объём работы, чтобы голова ни на секунду не отвлекалась ни на что другое, кроме «Future walk». И у неё получилось на славу.

Однако лишь в стенах компании. Стоило мне выйти на улицу, и всё – рабочие мысли вмиг сменились мыслями о моей девочке, которую я совсем скоро встречу дома.

Возвращение в нашу квартиру – лучший момент каждого дня и, наверное, единственный, что приносит мне моральное удовлетворение.

Так не должно быть. Это неправильно – чувствовать себя целостным и живым только рядом с ней, но к сожалению, в моём случае это так. Она одна добавляет ярких красок в длинную вереницу бесцветных кадров, из которых состоит бо́льшая часть моей повседневности.

Написание дипломной работы на тему, которая не вызывает у меня и толики интереса; занудные и энергозатратные будни в компании; тренировки, что я посещаю исключительно в целях хоть немного встряхнуться после многочасового сидения в офисном кресле – только из этого в основном состояла бы моя жизнь, если бы у меня не было Веро́ники.

А так… я прихожу каждый вечер домой, вижу её – такую домашнюю, уютную, встречающую меня с ясной улыбкой на губах, – и все абсолютно безразличные мне события дня больше не кажутся настолько тягостными.

Уверен, мегерка не понимает в полной мере, насколько важной она стала для меня. Насколько любимой и необходимой. Как сильно я хочу сделать её счастливой и нуждающейся во мне так же, как и я в ней. Хотя заведомо знаю, что этого не случится. В жизни Веро́ники, помимо меня, есть ещё много чего важного и любимого ею. И вот это как раз нормально. Один человек никогда не должен становиться центром вселенной для другого. Какие бы сильные чувства их не связывали, так не должно быть. Это неправильно.

Но увы, со мной это так. Веро́ника – моя единственная радость и тот самый стержень, что удерживает меня в реальности, не позволяя снова и снова мысленно погружаться в удручающие воспоминания из клиники.

Вот и сейчас, когда я вхожу на кухню и вижу мегерку в строгом сером платье, я оживаю, чувствуя, как вся накопившаяся за день усталость притупляется.

Несмотря на то что в квартире тихо и Веро́ника не могла не расслышать моего прихода, она почему-то не оборачивается, продолжая выкладывать из пакетов еду и будто витая в своих мыслях.

– О чём мечтаешь? – подхожу к ней сзади и крепко обнимаю, вынуждая вздрогнуть.

– Ой! Ты меня напугал.

– Прости, не хотел. Так о чём? – целую её в щеку и спускаюсь ниже, прижимаясь носом к шее.

– Не о чём, а о ком.

– И кому же так повезло занять все твои мысли?

– Как кому? «Хозяину моих снов», разумеется, – насмешливо цитирует она то, как я переписал себя в её айфоне. – Зачем ты поменял?

– Потому что я у тебя был записан «Любимый».

– И в чём проблема? Разве это не так?

– Так, но это же такая банальщина.

– Позволь-ка узнать, как я у тебя записана?

Я молчу. Не думаю, что ей понравится. Но Веро́нику моё молчание не устраивает: она берёт айфон со стола и набирает мой номер. Разворачивается, сама вытаскивает вибрирующий телефон из кармана и смотрит на экран, вмиг округляя глаза.

– Мегерка?! Ты серьёзно?! И что за фотку ты поставил?! Ничего лучше найти не мог? – хмурится она почти так же, как на снимке её лицо крупным планом.

Этот кадр я сумел поймать в момент, когда Веро́ника в очередной раз ворчала на меня.

– Это самая лучшая фотка. Обожаю, когда ты бухтишь и хмуришься, – целую милую складочку между её бровей, а затем запечатываю губы своими, съедая все последующие попытки что-то возразить.

Не могу сдержать хриплого стона и выдыхаю, утрамбовывая чувственным поцелуем вглубь сладкого ротика. Она обвивает руками мою шею, стройным тельцем жмётся вплотную. Сминаю фигурку с упоением, смакую её вкус, ласкаю язык, что отвечает страстно, голодно, с какой-то особо ощутимой жаждой, будто мы расстались не на день, а на целый месяц. И это мгновенно распаляет меня, возбуждает до предела, вызывая желание поскорее избавить её от одежды. Однако стоит Веро́нике на несколько секунд разорвать поцелуй и раскрыть веки, как её взгляд… чёрт… он, словно ледяной водой, остужает моё желание трахнуть её прямо на кухне.

«Что-то не так» – сверкает в её грустных серых глазах. И даже мягкой улыбке на губах не удаётся уничтожить в душе нехорошее предчувствие.

– Что-то случилось, Веро́ника? – сосредоточенно смотрю в любимое лицо, надеясь без всяких слов вычислить причину её грусти.

Но не выходит. И мегерка почему-то не торопится делиться со мной. Лишь отводит донельзя печальный взгляд в сторону и тяжело вздыхает.

– Просто скажи, что случилось? С папой опять встретилась?

– Нет.

– Лана объявилась?

– Тоже нет.

– Райан?

– Нет конечно. Он же сказал, что больше ко мне не подойдёт.

– Тогда в чём дело?

– Думаю, нам лучше стоит присесть для этого разговора.

Её предложение напрягает меня ещё больше, засоряя мозг миллионами догадок, главная из которых охватывает меня чем-то, близко граничащим с паникой.

– Ты что, беременна? – спрашиваю я и чувствую, как жар приливает к лицу и тут же ухает вниз.

И так несколько раз. Туда-сюда. Подгибая колени, сворачивая органы в районе диафрагмы, провоцируя у меня приступ удушья. Но я таки заставляю себя дышать нормально и угомонить волнение со страхом.

Ясное дело, я совсем не готов становиться отцом так рано. Как и Веро́ника, впрочем. Мы вообще не думали о детях. Нам сейчас совсем не до этого. Чёрт! Слишком рано и быстро. Но если те несколько раз, когда мы забывали о контрацептивах, дали свои плоды, то я обязательно возьму на себя всю ответственность, как бы стрёмно и несвоевременно это ни было.

– Подумать только! Вот это реакция. Ты за десять секунд успел несколько раз покраснеть и столько же побледнеть, – мегерка поджимает губки, чтобы не рассмеяться.

– Я дико рад, что мне удалось тебя развеселить, но может, всё-таки ответишь? Ты беременна? Какой срок? Что нужно купить?

– Успокойся. Ничего не нужно покупать и нет никакого срока. Не беременна я.

– Точно?

– Точно, дурачок. Расслабься и лучше присядь, а то, боюсь, ещё немного мыслей о детях, и ты сознание потеряешь, – посмеивается она, пока мне что-то совсем не до смеха.

Несомненно, облегчение я испытываю несусветное, но меня по-прежнему тревожит один вопрос:

– Тогда что случилось? Может, скажешь наконец, пока я тут неизвестно чего не надумал?

– Расскажу. Только сядь.

– Да не хочу я сидеть, мне и стоя неплохо. Я тебя слушаю, – строго требую я, начиная терять терпение.

Она расслабляет хватку на мне и пытается обойти, но я не выпускаю её из клетки рук, опустив их на стол по обе стороны от Веро́ники.

– Говори.

– Меня сегодня вызвал к себе главный редактор «Spring Times» и сообщил, что их штаб на данный момент полон. Новые журналисты им не нужны, поэтому после выпуска они работу у себя предложить мне не смогут, – на одном дыхании сообщает мегерка и прикрывает полные грусти глаза, разрывая мне душу на части.

– Мне очень жаль. – Сгребаю её в объятия, желая забрать себе всё её разочарование, что её многомесячные неоплачиваемые труды не принесли должного результата. – Но не нужно расстраиваться. «Spring Times» далеко не единственная газета в городе. Ты обязательно найдёшь работу в другом месте. Или если вдруг передумаешь, ты всегда можешь устроиться в «Future walk».

– Я не передумаю, Мэтт. И я ещё не договорила, – она мягко отстраняется и поднимает на меня влажный взгляд. – Мне не нужно искать другое место в городе. Я получила работу в «Times». Просто не в Спрингфилде, а в Лос-Анджелесе. Там через несколько месяцев одна из журналисток уходит в декрет, и, оценив все мои старания, хорошие результаты и рвение работать, мне предложили занять её место.

Наверное, и правда стоило послушать Веро́нику и присесть перед началом разговора. От её заявления вся кровь будто исчезает из тела, все функции организма замедляются, сознание мутнеет. Лишь мучительный факт — «она скоро уедет» – продолжает барабанить в голове, как топор по металлической коробке, отдаваясь болью в каждой конечности, кости, артерии, узловатой вене. Я весь будто в агонизирующий комок нервов превращаюсь и ловлю себя на нелепой мысли, что новость о её беременности, которая ещё минуту назад навевала на меня ужас, теперь кажется самой лучшей на свете.

Ведь будь она правдой, Веро́ника никуда не уезжала бы. Она не задумывалась бы о работе вдали от дома и не бежала бы навстречу своим мечтам, покинув Спрингфилд. У нас бы появился ребёнок. Такой же болтливый и любознательный, как она. Или наоборот, молчаливый интроверт, как я. А за ним ещё один. И ещё. Мы бы создали большую дружную семью. Она бы посвятила себя детям, я бы обеспечивал всех, а каждый вечер, уставший, возвращался бы с работы домой к жене. К своему единственному источнику жизни, которой через несколько месяцев будет от меня за тысячи миль.

И будь я таким эгоистичным гандоном, как Алекс, то обязательно попытался бы организовать подобный сюжет для нас, лишь бы никуда не отпускать Веро́нику. Но я – не он. И никогда не стану препятствовать её мечтам.

Позвоночник покрывается ледяным потом, спина напрягается, а горло сдавливает болезненный спазм, но я отдаю все силы, чтобы улыбнуться и искренне порадоваться за неё.

– Это же замечательная новость, Веро́ника! Поздравляю! Ты это заслужила, как никто другой! – Окольцовываю её руками и отрываю от земли. – Это даже лучше, чем ты рассчитывала. В Лос-Анджелесе у тебя будет ещё больше возможностей добиться успеха. К тому же, уверен, там происходит в разы больше интересных событий и происшествий, о которых тебе предстоит писать, чем в Спрингфилде.

Целую её в губы, ощущая, что от осознания скорой разлуки их вкус кажется ещё более сладким, дурманящим и незаменимым.

– Да, наверное, так и будет, – бурчит она безрадостно.

– Тогда к чему эта унылая физиономия?

– А ты разве не понимаешь? Разве не понимаешь, что это значит для нас? Я не хочу уезжать. Я не смогу там без тебя, – она утыкается носом в мою щёку и всхлипывает, затрудняя мне задачу не расклеиваться у неё на глазах.

– Конечно, сможешь.

Это я буду здесь подыхать без тебя.

– К тому же самолёты никто не отменял. Я буду прилетать к тебе каждые выходные. Или покупать билеты тебе, – поглаживаю её по спине, надеясь успокоить, но Веро́ника лишь сильнее расстраивается.

– Нет, это не сработает.

– Почему сразу не сработает?

– А ты, что ли, веришь в отношения на расстоянии? Лично я – нет. Особенно учитывая, что они будут не временные, а на постоянной основе.

– И к чему ты ведёшь? Собираешься из-за меня отказаться от столь удачной возможности построить карьеру в Лос-Анджелесе? Это же редкостная глупость. Ты всю жизнь потом будешь жалеть об этом.

– Нет, я не собираюсь отказываться. На самом деле я уже дала согласие, чтобы эту вакансию не предложили никому другому.

Её заявление, точно раскалённая стрела, пробивает насквозь грудь. А за ней летит и следующая, когда она на полном серьёзе произносит:

– Но я очень хочу, чтобы ты поехал туда со мной, Мэтт.

Я расслабляю руки, опускаю Веро́нику на пол и отшатываюсь назад.

– Пожалуйста, выслушай меня, – она жалостливо смотрит на меня, непонятно что надеясь увидеть.

– Я не вижу в этом смысла.

– А я вижу. И сейчас – как никогда прежде. Разве тебе не кажется, что моя работа в Лос-Анджелесе – это знак свыше?

– О чём ты говоришь? Какой ещё знак?

– А такой. Лос-Анджелес – это средоточие киноиндустрии. Там множество академий и вузов, где обучают этой отросли. И я уже молчу о том, что там находится Голливуд. Разве не было бы здорово переехать туда со мной и начать делать то, к чему лежит твоя душа и в чём ты действительно хорош?

– Веро́ника, прекрати. Ты же знаешь, что я не могу никуда уехать.

– Да, знаю… Знаю… А точнее, знаю, что ты не можешь уехать только потому, что сам так решил. Но ты же можешь изменить это решение.

– Нет, не могу, – цежу я, начиная закипать. – И ты знаешь, почему. Хотя мне кажется, до тебя всё никак дойти не может. Сколько ещё мы будем возвращаться к этой теме? Почему ты не можешь оставить это в покое?

– Потому что для меня невыносимо смотреть, как ты тратишь время на то, что не приносит тебе удовольствия.

– Тогда не смотри. И не делай из этого такую трагедию. Миллионы людей работают там, где не особо хочется. И ничего – не помирают. Так что угомонись и не лезь не в своё дело. Я же не лезу к тебе с нравоучениями по поводу твоих отношений с отцом, вот и ты ответь мне тем же.

– Подожди-ка, – она несказанно удивляется. – Какие такие нравоучения ты можешь мне высказать на этот счёт?

– О, поверь мне, я бы многое мог сказать, но не говорю, потому что уважаю твоё решение и не собираюсь тебя ни в чём переубеждать.

– Переубеждать? В чём? В том, что я должна простить отца? Это ты хочешь сказать?

– Я вообще ничего не собирался тебе говорить. И как видишь, я ни разу за эти месяцы даже не заикнулся на эту тему.

– Но заикнулся сейчас, так что давай, валяй!

– И не подумаю. Мои слова всё равно ничего не изменят.

– Нет уж, говори! Мне интересно послушать, почему ты, как выяснилось, не согласен с моей позицией, – она скрещивает руки на груди, со скепсисом глядя на меня.

– Я был с ней согласен до тех пор, пока не познакомился с твоим отцом лично. Но сделав это, я понял, что ты должна хотя бы выслушать его, а потом уже решать – прощать или нет, а не делать вид, будто его не существует.

– И что такого он тебе наплёл за моей спиной, раз ты изменил своё мнение?

– Он ничего мне не плёл. И уж тем более за твоей спиной. Я общался с ним только те пару раз, когда мы заезжали к тебе домой за вещами. Но мне и их хватило, чтобы понять, что мужчина, который настолько влюблён в свою жену и отчаянно желает помириться с дочерью, не мог просто так разрушить семью.

– О-о-о, так он не просто так разрушил! А член в штанах удержать не мог, пока мама не могла удовлетворить его потребности.

– Ерунду не неси, Веро́ника. Будь всё настолько однозначно, думаешь, он делал бы это в доме, куда в любой момент может прийти жена или дочь? И уж тем более с вашей прислугой, которая с лёгкостью могла обо всём рассказать?

– Меня всё это не интересует, Мэтт! И я не собираюсь выискивать оправдания ему и уж тем более прощать!

– Я в этом и не сомневался. Хотя, честно говоря, немного удивлён, что именно ты смотришь на эту ситуацию лишь под одним углом. Разве не помнишь, как Лана застукала тебя с Алексом? Всё ведь указывало на то, что ты обманула её, но на деле это было не так.

– Это совсем другое.

– Другое? И в чём разница?

– В том, что Алекс ещё ничего не успел со мной сделать, а папа… Он трахал ту девку. Трахал, понимаешь? И из-за него умерла моя сестра! Этого не изменить! И такое не простить!

– Но твоя мама простила же.

– Потому что она любит его!

– Нет. Потому что она выслушала его, в отличие от тебя. И скорее всего, поняла, что там случилось на самом деле.

– Я собственными глазами видела, что там происходило! Своими, мать их, глазами, Мэтт! А затем наблюдала, как мама истекает кровью и теряет ребёнка. Как она кричит и плачет, а после выкидыша больше года живёт, точно бездушный овощ! Ты можешь говорить мне всё что угодно о моём отце, но я ни за что не прощу его! Не после этого!

– Вот именно поэтому я ничего и не говорил. Ведь знал, что ты останешься при своём мнении. И я понимаю тебя и не пытаюсь достучаться. Почему же и ты не можешь успокоиться и прекратить заводить тему, в которой нечего обсуждать? Я всё для себя уже давно решил.

– Наши с тобой ситуации тоже совсем разные. Моё игнорирование отца никак не мешает моим планам на будущее, а ты собираешься всю жизнь посвятить тому, что тебе неинтересно. Поэтому я и не могу успокоиться. И не прекращу заводить тему о твоей карьере, пока мне не удастся донести до тебя, что нельзя жить чужой мечтой. Нельзя!

– Можно, если дал человеку обещание.

– Но этого человека больше нет, Мэтт! Как же ты не поймёшь, что твой папа не увидит, как ты бессмысленно жертвуешь своей жизнью, выполняя данное ему обещание. Он мёртв! А мёртвым всё равно! Они ничего не видят, не слышат и не чувствуют! – эти громкие фразы рассекают воздух, и меня вместе с ним, доводя до точки кипения.

Веро́ника прикрывает рот руками, явно желая вернуть назад брошенные в сердцах слова. Но поздно. Они уже ударили по мне. Под рёбрами вдруг что-то скручивается, возгорается, острыми ножами раздирает плоть, пока я вновь вспоминаю, как сидел у больничной койки и смотрел на отца. На то, как он умирает. На то, как не хочет этого, борется из последних сил, но смерть всё равно безжалостно охватывает его слабое тело, а родные глаза стекленеют.

Содрогаюсь от душевной агонии и в этот раз не могу с ней совладать.

Секунда – и мой кулак со всей силы впечатывается в кухонный шкаф, пролетев всего в нескольких сантиметрах от головы Веро́ники.

Слышу её испуганный вскрик, вижу страх во взгляде и капли крови на руке, но ничего не чувствую. Ни физической боли, ни желания перед ней извиниться за то, что напугал. Наоборот, я жажду ударить ещё несколько раз по уцелевшей дверце, чтобы проломить в ней дыру, а затем разнести всю кухню к чертям собачим, попутно заехав и Веро́нике – за то, что опять надавила на больное место.

Но я ни за что себя не прощу, если хоть раз подниму на неё руку. Она не виновата в моих проблемах. Она виновата лишь в том, что отказывается понять меня.

Чувствуя, что если не свалю сейчас же из квартиры, то наш бурный разговор закончится чем-то более печальным, чем мои разбитые костяшки, я вылетаю из кухни.

– Мэтт, подожди, я не хотела…

Чего она там не хотела, мне уже не удаётся расслышать. Громкий хлопок входной двери полностью приглушает её сожалеющий голос.

Не дождавшись лифта, бегом миную десятки лестничных пролётов и выбираюсь на улицу. Февральский ветер хлёсткими пощёчинами бьёт по лицу, но ни черта не отрезвляет и не приносит облегчения. Залетаю в «Импалу», завожу двигатель и срываюсь с места. Рёв мотора и скорость обычно действуют на меня успокаивающе, но в этот раз злость с болью усиливаются пропорционально увеличению цифр на спидометре. И это неудивительно. Ведь как таковой нормальной скорости мне в городе никак не набрать. Мне нужно больше. Быстрее. Так, чтобы адреналин полетел по венам, а мир за окнами превратился в размытое пятно. И он наконец размывается, как только я выезжаю на пригородную трассу.

Педаль в пол, окна полностью открыты. И теперь холодный ветер кажется леденящим. Он до боли жжёт кожу лица, пробирается в лёгкие морозным облаком. Тяжёлый вдох, выдох. Словно лёд глотаю, в надежде остудить клокочущую внутри меня огненную бурю, но сука… Всё ещё недостаточно больно физически, чтобы суметь переключиться.

Ну какого хера она опять заговорила об этом? Что ей неймётся всё время? Почему не может принять моё решение, так же, как сделал это я? Разве так сложно понять, что мне неважно – умер отец или нет. Я хочу исполнить его мечту. Хочу, чтобы он мной гордился. Хочу выполнить данное ему обещание. И мне плевать, что он об этом не узнает. Это буду знать я – и этого уже достаточно.

Чёрт!

И ведь несмотря на это, я и от других своих слов отказываться не собираюсь. Я не откажусь от Веро́ники, даже если она переедет на другой конец света или на соседнюю планету. Не хочу и не смогу. Буду летать к ней каждый выходные и в любую свободную минуту. Да и она будет возвращаться в родной город для встречи с семьёй. У нас всё будет в порядке. Мы не расстанемся. Никакие километры нас не разделят! Главное – иметь желание сохранить нашу связь, которую мы совсем недавно обрели и укрепили, а оно у меня есть. И оно не менее сильное, чем обещание, данное мной папе.

Не знаю, как долго я ещё варюсь в потоке мыслей и еду, сжимая руль до побелевших костяшек и глядя в тёмную даль, но почти умудряюсь доехать до соседнего города. Лишь миновав знак «До Рокфорда – 25 миль», решаю притормозить и съехать на обочину.

Выбираюсь из машины в одной рубашке. Вокруг лес, темнота, с неба падает мелкий полудождь-полуснег. Свежий запах хвои забирается в ноздри. Приземляюсь задницей на капот и сижу так до тех пор, пока холод не сковывает меня настолько, что всё тело начинает болеть от переохлаждения и зуб на зуб не попадает.

Вот… Так-то лучше. Так легче. Физическая боль – ничто по сравнению с душевной. Её я могу терпеть вечно. И я бы терпел хоть до самого утра, если бы снегопад не начал стремительно увеличивать обороты.

Быть зарытым в снегу вместе с машиной между городами посреди леса – перспектива не очень, поэтому я заставляю себя собраться и сесть в салон, чтобы вернуться обратно домой. Главную задачу я всё равно выполнил – успокоился. И надеюсь, что Веро́ника тоже успела это сделать и не станет больше заводить болезненный, ни к чему не ведущий разговор. По крайней мере, сегодня.

К счастью, мои надежды оправдываются. К несчастью, лишь потому что войдя в квартиру, понимаю, что Веро́ники в ней нет.

И куда она попёрлась вечером одна? Да ещё в такую погоду? Мы же договаривались, что с заходом солнца она в одиночестве никуда выходит.

Достав телефон, вижу много пропущенных звонков от Веро́ники и сообщений с извинениями. Но ни одного о том, куда она ушла. Набираю её номер, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, но уже через пару гудков обнаруживаю, что она оставила телефон дома. Следом набираю номер её мамы, та сообщает, что находится на работе, а с Веро́никой сегодня не общалась. Узнаю у Саманты номер отца, но тот и вовсе не поднимает трубку. Даже Стиву на всякий случай звоню. Вдруг мегерка к нему пошла, но нет. И он не в курсе, где она находится.

Бля*ь!

Ну что за чёрт надоумил её уйти из дома, не предупредив, да ещё и без телефона?

Недолго поразмыслив, прихожу к выводу, что единственное место, куда она могла отправиться – это дом её родителей. Именно туда я направляюсь, даже не успев нормально отогреться. Не могу я спокойно просиживать штаны да чаем горячим отпаиваться, пока не буду полностью уверен, что Веро́ника в безопасности.

Снова ключ в замок зажигания – и вперёд, в дорогу. Правда, с усилением снегопада приходится ехать со скоростью черепахи. Щётки работают на максимум, но всё равно не справляются с обильным потоком снега. Улицы практически не видно. Всё утонуло в белой дымке. Именно поэтому, въезжая в спальный район, где находится родительский дом Веро́ники, я сначала ничего не вижу, а только слышу громкие крики бегущих по тротуару мужчин. И чем ближе они оказываются, тем отчётливей я понимаю, что эти мерзкие голоса мне до боли знакомы.

Очередная, более мощная волна злости ошпаривает меня, вмиг согревая похлеще любого горячительного напитка. Хотя нет… Не просто согревает, а превращает всю кровь в теле в раскалённую магму, когда сквозь снежную пелену мне удаётся разглядеть в рожах мужиков тех самых ублюдков, что пытались изнасиловать Веро́нику.

И вот опять они здесь. В её районе. Всего в паре кварталов от её дома. Несутся куда-то, словно за ними гонятся злобные собаки. А у одного из них разбит лоб. Сволочи! Неужели опять пытались кого-то изнасиловать, но им помешали и снова пришлось спасаться бегством?

Не имею понятия! Да и подумать ни о чём больше не получается. Резко торможу, вылетаю из машины и, подгоняемый безрассудным гневом, со всех ног бегу за ними следом.

В этот раз им сбежать не удастся. Клянусь, бля*ь, у них получится это сделать, только переступив через мой труп!

Тремя часами ранее

– Мэтт, подожди, я не хотела…

Громкий хлопок двери вынуждает вздрогнуть.

– …это говорить, – вяло бубню я и прикрываю руками лицо, ощущая себя настоящим куском дерьма.

Дура! Ну почему я не могу фильтровать слова? Почему не могу вовремя удержать язык за зубами? Как я могла выкрикнуть Мэтту в лицо нечто подобное? Будто он и сам не в курсе, что всего несколько месяцев назад его отец умер.

Идиотка!

Тут же пытаюсь до него дозвониться, но Мэтт предсказуемо не отвечает. Ни на первый звонок, ни на пятый, ни на десятый. Строчу несколько сообщений, но и они остаются непрочитанными.

Дьявол! И куда он помчался в таком неуравновешенном состоянии? И когда вернётся? Я не смогу просто спокойно сидеть дома и ждать его возвращения, зная, что это я разозлила его, обидела, безжалостно насыпала соль на ещё совсем свежую рану.

Но я сделала это не нарочно. Всего лишь из-за желания достучаться до него, попытаться вразумить и убедить его поехать в Лос-Анджелес вместе со мной. Не только ради меня. Но и ради его самого и его будущего! Ради нашего будущего, черт побери!

Я не хочу с ним расставаться. Одна лишь мысль о том, чтобы жить в разных городах, раскалывает мне сердце надвое и ни в какую не позволяет порадоваться новости, что все мои старания в «Spring Times» окупились с лихвой.

Ещё со школы я мысленно визуализировала, как буду прыгать от счастья и гордости за саму себя, когда получу свою первую работу. И эти чувства несомненно пришли ко мне, стоило главному редактору ошарашить вакансией в самом городе ангелов. Однако попрыгать от восторга я так и не успела – счастье продлилось всего несколько секунд. До тех пор, пока я не поняла, что мне придётся разлучаться с Мэттом.

Естественно, я продолжала улыбаться главному редактору и благодарить её за столь потрясающую возможность стать частью огромного успешного газетного издательства. Но как только я покинула кабинет, улыбка тут же растаяла, словно меня только что уволили, а не продвинули на одну ступеньку вперёд на пути за моей карьерной мечтой.

Всю дорогу до дома я подбирала в уме слова для серьёзного разговора с Мэттом. Даже изучила информацию о нескольких вузах кинематографии, чтобы показать ему. Но из-за моей несдержанности наша беседа до этого момента, увы, не добралась. И не уверена, что теперь доберётся.

Однако на данный момент это не самое важное. Главное, мне необходимо перед ним извиниться, обнять и дать понять, что я сожалею о сказанных о его отце словах.

Терпеливо ждать Мэтта в стенах квартиры меня хватает чуть больше чем на час и ещё несколько звонков и сообщений, которые также остаются проигнорированными. После я вызываю такси, ставлю телефон на зарядку и переодеваюсь из офисной одежды в повседневную. А как только на смарт-часы приходит уведомление о прибытии такси, я сразу же вылетаю на морозную улицу. Лишь отъехав на несколько кварталов от дома, спохватываюсь, что телефон так и остался заряжаться на столе.

Чертыхаюсь. Оставаться без связи сейчас – не лучшее, что можно было сделать, однако призываю себя не расстраиваться ещё больше, ведь надеюсь вот-вот встретить Мэтта там, куда я еду. Там, куда я постоянно отказывалась приезжать. Там, где хозяйка дома запретила мне появляться.

Но сейчас мне глубоко наплевать на её запреты. Как и на крайне недружелюбный взгляд миссис Уокер, которым она медленно сканирует меня, когда лично открывает входную дверь.

– Добрый вечер, – поправив воротник пальто, максимально вежливо здороваюсь я.

Хотя даётся мне это ух как непросто. Особенно когда она не соизволяет поздороваться в ответ и не приглашает спрятаться от набирающей обороты вьюги в доме.

– Мэтт здесь? Мне нужно срочно с ним поговорить.

– Его нет, – сухо отвечает она, удивляя меня.

Я была почти полностью уверена, что найду его здесь.

– Тогда где ещё он может быть?

– Ты это у меня спрашиваешь? – миссис Уокер едва заметно изгибает изящную бровь.

– А вы тут кого-то ещё видите? – не сдержавшись, язвлю я.

По ходу, я сегодня ещё не достигла лимита по совершенным ошибкам. Но черт, не могу я нормально с ней общаться, пока эта дамочка смотрит на меня, как на пакет с мусором, который зимний ветер нечаянно принёс на порог её шикарного дома и перед которым она норовит захлопнуть дверь.

– Подождите! – делаю шаг вперёд и упираю руку в дверь, не позволяя её закрыть.

– Чего ещё?

– Просто скажите, где он может быть? – смягчаю голос до предела.

И наверное, лишь мой донельзя встревоженный взгляд заставляет миссис Уокер ответить.

– Откуда мне знать? После работы он собирался ехать домой, но по всей видимости, изменил свои планы.

– Нет, он был дома, а потом… потом мы поссорились, он разозлился и уехал неизвестно куда.

– Это на него похоже. Расслабься. Погуляет, остынет и вернётся, – безразличие в её голосе меня просто убивает.

Я будто не о сыне родном у неё спрашиваю, а о потерявшемся слуге.

Как так можно?! На улице метель, темнота, а её сын на взводе сел за руль и ломанулся куда-то! И пусть Мэтт давно не маленький мальчик, но разве в глазах матери он не должен оставаться таким всегда?

– Неужели вам совершенно плевать, где он находится? И совсем неинтересно, почему мы поссорились? – выдыхаю я вместе с облаком пара, чувствуя, что злость окончательно норовит захватить бразды правления над моим языком.

– Мне не плевать. Просто не вижу повода паниковать раньше времени. А что касается причины вашей ссоры… Не в моих правилах вмешиваться в отношения сыновей с их девушками. Уверена, Мэтт и без помощи матери всё сумеет решить, – тихая усмешка ставит точку в её спокойной фразе.

А для меня она срабатывает, как спусковой рычаг, что даёт волю всем возмущениям, копившимся во мне последнее время.

– Не в ваших правилах вмешиваться, говорите? У меня сложилось мнение, будто вам вообще нет дела ни до чего, что касается Мэтта.

– Ты считаешь, меня волнует твоё мнение?

– Я считаю, что вас не волнует ничего, кроме вашей работы и другого сына, которого вы вот уже сколько лет кряду обеспечиваете, а он живёт, бед не зная, и даже в гости приехать не соизволяет. А про компанию так и подавно не думает, в то время как Мэтт планирует посвятить всего себя после выпускного издательству, хотя невооружённым глазом видно, что для него ваш «Future walk» как кость в горле. Однако вы этого не видите или же не хотите видеть! Что вы за мать такая?!

– Контролируй язык, девочка, – предупреждающе цедит она.

Но меня уже не остановить. Несёт по полной программе.

– Нет, не могу я и дальше молча наблюдать всю эту несправедливость! Почему к одному сыну вы так благосклонны, даже несмотря на то что он поистине отвратительный человек, а ко второму относитесь, как к обычному работнику? Вне офиса вас не интересует ни где он, ни что делает, ни о чём думает и о чём переживает!

– Это неправда.

– Правда! Ведь если бы вы хоть немного интересовались им, то знали бы, что он на самом деле не хочет идти по вашим стопам и работать в «Future walk». Вы бы знали, что он собирается это делать только потому, что пообещал отцу, ведь считает, что предаст его, если нарушит клятву. Но вы не видите, как он несчастлив, и с каждым днём загружаете его работой всё больше и больше! Почему вы так с ним?! Я не понимаю! Чем Мэтт заслужил такое отношение?! – с отчаяньем заканчиваю я, сердитым взглядом сверля миссис Уокер.

Меня трясёт. Конкретно так трясёт. Но не от пронизывающего холода, а от переполняющих меня эмоций. Непонимание и грусть сворачивают кровь, злость возбуждает нервы, а моральная готовность принять ответную порцию негодования намертво припечатывает мои ноги к крыльцу.

Однако, к моему превеликому удивлению, никакого негодования от неё я не получаю. Ни криков, ни строгого тона, ни уничтожающего меня в пух и прах взора. Она только распахивает дверь, которую я всё это время придерживала рукой.

– Войди, – вдруг требует женщина, вводя меня в замешательство.

Но я мешкаю недолго. Холод с любопытством быстренько подталкивают меня в холл, а сразу после побуждают молчаливо последовать за миссис Уокер в гостиную.

– Чай, кофе или что-то покрепче? – неожиданно проявляет гостеприимство хозяйка.

Я даже осматриваюсь по сторонам, чтобы убедиться наверняка, что в комнате кроме нас никого больше нет и она обращается именно ко мне. Только потом отрицательно качаю головой.

Женщина неспешно подходит к бару, наливает в бокал виски и поворачивается ко мне, слегка прищуривая глаза.

– Ты действительно думаешь, что я не знаю о своём сыне всё? – поражает она меня и делает небольшой глоток виски. – Думаешь, я не в курсе, почему именно Мэтт работает в «Future walk»? И что он совсем не хочет этого?

– Так вы знаете? – тихо спрашиваю я.

Мой боевой запал как-то уж очень быстро улетучился.

– Естественно. Я поняла это с первого же дня его работы. И уверена – будь Дэвид жив, тоже это сразу понял бы.

– Но… если вы знаете, почему не пытаетесь переубедить его не делать этого? У вас же должны быть проверенные люди, которые без проблем и с удовольствием возглавят компанию после вашего ухода.

– Конечно, они есть. И немало.

– Тогда зачем вам нужен Мэтт? Разве не важнее дать возможность ему делать то, что ему нравится, а не то, что хотите вы и хотел ваш муж?

– Разумеется, важнее. И как видишь, Алекс тому прекрасный пример. Каким бы отвратительным человеком он ни был, – женщина передразнивает мой пренебрежительный тон. – Он наш сын. И как только Алекс сообщил, что не хочет ввязываться в семейный бизнес, мы с Дэвидом приняли его решение. Безусловно, мы расстроились, но приняли. Вероятно, ты считаешь иначе, но мы с мужем могли быть безжалостными лишь в работе и по отношению к конкурентам. Когда дело касалось детей, мы изо всех сил старались оставаться обычными родителями, а не начальниками. Мы никогда не хотели ни к чему их принуждать. Ни Алекса, ни Мэтта. Первый отказался от работы, и его никто за это не осудил. Второй же решил порадовать нас, а точнее, отца, даже невзирая на свои истинные желания. Вот и всё.

– Вот и всё? И вы так просто об этом говорите? Для вас это нормально? Нужно же хотя бы попытаться отговорить его от этой глупой затеи. Вы же его мама. Если кто и может до него достучаться, то только вы.

– Ты ошибаешься. Я пыталась. И не раз. Я говорила Мэтту, что ему необязательно выполнять данное отцу обещание. Пыталась донести до него, что если бы Дэвид знал, что сын на самом деле не хочет возглавлять компанию, он бы принял это. Возможно, расстроился бы гораздо сильнее, чем после отказа Алекса, ведь на Мэтта он действительно возлагал большие надежды, но рано или поздно смирился бы. Но Мэтт оставался непреклонным в своём решении. Даже когда я начала чрезмерно загружать его различными заданиями, надеясь, что он на деле поймёт, что не сможет посвящать всё время нелюбимой работе, мне не удалось его переубедить. Так же как и доказать, что он непригоден для работы в журнале. Мэтт, как назло, выполнял и до сих пор выполняет все поручения в указанный срок. И делает это если не на десятку, то на твёрдую восьмёрку точно. При этом никогда ни на что не жалуется. Даже в такие дни, как сегодня, когда я свалила на него объем работы, предназначенный для троих человек, он и слова мне не сказал. Просто принял задания и молча пошёл работать. Честное слово, побольше бы таких сотрудников, – безрадостно усмехается миссис Уокер, качая головой.

– Получается, вы это делаете, чтобы отбить у него желание там работать, а не наоборот, чтобы привить любовь к компании?

– Господи, о какой любви ты говоришь? Если её изначально нет, то с чего вдруг она должна появиться? Особенно если ты зашиваешься как проклятый на этой работе?

– Но почему вы его просто не уволите? Вы же можете это сделать, и у Мэтта не останется другого выбора, кроме как двигаться дальше.

– Ох, милая, увольнение и запрет появляться в компании не поможет ему двигаться дальше, – она смотрит на меня, как на несмышлёного ребёнка.

Хотя, по всей видимости, я такой и являюсь, потому что не понимаю, почему она так говорит.

И миссис Уокер поясняет:

– Мэтт сам должен принять решение уволиться. Он сам должен захотеть двигаться дальше, а не жить памятью об отце, понимаешь? Если я уволю его и стану мешать, то это приведёт только к тому, что он разозлится на меня или ещё хуже – возненавидит. И больше ни к чему. Поэтому я и пытаюсь всячески побудить его самого одуматься и уйти из компании, но он тот ещё упрямец. И это упрямство в будущем непременно сделает его хорошим руководителем. Даже Дэвид в упрямстве с ним не сравнится. На его решения я всегда могла повлиять. С Мэттом моё влияние и женские хитрости никогда не срабатывали. Если он что-то вбивал себе в голову, то переубедить его мог только он сам. Ну и ещё Дэвид. Он для Мэтта всегда был авторитетом. А он для отца – любимым сыном. Они поистине были лучшими друзьями, и потому его болезнь, долгое безрезультатное лечение и смерть сильно повлияли на Мэтта. Это и на меня повлияло, что уж там скрывать. То, что нам пришлось выдержать, ежедневно находясь рядом с Дэвидом, не может пройти бесследно. Я даже врагу такого не пожелаю. Со дня его смерти прошло почти девять месяцев, а у меня до сих пор перед глазами стоит кадр последних секунд его жизни, словно это случилось только вчера. Я чётко помню и взгляд Дэвида, и взгляд Мэтта… И я даже не знаю, какой из них был больше переполнен агонией. В тот момент мне казалось, что я не только мужа потеряю, но и сына. Ведь в надежде хотя бы морально помочь отцу справиться с болезнью, Мэтт полностью посвящал себя ему. Он каждый день был с ним, сопровождал на все обследования и днями напролёт сидел в клинике. На это было страшно смотреть… И ещё ужасней видеть, как Мэтт после смерти отца не может вернуться к нормальной жизни. В нём будто что-то сломалось, и он потерял интерес ко всему, что его окружает. И я никак не могла это изменить, потому что сама была не менее сломлена, чем он, – её голос срывается, и миссис Уокер залпом осушает бокал виски, наверняка пытаясь притупить боль от воспоминаний.

Но вряд ли получается. Я вижу в её карих глазах ту же палитру скорби и страданий, что уже не раз видела в глазах Мэтта.

Однако женщина не плачет. В до боли печальном взгляде нет и намёка на слёзы, в то время как я заливаюсь ими, не в силах остановить. И плачу я не только потому, что после слов миссис Уокер чувствую себя отвратительно, явившись в чужой дом с несправедливыми претензиями и вывалив их на неё. Но и потому что, волнуясь за Мэтта, я совсем позабыла, что и его маме пришлось пережить всё то, что пережил он. А то и больше.

Ужас!

– Простите меня, пожалуйста. Я столько наговорила на эмоциях и была к вам совсем несправедлива. Простите, – обхватываю себя руками, виновато глядя на миссис Уокер.

– Да всё нормально, я понимаю.

– Нет, ненормально. Я не должна была так бросаться на вас с обвинениями, не зная всей картины целиком. Я конченная стерва.

– Поверь мне, до конченной стервы тебе ещё далеко. Это я тебе как одна из их представителей говорю. Ты же, скорее, по уши влюблённая, – подправляет мои слова женщина, в первые за наше общение мягко улыбаясь. – И по правде говоря, мне было приятно увидеть, что ты настолько переживаешь за Мэтта и так рьяно отстаиваешь его интересы. Пусть вначале ты мне и не понравилась, но сейчас я понимаю, почему ты понравилась ему, Веро́ника.

– Вы запомнили моё имя? – несказанно удивляюсь я.

Наверное, ещё больше, чем от её потеплевшего голоса.

– Как же тут было не запомнить, если Мэтт при каждой встрече упоминает тебя. Раньше он ни об одной девушке не говорил так много. Хотя… он вообще никогда не был многословным. А после смерти Дэвида так и подавно. Он замкнулся в себе, пытаясь пережить потерю самостоятельно. Но до встречи с тобой у него не особо получалось. Лишь с твоим появлением он будто ожил. И стал больше похож на прежнего Мэтта, которого я помню. Любовь творит чудеса, не так ли?

– Не знаю, – с грустью выдыхаю. – Может, и творит, но не в нашем случае.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что этой любви недостаточно, чтобы убедить его после выпускного переехать в Лос-Анджелес.

– В Лос-Анджелес?

– Да. Мне предложили там работу, и я очень хочу, чтобы и Мэтт поехал со мной, но естественно, он отказался. И боюсь, за оставшиеся месяцы до выпуска он не изменит своего решения, и нам придётся расстаться.

– Я бы не была в этом настолько уверена, Веро́ника. Ты действительно важна для него. И если кто и сможет переубедить Мэтта, то только ты.

– Но как? Как это сделать? Не представляю, – хватаюсь за голову, начиная ходить из стороны в сторону. – Я неоднократно пыталась поговорить с ним на тему «Future walk», но он каждый раз сворачивал разговор в самом начале, а сегодня мы всё-таки поговорили, но это привело к ссоре. Не знаю, что ещё я могу сделать.

– У тебя ещё есть время. Уверена, ты что-нибудь придумаешь, – преспокойно заявляет миссис Уокер.

По ходу, я начинаю понимать, от кого Мэтт унаследовал свою сдержанность.

– Мне бы вашу уверенность.

– Тебе просто нужно успокоиться и как следует подумать. Сейчас ты сильно заведена и мыслишь не головой, а сердцем. А оно, к сожалению, не всегда даёт хорошие советы.

– Да, в этом вы правы.

– Я во всём права, – самодовольно отвечает женщина, и я усмехаюсь.

Делаю глубокий вдох и выдох, но утихомирить нервы не получается, ведь я до сих пор не знаю, где находится Мэтт. Возможно, он уже вернулся домой. Или всё ещё где-то гоняет, пытаясь остыть после моих жестоких слов. Не знаю, но наверное, следует вернуться в квартиру и терпеливо ждать его возвращения.

Однако стоит мне подумать об этом, как проницательность миссис Уокер изумляет до немоты.

– Будет лучше не встречаться сегодня с Мэттом. Дай ему время переварить ваш разговор, да и сама остынь как следует. Утро вечера мудренее – это не раз доказанный факт, – покровительственным тоном советует женщина, которую ещё полчаса назад я на дух не переносила.

А теперь без пререканий собираюсь прислушаться и к этим её словам. Поразительно, как всё может быстро перевернуться! Остаётся лишь надеяться, что и решение Мэтта сможет так же в одно мгновение измениться, как и наше с миссис Уокер отношение друг к другу.

– На улице совсем погода испортилась, так что, если хочешь, можешь переночевать здесь. Главное, будь добра, посреди ночи дискотеку не устраивай больше, и у меня к тебе не будет никаких претензий, – с полуулыбкой произносит она, рисуя на моих губах ответную улыбку.

– Спасибо за предложение, но я лучше поеду домой к родителям. В своей спальне будет лучше думаться.

– Хорошо, тогда водитель тебя отвезёт, куда скажешь.

– А вот от этого не откажусь. Забыла телефон дома. Ни такси не вызвать, ни Мэтту не позвонить.

– И не надо ему звонить. Пусть остынет и сам позвонит. Всё будет в порядке.

– Ну если вы так говорите, то так уж и быть – поверю и постараюсь не волноваться.

И я действительно стараюсь. Сев в автомобиль, любезно предоставленный миссис Уокер, я настраиваю себя на то, что по приезде домой не стану опять названивать Мэтту с маминого телефона, а если она на работе, то не настрочу десяток сообщений с её компьютера.

Всю мучительно медленную дорогу до дома я пытаюсь думать об успокаивающих словах миссис Уокер, чтобы выгнать из головы тревожные мысли, но получается не очень. Какое-то странное нехорошее предчувствие отказывается покидать меня, а не на шутку разыгравшаяся вьюга за окном лишь обостряет ощущение грядущей трагедии. И чем ближе я подбираюсь к родительскому дому, тем сложнее мне становится сидеть на месте и сохранять хладнокровие.

Да, блин! Хладнокровие и спокойствие – вообще не про меня. Особенно если дело касается дорогих мне людей. Если я люблю, то готова пойти на всё ради любимых, как делала это долгое время с Ланой, отказываясь замечать, что она не отвечает тем же. Если обижаюсь и ненавижу человека, то напрочь вытесняю его из своей жизни, без возможности оправдаться и вернуть моё доверие. Если радуюсь за успехи друзей или родных, то делаю это громко, бурно и от всей души. Если вижу, что кто-то совершает большую ошибку, то с пеной у рта буду пытаться вразумить человека. А если переживаю и чувствую, что вот-вот случится нечто нехорошее – не могу оставаться безучастной и просто ждать у моря погоды.

Именно поэтому, стоит водителю остановиться возле нужного дома, я плюю на все дельные советы миссис Уокер и бегу со всех ног домой с целью немедленно возобновить попытки связываться с Мэттом. Да только резко столбенею сразу же, как оказываюсь внутри парадного холла, за долю секунды понимая, что моё нехорошее предчувствие было связано вовсе не с Мэттом.

Наш дом разгромлен!

Вся мебель, картины, декорации разрушены и разбросаны по полу. Стёкла и обломки хрустят под ногами, отдаваясь вибрацией в каждой клеточке тела. Бросаю ошалевший взгляд в сторону кухни и ужасаюсь ещё больше – там тоже царит невообразимый хаос. Все шкафчики опустошены, посуда вдребезги разбита, деревянный стол и стулья разломаны на части.

Шок с адреналином помогают мне быстро вернуть подвижность, чтобы пройти в гостиную, где также не осталось ничего целого.

Боже мой! Нас что, ограбили?!

Но ответить самой себе на этот вопрос я не успеваю. Страшное предположение о том, что мама могла быть дома, когда воры нагрянули сюда, напрочь вытесняет все остальные мысли, а внезапный грохот со второго этажа вынуждает сердце подпрыгнуть к горлу, а затем резко рухнуть вниз.

Они всё ещё в доме! Они здесь! Боже! Мама! Лишь бы с ней всё было в порядке!

Хочу немедленно помчаться на второй этаж, но увы, у меня даже развернуться не получается. Как и закричать во весь голос, когда я ощущаю за своей спиной фигуру, по размерам значительно превышающую меня.

Мужская ладонь грубо накрывает мой рот, вторая плотно прижимает к крупному телу, сцепляя весь корпус в цепкий капкан. Ни вырваться, ни ударить не выходит. Я лишь цепенею ещё больше от страха, когда сквозь панический гул в голове до моего слуха доходит:

– Ну, привет, птичка. Я же говорил, что мы ещё встретимся, – с удовлетворением протягивает мой самый страшный кошмар, обдавая щёку удушливым запахом перегара. – Соскучилась?

Морган!

В ужасе кричу я мысленно, но в реальности удаётся лишь промычать. Прям как тогда, в парке, когда вонючая рука одного из мерзавцев намертво запечатывала мне рот. Всё повторяется. Только теперь в моём родном доме, который они почти полностью разрушили.

– Да… вижу, что соскучилась, – довольно шепчет он, мажа по скуле губами. – Ты уж прости меня, Веро́ника, что так долго не появлялся. В последние месяцы был слишком занят, прячась от полицейских по всему Спрингфилду. Зато как только появилась возможность, сразу же прибежал к тебе, – теперь в его голосе сквозит раздражение, что зудом раздирает мне кожу на шее.

Как он вообще узнал, где я живу?! Это же невозможно. Единственный человек, у кого он мог спросить эту информацию, – Алекс. А он тоже не знает мой адрес. Этого гада я никогда не приглашала к себе домой. И правильно делала. Хотя этот факт всё равно не уберёг меня от вторжения Моргана.

Я мычу, пытаясь вырваться из его рук, но урод лишь крепче сдавливает меня и прижимает к себе. Так, что я оказываюсь полностью окутана удушливым запахом.

Боже! От него воняет, как от бомжа, который месяцами не мылся и беспросветно бухал. Меня сейчас вывернет наизнанку от этого зловонного смрада, а сознание вот-вот отключится.

Я отдаю все моральные силы, лишь бы не упасть в обморок, чтобы не позволить Моргану беспрепятственно сделать со мной всё, что ему хочется. А судя по твёрдому бугру, что упирается мне в бёдра, хочется ему закончить то, что не получилось сделать в парке.

– Будь ты умной девочкой, мы могли бы с тобой весело провести время ещё тогда, но нет… тебе нужно было начать истерику. А потом ещё и полицию вызвать, не позволив устроить показательное выступление для твоего спасителя! Дура! Ты хоть понимаешь, что сама себе жизнь усложнила? В парке мы бы тебя просто трахнули по кругу, и ты бы ещё и кайф получила. А сейчас, бля*ь, кайфа ты не получишь! За свой идиотизм нужно платить! И не только пи*дой, но и деньгами. В твоём доме ух как много всего ценного. Мои парни уже собрали всё с нижнего этажа, но уверен, пока мы тут с тобой порезвимся, на втором они найдут ещё больше.

Закричать по-прежнему не получается, но очередной мощный выброс адреналина заряжает тело, и я вновь начинаю брыкаться. Со всей силой и отчаяньем. Со всепоглощающим желанием отцепить от себя его руки и сбежать. Верчусь, вырываюсь, пытаюсь пнуть его ногой, но своими жалкими потугами получить свободу добиваюсь исключительно вспышку его ярости.

– Да успокойся ты наконец, тупица! Задолбала рыпаться! Не понимаешь, что только хуже себе делаешь?! – рычит он и отрывает меня от земли, до боли сжимая туловище.

Пара-тройка шагов – и он бросает меня на пол, прямо в груду разбитой мебели. Боль охватывает всю переднюю часть тела, мелкие осколки впиваются в ладони. Но это не мешает мне начать ползти по полу подальше от Моргана.

– Отвали от меня! Отвали! Бери всё, что хочешь, только меня не трогай! – кричу я, раздирая горло, и пытаюсь встать, но мерзавец не позволяет.

Стопой надавливает мне на спину, прибивая к земле, а затем резко переверчивает и усаживается сверху, отрезая возможность защититься ногами.

– Тебя я тоже хочу! И не собираюсь отказываться! Так что сделай одолжение, заткнись и раздевайся! Хочу посмотреть, как ты это делаешь для меня.

Ни за что! Я ничего не собираюсь делать! И пусть ногой мне его не ударить, но руки пока ещё свободны. И я пользуюсь этим: нащупав что-то твёрдое, неподалёку лежащее от меня, хватаю предмет и со всей силы заезжаю ему по голове.

Болезненный стон с отборной порцией мата опадает на меня, но увы, не сообщает об освобождении. Не теряя времени, я замахиваюсь для повторного удара, но на сей раз мои запястья попадают в плотное кольцо мужских пальцев. Да с такой силой, что я скулю от боли, а на коже моментально появляются красноватые отметины.

– Сука! Зря ты не понимаешь по-хорошему. Ой, как зря! Ты за это заплатишь!

После этих слов Морган вынимает из кармана куртки тот самый нож, который однажды уже приставлял к моей шее, напугав до потери пульса. То же самое он делает и сейчас, пачкая меня вытекающей изо лба кровью.

Металлический запах смешивается с вонью, холодное острие прижимается к горлу. Не режет, не давит сильно, не причиняет боль, но мне и лёгкого прикосновения хватает, чтобы замереть от ужаса.

– Не хотела сама раздеваться, значит, это сделаю я! – шипит он возле моего лица и одним махом разрывает все пуговицы на моём пальто, раскрывает полы.

После ножом разрезает джемпер и возвращает острие к шее, чтобы без проблем расстегнуть молнию на моих джинсах, а затем и на своих.

Я каменею и даже дышать забываю от паники, глядя на невменяемые зрачки ублюдка, что нависает надо мной и победоносно ухмыляется, норовя вытащить из трусов член.

И о боже! Когда он это делает, я закрываю глаза, из последних сил борясь с рвотными позывами. Больше не предпринимаю попыток оттолкнуть его, ведь с ножом у горла изнасилование больше не видится мне самым худшим исходом. Однако и его я ни в какую не могу принять. Ни за что! Это убьёт меня! Не физически, но морально точно.

Сердце стучит на разрыв, всё содержимое желудка рвётся наружу, но в страхе за свою жизнь я всё-таки решаю пойти на поводу у Моргана. А точнее, лишь сделать вид, будто смирилась со своей страшной участью.

– Ладно! Ладно, Морган! Всё! Я сделаю всё, что ты захочешь, только убери нож! Я на всё согласна! – произношу громко, так, чтобы его пьяный мозг расслышал.

– Да что ты говоришь?

– Да! Я на всё готова!

– На всё? – ухмыляясь, он рывком поднимает лифчик вверх и начинает водить руками по моей обнажённой груди, неприятно сжимая соски пальцами.

Стараясь не отразить на лице всё отвращение, что меня переполняет, я вместе с «Да» томно выдыхаю и чуть прогибаюсь навстречу грязным пальцам, насколько это позволяет моё положение.

– Я так и думал, птичка. Нужно было сразу нож в ход пускать. Посмотри, какая ты сговорчивая стала, – одобрительно улыбается он, в своём нетрезвом состоянии не улавливая фальши. – Тогда давай переверчивайся и оголяй попку. Хочу твой зад заценить.

Я не спешу выполнять его приказ и едва подавляю напуганный писк от похотливого взгляда Моргана, что красноречиво заявляет: он не внешне мой зад жаждет оценить, а протолкнуть в него свой отросток, по которому начинает активно водить рукой.

– Давай живее, птичка. Нет у меня до утра времени ждать, пока ты свою узкую дырку подставишь, – теряя терпение, раздражённо приказывает чмо.

А я не могу быстрее. Тело отказывается повиноваться, я вся вздрагиваю не только от паники, но и от беспрерывного грохота на втором этаже.

Единственное, что хоть немного успокаивает в данной ситуации, – это то, что я не слышу криков мамы. Значит, она на работе. И слава богу. Хотя бы она в безопасности.

– Ты заснула, бля*ь? Кому сказал – живее? Чё резину тянешь? Оттрахаю в зад, потом дружки мои сделают то же и гуляй на здоровье! Если, конечно, передвигаться нормально после сможешь. Нежничать мы с тобой не будем, – ржёт ублюдок, сотрясая своим смехом мне все атомы в теле.

– Так ты нож убери, и я перевернусь, – максимально сдержанным голосом прошу я, пытаясь не дышать, чтобы не отравлять себя его помойным дыханием.

– Ах, точно! Как же я мог забыть. Но только посмей что-нибудь ещё учудить, Веро́ника. Поймаю и нахрен зарежу! – предупреждает Морган, перед тем как отстранить нож от моей шеи и убрать его в карман. – Мне терять нечего, – добавляет он и встаёт на колени, ожидая, пока я смиренно выполню его приказ.

А я потеряю всё, если сделаю это и даже не попытаюсь спастись! Я никогда не смогу стать прежней и что ещё более страшно – скорее всего, подцеплю от наркомана-алкоголика смертельную болезнь.

Нет уж! Я лучше рискну быть зарезанной, чем позволю ему засунуть в меня свой член. Тем более туда, куда никого никогда не подпускала.

Тихо выдохнув и собрав всю смелость в кулак, я полностью освобождаюсь от пальто и скольжу руками по голому животу вниз. От страха в ушах звенит, очередной комок дурноты сдавливает горло, но я заставлю себя чуть приспустить с бёдер джинсы вместе с трусами, открыв перед ним свою промежность.

Абсолютно сухую. Но Моргану на это наплевать. С сальной улыбкой он любуется ею и дрочит, на миг прикрывая от удовольствия глаза.

И этот миг – единственный шанс избежать катастрофы. Я незамедлительно пользуюсь им: с ноги залепляю ему между ног. Со всей дури и злости. Так, что мне кажется, его мужское достоинство никогда больше не заработает.

Морган взвывает как раненный зверь и заваливается на бок, а я за считанные секунды возвращаю джинсы, трусы и лифчик на место, вскакиваю на ноги и, перепрыгнув груду стёкол, несусь в сторону входной двери.

Я успею! Я успею! Я должна успеть!

Да только ещё в самом начале побега слышу, что этот урод, превозмогая боль, поднимается и начинает бежать за мной.

– Мразь! Я тебя предупреждал! – кричит он мне в спину, но я не оглядываюсь.

Бегу к выходу так, как никогда не бежала. Задыхаясь и подворачивая ноги об обломки мебели. Игнорируя боль и ужас от того, что Морган меня сейчас настигнет и убьёт.

Я должна успеть! Должна!

Всего несколько метров осталось, и на улице я начну кричать. Звать на помочь. Искать спасение в соседях и прохожих.

Ещё чуть-чуть. Совсем немножко. Я справлюсь! Я спасусь!

Однако стоит мне коснуться двери, как крупное мужское тело вновь обхватывает меня сзади. И всё – страх отрубает возможность воспринимать реальность, пронзая тело миллионами кинжалов.

Я жмурюсь, сжимаюсь вся и готовлюсь, что сейчас и настоящий нож пронзит меня. Но секунды идут, не поспевая за моим бешеным сердцебиением, воздух стынет в лёгких, прекращая снабжать клетки мозга кислородом, а я так и не чувствую боли и холода от приближения смерти. Ничего этого нет. Есть только тепло мужских рук, что обнимают меня так крепко, словно от всего зла в мире защитить желают. Большая фигура, за которой я чувствую себя, как за непробиваемой каменной стеной. Сердце, что стучит молотом мне в спину, наполняя надеждой. И есть родной запах, который я так давно не ощущала столь близко, тесно, остро, но всё равно прекрасно помню и знаю, кому он принадлежит.

– Папа? – тихо-тихо выдыхаю я, сотрясаясь от шока и леденящего страха.

Откуда он появился?

– Да, Рони, это я… я здесь, не бойся, – хрипло отвечает он, не выпуская меня из цепких объятий, но я даже должного облегчения испытать не могу.

Несмотря на полное непонимание случившегося, я всей душой ощущаю, что трагедия меня не миновала. И я оказываюсь права.

– Морган, ты совсем рехнулся?! – сокрушается один из дружков, спустившись со второго этажа, и только тогда руки папы расслабляются, позволяя мне развернуться.

– Пи*дец! Ты зачем это сделал?! Мы же только навариться хотели и девчонку проучить! – как сквозь сон слышу я голос другого мужчины и следующую за ним суматоху.

Всё моё внимание направлено на папу. На его слабую улыбку, бледнеющее лицо, тяжёлое дыхание и ослабшее тело. Оно будто в замедленной сьёмке начинает валиться на пол, утягивая моё сердце вслед за ним, когда я наконец замечаю Моргана, держащего окровавленный нож в руке.

В первую секунду мозг наотрез отказывается принимать действительность. Он отказывается верить в то, что произошло. Это неправда. Мне всё это снится. Ещё немного – и я проснусь в холодном поту рядом с Мэттом.

Но время идёт, дружки Моргана кричат ему что-то, тот ухмыляется как полоумный, глядя на стремительно растекающуюся лужу крови под телом папы, а я всё не просыпаюсь и не просыпаюсь, с каждым ударом сердца чувствуя, как по венам растекается такая немыслимая боль, что все силы покидают меня и я падаю рядом с папой.

– Нет! Нет! Папа! – свой душераздирающий крик я вообще не слышу.

Только чувствую, как он раздирает мне все внутренности в клочья. Пробивает в груди сквозную дыру. Разбивает на осколки, что рассыпаются по полу так же, как все обломки мебели.

– Папа! Папочка! Боже мой! Папа! – вою я и обхватываю его голову.

– Это ты виновата, Веро́ника. Я ведь предупреждал. Нужно было быть хорошей девочкой, – напоследок выдаёт Морган, перед тем как двое других мужиков начинают тянуть его за собой в сторону заднего входа.

Они опять сбегают, и я никак не могу это предотвратить. Да и плевать мне сейчас на них. Мои руки всё обильней пачкаются кровью папы, а он сам норовит потерять сознание или вовсе ум…

Нет! Нет! Это не случится!

– Нет, папа! Не смей отключаться! Не смей! – отчаянно бью его по щекам, и он раскрывает глаза.

Мутные, усталые, но такие радостные, словно вовсе не ему только что воткнули нож в спину.

– Рони… С тобой всё хорошо… Всё хорошо, – он не спрашивает, а констатирует, расплываясь в слабой улыбке.

От её вида водопад слёз вырывается из глаз. А точнее, от осознания, что могу увидеть его улыбку в последний раз.

Нет! Не будет этого! Не будет!

– Да, со мной всё хорошо. И с тобой тоже будет! Главное, не смей отключаться, папа! Я умоляю тебя! Не смей! – требую я, целуя в покрытый испариной лоб, и в поисках телефона начинаю быстро обыскивать карманы его пальто.

– Ты у меня такая красивая, – словно в бреду, бормочет он и вновь закрывает глаза.

– Открыл, быстро! – нахожу айфон и шлёпаю отца по лицу. – Не смей! Ты не умрёшь! Ты не умрёшь! Ты не умрёшь из-за меня.

– Уж лучше я, чем ты, Рони…

– Нет! Ни за что! Ты мне живой нужен! Не смей! – кричу я, захлёбываясь слезами.

Едва вижу экран смартфона, но всё-таки набираю номер скорой помощи и быстро выдаю диспетчеру всю необходимую информацию.

– Держись! Держись! Скоро тебе помогут!

– Да… держусь… я держусь… только ты прости меня… Прости за всё, что сделал, – еле слышно шепчет он, но его слова бетонной дрелью начинают грохотать в сознании, оглушительным эхом отражаясь в душе.

Потому что он ни черта не держится, а прощается! Он, мать его, прощается со мной!

– Нет! Ничего я тебе прощать не буду, пока ты не поправишься! Слышишь?! Не прощу! Тебе нужно потерпеть! Скорая уже едет! Тебе помогут! Всё будет хорошо, папочка! Умоляю, только не засыпай! Не засыпай! Папа! Прошу тебя!

Но он явно не слышит. Родные глаза теряют осознанность, голос становится ещё тише, еле разборчивым.

– Я не хотел делать вам больно… Никогда не хотел… И я никогда себя не… прощу… за это…

– Нет! Не говори так! Не говори! Я прощу тебя! И ты простишь! Но только когда выздоровеешь! А ты это сделаешь! Лучше не трать энергию на разговоры! И не закрывай глаза! Не закрывай! Смотри на меня! Смотри! Я здесь! С тобой! Смотри на меня!

И он смотрит. С полуопущенными веками, но смотрит. А я смотрю в ответ. Пристально. Близко-близко. Так, что вижу желтоватые крапинки в голубых глазах. Каждую чёрточку и морщинку на папином лице. Смотрю и забываю обо всём плохом, через что он заставил пройти нас с мамой. Забываю о его предательстве. Забываю о долголетнем гневе и ненависти, которые цепкими клешнями вцепились в моё сердце.

В моей памяти всплывает лишь длиннющая череда счастливых воспоминаний с ним. А их было в разы больше, чем плохих! Чёрт! Да плохих вообще не было до того единичного случая. Ни одного! Только счастливые, радостные, тёплые, окружающие меня нежностью, любовью и заботой. Но я затолкала все эти моменты с папой в самый дальний ящик своей души, вычеркнув любимого человека после первой же ошибки.

А сейчас, пока папа изо всех сил пытается не отключиться, они выбираются на поверхность, стреляя в голове ослепительными вспышками и гремя громким глубинным осознанием – мой папа самый лучший на свете! Он всегда очень любил меня. А я его! И он должен жить! Он должен остаться с нами! Со мной и мамой! Он нужен нам! Он нужен мне!

– Папочка! Держись! Я умоляю тебя! Держись! И смотри на меня! Смотри!

Но папа всё-таки смыкает веки и больше не произносит ни слова. Даже тихо и неразборчиво. Он ничего не говорит. Никак не реагирует на мои крики и истошные мольбы, своим молчанием будто всю жизнь из меня вытягивая.

– Девушка, останьтесь здесь! – медсестра преграждает мне путь в реанимационную, куда увозят папу, так и не пришедшего в сознание.

– Нет! Пустите меня к нему! Пустите! Я не хочу оставлять его!

– Вам туда нельзя. Позвольте врачам делать своё дело. Я понимаю ваше состояние, но вам нужно успокоиться.

О-о-о, это вряд ли. Женщина и представить не может, в каком я состоянии нахожусь, ведь это не она обнимала истекающего кровью отца. Не она кричала и умоляла его очнуться, до тех пор пока врачи силком не оторвали от него. И не она, будучи в шоковом состоянии, ехала в машине скорой помощи, безостановочно плача и наблюдая, как медики пытаются спасти папу.

– Пройдёмте, мисс. Вас тоже нужно осмотреть. Вы вся в крови, – умиротворяющим голосом просит медсестра, но всего одно слово в её фразе ещё больше окатывает меня паникой.

Кровь… Много крови… Я ненавижу её цвет, запах, консистенцию. Но я вся в ней. Особенно руки, которыми я сильно давила на рану, надеясь прекратить поток багровой жидкости, но она всё вытекала и вытекала. Сегодня крови было несоизмеримо больше, чем вовремя выкидыша у мамы. К тому же она тогда кричала и плакала навзрыд, а папа не издавал ни звука. И вот это по-настоящему страшно. Молчание. Тишина. Полная неподвижность любимого человека, которого ты обнимаешь крепко, зовёшь, трясёшь, а в ответ ничего не получаешь. Ни единой реакции. Ни единого намёка на то, что он всё ещё живой. Лишь еле прощупывающийся пульс помогал мне не погаснуть морально прямо с ним на полу.

– Девушка, вы меня слышите? – медсестра касается моего плеча, но отмираю я не из-за её зова, а благодаря взволнованному голосу, раздавшемуся за моей спиной.

– Рони?! Что ты здесь делаешь?! Что слу… – мама заминается, когда я поворачиваюсь к ней передом, и оглядывает меня с головы до ног.

А вид у меня жуткий: я заплаканная, растрёпанная и заляпана кровью, а под курткой, которую мне вручил один из медиков, на мне нет ничего, кроме лифчика.

– Мама, со мной всё в порядке. Это не моя кровь, – видя, какой ужас захватывает родные глаза, я спешу успокоить её, но она отказывается верить мне на слово.

Мама подбегает ко мне и начинает судорожно ощупывать на предмет повреждений.

– Всё нормально, мам, я цела и невредима. Честно. Это не моя кровь.

– Тогда чья? Чья это кровь, Рони?! Что случилось?! Боже! Почему ты в таком виде?!

Вместе с новым наплывом слёз я вываливаю на маму всё, что произошло за минувший час. И про Моргана с друзьями, и про разгром дома, и про очередную попытку изнасилования. Только слова о папе застревают в горле, ни в какую не соглашаясь выбираться наружу. Мне приходится сделать паузу, чтобы сглотнуть болезненный ком, взять маму за плечи и морально подготовиться столкнуться с её истерикой.

Однако истерика не следует – когда я сообщаю маме, что папа укрыл меня от ножа и теперь находится на грани жизни и смерти, из мамы не выходит ни одной слезинки. Ни одного звука. И даже тихого вдоха. С её лица за считанные секунды все краски сходят, а тело, на миг окаменев, тут же становится ватным.

– Мама! – кричу я, когда она теряет сознание, и крепче обхватываю её, чтобы спасти от падения.

Но без помощи двух подоспевших медсестёр я бы ни за что не удержала её обмякшее тело.

К счастью, маму довольно быстро приводят в чувство, но особой радости это не приносит. Стоит ей открыть глаза, как они тут же наполняются слезами. И теперь уже мы вместе плачем и успокаиваем друг друга.

Спойлер: ни черта не выходит.

Следующие несколько часов проходят как в бреду. Или лучше сказать – в аду, в котором я будто умираю, ожидая в любой момент услышать от врача, что папы больше нет. Особенно тяжело становится, когда, умыв и осмотрев меня, мама отправляется в отдел реанимации, а я остаюсь сидеть в коридоре одна и с её телефона пытаюсь дозвониться Мэтту.

Но он не отвечает ни на один из звонков, лишая меня последних остатков нервов.

Если этим проклятым вечером ещё и с ним что-то случилось, то я точно превращусь в ходячего мертвеца. Хотя я и так уже он.

Я едва узнала себя, когда взглянула в зеркало в туалете. Лицо не просто бледное, а почти серое. Глаза опухли и покраснели, а губы от волнения искусаны в кровь.

Первые три часа неизвестности я места себе найти не могла, шагая из стороны в сторону и нервируя вопросами всех медсестёр, а сейчас уже настолько упала духом, что просто сижу и просверливаю взглядом дыру в полу, не прекращая набирать номер Мэтта.

Он так мне нужен. Так сильно нужно его присутствие, поддержка и просто знание, что с ним всё в порядке. Но в трубке лишь гудки. Гудки. Бесконечные гудки, что с каждым повтором словно серпом по живому режут. Перекрывают воздух. Лишают последних сил и веры на положительный исход этой ночи.

– Рони! – сквозь толстую гущу мыслей до мозга долетает знакомый женский голос, возвращая меня в реальность.

Я отрываю взгляд от пола и вскакиваю со стула, ожидая увидеть одну из коллег мамы, врача, да вообще кого-угодно… Но только не её.

– Лана?

Она в самом деле здесь или меня по-жёсткому глючит? Может, успокоительное, которое мне ввели, спровоцировало побочные эффекты?

От неверия я даже прищуриваюсь, фокусируясь на её лице. На удивление, оно почти такое же бледное и заплаканное, как и у меня. Темные волосы завязаны в неопрятный пучок, а вместо стильного наряда на ней надет спортивный костюм.

Такой обычный, немного помятый вид крайне ей несвойственен и сильно разнится с тем, в каком она постоянно мелькала в сториз, отчего мне ещё труднее становится поверить, что подруга действительно здесь. И совсем не верится, когда она вдруг подбегает ко мне и сковывает в крепкие объятия.

– Слава богу, с тобой всё в порядке! Боже, я так испугалась, – сдавленно шепчет она, сжимая меня ещё крепче.

Так, что кости трещат и впервые за несколько часов приятное тепло растекается в моей душе.

– Прости меня, Рони, прости, я была такой дурой… прости, – со всей искренностью извиняется Алана, удивляя меня ещё больше. – Я так долго злилась на тебя и так долго обижалась, хотя сама была во многом виновата. Но всё никак не понимала этого. Не видела… Зато как только узнала о том, что в ваш дом ворвались, а тебя с папой увезли в больницу, все обиды стали абсолютно глупыми и бессмысленными. Я так испугалась за тебя. Я боялась, что с тобой что-то сделали, и я больше никогда не увижу тебя, – её голос сменяется плачем, что покрывает моё плечо влагой и будто горячим воском стекает к груди, согревая лучше любой печки.

Чёрт! Я совсем не ожидала увидеть её. И уж тем более потеряла надежду услышать от подруги подобные слова.

Но Алана пришла с извинениями. Первая. В эту трудную для меня минуту она здесь. Со мной.

– Я так рада, что ты пришла, – скулю я сквозь слёзы, крепко обнимая её в ответ.

– Как же я могла не прийти? Я чуть с ума не сошла, когда узнала.

– Но как? Откуда?

– Я приехала к тебе и увидела полицейских, осматривающих ваш дом.

– Ты приехала ко мне? Зачем?

Лана расслабляет объятия и обхватывает ладонями мои щёки.

– Я скучала по тебе, Рони. Очень скучала. Мы же никогда так долго не были в ссоре. Я давно уже хотела приехать, чтобы поговорить, но каждый раз удерживала себя от этого порыва, а сегодня не смогла. Я не знаю, как это объяснить, но мне прямо-таки тянуло к тебе и, как оказалось, не зря. Что они с тобой сделали? Тебе причинили боль?

– Нет, я в порядке, по крайней мере, физически. Но папа…

– Что с ним? Он жив?

– Да… Пока жив… По крайней мере, надеюсь на это… Но всё плохо, очень плохо.

– Что случилось? И как вообще он оказался у вас дома?

– Он живёт с нами. А точнее, с мамой. Они опять вместе. И он защитил меня… Заслонил собой, и ему нож в спину воткнули.

– Господи! Какой ужас!

– Да… И я уже несколько часов в этом ужасе пребываю.

– А где Мэтт? – Алана бегло оглядывается по сторонам. – Почему он не с тобой?

– Я не знаю. Я позвонила ему уже сотни раз, но он не отвечает. Мы поссорились сегодня, он куда-то уехал и больше не объявлялся. Если и с ним что-то случилось, то я точно не переживу эту ночь, – горячие слёзы будто проедают кожу лица, а страшные мысли – всю душу.

– Нет, не говори так. С ним всё будет хорошо. И с папой тоже. Он выживет, вот увидишь, иначе быть не может, – она стирает пальцами мои слёзы, глядя в глаза с искренней надеждой, которой во мне уже практически не осталось.

– Я не была бы так уверена.

– Врачи ему помогут.

– Если смогут. Он потерял много крови… и не двигался.

– Всё будет хорошо. Папу спасут, а того, кто напал на вас, посадят.

– Нет! Не посадят! Им опять удалось сбежать!

– Опять? – шок с переливами страха загораются в Ланиных глазах. – Как это понять? В ваш дом уже не впервые врываются?

– Нет, в дом – впервые. Но они уже нападали на меня в парке. Пытались изнасиловать, но Мэтт спас. Это не грабители его тогда зверски избили, а Морган с дружками. Избили и сбежали. И в этот раз им удалось удрать, – от злости я еле проговариваю слова и тут же чувствую, что Лана в бетонную статуэтку превращается, ошалелыми глазами всматриваясь в меня.

– Какой ещё Морган? – едва слышно выдыхает она.

– Ты много Морганов знаешь? Тот самый, с которым мы часто тусовались, когда ты встречалась с Алексом.

– Не может быть, – она прикрывает рот рукой.

– Может, Лана. Он совсем не тот, что был три года назад. Либо таким он был всегда, но мы просто об этом не знали.

– Каким таким?

– Морган – насильник, наркоман, алкоголик, вор и убийца. И он каким-то образом узнал, где я живу. Разгромил весь дом, пытался меня изнасиловать и зарезал папу. А затем сбежал со своими друзьями.

– Нет… Нет… Нет, – отрицательно мотая головой, тихо-тихо повторяет Лана.

– Ты мне не веришь? – совсем не понимая её возросшего напряжения, спрашиваю я, но Лана будто не слышит, из раза в раз повторяя себе под нос одно и то же.

– Нет, нет, не может быть, – от панических нот в её голосе у меня все волоски на теле дыбом становятся. – Нет, не может быть. Он же хотел только послать тебе цветы.

– Что? Какие ещё… – у меня даже договорить не получается.

Всего одна встреча с зеленью её глаз, что кричат о бессильном сожалении, и я будто в ледяной бассейн с головой падаю.

Тысячи острых ледяных игл прокалывают кожу, сердце превращается в кусок льда. И оно разбивается на мелкие осколки. С грохотом. Вдребезги. Безвозвратно. Когда до меня доходит, кто именно сообщил Моргану мой адрес.

– Это была ты… – выдыхаю я, не узнавая своего голоса. – Это была ты.

Каждое слово – лезвием по оголённым нервам. Каждая секунда её молчания – выстрел в упор.

– Боже мой! Это ты сказала ему, где я живу! – отшатываюсь от неё и хватаюсь за голову. – Как ты могла? Ты совсем с ума сошла от злости?!

– Рони… нет… нет… я не хотела всего этого! Нет!

– Что нет, если да?!

– Подожди, Рони, я тебе всё объясню! – она пытается коснуться меня, но я отмахиваюсь и делаю ещё один шаг назад.

– Не смей прикасаться!

– Хорошо… Не буду, но прошу, выслушай меня.

– Выслушать?! Из-за тебя мой папа в реанимации сейчас! Что ты можешь мне на это сказать?!

– Я не знала, что Морган собирается сделать на самом деле. Клянусь! Он мне соврал, когда узнавал твой адрес!

– Соврал? Сказал, что цветы послать хочет? И ты действительно настолько дура, чтобы так просто поверить в этот бред? Да ещё и мужику, который выглядит как бомж?!

– Я не видела его в жизни, Рони! Клянусь, не видела. Я и знать не знала, в кого он превратился. И не знала, что он нападал на тебя. Морган позвонил мне и сказал, что хочет послать тебе подарок с цветами.

– И ты так просто дала ему мой адрес, не спросив разрешения у меня?! Особенно зная, что я встречаюсь с Мэттом и мне нахрен никакие подарки не нужны?!

– Я была пьяна. Очень пьяна.

– И ты считаешь, это тебя оправдывает?! Серьёзно?! Растрепала мой адрес убийце, потому что в очередной раз слишком бурно веселилась?!

– Я не веселилась, Рони! Ни разу!

– Боже! Сколько ты можешь врать?! Я же постоянно видела в сториз тебя в разных клубах! Ты же даже не скрывала, что тебе плевать – поссорились мы с тобой или нет!

– Ты ошибаешься, Рони! Я делала всё это не потому, что мне плевать, а наоборот… Мне было ужасно плохо без тебя. И я уже сказала тебе, что несколько раз порывалась сама прийти к тебе, но каждый раз сдерживалась. Ты же меня знаешь… Я упрямая, эгоистичная и всегда люблю, чтобы происходило по-моему. Я хотела, чтобы ты первая одумалась и пришла ко мне, но ты не приходила. И я шла веселиться с девчонками, лишь бы забыться и не прийти самой. Я скучала по тебе. Очень. И одновременно злилась и обижалась. Особенно когда видела, какая ты счастливая с Мэттом. И поэтому… поэтому…

– Поэтому ты дала мой адрес Моргану, чтобы тот своим подарком попытался разрушить мои отношения с Мэттом, как когда-то это сделал подарок Стива, так? – ядовито выплёвываю я.

И мне даже ответ слышать не нужно. Он и так написан в её покрасневшем слезливом взгляде.

Я права. Я, чёрт побери, права! Всё настолько тупо и очевидно. Но ни капли не смешно, потому что Ланина глупость и капризное желание мне насолить на сей раз не просто задели меня, а привели к настоящей трагедии.

– Рони… умоляю тебя, прости меня! Я никогда не сделала бы тебе ничего настолько ужасного. Я не знала. Я ошиблась. Боже, я страшно ошиблась! Прости, пожалуйста.

Но я ничего не отвечаю. Ощущая, что лёгкие пустеют и мне становится нечем дышать рядом с ней, я просто отворачиваюсь и спешу уйти от Ланы как можно дальше. Однако она упрямо следует за мной.

– Я и представить не могла, что этим всё закончится. Я никогда не хотела настолько вредить тебе и твоей семье! Вы же единственные, кто всегда заботился обо мне. Я люблю вас. И тебя люблю. Умоляю, прости меня. Я…

Её жалобный скулёж взвинчивает последние крупицы нервов, и я обрываю его, с разворота заряжая ей оплеуху. Сильно. Со всей переполняющей меня злостью, болью и отчаяньем. Чувствуя, как вместе с быстро краснеющей щекой Ланы сгорает и вся моя грудная клетка. Она полыхает огнём, испепеляет все оставшиеся тёплые чувства к Алане и надежду на нашу дружбу.

Её больше не воскресить.

– А теперь послушай меня, Алана. Внимательно послушай и запомни. Если мой папа умрёт, я сделаю всё возможное, чтобы ты заплатила за это ничуть не меньше, чем Морган, – цежу я, мелко сотрясаясь от ярости и нисколько не поддаваясь на Ланин напуганный взгляд.

– Рони, умоляю…

– Нет, не надо больше ни о чем умолять. Я уже выслушала твои оправдания и сделала для себя выводы. Да, возможно, ты не хотела всего этого, но нежелание не отменяет факта, что весь ужас, который я пережила сегодня, случился по твоей вине. Так что вот тебе мой последний совет, Лана, – я подхожу к ней почти вплотную, держа на проволоке цепкого взгляда. – Повзрослей наконец! Повзрослей и впредь постарайся хоть немного шевелить мозгами, перед тем как делать что-либо. Я тебе в этом больше помогать не буду! Не после сегодняшнего вечера! У каждого действия есть последствия. И ты должна научиться брать на себя ответственность за свои ошибки, а также понять, что обычным «прости» некоторые из них не исправить. Я никогда не желала тебе зла, никогда не пыталась специально обидеть. А ты… ты… в общем, мы и так обе знаем, сколько всего ты натворила. И не смей после этого говорить, что любишь меня! Это не так! Ведь люби ты меня на самом деле, ни за что не стала бы пытаться разрушить моё счастье из-за своей обиды. И ни за что не стала бы выдавать мой адрес кому бы то ни было ради своих целей. А ты сделала всё это, и это привело к настоящей катастрофе. Так что если ты кого и любишь, то только себя, Лана! Вот и удачи тебе с самой собой! Ведь моё доверие ты окончательно потеряла. И ни любви, ни моей дружбы ты не заслуживаешь! – без толики жалости и сомнений я ставлю жирный крест на наших отношениях и тут же вздрагиваю, слыша зов мамы, что вмиг побуждает меня переключиться на более важную тему.

– Рони, милая! Операция закончилась! – она подбегает к нам с Ланой, и мы вместе замираем в мучительно-страшном ожидании. – Папа выжил! Он будет жить! С ним всё будет в порядке! – со слезами на глазах сообщает мама, и я будто пёрышко взлетаю над землёй от радости.

– Слаба богу! – одновременно с Ланой блею я, но даже мимолётного взгляда на неё больше не бросаю.

Слёзы счастья жгут глаза, облегчение опустошает лёгкие через протяжный шумный выдох. Я отвожу маму в сторону, не позволяя ей нормально поздороваться с Ланой, и обнимаю. Долго-долго. До тех пор, пока до Браун наконец не доходит, что она – последний человек, которого я желаю видеть.

И она уходит. Тихо. Без возражений. Без своих излюбленных истерик и без новых попыток вымолить прощение.

Я смотрю ей вслед через плечо мамы и ещё раз с облегчением выдыхаю, даже не догадываясь, что после этой встречи ещё много-много лет не увижу Алану.

– Малыш, – тихий шёпот нарушает мою сонную идиллию.

Я недовольно мычу в ответ, отказываясь выбираться из тёплой постели.

Удобный матрас намертво приклеил меня к себе, подушка с одеялом воздушным куполом укрыли от всего окружающего мира. Чёрта с два я позволю кому-то вытащить меня из этого рая. Даже бархатному голосу папы это не удастся.

– Рони, милая, проснись.

Нет! Ни за что! Пусть он даст мне поспать ещё немножко.

– Тебе нужно пойти отдохнуть нормально.

Мне и так отлично. Лучше не бывает.

– Рони, – тёплая ладонь накрывает мой затылок.

Чёрт! Когда он успел стащить с меня подушку?

– Проснись, родная, иначе не разогнёшься.

О чём он говорит? Почему это я не разогнусь, если и так лежу, развалившись во всю кровать?

Для опровержения его слов я пытаюсь вытянуться, но тело настолько затекло и окаменело, что отказывается слушаться меня. А когда всё-таки получается вернуть себе контроль над ним, ноющая боль в пояснице превращает моё сонное мычание в болезненный хрип.

Что за ерунда? Почему с каждой секундой блаженство всё сильнее сменяется дискомфортом, а удобный матрас с одеялом исчезают?

– Соня, просыпайся, – теперь шёпот отца кажется не просто тихим, а донельзя усталым, с нотками хрипотцы. – Топай отдыхать. Тебе нечего делать в больнице.

В больнице?!

Стоит услышать это слово, и сон как рукой снимает. В сознание врываются все вчерашние события, вмиг возвращая меня из уютной спальни в больничную палату, где я даже не заметила, как заснула возле койки папы.

Открываю глаза и жмурюсь от светящих из окна солнечных лучей. Мне требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к яркому освещению. Только потом мне удаётся рассмотреть папу – тоже сонного, немного бледного, уставшего, но живого.

Его синие глаза светятся жизнью, ослепляя меня сильнее тысячи солнц.

– Папа, ты очнулся, – от радости вскакиваю со стула и касаюсь его лица.

Оно тёплое. Боже! Да! Оно тёплое. С ним всё в порядке!

– Да, очнулся. Причём часа два назад. А ты всё спишь да спишь. Ты со мной здесь всю ночь просидела?

– Нет, меня только под утро впустили, когда тебя в обычную палату перевели. До этого сидела в коридоре.

– И зачем?

– Что значит зачем? Я не собиралась никуда уходить, пока не убедилась бы, что ты пришёл в сознание.

– Теперь ты убедилась, так что иди домой. Тебе нужно отдохнуть.

– Нет, не хочу. Я хочу побыть с тобой, пап, – глажу его по щеке, глотая подступающие слёзы. – Я так боялась, что больше не увижу тебя. Боялась, что ты не выживешь.

– Маленькая моя, – с улыбкой выдыхает он, накрывая мою руку своей. – Как же я мог не выжить, если ты так сильно просила?

– Так ты меня слышал?

– Тебя было сложно не услышать даже в предсмертном состоянии, – усмехается он.

– Вообще не смешно, – произношу я сурово, но счастливую улыбку стереть с лица не получается.

– Прости. Видимо, от наркоза ещё не до конца отпустило.

– Как себя чувствуешь? Может, мне позвать врача?

– Не надо, он уже приходил, пока ты спала. И мама заходила. Её мне тоже не удалось уговорить уехать отдыхать. До сих пор где-то по больнице шастает. Даже после ночной смены. Теперь понятно, в кого ты такая упрямая, – он опять вглядывается в меня так, как смотрел каждый раз при нашей редкой встрече – любуясь и запоминая, будто желает вбить в подкорку сознания черты моего лица на тот случай, если в следующий раз увидит меня нескоро.

Но ему больше не нужно переживать об этом. Я больше не стану его игнорировать и притворяться, будто для меня его не существует. Не стану ненавидеть и таить обиду за то, что случилось несколько лет назад.

Нет, я никогда не забуду тот вечер, когда погибла моя сестра. Но я больше не могу из-за одной ошибки напрочь перечёркивать всё хорошее, что было между нами до этого. Не после того, как он чуть не умер, защищая меня.

Я и так слишком долго винила папу за его проступок. И даже не выслушала его, не дала возможности объясниться, а просто вычеркнула из своей жизни без суда и следствия.

– Прости меня, пап. Прости за всё.

Безграничное сожаление давит на плечи, и я оседаю на стул, крепче сжимая его руку.

– Что за глупости ты несёшь? Мне не за что тебя прощать. Ты ничего не сделала.

– Вот именно. Я ничего не сделала. Не поговорила с тобой. Не узнала, почему ты так поступил тогда с мамой. И даже не подумала, что у тебя могли быть веские причины совершить это.

– Никакие причины не могут оправдать меня, Рони. Никакие, – с горечью проговаривает отец, стирая со своих губ улыбку.

– Но они были? – смотрю на него с надеждой и искренним желанием узнать правду. – Расскажи мне, почему ты так поступил? Я хочу услышать от тебя. Что тебе не хватало в маме?

– Нет, Рони! Твоя мама всегда была для меня всем! – повысив голос, резко выпаливает он и морщится от боли.

– Прости… Я выбрала не лучшее время для вопросов. Тебе нельзя напрягаться. Мы поговорим потом.

– Нет… я хочу договорить, – он протяжно выдыхает, наполняя беспредельной болью синий взгляд.

Не физической, а душевной, которую я не раз видела в глазах мамы.

– Саманта и ты – вся моя жизнь, Рони. И эту жизнь я потерял вместе с Вайли. Я никогда себя не прощу за это. Никогда не смирюсь с произошедшим. Так же, как не смирюсь и с другой смертью, что случилась в тот день.

Что?! Какая ещё смерть?!

В голове оглушительным звоном стучат эти вопросы, но я ни в какую не могу произнести их вслух. Язык, как и все остальные органы, деревенеет, а кожа покрывается ледяным потом.

– В тот день во время маммопластики, которую я делал сотни раз, я потерял пациентку. У неё случился анафилактический шок. Аллергическая реакция на анестезию, хотя исходя из проведенных ранее анализов ничто не предвещало её. Но увы, от этого нельзя застраховаться на сто процентов. И это случилось с ней. Я делал всё необходимое, чтобы спасти пациентку, однако у меня не получилось. Девочка умерла. Ей было двадцать лет. Почти твоя ровесница. Вся жизнь ждала её впереди, но она оборвалась на моём операционном столе. И даже тот факт, что после расследования и экспертизы было доказано, что я делал всё правильно и моей вины в её смерти нет, нисколько не приглушает во мне чувство вины, – дыхание папы становится более тяжёлым, и он прикрывает глаза, будто погружаясь в трагичные воспоминания. – Даже сейчас я часто вспоминаю её с горечью, а в тот вечер, когда я вернулся домой, я вообще был раздавлен и находился в неадекватном состоянии. И чтобы ощутить хоть каплю облегчения, я ничего лучше не придумал, как напиться. И я сделал это. Взял бутылку из бара и начал пить, толком даже не чувствуя вкуса алкоголя. Пил до тех пор, пока сознание напрочь не отрубилась. Я даже не заметил, в какой момент в гостиной появилась наша горничная. И уж тем более не помню, как она оказалась на мне, как раздел её и как вообще смог в таком опьянении её… – не в силах закончить предложение, он опять морщится.

Однако теперь явно не от боли, а от гадкого привкуса кадров из прошлого, от которых по моим щекам вновь катятся едкие слёзы.

– Я пришёл в себя, лишь когда услышал крик Саманты. Хотя уж лучше бы я сдох и не увидел того, что натворил. Не увидел бы её плачущую. И тебя, с ненавистью смотрящую на меня. В тот день я не только впервые за всю карьеру потерял пациентку, но и любимую жену и двоих дочерей. Я всю жизнь свою просрал и, честно, до сих пор не верю, что Саманта простила меня. А точнее, не понимаю, за что судьба дала мне второй шанс. Я не заслуживаю этого, и ты правильно делала, что столько лет игнорировала меня.

– Нет, нет, папа, не говори так.

– Я говорю, как есть.

– Нет, это не так. И теперь я ещё больше убедилась, что вела себя неправильно. Ты ошибся. Впервые в жизни ошибся и сделал это не просто так, а я даже слушать тебя не хотела. И забыла обо всём хорошем, что ты делал для нас с мамой.

– Ни одно хорошее дело не переплюнет смерть, Рони. Из-за меня мама потеряла Вайлию. И её уже никак не вернуть.

– Но зато я жива, папа. Я жива и невредима только благодаря тебе. Если бы не ты, Морган убил бы меня. И мне никогда не отблагодарить тебя за то, что рисковал собой.

– Тебе не за что меня благодарить. Ты моя дочь, я люблю тебя больше жизни, и потому без сожалений умер бы за тебя. И если потребуется – умру, лишь бы ты могла жить дальше.

– Нет, всё! Хватит! Не говори мне таких ужасов. Ты мне живой нужен. И маме тоже. Она без тебя не сможет. И я не смогу. Я люблю тебя, папа. Очень люблю, и прости меня за то, что была такой ужасной дочерью, – плача, я прижимаю его руку к губам.

– Малыш, ты у меня самая лучшая дочь в мире. О такой можно только мечтать. Это мне нужно до конца жизни у тебя прощение выпрашивать.

– Вот и будешь это делать ещё лет сто, хорошо? – всхлипывая, бормочу я.

– Сто? Не много ли?

– Нет, в самый раз.

– Ну ладно, сто так сто, – ясная улыбка вновь касается его сонного лица. – Попытаюсь прожить, но только если прекратишь плакать так сильно и обнимешь меня.

– Я боюсь сделать тебе больно.

– Плевать. Потерплю. Я четыре года хотел этого, так что никакая боль не помешает тебя обнять.

И я обнимаю, хотя это даже объятиями сложно назвать. Я просто прикладываю голову к его груди, позволяя папе укрыть меня руками и уткнуться носом в затылок.

Вдыхаю родной запах, и так тепло и спокойно становится – не передать. Я будто в детство отправляюсь, когда часами могла сидеть на папиных коленях и слушать его рассказы, шутки и стихи собственного сочинения.

Это именно он пробудил во мне любовь к журналистике и писательству, а затем поддерживал, наставлял и покупал всё, что мне требовалось для полного погружения в любимое дело.

Книги, учебники, посещения литературных кружков и курсов. Он даже старую печатную машинку мне однажды принёс, хотя я не просила. Лишь мельком в разговоре упомянула, что было бы здорово попробовать попечатать на ней. И недели не прошло, как она у меня появилась.

Папа делал для меня всё. И даже больше. А я с такой лёгкостью обо всём этом забыла, позволив гневу и ненависти ослепить меня.

– Это лучшее, что я могла увидеть, – мягкий радостный голос отрывает меня от груди папы, и мы вместе с ним переводим взгляд на маму.

Она стоит, прислонившись плечом к дверному косяку, и выглядит сонной и уставшей. Но также такой счастливой, что у меня слезы на глаза наворачиваются.

Опять, блин! По ходу, за эти сутки из меня вылилось больше, чем за всю жизнь.

– Я бы могла смотреть на это вечно, но вам обоим нужно отдохнуть, – улыбаясь, мама подходит ко мне и берет наши с папой руки.

– А тебе разве не нужно? – в унисон с папой спрашиваю я.

– Нужно, но сначала мне о вас позаботиться надо.

– Ещё чего? Это мы должны о тебе заботиться.

– Вот именно, – поддерживаю папу. – Особенно учитывая, что из нас двоих это ты свалилась в обморок.

– В обморок?

– Ага. Причём два раза. Под утро опять пришлось ловить её.

– Тогда какого чёрта ты ещё находишься здесь, Сэм? – негодующе цедит папа.

– Да всё нормально.

– Два обморока – это ненормально! Ты сильно перенервничала, плюс ещё работала всю ночь. Живо езжай отдыхать!

– Нет. Я побуду здесь с тобой.

– Ну что за женщина упёртая?

– Какая есть. Я никуда не уеду от тебя. Сейчас лягу спать на диван. К тому же я сказала, что со мной всё хорошо. Даже сказала бы, отлично.

– Какое ещё отлично? – сердито фыркает отец.

– А вот такое.

Не переставая загадочно улыбаться, мама вытаскивает листок из кармана халата и кладёт его папе на грудь.

Мы оба впиваемся непонимающими взглядами в чёрно-белый снимок, застывая на неопределённое количество секунд.

И пока мы с папой пытаемся осмыслить увиденное, в палате наступает звенящая тишина, что нарушается лишь моим сорвавшимся вскачь сердцебиением и тикающей стрелкой на часах.

– Сэм, ты что… – ошеломлённо выдыхает папа, не сумев даже закончить вопрос.

– Да.

– Ты шутишь?

– Нет.

– Ты хочешь сказать, что…

– Я хочу сказать, что главная причина обмороков – вовсе не стресс, а пятая неделя беременности. Я только что была у гинеколога. У нас будет ребёнок, Фрэнк, – со слезами на глазах сообщает мама, повергая меня в шок.

Настолько сильный, что в первый миг я дар речи теряю и даже понять не могу, какие именно эмоции ощущаю.

Счастье? Страх? Восторг? Смятение? Волнение? Панику? Ужас?

Вся эта противоречивая смесь, словно шот абсента, бьёт по сознанию, дурманя его. Лишь когда сквозь мутную поволоку я вижу, как папа притягивает маму к себе и обцеловывает всё её лицо, страх перед повторением истории с Вайли неумолимо начинает растворяться, уступая место счастью – искреннему, щемящему, всепоглощающему.

У меня всё-таки будет сестра! А может, братик. И эта новая жизнь, безусловно, отгонит все плохие воспоминания, залатает раны, поумерит боль и сделает моих родителей такими же счастливыми, какими они были несколько лет назад.

– Рони, скажи что-нибудь, а то я уже начинаю пугаться твоей застывшей реакции, – повернувшись ко мне, взволнованно произносит мама.

Папа тоже с настороженностью смотрит на меня, и я решаю их больше не напрягать.

– Что я могу сказать, кроме как поздравляю? – отмерев, я с улыбкой сжимаю маму в крепких объятиях и, клянусь, слышу их с папой одновременный выдох облегчения.

Ей богу, смешные. Будто это я их строгий родитель, одобрение которого они очень боялись не получить.

Хотя… что уж тут скрывать, это до жути приятно – знать, что моё мнение крайне важно для них. И так было всегда. Даже когда я была ещё маленькой, любящей руководить всем и вся врединой.

А я такой была и, честно говоря, до сих пор иногда бываю. Наверное, поэтому Мэтт и называет меня частенько мегерой.

Мэтт!

Чёрт!

Я резко отстраняюсь от мамы и вынимаю её айфон из кармана халата. Смотрю на экран, и тревога вновь охватывает меня свинцовыми сетями.

– Что такое, милая? – хмурится мама, касаясь моего лица.

– От Мэтта до сих пор нет ни одного звонка и сообщения.

– Боже мой! Вот память моя дырявая, – она хлопает ладонью себя по лбу. – На радостях забыла сказать: он здесь, Рони. Ждёт тебя в коридоре.

– Здесь?! Мэтт?! Мой Мэтт?!

– Конечно, твой. Другого я не знаю. Пришёл пятнадцать минут назад, я увидела его и…

– Да, да, мам! Я поняла! – не слыша конца её фразы, я вылетаю из палаты.

Бегло оглядываюсь по сторонам, и сердце словно на батуте подпрыгивает, совершая тройное сальто.

– Мэтт! – зову я, видя, как он нервно ходит из стороны в сторону в конце коридора.

– Веро́ника, – переведя на меня взгляд, он не говорит, а почти беззвучно выдыхает.

Но я слышу… Слышу, с каким облегчением он это делает. С какой теплотой произносит моё имя. И тут же срываюсь с места и бегу к нему навстречу, врезаясь в Мэтта, как волна в скалу. Неприступную. Несокрушимую. На которую запрыгиваю, обвивая и руками, и ногами, так, будто боюсь упасть обратно в штормовую воду.

И он помогает мне удержаться, умещая ладони на ягодицы. Порывается что-то сказать, но я жёстко запечатываю его губы, языком толкаюсь в рот, наполняя себя любимым вкусом и запахом. Пальцами в волосы ныряю, сильно сжимаю, желая убедиться, что он на самом деле здесь, а не снится мне просто.

Но нет… не снится. Я понимаю это в ту же секунду, когда Мэтт перемещает руки выше и обнимает меня до удушья, словно стальными канатами весь корпус стягивая. В губы вгрызается с голодом, до боли, до моего хриплого стона, будто тоже жаждет убедиться, что я реальна. Будто тоже скучал. Будто так же умирал от неизвестности и тревоги за мою безопасность, как делала это я.

– Ты никогда больше не уйдёшь вот так, – с трудом оторвавшись от его губ, шепчу я и усыпаю его лицо поцелуями. – Пообещай мне, что не уйдёшь. Что бы я ни сказала, ты не пропадёшь без вести и не заставишь меня так переживать за тебя. Уж лучше разнесёшь всю квартиру и меня вместе с ней, но не уйдёшь.

– Дурочка, я никогда не сделаю тебе больно.

– Пообещай.

– Пообещаю, только если ты пообещаешь предупреждать, куда сваливаешь на ночь глядя, при этом оставляя телефон дома, – Мэтт произносит это сурово, даже немного грубо, но сглаживает свой тон очередным страстным поцелуем.

– Я забыла его на зарядке, но звонила тебе потом с маминого. Весь вечер и всю ночь звонила, но ты ни разу не ответил. Я чуть с ума не сошла. Особенно после того, что случилось. Морган… он…

– Знаю, Веро́ника. Я всё знаю. Именно поэтому я и не отвечал тебе.

– В каком смысле? – непонимающе хмурюсь я, вглядываясь в его лицо и лишь сейчас обращаю внимание на покраснение на скуле. – Что с лицом? Что случилось? Где ты был?

– Тихо-тихо, успокойся. Я всё расскажу, только сначала ответь, как себя чувствуешь.

– На грани истерики, поэтому лучше начинай говорить быстрее.

– Ладно, как скажешь, босс, – он коротко целует меня в уголок губ и, заметно помрачнев, приступает к рассказу. – Когда не обнаружил тебя в квартире и не смог дозвониться, я поехал к тебе домой, но за пару кварталов до него увидел Моргана с дружками. Я не мог позволить им опять сбежать, поэтому вылетел из машины, оставив её прямо посреди дороги, и погнался за ними. По пути набрал номер следователя, чтобы он засёк моё местоположение, а потом сшиб Моргана с ног и телефон куда-то улетел. Между нами завязалась драка, но в этот раз дружки не остановились, чтобы помочь ему, и мне удалось удержать его до приезда полиции. Потом я поехал вместе со всеми в полицейский участок для очередной дачи показаний, и там уже узнал, что эти уроды сделали с твоим домом и отцом. Я хотел помчаться к тебе, но следователь меня не отпускал. Я был им нужен, чтобы суметь опознать дружков Моргана. Тот, ясное дело, не собирался отдуваться за всех и выдал все возможные места, где они могли скрываться. Мы тут же поехали осматривать каждый адрес и в итоге нашли их. Полиция арестовала уродов. Тебе больше ничего не угрожает. Эти скоты сгниют за решёткой. Я уже созвонился с лучшим адвокатом в городе. Он позаботится о том, чтобы они никогда не выбрались из тюрьмы, так что всё закончилось, Веро́ника. Теперь уж точно. И я больше никогда не позволю никому и пальцем к тебе прикоснуться, – сообщает он уверенным голосом и обнимает, успокаивающе поглаживая меня по спине.

Слёзы вытекают из глаз, сердце стучит барабанной дробью, но в его объятиях мне становится легче. Я сжимаю Мэтта максимально крепко, ни за что не собираясь больше отпускать, и расплываюсь в радостной улыбке.

Папа выжил.

Мэтт в безопасности.

Преступники пойманы и получат наказание.

Да… Эти самые страшные и мучительные сутки и правда закончились. И теперь, после пережитого ужаса, я больше чем уверена, что смогу справиться с любыми житейскими невзгодами, что ждут меня впереди. Ведь самое главное – знать, что мои любимые люди целы и невредимы, а остальные проблемы – уже мелочи, которым я обязательно найду решение.

Четыре месяца спустя

Время – понятие относительное.

Иногда одна минута может показаться вечностью, а иногда вечность – одним мгновеньем.

Последний год жизни моего отца, большую часть которого я проводил вместе с ним в клинике, показался мне десятилетием. Частенько складывалось впечатление, будто стрелка на часах останавливалась не из-за закончившихся батареек, а потому что мир прекратил движение, продлевая мучения и папе, и мне с мамой.

Рабочие девятичасовые будни в «Future walk» тоже зачастую тянутся, как резина. Даже когда мама сваливала на меня работы выше крыши, не позволяя выдохнуть ни на секунду. А делала она это в последние месяцы до боли часто. И чем ближе подбирался выпускной, тем более рьяно она подходила к моей подготовке к руководству компанией, показывая, что когда я встану у руля «Future walk», у меня не будет времени ни на что, кроме работы. Однако несмотря на сильную усталость и вереницу рабочих мыслей, что варились в моей голове даже после окончания смены, я всё равно находил время, чтобы провести его с Веро́никой.

Только часы с ней пролетали, как секунды, а месяцы – как недели. Мне казалось, мы не успеваем встретиться, как уже приходится расставаться. А неумолимое приближение её отъезда ещё сильнее «укорачивало» наше времяпровождение и обостряло до предела все чувства и ощущения.

Мы каждый раз целовались, как в последний раз жизни. Трахались, словно без физического слияния не сможем выжить. Смотрели друг на друга, будто выучить наизусть все черты, морщинки и родинки желаем. И разговаривали часами обо всём на свете.

Обо всём, кроме самого главного. А именно – её скорого переезда в Лос-Анджелес.

После того единственного раза, когда мы с ней поругались, Веро́ника больше не заводила разговор на эту тему. Чем, если честно, немного удивила.

Я думал, она неоднократно будет пытаться уговорить меня поехать с ней, но месяцы шли, лето вот уже наступило, а мегерка этого так ни разу и не сделала. Иногда я заводил разговоры о том, что нам стоит посмотреть и сделать в Калифорнии во время моих приездов, и она становилась какой-то отстранённой и грустной.

Возможно, Веро́ника не горела желанием обсуждать будущее, в котором бо́льшую часть времени мы будем проводить в разлуке. А может, после пережитого стресса той ночью она боялась злить меня, чтобы я опять не выбежал из квартиры неизвестно куда. Вполне может быть, ведь она действительно сильно перенервничала тогда. Следующие несколько недель она названивала мне по несколько раз на дню, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке, а когда мы были вместе, не отлипала от меня ни на секунду.

Боялась, глупая, что я опять пропаду и ввяжусь в какие-нибудь неприятности. Отпустило её, лишь когда прошло судебное заседание, по итогу которого судья приговорил Моргана и его дружков к пожизненному заключению в тюрьме строгого режима.

Больше эти гады, которых я на ошмётки готов был растерзать, когда узнал, что они опять хотели сделать с Веро́никой, никому не смогут причинить зла: ни насиловать, ни воровать, ни нападать на людей, ни разрушать чужую собственность.

К слову, родители Веро́ники приняли решение не восстанавливать дом, а купить новый. И на мой взгляд, это правильно. Уж слишком много неприятных трагичных моментов в нём случилось, которые им необходимо навсегда оставить в прошлом. И думаю, новый дом и скорое пополнение в семье помогут им в этом непростом деле.

Также я до безумия рад, что Веро́ника наконец помирилась с отцом. Пусть она отчаянно притворялась, будто ей плевать на него, я знал, что это не так. Глубоко в душе она по-прежнему любила его, несмотря ни на что, и тосковала ничуть не меньше, чем он по ней. И видеть их тёплое общение теперь – услада для моих глаз. Я бы всё на свете отдал, лишь бы ещё хоть раз, пусть даже на короткое мгновенье, суметь встретить отца и пообщаться с ним. Но увы, у меня такой возможности уже никогда не будет, поэтому я несказанно счастлив, что хотя бы мегерка простила своего папу, впустив его обратно в свою жизнь.

Как говорится, нет худа без добра. Тот страшный вечер с Морганом в итоге помог ей засиять ещё ярче, укрепил её семью и сплотил нас. И я искренне верю, что никакое расстояние нашу связь не разрушит.

– Что за тайны, Мэтт? Где мы находимся? – любопытствует нетерпеливая мегерка, в очередной раз касаясь повязки на глазах.

– Не трогай! – шлёпаю её по рукам и веду дальше. – И не подглядывай. Мы почти на месте.

– На каком месте? Куда ты меня привёз? В лес?

– Нет.

– Почему тогда пахло хвоей, когда мы ехали?

– Потому что мы проезжали лес, чтобы добраться сюда.

– Сюда, это куда?

Туда, куда я давно уже хотел её привезти, чтобы поснимать. Место, которое ещё в детстве мы с папой случайно нашли, и я его запомнил. А точнее, вспомнил почти сразу же, как встретил Веро́нику.

– Так, всё, мы пришли, – добравшись до холма, откуда лучше всего видно всю красоту природы, я прижимаюсь к ней сзади и снимаю повязку. – Открывай.

Она открывает и явно оказывается под сильным впечатлением. Я не вижу этого, зато чувствую, как замирает её дыхание от представшей перед ней картины.

Бескрайнее поле незабудок простирается у наших ног и уходит за горизонт, сливаясь с чистым небом. Ни одного облачка. Только солнце ярко светит, пощипывая кожу. Тёплый ветер колышет миллионы цветков, что своим движением напоминают волны, прокатывающиеся по морю.

– Мэтт, это невероятно! Какая красота! – блеет она, осматриваясь по сторонам.

А здесь, куда ни глянь, везде ясно-голубой ковёр окружает нас.

– Я и не знала, что у нас можно увидеть нечто подобное.

– Так откуда же тебе знать, если ты из города не вылезаешь?

– Неправда.

– Да? И когда в последний раз ты была на природе? – обнимаю её, слегка прикусывая кожу на шее и наслаждаясь тем, что она не находится с ответом.

– Ладно, ты прав. Давно нигде не была.

– Вот поэтому я и решил это исправить. Пошли, – переплетаю наши пальцы и тяну её за собой.

Мы спускаемся по склону вниз и окунаемся в море незабудок, в котором гуляем до самого приближения вечера, когда опускающееся солнце окрашивает всё вокруг в более мягкие тёплые тона, делая освещение идеальным для сьёмок.

Хотя Веро́ника при любом освещении выглядит прекрасно. Камера любит её, в каком бы состоянии и одежде она ни была. Галерея моего айфона забита её фотографиями и видео. И на каждом она получилась идеально, бесподобно красиво.

Когда сладко спала в нашей постели на смятых после секса простынях. Когда только просыпалась и начинала ворчать, из-за того что я с камерой стою у неё над душой. Когда прикусывала нижнюю губу и бубнила себе что-то под нос в процессе написания книги. Когда сосредоточенно писала дипломную работу. Когда бежала ко мне, подпрыгивая, после сдачи диплома на высший бал. И когда ясно улыбалась на выпускном, постоянно подправляя академическую шапку.

В общем, на всех снимках она – само совершенство. А сейчас, пока Веро́ника, расставив руки в стороны, кружит в цветочном поле в своём белом летнем платьишке, а лучи закатного солнца окрашивают русые волосы в рыжевато-розовые тона, я вообще налюбоваться ею не могу. Уверен, эта сьёмка станет моей самой любимой из всех имеющихся с ней.

– А ты, оказывается, тот ещё романтик, Уокер, – насмешливо выдаёт мегерка, подбегая ко мне ближе.

– Я тебя умоляю.

– Нет, нет. Это правда.

– С чего вдруг?

– Обычно мужчины задаривают девушку букетами цветов, а ты вместо этой банальщины подарил мне целое поле. Разве это не романтично?

– Романтично, говоришь? – убираю камеру в сторону, глядя на неё не через экран.

– До безумия, – она игриво взъерошивает мне волосы и порывается вновь убежать, но я хватаю её за талию и заваливаю в облако цветов.

– А будет романтично, если я тебя трахну прямо здесь и сейчас? – Вклиниваюсь между её ног, прижимаясь бугром к промежности.

– Ты с ума сошёл? А если нас кто-нибудь увидит?

– Кто? Здесь же никого нет.

– А если появится?

– Если появится, то они увидят нас и обзавидуются.

Веро́ника хочет ещё что-то вякнуть, но я проталкиваю язык между её приоткрытых губ, съедая все жалкие протесты, что с каждой секундой поцелуя всё больше начинают затмеваться стонами.

Спускаю руку вниз и накрываю оголённое бедро ладонью. Бля*ь! Обожаю платья. Слегка задрал подол – и вот тебе уже полный доступ к округлостям и самому сокровенному месту. Стащил бретельки с плеч – и больше нет никаких преград, что мешали бы напасть губами на сосок, всосать в себя, подразнить языком затвердевшие вершинки.

– Мэтт, может, лучше не стоит? – блеет она сквозь стоны.

И в противовес своему вопросу сжимает крепче ногами мои бёдра, пятками в ягодицы упирается, подталкивая меня к себе.

– Стоит, мегерка, потому что у меня уже так стои́т на тебя, что мне будет очень больно ждать до дома. Ты же не хочешь делать мне больно? – хитро усмехаюсь я, но Веро́ника почему-то моего веселья не разделяет.

Что-то в моих словах стирает улыбку с её губ и наполняет взгляд бессильной грустью.

– Нет, не хочу… Я не хочу делать тебе больно, – произносит она натянутым голосом, и во мне зарождается нехорошее предчувствие, будто конец её предложения должен звучать: «но сделаю».

Однако этот странный внутренний холодок исчезает сразу же, как только мегерка с жадностью накрывает мой рот своим. И целует, целует, целует, будто на всю жизнь вперёд зацеловать хочет. А я отвечаю тем же, потому что сколько бы я ни делал этого, мне всё равно мало. Даже когда губы уже начинают саднить от продолжительного трения и укусов, я всё равно не могу остановиться. Лишь целую ещё более отчаянно, немного грубо, толкаюсь языком ещё глубже, двигая им в такт своим бёдрам и ощущая, как уже знакомое мощное чувство нагревает всё в груди и горячей волной приливает вниз к паху.

Терпеть больше нет сил. Ни мне, ни Веро́нике.

Достаю из кармана презерватив и, пока разрываю упаковку, мегерка спускает мои шорты вниз и проводит ладонью по всей длине члена.

Едва не шиплю от острых реакций на её прикосновение. Жжёт все нервы. Мышцы напрягаются до предела. Особенно член, которой вот-вот взорвётся от прилива крови к головке, если сейчас же не проникнет во влажную развилку.

Ох, и я проникаю. Резко. Мощно. До упора. Оказываясь в горячем плену тугих стенок её лона. И застываю там, умирая и наслаждаясь теснотой, обхватывающей каждый сантиметр плоти; электрическими разрядами, пролетающими по телу мощнейшими волнами; и протяжным стоном Веро́ники, что вибрирует на моих губах, проникает внутрь, добираясь до всех внутренних органов и воспламеняя их.

Чёрт! Почему с ней всегда всё ощущается настолько сильно? А точнее, с каждым разом всё сильнее и острее. Должен же быть какой-то предел или нет? Не знаю. Мне понятно лишь одно – я не смогу больше жить без этих чувств и ощущений. Не смогу найти им замену. Это невозможно. Потерять их – равносильно смерти. Не физической, конечно же. Но ещё более страшной. Той, что до встречи с Веро́никой день за днём всё глубже погружала меня во мрак.

Она мой свет. Мой воздух. Мой заряд энергии. Мой главный источник кайфа. И любимая девушка, которая столь быстро стала самой родной, желанной и необходимой.

И по реакциям её тела и горящему огню в глазах я знаю и чувствую, что так же необходим ей. И этот факт совсем сводит с ума, делая меня самым счастливым.

Её губы не перестают целовать меня, ногти впиваются в спину и плечи, а бёдра дрожат, ещё больше раскрываясь для моих вероломных движений.

С отчаянным рыком вбиваюсь в неё, не разрывая зрительного контакта. Оба рвано стонем, тяжело дышим, глотая тёплый цветочный воздух. Улетаем, забываем обо всём. Даже не думаем о вероятности быть замеченными. Похер. Есть только мы. Вместе. И плевать на всех остальных. Особенно когда спустя всего несколько минут, сливаясь в страстном животном танце, я ощущаю, как сильно она сжимает меня изнутри, готовясь с секунды на секунду достигнуть финиша.

– Давай, сладкая, кончай. Я сразу за тобой, – шепчу я в её опухшие губы, и послушная девочка выполняет.

Прикрывает веки от кайфа, содрогаясь всем телом подо мной. Прижимается губами к моему плечу, явно желая хоть немного приглушить крик наслаждения, но я оттягиваю её от себя за волосы, не позволяя это сделать.

– Кричи! Кричи, как можно громче. Хочу это слышать, – рычу и прикусываю губу Веро́ники, упиваясь её финальными громкими вскриками, что вместе с сокращающимися стенками внутренних мышц доводят меня до волнового мощного оргазма.

Ещё пару проникновений, и я извергаюсь внутри неё. Замираю глубоко, до тех пор пока крышесносное удовольствие не прекращает циркулировать по венам, а сознание не обретает ясность.

Веро́ника лениво прикладывает ладони к моим ягодицам, побуждая совершить ещё несколько слабых инстинктивных толчков, после которых я наваливаюсь на неё всем телом и прижимаюсь губами к влажной впадинке между ключицами.

– Мне кажется, я умерла и попала в рай, Мэтт, – считывает мои мысли мегерка, в очередной раз подтверждая, что мы с ней на одной волне.

– Значит, мы с тобой умерли вместе.

Приподнимаю голову и прикасаюсь носом к её носу, вдыхая запах любимой женщины с терпким ароматом секса. Эта потрясная смесь, как всегда, заставляет трепетать обонятельные рецепторы и усиливает желание лежать так с ней в обнимку целую вечность. Только вдвоём. Прикасаться, целоваться, часами говорить обо всякой ерунде, ещё не раз заняться диким сексом посреди поля, а потом снова дышать друг другом. Только мегерка, я, свежий цветочно-медовый аромат незабудок и энергическое поле, сотканное из наших чувств, в котором нет места для проблем реальности.

Но увы, время – не только понятие относительное, но и неподдающееся контролю. Его не остановить, чтобы остаться в этом прекрасном мгновенье навечно. Его не повернуть вспять, чтобы прожить все минувшие с Веро́никой месяцы ещё раз. Его нельзя подчинить, установить над ним власть, найти специальные коды и пороли, способные взломать законы Вселенной и настроить их на свой лад. Нет! Время идёт своим ходом, несмотря ни на что, а нам всем лишь приходится подстраиваться под него, сталкиваясь с тем, что оно уготовило для нас впереди.

И, честно, морально я был готов к отъезду Веро́ники. Как-никак, мне было дано аж целых четыре месяца, чтобы смириться с фактом, что совсем скоро нас будет разделять тысячи километров. Что буду видеть её только по выходным и праздникам. Что в моей квартире вновь станет пусто и неуютно без неё. И что пока я буду вдалеке от неё, мою девочку, несомненно, будут окружать другие мужчины.

Все эти раздирающие ревностью и грустью изменения, что повлечёт её переезд, не казались непосильными и уничтожающими, потому что я знал, что мы всё равно будем вместе. И этого знания мне было вполне достаточно, чтобы вновь не погаснуть духом и подготовиться к любым сложностям, что ждут нас впереди.

Да… К любым… Но не к тем, что в последний перед отлётом вечер Веро́ника сама лично решает нам создать.

Стоит мне только войти в квартиру, как я на интуитивном уровне чувствую – что-то не так.

В доме не играет, как обычно, музыка. Не включена плазма на всю громкость. Веро́ника не приветствует и не запрыгивает на меня с объятиями и поцелуями, которые обычно заканчивались обалденным сексом в постели, на диване в гостиной, на столе или в той же прихожей у стены.

В квартире стоит абсолютная тишина. На миг мне даже начинает казаться, что мегерки и вовсе нет дома. Однако войдя в гостиную, я тут же нахожу её, молчаливо сидящую на диване с опущенным в пол взглядом.

– Привет, что случилось? – озадачиваюсь я и перевожу внимание на два больших чемодана, стоящих неподалёку от неё.

Упаковала уже всё, значит. Ну правильно. Вылет же завтра с утра.

– Привет, ничего, – тихо отзывается она, поднимая донельзя печальный взгляд, и я понимаю, что это неправда.

– Веро́ника, что случилось? На тебе лица нет, – подхожу к ней ближе и опускаюсь на корточки, беру её руки в свои.

Но мегерка резко вырывает их. Вскакивает с дивана и уходит в противоположный угол комнаты.

Мне это совсем не нравится, а её затянувшееся молчание взвинчивает нервы до предела.

– Может, ответишь мне, что не так?

– Что не так? А ты разве сам не понимаешь? – пылко взмахивает она руками.

– Раз спрашиваю, значит, не понимаю. С утра же всё было в порядке.

– Не было. Ни с утра, ни вчера, ни все дни до этого.

Вот тебе на! Интересненько…

Приподнимаюсь, устремляя на Веро́нику вопросительный взгляд.

– Я уезжаю, Мэтт, – её голос едва удаётся расслышать, серые глаза наполняются слезами. – Я уезжаю, а ты остаёшься.

– Я знаю.

– Да, знаешь, но я не хочу, чтобы так было. Я не хочу с тобой расставаться.

– Мы и не расстаёмся, глупая, – подхожу к ней и обхватываю лицо ладонями. – Я прилечу к тебе через несколько дней.

– Нет, не прилетишь!

– Конечно, прилечу.

– Нет, – отрицательно мотает головой.

– Почему?

– Потому что я не хочу, чтобы ты прилетал, – выдаёт она, словно топор мне в грудь всаживая.

В первые секунды даже ничего сказать не удаётся. Боль с тотальным непониманием сдавливают голосовые связки.

– Как это понимать? – глухо цежу я, убирая руки с её щёк.

Веро́ника тяжело вздыхает, слёзы увлажняют её грустное лицо.

– Я… Я… Чёрт… – она горько сглатывает, с трудом удерживая со мной зрительный контакт. – Не представляешь, как мне было сложно все эти месяцы молчать и не упрашивать вновь поехать со мной. Я каждый день боролась с собой, чтобы не завязывать разговор о твоём отце и об упрямом желании работать в «Future walk».

– И зачем нужна была это борьба? Сказала бы в сто первый раз, я бы в сто первый всё тебе объяснил.

– Вот именно поэтому я и молчала. Ведь понимала, что никакие слова и аргументы не смогут переубедить тебя. И этот разговор только снова развязал бы между нами ссору. А у нас и так времени оставалось немного, чтобы ещё и тратить его на бессмысленную ругань.

– О каком времени ты говоришь? У нас впереди вся жизнь, и я не намерен слушать всю ерунду, которую ты мне сейчас ни с того ни сего начала нести. Я прилечу к тебе на выходных и буду прилетать постоянно. Ничто не помешает мне делать это! – строго отрезаю я, но вся уверенность в моём решении тает, стоит мегерке жалобным голосом произнести:

– Тебе не помешает даже моя просьба не приезжать ко мне?

Глаза в глаза. Немое состязание взглядов, в котором переливы её боли и отчаянной мольбы будто препарируют меня заживо. Тупым скальпелем. Без какой-либо анестезии.

– Пояснишь? – коротко спрашиваю я.

На большее меня не хватает. Я в полной рассеянности и ни черта не понимаю. Что за муха её укусила?

– Я люблю тебя, Мэтт, – и её полный любви взгляд это подтверждает. – Так сильно, что не представляю, как буду жить там без тебя.

– Но? – подгоняю я сердитым тоном.

– Но я не хочу, чтобы ты ко мне приезжал, потому что не верю в отношения на расстоянии. И я уже сейчас могу с уверенностью сказать, что мне будет мало одних выходных с тобой. Особенно учитывая, что так будет всегда. Это будет невыносимо – вечно тосковать по тебе, ждать новой встречи, а затем раз за разом прощаться. И ты не сможешь постоянно мотаться из города в город…

– Может, это я должен решать, что я смогу, а что нет? – перебиваю я резким возгласом, но Веро́ника не унимается.

– Хорошо, я перефразирую… Я не хочу, чтобы ты из-за меня мотался постоянно. Ты ведь даже сейчас еле живой приходишь после работы, а ещё даже не стал руководителем компании. Когда станешь им, работа будет отнимать ещё больше сил и энергии.

– На тебя у меня всегда будут силы.

– Мэтт, прошу тебя, перестань! – она прикрывает лицо руками, но я отрываю их, заставляя посмотреть на меня.

– Нет, это ты перестань говорить всё это!

– Не перестану! Как ты представляешь нашу жизнь? Как?! Лично я не представляю и не верю, что из редких встреч и жизни на расстоянии выйдет что-то нормальное, поэтому считаю, что будет лучше всё закончить здесь и сейчас, – добивает она контрольным выстрелом, глядя на меня с непоколебимостью.

Я даже отшатываюсь назад, пытаясь осмыслить услышанное. Но хер получается. Мозг с сердцем наотрез отказываются принимать и соглашаться с её словами, которые она ни разу за последние несколько месяцев не удосужилась произнести вслух.

– И давно ты приняла это решение? – сквозь сжатые зубы цежу я, хотя всё нутро так и норовит наорать на неё, выбить криками всю дурь из головы, дать громогласно понять, что я не вижу своей жизни без неё.

Даже если эта жизнь будет состоять из постоянных разлук и тоске друг по другу. Но видимо, для Веро́ники всё иначе.

– Сразу же, как пришла в себя после происшествия с папой, – признаётся она, виновато опуская голову.

– И какого чёрта так долго молчала?

– А зачем нужно было это говорить?

– Как зачем? Может, чтобы я, бля*ь, знал, что ты расстаться хочешь, и не строил в голове какие-то планы на твой счёт?

– Да о каких планах ты говоришь, Мэтт?! Мы не сможем построить нормальных отношений, будучи за тысячу миль друг от друга.

– Ещё как сможем, главное – иметь желание, но насколько понимаю, оно есть лишь у меня одного, – грубо выдаю я, ощущая, как дышать становится невыносимо, будто с каждым новым словом Веро́ники из комнаты всё больше исчезает кислород.

– Это неправда, Мэтт. Я очень хочу быть с тобой.

– Что-то незаметно.

– Нет, послушай меня, – теперь она подлетает ко мне, пытаясь взять меня за руку, но я тут же вырываю её из хватки ледяной ладони. – Я хочу быть с тобой, но не так. И я бы очень хотела, чтобы ты ко мне приехал, но только в том случае, если навсегда. Я хотела бы, чтобы ты подумал о себе и приехал в Лос-Анджелес не только ко мне, но и ради своего будущего. Однако я знаю, что ты этого никогда не сделаешь. Сначала, конечно, я наивно думала, что смогу тебя переубедить, но после того как мой папа чуть не умер у меня руках, я поняла, что нет. Не смогу. Тем жутким вечером я осознала, каково было тебе наблюдать за смертью своего отца. Только в твоём случае всё было ещё хуже. Именно поэтому я полностью уверена, что ты никогда не откажешься от данного ему обещания, а жить счастливо так, как ты задумывал, у нас не получится. Пусть пока ты этого и не понимаешь. Но зато это понимаю я. И уж лучше прямо сейчас поставить точку между нами, чем долгое время ставить болезненные запятые в наших отношениях, которые рано или поздно всё равно придут к одному единственному финалу, – заканчивает она, обливаясь слезами так же, как обливается кровью моё сердце.

Хотя от сердца в груди осталось одно лишь название. Скорее, там неумолимо увядающий плод, что с каждой секундой всё медленнее качает по венам кровь.

Молчаливо подхожу к стене и прислоняюсь лбом к ней, чувствуя, как разочарование вступает в лютую бойню со злостью. Причём злостью не на Веро́нику, а исключительно на себя. На свою тупость и наивность, которая побуждала меня все эти месяцы жить в каких-то заоблачных мечтаниях.

– Скажи что-нибудь.

Сквозь громкий шум пульса в ушах слышу её тихую просьбу, но ничего больше не говорю. Ничего не спрашиваю. И не пытаюсь переубедить, заверить, что всё может быть не так печально, как она себе нарисовала. Не заливаю ей сладкие речи о совместном счастливом будущем, которое вполне может быть, стоит лишь постараться.

Нет. Ни одно слово не срывается с моего языка. Потому что я не врун. И не дебил, которому нужно двести раз разъяснять одно и то же. Мне хватило и одного разговора, чтобы чётко уяснить её позицию.

И где-то в глубине души, если включить здравый смысл, я полностью солидарен с ней. Нормальных отношений в привычном для людей понимании у нас не будет, и вполне вероятно, что в итоге они закончатся далеко не на радужной ноте. Не потому, что мне вдруг станет в тягость летать к ней. Не потому, что разлюблю и потеряю к своей девочке интерес. А потому, что я совсем не подумал о том факте, что не я один буду вечно жить в тоске по ней, ежедневно жаждать наших встреч и разрываться на части каждый раз, когда приходилось бы оставлять её в Лос-Анджелесе одну. Всё то же самое испытывала бы и она.

И если для меня такие непростые отношения на расстоянии всё равно казались несоизмеримо лучше, чем жизнь без неё, то для Веро́ники… чёрт… она заслуживает большего. Она заслуживает нормального парня, который будет с ней рядом. Будет строить жизнь вместе. Будет двигаться вперёд вместе с ней. Будет любить каждую ночь, разделит все счастливые и грустные моменты, обнимая, а не глядя на неё через веб-камеру.

А я всего этого дать ей не могу. И было крайне эгоистично и глупо всё это время предполагать, что Веро́ника с лёгкостью согласится на подобный вид недоотношений.

– Мэтт, пожалуйста, не молчи. Скажи хоть что-нибудь, – повторяет она просьбу и обнимает сзади, запуская бешеную карусель мурашек по всему телу.

Я не отталкиваю её. Не хочу и не могу. Мне необходимы её прикосновения и объятия как никогда прежде. Особенно когда я знаю, что ощущаю их чуть ли не в последний раз. А ещё адски нужны её губы. Запах и тепло. Поэтому вместо слов я поворачиваюсь к ней и захватываю в чувственный плен её рот. Солёный от слёз. Сладкий от её собственного неповторимого вкуса.

Солёная карамель, тающая на языке от первого же соприкосновения – вот как ощущается сейчас поцелуй с ней. Звучит неплохо, на деле же разрывает в клочья, потрошит в пух и прах, сжигает всех порхающих внутри существ, покрывая пеплом всю грудную клетку. И даже её руки, цепко обхватывающие меня, тело, прижимающееся ко мне вплотную, и тихие стоны, что она испускает мне в губы, нисколько не помогают унять боль от предстоящей разлуки.

– Я согласен с тобой, Веро́ника, – разорвав поцелуй, произношу я через силу, словно собственными руками лезвия из глотки вытаскивая.

– Согласен?

По её удивлённому взгляду понимаю, что она явно не ожидала от меня столь быстрого согласия.

– Да, я хочу для тебя самого лучшего, а так как дать тебе это я никогда не смогу, я не имею права просить тебя менять своё решение. Это было бы эгоистично с моей стороны. – Прислоняю лоб к её переносице и прикрываю глаза, потому что просто-напросто не в силах смотреть на глубочайшее разочарование в любимых глазах.

Знаю – несмотря на свои слова, Веро́ника по-прежнему надеялась, что я передумаю и поеду с ней, но не могу я. Не могу, как бы мне того ни хотелось! Это выше моих сил. И вряд ли меня поймёт хоть кто-нибудь, кто никогда не проходил через то, через что прошёл я в борьбе за папину жизнь.

– Значит, это всё? – еле слышным голосом уточняет мегерка, будто выключает весь свет в моей душе, оставляя лишь одну единственную лампочку, что погаснет сразу же, как она сядет в самолёт и полетит навстречу своим мечтам.

– Нет, не всё. У нас есть ещё целая ночь.

Которая, по проклятым законам времени, пролетит как один миг.

– Нет никакой ночи, Мэтт. За мной сейчас приедет папа.

– Что?

Она убить меня прямо сейчас решила?

– Зачем? Вылет же только завтра с утра, или я что-то путаю?

– Не путаешь, но я хотела провести последнюю ночь у родителей. Хочу с ними попрощаться как полагается.

– Тогда я поеду к ним с тобой.

– Нет, не надо. Давай не будем растягивать всё это ещё дольше. Прошу тебя. И будь добр, не приезжай провожать меня в аэропорт. Я просто не смогу… не смогу видеть тебя и… – её безжизненный голос срывается, обрубая всякую надежду провести с ней ещё хоть немного времени.

В последний раз затрахать до измождения. В последний раз зацеловать от головы до пят. В последний раз заснуть вместе с ней в обнимку. В последний раз проснуться, уткнувшись лицом в шёлк густых волос. В последний раз увидеть её прекрасное личико, перед тем как навсегда попрощаться.

Что я там говорил об оставшейся горящей лампочке внутри меня? Так вот – и её больше нет. С грохотом разбилась, разлетелась на части, погрузив меня в кромешную тьму, где невозможно ощутить ни одной эмоции, кроме дикой душераздирающей агонии.

– Хорошо. Не приеду, если именно этого ты хочешь, – произношу я ровно, монотонно, точно робот.

– Я не хочу этого, но чувствую, что так будет лучше. Так мне будет легче… Да и тебе тоже.

Вот уж в этом я шибко сомневаюсь. Ни лучше, ни легче мне не будет. Наоборот. Я уже морально готовлюсь к полному опустошению, что с каждым днём будет пожирать меня всё сильнее.

Но это мой выбор. Только мой. И я не могу мучать мегерку ещё дольше. Так же, как буду обязан справиться со всеми последствиями этого грёбаного выбора после её ухода. По-другому никак. Нет вариантов.

Гнетущую тишину между нами нарушает вибрация её айфона. Мегерка быстро смотрит на экран и возвращает ко мне полный горечи взгляд.

– Папа приехал?

– Да.

– Тогда я помогу спустить чемоданы вниз. Это ты мне сделать позволишь? – безрадостно усмехаюсь я, проводя большим пальцем по её губам.

Веро́ника слабо кивает, и я заставляю себя отстраниться от неё, а затем на ватных ногах пойти за сумками.

Каждый шаг – словно по раскалённым углям. Каждое движение – словно против мощного напора воды. Но я не останавливаюсь и в полном молчании вместе с Веро́никой спускаюсь вниз на улицу. Как в тумане здороваюсь с её отцом, перекидываюсь с ним парой фраз, пока чемоданы в багажник погружаю, а после поворачиваюсь к мегерке лицом и понимаю – это всё. На самом деле всё.

Вот так быстро, резко, неожиданно. В одно мгновенье всё изменилось, распалось, закончилось, а ощущение, будто меня столетие пытали – настолько всё тело и разум изнемогают от боли и печали.

– Я подожду тебя в машине, Рони.

Мы оба слышим понимающий голос папы, но даже не поворачиваемся к нему. Пристально смотрим друг на друга неизвестное количество секунд, которые кажутся немыслимо быстрыми и в то же время мучительно долгими, тягучими, сводящими с ума и уничтожающими.

Я даже не понимаю, кто из нас первый не выдерживает и совершает рывок вперёд. Наверное, одновременно. Сталкиваемся телами, языки сплетаем в жестокой схватке. Я надсадно хриплю, она горько всхлипывает, руками в волосы мне зарывается, как всегда любила это делать. А я её в охапку – и от земли отрываю, сжимаю до хруста, до дрожи, мечтая вечно держать её в своих объятиях, целовать, согревать и её тепло в себя впитывать.

Однако нет у нас никакой вечности. Остались только считанные минуты, но я беру от них всё, что возможно. Всё, что помогает хоть совсем ненадолго ещё чувствовать себя живым.

– Мэтт, – шумно выдыхает мегерка, отрываясь от моих губ. – Мне нужно ехать.

– Знаю.

Но нисколько не расслабляю свои объятия, и она тоже не пытается отстраниться. Просто тяжело и глубоко дышит, словно надышаться мной пытается на несколько лет вперёд.

– Пообещай мне кое-что, – вдруг просит она, соединяя наши взгляды.

– Что угодно.

– Даже если мы никогда больше не встретимся, постарайся не забыть меня. Хорошо? – она смотрит на меня с надеждой, будто желая запечатать в памяти моё лицо.

А мне и не нужно этого делать. Её образ уже давно запечатлелся везде, где только можно, и искоренить его способна только смерть.

– Я никогда не смогу тебя забыть, Веро́ника. Даже если очень сильно захочу этого.

– Даже если когда-нибудь влюбишься в другую?

– Даже если мир перевернётся, я всё равно не забуду, – заверяю со всей искренностью и наконец опускаю её обратно на землю, ощущая, как и секунды не проходит, а мне уже становится немыслимо холодно, будто июньская жара резко сменилась арктической стужей.

Но я стараюсь держаться. Не показывать ей, что вот прямо сейчас, пока Веро́ника неохотно идёт к машине, я вновь в живого мертвеца превращаюсь и словно в кошмар проваливаюсь, в котором, несмотря на все законы сновидений, я в полной мере чувствую море разных болевых ощущений.

Лишь когда она открывает дверцу, норовя скрыться в салоне автомобиля и навсегда из моей жизни, с моего языка неожиданно срывается:

– А ты?

Мегерка оборачивается и смотрит на меня с непониманием.

– Надеюсь, ты меня тоже никогда не забудешь? – заставляю себя слабо улыбнуться, хотя не уверен, что получается.

Но зато улыбнуться точно выходит у Веро́ники. С грустью, продолжая выпускать слёзы из глаз, но так ясно, что остатки сердца начинают колотить по рёбрам, протестуя и умоляя меня её не отпускать.

– Забыть тебя невозможно, Уокер, – мягко отвечает она, а затем, больше не теряя ни секунды, садится в машину и уезжает.

Я остаюсь стоять на месте, точно пень, и чувствую, как огромная часть души откалывается и покидает меня, отправляясь вслед за Веро́никой. А стоит автомобилю скрыться за поворотом, как и тело порывается сделать то же. Мне буквально все моральные силы приходится отдать, лишь бы не сорваться и не ломануться за ней. Не послать к чёрту все свои непоколебимые планы, с которыми, казалось бы, я уже давно смирился, и не нарушить данное отцу обещание.

И вроде бы физику мне удаётся взять под контроль – я не двигаюсь с места ни на сантиметр. А вот с внутренним хаосом конкретные проблемы.

Впервые у меня никак не выходит приглушить некий назойливый голос, истошно вопящий о том, что я совершаю, возможно, самую большую ошибку в своей жизни. Даже вспыхнувший перед взором кадр последних секунд мучений папы, который всегда укреплял моё решение посвятить всего себя его компании, не сбавляет громкость этого вопля.

Но я знаю, что поможет его отключить. Знаю, что поможет облегчить расставание с мегерой. И пусть мне жуть как страшно от грядущей боли, я всё равно должен это наконец сделать.

Должен!

Да!

Я должен собраться с духом и наконец увидеть своего папу.

– Рони! Я надеюсь, ты уже проснулась? Нам через час нужно выезжать в аэропорт, – за дверью моей новой спальни раздаётся обеспокоенный голос мамы.

Она, как никто другой, знает мою привычку – проспать самый важный момент, а затем носиться по всей комнате сломя голову.

Но не в этот раз.

– Всё нормально, мам. Я проснулась ещё полчаса назад, – успокаиваю я её откровенной ложью.

Не просыпалась я, а просто выползла из кровати, точно амёба, после абсолютно бессонной ночи.

Дичайшая боль в груди вместе с нескончаемым потоком слёз не позволили мне заснуть ни на секунду. Вот и результат: лицо помятое и опухшее, в глазах полопались капилляры, а взгляд такой поникший, словно из меня всю душу вынули.

Хотя так оно есть. Моя душа осталась там, с Мэттом, в нашей уютной квартире, где я была безумно счастливой. И не уверена, что смогу хоть когда-нибудь стань такой вновь. По крайней мере, сейчас я не представляю, как сумею это сделать без Уокера.

Я просто не знаю, где мне найти силы, чтобы улыбнуться и искренне порадоваться началу нового этапа моей жизни, если в ней не будет его. Как взять себя в руки и выйти из комнаты, не разревевшись в первую же секунду, когда мама с папой спросят: «Как ты, Рони?». Как не наплевать на свои мечты и не помчаться вместо аэропорта обратно к Мэтту, чтобы обнять его, расцеловать, сказать, что я никуда от него не уеду, что найду работу здесь или же устроюсь в «Future walk», лишь бы избежать невыносимой разлуки с ним?

Я всю ночь сдерживала себя от этого порыва, тихо воя в подушку. Убеждала себя, что буду бесконечно жалеть, если откажусь от столь удачной возможности работать в Лос-Анджелесе. Из раза в раз повторяла, что всё сделала правильно, расставшись с Мэттом уже сейчас, даже несмотря на то что сердце умоляло об обратном.

Да… оно было готово делать так, как и планировал Мэтт. Оно было согласно на отношения на расстоянии, какими бы сложными они ни оказались. Оно готово было столкнуться с любыми трудностями, лишь бы быть с Мэттом. Знать, что он мой. Пусть и не рядом.

Но вспомнив совет миссис Уокер: «Тебе нужно как следует подумать разумом, а не сердцем», я решила прислушаться к нему. А здравый смысл неустанно повторял мне: ничего не получится. Не будет никакого счастья. Рано или поздно всё закончится, и когда это случится, мне будет ещё больнее. А если останусь в Спрингфилде, то точно никогда не сумею убедить Мэтта жить по его собственным правилам, а не так, как того желал его папа.

А так, во мне всё ещё жила надежда… Да, всё та же глупая, неугасающая надежда на то, что Мэтт, поняв, что больше никогда меня не увидит, всё-таки одумается и согласится уехать со мной.

Но… несмотря на все мои ожидания и уверенность миссис Уокер в том, что я единственная могу заставить его изменить решение, этого не случилось.

На протяжении всех этих месяцев я неоднократно, тайком от Мэтта общалась с его мамой. Именно она и посоветовала мне до самого последнего вечера не говорить ему о своём решении расстаться, чтобы, так сказать, ошарашить его по полной программе, вывести на сильные эмоции, разбить, мать его, сердце.

Жестоко?

До невозможности.

Но я сделала это, причинив боль и ему, и себе, надеясь, что эта шоковая терапия сподвигнет его на переезд. Особенно учитывая, что миссис Уокер так и продолжала всё это время загружать Мэтта как раба, давая понять, что у него просто не будет ни времени, ни сил на постоянные путешествия на другой конец страны.

Но увы, наш план не сработал. Мэтт остался непреклонен. И это неудивительно.

Как бы сильно он меня ни любил, эта любовь не может соперничать с его любовью к папе и чувством долга перед ним.

И я не соврала Мэтту, когда сказала, что прекрасно его понимаю. Я сама чуть не потеряла папу и никогда не забуду тот страшный момент, когда жизнь норовила покинуть его взгляд. Именно этот ужас помог мне одномоментно простить папину ошибку, забыть всё плохое и, если потребовалось бы, пообещать ему всё, что он попросит.

Но к счастью, мой папа выжил. У меня появилась возможность поговорить с ним обо всем, обнять и вновь ощутить поддержку. А у Мэтта такой возможности нет. Его папа умер. Долгой и мучительной смертью, которая оставила в сердце Мэтта глубокий след.

И его никому не по силам заживить, залатать, сделать менее болезненным. Никому, кроме самого Мэтта. А он считает, что сможет это сделать, лишь исполнив мечту отца, продолжая приумножать то, что создал отец. Вот и всё.

Никакие слова тут не помогут. Никакие убеждения и советы тоже. Я давно это уже поняла и вроде бы даже приняла, но легче от этого принятия мне сейчас всё равно не становится.

Мне вообще ничего облегчение не приносит. Ни контрастный душ, ни мысли о Лос-Анджелесе и новой квартире, которую я в ближайшее время там куплю. Ни аппетитные запахи прощального завтрака, который мама всё утро готовила для меня. Ни вид ясных улыбок родителей. Ни милая сцена, как папа дурачится, разговаривая с округлившимся животом мамы. Ни жаркие лучи солнца, что ослепляют меня всю дорогу до аэропорта. Ни приятная и весьма неожиданная новость о том, что мой билет в экономе вдруг превратился в бизнес-класс.

– Это твоих рук дело, да? – сдав багаж, с фальшивым возмущением обращаюсь к папе.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Но судя по тому, как он загадочно улыбается, моя догадка оказалась верной.

Я выдавливаю благодарную улыбку в ответ на предоставленную возможность провести полёт в более комфортной обстановке, но на деле опять не чувствую ни капли радости. Настроение лишь ниже падает, когда я в сотый раз смотрю на экран айфона и не обнаруживаю там ни единого пропущенного звонка или сообщения от Мэтта. А затем как дура выискиваю его среди людей, надеясь увидеть ещё раз, даже несмотря на то что знаю – это гарантирует мне новую порцию слёз.

Во избежание рыданий посреди толпы я и попросила Мэтта не приезжать в аэропорт, но честно говоря, была уверена, что он наплюёт на мою просьбу и приедет попрощаться. Но я ошиблась. Его нет. Ни возле длинных очередей к стендам регистрации, ни возле входа в зону вылетов, где множество людей провожают своих любимых и родных.

К счастью, меня тоже есть кому проводить. Мама с папой не отходят от меня ни на шаг, подбадривают, обнимают, договариваются, когда прилетят ко мне в гости, и просят звонить им каждый день.

Я киваю, пытаюсь улыбаться, по несколько раз сжимаю крепко на прощание каждого из них, а затем, с трудом передвигая ноги, направляюсь сканировать посадочный талон. И специально торможу, продлевая этот путь как можно дольше, ведь ни на секунду не прекращаю надеяться, что Мэтт всё ещё придёт. Он не сможет позволить мне улететь, не поцеловав ещё хотя бы раз. Не сможет. Это будет не Мэтт.

Однако минуты бегут слишком быстро, метров до места проверки билетов остаётся все меньше и меньше, а его всё нет. Если пройду дальше – всё. Точно больше не увижу Мэтта. Но к сожалению, оттягивать и дальше этот момент я не могу. До завершения посадки осталось не так уж много времени.

Я проглатываю колкий ком в горле, чувствуя, как он болезненной пульсацией оседает в груди, и протягиваю уже билет к сканеру, как вдруг слышу среди шумной толпы знакомый мужской возглас:

– Веро́ника!

Сердце оживает из мёртвых, начиная носиться в клетке рёбер как пёсик, встречающий хозяина, которого долго не было дома. Но увы, стоит мне обернуться и увидеть, кто именно меня позвал, как оно вновь превращается в еле пульсирующую мышцу.

– Рони! – вновь зовёт меня Стив, тяжело дыша и активно махая своей огромной ручищей.

Бежал, видимо. Боялся не успеть попрощаться.

Да… Он бежал… А Мэтт – нет.

Осознание этого проламывает огромную пробоину в моей и без того никакущей выдержке, и лавина слёз предательски вырывается из глаз.

Даже толком не вижу, как подбегаю к Стиву и налетаю на него с объятиями, пачкая рубашку своей влажной печалью.

– Эй… т-ты чего? Я д-думал, ты будешь рада м-меня видеть, – озадачивается Райт, аккуратно обхватывая меня руками.

– Я рада. Очень рада.

– Как-то с-странно ты рад-дуешься.

– Прости, прости. Я не хотела, – хлюпая носом, немного отстраняюсь и провожу ладонью по мокрому пятну на ткани. – Просто я буду по тебе очень скучать. По всем вам, – перевожу взгляд со Стива на неподалёку стоящих родителей.

Мама тоже захлёбывается слезами, что совсем нехорошо в её положении.

– Я тоже буду скучать, Рони. С кем же ещё я б-буду пить виски до к-коматозного состояния?

Я издаю смешок сквозь слёзы, поднимая взгляд к лицу Стива.

– Как это с кем? А как же твоя девушка?

Ага. Вы не ослышались. Пока я наслаждалась обществом Уокера и брала от оставшегося нам времени всё что можно, Стив тоже не скучал.

Не знаю, что именно с ним произошло после зимнего бала, но он наконец одумался и решил дать названивающей ему девчонке шанс. И правильно сделал. Давно было пора попытаться искоренить свои чувства к Алане. А симпатичная подружка – наилучший способ сделать это.

– Девушка – это, конечно, х-хорошо, но с тобой я всегда чувствовал себя в ра-разы комфортней.

– Наверное, это потому, что тебе не нужно стараться мне понравиться.

– Конечно, не н-нужно. Я тебе понравился с перв-вого взгляда, – Стив расплывается в игривой улыбке, выбивая из меня ещё один смешок.

– Это точно. Жаль лишь, что я ещё на первом курсе тебя не увидела. Хотя до сих пор не понимаю, как я могла быть настолько слепой.

– Неважно, Рони. Г-главное, что ты увидела и не обошла с-стороной, как делали это многие дру-другие люди. Спасибо тебе за это. И за в-всё остальное, что ты говор-рила и делала. Ты мой первый друг.

– Первый, но я уверена, что далеко не последний. У тебя всё будет хорошо, если вновь не закроешься в своей клетчатой скорлупе и не станешь боятся общения с девушками.

– Я б-буду работать над собой, чтобы этого не случилось, – обещает он и оглядывается по сторонам.

Хмурится, сдвигая густые брови к переносице, и вновь переводит взгляд на меня.

– А где Уокер?

Одно упоминание о нём – и внутренности словно через мясорубку прокручиваются, простреливая тело невыносимой болью.

– Не спрашивай о нём, пожалуйста. Если начну говорить, то точно весь аэропорт затоплю слезами.

– Хорошо, не буду, – понимающе кивает он и поджимает губы, явно пытаясь сдержать следующий вопрос.

Но я и так знаю, что именно он хочет узнать. Однако и тут я не смогу ответить.

Я не имею понятия, где и что делает Алана. После нашей последней встречи в больнице она как сквозь землю провалилась. Перестала появляться в соцсетях, в университете тоже. Даже на выпускном не присутствовала. И её подружки также ничего о ней не слышали. А я, по правде говоря, и не пыталась узнать о ней хоть что-либо.

Мне хватает знания, что физически с ней всё в порядке. Ведь будь это иначе, Катрина обязательно сообщила бы мне об этом. А так как от неё никаких плохих новостей не поступало, значит, Алана цела и невредима. Возможно, сумела убедить отца отправить её в кругосветное путешествие раньше окончания учёбы и уехала.

В любом случае меня это больше не касается. Она сделала всё возможное, чтобы отвернуть меня о себя. И справилась с этой задачей на отлично.

– Рони, мне кажется, это про твой рейс говорят, – голос папы вытягивает меня из мыслей о бывшей подруге, и я прислушиваюсь к заявлению о завершении посадки.

– Да, мне нужно идти, – с грустью произношу я и обнимаю Стива на прощание. – Я буду очень по тебе скучать.

– Я тоже, но мы же не на-навсегда расстаёмся.

– Разумеется, нет. У тебя же в стеллаже ещё столько нераспечатанных бутылок виски стоит. Я просто обязана попробовать их все.

– Значит, прихвачу парочку, когда полечу к тебе в гости.

– Договорились, – улыбаясь, отстраняюсь от Райта.

Машу родителям и отправляюсь к контрольной зоне. На сей раз не торможу и в темпе прохожу её, больше ни разу не оборачиваясь назад.

Как во мгле добираюсь до нужного гейта и прохожу на борт самолёта. Он уже почти полностью забит. Даже бизнес-класс. Нахожу своё место и радуюсь, что поблизости нет кричащих детей, а соседнее место пустует. Надеюсь, так оно и останется. Не хочется слышать и ощущать никого рядом. Хочется побыть одной, чтобы попытаться абстрагироваться от реальности. И к счастью, вселенная слышит мои мысленные просьбы.

Бортпроводник сообщает, что все пассажиры прибыли на рейс, а я по-прежнему остаюсь сидеть без соседа. Прекрасно. То что надо. Сейчас я в полной мере благодарна папе, что втайне от меня сделал апгрейд билета.

Пристёгиваю ремень безопасности, надеваю наушники с аудиокнигой и прислоняюсь лбом к иллюминатору, изо всех сил стараясь концентрироваться на приятном голосе чтеца и вникать в смысл истории. Но… безрезультатно.

В мыслях один только Мэтт и миллион предположений о нём.

О чём он думает сейчас, что чувствует, где находится и чем именно занимается в то время, когда мой самолёт трогается с места, выезжает на взлётную полосу и, набрав необходимую скорость, отрывается от земли, унося меня всё дальше и дальше. От дома, от родного города, от моего детства, родителей и огромной части души, что навсегда останется с Мэттом.

Неважно, как далеко мы будем находиться друг от друга, какого успеха в будущем добьёмся и сколько раз ещё влюбимся до потери пульса. Я точно знаю, что моё сердце его не забудет. Не прекратит любить и хранить все прекрасные мгновенья, что мы провели вместе за все эти месяцы. А также оно никогда и ни за что не прекратит надеяться, что в его жизни случится нечто важное, монументальное, потрясающее до глубины души. То, что сподвигнет его двигаться дальше. Убедит пойти на поводу своих желаний и жизненных целей, при этом не ощущая чувства вины перед отцом.

Да… я всё это искренне желаю Мэтту, даже несмотря на то что будто умираю сейчас от осознания, что я не сумела стать для него тем самым ключевым звеном, необходимым катализатором, веским поводом изменить свои планы на всю свою дальнейшую жизнь.

Я не смогла. Его мама тоже. Но возможно, Мэтт ещё встретит человека, что сможет повлиять на него, освободив от груза данного папе обещания. И если это случится, я обязательно, от чистого сердца поблагодарю его или её за это. А пока… Мне остаётся лишь смириться и попытаться отпустить его, так же как сделал это вчера Мэтт.

Когда самолёт набирает необходимую для полёта высоту, я засматриваюсь на кучевые облака за окном, и вот уж не знаю – это бархатный тембр чтеца или бессонная ночь так на мне сказывается, но, невзирая на полный душевный раздрай, я всё-таки засыпаю, погружаясь в череду сновидений с Мэттом, состоящих из нашего прекрасного прошлого и сказочного будущего.

В нём мы вместе, взявшись за руки, летим навстречу новой жизни. Счастливой, многообещающей, пугающей, наполненной любовью и страстью…

И к моему глубочайшему сожалению, абсолютно несбыточной.

– Думаю, нам пора возвращаться домой, – шепчет Мэтт мне в висок, и я издаю протестующий стон.

– Нет, давай ещё полежим немного. Здесь так красиво. Не могу налюбоваться.

И это правда так. Мой взгляд примагнитился к небу. После заката оно засияло полотном из звёзд, а яркий месяц освещает голубое поле ничуть не хуже солнца.

– Мы можем приехать сюда и завтра, а сейчас будет лучше оторвать свои тушки от земли. Я не хочу, чтобы ты замёрзла.

– Замёрзла? Это невозможно. Со мной же рядом самый мощный обогреватель, – расплывшись в довольной улыбке, я льну к Мэтту ближе, обнимаю, чувствуя, как его руки делают то же.

– И тем не менее ты вся в мурашках.

– Это не из-за холода, а из-за тебя, глупый.

– В таком случае какой-то дерьмовый из меня обогреватель выходит, – усмехается и перетаскивает моё тело с земли на себя. – Надеюсь, матрас из меня получится лучше, – он убирает прядь волос за моё ухо и внимательно всматривается в моё лицо.

То же делаю и я, ловя себя на мысли, что им любоваться я могу ещё дольше, чем звёздами и любыми природными красотами. Тем, как его глаза мерцают ярче всех созвездий при взгляде на меня. Как тело каждый раз реагирует на нашу близость. Как дыхание становится глубже от моих прикосновений. Это непередаваемое зрелище. И мои ощущения сейчас тоже не описать. Их нужно прочувствовать хоть раз, чтобы с точностью понять, какое неистовое торнадо эмоций закручивается во мне, сметая всё на своём пути.

– Я люблю тебя, Уокер… Чёрт побери, я до безумия тебя люблю!

Целую его губы, юрко проникая языком внутрь, и издаю тихий стон, когда Мэтт молниеносно откликается, без слов отвечая, что он тоже… Он тоже меня любит. Так же сильно, горячо и пылко. Так, что сердце готово выпрыгнуть из груди. Так, что голова начинает кружиться. Так, будто дышать без меня не может и живёт лишь мгновениями наших встреч.

Осознание этого окрыляет, словно подбрасывает ввысь как на катапульте. И в то же время сцепляет металлическими оковами всё тело, потому что знаю – этой любви вряд ли будет достаточно, чтобы оставить прошлое в прошлом и последовать за мной.

Отрываюсь от губ и тут же прижимаюсь носом к его щеке, лишь бы он не увидел подступающие слёзы в моих глазах. Вдыхаю как одержимая, надеясь найти спасение в любимом мужском запахе, смешанном с насыщенным ароматом незабудок.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Не помогает. Больно. Адски. Нестерпимо.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Ни черта не выходит. Слёзы таки выбираются на волю.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Покрываю влажными поцелуями его щеку, шею, подбородок. И вдруг сердце начинает трепетать ещё сильнее, когда он ловит мои губы своими.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Мягкий шёпот обжигает кожу:

– Не плачь, Веро́ника. Не плачь больше. Я здесь. С тобой. И всегда буду рядом.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Но мне лишь больнее становится, ведь каким-то образом понимаю, что нахожусь во сне.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

– Открой глаза, посмотри на меня и прекрати плакать.

Нет! Не могу я сделать этого! Если открою, боюсь, он исчезнет, и я перестану слышать его голос.

– Давай же, открой. Я не могу больше смотреть на твои слёзы.

А ты и не видишь их, Мэтт. Не видишь! Ты не реальный, а всего лишь кадр из счастливого прошлого.

Я уверена в этом на все сто, даже несмотря на тёплую подушечку пальца, касающуюся моего лица. До жути реалистично, так, что волна мурашек прокатывает с головы до пят.

– Сладкая, открой глаза. Нам пора идти, – просит он и коротко целует меня в губы, но я не хочу никуда уходить.

Мне так хорошо здесь с ним. Хочу навечно остаться в этом поле, послав к чертям весь остальной мир.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Цветочный запах внезапно начинает сильнее щекотать ноздри, колючая щека – ощутимей тереться о кожу. И вновь настолько правдоподобно, что аж страшно становится. Я точно сойду с ума от боли, когда вынырну из этого чертовски реального сна. Но Мэтт наотрез отказывается это понимать, начиная водить чем-то щекочущим по лицу, шее и ниже, а затем снова вверх, прямо к носу.

Вдох. Выдох. И ещё один вдох. Очень глубокий, медленный, грудной, и медовая сладость окончательно проникает в лёгкие, всё же побуждая меня открыть глаза, наплевав на страх вылететь из сна и больше не увидеть Мэтта.

Но я вижу его. Он никуда не делся. Он здесь. Со мной. С мальчишеской улыбкой смотрит на меня. Но что пропало, так это поле со всеми цветами. Кроме одного стебелька. Того, которым Мэтт водит по моему лицу, щекоча кожу и обонятельные рецепторы маленькими бутонами незабудок.

– Ну ты и соня, Веро́ника. Никак тебя было не разбудить, – как ни в чём не бывало насмешливо произносит Уокер, словно ушат ледяной воды мне на голову выливая.

От сонливости не остаётся и следа, сердце взлетает к горлу, и я чересчур резко вскакиваю с кресла.

Аж белые точки замелькали перед глазами, что мешают мне быстро рассмотреть, где я и что, вообще, чёрт возьми, происходит.

– Что за?.. – хриплю от непередаваемого шока, понимая, что по-прежнему нахожусь в самолёте, а на соседнем сиденье развалился Мэтт. – Что?.. Что ты здесь делаешь?! – выдыхаю я, чувствуя, как пульс взлетает до небес, заставляя меня дёргаться как припадочную, чтобы оглядеться по сторонам. – Что происходит? И почему никого больше нет?!

В бизнес-классе мы остались одни, а картинка за иллюминаторами сообщает, что самолёт уже приземлился.

Вопрос только где. Мы обратно в Спрингфилд, что ли, вернулись? Иначе как ещё объяснить неожиданное появление Уокера? О чём я и спрашиваю, устремляя на него ошалелый взгляд, требующий немедленных ответов.

И тут же начинаю нервничать ещё больше, когда Мэтт в своей излюбленной спокойно манере произносит:

– Никуда мы не вернулись, а приземлились в Лос-Анджелесе. Ты весь полёт проспала. Даже на турбулентность и на мои неоднократные попытки разбудить тебя не реагировала. Спишь как убитая. Прям поразительно.

Но поразительно тут вовсе не это, а то, что мне реально кажется, будто я умерла. Или же до сих пор вижу сон – самый потрясающий из всех возможных и одновременно беспощадно жестокий.

– Что ты делаешь? – хмурится Мэтт, когда я начинаю щипать своё предплечье, ожидая не ощутить ровным счётом ничего.

Но чёрт… Мне больно. Очень больно, а на коже остаются красные следы от ногтей.

– Веро́ника, ты не спишь, – заметив мой тотальный ступор, с улыбкой отвечает Мэтт. – Я в самом деле здесь.

– Но как? Я не понимаю… Как ты оказался в самолёте? – в неверии качаю головой.

Ноги отказываются держать вес тела, и я оседаю обратно в кресло.

– Элементарно: купил билет на рейс, и вот я здесь, – он беззаботно пожимает плечами, пока тысячи вопросов точно гранаты взрывают мой разум.

– Но как такое возможно? Тебя не было, когда самолёт уже взлетел. Я же это точно помню.

– Ладно, поправочка: я купил два билета – один рядом с тобой, а другой во-о-он там, – он оборачивается и указывает на место в нескольких рядах от меня. – Предварительно сделав тебе апгрейд, так как в экономе все билеты уже были распроданы.

– Так это сделал ты, а не папа?

– Ага. Его я лишь предупредил, чтобы он подыграл мне.

– Но зачем? Не понимаю. Господи, у меня сейчас мозг взорвётся! Я в полном шоке.

– Этого я и хотел добиться. И именно поэтому прикинулся спящим на том другом месте и спрятал лицо под кепкой, чтобы ты не раскрыла мой сюрприз раньше времени.

– Сюрприз? – степень моего изумление не имеет границ.

– Да. Хотел тебя приятно удивить своим появлением в воздухе.

– Удивить, значит… Что ж… у тебя получилось это на славу! Только зачем нужно было всё это творить и тратить уйму денег, лишь бы попрощаться? Разве не мог просто в аэропорту это сделать?

– Попрощаться мог и в аэропорту, но кто сказал, что я прощаться собираюсь? – любимые губы расплываются в ясной улыбке, а у меня от его слов сердце, ей богу, сейчас остановится.

– Что ты такое говоришь, Мэтт? – голос дрожит, вибрирует от напряжения, как и каждая клеточка моего тела.

– А то, что я никогда не буду больше с тобой прощаться. Просто потому что никуда больше не отпущу тебя одну. Я прилетел в Лос-Анджелес и останусь здесь с тобой навсегда. Ну… или до тех пор, пока мы вместе не решим сменить постоянное место жительства.

– Что? – встряхиваю головой, будучи словно в трансе.

Я вроде слышала всё, что Мэтт сказал мне только что, но мозг ни в какую не может поверить в услышанное.

– Это шутка такая?

– А тебе разве смешно?

– Нет.

Нисколько. Я готова сделать что угодно: разреветься, накричать на него, ударить за такие приколы, завизжать от радости, но только не рассмеяться.

– Ну вот… Я ни капли не шучу, Веро́ника. Я здесь, с тобой и всегда буду рядом. Теперь уж точно, – он обхватывает моё лицо, гипнотизируя своим проникновенным взглядом. В нём в скоростном режиме транслируется кинолента нашего совместного будущего, о котором я так сильно мечтала.

Наверное, я точно сошла с ума, но я будто в самом деле вижу картинки, и сердце тут же простреливает чётким и непоколебимым осознанием – Мэтт не врёт. Не шутит. Не разыгрывает меня столь жестоким способом. Он говорит правду. Он действительно решил изменить свои планы и согласился переехать со мной в Лос-Анджелес.

– Но почему? – единственное, что удаётся мне выдавить из себя.

А затем слёзы неописуемого по силе счастья отрубают способность говорить. Особенно когда слышу от Мэтта столь желанные слова:

– Потому что люблю тебя. Потому что ты – моё счастье. И прости меня, что так долго был идиотом, который собирался добровольно от этого счастья отказаться. Я действительно думал, что работа в «Future walk» – это именно то, что заставило бы моего отца мной гордиться. Но я ошибался. Я думал неправильно и наотрез отказывался слушать маму и тебя. Но всё изменилось, когда я послушал самого папу.

– Что?! – очередная вспышка шока помогает моему голосу зазвучать громче.

– Не пугайся так, – издаёт короткий смешок он. – Я не рехнулся и не отправлялся в загробный мир или что-то вроде этого. Я просто впервые после смерти отца набрался смелости просмотреть все наши совместные видео, которые когда-то снимали мои родители, а потом и я сам. Их у меня много. В этих записях уместилась целая жизнь. Просто я никак не мог решиться просмотреть их снова. Не был готов увидеть отца таким, каким он был прежде, до болезни. Но твой отъезд… он буквально вынудил меня переступить через этот страх. Стоило тебе уехать вчера, и я понял, что если не посмотрю их, то точно помчусь вслед за тобой, нарушив данное папе обещание. Я захотел увидеть его снова, чтобы суметь удержаться и остаться в Спрингфилде, но тогда я даже не догадывался, что эти видео сработают совсем иначе. Да, папа всегда мечтал видеть меня или Алекса во главе своей компании. Но эти видео с ним открыли мне глаза на то, что видеть нас счастливыми, вне зависимости от того, чем мы будем заниматься, для него было в разы важнее. Понимаешь? Папа… он… – Мэтт на миг прикрывает глаза, морщится, словно вновь прокручивает в мыслях то, что было на старых видеозаписях. – Он любил меня… И он неимоверно гордился мной даже из-за таких мелочей, как первые шаги, первая езда на велосипеде, поход в первый класс, выпускной, победы или проигрыши на матчах по баскетболу и футболу. Он гордился мной вне зависимости от того, одерживал ли я в каком-то деле успех или же с позором проваливался. Для него это не имело значения. Все слова папы, которые я лишь вчера будто впервые сумел как следует расслышать, говорили о том, что ему неважно, какой выбор я сделаю, кем решу стать и какой нелепостью начну заниматься. Главное для него было знать, что мне это приносит удовольствие. Что я по-настоящему счастлив. И если это так, тогда и он будет самым счастливым. Поэтому я здесь, Веро́ника. Здесь, с тобой, потому что с тобой я ощущаю себя живым, счастливым, искренне желающим пытаться двигаться дальше, развиваться, добиваться успеха. Я хочу начать заниматься любимым делом и строить будущее с тобой. Только так я буду счастлив. И только так я буду знать, что будь мой папа жив, он порадовался бы этому моему выбору больше, чем выбору работать в «Future walk». И огромное спасибо тебе за то, что ты появилась в моей жизни, а затем так резко и неожиданно решила из неё исчезнуть. Если бы не ты, то не знаю, осмелился бы я хоть когда-нибудь посмотреть видео с папой, по-настоящему проститься с ним и изменить своё решение, которое вполне могло испортить всю мою жизнь, – с теплотой в голосе благодарит он и запечатывает мои губы страстным жадными поцелуем, отрубая возможность сказать хоть что-либо.

Да и что тут сказать, собственно? Все слова будут лишними и неспособными передать и толику счастья, любви, всепоглощающей радости, что яркими хлопушками взрываются у меня внутри.

Мы вместе! Вместе! И больше нет причин расставаться. Все они остались в прошлом. Мэтт их отпустил.

Я обнимаю его со всей силы и со всей огромной любовью, что горячими потоками циркулирует по венам. Целую в ответ так пылко, глубоко, отчаянно, словно с нашей последней встречи прошёл не день, а как минимум год. Лижу язык, всасываю, сталкиваюсь с ним. Кусаю любимые губы, будто сожрать их желаю. Зарываюсь пальцами в волосы, наслаждаясь их текстурой и мягкостью.

– Я так счастлива… Так счастлива, Мэтт, что ты передумал. Просто не представляешь, насколько, – прерывисто шепчу я, покрывая его лицо короткими поцелуями.

– Очень даже представляю.

Ещё один крышесносный поцелуй соединяет нас на ментальном уровне. Но как же хочется слиться ещё и физически. Причём явно не мне одной.

Блаженно стону, когда Мэтт с хриплым рычанием ныряет рукой под платье и сжимает ягодицу, придвигая ближе к себе. Спускается губами к шее, покрывая их чувственными поцелуями. И клянусь, ещё немного – и я напрочь забыла бы обо всех нормах приличия и оседала бы его сверху, чтобы сейчас же ощутить его внутри, но к счастью, демонстративное покашливание стюардессы живо помогает спуститься с небес.

– Простите, не хотела вас отвлекать, но все пассажиры уже покинули самолёт. Остались лишь вы, – вежливо сообщает девушка и поглядывает на выход, тактично намекая, что нам тоже пора сваливать.

– По ходу, нам нужно будет немного потерпеть, – улыбаясь, разочарованно выдыхаю я в сантиметре от губ Мэтта.

– Да, нужно, – соглашается он, но руку из-под моего платья не вытаскивает, а наоборот, перемещает её с попки к эпицентру бёдер.

– Тогда что ты творишь? Хочешь возбудить меня ещё больше?

– А у меня получается?

Его палец дразнит клитор сквозь тонкую ткань стрингов, раскатывая томительный жар по каждому сантиметру тела.

– Не то слово, поэтому прекращай, или я озверею и наброшусь на тебя прямо здесь.

– Ой, напугала, – смеётся он.

– И откушу тебе что-нибудь.

– А вот это в самом деле страшно.

– А то! Со мной шутки плохи, Уокер.

– Это я понял ещё в нашу первую встречу, однако уже тогда будто в воду глядел – мой член тебе очень пригодился.

Хихикаю, как дурочка, подставляя шею для очередной порции поцелуев.

– И он мне пригодится ещё не раз, но только дома. Давай не будем заставлять стюардессу ждать ещё дольше.

Мэтт хрипловато выдыхает в знак протеста, но всё-таки руку свою шаловливую из-под платья достаёт.

– Ладно, но знай: сегодня из кровати я выбраться тебе не позволю.

– Теперь ты мне угрожаешь? – игриво прикусываю губу.

– Скорее, обещаю.

– Такие обещания мне очень нравятся.

Мы ещё раз соединяемся во влажном, до умопомрачения вкусном поцелуе, а после Мэтт резко отстраняется. Подправляет выпирающий в джинсах бугор и встаёт с кресла, протягивая мне руку.

– Пошли, Веро́ника, новая жизнь ждёт нас, – торжественно произносит Уокер, сияя ярче Калифорнийского солнца за окном.

Я тут же зеркалю его состояние, словно в космос от переполняющих меня чувств улетаю, и вконец убеждаясь, что вот эта его счастливая улыбка стоила того, чтобы рискнуть, расставшись с ним вчера столь резко. Стоила того, чтобы всю ночь не спать, умирать и захлёбываться слезами, представляя своё будущее без него.

Эта улыбка – лучшее, что я видела за все двадцать два года жизни. Стопроцентно! И теперь я буду видеть её каждый божий день, ни на секунду не забывая, что главная причина счастья Мэтта – это я.

8 лет спустя

Вся жизнь состоит из моментов – счастливых и грустных, тех, что запоминаются до конца твоих дней и ускользают из памяти со временем, не имеющих никакого важного значения и решающих всю твою дальнейшую судьбу.

Именно такой ключевой момент и произошёл со мной восемь лет назад благодаря одной чертовски любимой мегерке. Он отрезвил меня, помог перебороть страх, изменил, как мне казалось, самое непоколебимое решение в моей жизни и сумел дать понять, что далеко не всегда нарушать данное кому-то обещание – это плохо.

Плохо идти против своих желаний. Плохо жить в угоду другим людям. Плохо зацикливаться на прошлом, жертвовать собой без нужды и добровольно лишать себя всех шансов стать счастливым.

Слава богу, тогда я прозрел и сделал правильный выбор. И этот выбор повлёк за собой длиннющую вереницу разнообразных моментов. Естественно, не все они были простыми и радужными, но я ни об одном из них не жалею.

Переезд в Лос-Анжелес, покупка нашей первой квартиры в живописном районе Пасифик Палисейдс с видом на океан, много-много секса, буквально на каждом квадратном метре новых апартаментов, начало журналисткой карьеры Веро́ники, моё поступление в Академию кинематографии, а спустя несколько лет – возможность поработать (не без обретённых во время учёбы связей) в проектах немалоизвестных режиссёров Голливуда.

Сейчас многие из них сами приглашают меня присоединиться к своей команде на должность кинооператора, но когда я только выпустился, кроме безупречных рекомендаций профессоров академии у меня не было других подтверждений тому, что я действительно чего-то стою. Мне приходилось доказывать это непосредственно в процессе самой работы на площадке, выполняя всё, что мне поручали.

Сказать, что тот период в нашей с мегеркой жизни был сложным, ничего не сказать. Я дни напролёт проводил на сьёмках, уставал как чёрт, а она не покладая рук работала в газетном издательстве и частенько отправлялась в командировки в другие города и даже страны. Мы могли по несколько недель друг друга не видеть, общаясь только по телефону, однако ни разу не конфликтовали на тему этих временных проблем, так как оба понимали, насколько для обоих важно добиться карьерных успехов.

Мы поддерживали друг друга, помогали, и в итоге справились. Не без труда, но мы перетерпели это непростое время частых разлук и стали ещё ближе друг другу.

Разумеется, и сейчас, с началом очередных съёмок рекламы или фильма я вновь бо́льшую часть времени пропадаю в студии, но зато возвращаясь домой, теперь всегда встречаю Веро́нику.

В прошлом году её пригласили на должность ведущей информативного шоу на главном новостном канале Лос-Анджелеса, и она с удовольствием согласилась, ведь всегда мечтала об этом ничуть не меньше, чем работать в газете. С тех пор она больше никуда не улетала, кроме Спрингфилда, чтобы навестить родителей, младшую сестру и Стива. И с новой работой Веро́ника смогла находить время, чтобы, так сказать, вспомнить молодость и написать новую книгу, которую я таки сумел уговорить её послать в издательство. И не зря.

Редактора заинтересовал синопсис нового горяченького романа Майли Ро, и уже через полгода он оказался в числе бестселлеров «The New York Times». И в отличие от Веро́ники, эта потрясающая новость меня нисколько не удивила.

Любит народ «порнушку», что тут ещё сказать? Любит, любил и всегда будет любить. Как читать, так и смотреть. Со времён нашумевших «Пятидесяти оттенков» ничего не изменилось. А роман Веро́ники, на мой скромный взгляд, в разы интереснее и глубже по смыслу. Прочитав его от корки до корки, а затем сотворив с моей чувственной девочкой всё то же, что было описано в книге, я ещё больше убедился, что эта история заслуживает экранизации. И, к слову, над её организационными моментами я уже начал потихоньку работать.

Потихоньку, потому что в последние несколько недель Веро́ника настрого запретила мне браться за любую работу, чтобы я был в состоянии хоть немного поучаствовать в подготовке ещё одного крайне знаменательного для нас момента – свадьбы.

Да! Лишь спустя восемь лет мы решились на это. Хотя нет, решились – не то слово. Я готов был жениться на мегерке в тот же миг, как мы приземлились в Лос-Анджелес. И я уверен, мне бы не стоило труда уговорить Веро́нику сказать «Да!». Однако ни она, ни я не видели смысла в этой спешке. Всему своё время. На тот момент мы просто были счастливы тому, что будем жить вместе, и концентрировались на том, чтобы обосноваться в новом городе и на карьерных целях.

А вот сейчас, когда каждый из нас уже чего-то добился и заслужил возможность немного отдохнуть от работы, можно и свадьбу сыграть.

Ясное дело, за все эти годы у нас с Веро́никой в Лос-Анджелесе появились друзья. И нужно отметить, появилось их немало, однако мы всё равно приняли решение провести скромное торжество в Спрингфилде. Мы не хотели пышных банкетов и тучи людей. Нам вполне достаточно разделить этот важный день с самыми близкими и родными, с которыми, к сожалению, мы видимся довольно редко.

И вот мы здесь. В родном городе. В небольшом цветочном саду, который мы выбрали для проведения бракосочетания и небольшого торжества.

Погода не подвела. Сегодня ни ветринки, солнце ярко светит, на небе ни намёка на облачность. Музыканты на фоне играют инструментальную композицию, гости уже собрались, регистратор брака готов к началу церемонии, а свидетели, приехавшие с нами из Лос-Анжелеса, стоят со мной рядом и ожидают появлении невесты.

И когда она наконец появляется, во мне разворачиваются всё те же реакции, что и при наших первых встречах во времена университета. Дух захватывает от взгляда на неё, в горле пересыхает. Все окружающие меня звуки исчезают, цветочный мир расплывается. Я вижу только Веро́нику – красивую до смерти, одетую в белоснежное свадебное платье, что сзади тянется за ней воздушным шлейфом, а спереди открывает вид на её стройные ножки и изящную линию плеч.

И секунды не проходит, как всё нутро возгорается от желания побежать ей навстречу, схватить и утащить поскорее в уединённое место, подальше от всех глаз, чтобы освободить Веро́нику от этого бесподобного наряда и трахать до самого утра.

И я не утрирую. До утра. Не меньше. Ведь моя будущая жёнушка какого-то чёрта попросила меня воздержаться не только от работы, но и от секса, бля*ь. Ради этого даже к родителям свинтила жить в последние несколько дней, лишь бы избежать моих постоянных подкатов. Представляете? Сказала, мол, продолжительное отсутствие близости сделает брачную ночь незабываемой.

Придумала ж, блин, мне тот ещё челендж и радуется теперь, видя мои мучения. Ведь сейчас она с лёгкостью считывает по моим глазам, что я дождаться не могу, когда всё торжество закончится и я смогу устроить ей такую «незабываемую брачную ночку», что она больше никогда не захочет сажать меня на сексуальную диету.

Но мегерку это не пугает. Наоборот. Она хитро улыбается мне и медленно шагает навстречу своей участи прямо за своей младшей сестрой Несси, которая с донельзя важным видом разбрасывает лепестки белых роз.

Чёрт! Я реально будто в романтическом кинофильме оказался, в котором свадьба проходит по всем традиционным канонам. И свадебный марш играет, и часть гостей плачет от радости, когда мы с Веро́никой произносим друг другу клятвы, и все взрываются аплодисментами, когда мы подтверждаем свой брак горячим поцелуем, от которого у меня крышу сносит и в штанах всё начинает дымиться.

Праздничная часть тоже проходит как полагается: наших свидетелей ловят за неприличным поведением в одной из кабинок туалета, неприглашённые гости заявляются на праздник, потом кто-то сильно перебирает и начинает буянить, а почти под конец завязывается нешуточная драка.

В общем, случается всё, без чего ни одну свадьбу нельзя назвать настоящей. Но обо всей этой «веселухе» в подробностях я рассказывать не хочу. Мне вообще сейчас не до разговоров.

Как только под гам восторженных возгласов друзей и родственников мы с моей новоиспечённой женой покинули торжество и сели в «Импалу», я ни о чём думать не могу, только о её соблазнительных ножках, которые Веро́ника нарочно закинула вверх, впечатавшись в лобовое стекло босыми, уставшими от длительных танцев ступнями.

– Это был дурдом, – выдаёт верное заключение мегерка, но счастливая улыбка не сползает с её губ, которые так и манят на них накинуться.

Особенно когда она их так сладко покусывает и смачивает кончиком языка, многообещающе поглядывая на меня.

Специально дразнит, сучка. Всю свадьбу это делала. И сейчас продолжает.

– Дурдом я тебе устрою, когда мы доберёмся до постели, поэтому лучше прекращай это, если не хочешь, чтобы я совсем с катушек слетел, – бросаю на неё предупредительный взгляд и вновь возвращаю внимание на дорогу, сильнее сжимая руль.

– Что – это?

– А то ты не знаешь. Я трахнуть тебя хочу уже больше трёх недель, и позволь напомнить: я смиренно терпел, пока ты не провоцировала. Но сегодня… чёрт… Ты реально смерти моей хочешь.

– Неправда. Я не хочу твоей смерти, – в противовес вкрадчивым словам, Веро́ника медленно проводит пальчиками по своим ногам, от щиколотки до бедра и дальше.

Сладко стонет, когда задирает лёгкую ткань платья и достигает трусиков, отодвигает их в сторону и касается влажной плоти.

– Ты издеваешься?! – практически рычу я, видя, как она начинает себя ласкать.

Всего пару-тройку секунд жадно рассматриваю аккуратные складочки, нежные и поблёскивающие желанием, но мне и их хватает, чтобы вспомнить, как же чертовски приятно находиться внутри, двигаться жёстко и быстро, ощущая тугие тиски её мышц, а в момент её оргазма кончать так мощно и бурно, что реальность превращается в расплывчатое пятно.

Сука! Ну зачем она так со мной?!

– Хочешь, чтобы твоя долгожданная брачная ночь началась прямо в машине?! – на полном серьёзе уточняю я, когда понимаю, что она не собирается прекращать кружить пальцами по клитору.

– Неужели, до тебя наконец дошло, муженёк? – её насмешливый ответ доводит до точки кипения.

Ну всё, бля*ь!

К чёрту домик у озера, который мы арендовали, чтобы на целую неделю спрятаться в нём от всей суматохи. Торможу и резко сворачиваю на обочину. Благо мы уже успели выехать из города, где царит кромешная темнота и никого нет вокруг. Хотя даже если бы и был шанс быть замеченными кем-то – насрать. Меня никто и ничто не остановит от того, чтобы максимально отодвинуть водительское кресло назад, схватить мегерку за волосы и дёрнуть на себя, ловко усаживая на свои бёдра. В губы её улыбающиеся впиться до боли, до привкуса крови. Вобрать в себя череду сладких стонов. Рывком до талии спустить кружевной лиф платья и на соски её затвердевшие розовые накинуться, чтобы начать жрать их, всасывать, раскатывать их неповторимый вкус на языке, пока ладонями с упоением грудь сжимаю, к которой зараза так долго меня не подпускала.

Я соскучился по этим округлостям так же сильно, как скучал, когда приходилось надолго расставаться с ними из-за командировок Веро́ники. Правда, тогда при долгожданной встрече они не казались мне больше, чем обычно, и настолько сочными, налитыми. А мегерка не стонала так громко, протяжно, будто я все нервные окончания своим языком возбуждаю, пока как обезумевший вылизываю затвердевшие вершинки. Сейчас же от каждого соприкосновения языка с соском она прямо-таки извивается как змея, агрессивно, с нетерпением разрывает мою рубашку, вытягивает её из брюк и спешно добирается до ремня и ширинки, чтобы расстегнуть.

Несмотря на тесное пространство и дёрганные, несдержанные движения её рук, она быстро справляется с этой задачей, а после ловко освобождает член, глядя на меня с той же лютой похотью, что свербит в паху и горит в моих переполненных яйцах.

– Я люблю тебя, Веро́ника Уокер, – исступлённо шепчу я ей в губы, впервые поистине наслаждаясь тем, как звучит моя фамилия, и даже не слышу ответ Веро́ники.

Она опускается на член, погружая в тесную нирвану до самого основания, и в голове, в теле, в каждой артерии будто бомбы взрываются, разливаясь потоками невообразимого кайфа. Охренеть как сильно. Мы аж застываем оба в первый момент, чувствуя, как дрожь сотрясает наши тела, пульс обрывается, превращаясь в тонкую линию. Лишь когда немного отпускает, я хаотично скольжу ладонями по голой спине, спускаю руки вниз, на бёдра. Шлёпаю смачно, от всей души и начинаю помогать Веро́нике двигаться в нужном темпе.

– Боже, Мэтт! Как я по тебе скучала! Думала, сойду с ума, – салон машины наполняется её томными признаниями и звуками влажных шлепков, воздух пропитывается запахом секса и пота.

Облизав пересохшие губы, с грудным рычанием поедаю податливый рот, несдержанно трахаю языком, заглушая протяжные стоны. Первый, второй, третий, десятый. Один за другим. Каждый поглощаю, пока мегерка ритмично насаживается на мой член, сжимая его так сильно, что, кажется, меня надолго не хватит.

Радует, что и её тоже. Веро́ника уже близко. Дрожит и обмазывает мои бёдра своими соками всё больше и больше. Повторяет моё имя. Снова и снова. На каждом скачке тряся своими аппетитными сиськами прямо возле моего носа. Залипательное зрелище. Доводящее до исступления. Невозможно больше терпеть. Да и не надо.

Всего пара секунд – и Веро́ника с криком кончает, сотрясаясь на мне от первой волны оргазма. Смотрю на это, чувствую, как её мышцы сокращаются вокруг члена, и совсем связь с реальностью теряю, взрываясь прямо в ней. Рычу, совершая финальные движения бёдрами и наполняю её всем, что копилось во мне благодаря её дурацкому решению воздержаться до свадьбы.

И оно именно дурацкое! Даже несмотря на то что этот секс и правда был одним из самых улётных за последнее время. Да уж. Настолько улётный, что мы аж о защите позабыли и трахались, как подростки, в тесном салоне автомобиля.

– Прости. Я нечаянно… Совсем мозги отказали, – хрипло шепчу я, прислоняясь лицом к её груди.

Такой мягонькой, кругленькой, манящей, что я опять не могу сдержаться и начинаю терзать её ртом.

– Ты о чём? – отдышавшись, еле слышно спрашивает Веро́ника.

– Я в тебя кончил.

– А… Это… Да, знаю… И это было обалденно. Хочу, чтобы ты теперь так всегда делал.

– Всегда? – отстраняюсь от соска и поднимаю взгляд к её лицу.

– Всегда, – подтверждает она и целует меня в губы.

– Я, конечно, не против, но ты не боишься забеременеть?

– Нет, не боюсь. Я не забеременею, Мэтт.

– Не забеременеешь?

– Нет.

– Ты что, противозачаточные начала пить?

– Нет.

– Тогда откуда такая уверенность?

– Потому что я уже беременна. Думаю, второй раз точно не получится, – обхватив ладонями мои щёки, вот так просто, без подготовки сообщает она.

Тихо, шёпотом, но её заявление гулким эхом разносится по всем уголкам сознания, будоража до самых поджилок. Настолько сильно, что в груди не просто лёгкое тепло разливается, а возгорается настоящий пожар, всполохами огня обжигая все органы. В частности сердце, в которое будто ударную доза адреналина вкололи, и оно теперь носится в груди без возможности найти выход или успокоиться.

Да и как тут успокоиться?! Как, чёрт побери? От безграничной радости я готов вылететь из машины и тоже начать скакать, как козлик. Закричать во весь голос, всему свету сообщая, что я скоро стану отцом.

– Во-о-от, эта твоя реакция мне нравится куда больше. Не то что много лет назад, – довольный голос Веро́ники вытягивает меня из транса, в котором я уже и сальто делал и песни напевал.

Возвращаюсь в автомобильный салон, в котором жена пристально, с интересом рассматривает меня, и соображаю, что как полоумный улыбаюсь от уха до уха, при этом больше минуты не произнося и слова. Хотя я и дальше продолжаю молчать, вспоминая тот единственный раз, когда подумал, будто Веро́ника беременна.

В тот вечер меня в основном одолевали лишь паника, страх и тотальная неготовность стать опорой для маленького человека. Но сейчас ничего этого нет. Нисколечко. Есть только ярое желание поскорее встретиться с ним или с ней. Неважно. Главное – быстрее увидеть и познакомиться с этим маленьким чудом, которое мы с Веро́никой создали.

– Только поэтому я попросила тебя воздержаться от секса. Врач посоветовал мне повременить с половой жизнью до тех пор, пока я не пройду все обследования и не сдам анализы.

– Ты всё сделала? Всё в порядке? Секс ребёнку не навредит? – вмиг озадачиваюсь я, прикладывая руку к её пока ещё плоскому животу.

– Нет, нет, успокойся. Всё отлично.

– Точно? Ты уверена?

– Конечно, уверена, папочка, расслабься. Тебе не о чем переживать и не надо так сильно напрягаться. И вообще, будь добр сегодня напрягать только одну мышцу, – со смешком выдаёт Веро́ника и целует меня, начиная елозить по мне бёдрами, отчего та самая мышца мгновенно реагирует, вновь твердея и увеличиваясь в её влажной тесноте.

– Это самый лучший свадебный подарок, который ты могла мне сделать, – произношу я со всей искренностью, сжимая мегерку в крепких объятиях.

– То же самое я могу сказать и тебе, Уокер. Это самое бесценное, что ты мне дарил.

Мы соединяем наши взгляды, и я будто воспаряю ввысь, наблюдая, как любимые серые глаза наполняются слезами счастья.

И знаете… Лично я никогда за всю свою жизнь не плакал. Возможно, в детстве – да, но не в сознательном возрасте. Ни в моменты радости, ни горечи. Ни когда проживал вместе с отцом всю его болезнь, ни когда прощался с ним, ни когда обнимал рыдающую маму на его похоронах. И даже когда смотрел, как уезжает Веро́ника, а затем просматривал сотни видео с отцом, – из моих глаз не вылилось ни одной слезинки. Сейчас, к слову, слёз тоже нет. Совсем.

Но зато, когда через семь с половиной месяцев я услышу истошный плач своего сына, а затем впервые возьму его в руки и начну рассматривать сморщенное, покрасневшее лицо малыша, я расплачусь как сопливая девчонка. Не только от мощнейшей безусловной любви, что пронзит всю мою сущность, но и от чёткого осознания, что если бы много лет назад я сделал бы неправильный выбор, моего сына могло просто не быть.

Поэтому вот что я хочу вам сказать. Столь избитые и, казалось бы, всем известные слова, которые я в полной мере осмыслил, лишь когда чуть было не потерял огромную часть своего сердца…

Никогда!.. Слышите? Никогда не живите прошлым и не посвящайте всего себя чужим желаниям. Это неправильно. И дорога в никуда.

Вы – автор своей жизни. Только вы и никто больше. И только вам решать, какой сюжет вы хотите для себя написать – печальный до слёз или самый счастливый на свете.

Конец