Просторная светлая палата в Лаборатории и два неподвижных профиля. Две женщины – у обеих правильные черты, тонкие губы, веснушки на бледных щеках. Одна – молода, в самом расцвете, другая – древняя старуха, и все равно… копии друг друга. Вместе, рядом – на соседних столах, так похожих на операционные, под невыносимо ярким светом огромных ламп, опутанные мерцающей паутиной проводов, передающих нитей и капельниц, окруженные массивными коробками сложных и умных приборов. Две женщины. Обе живы – делят один сон на двоих. Крепко. Беспробудно.

Ален старается дышать ровнее – все продолжает рассматривать молодой профиль. Помнит. Все помнит, будто это случилось вчера. Он помнит до последней черточки. Да, Люцилла была и есть незабываема. Она живет в его памяти именно в таком, молодом образе. Ее запах, ее темные глаза, ее голос, ее улыбка, ее клятвы, ее шепот, ее рукописи у него на столе, ее приподнятая бровь, ее охлаждение, ее невнимание, ее снисходительное: «Быть с тобой вечно? До старости и после, заново?! Не смеши!», ее равнодушие, ее гнев, ее удаляющиеся шаги…

Ален судорожно сглатывает и бросает через плечо:

– Почему я?

Доктор Батлер у него за спиной расстроено вздыхает и признается:

– Остальные Корректоры уже пробовали. Один за другим, даже Главный. Результата, как видите, нуль. Родственники госпожи Верос пожелали предпринять еще одну попытку, но…

– Я сделаю, – перебивает его Ален и уточняет: – Судя по показаниям, процедура проходила в штатном режиме?

– Не совсем, – снова вздыхает Батлер. – Накануне Люцилла перенесла инфаркт и находилась в бессознательном состоянии. Клон для перемещения ее личности был подготовлен заранее, самым тщательнейшим образом. Это тело должно было стать двенадцатым для госпожи Верос, и никаких причин для подобного рода заминки…

– Сколько прошло времени? – Ален переводит взгляд с молодой копии на старую – она совсем седая и все равно красивая, узнаваемая. Родная.

– Около шести недель, – доктор шелестит страницами личной карты пациентки. – Перемещение личности было почти завершено. Оставалось чуть менее одного процента, но произошел сбой и…

– Я сделаю, – повторяет Ален и прибавляет едва слышно: – Сделаю так, как она захочет.

Между двумя и тремя часами ночи Джиму приходилось сложнее всего.

Мир был идеален – розовое небо, белоснежный город, теплый ветерок, вымощенная разноцветными камешками дорожка, нежное журчание фонтана неподалеку, серебристый подвесной мост вдали.

Джо вздохнул – если бы не мигрень…

Мир был идеален, а Джо – нет. Муторное серое пятно мельтешило у него перед глазами, как будто покрывая все вокруг тонким слоем игольчатой изморози.

Джо сглотнул подкативший к горлу тяжелый ком, сделал несколько шагов. Плоские камешки тихо шуршали под ногами. Розовое небо принакрылось низкой зефирной облачностью. Пустой белый город моргнул, переключая все светофоры разом на зеленый.

Джо покачнулся и свернул с дорожки на газон. Боль ощущалась, как чересчур громкий звук, грянувший внутри головы мощным гулким аккордом… и как порыв обжигающе горячего воздуха… и как ядовитые ручьи, растворяющие извилины, сосуды, кости. Джо скрипнул зубами, схватился за голову и опустился на колени. Мигрень свернулась змеиными кольцами прямо у него на темени и злобно зашипела.

Нежная газонная трава пахла мертвечиной. Белый город моргнул, переключившись на красный. Зефирное небо покрылось тонкими черными трещинами, хрустнуло, осыпалось и закружилось пепельными хлопьями. Белый город опал карточным домиком. Газон хлюпнул болотной жижей, а потом ощерился высокими черными башнями-лезвиями.

Боль в голове вспыхнула ослепительной белой лампой, пронизывая. Джо сделался смешным светляком в нелепой человечьей маске и заскулил: «Хватит, хватит, я больше не могу!»

Мигрень тут же ткнулась ему в затылок холодным металлом, взвела курок… и высокие башни-лезвия взорвались черными кляксами.

Грохот. Тишина. Пусто.

Темные коридоры сменялись один за другим. Помятая бумажка лотерейного билета хрустела в кармане куртки – Марти получил свой шанс. Шанс попросить у Машины все: монеты, крутецкую реактивную доску, сверхскоростной кар, даже новое жилище. Все.

До волшебного Зала исполнения желаний оставалось пройти всего ничего. Откуда-то из-за угла выскочил веселенький распорядитель в золотистом смокинге и затараторил о правилах поведения, живой очереди и немыслимых перспективах для юного победителя ежегодной национальной лотереи, но Марти почти его не слушал.

Впереди загрохотало. Широкий проем коридора вспыхнул неоном, взорвался неказистым музыкальным аккордом и раскрылся обширным, ярко освещенным ангаром. Марти чуть притормозил и прищурился.

Машина все продолжала грохотать – ребристое главное колесо, шипастое вспомогательное, многочисленные конвейерные ленты, словно благодатные ручейки, несущие россыпи белых ключей-поплавков… и колыхающееся вокруг лент дисциплинированное людское море. Марти вновь ускорил шаг, напоминая себе, что каждый ключ – это ящик в грузовых отсеках. Или не ящик, а номер счета. Или не номер счета, а стопка бумаг о праве собственности. Или…

Один ключ – одно желание.

Веселенький распорядитель, не переставая тараторить, подхватил Марти под локоть, отбуксировал в самое начало очереди, прямо под главное колесо Машины, сунул ему в руки черную глянцевую пластину-пульт, привычно продекламировал поздравления и куда-то исчез.

Марти стрельнул по сторонам темными глазами – все, кроме него, были жадно заняты исполнением своих желаний – вздохнул и активировал пульт.

Глянцевая пластина вспыхнула белой надписью: