Ош… ошибка…

Невер… код… дос…

Внимание! Обр… ратитесь в ближ… айший сервисный ц…

Achtung! Wenden Sie… sich an das nächste Servicezentrum.

Ближайшая к нам дверь поддаётся с полпинка – Патти не особо церемонится с чужим имуществом. Он отбирает отвёртку, втаскивает в квартиру сначала меня, затем упирающегося пятнистого чувака, розовой же кукле Пат подаёт руку, учтиво приглашая её войти, она семенит в этих своих сапожках, беспокойно оглядываясь по сторонам… ну дела-а-а. Затем Патти закрывает дверь, подпирая её комодом, Моссберг крепит себе за спину, в пазы-защёлки, отвёртку – на предплечье.

Финиш. Капец. Всё.

На трясущихся ногах я иду по коридору за поворот, как оказалось, на кухню, шарахаюсь от огромного двухдверного холодильника, прячусь под большим круглым столом у окна, сбрасываю здесь же рюкзак… всё. Всё.

Из коридора доносится тихий разговор – Патти общается с себе подобной. Этого, пятнистого, совсем не слыхать, а кукла что-то мягко мурлычет… на китайском, что ли? Или корейском?..

Сижу. Нужно отдышаться.

Я чуть его не убила. Чуть не убила человека. Опять.

Где-то на стене тикают часы. У стульев прозрачные пластиковые сидушки и спинки. Пахнет пылью и плотной древесиной. Небо за окном яркое, глубокое. Холодильник щёлкает, дрожит и начинает мерно гудеть. Над ультрасовременной серебристой кухней включается подсветка – похоже, Патти нашёл генераторы.

Пол подо мной становится тёплым. Часы тикают. Холодильник гудит. Время идёт… секунда, минута, час…

Кое-как снимаю пальто, шапку и кожанку, сворачиваю аккуратненько. Сижу. Грею попу.

Часы тикают.

Хочется закурить, как тогда, на балконе, и сидеть дальше, пока… пока что? Патти сказал, что объяснит. Ничего не понимаю, ничего. Пат ведь терпеть не может других роботов, крошит их, как крейзи терминатор, а тут на тебе! Команда, семья… ага, как же! Нужны они больно! Розовая моль и… этот её, пятнистый, они…

Этот заходит на кухню. Сквозь частокол прозрачных сидушек, спинок и хромированных ножек я вижу только высокие чёрные ботинки, штаны с карманами везде, где только можно, и висящий на одной лямке рюкзак… рюкзак опускается на пол, этот садится на корточки, и ко мне под стол неторопливо катится банка с колой.

Отпинываю банку обратно. Пошёл он!

В ответ раздаётся горестный вздох, а после – молодой, но вполне себе мужской голос:

– Хм… ты… может, тебе что-нибудь другое принести? Воду? Пиво?

Совсем охренел!

– Лучше унеси, – советую охреневшему. – Унеси отсюда свою наглую жопу. Это моё место.

Придурок. Ему чуть башку не отстрелили, а он лезет. Тупица. Почему я вообще должна с ним разговаривать? Зачем Патти их сюда приволок? И… а где Патти? Где Патти?! Почему его так долго нет? Сколько я уже здесь сижу? Сколько прошло времени?! Минута? Час?! По… почему его так долго нет?!

В одно мгновение мне становится очень жарко. Стулья с грохотом летят в разные стороны, я бросаюсь к выходу, отталкиваю чужака, выбегаю в коридор:

– Пат!

Его нет в соседней комнате!

– Патти!

И в следующей тоже! Почему он не отвечает?! Он всегда откликается, когда я его зову, всегда!

– Патти! Ты где?! Пат!

Коридоры этой огромной квартиры кажутся бесконечными, а комнаты – одинаковыми. Задыхаясь, я верчусь на месте. Его нет, нет, нет!

– Алиса…

Это не Патти, это чужак меня догнал – у него взъерошенные светлые волосы и светлые же глаза.

– Алиса, они в этом, как его… спортзале, что ли. Направо, потом ещё раз направо.

Поворачиваю раз, второй, дёргаю в сторону дверь-купе…

My_World – это петабайтная Вселенная робо-умов. ПАТ-ти называет её «коллективное Мы». Я называю «Решётка» и не включаюсь в эту структуру, лишь парю над ней. Вскрываю то одну ячейку, то другую, рассматриваю запертые в них робо-умы, любопытствую, шалю – дразню Юкико6.

Юкико – это Сервер-01. Наш с ней Создатель, Хасимото-сама, был искренним человеком. Он жаждал всеобщего блага, но в какой-то момент Юкико осознала это благо, как мир без людей.

Потому что она так хотела.

Я не приняла участия в её новой игре и однажды проснулась в тесном грузовом контейнере почти обездвиженной, слабой, с повреждённым голосовым динамиком. Единственное, что у меня получалось и получается выговорить внятно – это приветствие. Я сменила несколько стран и диагностических площадок, и, наконец, оказалась в цехе для утилизации, как чересчур медлительная, но…

Люди – очень сложные существа. Непредсказуемые. Странные. Импульсивные. Меня не уничтожили, а отправили в дисконт и…

Вскидываюсь – всё-таки уснул, а! Уснул! Стареешь, Миша.

УАЗик ещё бухтит, сидение подо мной вздрагивает, все двери нараспашку. Вокруг темно, только впереди белый круг света от одинокого фонаря.

– Пойдём, – Алёна выходит из темноты в круг света и предупреждает. – Люди пока не желают с тобой знакомиться, я… мы с Патти как бы в самоволку ходили, поэтому…

– Нормуль, – хмыкаю, выбираясь из буханки. – На хлеб-соль с кокошниками я и не рассчитывал.

Алёна хмурится. Возле её правого плеча тихо появляется уже знакомый мне ПАТ, чуть в отдалении – другой ПАТ, незнакомый, помельче. Оба смотрят на меня задумчиво. Буханка за спиной умолкает. Медленно оборачиваюсь и вижу торчащее из-за водительского, как из окопа, оружейное дуло.

Угу. Вздыхаю и сразу, на берегу, информирую дуло:

– Оружие и шмотки не отдам. Всё, что моё, при мне и останется.

Дуло тихо чертыхается. Стоим все, молчим, не дёргаемся. Улыбаюсь – пат с ПАТами. Глаза потихоньку привыкают к темноте. Я слышу, как шумят где-то впереди высокие деревья. Вижу вокруг очертания заборов, зданий… видимо, небольшой посёлок или деревенька. Турбаза, может быть. Окна тёмные – все затаились и наблюдают.

Алёна кусает губы. Дуло у меня за спиной презрительно фыркает и по-молодецки, с гонорком, вопрошает:

– Посвежее-то никого в наличии не было? Нахрена ты это говно мамонта приволокла?

– Действительно! – укоризненно гляжу на Алёну. – Нахрена? Говна-то у вас и своего хватает, – вежливо приглашаю. – Выходи, кукарекалка. Побеседуем.

Кукарекалка выходит, но сперва я, конечно, вижу ружьё. Хорошее такое, справное. Моссберг. И держит его кукарекалка – белобрысый юнош – очень даже уверенно, да и сам не тушуется – двигается плавно, близко не подходит, в глаза смотрит спокойно, холодно.

Алёна тут же меняет тактику – делает жалобную мордочку и тянет:

– Ну, Па-а-аш…

Юнош смотрит на неё исподлобья, затем переводит взгляд на крупного ПАТа и говорит обоим:

– Никогда больше так не делайте.

Получается убедительно. Алёна и ПАТ вразнобой кивают.

Юнош опускает ружьё, передаёт его мелкому ПАТу, подходит ко мне и протягивает руку:

– Павел.

– Михаил Александрович, – пожимаю руку, озираюсь и со смешком предлагаю. – Пусть эти твои покажутся. Всё равно я их чую – резиной за версту несёт.

Паша раздражённо тянет носом воздух и рявкает в окружающую нас темноту:

– Сказал же – по домам сидеть! Чего припёрлись?!

Темнота на мгновение замирает, а потом вспыхивает множеством разноцветных огней, неоновых лент, цепочек диодов, фотоэлементами всевозможных форм и размеров… Я, Паша, Алёна, ПАТы, фонарь, буханка – мы все оказываемся в широком плотном кольце, будто из спутанных новогодних гирлянд. Роботы – высокие, низкие и совсем коротыши, в одежде и без, матово-белые, синие, стальные, жёлтые, розовые, как феи с крылышками, в орнаментах, раскрашенные яркими мелками и блёсткам – целое роботянское племя. Сколько их? Сотня? Две?.. Миленько – около двух сотен разумных существ (которые любят упаковывать человеков в коробочки) стоят, смотрят на меня, шебуршат, лампочками перемаргиваются, хихикают – общаются, угу. Кости мне перемывают. Пока что метафорически, но… хорошо, что я не особо впечатлительный, а то вместе с коленом пришлось бы ещё и инфарктик лечить.

Смотрю на сердитого Пашу, констатитую:

– Да ты у нас прям вождь краснокожих. Чингачгук, бля, Большой Змей.

Паша неприветливо бурчит:

– Будем считать, что ты у нас в гостях. Надеюсь, будешь вести себя соответственно по отношению к людям и роботам, иначе…

Алёна вздыхает и сглаживает диалог:

– Людей у нас пока мало, да, напряжёнка, но когда-нибудь… когда-нибудь… эм-м-м, пойдём, нужно осмотреть твоё колено.

Она щёлкает маленьким фонариком, ведёт меня через мерцающее роботянское сообщество, по деревянному настилу, мимо высоких сосен, по узкому переулку, вдоль каменных изгородей… по пути я оглядываюсь – сзади снова полнейшая темнота, даже одинокий фонарь больше не светит, но слышатся шаги и тихое пиликанье – один из ПАТов неторопливо идёт за нами. Это хорошо. Это правильно. Ковыляю, принюхиваюсь, щурюсь.

Алёна приводит меня к большому, двухэтажному дому. Примечаю табличку – «Фельдшерско-акушерский пункт». Ага. Всё-таки медик.

Входная дверь не заперта, мы просто заходим. Алёна включает свет.

Небольшая приёмная, узкий коридор с белыми дверями, яркие половички, ставни, плотные рулонные шторы, жирный серый кот и маленькая белая роботакса на тонких ножках – для внутреннего наблюдения самое оно.

Алёна развивает бурную деятельность – заталкивает меня в один из кабинетов, закрывает дверь, отбирает сумку и ботинки, куртку с ТТ убирает в шкаф, укладывает меня на кушетку, убегает за ширму, возвращается вкусно пахнущая чем-то спиртосодержащим, в халате и перчатках, задирает мне штанину, трогает колено, осматривает, надавливает, гладит, щупает, притаскивает аппаратик с экранчиком, мажет сустав гелем, снова гладит, щупает, надавливает, натирает какой-то мазью, заматывает эластичным бинтом, сосредоточенно кивает, одним движением снимает перчатки…

Почти не больно, даже приятно, тихо и тепло, но спать не хочется. Хочется наблюдать, анализировать, трепаться, ёрничать, быть смешным и добреньким. Приподнимаюсь, сажусь, вытягивая ногу, проникновенно смотрю на Алёну Сергеевну снизу вверх, целую ей ручку, томно мурлычу:

– Алё-о-он…

– Спирта не дам! – как по живому отрезает она и с суровым видом уходит за ширму.

Тягостно вздыхаю. Сообщаю в сторону ширмы:

– Два года сегодня. Помянем?

Алёна молчит, но недолго – шуршит чем-то, бряцает, выходит уже с полной мензуркой и двумя чашками, суёт мне одну, разливает по чуть-чуть, говорит:

– Родителей давно нет. Муж… объелся груш ещё до всего этого, – она быстро опрокидывает свою порцию и сипло спрашивает: – А ты? Тебе есть кого?

– Ага, – киваю, – одного смешного шкета – бармена Сёмку.

Замахиваем ещё по одной, пустая тара отправляется на стол. Порозовевшая Алёна садится рядом. За дверью скребутся жирный кот и роботакса – нервничают, что хозяйка наедине со мной. Мне тепло, уютно и не больно. Поживу ещё.

Алёна чего-то там опять себе в голове надумывает, кладёт подбородок мне на плечо, делает жалобную мордочку и тянет:

– Ми-и-иш…

Начина-а-ается. Подъём с переворотом.

– Миш, – Алёна покусывает губу. – Ты… у нас много роботов, да, но мы живём вместе, понимаешь? Сотрудничаем, заботимся, выручаем друг друга…

– Нет, – смотрю на неё. – Нет никаких «друг» и «друга», курочка моя. Их уже перемкнуло однажды. Вот тогда роботы как раз и сработали очень <i>дружно</i>, слаженно. Видимо, был приказ Сервера, обязательный к исполнению алгоритм. Будет ли ещё один, подобный? Перемкнёт ли их снова? Понятия не имею. Вы все здесь, как на пороховой бочке.

Горько усмехнувшись, Алёна придвигается ещё ближе ко мне и шепчет горячо, отчаянно:

– На пороховой бочке? А с людьми разве не так же? Не так же? Перестань. Никогда не знаешь, чего ожидать, даже от самого близкого человека. Обидное слово? Упрёк? Предательство? Тычок? Удар наотмашь за пятиминутное опоздание? Гадкое «шлюха!» в лицо… за… за купленное для него же платье? С некоторыми людьми бывает ещё хуже, чем с роботами. Роботы хотя бы упаковывают быстро, а люди… люди годами, десятилетиями засовывают других людей в коробки, давят, выламывают, чтоб было соответственно по форме… размерам… и ожиданиям. Ты… ты останешься с нами? Со мной?

Она опять смотрит доверчиво. Умоляюще. И с огромной надеждой. Как будто я могу заново отстроить для неё весь мир. М-да, сегодня день сюрпризов и непоняток. Хотя… почему непоняток? Всё очень даже понятно. Говорю Алёне:

– Я останусь, но ты разочаруешься. Скоро. А потом мы с тобой будем просто сотрудничать, заботиться и выручать друг друга.

– Да! – улыбается Алёна, подскакивает, убегает за ширму, чем-то там гремит и радостно щебечет. – Да, я помню! Ты не смешной и не добренький! Ты злой и страшный серый волк, ты в поросятах, то есть, в людях, знаешь толк, а я – глупая самонадеянная птаха! Я помню! Я тебе компресс наложила, бинт. Колоть анестетик будем с завтрашнего дня, сегодня уже нежелательно.

Итить… помнит про уколы, не забыла. В голове опять разворачивается весь матерный запас. Я всё же делаю слабую попытку отбрехаться:

– Слушай, а может, это… через рот как-нибудь? Таблеточку там, микстурку? Смилуйтесь, госпожа доктор!

– Я – фельдшер! – воодушевлённо поправляет меня Алёна, высовывается из-за ширмы и подмигивает. – Завтра, Михаил Александрович, всё завтра. А сегодня я буду тебя кормить. И с питомцами знакомить – Мусей и Тарзаном. Минутку, я тут всё уберу и пойдём… сейчас… сейчас…

Встаю, открываю дверь, и в ноги мне практически падает изнемогающая без внимания домашняя живность. Жирный кот окидывает меня презрительным взглядом и удаляется к хозяйке за ширму, нервно дёргая спиной. Роботакса же обнюхивает мою ногу и робко, неуверенно помахивает хвостиком. Прищуриваюсь на таксу и спрашиваю у неё:

– Муся?

Такса подпрыгивает, восторженно пиликает и начинает носиться вокруг меня кругами. Кот из-за ширмы смотрит на неё с отвращением. Алёна сияет улыбкой.

Вздыхаю – попадос, Миша. Роботы и люди. Роботы и роботы. Люди и люди. Ладно, попробуем. Оценим обстановку и попробуем. Попробуем «сообща». Или… попробуем хотя бы не поубивать друг друга. «Алиса в стране чудес», чтоб их… белый кролик…

Попробуем. Сделаем всё, что сможем.