Звезды являются вершинами неких волшебных треугольников. Какие далекие и непохожие друг на друга существа, живущие в разных обителях вселенной, одновременно созерцают одну и ту же звезду!

Генри Дэвид Торо^[1]

Шло время. Луны вращались вокруг планет. Планеты наворачивали круги вокруг ярчайших звезд. Кружились галактики. Со временем к небесным телам присоединялось все больше и больше спутников. И вот, словно по волшебству, мы увидели ее – двадцатишестилетнюю Жюстин Кармайкл, пятничным мартовским утром спешащую по зеленой улице в пригороде с опасно неустойчивым грузом кофе навынос. На ней было платье с пышной юбкой в бело-зеленый горох и практически белоснежные кроссовки, на которых плясали пятна света и тени.

Улицей – в паре часов к востоку от Эденвейла – была Ренье-стрит, одна из центральных в предместьях Александрия Парк. Это был район особняков времен Федерации, многоэтажек в стиле ар-деко, цветочных магазинчиков и кафе, тот самый район, где легко можно заказать кофе по-венски в высоком стакане с длинной ложечкой впридачу и где собачьи парикмахеры специализируются на стрижках для мальтийских болонок и шотландских терьеров. Жюстин направлялась в главный офис журнала «Звезда Александрия Парк», где она работала. Официально ее должность называлась «офисный помощник», но редактор – склонный к цветистым речевым оборотам, что вовсе не сочеталось с его лаконичным стилем письма, – предпочитал называть ее «наша милая маленькая будущая журналистка». Если бы он писал о ней статью, то назвал бы «рабочей лошадкой».

Редакция «Звезды» располагалась в приятном, обшитом деревянными панелями домике, стоящем чуть в стороне от дороги. На полной скорости миновав открытую во двор калитку, Жюстин оказалась неподалеку от самой неоднозначной скульптуры Александрия Парк – той самой звезды. Бросающаяся в глаза своим уродством, эта мозаичная скульптура размером с колесо трактора мерно покачивалась и поблескивала на вбитом в асфальт дорожки кронштейне. Ее лучи, слишком толстые и изогнутые для звезды, не отличались особой симметричностью и к тому же были усыпаны кусочками ядовито-желтой плитки и осколками сервиза в цветочек.

Тридцать лет назад, когда звезду только установили на этом месте, местные окрестили ее «желтой угрозой»^[2] и неоднократно пытались найти в документах городского совета лазейку, позволяющую убрать ее с глаз долой. В те дни большинство жителей считали «Звезду» дешевой бульварной газетенкой, а ее молодого редактора Джереми Бирна – отвратительным длинноволосым недоумком. Они были твердо убеждены в том, что непутевый старший сын Винифреда Бирна не имел права устраивать редакцию своего низкопробного листка на престижной Ренье-стрит, в доме почившей матери.

Но затем в Александрия Парк смирились и с газетой, и с ее броским уличным символом, а теперь «Звезда» стала уважаемым глянцевым журналом, пишущим о политике, спорте и искусстве. Выходящий раз в месяц журнал читали не только в Александрия Парке, но и в городе, а также в других пригородных районах. И хотя сейчас Жюстин находилась даже не внизу, а скорее на подходе к карьерной лестнице, немало других талантливых выпускников факультета журналистики были готовы на многое, чтобы занять ее место.

В первый рабочий день ознакомительную экскурсию для Жюстин провел сам Джереми Бирн, уже не длинноволосый борец за мир во всем мире, а скорее солидный, слегка лысоватый господин. Он привел ее и к нелепой звездообразной конструкции.

– Я хотел бы, чтобы эта фигура стала и для тебя символом тех принципов бесстрашия и беспристрастности, которые легли в основу нашего славного издания, – заявил он, и Жюстин изо всех сил старалась сделать вид, что его речь о «вдохновляющих лучах» не вызвала у нее чувства неловкости, и даже изобразила на лице что-то вроде вдохновения.

Работать в «Звезде» было здорово, как редактор и обещал. Все ее коллеги любили свою работу, но и про веселье не забывали. Рождественские вечеринки можно было назвать гимном чревоугодию, и статьи в журнал писались на высочайшем уровне. Единственной проблемой, по мнению Жюстин, было то, что из такого замечательного журнала, каким была «Звезда», никто не спешил увольняться. Три журналиста работали в главном офисе, и еще один – в Канберре, и каждый из них занимал свою должность не менее десяти лет. Кандидат в штат, занимавший должность офисного помощника до Жюстин, ждал три года, прежде чем сдался и нашел работу в сфере связей с общественностью.

В тот день, когда Жюстин, пламенея щеками, стояла с Джереми Бирном перед фигурой звезды, он заверил ее, что все ожидание выпало на долю предыдущего кандидата. А она, определенно, вот-вот попадет в штат журналистов. Но прошло два года, а повышение по-прежнему ей не светило, и Жюстин иногда казалось, что ее первая статья в «Звезде» выйдет не раньше, чем один из нынешних авторов скончается от старости.

Жюстин спешила по дорожке, обсаженной лавандовыми кустами, прямо на ходу перехватывая поудобнее картонку с кофейными стаканчиками, чтобы свободной рукой захватить горку писем, лежащую прямо на плитках дорожки. Поднявшись на невысокое крыльцо, она толкнула дверь бедром и вошла. Еще до того, как дверь за ней успела закрыться, в холл просочился медовый голосок.

– Жюстин? Это ты?

Голос принадлежал Барбел Вайс, менеджеру по рекламе, превратившей одну из двух прекрасных, обращенных окнами к заливу, гостиных редакции «Звезды» в царство утонченности и женственности, чьим олицетворением она являлась. Когда Жюстин вошла в ее кабинет, Барбел – в брючном костюме темно-розового цвета, с золотыми локонами, уложенными в прическу, напоминающую о витрине в немецкой булочной, – не поднялась навстречу, лишь помахала в воздухе буклетом.

– Милая, отнесешь это в дизайнерский отдел, хорошо? Скажи, что шрифт для рекламы Брассингтона должен быть вот такой. Вот. Я его обвела.

– Без проблем, – сказала Жюстин, подбираясь к краю стола, чтобы Барбел могла добавить свой буклет к ее стопке.

– О, – выдала Барбел, заметив батарею кофейных стаканчиков в руках Жюстин и едва заметно нахмурившись, – ты только что от Рафаэлло. Но ты же не против заскочить туда еще разок, правда? У меня клиент через двадцать минут, и я думаю, было бы неплохо угостить его макарунами. Например… малиновыми. Спасибо, Жюстин. Ты – ангел.

В гостиной на противоположной стороне холла находился кабинет редактора, и он ничуть не был похож на комнату Барбел. Скорее, на квартиру чудовищного скопидома, собравшего стопки местных и иностранных газет высотой до колена и забившего книжные шкафы учебниками по праву, биографиями политиков, «Альманахами Уисдена»^[3] и книгами о реальных преступлениях. Джереми в довольно официальной, но чем-то неуловимо напоминающей восточный кафтан рубашке разговаривал по телефону. Когда Жюстин заглянула к нему отдать чай с соевым молоком, он помахал ей растопыренной пятерней, явно пытаясь сказать: «Возвращайся через пять минут». Жюстин выдала бодрую улыбку и кивнула.

В комнате дальше по коридору разместились журналисты. Заслышав шаги Жюстин, Рома Шарплз оторвалась от экрана компьютера и посмотрела на девушку поверх очков в ярко-синей оправе. Весьма раздражительная и бесцеремонная, она давно уже разменяла шестой десяток, но на пенсию совсем не торопилась.

– Спасибо, – поблагодарила Рома, забирая свой стакан с лонг блэк.^[4] Отклеив стикер с блокнота на столе, она протянула его Жюстин. – Передай этот адрес Радославу и скажи, что нам нужно быть там ровно в одиннадцать. И еще, Жюстин. Подгони машину к крыльцу, ладно?

Жюстин поставила стаканчик с некрепким латте на пустой стол рядом со столом Ромы. На этом месте работала Дженна Рей, которая, вероятно, отправилась на задание. На нее, не достигшую еще и сорока, у Жюстин, образно говоря, и вовсе не было никаких надежд.

Спортивным комментатором «Звезды» был Мартин Оливер пятидесяти лет, и, если принимать во внимание его образ жизни, именно он мог освободить Жюстин место. Мартин висел на телефоне, как обычно окутанный парами алкоголя и никотина, и Жюстин поставила перед ним крепкий капучино с двойным сахаром. Он похлопал ее по локтю. Затем написал на листке блокнота: «Бумага застряла в копире». И рядом: «Компьютер опять не печатает pdf. Приведи Анвен».

– Ага, эти деревенщины такие болваны. Не отличат подающего игрока от фетрового котелка, – сказал он в трубку, одновременно подчеркнув слово «опять» с такой силой, что осталась борозда на бумаге. Жюстин взяла у него ручку и нарисовала под ней смайлик. Дальше по коридору располагался крошечный кабинет, когда-то, наверное, бывший гардеробной. Здесь сидела Нацуэ Кобаяши, менеджер по выпуску. Нацуэ одевалась с большим вкусом и была счастливой обладательницей внешности, не поддающейся старению, из-за чего довольно непросто было поверить, что у нее уже три внука. Каждый день она делала перерыв на ланч, ровно на сорок пять минут, и все это время проводила за вязанием вещей из роскошной шерсти – мериноса, опоссума, альпаки, верблюда – для своих обожаемых внучат, живущих в Швеции. К тому же у Нацуэ на сверхъестественном уровне была развита многозадачность.

Не отрываясь от перепечатывания письма, закрепленного на подставке для документов рядом с компьютером, она сказала:

– Доброе утро, Жюстин. О, твое платье! Такое симпатичное! Кавай!!^[5]

Платье было неподдельно винтажным – когда-то оно принадлежало бабушке Жюстин.

– Один флэт уайт^[6], – объявила Жюстин.

Продолжая печатать, Нацуэ сказала:

– Благодарю. Вижу, ты с почтой? Буду признательна, если занесешь мою, когда разберешь ее.

– Конечно, – ответила Жюстин.

В художественном отделе, к счастью, не нашлось никого, кто добавил бы еще что-нибудь к ее списку поручений, поэтому она торопливо накорябала дизайнерам записку, приложив к ней буклет Барбел, и поскорее сделала ноги. В техотделе, с другой стороны коридора, компьютерный маг и волшебник «Звезды», Анвен Корбетт, похоже, сладко дремала.

Анвен вела преимущественно ночной образ жизни, частенько приходя в редакцию за полночь, чтобы поковыряться в компьютерах, пока они никому не нужны. И теперь она устроила свою украшенную дредами голову на толстом техническом справочнике, как на подушке, в свою очередь лежащей на столе, больше напоминающем свалку всевозможных запчастей, кабелей, инструментов и фигурок из «Звездных войн».

– Анвен, – позвала Жюстин, – Ан!

Анвен резко вскинула голову, но глаза так и не открыла.

– Ага, ага. Все норм. Все на месте.

– Компьютер Мартина снова не печатает pdf. Он просил тебя посмотреть, – сказала Жюстин.

Анвен уронила голову на свою импровизированную подушку и застонала.

– Передай ему, что это ПИКНИК.

ПИКНИК был любимым акронимом Анвен. Пользователь Истинный Кретин, Незачем Истязать Компьютер.

– А у меня есть кофе, – поддразнила ее Жюстин.

– Правда? – спросила Анвен, моргая припухшими веками.

– Двойной макиато. Заберешь на моем столе, как только посмотришь компьютер Мартина.

– Это жестоко.

Жюстин усмехнулась:

– Зато эффективно.

Фотостудия была следующим пунктом на пути по коридору. Жюстин облокотилась на косяк и сказала:

– Утречка, Радослав. Рома велела передать, что ты ей нужен на интервью в одиннадцать часов. Вот адрес.

Резко, как малолитражка на финише гонки, фотограф «Звезды» в клетчатой рубашке с короткими рукавами, застегнутой на все пуговицы прямо до аккуратной черной бороды, вылетел из-под прикрытия своего огромного монитора с банкой «Ред Булла» в руке. Жюстин заглянула в мусорную корзину, где уже лежали две бело-голубые баночки, обе пустые.

Жюстин знала, что Рома попросила ее подогнать машину к крыльцу из-за манеры вождения Радослава. Из-за него оба бока Камри были поцарапаны, а на заборе в переулке кое-где виднелись следы белой краски. Тем не менее Радослав настаивал на том, чтобы самому вести машину на каждую съемку. Тут его не могла переспорить даже Рома.

– Можешь передать Роме, чтоб шла куда подальше, – заявил он, даже не пытаясь понизить голос. – Мне с Мартином на гонки ехать сегодня утром. Они что, друг с другом поговорить не могут, чтоб их? Господи, мать его, Иисусе. Работают ведь в одной долбаной комнате. Черт.

И поскольку для Радослава было обычным делом отвечать людям в таком тоне, ему, похоже, просто невероятно повезло не сделать ни единого плохого кадра за всю свою жизнь.

Наконец Жюстин добралась до своего рабочего стола, стоящего во флигеле в задней части дома. Его не оштукатуренные стены были наспех покрашены. У одной из них стоял велосипед, который Мартин Оливер последний раз использовал примерно семь месяцев назад – в тот самый раз, когда он решил в обеденное время немного поупражняться, вместо того чтобы прямым ходом направиться в «Шалуна и шалунью». Между колес велосипеда показался чумазый пушистый нос, а следом и пара блестящих глаз цвета темного шоколада. Все это принадлежало крохотной лохматой мальтийской болонке, следом за которой тащился леопардовый поводок.

– Фалафель, – позвала Жюстин. – Что ты здесь делаешь?

Собачка только помахала хвостом, но ответ на вопрос Жюстин нашелся на ее столе в виде записки от худредактора «Звезды». В обычной сверхсамоуверенной манере Глинн написал: «Ты же отведешь Ф. на стрижку? Ему назначено на 10 утра. Его парикмахер взбесится, если он опять опоздает. Спасибо! Г.»

Фалафель потрусил к ногам Жюстин и нетерпеливо тявкнул.

– Даже не начинай, – ответила она.

Жюстин сделала пару размеренных вдохов и выдохов, чтобы собраться с мыслями. Нет никакого смысла паниковать, сказала она себе. Когда всем нужно все и сразу, остается только выбрать первоочередные задачи. Она решила: несмотря на то, что Джереми просил ее зайти через пять минут, и даже на то, что он – ее начальник, он безнадежно оторван от реальности. В мире Джереми пять минут могли означать любое количество времени – от десяти минут до шести часов. Поэтому сейчас она рассортирует почту и отдаст письма хотя бы Нацуэ, затем заскочит к Рафаэлло за пирожными для Барбел, на обратном пути закинет Фалафеля к парикмахеру. Затем она разберется с бумагой в копире, подгонит машину и спровоцирует скандал между Мартином и Ромой, передав – в общем смысле, не слово в слово – ответ Радослава Роме. А затем она…

– Жюс-тин!

О черт.

Голос Джереми жизнерадостным эхом разнесся по коридору.

– Веди себя хорошо, – велела она Фалафелю. – Хорошо.

Перед дверью кабинета Джереми Жюстин притормозила и расправила платье. «Компетентная, ответственная, невозмутимая», – повторила она про себя и вошла.

– Милая! – воскликнул Джереми. Он улыбнулся, отчего на щеках и носу проступили лопнувшие капиллярчики. – Садись, садись.

Джереми нравилось считать себя кем-то вроде «главы семейства», и, насколько Жюстин знала, он полагал, что как ее начальник и самопровозглашенный наставник он должен регулярно проводить с ней такие маленькие беседы. Он любил рассказывать ей о своем блестящем и полном опасностей прошлом военного корреспондента или порассуждать о таких вещах, как этика, правовые процедуры, юриспруденция и непростой механизм работы Вестминстерской системы.

– Милая, – сказал он, наклонившись к ней и с энтузиазмом погружаясь в разглагольствования на очередную случайно выбранную тему, – что ты знаешь о разделении властей?

– Ну… – начала Жюстин, но это была ошибка. В беседах с Джереми было недальновидно использовать слова, позволяющие ему вклиниться в предложение.

– Мы должны поблагодарить французское Просвещение, – тут же влез он, – за само понятие разделения властей, которое заключается в том, что три ветви власти – исполнительная, законодательная и судебная…

Некоторое время Жюстин пришлось сидеть напротив Джереми, пока он разглагольствовал на эту тему. Сложив руки на коленях, обтянутых тканью в веселый горошек, она изо всех сил пыталась сделать вид, что на самом деле слушает и даже учится. А не думает о макарунах, ширине боковой улочки, проблемах с принтером Мартина, о том, добрался ли Фалафель до коробки с ланчем, которую она принесла с собой и оставила безо всякой защиты рядом с рабочим столом.

Наконец у Джереми зазвонил телефон, и он тут же схватил трубку.

– Харви! – воскликнул он. – Повиси секунду, старина. Прикрыв ладонью трубку, он виновато улыбнулся Жюстин. – Продолжим позже.

Освободившаяся Жюстин вышла из кабинета. В тот же момент по нарастающему шуму ссоры она сделала вывод, что Радослав не стал ждать, пока Жюстин передаст его ответ Роме.

Мартин тоже вопил.

– Жюс-тин! Мне нужен принтер! В этом году!

Жюстин посмотрела на часы. Фалафель уже опоздал к парикмахеру.

Барбел выглядывала из своего кабинета, с беспокойством хмуря свои красиво оформленные брови.

– Где мои макаруны? – спросила она, но в ответ Жюстин смогла лишь выдавить слабую улыбку.

Денек, похоже, предстоял еще тот.

К концу марта Солнце, двигаясь по небу, как по доске для «Монополии», еще на квадратик переместилось от Рыб к Овну, таким образом завершив круг Зодиака и сразу же начав движение сначала. После того как часы пробили полночь, отделявшую Рыб от Овнов, молодая женщина через черный ход своей арендованной двухкомнатной квартирки вышла в крохотный садик на заднем дворе.

Подняв лицо к ночному небу, она ощутила, как внутри душа медленно поворачивается на 180 градусов, а сама она словно поднимается над землей: пламя свечи, пляшущее на ногах, как на фитиле, и лишь ими связанное с уродливой тротуарной плиткой, на которую больше незачем было смотреть. Ее взгляд заблудился среди звезд.

Большую часть времени она была Николь Питт – Водолеем, маникюршей, занимающейся наращиванием ногтей, матерью-одиночкой, женщиной, решительно настроенной избегать никчемных мужчин, и добровольно-принудительной кормилицей тощего кота, которого, как она полагала, звали Засранец, и принадлежал он соседу-наркоману. В квартирке на поролоновом матрасе, постеленном прямо на пол, спали оба мальчика Николь, и из-под одеял высовывались то тоненькие ручки, то крохотные ножки.

Ее кухонный стол – нет, черт возьми, ее единственный стол – занимала целая гора всяческого хлама, весьма точно показывающего, в каком беспорядке и раздрае находится ее жизнь: лекарства старшего сына от синдрома гиперактивности, несколько почти пустых флаконов с гель-лаком популярных оттенков, палитру которых давно пора было пополнить, развернутые астрологические карты, неказистый старый лэптоп с треснувшим экраном и мартовский номер «Звезды Александрия Парк», открытый на гороскопах.

Но здесь, стоя под звездами в этот мирный, украденный у суеты и спешки час, она была вовсе не Николь Питт, а Давиной Дивайн – частным астрологом, бездетной, разбирающейся в шикарном постельном белье, живущей в роскошном доме в стиле вилл на Бали, периодически заводящая ни к чему не обязывающие романы с великолепными состоятельными красавцами. Отстраненная, сдержанная, ухоженная, она была надежным проводником по дорогам, пересекавшим звездное небо, Дельфийским оракулом, понимающим, благодаря врожденному чутью и неустанной практике, как небесные силы проявят себя в той или иной ситуации.

«Если бы», – подумала она.

Вся правда была в том, что с тех пор, как ей по почте прислали ее диплом астролога – а прошло уже несколько лет, – она больше времени провела в мечтах о том, как станет знаменитым астрологом, чем в попытках найти клиентов.

В моменты спокойного созерцания вы можете пересмотреть свои представления о том, что вами движет на самом деле. Такой прогноз сделал Лео Торнбери Водолеям на страницах мартовского номера «Звезды Александрия Парк». Он предсказал, что для водных знаков зодиака грядущий месяц станет временем переосмысления: возможностью узнать, что кроется за внутренними порывами. А если уж речь шла о Лео… Давина, без всякого сомнения, была его большой поклонницей.

Пришло время, заявлял ей Лео, жить в настоящем. Но как? Ну, для начала она может записаться на углубленный курс астрологии и дать объявление для привлечения клиентов. Может развешать флаеры на доске объявлений ближайшего супермаркета. Может сделать бесплатные персональные гороскопы для друзей и родных, а затем попросить их сделать ей рекламу. После рождения на свет набросков плана мысли Давины плавно превратились в фантазии о том, как было бы здорово встретить Лео Торнбери лично. Но затем в ее мечты ворвались посторонние завывания, достаточно громкие, чтобы вырвать ее из плена звездного неба и заставить душу вернуться в рабочее состояние.

К ее разочарованию, она снова оказалась в крохотном, жалком дворике, на каменных плитках которого не было ничего, кроме дешевой сушилки для белья. Еще большим разочарованием стало то, что она – снова – была никем иным, как Николь Питт. Завывания исходили от вьющегося у ее ног тощего существа, состоящего, казалось, из костей и рыжего меха. Ногтями, покрытыми переливающимся зеленовато-фиолетовым гель-лаком с названием «Мечты русалки», Николь почесала кота между потрепанных ушей.

– Эй, Засранец, – сказала она, – ты, похоже, голодный.

Позднее лето плавно перешло в осень. Одно заканчивается, другое начинается. Но в жизни Жюстин Кармайкл все шло без особых изменений. По утрам она просыпалась и отправлялась на работу в «Звезду», а по вечерам возвращалась домой и отправлялась в кровать. Но как бы она ни смотрела на телефон, стараясь заставить его проснуться, Ник Джордан не звонил.

Домом Жюстин была квартира на двенадцатом, самом верхнем этаже Эвелин Тауэрс, жилого комплекса в районе Александрия Парк, украшенного классической, в духе свадебного торта, лепниной с отделкой цвета мяты, оригинальными витражными окнами и холлом с паркетными полами. Жюстин могла позволить себе апартаменты в таком шикарном месте лишь благодаря бабушке, матери отца. Флер Кармайкл, зная, что семейная ферма Эден Вэлли перейдет к ее старшему сыну, постаралась сделать так, чтобы и два младших ребенка получили что-нибудь ценное после ее смерти. В случае отца Жюстин, Дрю, этим чем-нибудь оказалась элегантная квартира в деловом пригороде, отличная инвестиционная собственность.

Дрю и Мэнди разрешили Жюстин жить в этой квартире за чисто символическую плату, хотя обратной стороной этого соглашения были частые и нередко внезапные визиты родственников, которые решили сходить в городе в театр, на футбол, теннис, в хороший ресторан или к дантисту. Обычно такие визиты казались Жюстин довольно раздражающими, но этим вечером, в среду, она совсем не возражала бы против компании.

Девушка задернула шторы, которые скрывали пару французских окон, ведущих на полукруглый балкон, при этом стараясь не смотреть на улицу. Когда-то окна и балконы с трех сторон Эвелин Тауэрс выходили на близлежащий парк. Но в 1970-х годах на узком клочке земли между комплексом Эвелин Тауэрс и его братом-близнецом соорудили многоэтажку из коричневого кирпича. И теперь из квартиры Жюстин открывался вид на уродливый фасад соседнего здания, а перила ее балкона были всего в нескольких метрах от ржавых перил соседского. Она прекрасно могла разглядеть гостиную, ничуть не скрытую крошечным балконом, и, что более неловко, окно ванной комнаты. Нынешний арендатор соседской квартиры был мужчиной средних лет с крупным тату «AC/DC» на ягодице и без занавески в ванной.

Жюстин кинула сумку на кухонную стойку и выудила оттуда телефон. Пропущенных не было, как и сообщений, никто не требовал ее внимания, и отвлечься от очередного вечера в одиночестве было решительно нечем.

Прошло два месяца с тех пор, как ее лучшая подруга Тара сменила работу в новостной передаче городского радио на должность единственного корреспондента в одной из самых отдаленных точек сети вещания ABC. За эти месяцы Жюстин успела понять, какая огромная часть ее социальной жизни существовала лишь благодаря безграничной, кипучей жизнерадостности подруги. Без Тары, частенько заглядывающей в «Звезду» после работы, чтобы затащить Жюстин в паб, или внезапно забегающей в Эвелин Тауэрс по дороге на вечеринку, которую ее приятельница просто не может пропустить, Жюстин стала чаще задерживаться на работе, а досуг проводить с друзьями, прячущимися под обложками книг и в коробках DVD-дисков.

Жюстин и Тара подружились на первом курсе университета. То, что они обе выбрали главным направлением журналистику, было одной из немногих вещей, которые их объединяли. Жюстин нравилась учеба, а Тара уделяла больше энергии добровольной работе на студенческом радио и старалась не пропустить ни одного сборища с бесплатным пивом. Что, впрочем, не мешало ей блестяще успевать по всем предметам.

В студенческие годы Тара, выросшая неподалеку от центра, стала проводником Жюстин в большом городе, а та, в свою очередь, стала для Тары пропуском в сельскую жизнь, которую девушка представляла себе в детских мечтах. Иногда они проводили выходные в городе, а иногда отправлялись в Эденвейл, и Тара проводила почти все время на ферме дяди Жюстин, пытаясь освоить всю сельскохозяйственную технику и придать своим ботинкам от «Бландстоун»^[16] подлинную потертость.

В отличие от Жюстин, упорно цепляющуюся за все более старомодную мечту работать в печати, Тара с самого начала увлекалась цифровыми медиа. За последние несколько лет ей впечатляюще часто предлагали отличную работу в городских новостных телепередачах, а также во множестве иностранных бюро, но она отвергла все предложения ради должности репортера многоплатформенного канала в сельской местности. Теперь каждый раз, когда Жюстин слушала подругу по радио или по телевизору, та рассказывала о бурении и перегоне скота, о скоростях интернета в регионе или о бесконечной засухе.

Жюстин набрала номер Тары и услышала в трубке гудки ожидания вызова. Может быть, решила Жюстин, он лежит, забытый, на пыльном сиденье юта^[17], пока Тара берет интервью у какого-нибудь фермера. А может, он лежит на стойке бара, пока она забивает очередной шар в лузу.

«Если вы действительно не можете печатать, – произнес наконец автоответчик голосом Тары, – оставьте сообщение».

Слова не звучали раздраженно, скорее как констатация факта. И в этом была вся Тара. За все годы их знакомства Жюстин ни разу не пришлось гадать, о чем на самом деле думает Тара. Настроившись на вечер в одиночестве, Жюстин перемыла посуду, оставшуюся от завтрака, загрузила стиральную машину и выскребла остатки «Веджимайта», чтобы соорудить нехитрый ужин. Затем приняла душ и отправилась в кровать пораньше с прекрасным изданием «Ромео и Джульетты» Ардена, которое в последние дни поселилось на ее прикроватном столике. Она открыла книгу на отмеченной странице и начала читать.

Джульетта нервничала.

«Кормилицу я в девять отослала. – читала Жюстин. – Она хотела сбегать в полчаса. Они не разминулись? Быть не может. Нет, попросту она плохой ходок. Рассыльными любви должны быть мысли, они быстрее солнечных лучей, несущихся в погоне за тенями»^[18].

«Наверное, и правда жутко сложно, – подумала Жюстин, – полагаться на служанку и ждать, пока та доставит послание от возлюбленного». Что бы Джульетта только не отдала за смартфон!

Жюстин кинула взгляд на телефон, прислоненный к стопке книг на столике. Толку-то от него! Зачем иметь устройство, которое может передавать слова любви быстрее солнечных лучей, если некому пользоваться всеми этими достижениями технологии?

Мозг: Прошло десять дней.

Как будто она этого не знала.

Жюстин постаралась снова сосредоточиться на книге в ее руках, на шедевре Шекспира. «В порядке ли дела у нас иль нет? Скажи, я успокоюсь и отстану. Итак, скажи, в порядке ли дела?»^[19]

Мозг: Напомни-ка мне еще раз, почему мы не взяли его номер телефона?

Жюстин: Потому что ты сам знаешь, я импульсивная. Я бы уже давно ему позвонила.

Мозг: И?

Жюстин: Тогда я так и не узнала бы того, что знаю сейчас. Он и не собирался мне звонить.

И все из-за какого-то лука. Из-за того, как резать чертов лук.

Гэри сначала разрезал луковицу вдоль, затем клал половинки на доску разрезом вниз, разрезал каждую вертикально, потом снова вдоль и… вуаля! – кусочки выходили практически одного размера. И хотя это, очевидно, был лучший способ, Нола утверждала, что нужно нарезать луковицу толстыми неровными кольцами, сложить их друг на друга и крошить как попало. В итоге, само собой, получая неровные куски.

– Просто признай, – убеждал он на кухне пять недель назад, – что мой способ лучше.

– В этом тоже нет ничего плохого, – возражала она, и с каждым громким «стук-стук» ее ножа вздрагивали чуть обвисшие предплечья.

– Не считая того, что это не лучший способ. – Это всего лишь лук.

– Да, но ты делаешь это так, так по… по-роквилльски, – заметил он.

Он всего лишь пошутил, но стук тут же прекратился.

– Что ты сказал?

– Я сказал, это по-роквилльски.

Вообще-то, они оба были родом из Роквилла.

Нож с налипшими на лезвие кусочками лука замер в ее руке.

– Хочешь сказать, что я режу лук как деревенщина?

– Эй…

– Ты драный сноб, – заявила она, и кончик ножа воткнулся в столешницу в миллиметре от его указательного пальца.

– Боже! Ты же чуть не отчикала мой чертов палец!

– Пошел ты! – рявкнула она.

Тут ссора началась всерьез. И теперь Гэри Дайрин – Водолей, госслужащий среднего звена, вылетевший из шоу «Лучший повар» в первом же раунде, пятидесятидвухлетний мужчина, не стесняющийся надевать рубашки цвета лосося, но давно пожалевший об опрометчивом решении набить (приблизительно в 1980 году) огромное тату AC/DC на левой ягодице – жил один, почти без мебели, в однокомнатной каморке на двенадцатом этаже самой уродливой многоэтажки в Александрия Парк. А Нола, его подруга вот уже четыре года, продолжала и дальше жить за городом, в небольшом уютном дуплексе^[22], который они вместе купили еще на этапе строительства.

Как и у большинства пар, у Гэри с Нолой был свой ящик Пандоры, полный невысказанных упреков и вежливых умолчаний. Спор о луке сорвал с него крышку. Нола заявила, что пол-Австралии тошнило, когда за кулисами шоу «Лучший повар» он толкал слезливую речь о своем безрадостном детстве с матерью-одиночкой, понятия не имевшей, что существуют какие-то блюда, кроме рыбных палочек. Едва ли это можно считать трагедией, сказала она. Он просто выглядел как вечно хнычущий сопляк. В ответ Гэри сообщил Ноле, что ему пришлось срезать ярлычки с белья, купленного ей на Валентинов день, чтобы она не зацикливалась на том, что зад у нее восемнадцатого размера.^[23] После его слов Нола призналась, что оргазм испытывает, только когда во время секса представляет на его месте Лиама Хемсворта.

И Гэри, кипя праведным возмущением, собрал вещи и съехал в мотель. Его гневу удалось продержаться, пока он осматривал череду неуютных съемных квартир, подписывал договор на наименее унылую, покупал в секонд-хенде чистенький одноместный матрасик и брал у сестры взаймы пластиковую тарелку, миску и кружку из походного набора вместе с гнутыми ложками и кастрюлей.

К тому моменту, как риелтор вручил Гэри ключи от его крохотной убогой конуры, гнев этот уже едва теплился. Впервые он проснулся в холостяцкой квартире, на неудобном матрасе, под дешевым и холодным синтетическим одеялом.

– Лук, – пробормотал мужчина себе под нос.

Пять недель спустя, зябким хмурым апрельским утром Гэри заливал свои хлопья молоком и думал о Ноле, которая прямо сейчас, наверное, пила чай с тостом в уютной, обжитой столовой в их доме. Она, должно быть, теплая и встрепанная со сна, в любимом белом хлопковом халатике с запа́хом, почти полностью открывавшем ее великолепную грудь.

Нет, велел он себе. Он не должен вспоминать о Ноле. Он зол на нее, напомнил он себе. И злость не должна проходить. По крайней мере пока Нола не позвонит и не попросит вернуться домой.

Странно, но в его новой ванной лежал ковер; он пах влажным нейлоном и плесенью. Из душа лилась или обжигающе горячая, или ледяная вода. Но Гэри мрачно залез под его струи и напомнил себе, что нужно как-нибудь сходить и купить занавеску для ванны.

Вспоминая все прежние ссоры, он смог поддерживать в себе раздражение почти до обеда. Сидя в одиночестве за столом чайной, с заказанным сандвичем с яйцом и карри, Гэри решил проверить сообщения на телефоне. Ничего. Он проверил электронную почту. Ничего. Но, по крайней мере, Нола не удалила его из друзей на «Фейсбуке» и не сменила статус. И, в отличие от многих женщин в ее ситуации, не стала постить кучу вдохновляющих цитат или фото с ведерком мороженого и всеми сериями «Девочек Гилмор» на DVD. Но она также не постила ничего, что хоть намекнуло бы на одиночество или грусть.

Гэри откусил кусочек сандвича и взял номер «Звезды Александрия Парк», забытый кем-то на его столике. Он глянул на обложку с крупным планом какого-то темнокожего парня с жуткого вида шрамом на лбу и пробежал глазами разгромную статью о невежестве австралийской крикетной команды.

– Они хотя бы выиграли, – пробормотал Гэри в никуда.

Затем, не найдя больше ничего, заслуживающего внимания, мужчина перешел к гороскопам. Не то чтобы он увлекался звездами. Но их предсказания были в некотором роде личными. А сегодня Гэри Дайрин нуждался в сообщении, хотя бы отчасти адресованном лично ему.

«Водолей, – прочитал он. – Неужели мы не слышали певчую птичку Джони Митчелл, что в начале Эры Водолея просила оставить людям живые, пусть и червивые, яблоки и вернуть рай без асфальта? В этом месяце вас ждет небывалый прилив ностальгии по тому, что вы когда-то имели…»

Если бы внутри у Гэри Дайрина были песочные часы, полные гнева, в этот самый момент последняя ядовито-желтая песчинка скользнула бы в воронку и упала вниз. Все, что он сейчас чувствовал, – это сожаление, стыд и желание вернуть все, как было, и как можно скорее. И в голове, поднимаясь из самых глубин памяти, звучал голос Джони Митчелл, поющей припев “Big Yellow Taxi”. Похоже, Гэри Дайрин на самом деле не знал, что имеет, пока не потерял это.

Нола любила Джони Митчелл. А Гэри любил Нолу. Правда. Он любил ее.

– Что я, черт возьми, натворил? – прошептал он.

Пару секунд спустя в комнате не было ни души, и лишь половинка сандвича с карри и яйцом валялась на тарелке.

В первые дни после того, как «Звезда» появилась на прилавках, Жюстин старалась умерить свои надежды. В конце концов, Нику может потребоваться время на то, чтобы заметить в продаже новый номер. К тому же ему нужно будет не просто прочитать колонку Лео, но и обдумать все возможные значения и варианты его предсказаний, вспомнить то самое исполнение “Big Yellow Taxi”, немного подумать и определиться с будущими действиями.

Но когда прошла неделя, спокойствие и терпение обнадеженной Жюстин испарились. И хотя будни были заполнены работой, в выходные ей стало грустно и одиноко. В субботу Жюстин, чтобы убить время, поспала подольше, затем с той же целью посмотрела несколько серий оригинальной версии «Гордости и предубеждения» канала BBC. Затем съела на ланч макароны с сыром быстрого приготовления, оставив немного на ужин и пообещав себе добавить к вечерней порции немного бобов.

Почему же он не позвонил? Может, ее отсылка к “Big Yellow Taxi” была слишком неясной? Или он уже не помнит их импровизированный концерт в Керлью Корт? Или есть какая-то другая причина? Когда они болтали тем вечером в парке, он совсем не походил на мужчину, состоящего в серьезных отношениях. В нем чувствовалась свобода, отсутствие ограничений. Тот Ник, которого она помнила, был простодушным парнем, слишком честным, чтобы вести себя так, будь его сердце отдано кому-то. О боже, она уже думает как Лиззи Беннет. Может, ей просто кажется, будто она вообще что-то знает о Нике?

И о чем она вообще думала, исправляя гороскопы? Что, если бы Лео узнал? Что, если бы написал об этом Джереми? Что бы случилось, если бы ее поймали? И насколько дерьмово оказалось бы потерять работу, пойдя на риск, который, как выяснилось, не привел ни к чему? Вопросов было множество, но одно она знала наверняка: ее карьера астролога, какой бы короткой она ни была, окончена.

Ранним вечером, как раз в тот момент, когда Лиззи Беннет в саду произносила свой знаменитый яркий монолог в ответ на вопрос Кэтрин де Бер, Жюстин краем уха услышала подозрительный шум из квартиры напротив. Она нажала на паузу, остановив фильм на кадре с разгневанным лицом леди Кэтрин, на цыпочках подкралась к двери на балкон и приоткрыла штору. Через окно соседней квартиры прекрасно было видно, что мужчина с тату AC/DC на этот раз был не один. С ним была женщина: ее шикарные формы были упакованы в джинсы и фланелевую рубашку.

Поклонник AC/DC и эта женщина собирали все его пожитки, поняла Жюстин. А еще смеялись. Возможно, где-то на заднем плане звучала музыка, учитывая, что поклонник AC/DC слегка покачивался в такт, заклеивая картонные коробки. Губы женщины, покрытые яркой розовой помадой, шевелились. Может быть, она подпевала кому-то, складывая одежду в чемодан.

Определенно, музыка есть, поняла Жюстин, когда мужчина через комнату прошел к подруге и заключил ее в объятия. Он провел ее в танце по комнате, забитой наполовину сложенными вещами. Затем они начали целоваться, и пуговицы фланелевой рубашки внезапно оказались расстегнуты, и… Жюстин опустила штору и отпрянула к стене. Похоже, даже пожилой мужчина с брюшком и уродливой тату на ягодице оказался удачливей нее в любви.

В тускло освещенном салоне самолета высоко над экватором Зейди О’Хара положила прохладную ладонь на влажный лоб маленькой девочки.

– Мамочка? – позвала та, но девушка не стала поправлять ее.

Вместо этого Зейди – Водолей, стюардесса компании Qantas^[28], когда-то не прошедшая отбор в школу искусств, коллекционер и профессионал в ношении туфель на головокружительно высоком каблуке, обладательница иссиня-черной шевелюры и сестра рыжеватой блондинки Лариссы О’Хара, выпускницы фармацевтического, – быстро, но практически бесшумно взялась за дело.

Правой рукой она решительно распаковала гигиенический пакет и поднесла его к подбородку девочки, чья мама только что объявила, что ее дочь вовсе не тошнит. Левая рука Зейди тем временем собрала растрепанные после сна волосы малышки в хвост. Она успела вовремя. Поток рвоты, извергшийся в пакет, был пенистым и коричневым, похожим на колу с комочками и к тому же весьма обильным. Зейди чувствовала, как теплеет дно пакета в ладони.

Мать девочки, вырванная из оптимистического забвения, навеянного парой мини-бутылочек каберне мерло, внезапно засуетилась, расстегивая карманы сумок в поисках влажных салфеток, изо всех сил демонстрируя сострадание и раскаяние. Зейди выпрямилась и стряхнула крошечный кусочек рвоты с форменной юбки. Затем запечатала край белого пакета, плотно, как конверт.

– Вы – волшебница, – хватило такта признать матери девочки. – Как вы узнали?

Зейди, собранная и профессиональная, уверенно подмигнула женщине.

– Скажем так, это не первое мое родео, – ответила она и двинулась по проходу, постукивая каблуками темно-синих лодочек так спокойно, словно шла по залу аэропорта, пусть и с полным гигиеническим пакетом в наманикюренных пальчиках.

Она почти добралась до шторы, отделявшей хвостовую часть от салона, когда поняла, что у нее проблемы. Рванув раздвижную дверь туалета, девушка поспешно вошла и закрылась на защелку, заставив ослепительно вспыхнуть лампы освещения. Рвота подступила к горлу и хлынула в унитаз: красновато-оранжевая, как дитя порочной связи несвежей моркови и карри, съеденного в аэропорту.

Морковью в этом случае, скривившись, поняла Зейди, был долговязый новозеландец по имени Стюарт. Что за Стюарт? Кто такой Стюарт? Зейди не знала. В начале апреля – как бы не на сам День дурака – она внезапно оказалась с ним рядом за стойкой одного из сингапурских баров. Она пришла туда со своей коллегой Лени-Джейн, которая вскоре, что для нее весьма характерно, отправилась с одиноким бизнесменом-немцем в его просторный люкс. Зейди, брошенная в одиночестве в самом начале вечера, понимала, что она уже слегка подшофе, зверски скучает и, ко всему прочему, отлично выглядит в симпатичных туфельках от «Флювог» и бледно-голубом платье с завязками на шее. Вот почему этому Стюарту весьма легко – бокал за бокалом, шутка за шуткой – удалось постепенно продвинуть обтянутое джинсой колено между ее ног.

Это тоже было не первое ее родео, и Зейди в больших карих глазах, редеющих выгоревших волосах и заметных морщинах увидела тот тип парня, симпатичного от рождения, который недавно понял, что он вовсе не Питер Пен и теперь весьма этим обеспокоен.

На рассвете следующего дня Зейди проснулась в своем номере, с колтуном на голове вместо привычной гладкой прически и пересохшим, занимающим по ощущениям весь рот, языком. Через пару секунд во рту появилась слюна, а в голове – воспоминания о том, где она, почему между ног у нее влажно, сколько разнообразных и необычных поз они перепробовали, а также осознание, что кроме нее в кровати, да и в номере никого нет. Может быть, он в ванной? Она заставила себя встать и приоткрыла дверь. Нет. Стюарт исчез.

Зейди открыла бутылку воды из мини-бара и практически опустошила ее одним долгим глотком. Затем решила, что так лучше. Да, лучше. Оглядев типично бежевый гостиничный номер, она поняла, что единственным признаком того, что они со Стюартом знатно покувыркались – не считая смятых простыней, – оказался презерватив, жалким червяком лежащий на плюшевом ковре. Посмотрев на него еще раз, внимательнее, она заметила, что он совершенно точно порван. Черт.

Зейди нажала на смыв, и резкий всасывающий звук заставил ее прижать руку к животу в инстинктивном защитном жесте. В кошмарах именно с таким звуком во вторник, в полдень, ей проведут процедуру. Так это назвала женщина, с которой она говорила по телефону. Они прекрасно разбирались в эвфемизмах, там, в «центре контроля рождаемости».

В зеркале, которое, безусловно, входило в тройку наименее льстящих в мире, отразилось лицо Зейди. С волосами все было в порядке, но вот кожа выглядела ужасно, и под слоем основы, которую она щедро намазала на лоб и скулы, отчетливо проступали прыщики. Да и скрыть то, как лиф ее формы обтягивает набухшую, чувствительную грудь, уже не представлялось возможным. На прошлой неделе ей пришлось отменить обед с Лариссой, поскольку если кто и заметит внезапные и весьма специфические изменения в твоем внешнем виде, то это явно невероятно наблюдательная и отлично образованная сестра. Та самая, которой никогда не придется стоять в туалете самолета, с незапланированным ребенком в животе и беспокойными мыслями о том, какое из двух чудовищных зол можно считать меньшим.

Да, Лариссе не пришлось бы этого делать, поскольку она принимала бы таблетки. А кроме того, у Лариссы в сумочке обнаружился бы запас суперпрочных, усиленных стальными нитями, антибактериальных презервативов. Всю жизнь Ларисса была аккуратной, а Зейди – любопытной. И это, как любила говорить их мать Патриция, было абсолютно правильным. В конце концов, Ларисса была Козерогом, а значит, расчетливой, уверенной в себе и разумной девушкой, а Зейди – Водолею – ближе были путешествия и приключения, исследования и эксперименты.

Но куда этот внезапный, в духе Водолея, квест приведет ее теперь? С ее кочевой работой она даже кота себе позволить не может, не говоря уже о ребенке. У нее за душой ничего нет: единственные более-менее ценные вещи – это хетчбек «Киа», тридцать шесть пар любимых шпилек и айпад первого поколения. Мать-одиночка, безработная и без перспектив, застрявшая в самой заднице мира, на окраине какого-нибудь Нигдевилля: вот кем она станет, если решит оставить ребенка. Но единственной альтернативой для нее был «центр контроля рождаемости» в полдень, во вторник. И это в качестве выбора казалось как минимум столь же ужасным.

Мысли Зейди прервал торопливый стук в дверь туалета. Чертовы пассажиры. Они, что, читать не умеют? «Занято», – хотелось ей закричать. За-ня-то.

– Ты в порядке, куколка?

Это была Лени-Джейн. Которая, должно быть, видела, как Зейди кинулась в туалет. Которая не даст себя одурачить. Которая, какой бы милой, веселой и легкой в общении ни казалась, на самом деле самая несдержанная из всех, кого Зейди знает. Черт.

– Да, солнце. Выйду через минуту, – откликнулась Зейди.

Затем с трудом заставила себя собраться и привести туалет в порядок. Мешок с рвотой маленькой пассажирки все так же стоял на краю раковины. С огромной осторожностью Зейди отправила его в мусорное ведро и вымыла руки, используя, возможно, слишком много мыла. Чтобы скрыть запах рвоты, она брызнула на лицо из флакона с надписью «Освежающий спрей». Когда она в конце концов вышла из туалета, вокруг нее плыло облако лавандового запаха отчетливо химического происхождения.

Лени-Джейн ждала ее за шторой, опершись на дверцы кладовой, и на лице ее было написано удивление. Напарница была невысокого роста, пухленькая, с акцентом, скорее всего, скопированным у Силлы Блэк^[29], и яркими птичьими глазами, которые сейчас внимательно изучали Зейди.

– Ты уверена, что все в порядке? Выглядишь так, что краше в гроб кладут. Иди-ка сюда и присядь.

Зейди позволила Лени-Джейн устроить ее в раскладном кресле и укрыть пледом. И с благодарностью приняла стакан газировки и мятную пастилку. Она устала, так устала. Устала, как никогда прежде за всю свою жизнь. Ей казалось, что сердце превратилось в кусок свинца, или сила земного притяжения возросла в разы, причем только для нее. Она представила, что летит, словно тяжелый кожаный мяч, сквозь складное кресло, сквозь пол самолета, прямо к земле. Выбивает в ней кратер.

– Ну, и что происходит? – спросила Лени-Джейн, склонив голову набок. Скинула туфли и скрестила руки на груди, став еще короче и шире, и теперь походила на встревоженную мать-наседку.

– Все хорошо, спасибо, солнце. Правда. Просто когда ту малышку вывернуло, у меня желудок к горлу подпрыгнул, – объяснила Зейди с натянутой улыбкой. – Скоро приду в норму.

– В но-о-орму, – протянула Лени-Джейн, подозрительно нахмурившись. – Хм-м-м. Посиди-ка здесь с полчасика, потом посмотрим, полегчает тебе или нет.

Лени-Джейн впихнула маленькие пухлые ступни в узкие туфли и отбросила с лица жесткие высветленные пряди волос. Прежде чем вернуться в слабо освещенный салон, она кинула на колени Зейди журнал.

– Вот. Займи чем-нибудь свою голову, – посоветовала коллега, внимательно и, по мнению Зейди, слишком уж понимающе взглянув на нее.

То, что случилось потом, Зейди всегда будет помнить с абсолютной четкостью. Она вспомнит и вес журнала, напечатанного на высококачественной бумаге, и карикатурный ярко-красный нос премьер-министра на обложке. Зейди вспомнит и другие, совершенно случайные вещи: рыжеватый цвет грязи в рекламе джипа, странный шрифт в стиле ретро, использованный в заголовке «Развод – хит сезона», и резкие черты главного астролога журнала на черно-белом фото.

Зейди не особо увлекалась астрологией. Этим, скорее, интересовалась ее мать. Патриция О’Хара не считала астрологию мистической наукой, она подходила к ней с практической, обыденной точки зрения. Ее знак был фактом, таким же, как цвет волос, глаз или кожи, и она верила, что принадлежность к Девам объясняет все, начиная от ее манеры складывать простыни (прямо как в том ролике Марты Стюарт на YouTube) до полностью укомплектованной аптечки в сумочке.

Прямо сейчас Зейди больше всего на свете хотелось, чтобы ее мать оказалась рядом с теплой маской для лица в руках и задушевным разговором наготове. Но в отсутствие Патриции О’Хара Зейди пришлось положиться на Лео Торнбери и один жалкий абзац с советами звезд.

Водолей. В этом месяце Водолеев ждет удача с новыми начинаниями. Чувство правильности и своевременности распространится на все сферы вашей жизни, вызывая на первый взгляд случайные встречи и события. Но ведь, по словам Эйнштейна, совпадения – это способ бога сохранить анонимность. Когда Вселенная отправляет вам сообщение в виде шанса, разумнее не закрывать перед ним дверь.

У Зейди, читающей эти слова, внезапно закружилась голова. «Мамочка?» – вспомнились слова той девочки, прозвучавшие как вопрос. А еще была путаница с почтовыми доставками, когда ей прислали полдюжины детских костюмчиков из хлопка с бамбуковым волокном вместо лифчиков пуш-ап, которые она заказывала. Это было в тот самый день, когда из школы, в которую она когда-то ходила, пришел рекламный буклет с сопроводительным письмом, подробно описывающим, как записать туда своего ребенка. Но ведь все это наверняка были совпадения? И они ничего не значили. Так ведь?

Зейди прикрыла глаза, пытаясь успокоиться, и словно взглянула внутрь себя, внезапно увидев огромный новый мир. Оказалось, что внутри она пустая, как огромная полость с отдаленно поблескивающими кристаллическими стенками. Но открывшееся пространство было огромным, по-настоящему огромным, словно в пределах мерцающих стен ее внутренней пещеры могла уместиться целая Вселенная.

Вселенная отправляет вам сообщение… Эти слова плыли по внутреннему космосу Зейди, словно составленные из звездной пыли. Мерцая и меняясь, они появлялись и исчезали, уменьшались и росли. Вселенная отправляет вам сообщение. Вот тогда-то Зейди и ощутила это, где-то внизу живота. И она не просто вообразила себе это, она действительно ощутила: фейерверк вероятностей, всплеск бытия, ее личный Большой Взрыв. Именно в этот и ни в какой другой момент, подумает она позже, жизнь ее ребенка действительно началась.

Как-то в конце мая, в полдень пятницы Джереми Бирн без предупреждения собрал весь штат «Звезды Александрия Парк» в обеденной комнате. Сам он встал во главе стола с серьезным лицом.

– Что происходит? – спросила Жюстин, устраиваясь рядом с Анвен.

– Похоже, ничего хорошего, – ответила та.

– Кто-то… Что-то не так? – продолжила Жюстин, на что Анвен просто пожала плечами.

Жюстин присмотрелась к лицам коллег. В дверях мялась Барбел, очевидно, недовольная неожиданным вмешательством в рабочий процесс. Генри, новый помощник, в напряженной позе сидел справа от Джереми. Жюстин про себя называла его Халком, ведь, несмотря на его щуплость и прилизанность, у нее были опасения, что от амбиций, однажды вырвавшихся на свободу, его либеральность перерастет все разумные пределы, и швы рубашки от «Родд энд Ганн»^[32] просто не выдержат.

Джереми прочистил горло. Рома и Радослав, сообщил он, этим утром отправились на «Камри» на задание в другой части города и попали в аварию.

– Что за черт? – воскликнул Мартин Оливер, сжав кулаки, словно готов был кого-нибудь ударить.

Жюстин вглядывалась в лицо Джереми, стараясь не думать о худшем. По крайней мере до тех пор, пока выбора не останется.

– Но они ведь в порядке? – спросила Барбел в тот самый момент, когда Анвен воскликнула:

– Боже мой!

Джереми ответил, что они в больнице, но, хотя столкновение произошло на скоростном шоссе и на приличной скорости, оба, к счастью, отделались легкими травмами.

– Я только что вернулся из больницы и видел их обоих, – заверил Джереми коллег, добавив, что Роме сегодня днем предстоит операция на неудачно сломанных лодыжке и запястье. У Радослава тем временем обнаружили травму шеи и легкий шок, поэтому, скорее всего, его отпустят уже завтра утром.

– Хотя шишка у него на лбу весьма впечатляющая, – добавил Джереми. – Теперь он здорово похож на белугу.

Водитель-новичок на видавшем виды «Холден Джемини»^[33] тоже не слишком пострадала, сообщил Джереми, хотя, возможно, изрядно перетрусила, когда Радослав на адреналине выскочил из машины и высказал все, что думает о ее водительских навыках. Присутствующие обменялись понимающими взглядами, но, хотя все подумали, по мнению Жюстин, приблизительно об одном и том же, никто ничего не сказал.

– Конечно, – продолжил Джереми, – эти новости потрясли нас всех. Но все мы, когда доходит до дела, профессионалы. И наше шоу должно продолжаться. Поэтому я уже позвонил Ким Вестлейк, чтобы стабилизировать работу отдела фотографии. Но что касается заданий Ромы, тут придется поучаствовать всем нам.

Джереми объявил, что сам он займется освещением судебного разбирательства между генеральным прокурором страны и стендап-комиком, которого обвинили в оскорблении ее чести и достоинства. Два оставшихся автора быстро выбрали свои темы: Мартин Оливер взялся за интервью с чилийским писателем, получившим престижную награду, а Дженна Рей предложила закончить статью Ромы об урезании фондов Национального балета.

– И таким образом, эм, остается еще один материал, – сказал Джереми, – коротенькое интервью с начинающей, но весьма талантливой актрисой. Верди, Верди… Хайсмит. К счастью, фотографии для этой статьи Радослав уже сделал.

Мисс Хайсмит всего пятнадцать лет, но мне известно из надежных источников, что на нее стоит посмотреть. Она занята в постановке «Ромео и Джульетты» театра Александрия Парк.

Жюстин задумалась. «Ромео и Джульетта»? Это, должно быть, постановка Ника. Мартин насмешливо крякнул.

– Да, я знаю, знаю, – согласился Джереми. – Наши друзья из театра Александрия Парк изрядно испытали наше терпение своими салонными пьесами^[34], однако они – наши местные трубадуры, и мы должны любить их, как полагается добрым соседям. К тому же, если мисс Хайсмит окажется настоящим талантом, «Звезда Александрия Парк» должна сопровождать ее к вершине с самого начала пути. Кто готов взять на себя интервью?

Мозг: Он, наверное, будет там. Во время интервью.

Жюстин: Кто?

Мозг: Не будь глупышкой. Просто подними руку.

– Я возьму, – произнесла Жюстин.

– Отличная идея. Спасибо, Жюстин, – просиял Джереми. – На этом мы все… распределили. Отличная работа, бойцы.

– Эм, Джереми? Когда интервью? – спросила Жюстин.

Редактор открыл ежедневник.

– В три часа. В «Гайети».

– Сегодня?

Джереми снова сверился со своими записями.

– Именно. Сегодня.

На часах была уже половина третьего.

Тэнзи Бринклоу – Водолей, онколог, бывшая жена уролога Джонатана Бринклоу и мать подростков Саскии, Женевьевы и Авы, фанатка Дайаны Ригг (времен сериала «Мстители»^[38]), тайно голосующая за либералов, – каждый месяц обедала со старыми подругами Джейн Астен и Хиллари Эллсворт. Как уже случалось прежде, ресторан, выбранный для их июньских посиделок, был неудобно далеко от консультации Тэнзи, поскольку ни Джейн, ни Хиллари никогда не задумывались о том, как впихнуть ланч в свой рабочий график.

На протяжении всего ланча Тэнзи удавалось держать левую руку под столом. Суп не был этому препятствием, как и брускетта^[39]. Но на десерт Джейн предложила заказать сырную тарелку, и со стороны Тэнзи было непростительной ошибкой согласиться на это, как она теперь понимала, поскольку намазать бри на крекер одной рукой не представлялось возможным. Спрятав левую руку под стол, Тэнзи не могла не обращать внимания на выступы новенького кольца, красующегося на пальце. И понятия не имела, понравится ли оно Хиллари и Джейн. Оно было изготовлено на заказ и сильно отличалось от других: огромный дымчато-коричневый турмалин, прямоугольный с фасетной огранкой, закрепленный на ободке из белого и розового золота. Тэнзи сама не могла решить, то ли это самое красивое кольцо, что она видела в жизни, то ли оно вовсе ей не подходит. Но Саймону она сказала, что красивее ничего в жизни не видела. В конце концов, ее всегда отличали безупречные манеры.

Если бы нужно было описать доктора Тэнзи Бринклоу одним словом, это слово было бы «вежливая». А если можно было бы добавить еще одно, им стало бы «ужасно». Ее родители, более британцы, чем сами британцы, полагали, что вежливость – главная добродетель. К прочим относились аккуратность, скромность и хорошая дикция (чтобы оградить маленькую Тэнзи от ленивых гласных одноклассников, ее ждали частные уроки ораторского искусства). И хотя первый бал Тэнзи остался в далеком прошлом, в некотором смысле белые атласные перчатки (с жемчужными пуговками у локтя) она так и не сняла.

Вежливая, нетребовательная улыбка и столь же вежливый понимающий кивок стали для нее настолько привычными, что именно так – около шести лет назад – она отреагировала на сообщение мужа о скором разводе. Джонатан вывалил эту новость на нее сразу после того, как они устроились в креслах самолета, уносящего их на Фиджи, в двухнедельный семейный отпуск, и девочки полностью погрузились в систему развлечений самолета.

– Дорогая, – сказал он, взяв Тэнзи за руку, – я решил, что, наверное, будет лучше сказать тебе об этом сейчас, чтобы ты успела привыкнуть к этой мысли. Когда мы вернемся, я съеду. Я ухожу от тебя.

Он все уже обдумал, сообщил муж, и напомнил, что, когда они пару лет назад купили новый дом, тот был записан полностью на ее имя. Очевидно, что легче и разумнее всего будет, если ей достанется семейное гнездышко, а ему – квартира в городе и дом на побережье, хотя она с девочками сможет использовать пляжный домик в любое время, конечно, уведомив его не позднее, чем за две недели. Что касается движимого имущества – а его было немало, – он решил, что раздел 60 к 40 в пользу Тэнзи будет справедливым, учитывая, сколько лет она не имела собственного дохода, потратив это время на воспитание их детей. Есть ли у нее вопросы? Вопросы? Они мелькали в ее голове, как золотые рыбки в бассейне.

Как долго он все это планировал? Записать дом на ее имя – разве это было не для налоговой? Или он уже тогда знал, что собирается уйти? Замешана ли здесь другая женщина? О боже, или это другой мужчина? Из-за этого у них не было секса вот уже четыре месяца? Что за черт? Он от нее уходит? Почему? Но ни на одном из них она не могла сосредоточиться на время, достаточное для того, чтобы его озвучить, и к тому же они летели бизнес-классом и неподалеку стояла ослепительно улыбающаяся стюардесса с подносом, уставленным высокими бокалами с коктейлем из апельсинового сока с шампанским.

– Коктейль? – предложила девушка.

И Тэнзи выдавила в ответ вежливую улыбку.

– Благодарю, – произнесла она.

Все время, проведенное на Фиджи, Тэнзи чувствовала себя так, словно получила сотрясение мозга. Она проводила долгие, однообразные дни на белом, как на открытке, песке, глядя, как ее девочки плещутся в бирюзовых, как на открытке, волнах. По вечерам она пила пина коладу и курила гвоздичные сигареты, хотя ни то, ни другое ей не нравилось как до поездки, так и после. А затем с обычной тщательностью собрала весь багаж, и они отправились домой, ее муж переехал, а муж Хиллари – терапевт – прописал ей таблетки, чтобы снять остроту переживаний. Вот только ушла не острота, а глубина. Все годы после развода Тэнзи жила – как она поняла после – будто в голографическом пазле, в странном месте, где трехмерность – это просто иллюзия. И лишь в последние полгода, с тех пор, как встретила Саймона Пирса, она ощутила, как что-то просыпается в такой глубине, о которой она успела позабыть.

Саймон был медбратом. Акушером, если быть точнее. В синей форменной рубашке и брюках, с новорожденным ребенком на руках, он представлял собой головокружительную смесь мужественности и чувствительности. Он был младше нее на пятнадцать лет, и у него не было дома, лишь крошечная, ничем не примечательная съемная квартирка в шаговой доступности от его любимого книжного и лучшего в городе артхаус-кинотеатра «Орион». Машины у него тоже не было, и ездил он на мотороллере, за который, по собственному признанию, еще полностью не расплатился. Тэнзи все еще хотелось рассмеяться при мысли, что единственной по-настоящему ценной вещью у Саймона была его первоклассная итальянская кофемашина.

Хиллари и Джейн уже встречались с Саймоном на нескольких мероприятиях и всегда демонстрировали неизменное радушие. Тэнзи, будучи довольно открытой, рассказала подругам о нем все: как познакомилась с ним на раздаче в кафетерии больницы и как он предложил пообедать в кафе, а не давиться клейким рисом и застывшим куриным карри с избытком зелени. Но она не рассказала ни Хиллари, ни Джейн, что именно на этом импровизированном первом свидании Саймон безо всяких намеков с ее стороны заметил, что Тэнзи довольно сильно похожа на Дайану Ригг времен сериала «Мстители». И хотя Тэнзи не скрывала от Джейн и Хиллари, что секса в их отношениях много, но и не слишком распространялась на эту тему. У мужа Джейн хозяйство было крошечным и весьма вялым, а муж Хиллари вот уже больше двадцати лет предпочитал тратить свой любовный пыл на секретаршу. Не стоило давить на больное, рассказывая подругам о том, что одним из первых подарков Саймона стали облегающие кожаные перчатки для вождения, которые она уже не один раз надевала в спальне.

Тэнзи сделала глубокий вдох и положила левую руку на белую льняную скатерть рядом с сырной тарелкой. Грани камня заискрились в лучах послеполуденного солнца, льющегося в огромные, с видом на море, окна ресторана. Хиллари застыла, прямо с прилипшей к наполовину съеденной помаде крошкой сыра. Брови Джейн от удивления скрылись под густой рыжей челкой.

– Саймон попросил меня выйти за него, – объявила Тэнзи. Она чувствовала, что лицо у нее покраснело, а шея и грудь пошли пятнами.

– Выйти за него? – переспросила Хиллари.

Джейн взглянула на кольцо и чуть отпрянула.

– О мой бог, что это? Кварц?

– Турмалин, – объяснила Тэнзи.

– Практически одно и то же, – отмахнулась Хиллари, а затем достала очки и склонилась над кольцом. – Отличная работа. Возможно, стоило недешево.

– Уф, какое облегчение, – сказала Тэнзи с улыбкой.

Хиллари и Джейн обменялись быстрыми взглядами, и у Тэнзи возникло отчетливое впечатление молчаливого сговора.

Первой начала Джейн.

– Ты же понимаешь, Тэнзи, что даже если кольцо дорогое, это слишком маленькое вложение. Учитывая то, что он может приобрести.

На долю мгновения Тэнзи приняла слова подруги за комплимент. Затем ее глаза сузились.

– Что ты хочешь этим сказать?

Вмешалась Хиллари.

– Скажем так. Если бы речь шла о состоятельном докторе-мужчине, отличном специалисте, на которого нацелилась хорошенькая медсестричка без гроша за душой, на пятнадцать лет моложе него, что бы ты подумала? Что она потрясена его выдающимися личными качествами?

– Нет, – возразила Тэнзи со смехом. – Саймон не…

Джейн подняла ладони и начала загибать пальцы.

– Ни машины, ни дома, тридцать пять на носу и ни гроша за душой, и тут появляется коллега средних лет с кучей денег…

Она многозначительно замолкла. Рот Тэнзи приоткрылся, как у выброшенной на берег рыбы.

– Чего я не понимаю, так это того, что он делает со своей жизнью, – подхватила Хиллари. – В смысле, почему у него нет денег? Он же работает, правда? Почему у него даже машины нет?

Джейн внимательно посмотрела на Тэнзи.

– Недавно… – Она сделала паузу. – …Ты сказала, что хочешь сменить свою «Вольво», что собираешься присмотреть что-нибудь другое. Это он предложил?

– Да. Да, выходит, что он, но…

– Что за машина? – спросила Джейн. Выражение ее лица говорило, что вся правда скрывается в ответе.

– «Альфа Ромео Спайдер»^[40], – прошептала Тэнзи.

Хиллари хихикнула.

– Ох, Тэнзи. «Альфа Ромео»? Это же совсем не твое.

– Он сказал, что я это заслужила. Что я много работаю. Что я должна получать то, что хочу.

– Но кто на самом деле этого хочет? Ты? Или он? – спросила Джейн, выливая оставшееся в бутылке белое вино в бокал Тэнзи и подзывая официанта, чтобы заказать еще одну. Последовало короткое, напряженное молчание.

– По-прежнему не могу понять, что он делает со своими деньгами, – задумчиво сказала Хиллари.

– Он много путешествует, – подсказала Тэнзи.

– Может, это азартные игры, – продолжила Хиллари, и тут ее глаза расширились. – Или… алименты.

– Откуда, ты говоришь, он родом?

Тэнзи сказала. Джейн скривилась.

– Думаю, ты должна признать, Тэнзи. Он просто НТКМ, – сказала она.

Тэнзи такого сокращения не знала. Она с недоумением переводила взгляд с одной подруги на другую.

– Не такой как мы, – перевела Хиллари.

– Если сказать по-другому… – Джейн сделала эффектную паузу. – Альфонс.

Для девочки, родившейся и выросшей в богатом районе, это слово обладало особой силой, и тело Тэнзи немедленно на него отреагировало. Жар, до этого приливавший к щекам, теперь собрался в районе солнечного сплетения; это был стыд, столь мучительный, что от него горело горло, пламенели щеки, свербило в носу и покалывало ладони.

– О-о, я только что вспомнила.

Хиллари выудила из своей объемной кожаной сумки номер «Звезды». Она выложила его на стол с таким видом, словно это было важной уликой в судебном разбирательстве.

– Кто это? – спросила Джейн, постучав наращенным ногтем по обложке. – Мы ее знаем?

– Это внучка той женщины, которая раньше держала магазин одежды за торговыми рядами Александрия Парк. Дочь младшего сына, того, который женился на этой… Я не знаю. На ком? Гречанке? Македонке? В любом случае я считаю, это просто нелепо. Ей всего пятнадцать, а она уже играет Джульетту в «Гайети». Я боюсь представить, что станет с ее учебой, – сказала Хиллари.

– Она красивая, – заметила Тэнзи.

– Конечно, – согласилась Джейн. – Ей же пятнадцать. Любая девчонка кажется красоткой, когда ей пятнадцать. Кроме уродин.

– Ладно, суть в том, – повысила голос Хиллари, – что я прочитала это только вчера. И сразу же подумала о тебе. Потрясающе в тему. О боже, я обожаю Лео Торнбери. Он всегда прав. Подожди, сама услышишь. Где же это? Водолей, Водолей. Вот. Послушай: «Водные знаки, в этом месяце вы окажетесь на перепутье чувств. Но какое же направление вам выбрать? Звезды говорят вам остерегаться притворной любви. “Если бы только, – мечтала Кэтрин Мэнсфилд, – можно было отличить истинную любовь от притворной так же легко, как мы отличаем съедобный гриб от поганки”. Вам следует прислушаться к тайному голосу вашего сердца и советам тех, кому вы больше всего доверяете».

Джейн подняла брови, изображая глубокую задумчивость. Затем, мрачно кивнув, вынесла Саймону Пирсу приговор:

– Поганка.

Тэнзи показалось, что ее с размаху ударили в живот. Те, кому вы больше всего доверяете. Хиллари и Джейн были подружками невесты на ее свадьбе, крестными матерями ее девочек. Они бы не стали ей врать.

– Неужели я была такой слепой? – спросила она тихим напряженным голосом.

– И вот еще вопрос, – спокойно продолжила Джейн. – Он когда-нибудь просил у тебя денег?

– Я действительно как-то раз погасила его долг по кредитке, – призналась Тэнзи.

– Он попросил или ты сама предложила? – уточнила Хиллари.

Тэнзи не могла вспомнить точно. Не совсем так. Он сказал, что с его стороны было бы глупо платить такие проценты, если бы был другой вариант. Но она сама спровоцировала его на эти слова, это точно. «Не беспокойся о деньгах, – сказала она тогда, – у меня их больше, чем я могу потратить». О боже, как это могло случиться?

– Кто предложил – неважно, Хилл. Одного того, что он рассказал ей о своем долге, для меня достаточно.

– Я просто не думаю, что он… притворялся, – произнесла Тэнзи. – Он не такой.

Она вспомнила, как в их первый раз из вежливости симулировала оргазм, а он остановился, взглянул на нее с лукавой улыбкой и спросил: «Разве настоящий не лучше?»

– Я уверена, что у него ко мне чувства, – настойчиво продолжила она. – Уверена.

– В этом-то и есть твоя проблема, душа моя, – заявила Хиллари. – Ты такая доверчивая. Ты ведь и с Джонатаном ни о чем не подозревала, да?

Как это могло случиться? Она не знала. Но знала, что в банк она тогда отправилась, вся сияя после оргазма, под ручку с Саймоном. Опьяненная. Она была опьяненной. И отправила ему несколько тысяч долларов. О боже, она такая идиотка. Тэнзи вспомнила обо всех тех женщинах в телешоу с затемненными лицами и измененными голосами, которые со слезами признавались, что по собственной глупости отдали все свои сбережения брачным аферистам из какой-нибудь Нигерии.

Тэнзи стащила отвратительное кольцо с такой скоростью, будто оно жгло ей палец, и положила на льняную салфетку. Три женщины разглядывали его, как ужасную аварию, с безопасного расстояния.

– Господи, – пробормотала Тэнзи, – я должна покончить с этим, да?

– Бедняжка, – вставила Хиллари.

– Выстави ему счет, – велела Джейн. – Пусть вернет все до цента.

В ответ Тэнзи Бринклоу вежливо улыбнулась.

В конце июня, когда высокое северное солнце перевалило за Тропик Рака, в южном полушарии наступил самый короткий день. Вино тихо грелось на плите, источая аромат корицы и аниса, муската и гвоздики; фейерверки лежали наготове, свечи были зажжены, ведь люди, в согласии с ритмами природы, искали тепла, чтобы согреться в самую длинную ночь года.

Солнце давно скрылось за крышами Эвелин Тауэрс, и Жюстин в тапочках и домашнем кардигане складывала белье из кучи, которую вывалила на обеденный стол. Откуда-то из кургана смятых простыней раздался звонок ее телефона. Он успел позвонить несколько раз, прежде чем она нашла его среди носков, трусов, пижам и лифчиков, и ей едва удалось ответить вовремя.

– Алло?

– Обернись, – сказали в трубке. Мужским голосом.

Жюстин нахмурилась.

– Остин? Это ты?

Такие шуточки были вполне в духе ее братца.

– Просто доверься мне, – произнес голос. И это не был голос брата. Теперь Жюстин была в этом абсолютно уверена.

– И обернись.

Жюстин не хотелось подчиняться голосу; тем не менее она это сделала.

И обернулась. Но увидела лишь свою гостиную – кремовый диван, свернутый коврик, подушки, расставленные как попало, стопки книг на кофейном столике и выключенный телевизор.

– Отлично. Очень хорошо. Теперь иди к балкону.

– Серьезно? – переспросила Жюстин. – Кто вы такой?

– Не могла бы ты просто подойти к балкону?

Мозг: Жюстин, ты когда-нибудь смотрела фильмы ужасов?

Жюстин: Да, я знаю. Но как ты думаешь, кто это? Неужели тебе совсем не любопытно?

Мозг: Знаешь, там всегда есть глупая барышня в прозрачном халатике, которая неизбежно тащится к шевелящимся шторам. Так вот, сейчас это ты.

Жюстин: Не мог бы ты заткнуться?

Мозг: Всего лишь пытаюсь предостеречь тебя, подруга…

– Извините, кто это?

– Посмотри.

За стеклами ее французского окна, за бетонными перилами ее балкона, с той стороны узкой щели между домами, на крохотном балкончике квартиры напротив стоял Ник Джордан.

Жюстин распахнула двери на балкон и шагнула в холод самой длинной в году ночи, а когда она рассмеялась, ее смех легко преодолел щель между двумя домами.

Не задумываясь, она выпалила:

– Кто это проникает в темноте в мои мечты заветные?

Ник, тут же сориентировавшись, ответил:

– Не смею назвать себя по имени. Оно благодаря тебе мне ненавистно. Когда б оно попалось мне в письме, я б разорвал бумагу с ним на клочья.

На нем были мешковатые спортивные штаны, растянутый джемпер и угги из овчины, и Жюстин легко могла представить его на диване в зимнее воскресенье. И себя, устроившуюся у него под боком, на диване в зимнее воскресенье.

– Десятка слов не сказано у нас, а как уже знаком мне этот голос! Ты не Ромео? Не Монтекки ты?

– Ни тот, ни этот: имена запретны.

Жюстин приставила руки ко рту и, уже не просто цитируя пьесу, потребовала ответа:

– Как ты сюда пробрался? Для чего?

– Ну, я здесь живу, – объяснил Ник.

– Так ты – мой новый сосед?

– По-видимому, так и есть.

Жюстин знала, что в квартиру кто-то въехал; за последние пару недель, временами поглядывая в окно, она замечала признаки жизни. В гостиной появился весьма скудный набор предметов мебели, а на балконе – сушилка. Но лучше всего, по мнению Жюстин, было то, что новый жилец немедленно приобрел занавеску для душа. Но до сих пор она никого там не видела.

Ник сказал:

– Сначала я подумал, вау, эта девушка так похожа на Жюстин. А затем понял, черт, да ведь это и есть Жюстин.

– Знаешь, все эти совпадения… Это немного странно, – заметила Жюстин, хоть и понимала, что рискует, повторяя слово Лео – «совпадения». Она сделала себе мысленную заметку не произносить слов «грибы» или «поганки», а также не демонстрировать, что знакома с «Избранными сочинениями Кэтрин Мэнсфилд».

– Кстати, сколько из «Ромео и Джульетты» ты знаешь наизусть? – спросил Ник.

– Кусок оттуда, кусок отсюда.

– Такая ерунда, правда?

– Возможно, – не стала спорить Жюстин.

– Ты вообще что-нибудь забываешь?

– Ничего важного, – ответила она.

Последовало недолгое молчание. Луна скрывалась где-то за облаком городских выхлопов и казалась не четким кругом, а скорее размытым пятном света.

– Эй, круто написала о Верди, – начал Ник.

– Ты видел?

– Конечно. Она сказала, ты была в театре, когда мы снимали рекламный ролик.

– Была, – подтвердила Жюстин и плотнее запахнула кардиган.

– Но ты не подошла поздороваться, – сказал Ник. – Ко мне.

– Ну, я… Ты был занят.

– Не так уж и занят, – возразил он. – Не для тебя.

Мозг: Эй, похоже, он с нами слегка флиртует?

Жюстин: Не может быть. У него есть девушка.

Мозг: Как скажешь, но я бы не был так уверен.

Не зная, что сказать в ответ, Жюстин решила сменить тему.

– Ну, и как тебе здешний вид?

Они оба посмотрели сквозь туннель из двух зданий в направлении Александрия Парк. В узкой щели в конце туннеля виднелись уличные огни и кусочек кованой ограды парка. За ней стояли деревья с гирляндами на голых ветвях.

– Эта квартира и так весьма недешевая, – заявил Ник. – Не хочу даже думать, во что обходится аренда квартир с окнами на улицу.

– Красивые виды можно найти и здесь, причем совершенно бесплатно, – сказала Жюстин. – Если знать, куда смотреть.

– А ты наверняка знаешь?

– Могу как-нибудь и тебе показать, если хочешь.

Внезапно знакомый звук заставил Жюстин взглянуть на телефон в руках. Но звонил не ее телефон, а Ника.

Он сказал извиняющимся тоном:

– Нужно ответить.

– Конечно.

– Может быть… Могу я надеяться, что ты как-нибудь поучишь со мной слова? – спросил Ник, игнорируя звонок телефона. – Ну, знаешь, балкон к балкону?

– С удовольствием, – согласилась Жюстин. – В любое время. Ты знаешь, где меня найти.

– Увидимся, соседка.

– Прощай, прощай.

Но Ник не добавил про «разойтись нет мочи». Он просто шагнул назад, в гостиную, оставив Жюстин стоять под печальной, зависшей над городом луной.

Дороти Гизборн – Водолей, англофил, давно живущая на Девоншир-стрит, вот уже пять лет как вдова, гордая владелица, вероятно, самой обширной коллекции фарфора с изображениями свадьбы Чарльза и Дианы в христианском мире и скрупулезная гладильщица простыней, полотенец и белья – напечатала адрес в поисковой строке Гугл Карт. На ее экране появилась голубая стрелка на светло-сером фоне, который урывками заполняли фрагменты изображений деревушки Фритвелл в Оксфордшире. Их сайт знакомств не одобрял столь стремительного обмена информацией из реальной жизни, но в их возрасте… в общем, времени оставалось не так уж много.

Чувствуя, как учащается дыхание, Дороти нажала на «Просмотр улиц». И вот он, его настоящий дом, такой, каким он был в недалеком прошлом, в пасмурный день, когда машина Гугла проезжала по этой улице. Дом был скромным – с облицованной галькой террасой, настолько непримечательной, что, наверное, ни один человек на свете – за исключением Дороти Гизборн, рожденной в австралийской пустыне, но при этом выросшей на иллюстрациях росистых лугов, зеленых изгородей и ехидных ежиков из книг Беатикс Портер, – не назвал бы ее очаровательной. Но она была очарована, как прохладой и неяркими, спокойными красками, так и легким намеком на зеленые поля, спящие колокольчики и говорящих кроликов на заднем фоне картинки.

В прожаренном солнцем бунгало Дороти, построенном из красного кирпича, было два часа пополудни, но ей, натренированной постоянными подсчетами, не составило никакого труда высчитать, что в далеком английском лете сейчас пять утра. Руперт, наверное, еще спит, укрывшись одеялом, в двуспальной кровати, которую его жена больше не сможет с ним разделить.

Рука Дороти, лежащая на мышке, дрогнула.

– Глупая, – обратилась к ней женщина. – Лежи спокойно.

Дороти уставилась на дом на экране. Она отметила аккуратный палисадник, щель для писем во входной двери и куст маргариток в огромной каменной вазе рядом с узкими ступенями. Если бы она действительно собралась ехать, если бы сказала «да», тогда она входила бы в свой дом через эту дверь и вытирала бы ноги об этот коврик. И эти маргаритки ставила бы в вазу на умывальнике в ванной.

Она взглянула в верхний угол экрана. 2.05 дня. 5.05 утра. Еще два часа и пятьдесят пять минут до того, как можно будет ожидать звонка Скайпа, летящего через эфир, как пузырьки воздуха в сосуде для медитаций. И появится он, Руперт, и наклон его монитора сделает его более широколицым, чем он есть, по ее мнению, и выделит очередной надетый им галстук, который он по привычке пристроит за воротник рубашки, как салфетку.

– Доброе утро, Дороти, – скажет он.

А она ответит:

– Добрый вечер, Руперт.

Это была их маленькая шутка, не особо смешная, но милая и отлично помогающая начать их ежедневный разговор.

Теперь было уже 2.12 дня. 5.12 утра. Дороти вздохнула и медленно прокрутила изображение улицы на 360 градусов. Это что там, в конце улицы, маленький мостик? Да, решила она, так и есть. Они переходили бы этот мост с Рупертом, прогуливаясь по улице в сторону старой каменной церквушки воскресным утром или в сторону паба, чтобы выпить по стаканчику шенди^[47] в пятницу вечером. Его колли, похожий на лису, следовал бы за ним по пятам, а она, Дороти, надела бы резиновые сапоги и твидовый костюм, и шарф на голову, как королева в Балморале^[48].

– Не будь смешной, – пробормотала она, понимая – с изрядным опозданием, – что говорит с едва заметным британским акцентом. Покраснев, она решительно закрыла браузер и оттолкнула кресло от стола.

Из окон, выходящих на улицу, до нее долетел шум мотора почтового мотороллера. Выйдя на крыльцо, она остановила взгляд на клумбах, обезображенных дырами в тех местах, где раньше цвели дафнии и рододендроны, погибшие от засухи. Такого никогда не случилось бы во Фритвелле, подумала Дороти, выуживая свежий номер «Звезды Александрия Парк» из щели ее почтового ящика.

Вернувшись в дом, Дороти разложила на чайном подносе номер «Звезды», чайничек с изображением Чарльза и Дианы и одну штучку кингстонского печенья. Из огромного, битком набитого буфета она аккуратно извлекла изящную фарфоровую чашечку от «Куин Энн»^[49] с портретами Чарльза и Дианы в обрамлении золотых лент с узором в виде геральдических роз и лилий. Хотя с таким же успехом она могла выбрать и чашку от «Краун Трент»^[50], на которой Чарльз и Диана были изображены в центре ярко-красного сердца, увенчанного фигурой золотого льва. Или, к примеру, чашку от «Эйнсли», «Ройал Стаффорд», «Ройал Альберт» или «Броник». Или, если уж на то пошло, от «Веджвуд», «Ройал Долтон» или «Споуд»^[51].

Принадлежащая Дороти коллекция фарфора со свадьбой Чарльза и Дианы занимала полки и ящики двух огромных буфетов, стоящих в гостиной. Помимо обычных предметов вроде чашек, тарелок, ваз и горшков здесь были фарфоровые подставки, наперстки, шкатулки, щипцы для свечей, пепельницы и колокольчики. У «Веджвуда» вышла памятная серия из бисквитного фарфора^[52] в нескольких цветах, и Дороти нашла каждый предмет набора в голубом и сиреневом цветах (но не стала приобретать его в охре). Годами Дороти проводила большую часть времени, переписываясь с коллекционерами фарфора в Англии и Америке. Но затем появился eBay, и после смерти Реджа Дороти повесила в его сарайчике полки, чтобы разместить новые поступления прежде казавшихся недоступными сокровищ, выпущенных в честь великой свадьбы 29 июля 1981 года.

Дороти устроилась за круглым столиком в эркере, выходящем на задний двор. Она налила себе чаю и отломила кусочек печенья. На обложке «Звезды» разместили портрет этой кошмарной наследницы угольной империи. В самом деле, подумала Дороти, по глазам этой женщины можно прочесть, что большие деньги делают с душой человека. Она перевернула «Звезду» и на мгновение положила руку на последнюю страницу, словно пыталась впитать слова прямо из бумаги.

– Ну, Лео? – шепнула она. – Что же мне делать?

Затем глубоко вдохнула и решительно открыла журнал на странице гороскопов.

Водолей. «Все, что нам нужно, – писал Толкин, – это решить, как распорядиться временем, отпущенным нам». И даже вы, Водолеи, самые вольные знаки зодиака, рожденные для свободы, не защищены от земных соблазнов и стремления к видимым успехам. Но спросите себя сейчас, на что вы действительно хотите потратить время, оставшееся в вашем распоряжении.

У Дороти перехватило дыхание, и в тишине тиканье маленьких часиков казалось все громче, громче и громче. Это были фарфоровые часики от «Денби»^[53], с Чарльзом и Дианой. Еще два часа двадцать пять минут. Тик-так, тик-так. Вчера на Руперте был оранжевый галстук с узором из серовато-синих шестиугольников. Он рассказывал ей, как возил Флосси к ветеринару, на чистку зубов, как впервые за пять лет обыграл Найджела в дартс и о том, что хотел бы подновить шезлонги. А затем внезапно сказал:

– Приезжай, просто приезжай. Приезжай ко мне и стань моей половинкой.

Дороти, оглушенная, промолчала.

Тик-так, тик-так. Тик, тик, тик. Секунды ее жизни уходят. И на что она их потратит? На eBay? На украшенные фотографиями Чарльза и Дианы фарфоровые стаканчики для варки яиц от «Ройал Вустер»? На вещи? Дороти перевела взгляд с одного забитого битком буфета на другой. С каждой полки на нее смотрел длинноносый Чарльз. Диана, скромная и милая, улыбалась ей из-под пышной светлой челки. И где теперь Диана? Мертва. И Дороти когда-нибудь тоже умрет.

– Ох, Лео, – прошептала Дороти.

Он был прав. Толкин был прав. И Дороти уже знала, что она должна сделать. Она должна бросить все эти тарелочки, чашечки, вазы, подставки и щипцы для свечей. Все, до последнего наперстка. И буфеты тоже. И вообще всю мебель. И украшения, одежду, сумочки. Она продаст дом.

– Доброе утро, Дороти, – скажет Руперт через два часа и двадцать минут.

– Добрый вечер, Руперт, – скажет Дороти. А затем, не пытаясь больше избавиться от чудесных, по-британски четких звуков в своей речи, добавит:

– Знаешь, Руперт, я приняла решение…

– Плат девственницы жалок и невзрачен. Он не к лицу тебе^[57], – процитировал Ник, меряя шагами свой крохотный балкончик: четыре шага в одну сторону, четыре в другую. – Сними его. О жизнь моя! О милая! О радость! Сама не знает, кто она.

– Не-а, – перебила Жюстин с другой стороны.

На дворе стоял конец июля, и в это субботнее утро Жюстин вытащила стул на свой балкон и уселась на нем по-турецки – с открытым арденовским изданием «Ромео и Джульетты» на одном колене и на три четверти пустой коробкой шоколадных драже на другом. На ней были толстый джемпер крупной вязки и шерстяная шапочка, ведь, несмотря на приближение полудня, на бетонной кромке балкона и перилах оставались следы изморози.

– Что значит «не-а»?

– Ты все перепутал. Должно быть «О милая! О жизнь моя! О радость!»

– Черт-черт-черт, – выругался Ник, шагая по балкону. Помимо пары темно-синих джинсов, в которых его ноги казались слишком тонкими, на нем был джемпер, который Жюстин про себя называла сандаловым.

– Заново, – скомандовала Жюстин и закинула очередное драже в рот.

– Ладно. О милая! О жизнь моя! О радость! О милая! О жизнь моя! О радость! Эй, можно мне одну?

– Не-а, – сказала Жюстин. – Шоколад нужно заслужить, мой друг. Ты должен рассказать весь монолог. Без единой ошибки. Дважды.

– Это жестоко.

– Искусство требует жертв. Ладно. С самого начала. На балконе показывается Джульетта.

– Но что за блеск я вижу на балконе? Там брезжит свет. Джульетта, ты как день! Стань у окна, убей луну соседством; она от зависти больна, что ее ты затмила белизною.

– Би-и-и-и-и-и-ип, – закричала Жюстин.

– Что?

– Она и так от зависти больна, что ты ее затмила белизною, – исправила Жюстин.

– Она и так от зависти больна, что ее ты затмила белизною.

– Ох-хо. Почувствуй ритм этих строк. Она и так от зависти больна, что ты ее затмила белизною.

– Боже, ты такая зануда! – воскликнул Ник, правда, совсем беззлобно. – У тебя Луна в Деве? Или Дева восходящая?

– Откуда мне знать?

– Ну, во сколько ты родилась?

– В два часа ночи, – ответила Жюстин. – А какое это имеет отношение к нашему разговору?

– Постой, постой, – пробурчал Ник. Он что-то печатал и листал в телефоне. – Два часа ночи двадцать четвертого ноября, год нашего рождения, значит, ты… ха! Я знал это! Восходящий знак – Дева.

– Где ты это нашел? – со смехом спросила Жюстин.

– Это сайт, на котором можно узнать свой восходящий знак по точной дате, времени и месту рождения.

– Это глупости.

– Глупости? Правда? Послушай-ка: «Люди, рожденные под восходящим знаком Девы, весьма чувствительны к беспорядку в их ближайшем окружении и сразу же замечают, если что-то не на своем месте или мешает. Они тратят довольно много энергии на то, чтобы восстановить порядок вокруг себя». Другими словами, именно такие люди носят в сумочках специальные ручки, чтобы вносить исправления в слово «адвокадо».

– Ну, у зануд есть свои плюсы, – заметила Жюстин. – Ты сам сказал, что Верди уже знает роль наизусть, причем идеально. Хочешь, чтобы тебя уделала пятнадцатилетняя девчонка?

Ник вздохнул.

– Ты права. Она невыносима.

– Вот и ладно.

– Но я вряд ли смогу продолжить без шоколада. Пожалуйста! Только одну.

– Ну, хорошо, – сдалась Жюстин. Она встала и кинула драже в их корзину для переправки, а Ник потянул за петлю, чтобы перетащить ее на свою сторону.

С момента ее появления корзина немало поспособствовала добрососедскому обмену. Хоть до классической чашки сахара дело так и не дошло, в ней переправляли DVD с фильмом «Ромео + Джульетта» База Лурмана (от Жюстин Нику), диск Блесид Джонс (от Ника Жюстин), пластырь (от Жюстин Нику) и порцию попкорна (от Ника Жюстин).

И вот Ник выудил из корзины шоколадный шарик. «О, благодарю вас, добрая и щедрая госпожа!»

– Ладно, но больше не получишь, пока не закончим, – пообещала Жюстин. – На балконе показывается Джульетта.

– Но что за блеск я вижу на балконе? Там брезжит свет. Джульетта, ты как день…

Ему потребовалось полчаса, чтобы вызубрить слова, и Жюстин пришлось серьезно замедлить поглощение шоколадок, чтобы было чем вознаградить Ника за труды.

– Три? – воскликнул Ник, заглядывая в коробку, которую он только что вытащил из корзины. – Три? Три? Это все, что мне осталось? За все мои старания?

– Было бы больше, если бы ты не забывал свои реплики.

Ник запихал в рот все шарики разом и, жуя, сказал:

– Спасибо, кстати.

– За?

– То, что учила со мной слова.

Жюстин улыбнулась и закрыла книгу.

– Ну, так ты позвонил?

– Элисон Тарф?

Жюстин кивнула.

– Позвонил, – ответил Ник. – Вообще-то, ее помощнику.

– И?

– Прослушивания проходят в групповом режиме. Похоже, сплошная импровизация. Элисон хочет увидеть, как люди взаимодействуют, вдохновляют друг друга, как-то так, – объяснил Ник.

– Когда они начнут?

– Не раньше сентября. Как раз после показа этой «Ромео и Джульетты», так что время…

– Идеальное? – предположила Жюстин. – Тебе нужно что-нибудь готовить? Я могла бы помочь тебе репетировать.

На этих словах энтузиазм Ника, похоже, испарился.

– Я не знаю, – сказал он уныло. – Мне… ну, мне не следует…

– Тебе не следует идти на прослушивание? – спросила Жюстин. – Почему?

– Ты знаешь. Я обещал. Лаура и я… Мы прошли через непростые времена, даже расставались на время, но с тех пор, как снова начали встречаться, она великолепна. Намного более спокойная. Обещание, которое я дал, – для нее это важно, и я хочу поступить правильно. С другой стороны, я на части разрываюсь. Ведь мы же говорим об Элисон Тарф. Похоже, мне предстоит как следует покопаться в себе.

«Он что, не читал гороскоп?» – удивилась Жюстин. Разве «Лео» уже не указал Водолеям, в какой части себя искать ответ? Жюстин пыталась придумать способ незаметно вставить в разговор одно-два ключевых слова из гороскопа Лео. Земные соблазны… время, отпущенное нам…

Но вместо этого она сказала:

– Прослушивание – это всего лишь прослушивание, правда? В смысле, если тебе все-таки дадут место в труппе, ничто не мешает тебе отказаться от него. Ты не думаешь, что стоит хотя бы… попробовать?

– Не знаю, Жюс. Может быть, так легче.

– Легче?

Ник опустил плечи и вздохнул.

– Может, проще покончить со всем этим до того, как выяснишь, что ты просто недостаточно хорош. Тогда ты всегда сможешь представлять, как все могло бы быть, и утешаться тем, что ты ушел сам.

– Ты же на самом деле так не думаешь, правда?

Ник устало рассмеялся.

– Я не думал, что думаю. Но, в общем, когда я прочитал то, что говорит Лео…

«Продолжай», – подумала Жюстин.

– Да, – поторопила она вслух.

– Ну, Лео писал, что мне следует подумать о том, на что я хочу потратить свое время. Свою жизнь. И знаешь, может быть, я использую свое время не самым лучшим образом. Может быть, я теряю время, пытаясь стать актером. Если вдруг выяснится, что я недостаточно хорош, то куда все эти месяцы, эти годы… куда они исчезнут?

А, поняла Жюстин. Так дело не только в обещании Лауре. Дело было еще и в смелости и уверенности – краеугольных камнях любого решения.

– Но что, если ты обнаружишь, что ты достаточно хорош? – спросила Жюстин. – Разве нет такой возможности?

– Черт! – воскликнул Ник, взглянув на часы. – Репетиция через полчаса. Мне пора идти.

– Разве это настолько страшный вопрос, что нужно сбегать от него? – удивилась Жюстин.

Ник поймал ее взгляд и задержал на секунду.

– Может быть и да. Но я обещаю, что подумаю над этим. И мне правда пора бежать.

– Так прочь отсюда, – скомандовала Жюстин.

– Спасибо, Кормилица, – раскланялся Ник.

И хотя это была далеко не та роль, которую Жюстин хотела бы получить, она решила, что это лучше, чем вовсе не участвовать в спектакле.

Гай Фоли – Водолей, философ с легкой склонностью к конспирологии, уличный музыкант, специализирующийся на свистульках и ложках, временами ворующий в магазинах, по его собственному убеждению, от тяжелой жизни, владелец спального мешка с подкладкой из овчины, завсегдатай задних дворов, вагонов и разных закутков – осматривал товар на полках табачной лавки с неторопливым любопытством человека, ищущего убежище от непогоды. Он посвистывал сквозь жесткую щеточку темных усов и старательно не смотрел в окно, отделявшее теплый магазин от слякотного холода улицы. Ведь по другую сторону стекла, опасно балансируя на упакованном в мусорный мешок спальнике, покрытый колтунами мокрой шерсти, разлетающимися от каждого порыва ветра, стоял Браун Гудини-Маларки, и в его единственном глазу пылала мольба.

Браун – дворняга, рожденная под созвездием Большого Пса, – носящий обтрепанную голубую бандану, умело использующий искусство под названием Собачье Внушение, стремительно ворующий ланчи со скамеек в парке и мастерски демонстрирующий неистощимость мочевого пузыря – не был милой собачкой. Его косматая голова и длинные уши абсолютно не подходили к маленькому щуплому тельцу и коротким ногам. Непропорционально длинный хвост был лысым, не считая грязной кисточки на самом конце. Выпирающая нижняя челюсть позволяла видеть его изъеденные кариесом зубы, даже когда он закрывал пасть. Издалека они походили на ряд неуклюжих стежков. Учитывая все перечисленное и в немалой степени из-за отсутствия левого глаза, Браун напоминал свежевыкопанный труп кладбищенского пса.

Он дрожал. Гай провел в магазине уже несколько часов, и все это время шел дождь. Теперь Браун вымок до такой степени, что вода ручьями текла по голой коже между колтунами, в которые сбилась его шерсть. Хоть он по-прежнему был готов облаять любого, кто косо посмотрит на укрытый пластиком спальник под его лапами, но в данный момент в нем крепло чувство, что его где-то облапошили. Конечно, именно Гай обеспечил его сегодняшним великолепным завтраком из шкурки бекона и корочек от тоста, и, безусловно, Брауну уже несколько недель подряд удавалось спать в тепле и уюте спальника Гая. Но Брауну казалось, что он сполна отплатил за это. Кто, в конце концов, был виновником недавнего успеха Гая на поприще уличной музыки? Своими силами он наскребал бы себе разве что на виски и сигареты. Даже когда Гай отхватил первоклассное место на вокзале, ему кидали монетку-другую только добряки, жалевшие его, и люди с бумажниками, ненавидящие распихивать мелочь по карманам. Но вместе с Брауном, танцующим на задних лапах и подвывающим ломким, тявкающим тенорком, Гая ждал настоящий успех. Купюры! 10 долларов там, 5 тут; даже студенты охотно расставались с парой баксов.

Гай и Браун встретились в поезде и мгновенно узнали друг в друге членов одного и того же братства, Братства Безбилетников. Браун любил поезда за то, что там можно было найти корочку хлеба или подремать пару часиков. Он не возражал против похвал и почесывания за ухом до тех пор, пока мог спокойно смыться и двигаться дальше по своим делам. Но Гай не просто почесал его за ушами, а осмотрел невзрачную голубую бандану, прочитав слова, написанные на ней перманентным маркером.

– Браун Гудини-Маларки, – прочитал он и хмыкнул. – Да тут целое имя и еще две трети.

Гай вытащил свою свистульку, и ее пронзительные звуки вдохновили Брауна на песню.

– Отличный слух, братец Браун! – похвалил Гай и продолжил играть под аккомпанемент собачьего воя. Через три остановки и половинку хот-дога эти двое заключили союз. Тот самый, который теперь, пару недель спустя, зашатался.

Браун отряхнулся, правда, без особой пользы. Затем уставился в окно, включив в полную силу свое Внушение. Ты выйдешь из магазина. Ты выйдешь из магазина. Ты выйдешь из магазина. Но Гай просто повернулся спиной, непринужденно отправив бутылку жидкости для заправки зажигалок в карман мокрых штанов, и Браун злобно облаял стекло, которое, похоже, блокировало силу его взгляда.

Еще одна ночь, сказал он себе. Потом он уйдет от Гая. Браун не станет скучать по этому человеку, но станет скучать по его отличному, удобному спальнику с овечьей шерстью. Гай позволил Брауну спать на краешке, и даже такой капли роскоши было достаточно для того, чтобы пес начал мечтать о собственном доме: с преданными хозяевами и корзинкой с подушкой на дне, с миской, автоматически наполняющейся кормом, и пакетиком собачьего лакомства, которое люди станут давать ему за простейший Взгляд.

О чем он думал? Ад и все черти. Мешок заставил его размякнуть. Еще одна ночь. И на этом все. Потом он повернется и исчезнет в какой-нибудь сумрачной аллее в гордом одиночестве. Независимый. Свободный. Ведь он Браун Гудини-Маларки, а вовсе не сторожевой пес для этого ублюдка.

Внутри Гай осматривал ряд декоративных бонгов, терпеливо перенося злобное фырканье продавца и игнорируя Взгляд Брауна. Пока Гай не встречался с вымокшим псом глазами, он мог не думать о том, что надо бы выйти из магазина и пойти купить бургер. Продавец настроил радио на дерьмовую местную радиостанцию, и когда заключительные аккорды песни перебил голос ведущего, Гаю показалось, что ему плеснули кипятком в ухо.

– Й-а-а-а-а Р-р-р-р-рик Р-р-р-р-ревеню, – пропел он, и в его «я» было значительно больше одного звука, – и э-э-это была Джус Ньютон с песней, хотя, думаю, вам не нужно ее называть, правда? Но вот назвать время нужно. Сейчас два тридцать. Время мордобоя, как говаривал мой старик.

Гаю стало интересно, сможет ли ведущий удержаться от объяснений.

– Два тридцать? Дать в лица, – объявил ведущий, придурковато хихикнув.

«Не-а», – подумал Гай.

– И сейчас пришло время для гор-р-рос-с-скопа, составленного с-с-суперз-з-звездой нашего небосклона, тем самым Л-лео Торнбери из «Звезды».

Гай вполуха слушал что-то о случайных романтических встречах Близнецов и благоприятных условиях для расширения и обновления бизнеса у Дев.

– И всем истинным Водолеям Лео сообщает: Вы отлично справляетесь, водяные. С Юпитером, обрушившим свою щедрость на ваш профессиональный сектор, вы наконец-то начнете видеть результаты долгих лет работы. Наслаждайтесь признанием и примите то, что по праву пришло к вам. На поклон, Водолеи! И, наконец, прогноз для всех водоплавающих зодиака. Рыбы…

Но уши Гая-Водолея уже сбились с этой волны.

Юпитер, обрушивший свою щедрость, размышлял он. Вы наконец-то начнете видеть результаты долгих лет работы.

Ну, если уж это не знак, решил Гай, то он тогда вообще не представляет, что такое знак. Он подумал обо всем, что потерял за всю свою жизнь за карточными столами казино «Юпитер» на Золотом берегу. Но потерял ли он свои деньги? Или же, как предположил сейчас астролог, он их просто инвестировал? Плоды, сказал астролог.

Юпитер, о Юпитер! Великий древний бог звал его на север и обещал засветить золотой молнией прямо в карман. Справится… на поклон, Водолеи!

Гай глянул в окно на отвратительную погоду и попытался вспомнить, как солнце Золотого берега греет обнаженную кожу, как пальцы ног зарываются в горячий песок, вместо того чтобы неметь в сырых ботинках. Когда лучше всего отправляться на северное побережье, как не в разгар унылой южной зимы? Ну, может быть, в начале унылой южной зимы, но этот корабль уже ушел. В общем, идея ему понравилась. Очень понравилась. Песенный бизнес в последнее время шел неплохо, и он мог позволить себе купить бритву или даже заглянуть в десятидолларовую парикмахерскую – привести себя в порядок, прежде чем выйдет на обочину ловить попутку. И в кармане останется достаточно монет, чтобы спеть дуэтом с Юпитером.

Но если он решит отчалить, внезапно вспомнил Гай, что станется с Брауном?

Гай повернулся взглянуть на Брауна, и в ту же секунду, когда его глаза встретились с единственным глазом пса, у него возникла мысль: «Сейчас я выйду из магазина. Куплю огромный гамбургер, вытащу котлету и отдам ее Брауну». Дверной колокольчик звякнул, когда он покидал магазин под полным отвращения взглядом продавца.

– Хороший мальчик, – сказал Гай, когда пес спрыгнул с мешка, и Браун, как любая собака обожающий похвалу и ласку, сам того не желая, завилял хвостом. Гай поднял спальник и посмотрел на Брауна. Он привязался к маленькому приятелю, но вряд ли удастся взять его с собой. Кто согласится подвезти парня с грязной одноглазой псиной в комплекте?

Но, решил Гай, будь он проклят, если оставит песика в городе без защиты. Итак, пока мужчина шел к привокзальной бургерной, в его голове зрел план.

Полчаса спустя согревшийся и почти сухой, с брюхом, набитым мясом, Браун спал в вагоне поезда, направляющегося в западную часть города, положив клыкастую пасть на передние лапы. Когда он проснулся, его посетило жуткое ощущение удавки на шее. Это был пояс Гая, исполняющий роль поводка и ошейника сразу. Помимо этого, Браун чуял то самое место.

Нет, мелькнула паническая мысль. Нет! Но ошибки быть не могло.

Браун взвыл, проклиная Гая – жалкого предателя, ходячую кучу кошачьего дерьма, – но парень легко вытащил его из вагона на перрон, где в ноздри пса ударили запахи нищеты и множества собак. А следом добрались и звуки, легко преодолевающие слои мелкоячеистой сетки забора и ярды голой площадки для выгула. Браун услышал, как пара стаффордширских бультерьеров обзывают друг друга ублюдками через прутья решетки. Какая-то колли с психическим расстройством все время визжала: «Овцы! Овцы! Овцы!», а выводок шелудивых щенков чихуа-хуа скулил, ища мамочку. Браун зарычал прямо в лодыжку Гаю.

– Тише, парень, тише, – успокаивающе забормотал ему Гай, продолжая тянуть его по виадуку, а затем по узкой тропинке к зданию собачьего приюта.

Браун продолжал заходиться в бесполезном лае. Этот тупой человекообразный разве не знает, скольким собакам, попавшим в это жуткое место, дают зеленый сон?

Гай открыл входную дверь, и из-за стойки выплыла женщина в тунике цвета хаки, обтягивающей широкую, как у авианосца, корму. Она подняла бровь и слегка наклонилась – хотя Браун видел, что она намеренно держит лицо на таком расстоянии, чтобы он не дотянулся даже в самом отчаянном броске.

Она изобразила улыбку, холодную, как вся эта богадельня, и сказала:

– Так-так. Снова ты. С возвращением.

Первые дни стажировки Жюстин пролетели с пугающей быстротой. Ей казалось, что ее жизнь – это видеоролик, снятый в ускоренной съемке; не успевала она выбраться из постели утром, как приходило время отправляться в нее ночью. Она так уставала, что, прочитав пару страниц перед сном, тут же гасила свет.

В редакции она обжилась на новом месте, пришпилив на фетровые доски вокруг компьютера собственную подборку открыток и афоризмов. Проведя несколько дней в кабинете журналистов, Жюстин поняла, что ей придется научиться пропускать мимо ушей сквернословие Мартина и его привычку проговаривать вслух все, что творится в его голове, но при этом исподтишка прислушиваться к тому, как ловко Рома строит телефонные интервью, элегантно чередуя вопросы.

В пятницу утром Жюстин пришла в редакцию «Звезды» и увидела, что Дэниел Гриффин стоит рядом с желтой угрозой и увлеченно беседует с молодой женщиной. На ней была бледно-голубая юбка, бежевый пиджак и туфли без каблука, и она постоянно кивала и улыбалась. А еще она, похоже, пыталась, чуть опустив правое плечо и согнув левое колено, казаться ниже собеседника.

– Жюстин, позволь тебе представить Сесилию Триффетт.

– Привет, Сесилия, – поздоровалась Жюстин.

Рукопожатие Сесилии было вялым и слабым. Жюстин заметила, что ее каштановые волосы были зализаны так сильно, что казались грязными. Лицо у нее было узким, как и губы, но вот глаза – за очками без оправы – были красивые, голубые, с длинными густыми ресницами.

– Сесилия – наш новый офисный помощник, – объяснил Дэниел, и по выражению его лица Жюстин поняла, что мисс Триффетт кажется ему забавной. – К работе она приступит в понедельник, но решила прийти сегодня, чтобы… пообвыкнуться. Жюстин – наш журналист, но когда-то она занимала твою должность. Я как раз рассказывал Сесилии об истории нашей великолепной звезды и о том, как в мой первый рабочий день, когда я еще был помощником, редактор привел меня сюда, поставил рядом с ней и рассказал о…

– Вдохновляющих лучах, – закончила Жюстин, изобразив их сошествие.

– Он и тебе рассказывал? – удивился Дэниел.

Жюстин кивнула.

– Ты должна полюбить наш желтый талисман. Он очень… уникальный.

– Вообще-то, нет, – тут же возразила Сесилия.

– Извини? – удивилась Жюстин.

– Ну, знаешь. Вещь или уникальна, или нет, – объяснила Сесилия. – Она не может быть очень уникальной.

Это Жюстин знала. На самом деле, это была одна из тех ошибок, из-за которых Жюстин часто ворчала на дикторов, слушая радио на кухне. Именно такую ошибку она с ругательствами вырезала бы из любой присланной статьи. Но сейчас она не писала статью в газету и не вела радиопередачу. Она же, черт возьми, просто разговаривала. Разговор был достаточно неформальным, чтобы произнести «очень уникальный», и этой девчонке с передними зубами такой величины, что они не умещались во рту, не стоило к ней придираться.

– Туше, – объявил Дэниел со слишком уж, по мнению Жюстин, довольным лицом.

– Сесилия, – обратилась к девушке Жюстин, – ты случайно не Дева?

Сесилия, похоже, была одновременно довольна и удивлена.

– Как ты догадалась?

Жюстин улыбнулась самым загадочным, как она надеялась, образом.

– Добро пожаловать в «Звезду», Сесилия. Думаю, ты к нам вполне впишешься.

В розовых рассветных лучах, в серости тихого района недалеко от центра, в спальне с сосновыми полами, на старинной латунной кровати, в фланелевой пижаме с цветочным рисунком Ферн Эмерсон ворочалась с боку на бок, застряв между сном и пробуждением. Сегодня был ее первый за девять месяцев выходной.

В начале года Ферн – Весы, флорист, имеющая привычку заправлять за ухо одинокую герберу, возрождающая к жизни стильные винтажные платья, изредка балующаяся сигаретами с ментолом и легкими коктейлями с джином, любящая фильмы с Отрядом сопляков^[70] и периодически зажигающая в караоке, – решилась на рискованный шаг, закрыв свой цветочный фургон, открыв постоянный магазин «Приветливый лепесток» в торговых рядах Александрия Парк и столкнувшись с новыми, непредвиденными расходами, которые повлек за собой этот шаг. Семь дней в неделю ей приходилось вставать в несусветную рань, чтобы успеть выбрать самые свежие цветы у своего поставщика. Затем целый длинный день она в одиночку составляла букеты и принимала заказы, подрезала стебли и складывала упаковочную бумагу, расставляла бутоны, завязывала ленточки, улыбалась радостным покупателям, предлагала платки плачущим, лучилась энтузиазмом вместе с невестами и предлагала необычные композиции солидным состоятельным дамам. Не было даже перерывов на обед. Вечера уходили на счета, налоги, квоты, письма, рекламу и прочую раздражающую ерунду. Она радовалась, если удавалось выкроить пару минут, чтобы намазать грубые покрасневшие руки питательным бальзамом и надеть белые перчатки перед тем, как рухнуть в кровать.

Но этот тяжелый труд приносил свои плоды. Уровень дохода от «Приветливого лепестка» постепенно рос, и наконец Ферн смогла позволить себе помощницу. Она нашла юную голубоглазку Брайди, которая – в красно-белом полосатом фартуке, с тонкими зачесанными волосами – словно сошла с картинки в одной из книг Диккенса. И вот Ферн решила, что Брайди готова простоять день у прилавка самостоятельно. А это значило, что Ферн могла взять долгожданный, чудесный, принадлежащий ей одной выходной день. Она поднялась с белых шелковых простыней, взяла с ночного столика сильные очки и поморгала, фокусируя зрение.

Чем бы ей заняться? О, она о стольком мечтала. Хотела разобрать свои закрома с винтажными платьями и тканями и сшить юбку, а может, и две. А еще она хотела провести целый день в ванной, перечитывая «Я захватываю замок»^[71] и добавляя горячей воды столько раз, сколько ей, черт возьми, захочется. Или прыгнуть в свой классический «Фольксваген-Жук» и поехать к морю, гулять по линии прибоя, собирать ракушки и закончить день в небольшом уютном пабе с бокалом джина-тоника. Но больше всего ей хотелось отправиться в поход по секонд-хендам всего города и вернуться с новыми сокровищами, ждущими второго шанса. Платья! Кардиганы! Ткани! Кто знает, что еще?

Ферн вырвала страницу из своего нынешнего гроссбуха, лизнула кончик простого карандаша, лежавшего рядом, и нарисовала примерную карту города. Если мыслить стратегически, ей удастся посетить три магазина до ланча и еще два – после. И у нее еще останется время приехать домой, полюбоваться своими покупками и включить «Милашку в розовом»^[72], под которую можно будет отпарывать юбки от лифов или рюши от воротников. Это будет хороший день. Нет, это будет чудесный день.

Первым магазином в списке Ферн был специализирующийся на ретро «Винниз» в хипповом районе, где на главной улице выстроились магазинчики, торгующие мебелью в стиле шведского минимализма, мылом ручной работы, деревянными сабо или загадочными фруктами. Ферн остановилась, чтобы насладиться цветовым оформлением витрины, в которой светящуюся, электрическую статую Непорочной Девы Марии окружали манекены, одетые в юбки, рубашки, кардиганы, куртки и туфли всех цветов спектра от оттенка перванш^[73] до берлинской лазури. Задник был насыщенно-желтого цвета с благочестивыми изображениями Пресвятой Мадонны, но Ферн заметила, что среди них затесалась одна с певицей, в период популярности ее Like a Virgin.^[74]

В этом магазинчике Ферн смотрела платья, длинные и короткие. У зеркала она приложила к себе коричневое шифоновое платье с пышным бантом у горла и юбкой в легкую складку. Но хотя ткань платья была в отличном состоянии, зеркало показало, что цвет ей явно не подходит. Заодно было видно, что в темных кудрях Ферн стало больше серебряных нитей. И напоследок зеркало подкинуло ей отражение мужчины, копающегося в корзинах с виниловыми пластинками прямо за спиной у Ферн. Она улыбнулась, глядя, как подрагивают мужские плечи в такт мелодии, звучащей в его больших наушниках. У него были хорошие волосы – каштановые, коротко стриженные. И руки у него тоже были хороши – большие и загорелые. В нем было что-то такое, природное, от чего Ферн сразу вообразила, как от его клетчатой рубашки пахнет свежевскопанной землей и эвкалиптовым дымом.

Стоп, стоп, стоп, остановись, Ферн, велела она себе, возвращая коричневое платье на вешалку.

За стойкой девушка с розовыми волосами скрепляла перчатки парами. На бейджике было написано «Астрид».

– Здравствуйте, – обратилась к ней Ферн с улыбкой. – Хотела спросить, нет ли у вас сейчас в продаже каких-нибудь тканей?

Астрид захлопала густо подведенными глазами, а затем улыбнулась в ответ.

– Эм, вообще-то есть. Отличная партия пришла позавчера. После смерти владельца, так? Наверное, шкаф был битком набит. Из пятидесятых. Шестидесятых. Семидесятых. Так круто. Все на складе, если вас не пугает беспорядок.

– Не пугает, – уверила Ферн.

Но, увидев его своими глазами, испугалась. Это был рай барахольщика, свалка выброшенных вещей, чудовищная мышеловка в случае пожара. Одна стена склада терялась под грудой мусорных мешков с пожертвованными вещами, а вдоль другой высились горы одежды, книг и различных безделушек. С задней стеной дело обстояло ничуть не лучше: вдоль нее высилась пирамида из картонных коробок, опасно накренившаяся вовнутрь. Небольшой проход оставили, чтобы можно было добраться до умывальника, но и над ним была прибита самодельная полка, забитая до самого потолка. Электрический чайник едва держался на краю раковины, забитой разнообразными кофейными кружками. Астрид улыбнулась, заметив, как шокирована Ферн.

– Где-то за всем этим, – сказала она, указывая на баррикаду из коробок, – находится задняя дверь.

– Не близко, – заметила Ферн.

Астрид вытянула несколько сжатых и сложенных рулонов ткани из целой кипы, и Ферн с трудом удержалась от того, чтобы не прикрыть голову руками. Но удовольствие вскоре пересилило тревогу, ведь в кипе оказались метры вельвета в рубчик с принтом из мелких геометрических фигур, рулоны роскошной полушерстяной виеллы в цветочек, нежно мерцающий батист и отрезы плотного хлопчатобумажного гринсбона с полосками и вышивкой.

– Эй! – внезапно закричала Астрид. – Эй! Нет! Эй!

Ферн сразу же увидела проблему. Главный вход в магазин на высоту груди был заставлен огромными картонными коробками. Астрид кинулась к стеклянной двери. Как раз когда девушка распахнула ее, посыльный в голубом комбинезоне добавил новую коробку к этой стене.

– Что, черт возьми, вы, по-вашему, делаете? – заорала Астрид.

– Должок с главного склада, куколка, – заявил парень и вернулся к фургону. Ферн мысленно перекроила расписание своего великолепного выходного. В нем определенно не значилось «оказаться забаррикадированной в первом же магазине из списка».

– Вы не можете бросить их здесь, – рявкнула Астрид. – Это же чертов магазин. Людям нужно как-то входить и выходить отсюда.

Посыльный непреклонно посмотрел на Астрид, прежде чем плюхнуть сверху еще одну коробку.

– От двери до двери, куколка, – объявил он через щель между косяком двери и коробками. – Я забрал их от той двери и доставил к твоей. За это мне и заплатили.

– Но вы перекрыли чертов выход. Что прикажете с этим делать?

– Расскажи об этом тому, кому есть до этого дело, милая.

Астрид ринулась к стойке и схватила телефон, а Ферн все стояла, прикованная к месту зрелищем растущей стены из коробок. Через секунду она заметила, что симпатичный охотник за винилом стоит рядом с ней, а его наушники теперь болтаются на шее. У него под мышкой было восемь или десять пластинок. The Pixies, заметила Ферн. И The Sugarcubes. Мило. Они вместе смотрели, как последняя коробка была водружена на верхушку стены, перекрывшей выход от пола до потолка. Астрид, дико размахивая руками, объясняла ситуацию коллеге с центрального склада на другом конце провода. Тем временем посыльный захлопнул задние дверцы своего фургона и уехал.

– Нехорошо, – заметил охотник за винилом.

– Да, – согласилась Ферн.

– Может, воспользуемся задней дверью? – предложил он, ткнув пальцем на заднюю часть магазина.

Ферн одарила его горькой улыбкой.

– Там кучи всякой всячины.

– Тогда, думаю, остается только разгребать.

Он отложил выбранные пластинки, скинул трех тряпичных кукол с низкого кресла и подтащил его к двери, чтобы использовать как стремянку.

– Черт, будьте осторожны, – напряглась Ферн, когда он встал на неровное сиденье кресла.

Он попытался сдвинуть коробку на верху кучи, но та плотно зацепилась за наружную часть дверного косяка.

– Похоже, придется вытягивать ту, что сразу под ней, – сказал он. – А потом продолжать с той. Будем надеяться, что они не очень тяжелые. Подстрахуете меня, просто на всякий случай?

Ферн взобралась на кресло, и теперь они стояли бок о бок, каждый одной ногой на сиденье, а второй на кучке кресла. Ферн пошатнулась, и он поддержал ее, заставив остро ощутить волнение от излучаемой им мощи. Хотя она воображала, что от него должно пахнуть землей, теперь, стоя так близко, она чувствовала легкий запах хлорина, который говорил о том, что мужчина недавно был в бассейне. Запах был приятным, напоминающим о свежести и активности.

– Ты в порядке? – спросил он.

О боже, он еще и очень дружелюбный.

– Ага. Все в норме.

Стоп, стоп, стоп, остановись, Ферн, снова приказала она себе. Тебе тридцать восемь лет, а ему сколько? Двадцать пять. Тридцать максимум. В твоей личной жизни катастрофа на катастрофе, и к тому же ты уже седеешь. И он наверняка женат. Или, по крайней мере, имеет подружку. Вероятно, преподавателя теории искусства. Или владелицу крутого бара в центре.

Ферн и незнакомец работали вместе, то теряя, то восстанавливая равновесие, свое и коробки из второго ряда сверху, пока наконец не вытащили ее. Она оказалась такой тяжелой, что Ферн чуть не отпустила свой край. Коробка сверху шлепнулась вниз, на другие, и съехала вбок. На мгновение зависла, но все-таки грохнулась на тротуар.

– Кому-то будет чертовски больно, – пообещала Астрид телефонной трубке. – Что я хочу от вас? Я хочу, чтобы вы прислали кого-нибудь на помощь. Нет, не через час. Сейчас. У меня тут два покупателя стоят на шатком кресле и спускают… Иисусе, они же сейчас ее уронят. Мне пора.

Астрид кинулась на помощь, и после недолгих переговоров они втроем смогли опустить коробку на пол. Пытаясь отдышаться, Ферн посмотрела на аккуратные надписи, сделанные толстым черным маркером, и на крышке коробки, и на одной из стенок.

– КС 12, – прочитала она. – Как ты думаешь, что в ней?

– Куски свинца? – предположил парень.

– Католические сосуды? – выдвинула Ферн свою версию.

– Красные семафоры?

– Что? – удивилась она.

– Сам не знаю, – признал он.

– Крутые сапоги? – предложила она.

– Кожаные сандалии?

И это могло бы продолжаться довольно долго, к взаимному удовольствию сторон, если бы Астрид не принесла канцелярский нож и не разрезала упаковочный скотч с видом злобного хирурга.

Внутри коробки, завернутое в пупырчатую пленку и аккуратно уложенное слоями, разместилось несчетное количество фарфоровых предметов, изготовленных в честь свадьбы Принца Уэльского и леди Дианы Спенсер в 1981 году. Тарелки, миски, блюдца, шкатулки, часы и чашки, чашки, чашки.

– Странно, – заметил парень.

– КС значит королевская свадьба, – расшифровала Астрид, разворачивая чашку с двумя ручками и изображениями Чарльза и Дианы.

– На этой коробке стоит цифра двенадцать, – указала Ферн, и ее осенила почти неправдоподобная мысль.

Коробки, по-прежнему закрывающие проход, – каждая из которых по виду не отличалась от той, что перед ними, – могут иметь и восемнадцатый, и двадцатый номера. Не может же в них лежать то же самое?

– Чертова свадьба, Бэтмен, – сказал парень.

– Нам не помешает чашечка чая, – предложила Астрид.

Вот почему Ферн Эмерсон провела свой первый за девять месяцев выходной, путаясь в пузырчатой пленке и памятном фарфоре и поглощая малиновое песочное печенье с безвкусным чаем. И лишь после четырех часов ей удалось вернуться домой с поразительно дешевым уловом винтажной ткани. Открыв входную дверь, она испытала странное желание крикнуть «Привет!» в пустой прихожей с белыми стенами, хоть и знала, что ей никто не ответит.

Ей по-прежнему хотелось поскорее засунуть отрез яркой виеллы в стиральную, а затем и в сушильную машину, разложить и разгладить его, приколоть части выкройки ее любимой плиссированной юбки и слушать, как говорят «клац, клац, клац» ее портновские ножницы. Но грустная правда заключалась в том, что она была вовсе не так счастлива, как надеялась, вечером своего первого за девять месяцев выходного. И хотя она время от времени отрывалась от своего рукоделия, чтобы посмотреть, как Молли Рингвальд кусает свои розовые губки, а Эндрю Маккарти ходит с растерянным и обиженным видом, хотя она подпевала «Если ты уйдешь», ее вечер был вовсе не таким простым и радостным, как ей хотелось. Одно только присутствие симпатичного парня в «Винниз», с его наушниками, пластинками и добрым спокойным юмором, напомнило Ферн Эмерсон о том, что под всей своей занятостью она очень одинока. И теперь ее сердце болело. Уж лучше бы она осталась дома и пролежала с книжкой в ванне.

Двадцать третьего сентября отмечался не только день весеннего равноденствия в Южном полушарии, короткий момент, во время которого земная ось оказалась строго перпендикулярна Солнцу; это был еще и день его перехода – номинально, если не фактически – в созвездие Весов, звездных ревнителей равновесия. А в этом году на 23 сентября выпадало празднование пятьдесят пятого дня рождения Дрю Кармайкла.

Опускался вечер, когда Жюстин направила свой маленький квадратный «Фиат 126» по западному шоссе, ведущему к Эденвейлу, подпевая хитам восьмидесятых, прорывающимся сквозь шум и треск старенькой автомагнитолы, и время от времени ныряя рукой в пакет с орешками, лежащий на пассажирском сиденье вместе с несколькими номерами «Звезды» с Геком Моубри на обложке. Однажды, всего однажды Жюстин допустила ошибку, приехав домой с единственным экземпляром журнала в сумке. Ее отец, вот уже два десятка лет ведущий яростную, но бессмысленную битву за лидерство с составителем кроссвордов для «Звезды» Доком Милларом, мог просидеть за кроссвордом большую часть выходных. Иногда он стонал в голос, разгадав очередную игру слов, или кричал что-то вроде «Ты, больной ублюдок!», или «Ха, решил, что поймал меня, да, да?»

Когда Жюстин добралась до Керлью Корт, она возблагодарила всех богов, что ее машинка такая маленькая, потому что парковка была забита «Рендж-Роверами», «Ленд-Роверами» и четырехместными пикапами. Огни и звуки вечеринки залили все пространство вокруг и над домом Кармайклов. Жюстин с улыбкой узнала песню «Пинк Флойд» – «Скрытая облаками».

С улицы дом номер семь казался скромным, ничем не примечательным кирпичным зданием. А вот на заднем дворе становилось понятно, с каким размахом Мэнди и Дрю закатывают вечеринки. Сзади дом открывался как кукольный: стоило распахнуть стеклянные двери, и кухня с гостиной плавно перетекали в дощатый настил, на котором собралась сейчас добрая половина Эденвейла. Жюстин двигалась сквозь толпу, целуя щеки, приветствуя тетушек и дядюшек, как настоящих, так и почетных, пока, наконец, не добралась до дальнего края настила. Сразу за ним, прямо на траве, Дрю Кармайкл руководил работой излишне сложного гриля, который построил сам в мастерской на ферме брата Керри. Крупно порезанные куски какого-то несчастного барашка жарились над слоем тлеющих углей.

– С днем рождения, папуль.

– Это разве не… Не может же это быть… Сама… Жюстин Кармайкл, штатный журналист «Звезды Александрия Парк»?

Жюстин не удивилась, заметив, что отец изрядно выпил, хотя, признаться честно, она знала, что возможность устроить такую вечеринку пьянит его ничуть не меньше, чем крепкое пиво дядюшки Керри. Рядом со ступеньками, спускающимися на газон, стояла полная колотого льда ванна на львиных лапах, и горлышки пивных бутылок без этикеток выглядывали там и тут, словно письма спасения, плавающие по волнам Арктического моря.

Дрю позвал:

– Мэнди, где ты? Блудная дочь дома! Пора заколоть упитанного барашка! – Он обнял Жюстин. – Ох, черт. Мы же уже! И к тому же успели съесть бо́льшую его часть. Хотя и осталось еще немало. На кухонной стойке, если ты голодна.

Мэнди возникла из толпы с подносом бокалов в руках.

– Эй, красотка! Как доехала? Проголодалась, малыш? Красное или белое? – спросила она, семеня на высоченных каблуках, которые позволяли ей почти сравняться ростом с Жюстин. Она потянулась за поцелуем, и Жюстин окунулась в смесь запаха вина, духов Miracle и автозагара, который Мэнди, очевидно, нанесла на открытую, бледную после зимы зону декольте.

Жюстин взяла бокал красного, и Мэнди шепнула:

– Слава богу, что ты приехала до того, как твой отец отрубился. Он начал в два, когда приехал Керри с барашком. Думаю, он забыл, что это его пятьдесят пятый день рождения, а не тринадцатый, черт его дери. – И, уже отойдя, добавила: – Твой брат где-то здесь. Осси? Остин? Остин Джеймс Кармайкл, где ты? И он привез с собой подружку. Самое время, да. Но эта мне нравится. Правда. Думаю, придется постараться, чтобы оставить ее. Скажешь потом, что думаешь.

Жюстин все никак не могла полностью привыкнуть к мысли о том, что ее младший братик вырос в мужчину. Он стал как минимум на фут выше нее, а шириной плеч не уступал дядюшке Керри, и все же Жюстин казалось, что отчасти брат все тот же пятилетний мальчик с испачканными травой коленками и очаровательной шепелявостью.

Сегодня у него под боком была девушка. Симпатичная девушка. На ней был кружевной кардиган винного цвета, а темные локоны были собраны зажимом, и лишь две прядки спадали на открытое лицо.

– Это Роуз, – сказал Остин с заметным самодовольством. – Роуз, это моя сестра.

– Ты, должно быть, та самая Жюстин, – просияла девушка.

Жюстин протянула было руку, но Роуз ее проигнорировала, кинувшись обниматься. Поверх плеча Роуз Жюстин пыталась поймать взгляд Остина, чтобы по его лицу понять, считает ли он такое поведение нормальным, или это странно. Но если по его лицу что и можно было понять, так это то, что он безнадежно влюблен. Все еще в объятиях Роуз Жюстин вдруг ощутила, как ее накрывает волна радости за ребят, справиться с которой оказалось не так-то просто.

– Ну и, – спросила Жюстин, пытаясь взять эмоции под контроль, – как ты выживаешь среди сборища Кармайклов?

– О, легко, – ответила Роуз.

– Она – оценщик шерсти, – пояснил Осси, не отрывая глаз от подруги, – поэтому знает, как обращаться с неотесанными деревенщинами. Правда?

Роуз отмахнулась от похвалы, но прежде, чем прозвучало еще хоть одно слово, среди них возникла Мэнди.

– Пойдемте-ка, поможете мне с «Павловой»^[76], хорошо, девочки?

Она двинулась на кухню, залитую ослепляющим, после освещенного лишь всполохами огня газона, светом, и Жюстин, щурясь, наблюдала, как Мэнди снимает фольгу с двух огромных подносов с безе.

– И вот: черника, малина, клубника. А киви надо порезать. И-и-и несколько бананов. Банка маракуйи – покажи Роуз, где открывашка, Жюсси. Каждой по ножу и разделочной доске. И вы готовы.

– Напомни мне, почему это Осси не явился помогать? – спросила Жюстин лишь на три четверти шутливо.

– Только послушать ее, да, Роуз? – сказала Мэнди, а затем изобразила хнычущую малявку: – Сегодня очередь Осси вытаскивать посуду из посудомойки; Осси никогда не приходится складывать носки; это нечестно.

– Это действительно нечестно, – подтвердила Жюстин, теперь лишь наполовину в шутку.

– «Павлова» – это женское секретное оружие, девочка моя. Убери десерт и салаты, и… – Мэнди слегка шлепнула Жюстин полотенцем пониже спины. – И будешь на каждом пикнике переворачивать сосиски и пахнуть при этом как пол на скотобойне.

И с этими мудрыми словами Мэнди ушла назад на улицу, взяв сырную тарелку и оставив Роуз и Жюстин на кухне вдвоем.

– Я, по-моему, еще никогда не видела, чтобы мой брат так втрескивался, – начала Жюстин.

Щеки Роуз покраснели.

– Я его тоже люблю. Я сразу поняла, что полюблю его. Знаешь? Знаешь, это как когда ты просто… знаешь?

А Жюстин, раскладывая чернику в произвольном порядке, подумала, что знать, конечно, хорошо. Но что бывает, когда тот, про кого ты это знаешь, не знает того же про тебя?

Жюстин не хотелось никому завидовать. Ни Осси и Роуз, которым еще только предстоит испытать все радости любви; ни маме с папой, которые за долгие годы вместе сумели притереться друг к другу; ни Керри и Рей, которые сейчас танцевали на дощатом настиле так же уверенно и привычно, как обычно спорили о том, будет ли дождь. Но сегодня вечером это было не так-то просто.

Они пришли за Брауном Гудини-Маларки и под покровом тьмы, эти женщины в туниках цвета хаки и огромных замшевых перчатках. Вот он спал на подстилке в глубине своей клетки в самом дальнем здании приюта, а вот он, вырываясь и кусаясь, отбивается от попыток затолкать его в переноску. Мир вокруг трясся и шатался, пока его несли в главное здание. Вскоре его вытряхнули на пол залитой ослепляющим светом комнаты и запихали в крошечную клетку с устланным газетами полом. Дверь клетки с лязгом закрылась. Опустился засов. И Брауну было отлично известно, что все это значит.

В этой ослепляющей комнате Браун был не один. В соседней клетке сидела чесоточная пуделиха Лори с больными суставами. Снова открылась дверь, и женщины вернулись с еще одной переноской. В ней оказался Фриц, не чистопородная такса, страдающая недержанием. Переноска за переноской женщины заполняли клетки верхнего ряда. Мопс Пончик, подслеповатый, слюнявый, с обвисшими щеками; Эстер, пастушья келпи, пережившая своего хозяина и слишком старая для того, чтобы попасть в новую семью. Затем свет погас. Когда он снова вспыхнул, Браун понял, что наступило завтра, и всех пятерых собак ждет встреча с ветеринаром. Вскоре после этого каждой из обреченных собак выдали маленькую миску говяжьего фарша на завтрак. Фриц, вечный оптимист, заглотил его в один присест. А вот Пончик и Лори выли, не переставая, не отвлекаясь на мясо. Эстер, одинаково хорошо откормленная и воспитанная, аккуратно съела свой последний завтрак и мирно улеглась, положив голову на лапы, успокоенная услышанными когда-то историями о другой жизни, известной как Радужный Мост.

У Брауна не было аппетита. То и дело кидаясь на прутья клетки, он понял, что та неприступна. Будь проклят этот ублюдок Гай! Будь проклят он, и его сука-мать, и каждый поганый щенок, который когда-либо выродится из его мерзких чресл. Ублюдок! Выругавшись, Браун ненадолго почувствовал удовлетворение, но затем вспомнил, что оно может быть последним в его жизни. Поскольку делать ему было больше нечего, он улегся у задней стенки клетки, свернувшись клубком, и чутко задремал.

Ветеринар пришла в полдень. Ее звали Аннабель Барвик. У этой молоденькой девушки была шапка рыжих кудрей и новехонькое обручальное кольцо на пальце. Глядя на нее здоровым глазом, Браун решил, что ее тон – грустный, виноватый, но очень ласковый, и то, как она извинялась перед каждым из них, говорят в ее пользу. Ей помогал медбрат Джесс Йео, долговязый парень, с волосами цвета сажи и грустными глазами, обведенными красным.

Браун сосредоточился и направил всю силу своего луча Внушения на вошедших. Одноглазой собаке здесь не место, внушал он. Одноглазую собаку нужно вернуть в ее клетку, в целости и сохранности. Но ветеринар и ее помощник были слишком заняты, и он не мог поймать взгляд ни одного из них.

Фриц – благослови его Господи – по-прежнему думал, что здесь может сработать его очарование, поэтому подскочил к дверце клетки с задорным лаем. Но это всего лишь значило. что он стал первым: медбрат держал его крошечную коричневую лапку, пока ветеринар сбривала кусочек меха и вводила под кожу иглу. Затем малыш Фриц оказался в мусорном мешке, лежащем на полу. Браун все это видел. Он видел, как сделали укол Лори, и слышал, как ее крики позвать Пруденс становились все неразборчивее, пока не смолкли. Видел, как Эстер закрыла глаза и поспешила навстречу своему хозяину.

Браун знал, кто будет следующим. Но будь он проклят, если уйдет тихо. Тщательно осмотрев пространство вокруг клетки, Браун понял, что это кошмарное место, безо всяких щелей и дыр. На полу лежало моющееся покрытие, чуть заходящее на стены, а мебели почти не было. Дверь, ведущая в коридор, а оттуда на свободу, была закрыта; это была идеальная ловушка.

Но тут ему повезло. Как только медбрат Джесс наклонился к дверце клетки Брауна, ветеринар Аннабель сделала пару шагов к двери и потянулась к ручке. Момент, понял Браун, был практически идеальным. Все, что от него требовалось, это выбраться из клетки, ускользнуть от Джесса и рвануть к двери. Да! Ветеринар повернула ручку вниз. Дверь начала открываться. Шанс был крохотным, но не для уличного терьера с неистощимым запасом предприимчивости.

Браун выскочил из клетки, легко ускользнув от Джесса, попытавшегося схватить его. Его когти заскользили на гладком полу, но смысла сбавлять темп не было. Отталкиваясь задними ногами, как кролик, он дернулся вперед. Дверь лишь слегка приоткрылась, но он был уверен, что сможет просунуть в щель голову. А потом он сделает ноги. По коридору, через двери. Прочь!

– Маленький засранец, – пробормотал Джесс. – Аннабель! Закрой дверь!

Шлеп. Язычок замка скользнул в паз. Тяжелая белая дверь слилась со стеной. А Браун все также был не с той стороны. Конечно же, он оббежал вокруг комнаты раз, другой, третий, ведя за собой, словно в хороводе, Аннабель и Джесси. Но все было безнадежно. Вскоре его зажали в угол. Джесс поднял его за шкирку. И Браун повис, извиваясь, выгибаясь и рыча, пока медбрат нес его к столу. А ветеринар тем временем набирала зеленую жидкость в шприц.

Каждый год, приход Хеллоуина, под изодранным плащом которого все еще мелькали кости языческого Самайна, напоминал людям Северного полушария о приближении нешуточной битвы между жизнью и смертью, которой была для них зима, и о необходимости почтить духов умерших предков. Но для жителей Южного полушария, где Хеллоуин наступал прямо перед открытием крикетного сезона, в то время года, когда продажи солнцезащитного крема достигали максимума, ночь ду́хов была просто еще одним поводом нацепить странный костюм и намешать разноцветных алкогольных коктейлей.

Для сотрудников «Звезды Александрия Парк» Хеллоуин был большим событием, потому что менеджер по рекламе, Барбел Вайс, всегда закатывала вечеринку – шикарную вечеринку. Когда Барбел была ребенком, ее эмигрировавшие из Европы родители какое-то время жили в Миннесоте. Там юная Барбел успела полюбить ежегодный фестиваль с фонарями из тыквы, костюмами, страшными историями и походом за сладостями. Поэтому каждый раз 31 октября они с женой Ирис организовывали вечеринку в своем доме на Остинмер-стрит и приглашали множество друзей и коллег. Год за годом вечеринка приобретала все большую популярность, и гости относились к выбору костюмов очень серьезно.

Жюстин, в рамках подготовки, приобрела в магазине игрушек детский лук и стрелы и раскопала свой чемодан с сувенирами из поездок в поисках тиары Статуи Свободы, сделанной из бледно-зеленого полистирола. Она вымазала тиару клеем ПВА и вываляла в рассыпанных по противню серебряных блестках.

В этом году Хеллоуин выпадал на вторник, и в пять часов Жюстин уже шла по Реннье-стрит в сторону дома, попутно разговаривая с Тарой по телефону.

– Ну, это мило, – сказала Жюстин.

Они обсуждали Дэниела. Если точнее, они обсуждали каково это – встречаться с Дэниелом, чем Жюстин занималась вот уже несколько недель.

– Мило? – переспросила Тара. – А прогресс есть?

– Думаю, я почти готова сказать, что это «очень мило».

Поравнявшись с окнами агентства по продаже недвижимости, Жюстин притормозила. Огромный постер в окне описывал особняк с видом на бухту как «пользующийся высоким сростом». Зажав телефон плечом, она сунула руку в сумочку и вытащила маркер. Он поскрипывал, пока Жюстин писала прямо на стекле: «Вероятно, вы имели в виду “пользующийся спросом”».

– Судя по тем слухам, что ходили среди политических обозревателей, – продолжала Тара, не заметившая, что во время ее прочувствованной речи мир был спасен от очередного орфографического преступления, – Дэниел Гриффин абсолютно шикарен. А еще обаятелен, умен, талантлив, забавен и чертовски горяч. И ты сама говорила, что секс был хорош. А теперь ты просто распиваешь с ним дорогие вина и обжимаешься на пороге после свиданий? Я не понимаю. Что там на самом деле творится?

Жюстин вздохнула.

– Это очень странная ситуация. Когда мы вместе, вне работы, мы отлично проводим время, но потом появляется что-то вроде сегодняшней вечеринки. Там будут все наши коллеги, и мы будем старательно делать вид, что не вместе. Мне от этого крайне неловко. Я думаю, что в мировой практике есть множество оснований, почему спать с коллегами – не лучший вариант.

– Ой, да ладно, – отмахнулась Тара. – Все так делают. Все так делают с тех самых пор, как… как это вообще начали делать. Думаю, самый важный вопрос в том, почему ты не хочешь этого делать?

Это был хороший вопрос.

Как-то вечером Дэниел привел ее на ужин в «Рог изобилия» (где она с удовлетворением обнаружила, что теперь слово «феттуччини» в меню написано с полным комплектом «т» и «ч»), и она удивленно подумала, что это довольно-таки расточительно. Но он удивил ее еще сильнее, попросив счет после основного блюда и пригласив в «Веселую малинку» на вино с чизкейком. А затем заказал водное такси, которое дольше обычного катало их по реке, прежде чем высадить у «Часовщика», где они попили кофе с шоколадом. Дэниел не позволил Жюстин потратить ни цента, даже заплатить за кофе, и она знала, что это свидание обошлось ему в кругленькую сумму.

В один воскресный день он отвез ее на обед в виноградник на побережье. Весело зеленели кисти винограда, и повсюду замечательно пахло весенней травой. Дэниел и Жюстин пробовали новое вино с каждой переменой блюд, а затем несколько часов валялись в мягких креслах-мешках под тентами, наслаждаясь морским бризом, не слишком теплым и не слишком прохладным, не слишком сильным, но и не еле заметным. И все было просто замечательно.

Но все равно Жюстин казалось, что она каждый раз на одном и том же свидании. Еда всегда была отличной, вино – превосходным, беседа – интересной, а Дэниел – бесспорно галантным. И было не к чему, абсолютно не к чему придраться.

– Это трудно объяснить, – неуверенно сказала Жюстин.

– Попробуй, – подбодрила Тара.

– У меня такое ощущение, что чего-то не хватает.

– Чего? – настаивала подруга.

Жюстин: Что конкретно я пытаюсь сказать?

Мозг: Извини. Понятия не имею.

– Может быть… – начала Жюстин. – Может быть, я сама не знаю, потому что раньше у меня никогда не было того, чего сейчас не хватает. Иногда я думаю, что, возможно, его и вовсе не существует.

Жюстин услышала, как Тара тяжело вздохнула.

– Моей подруге не хватает влюбленного Дэниела Гриффина, лежащего перед ней на блюдечке, ей подавай гребаного единорога в придачу.

Дэниел Гриффин – Лев, успешный политический обозреватель, ставший редактором «Звезды Александрия Парк», которому в ежегодном выпуске журнала о выпускниках его школы пророчили скорое попадание на обложку «Эсквайра», и запуганный, но не сломленный мальчик для битья личного тренера по прозвищу Сэдди – поднял глаза, услышав неожиданный ранним ноябрьским утром в пятницу стук в дверь его кабинета.

В дверях стоял курьер – парень с бритыми, мускулистыми ногами, обтянутыми блестящими шортами. В руках он держал нечто похожее на ком жаккардовой ткани.

– Дэниел Гриффин?

– Да?

– Это от Кэти Блэк, управляющей Ориона. Она просила передать вам, что ваша подруга оставила свой плащ в баре. Но Кэти узнала вас, и поэтому решила убрать плащ к себе в кабинет, чтобы убедиться, что он вернется к владелице.

Дэниел выглядел озадаченным.

– Но это было несколько недель назад.

– Еще она передала вам это, – добавил курьер, протягивая пресс-релиз. – Кэти велела вам сказать, что они только что составили программу летнего кинофестиваля. А еще что ждет заметки об этом в «Звезде» и готова дать интервью в любое удобное для вас время.

Дэниел выдавил кривую улыбку.

– Спасибо, приятель. Скажи Кэти, я ценю, что она взяла на себя все эти затруднения, – сказал он. Исключительно по доброте душевной, конечно же.

Дэниел держал плащ за плечики, чувствуя легкий запах камфоры. Ткань пыла покрыта маленькими розовыми и фиолетовыми шестиугольниками, пуговицы были пластмассовыми, а сам наряд был модным году так в 1963. У Жюстин и впрямь было странное, немного отдающее секонд-хендом, чувство стиля, но Дэниел считал, что теперь, когда ее зарплата выросла, она, вероятнее всего, минует эту фазу.

Плащ довольно маленький, заметил Дэниел. Он никогда не считал Жюстин маленькой, но плащ являлся неопровержимым тому свидетельством. И это заставило его задуматься о том, что если в их отношениях с Жюстин и было что-то постоянное, так это то, что он постоянно ошибался насчет нее. «Отношения? – спросил он себя. – Какие отношения?» Если бы у них раньше или сейчас были бы отношения, то они бы развивались в обратную сторону. С каждым свиданием в них было все меньше страсти, а не наоборот.

Вешая плащ на крючок на задней стороне двери, Дэниел заметил уголок сложенного листа бумаги, слегка выглядывающий из кармана. Конечно, Дэниел знал, что правильным поступком было бы оставить лист там, где он лежит. Но, в самом деле, каким бы журналистом он был, если бы не взглянул хотя бы одним глазком? И разве, когда дело касалось Жюстин, ему не нужны были подсказки?

Едва развернув лист, он понял, что перед ним.

И почти в то же мгновение пожелал никогда этого не видеть.

– Дерьмо, – выругался он.

Она снова это сделала. Так ведь? Он отчитал ее и дал второй шанс. Но она снова это сделала.

– Дерьмо, – повторил он.

Затем, сделав пару глубоких вдохов, спросил себя, каким бы он был журналистом, если бы не проверил все факты. Хорошие журналисты не выдумывают ответ, напомнил он себе.

Час спустя Дэниел сидел за своим столом и смотрел на все доказательства, которые были ему нужны, все так же страстно желая никогда их не видеть. Он был поражен, ведь было ясно, что, на этот раз Жюстин вовсе не поддалась порыву. То, что она натворила, было проделано с поразительной целеустремленностью. И на этот раз дело было не только в Водолее.

Текст всей колонки гороскопов, вышедшей в последнем номере «Звезды», отличался от текста факса из кармана Жюстин. Но хуже всего то, что Дэниел обнаружил в стопке отработанных Генри документов замененный «настоящий» факс, который совпадал с опубликованным текстом. После тщательного изучения он смог разглядеть тонкие, предательские линии тени вокруг номера факса Лео вверху страницы: свидетельство того, что документ был сфабрикован. На первый взгляд фальшивый факс Жюстин выглядел так же, как и факс Лео, но при более тщательном осмотре становилось заметно, что шрифт фальшивки слегка отличается от прочих присланных Лео «оригиналов».

– Иисусе, – выдохнул Дэниел, потирая лоб.

Насколько Дэниел мог судить, Жюстин была нормальным, логичным, разумным и образованным человеческим существом. Так зачем она пошла на такие сложности, пытаясь изменить гороскопы?

И что значит написанное ею для его знака: Британский философ Бертран Рассел как-то написал, что для большинства людей, «реальная жизнь – это постоянный выбор второго сорта, вечный компромисс между идеальным и достижимым». Но вы – лев, а львы не идут на компромисс. Касается ли это работы или дома, любви или дружбы, в этом месяце пришло время отпустить все, что в ваших мечтах было идеальным, а на деле оказалось просто достижимым.

Это, должно быть, сообщение для него лично. Дэниел метался по кабинету. Он думал и думал. Затем заметил, что в коридоре напротив его кабинета стоит с потерянным видом парень. На нем была футболка с надписью: «Там, где живут чудовища», которая, похоже, знавала лучшие дни, а в руках – велосипедный шлем в роли вазы. Внутри шлема лежало то, что, вероятнее всего, сошло бы за пучок сорняков. Это оказался друг Жюстин. Ромео. Голубая луна. Ник. Вот оно.

– Привет, Ник, – сказал Дэниел.

– Ага. Эм… Дэн? – уточнил Ник.

Дэниелу не особо нравилось, когда его называли Дэном, но он решил не обращать внимания.

– Прости, что прервал, – извинился Ник. – Я просто заскочил повидать Жюстин, но не знаю, какой из кабинетов ее.

– Тот, вон там, – сказал Дэниел, указывая на дверь кабинета журналистов. – Но я уверен, что ее пока нет. Что странно. Обычно она довольно ранняя птичка.

– О, правда, – согласился Ник. – Ничего, если я просто оставлю это на ее столе?

Он поднял велосипедный шлем, полный травы. Дэниел заметил несколько одуванчиков, выглядывающих их пучка травинок вперемешку с крапивой, осотом и щавелем, только что сорванным. В другой руке Ник держал пару кусочков цельнозернового хлеба, обмотанного упаковочной пленкой.

– Сегодня ее день рождения, – объяснил Ник.

– И ты принес ей… пучок сорняков? И сэндвич?

– С Веджимайтом, – уточнил Ник.

– Почему?

Было похоже, что Ник хотел что-то сказать, но затем передумал. В итоге он сказал только:

– Это вроде такой шутки.

– Ясно, – сказал Дэниел.

– Ну, так я просто…

– Ник, а ты уверен, что у нее день рождения именно сегодня?

– Ага. Сегодня.

– Уверен на сто процентов?

– Мы знаем друг друга с рождения. И насколько я знаю, она не меняла его официально или еще как.

– Но ведь сейчас у нас еще не время Водолея. Так?

Ник выглядел озадаченным.

– Нет, это февраль. Плюс-минус несколько дней в январе.

– Эй, ты не мог бы?.. – попросил Дэниел, заходя в кабинет и жестом приглашая Ника туда же. – Послушай, ты знаком с ней целую вечность – может, ты скажешь мне то, что я хочу узнать. Не мог бы ты взглянуть на кое-что?

И Дэниел показал Нику все, что собрал в качестве доказательств и разложил на столе. С апреля по сентябрь, объяснил Дэниел, Жюстин меняла гороскоп Водолея, но сохраняла оригиналы факсов Лео. Но теперь, да еще и после того, как Дэниел обнаружил подмену в октябре, в ноябре она подняла планку, заменив настоящий факс Лео фальшивкой с выдуманным текстом для всех знаков зодиака.

– Она обещала мне перестать это делать. Но не только не перестала, а сделала еще хуже. Полагаю, я должен быть в ярости, но, если честно, я скорее в недоумении. И сильно разочарован, – признал Дэниел. – Тебе, наверное, все это кажется довольно забавным. Ты, возможно, думаешь: «Это всего лишь гороскопы – подумаешь, большое дело!»

Ник положил на стол Дэниела сэндвич с Веджимайтом и шлем, полный сорняков, а затем стал просматривать документы по одному, очень внимательно. При этом, Дэниел заметил, что Нику все это вовсе не кажется забавным. Через некоторое время Дэниел забеспокоился, глядя, как внимательно Ник читает документы и какое каменное у него при этом лицо.

– Мне, наверное, не стоило показывать все это тебе. Да и никому другому. Но я не понимаю ее. Мне нужен взгляд со стороны, потому что я в полной растерянности, – сказал Дэниел. – Зачем она сделала это? Это же чудовищное неуважение к Лео. Абсолютное отсутствие этики. Да и попросту… глупость. А Жюстин вовсе не глупая. Так зачем она это сделала? Она сказала мне, что она Водолей. Что пыталась изменить свою судьбу или вроде того. Нет, постой. Это не совсем верно. На самом деле это я предположил, как все было. Но она позволила мне поверить в это. Хоть это и была неправда. Так ведь?

Ник покачал головой.

– Так откуда взялся Водолей? – продолжил Дэниел, все сильнее волнуясь по мере того, как говорил. – Что там с Жюстин и Водолеями? В ее жизни должен быть Водолей. Но кто? Ты знаешь?

– Ага, – сказал Ник.

– Знаю.

– Ну и? – поторопил Дэниел.

Ник пробежал рукой по волосам.

– Это я.

Точно в 7.15 утра в пятницу, 24 ноября Жюстин Кармайкл распахнула шторы в гостиной. Она, конечно, не ждала, что Ник Джордан будет стоять на своем балконе в праздничном колпаке и со связкой воздушных шариков в руке. Не ждала она и того, что подарок, или хотя бы открытка, будут ждать ее в их корзине. Но когда она увидела, что корзина пуста и висит на стороне Ника, когда поняла, что в квартире напротив, судя по всему, никого нет дома, Жюстин все же почувствовала легкий укол разочарования.

Вскоре, тем не менее, стали поступать поздравительные звонки и сообщения. Мэнди позвонила по дороге на работу и кричала в трубку так, как, по ее убеждению, кричат все, кто разговаривает в наушниках. Затем позвонил отец Жюстин, который был где-то в зарослях, гонял жеребят со взлетной полосы; он здорово запыхался, но голос был довольный. Жюстин посмеялась над пошлой шуткой, которую прислал в сообщении брат, и улыбнулась, прочитав намного более приличное сообщение от Тары, которая обещала позвонить попозже днем, чтобы как следует поболтать.

Затем позвонила тетушка Джулия, сестра Мэнди, которая никогда, ни разу за все эти годы, не забывала поздравить Жюстин с днем рождения, позвонив утром. И к ее вящему удивлению, ровно в восемь утра пришло сообщение от Тома. Оно было слишком безликим, даже для сообщения от бывшего. «Наилучших пожеланий и множество радостных моментов в этот день», гласило оно, и Жюстин стало интересно, не поставил ли Том какое-нибудь приложение на телефон, автоматически рассылающее стандартные поздравления с днем рождения всем из списка контактов с учетом часового пояса.

Когда шквал звонков и сообщений поутих, в квартире Жюстин сгустилась неуютная тишина. Выкладывая два с половиной низкокалорийных батончика в чашку, она думала об отсутствии подарков, которые можно было бы открыть. Наливая в чашку молоко, она размышляла над тем, что ей не с кем разделить завтрак в день рождения. Краем ложки разламывая батончики пополам и еще раз пополам, Жюстин понимала, что люди, которые ее любят, о ней не забыли. Но также она понимала, что ни для кого из них она не была единственной.

Тэнзи Бринклоу стояла в проходе в комнату ожидания ее кабинета. С планшетом в руках, в сдвинутых на кончик носа очках, она, чуть нахмурившись, рассматривала список сегодняшних пациентов.

– Джайлс Бакли, – объявила она.

Под ее взглядом поднялся со своего места, одновременно поправляя подтяжки, высокий мужчина. Она встретилась с ним взглядом, и на лице ее промелькнуло подобие улыбки.

– Берегите голову в проходе, – посоветовала она и двинулась по коридору в свой кабинет.

Кабинет ее был обставлен мебелью в строгом стиле, из кожи и полированного дерева. Тэнзи была не из тех, кто ставит фото детей в серебряных рамочках или перекидные календари с глупыми шутками на стол. У нее, конечно был запас платков, но она держала их в ящике стола.

В ответ на ее приглашающий жест пациент сел. Она тоже заняла свое место. Открыла папку и сложила пальцы без колец домиком над бумагами, лежащими внутри.

– Давайте перейдем сразу к делу, хорошо, мистер Бакли? – предложила она. – Ваша опухоль доброкачественная.

– Извините?

– Это хорошие новости, мистер Бакли. Опухоль доброкачественная. Просто она довольно неудачно расположилась в вашем легком. Отсюда одышка, хрипы и кровь при кашле.

Она говорила еще какое-то время, о хирургическом вмешательстве, о его рисках, о времени на восстановление, но при этом Тэнзи видела, что мистер Бакли не совсем здесь. Он сидел, уставившись на ладони своих огромных рук. Иногда он едва заметно качал головой, словно пытаясь отмахнуться от надоедливого насекомого, запутавшегося в волосах.

– Мистер Бакли? – окликнула Тэнзи. – У вас есть ко мне вопросы?

Он, нахмурившись, посмотрел на нее.

– Что мне теперь делать?

Тэнзи моргнула. Ей не каждый день удавалось обрадовать кого-то хорошими новостями, но этот бедняга выглядел скорее озадаченным, чем обрадованным.

– Делать? Вы об операции?

Он ответил:

– Нет, нет. Не об этом. Я о том, что бы сделали вы, док? Если бы внезапно выяснили, что у вас впереди целая жизнь? Что она, в конце концов, полностью ваша?

– О, – растерялась Тэнзи. – Ну. Трудно сказать. Что вас… радует, мистер Бакли?

Он вытянул руки вперед и вверх, словно собрался жонглировать фруктами.

– Если бы вам дали второй шанс, разве не должны были бы вы сделать что-то важное?

В горле Тэнзи возник и набух комок. Непонятно почему она вдруг вспомнила о нежных руках Саймона Пирса, так сильно отличающихся от жестких даже на вид ладоней мистера Бакли. Ей показалось, что она ощущает прикосновения Саймона в нескольких местах одновременно.

– Так что бы вы сделали, Док?

– Я бы купила «Альфа-Ромео». Кабриолет, – призналась Тэнзи вслух, удивив саму себя. А затем плотно сжала губы, чтобы наружу не вырвалась вторая часть ответа. И вышла бы замуж за Саймона Пирса.

Людская договоренность о том, что земля завершает свой годовой оборот вокруг солнца именно 31 декабря – всего лишь историческая случайность, спорное решение, которое могло бы с таким же успехом обозначить другой день. Любой из 364, 25 других дней. Но вышло не так. Названо было именно 31 декабря, что автоматически навсегда связало этот день с идеей окончания, которая, безусловно, неотделима от понятия начала. Ведь даже когда мы радостно переворачиваем исписанную ошибками и проблемами страницу уходящего года, мы с нетерпением ждем возможности открыть новую, не исписанную, притягательную своими возможностями страницу. Завтра.

Как и множество других людей, хотя, вероятно, с большими основаниями, чем у подавляющей их части, Жюстин Кармайкл проснулась утром 31 декабря с чувством облегчения, маячащим где-то на границе сознания. Год вплотную приблизился к своему завершению. И как только часы пробьют полночь, вся эта чудовищная неразбериха навсегда останется в прошлом году. Закончится. Испарится. Станет историей и уйдет в ее анналы. В темное, пыльное место.

В этом году Новый год выпал на воскресенье. Ранним утром Жюстин проснулась в своей детской кровати в Эденвейле, и солнце уже неистово светило, когда она вышла на веранду на заднем дворе. Прикрыв глаза, она разглядела в саду фигуру матери с ведром у ног. У Мэнди была привычка ставить это ведро у ног, когда она поливала цветы. И сейчас, в коротком хлопковом халатике, она распределяла собранную дождевую воду между своими любимыми красными кордилинами и большими алыми кенгуровыми лапками.

Жюстин помахала матери в ответ на ее пожелание доброго утра и вскользь подумала о том, чтобы вывести Люси на прогулку в течение дня – дня, который в противном случае она провела бы, пялясь на часы, просиживая диван и в очередной раз пересматривая оригинальную трилогию «Звездных Войн» прямо в пижаме.

На западном побережье страны первый день нового года еще только начинался, когда Джоанну Джордан – проводившую новый год не одним бокалом шампанского – разбудил телефон, зазвонивший на прикроватном столике. Жара уже отправила в спальню своих разведчиков – солнечные лучи пробивались по бокам жалюзи; днем наверняка будет просто пекло.

Марк Джордан, лежащий в постели рядом с женой, что-то сонно промычал и открыл один глаз, чтобы посмотреть на часы.

– Сейчас, черт возьми, пять утра, – буркнул он, перевернулся на другой бок и зарылся головой под подушку.

В это время года одеяла были не нужны, как, впрочем, и пижамы. Одетая в тоненькую шелковую сорочку Джо села на кровати и схватила трубку. На дисплее отразился номер восточного побережья. Следуя зову материнского инстинкта, она немедленно подумала о Нике.

– Алло?

Голос на другом конце линии был женским.

– Джо? Это ты?

– Кто это? – спросила Джо.

– Это Мэнди! Мэнди Кармайкл. Милая, я знаю, что у вас еще очень рано, и я прошу прощения, но я просто…

– О боже мой! – воскликнула Джо достаточно громко, чтобы вырвать у Марка очередной стон. Она сползла с кровати и пошлепала по коридору, поморщившись, когда оказалась в залитой солнцем гостиной. – Сколько лет прошло? Должно быть, десять? И каждый новый год я обещаю себе, что свяжусь с тобой, а потом не делаю, но…

Мэнди рассмеялась. Это был знакомый, искристый, заразительный смех.

– Я знаю, знаю. У меня то же самое. Но сегодня утром у меня была веская причина позвонить тебе. Я уже подняла с кровати других М. и Дж. Джорданов в Перте. Бедняги. Но ничего не поделаешь. Я должна была позвонить, – объявила она довольным голосом. – Мне нужно было кому-нибудь рассказать. Мне нужно было рассказать тебе!

Джо была озадачена.

– Тихо, тихо. Спокойнее. Скажи мне, что?

– Итак, я здесь, в Эденвейле, в том же старом доме, и этим утром я зашла в спальню Жюстин. Я всего лишь хотела принести ей чашечку чая, но чтоб мне лопнуть, если у нее не было гостя.

– Что?

– Ник здесь. Ник здесь.

– Ты говоришь?.. – начала Джо.

– Да! – пискнула Мэнди.

– Ты правда имеешь в виду?..

– Да!

Джо помахала ладошкой перед лицом, пытаясь таким, весьма неэффективным, способом снизить накал эмоций, обрушившихся на нее разом. Затем сказала:

– Я знала, что они время от времени видятся… но я даже не думала… Я не смела…

Она смолкла.

– Надеяться – закончила за нее Мэнди.

А затем, на короткий миг, с чудесной помощью проводов, протянувшихся через весь континент, голоса двух старых подруг слились в звонкие, радостные, хоть и с нотками слез, визги.

Марджи МакГи проснулась с первыми лучами солнца, позолотившими океан листвы, который раскинулся за бортом ее лодки – деревянной платформы, сооруженной в ветвях гигантского болотного эвкалипта в шестидесяти метрах над землей. Сегодня было 14 февраля, а значит, шел сто тридцать седьмой день ее сидячей забастовки на дереве.

Она выползла из спальника, сразу же закутавшись в пуховик, а затем взялась за приготовление утренней чашечки чая. Хотя нос у нее онемел от холода, а спину тянуло после проведенной на тонком матрасе ночи, Марджи расплылась в улыбке, услышав трели встречающих рассвет птиц. Пока она заливала чайные листья на дне маленького эмалированного чайничка, в голове у нее сложилось хокку.