Москва

«Манн, Иванов и Фербер»

2022

На русском языке публикуется впервые

Два года и одиннадцать месяцев спустя

Оливия Смит собиралась начать третий год аспирантуры на одном из лучших биологических факультетов в стране, где было больше ста аспирантов и, как часто казалось, несколько миллионов студентов. Она понятия не имела, сколько там работало преподавателей, но, судя по почтовым ящикам в копировальной комнате, могла с уверенностью сказать: слишком много. Поэтому она решила, что, если ей повезло ни разу не пересечься с Адамом Карлсеном за два года вплоть до Того Дня — с момента поцелуя прошло всего несколько дней, но Оливия уже знала, что до конца жизни будет называть прошедшую пятницу «Тем Днем», — то вполне возможно, что она окончит аспирантуру, больше никогда с ним не столкнувшись. На самом деле она была совершенно уверена, что Адам Карлсен не только понятия не имел, кто она такая, но и не хотел выяснять это… и, вероятно, уже забыл о случившемся.

Если, конечно, она не ошибалась в корне — кто знает, может, он уже подал иск по Девятому разделу. В таком случае Оливия предполагала, что увидит его снова, когда будет признавать свою вину в федеральном суде.

Она решила, что может либо тратить время на переживания по поводу судебных издержек, либо сосредоточиться на более насущных проблемах. Например, на пятистах препаратах для семинара по нейробиологии, где она будет ассистировать преподавателю, — семинар начнется в осеннем семестре, то есть меньше чем через две недели. Или о записке, которую оставил ей сегодня Малькольм: утром он видел, как под комод метнулся таракан, хотя у них уже вся квартира в ловушках. Или, самое главное, о том, что ее исследовательский проект достиг критической точки и ей отчаянно требовалась лаборатория побольше и побогаче для проведения эксперимента. В противном случае то, что вполне бы могло стать новым словом в медицине, останется горкой чашек Петри в отделении для овощей у нее в холодильнике.

Оливия открыла ноутбук и чуть было не загуглила «органы, без которых можно прожить» и «сколько за них дают», но отвлеклась на двадцать новых писем, которые пришли на почту, пока она занималась своими мышами в лаборатории. Почти все это были рассылки от псевдонаучных журналов, послания от якобы нигерийских принцев, а также спам от косметической компании, на которую она подписалась шесть лет назад, чтобы получить бесплатную губную помаду. Горя желанием вернуться к своим экспериментам, Оливия быстро пометила письма как прочитанные и тут заметила, что одно из них — это все-таки ответ на ее собственный запрос. Вау. Вау.

Она кликнула на него так сильно, что чуть не вывихнула указательный палец.

Три дня спустя Оливия стояла перед кабинетом Адама.

Она никогда раньше здесь не была, но найти кабинет было несложно. Опознавательным знаком была студентка, выбежавшая оттуда с глазами на мокром месте и выражением ужаса на лице, не говоря уже о том, что только на этой двери не висели фотографии детей или домашних животных, или других значимых для хозяина кабинета лиц. Там не было даже копии его статьи, попавшей на обложку журнала Nature Methods. Оливия знала о статье, потому что накануне искала о нем информацию в Google Scholar. Простое темно-коричневое дерево и металлическая табличка с надписью «Адам Г. Карлсен, к. б. н.».

Возможно, «Г», означало «говнюк».

Накануне Оливия чувствовала себя немного маньячкой, зависнув на факультетской страничке с биографией Карлсена и прокручивая вниз список из десяти миллионов публикаций и исследовательских грантов. Его фотография на сайте явно была сделана в походе, а не в студии официального стэнфордского фотографа. Но Оливия быстро подавила это чувство, сказав себе: прежде чем вступать с кем-то в фейковые отношения, логично изучить результаты его научной работы.

Прежде чем постучать, она сделала глубокий вдох, а потом еще один между «войдите» Адама и мгновением, когда она наконец собралась с духом, чтобы открыть дверь. Когда она вошла в кабинет, он не сразу поднял взгляд и продолжал печатать на своем макбуке.

— Мои приемные часы закончились пять минут назад, так что…

— Это я.

Его руки замерли, зависнув в двух сантиметрах над клавиатурой. А потом он развернулся.

— Оливия.

Было что-то особенное в том, как он произнес ее имя. Может, акцент, может быть — тембр голоса. Оливия не вполне понимала, в чем дело, но он так это сказал. Отчетливо. Осторожно. Глубоко. Как никто другой. Это казалось невероятным, но этот тон был ей хорошо знаком.

— Что вы ей сказали? — спросила она, стараясь не думать об интонациях Адама Карлсена. — Девушке, которая выбежала отсюда в слезах?

Ему понадобилось время, чтобы вспомнить, что меньше минуты назад в кабинете был кто-то еще… кто-то, кого он явно довел до слез.

— Я просто дал отзыв на ее письменную работу.

Оливия кивнула, молча благодаря всех богов за то, что Карлсен не был ее научруком и никогда им не будет, и осмотрелась. Конечно, у него был угловой кабинет. Два окна, которые вместе, должно быть, составляли семьдесят тысяч квадратных метров стекла, давали столько света, что здесь можно было вылечить от сезонной депрессии двадцать человек. Это имело смысл, учитывая количество грантов, которые Карлсен выиграл для университета, и его репутацию — конечно, ему выделили хороший кабинет. В кабинете Оливии не было окон, и в нем странно пахло: вероятно, потому, что она делила его с тремя другими аспирантами, хотя он был рассчитан максимум на двоих.

— Я собирался написать вам. Я сегодня разговаривал с деканом, — сказал Адам, и она снова посмотрела на него.

Он указал на стул перед своим столом. Оливия отодвинула его и села.

— Насчет вас.

— Вот как.

Внутри Оливии все рухнуло. Она бы предпочла, чтобы декан не знал о ее существовании. Хотя, опять же, она бы предпочла не сидеть в этой комнате с Адамом Карлсеном, и чтобы семестр не начинался уже через пару дней, и чтобы глобальное потепление было выдумкой. И тем не менее.

— Ну, насчет нас, — уточнил он. — И правил социализации.

— И что она сказала?

— Нет никаких препятствий к тому, чтобы мы встречались, поскольку я не являюсь вашим научным руководителем.

Оливию захлестнула смесь паники и облегчения.

— Однако есть некоторые моменты, которые нужно принять во внимание. Я не могу сотрудничать с вами в каком бы то ни было официальном качестве. И я член комитета, присуждающего гранты, а это значит, что мне придется самоустраниться, если вы будете номинированы на какую бы то ни было стипендию.

Она кивнула.

— Справедливо.

— И я точно не могу состоять в вашем диссертационном совете.

Оливия подавила смешок.

— Это не проблема. Я и не собиралась просить вас участвовать в диссертационном совете.

Он сощурился.

— Почему нет? Вы занимаетесь раком поджелудочной, так ведь?

— Да. Диагностика на ранней стадии.

— Тогда ваша работа только выиграет, если ее будут разбирать с точки зрения вычислительных моделей.

— Да. Но в отделе есть и другие разработчики вычислительных моделей. А я бы хотела защититься, не рыдая в туалете после каждого заседания диссертационного совета.

Карлсен пристально смотрел на нее.

Оливия пожала плечами.

— Без обид. Я простая девчонка с простыми запросами.

В ответ на это он опустил взгляд в стол, но Оливия успела заметить, как дернулся уголок его рта. Затем он снова поднял взгляд и посмотрел серьезно.

— Итак, вы приняли решение?

Она сжала губы под его спокойным взглядом. Сделала глубокий вдох и сказала:

— Да. Да, я… Я хочу на это пойти. На самом деле это хорошая идея.

Этому было много причин. Так можно было решить проблему Ань и Джереми, а заодно… и все остальные проблемы. С тех пор как слух начал распространяться, люди, казалось, слишком боялись ее, чтобы, как обычно, ставить ей палки в колеса. Другие ассистенты преподавателей теперь не пытались поменять расписание и вместо ее удобного слота в два часа дня заставить ее взять ужасающие восемь утра, коллеги по лаборатории перестали оттеснять ее в очереди на микроскоп, а два преподавателя, с которыми она пыталась связаться последние несколько недель, наконец соизволили ответить на ее письма. Казалось немного нечестным использовать это огромное недоразумение в своих целях, но в академических кругах царило беззаконие, а жизнь Оливии в последние два года была сплошным расстройством. Она научилась хвататься за все, что могло сойти ей с рук. И если некоторые… ладно, почти все аспиранты факультета смотрели на нее с подозрением, поскольку она встречалась с Адамом Карлсеном, так тому и быть. Ее друзья вроде бы не возражали, хотя и не понимали, что происходит.

Если не считать Малькольма. Целых три дня он избегал ее, как прокаженной. Но Малькольм — это Малькольм. Он переживет.

— Тогда отлично. — Карлсен был совершенно бесстрастен… чуть ли не слишком бесстрастен. Как будто тут не было ничего особенного, и ему было совершенно все равно. Как будто, если бы она сказала «нет», это бы ничего не изменило.

— Но я много думала об этом. — Он терпеливо ждал, пока она продолжит. — И я считаю, нам стоит установить некоторые базовые правила. Прежде чем начать.

— Базовые правила?

— Ну да. Ну, знаете, что нам можно, а чего нельзя делать. Чего мы оба ждем от такого соглашения. Я думаю, это стандартная процедура перед началом фейковых отношений.

Карлсен склонил голову набок.

— Стандартная процедура?

— Ага.

— И сколько у вас было таких отношений?

— Нисколько. Но мне знаком этот сюжетный ход.

— Что знакомо? — Он озадаченно моргнул.

Оливия предпочла не отвечать.

— Ладно. — Она сделала глубокий вдох и подняла указательный палец. — Прежде всего, это соглашение касается только территории кампуса. Не то чтобы я считала, что вы захотите встречаться со мной вне кампуса, но просто на случай, если вы планировали убить одним выстрелом двух зайцев, я не стану помогать, если вам вдруг в последний момент надо будет привезти девушку домой на Рождество…

— Хануку.

— Что?

— Моя семья больше празднует Хануку, а не Рождество. — Он пожал плечами. — Хотя я не праздную ни то ни другое.

— А. — Оливия задумалась на минуту. — Наверное, фейковая девушка должна знать такие вещи.

На его губах появилась тень улыбки, но он ничего не ответил.

— Ладно. Второе правило, хотя его можно интерпретировать как дополнение к первому, — Оливия прикусила губу и заставила себя это произнести: — Никакого секса.

Несколько секунд ее собеседник сидел неподвижно. Даже не шелохнулся. Затем его губы приоткрылись, но он не издал ни звука, и Оливия поняла, что только что лишила Адама Карлсена дара речи. Что было бы забавно в любое другое время. Но тот факт, что он с таким удивлением воспринял предложение Оливии, вызвал у нее серьезное беспокойство.

Он что, считал, что будет секс? Неужели она каким-то образом дала ему это понять? Должна ли она объяснить, что секса в ее жизни было очень мало? Что долгие годы она считала себя асексуалом и только недавно поняла, что может испытывать сексуальное влечение, но только к людям, которым глубоко доверяет. Что, если по какой-то необъяснимой причине Адам захочет заняться с ней сексом, она просто не сможет?

— Послушайте, — ей удалось встать со стула, панический ком поднимался по горлу. — Я, конечно, извиняюсь, но если вы предложили псевдоотношения еще и потому, что предполагали…

— Нет. — Слово едва не взорвалось у него на губах. На его лице был написан искренний ужас. — Я шокирован тем, что вы вообще почувствовали необходимость заговорить об этом.

— А. — От негодования в его голосе щеки Оливии вспыхнули. Ну конечно. Естественно, он этого не ожидал. Или даже не хотел этого с ней. Посмотрите на него: с чего бы ему хотеть этого? — Прошу прощения. Я не хотела…

— Нет, откровенность — это важно. Я просто удивился.

— Я знаю, — кивнула Оливия. Честно говоря, она сама тоже была немного удивлена. Тем, что сидит в офисе Адама Карлсена и говорит о сексе… Не о сексе в смысле деления клеток, а о сексе как о потенциальном соитии между ними двумя. — Прошу прощения, не хотела делать ситуацию неловкой.

— Все в порядке. Это все само по себе неловко.

Молчание между ними затянулось, и Оливия заметила, что он слегка покраснел. Просто легкий намек на розовый, но выглядело это так… Оливия не могла отвести глаз.

— Никакого секса, — кивком подтвердил он.

Ей пришлось кашлянуть и встряхнуться, чтобы не рассматривать форму и цвет его скул.

— Никакого секса, — повторила она. — Ладно. Третье. Это не вполне правило, но вот что я предлагаю: я не буду встречаться больше ни с кем. В смысле, по-настоящему. Это будет сложно и все запутает, и…

Оливия замолчала. Сказать ему? Не будет ли это лишним? Обязательно ему знать? Ну ладно. Почему бы и нет, раз до этого дошло. Она уже и целовала его, и говорила с ним о сексе на рабочем месте.

— Я все равно не хожу на свидания. Джереми был исключением. Я никогда, никогда не встречалась ни с кем по-настоящему раньше, и, возможно, это к лучшему. Аспирантура и так отнимает много сил, у меня есть друзья и мой проект по раку поджелудочной железы, и, честно говоря, я могу потратить свое время с большей пользой. — Последняя фраза прозвучала не так, как ей хотелось бы, — она как будто защищалась.

Адам просто молча смотрел в ответ.

— Но вы, конечно, можете заводить отношения, — поспешно добавила она. — Хотя я была бы признательна, если бы вы не рассказывали об этом на факультете, чтобы не выглядело так, будто вы мне изменяете, и чтобы слухи не вырвались из-под контроля. Вам это тоже не пойдет на пользу, раз вы пытаетесь сделать вид, что у вас серьезные отношения…

— Я не стану.

— Ладно. Отлично. Спасибо. Я знаю, что тяжело вот так все время что-то скрывать, но…

— Я имею в виду, что не стану больше ни с кем встречаться.

В его тоне звучала абсолютная уверенность, заставшая ее врасплох. Оливия смогла лишь кивнуть, хотя ей хотелось возразить, что он не может ручаться заранее, а в голове ее возник миллион вопросов. Девяносто девять процентов из них были неуместны, и она не имела права их задавать, поэтому заставила себя промолчать.

— Ладно. Четвертое. Мы, очевидно, не сможем продолжать это вечно, поэтому надо установить дедлайн.

Карлсен сжал губы.

— Какой?

— Я не знаю. Месяца или около того, вероятно, хватит, чтобы убедить Ань в том, что я прочно забыла о Джереми, но этого может не хватить вам, так что… решайте сами.

Он подумал, а затем кивнул.

— Двадцать девятое сентября.

Это было чуть больше чем через месяц. А еще…

— Очень точная дата.

Оливия пыталась понять, что это может значить. Единственное, что ей пришло в голову, — это то, что она будет в это время в Бостоне на ежегодной конференции по биологии.

— Двадцать восьмого факультет утверждает бюджет. Если они не разморозят мое финансирование к этому моменту, они не разморозят его никогда.

— Понимаю. Что ж, договоримся тогда, что двадцать девятого сентября наши пути разойдутся. Я скажу Ань, что наш разрыв был дружеским, но мне немного грустно, потому что я все еще немного влюблена в вас. — Она улыбнулась ему. — Просто чтобы она не заподозрила, что дело в Джереми. Ладно. — Она сделала глубокий вдох. — Пятое и последнее.

Это было самое сложное. Оливия боялась, что это ему не понравится. Она заметила, что теребит свои руки, и решительно положила их на колени.

— Чтобы это сработало, мы, вероятно, должны… делать что-то вместе. Время от времени.

— Что-то?

— Разное. Всякое.

— Всякое, — с сомнением повторил он.

— Да. Всякое. Что вы обычно делаете для развлечения?

Наверное, он увлекался чем-нибудь ужасным: ходил смотреть, как опрокидывают коров, или на японские бои жуков. Может, он собирал фарфоровых кукол? Или был заядлым геокешером. Ходил на фестивали вайперов? О боже.

— Развлечения? — повторил он, как будто не слышал раньше этого слова.

— Да. Что вы делаете после работы?

Пауза между вопросом Оливии и его ответом настолько затянулась, что это настораживало.

— Иногда я работаю дома. Занимаюсь спортом. И сплю. А вы что делаете для развлечения? — спросил он, как бы оправдываясь.

— Много чего. Я…

Хожу в кино. Хотя в последний раз ее потащил туда Малькольм. Играю в настолки. Но в последнее время все ее друзья были слишком заняты, так что это тоже отпадает. Она участвовала в волейбольном турнире, но это было больше года назад.

— Хм. Занимаюсь спортом? — Она бы с удовольствием стерла с его лица это самодовольное выражение. С превеликим удовольствием. — Неважно. Мы должны что-то делать вместе на регулярной основе. Я не знаю, может, пить кофе? Например, раз в неделю? Всего десять минут. В таком месте, где все легко нас увидят. Я знаю, это бесит и похоже на пустую трату времени, но это будут очень короткие встречи, и они сделают наши псевдоотношения более правдоподобными, и…

— Конечно.

Вот как.

Она думала, ей дольше придется его уговаривать. Намного дольше. С другой стороны, это было и в его интересах тоже. Ему нужно было, чтобы его коллеги поверили в отношения, если он собирался убедить их разморозить его финансы.

— Ладно. Эм. — Она отогнала мысли о том, почему он так любезен, и попыталась представить свое расписание. — Как насчет среды?

Адам развернул кресло к компьютеру и открыл календарь. Он был весь испещрен цветными квадратами, и Оливия почувствовала тревогу, как будто календарь принадлежал ей.

— Смогу до одиннадцати утра. И после шести вечера.

— Десять?

Он снова повернулся к ней.

— Десять нормально.

— Ладно. — Она ждала, что он начнет печатать, но он не шелохнулся. — Вы не занесете это в свой календарь?

— Я запомню, — ровно ответил он.

— Тогда ладно. — Оливия попыталась улыбнуться, и улыбка вышла относительно искренней. Намного более искренней, чем она ожидала от себя в присутствии Адама Карлсена. — Отлично. Фейковое свидание. В среду.

У него между бровей появилась складка.

— Почему вы все время это повторяете?

— Повторяю что?

— «Фейковое свидание», «фейковый роман». Будто это обычное дело.

— Конечно, обычное. Вы не смотрите ромкомы?

Он смотрел на нее с озадаченным видом, пока она не откашлялась и не опустила взгляд на свои колени.

— Ну да.

Боже, у них нет ничего общего. Им вообще не о чем будет разговаривать. Их свидания за кофе обещали быть самыми трудными и нелепыми минутами ее и без того трудных нелепых недель.

Зато у Ань будет красивая любовная история, а Оливии не придется ждать тысячу лет в очереди к электронному микроскопу.

Все остальное не имело значения.

Она встала и протянула ему руку, подумав, что каждый договор в фейковых отношениях заслуживает по меньшей мере рукопожатия. Пару секунд Адам нерешительно смотрел на ее ладонь. Затем встал и сжал ее пальцы. Прежде чем встретиться с ней взглядом, он пристально посмотрел на их соединенные руки, и Оливия приказала себе не замечать ни жара его прикосновения, ни широты его ладони, ни… чего бы то ни было. Когда он наконец отпустил ее руку, ей пришлось приложить сознательное усилие, чтобы не осмотреть свою кисть.

Он с ней что-то сделал? Ощущалось это именно так. Кожу у нее покалывало.

— Когда начнем?

— На следующей неделе?

Была пятница. А это означало, что оставалось меньше семи дней на то, чтобы психологически подготовиться к распитию кофе с Адамом Карлсеном. Она знала, что ей это под силу: если она смогла набрать девяносто семь процентов на текстовой части GRE3, то сможет все что угодно, — и все равно это казалось ужасной идеей.

— Отлично.

Это не сон. О боже.

— Давайте встретимся в «Старбаксе» на территории кампуса. Почти все аспиранты покупают кофе там… кто-нибудь нас заметит. — Она направилась к двери, задержавшись, чтобы бросить взгляд на Адама. — Увидимся в среду на фейковом свидании?

Он все еще стоял за столом, скрестив руки на груди. Глядя на Оливию. И казался даже не слишком недовольным всем этим безобразием. Он казался… приятным человеком.

— Увидимся, Оливия.

Оливия опоздала на первое фейковое свидание в среду и пришла в самом отвратительном настроении. Все утро она проклинала дешевые поддельные реагенты за то, что они не растворяются, а затем не осаживаются и не разрушаются ультразвуком, и их не хватает на то, чтобы провести весь анализ.

Она помедлила перед кофейней и сделала глубокий вдох. Ей нужна была лаборатория получше, если она хотела заниматься настоящей наукой. Оборудование получше. Реагенты получше. Бактериальные культуры получше. Все получше. На следующей неделе, когда приедет Том Бентон, она должна показать высший класс. Ей требовалось подготовить речь и закончить эксперимент, а не тратить время на кофе, который она особенно не хотела пить, с человеком, с которым определенно не хотела общаться.

Фу.

Когда она вошла, Адам был уже на месте в черной рубашке от «Хенли», которая выглядела так, словно была задумана, скроена и пошита с учетом его телосложения. Оливия на мгновение смутилась — не из-за того, что рубашка хорошо сидела, а потому, что она сразу обратила внимание на то, как он одет. Это было на нее не похоже. В течение двух лет Оливия регулярно видела Адама на биофаке, а уж за последние пару недель они общались непомерное количество раз. Они даже целовались — если считать произошедшее в Тот День настоящим поцелуем. Осознание, которое пришло к ней, когда они встали в очередь за кофе, вызвало у нее головокружение и легкую тревогу.

Адам Карлсен был красив.

Адам Карлен, с его крупным носом и волнистыми волосами, с полными губами и угловатым лицом — что не должно было смотреться гармонично, но почему-то смотрелось — был очень, очень, очень красив. Оливия понятия не имела, почему не замечала этого раньше или почему простая черная рубашка вдруг сделала это очевидным.

Она заставила себя смотреть вперед, на меню, а не на грудь Адама. В кофейне находились в общей сложности три аспиранта-биолога, один постдок с фармакологии и один лаборант, и все они на них смотрели. Идеально.

— Итак. Как дела? — спросила она, потому что так было принято.

— Хорошо. А у вас?

— Хорошо.

Оливии пришло в голову, что, возможно, она не продумала все как следует. Конечно, цель была в том, чтобы их видели вместе, но, если они просто будут стоять вместе в молчании, никто не поверит, что у них бурный роман. А Адам… Ну, в общем, не похоже было, чтобы он собирался завести какой-нибудь разговор.

— Итак, — Оливия пару раз перекатилась с носка на пятку. — Какой у вас любимый цвет?

Он посмотрел на нее в недоумении.

— Что?

— Ваш любимый цвет.

— Мой любимый цвет?

— Ага.

Между бровей у него появилась складка.

— Я… не знаю?

— Как это?

— Цвета все одинаковые.

— Должен быть один цвет, который нравится вам больше других.

— Кажется, нет.

— Красный?

— Я не знаю.

— Желтый? Рвотно-зеленый?

Он прищурился.

— Зачем вы спрашиваете?

Оливия пожала плечами.

— Мне кажется, я должна это знать.

— Зачем?

— Затем, что, если кто-то попытается вычислить, действительно ли мы встречаемся, это будет один из первых вопросов. В первой пятерке, я уверена.

Он молча смотрел на нее несколько секунд.

— А вам это кажется вероятным сценарием?

— Таким же вероятным, как наши фейковые отношения.

Он кивнул, словно обдумывая ее довод.

— Ладно. Черный, я полагаю.

Она фыркнула.

— Ну естественно.

— А что не так с черным? — Он нахмурился.

— Это даже не цвет. Технически это отсутствие цвета.

— Это лучше, чем рвотно-зеленый.

— Нет, не лучше.

— Конечно, лучше.

— Ладно. Это вам подходит, дитя тьмы.

— Что это вообще…

— Доброе утро. — Им жизнерадостно улыбался бариста. — Что будете пить сегодня?

Оливия улыбнулась в ответ, жестом позволяя Адаму сделать заказ первым.

— Кофе. — Он бросил на нее взгляд и чуть смущенно добавил: — Черный.

Ей пришлось опустить голову, чтобы спрятать улыбку, но, когда она снова взглянула на него, уголки его губ были приподняты вверх. Что, как она неохотно признала, ему шло. Оливия отогнала эту мысль и заказала самый жирный и сладкий напиток в меню, попросив побольше взбитых сливок. Она раздумывала, стоило ли пытаться компенсировать вред, купив яблоко, или побаловать себя и заполировать печеньем, но тут Адам достал из бумажника кредитку и протянул ее кассиру.

— О нет. Нет, нет, нет. Нет. — Оливия вытянула руку перед ним и добавила тише: — Вам нельзя за меня платить.

Он моргнул.

— Нельзя?

— У нас не такие фейковые отношения.

Он посмотрел удивленно.

— Нет?

— Не-а. — Она покачала головой. — Я никогда не стану ходить на фейковые свидания с чуваком, который думает, будто должен платить за мой кофе только потому, что он…

Он вскинул бровь.

— Сомневаюсь, что существует язык, в котором то, что вы только что заказали, называется «кофе».

— Эй…

— И это никак не связано с тем, что я «чувак», — слово прозвучало несколько вымученно, — а только с тем, что вы аспирантка. И с вашим годовым доходом.

На мгновение она задумалась, не стоит ли ей оскорбиться. Это он сейчас проявляет свой скверный характер? Или пытается ее унизить? Считает, что она нищая? Потом она вспомнила, что вообще-то она и правда нищая и что он, вероятно, получает в пять раз больше, чем она. Она пожала плечами и добавила к заказу шоколадное печенье, банан и пачку жвачки. Надо отдать ему должное, Адам не сказал ни слова и заплатил двадцать один доллар тридцать девять центов, не моргнув глазом.

Пока они ждали свои напитки, мысли Оливии начали возвращаться к проекту и к тому, сможет ли она убедить доктора Аслан купить ей в ближайшее время реагенты получше. Она рассеянно оглядела кофейню, обнаружив, что, хотя лаборант, постдок и один из аспирантов ушли, два других аспиранта, один из которых по счастливой случайности работал в лаборатории Ань, все еще сидели за столиком у двери, каждые пару минут бросая взгляды в их сторону. Отлично.

Она прислонилась бедром к стойке и подняла взгляд на Адама. Слава богу, они будут встречаться всего на десять минут в неделю, иначе у нее сведет шею на всю оставшуюся жизнь.

— Где вы родились? — спросила она.

— Это еще один вопрос для тех, кто поженился ради грин-карты?

Она хихикнула. Он улыбнулся в ответ, как будто довольный тем, что заставил ее рассмеяться. Хотя, конечно, улыбался он по какому-то другому поводу.

— Нидерланды. Гаага.

— О.

Он тоже прислонился к стойке, прямо перед ней.

— Почему «о»?

— Не знаю. — Оливия пожала плечами. — Думаю, я ждала, что это будет Нью-Йорк. Или, может быть, Канзас?

Он покачал головой.

— Моя мать была послом США в Нидерландах.

— Вау.

Странно было представлять, что у Адама есть мать. Семья. Что прежде чем стать высоким, пугающим и одиозным, он был просто ребенком. Возможно, на завтрак он ел копченую селедку, сидя на булыжной мостовой. Возможно, его мать хотела, чтобы он пошел по ее стопам и стал дипломатом, но проявилось его природное дружелюбие, и она отказалась от этой мечты. Оливия поняла, что ей остро хочется узнать больше о его детстве, и это было странно. Очень странно.

— Вот, держите. — Перед ними появились их напитки. Блондинка за стойкой, не стесняясь, пялилась на Адама, пока тот брал крышку для своего стаканчика, но Оливия сказала себе, что это не ее дело. Она также напомнила себе, что, как ни любопытно ей было узнать побольше о его матери-дипломате, о том, на скольких языках он говорит и любит ли тюльпаны, эта информация выходила далеко за рамки их договоренности.

Люди видели их вдвоем. Они вернутся в свои лаборатории и будут рассказывать невероятные истории о докторе Адаме Карлсене и случайной, ничем не примечательной аспирантке рядом с ним. Пришло время Оливии вернуться к своей науке.

Она кашлянула.

— Ну вот. Было весело.

Он удивленно посмотрел на нее поверх своего стаканчика.

— Фейковое свидание по средам окончено?

— Ага. Отличная работа, команда, теперь все в душ. Свободны до следующей недели. — Оливия воткнула соломинку в свой напиток и сделала глоток, почувствовав во рту взрыв сладости. Что бы она ни заказала, это было до отвращения вкусно. Возможно, за эту минуту у нее разовьется диабет.

— Увидимся…

— А вы где родились? — спросил ее Адам прежде, чем она успела уйти.

Вот значит как, ей не отвертеться. Видимо, он спрашивал об этом из вежливости, и Оливия мысленно вздохнула, с тоской подумав о своем лабораторном столе.

— Торонто.

— Точно. Вы ведь из Канады, — сказал он так, будто уже знал это.

— Ага.

— Когда вы переехали сюда?

— Восемь лет назад. Приехала поступать в колледж.

Он кивнул, как будто упорядочивая информацию.

— Почему Штаты? В Канаде есть отличные университеты.

— Я получила полную стипендию. — Это была правда. Хоть и не вся правда.

Он поиграл своим стаканчиком.

— Вы часто ездите домой?

— Не очень, нет. — Оливия слизнула с соломинки немного взбитых сливок. И не поняла, почему Адам тут же отвел взгляд.

— Собираетесь вернуться, когда окончите учебу?

Она напряглась.

— Если получится остаться, то нет.

У нее было много болезненных воспоминаний о Канаде, и ее единственная семья, люди, с которыми она хотела быть рядом, были Ань и Малькольм, оба — граждане США. Оливия и Ань даже заключили соглашение, что, если Оливия когда-нибудь потеряет визу, Ань на ней женится. Если подумать, вся эта история с фейковыми отношениями даст Оливии отличную возможность попрактиковаться, прежде чем она выйдет на новый уровень и начнет всерьез водить за нос министерство внутренних дел.

Адам кивнул и отпил глоток кофе.

— Любимый цвет?

Оливия открыла рот, чтобы назвать свой любимый цвет, который был уж, конечно, намного лучше, чем у него, и…

— Вот блин.

Он посмотрел на нее с пониманием.

— Сложно, не так ли?

— Столько хороших цветов.

— Ага.

— Я остановлюсь на голубом. Светло-голубом. Нет, постойте.

— Да-да?

— Скажем, белый. Ладно, белый.

Он цокнул языком.

— Знаете, не могу принять такой ответ. Белый — это даже не настоящий цвет. Скорее, все цвета, сложенные вместе…

Оливия ущипнула его за мягкую часть предплечья.

— Ой, — сказал он, явно не почувствовав боли. С хитрой улыбкой он помахал на прощание, направляясь к корпусу биологии.

— Эй, Адам! — крикнула она ему вслед. Он остановился и оглянулся. — Спасибо, что накормили меня на три дня вперед.

Он помедлил, а затем кивнул. Что-то странное творилось с его губами: он определенно улыбался ей. Немного неохотно, но все же.

— На здоровье, Оливия.

— Минутку. — Доктор Бентон склонил голову. Он все еще улыбался, но его взгляд стал чуть пристальнее, его внимание к Оливии — не столь поверхностным. — Вы случайно не…

Оливия застыла.

Она никогда не мыслила спокойно или последовательно… на самом деле, ее разум больше походил на беспорядочную свалку мыслей. И все же, стоя там, перед Томом Бентоном, она почувствовала нехарактерную тишину, воцарившуюся в голове, и несколько умозаключений аккуратно встали на свои места. Во-первых, ей до смешного не везет. Человек, от которого зависело завершение ее драгоценного исследовательского проекта, был знаком… нет, дружил с тем, от которого зависело романтическое счастье ее драгоценной Ань. Вероятность этого была смехотворно низкой. И тем не менее. С другой стороны, так называемая везучесть Оливии не была ей в новинку, поэтому она перешла к следующему умозаключению. Ей нужно признаться Тому Бентону в том, кто она такая. Они должны были встретиться в три часа дня, и, если она притворится сейчас, будто не узнала его, это похоронит план проникнуть в его лабораторию. В конце концов, у всех ученых раздутое эго.

Третье умозаключение: если она сформулирует все верно, возможно, ей удастся избавить доктора Бентона от дикой истории с фейковым романом. Адам никак про это не упомянул, что, вероятно, означало, что он и не планировал этого делать. Оливии просто нужно следовать его примеру.

Да. Отличный план. У нее все получится.

Оливия улыбнулась, вцепившись в свой тыквенный латте, и ответила:

— Да, я — Оливия Смит, та…

— …возлюбленная, о которой я столько слышал?

Дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Она сглотнула.

— Эм, на самом деле я…

— Слышал от кого? — неодобрительно спросил Адам.

Доктор Бентон пожал плечами.

— Ото всех.

— Ото всех, — повторил Адам. Теперь он хмурился. — В Бостоне?

— Ага.

— Почему люди в Гарварде обсуждают мою девушку?

— Потому что ты — это ты.

— Потому что я — это я? — Адам выглядел озадаченным.

— Пролилось немало слез. Некоторые рвали волосы на голове. Несколько сердец было разбито. Не беспокойся, они переживут.

Адам скорчил гримасу, а доктор Бентон вернулся к Оливии. Он улыбнулся ей, протягивая руку.

— Очень приятно познакомиться. Я считал все эти разговоры про девушку слухами, но теперь рад, что вы существуете. Прошу прощения, не запомнил имени… У меня ужасная память на имена.

— Я Оливия. — Она пожала его руку. У него было приятное рукопожатие, не слишком жесткое и не слишком мягкое.

— На каком факультете преподаете, Оливия?

Блин.

— На самом деле, нет. То есть я не преподаю.

— О, прошу прощения. Я не имел в виду, что это само собой разумеется. — Он улыбнулся скромной, извиняющейся улыбкой. В нем было какое-то мягкое очарование. Он был слишком молод для преподавателя, хотя и не так молод, как Адам. И он был высок, хотя и не так высок, как Адам. И он был красив, хотя… м-да. Не так красив, как Адам.

— А чем вы тогда занимаетесь? Научный сотрудник?

— Эм, на самом деле…

— Она учится, — сказал Адам.

Глаза доктора Бентона расширились.

— В аспирантуре, — пояснил Адам. В его тоне была нотка предостережения, как будто он очень хотел, чтобы доктор Бентон оставил эту тему.

Доктор Бентон, естественно, этого не сделал.

— Твоя аспирантка?

Адам нахмурился.

— Нет, конечно, она не моя…

Это была идеальная возможность.

— На самом деле, доктор Бентон, я работаю с доктором Аслан. — Может быть, эту встречу еще можно было спасти. — Вы, наверное, не помните моего имени, но мы переписывались. Мы должны были встретиться сегодня. Я та самая аспирантка, которая занимается биомаркерами рака поджелудочной железы. Та, которая просила у вас согласия поработать год в вашей лаборатории.

Глаза доктора Бентона распахнулись еще сильнее, и он пробормотал что-то вроде «Какого черта?». Затем его губы растянулись в широкой улыбке.

— Адам, ты абсолютный осел. Ты почему мне не сказал?

— Я не знал, — пробормотал Адам. Он не отрывал глаз от Оливии.

— Как ты мог не знать, что твоя девушка…

— Я не сказала Адаму, потому что не знала, что вы друзья, — перебила Оливия. А потом подумала, что это звучит не слишком правдоподобно. Если бы Оливия действительно была девушкой Адама, он бы рассказал ей о своих друзьях. Раз уж, как это ни удивительно, у него есть хоть один друг. — В смысле, я, эм… никогда не умела сопоставлять факты и не догадалась, что вы — тот самый Том, о котором он постоянно рассказывает. — Так лучше. Вроде бы. — Простите, доктор Бентон. Я не хотела…

— Том, — сказал он, все так же улыбаясь. Степень его шока, казалось, снизилась до приятного удивления. — Пожалуйста, зовите меня Том. — Несколько секунд его взгляд метался между Адамом и Оливией. Затем он спросил: — Слушайте, вы свободны? — Он указал на кофейню. — Давайте зайдем внутрь и поболтаем о проекте прямо сейчас? Нет смысла откладывать все до трех часов.

Чтобы потянуть время, она сделала глоток латте. Была ли она свободна? Технически да. Она бы с удовольствием добежала до границы кампуса и кричала бы там во вселенскую пустоту, пока не придет конец современной цивилизации, но это было не самым срочным делом. И она хотела быть как можно любезнее с доктором Бентоном… Томом. Нищие не выбирают, и все такое.

— Я свободна.

— Отлично. Ты, Адам?

Оливия застыла. Так же, как и Адам, где-то на секунду, прежде чем ответить:

— Не думаю, что мне стоит присутствовать, если ты собираешься проводить собеседование…

— Да нет, это не собеседование. Просто неформальный разговор, чтобы выяснить, совпадают ли наши научные интересы. Ты ведь захочешь знать, вдруг твоя девушка соберется на год в Бостон, а? Ну, пошли. — Он махнул им, чтобы они шли следом, и вошел в «Старбакс».

Оливия и Адам обменялись молчаливыми взглядами, которые тем не менее говорили о многом, а именно:

Что, черт возьми, мы делаем?

и

Откуда мне, черт возьми, знать?

и

Это будет неловко.

и

Нет, это будет просто ужасно.

Адам вздохнул и направился внутрь с обреченным видом. Оливия последовала за ним, проклиная глупость, которую сотворила.

— Аслан уходит на пенсию, да? — спросил Том, после того как они нашли отдельный столик в задней части зала.

У Оливии не было выбора, кроме как сесть напротив него… слева от Адама. Как, по ее предположению, и полагалось хорошей «девушке». Ее «парень» тем временем угрюмо потягивал свой ромашковый чай. «Его надо бы сфотографировать, — подумала она, — получился бы отличный вирусный мем».

— В ближайшие несколько лет, — подтвердила Оливия.

Она любила своего научного руководителя, которая всегда оказывала поддержку и помогала ей. С самого начала она предоставила Оливии свободу развивать собственную исследовательскую программу, что было практически немыслимо для аспирантки. Либеральный научрук — это было здорово, когда дело касалось интересов Оливии, но…

— Если Аслан скоро уходит на пенсию, значит, она больше не подает заявки на гранты… это можно понять: она уйдет раньше, чем увидит результаты проектов… а это значит, что ваша лаборатория сейчас в деньгах не купается. — Том идеально все обобщил. — Ладно, расскажите мне о своем проекте. Что в нем крутого?

— Я… — начала Оливия. Она пыталась собраться с мыслями. — Ну, это… — Еще одна пауза. На этот раз дольше и до боли неловкая. — Эм…

Вот именно в этом и заключалась ее проблема. Оливия знала, что она — отличный ученый, что у нее была и самодисциплина, и критическое мышление, чтобы хорошо работать в лаборатории. К сожалению, успех в академических кругах также требовал умения продвигать свою работу, продавать ее незнакомым людям, представлять ее публично, и… это ей не нравилось и не было ее сильной стороной. Каждый раз она начинала паниковать, как будто ее судят и рассматривают, как препарат, под микроскопом, и ее способность порождать синтаксически связные предложения неизменно выходила из-под контроля.

Прямо как сейчас. Оливия почувствовала, как вспыхнули щеки и онемел язык, и…

— Что это за вопрос такой? — вмешался Адам.

Когда она взглянула на него, он, нахмурившись, смотрел на Тома, который просто пожал плечами.

— Что «крутого» в вашем проекте? — повторил Адам.

— Ну да. Крутого. Ты понимаешь, о чем я.

— Не думаю, и, вероятно, Оливия тоже не понимает.

Том фыркнул.

— Хорошо, что бы ты спросил?

Адам повернулся к Оливии. Его колено касалось ее бедра, и прикосновение сквозь джинсы показалось теплым и странно успокаивающим.

— На какие проблемы нацелен твой проект? Почему ты считаешь, что это важно? Какие пробелы в исследованиях он заполняет? Какие методы ты используешь? Какие трудности предвидишь?

Том хмыкнул.

— Ну да, конечно. Будем считать, что все эти длинные скучные вопросы заданы, Оливия.

Она бросила взгляд на Адама и увидела, что он смотрит на нее со спокойным, ободряющим выражением лица. То, как он сформулировал вопросы, помогло ей упорядочить мысли и понять, что у нее есть ответ на каждый из них, и это почти растопило ее панику. Явно не преднамеренно, но Адам оказал ей большую услугу.

Оливии вспомнился тот парень в туалете три года назад. «Я понятия не имею, потянете вы или нет, — сказал он ей. — Важно только, достаточно ли веские у вас причины для того, чтобы стремиться в академические круги». Он сказал, что причина у Оливии самая лучшая, и поэтому она сможет это сделать. Она должна была это сделать.

— Ладно, — снова начала она после глубокого вдоха, вспоминая все, что репетировала ночью с Малькольмом. — Дело вот в чем. Рак поджелудочной железы очень агрессивен и смертельно опасен. У него плохой прогноз, и только один из четырех больных остается в живых через год после постановки диагноза. — Как ей показалось, ее голос зазвучал менее хрипло и более уверенно. Хорошо. — Проблема в том, что его трудно обнаружить, мы можем диагностировать его, лишь когда становится уже слишком поздно. К этому моменту рак распространяется так широко, что большая часть методов лечения становится бесполезной. Но если бы диагностику можно было проводить на более ранних этапах…

— Люди могли бы получать лечение раньше и иметь более высокие шансы на выживание, — перебил Том, кивнув с некоторой долей нетерпения. — Да, я прекрасно это знаю. Но у нас уже есть способы диагностики. Например, метод диагностической визуализации.

Оливия не удивилась, что Том заговорил об этом: его лаборатория специализировалась на визуализации.

— Да, но это дорого, долго и зачастую бесполезно из-за расположения поджелудочной. Но… — Она сделала еще один глубокий вдох. — Я думаю, что нашла набор биомаркеров. Здесь не требуется биопсия тканей, это маркеры крови. Неинвазивные, их просто получить. Это дешево. У мышей они позволяют обнаружить рак поджелудочной уже на первой стадии.

Она помедлила. Том и Адам оба смотрели на нее. Том был явно заинтересован, а Адам выглядел… Немного странно, если честно. Может быть, она его впечатлила? Не, вряд ли.

— Ладно. Это звучит многообещающе. Каков следующий шаг?

— Собрать больше данных. Провести больше анализов на более современном оборудовании, чтобы доказать, что мой набор биомаркеров стоит клинических испытаний. Но для этого мне нужна лаборатория побольше.

— Понимаю. — Том кивнул с задумчивым выражением лица и откинулся на спинку стула. — Почему рак поджелудочной?

— Это одна из самых смертоносных болезней, и мы так мало знаем о том, как…

— Нет, — прервал ее Том. — Большинство аспирантов третьего года слишком заняты борьбой за центрифугу, чтобы придумать собственное направление исследований. Должна быть причина, по которой вы так мотивированы. У кого-то из ваших близких был рак?

Оливия проглотила ком в горле и неохотно ответила.

— Да.

— У кого?

— Том, — сказал Адам с предупреждающей ноткой в голосе. Его колено все еще упиралось ей в бедро. Оно было все такое же теплое. И все же Оливия почувствовала, как стынет кровь. Она очень, очень не хотела это произносить. Но не могла проигнорировать вопрос. Ей нужна была помощь Тома.

— У моей мамы.

Вот и все. Она это произнесла и могла дальше никогда про это не думать…

— Она умерла?

Удар сердца. Оливия помедлила, а потом молча кивнула, не поднимая глаз ни на Тома, ни на Адама. Она знала, что Том не специально… в конце концов, людям всегда было любопытно. Но эту тему Оливии не хотелось обсуждать. Она практически никогда не говорила о ней даже с Ань и Малькольмом и тщательно избегала упоминать об этом в заявках на поступление в аспирантуру, даже когда все говорили, что это даст ей преимущество.

Она просто… Она не могла… Просто она не могла.

— Сколько вам было…

— Том, — резко перебил его Адам. Он опустил свой стаканчик с большей силой, чем требовалось. — Прекрати приставать к моей девушке. — Это было не столько предупреждение, сколько угроза.

— Верно. Да. Я бесчувственный осел. — Том виновато улыбнулся. Оливия заметила, что он смотрит ей на плечо. Когда она проследила направление его взгляда, то поняла, что Адам положил руку на спинку ее стула. Он не касался ее, но было что-то… заботливое в этом жесте. Казалось, от него исходит жар, и это было вовсе не плохо. Этот жар помог растопить то неприятное чувство, которое осталось после разговора с Томом.

— С другой стороны, ваш парень такой же, — Том подмигнул ей. — Ладно, Оливия. Вот что я вам скажу. — Том наклонился вперед, опершись локтями о стол. — Я прочитал вашу статью. И фрагмент, который вы представили на конференцию. Все еще планируете участвовать?

— Если доклад примут.

— Уверен, примут. Это отличная работа. Но похоже, что ваш проект продвинулся вперед с тех пор, как вы подали заявку, и я хочу побольше узнать об этом. Если я решу, что вы можете работать в моей лаборатории в следующем году, я дам полноценное финансирование: зарплата, материалы, оборудование — все, что вам будет нужно. Но я должен знать, на каком вы этапе, чтобы убедиться, что в вас стоит вкладывать деньги.

Оливия почувствовала, как заколотилось сердце. Это звучало многообещающе. Очень многообещающе.

— Вот что я предлагаю. Я дам вам время, чтобы написать отчет обо всем, что вы сделали до сих пор: протоколы, открытия, трудности. Через две недели отправьте мне отчет, и я приму решение. Выполнимо?

Она улыбнулась, кивая с энтузиазмом.

— Да! — Она вполне могла это сделать. Нужно будет взять вступление из одной ее работы, методы из ее лабораторных протоколов, предварительные данные из заявки на тот грант, который она не выиграла. И ей придется повторить некоторые из экспериментов, просто чтобы убедиться, что отчет для Тома безупречен. Придется сделать много работы в короткое время, но ей не обязательно спать. Или ходить в туалет.

— Отлично. А пока я тут, мы еще сможем разок поболтать. Эти две недели мы с Адамом будем работать вместе над тем грантом, который только что получили. Придете завтра на мою лекцию?

Оливия понятия не имела, что у него будет лекция, и тем более не знала, где и во сколько, но ответила:

— Конечно! Жду с нетерпением! — с уверенностью человека, установившего таймер на смартфоне.

— И я остановился у Адама, так что увидимся у него дома.

О нет.

— Эм… — Она рискнула бросить взгляд на Адама, выражение его лица оставалось непроницаемым. — Конечно. Хотя обычно мы встречаемся у меня, так что…

— Понятно. Не одобряете его коллекцию чучел, да? — Том улыбнулся и встал. — Прошу меня простить. Возьму себе кофе и тут же вернусь.

Как только он ушел, Оливия мгновенно повернулась к Адаму. Теперь, когда они остались одни, у них было порядка десяти миллионов тем для обсуждения, но единственное, о чем она могла думать…

— У вас и правда есть коллекция чучел?

Он бросил на нее уничижающий взгляд и убрал руку со спинки ее стула. Внезапно ей стало холодно. Одиноко.

— Извините. Я понятия не имела, что он ваш друг и что у вас совместный грант. У вас такие разные исследования, я даже не думала о такой возможности.

— Да, вы же не верите в то, что исследователи рака могут успешно сотрудничать с разработчиками компьютерных моделей.

— Вы… — Она заметила, как подрагивают его губы, и попыталась вспомнить, когда это они перешли на такой шутливый тон. — Как вы познакомились?

— Он был постдоком в моей лаборатории, когда я был аспирантом. Мы поддерживали связь и сотрудничали все эти годы.

Итак, он, должно быть, на четыре или пять лет старше Адама.

— Вы ведь учились в Гарварде, да?

Он кивнул, а ей в голову пришла ужасная мысль.

— Что, если он решит, что обязан меня взять, потому что я — ваша фейковая девушка?

— Том не станет этого делать. Однажды он уволил свою двоюродную сестру за то, что она сломала проточный цитометр. Он не слишком мягкосердечен.

«Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты», — подумала она.

— Слушайте, мне жаль, что из-за этого вам приходится врать своему другу. Если хотите рассказать ему, что все это неправда…

Адам покачал головой.

— Если я это сделаю, мне не жить.

Она улыбнулась.

— Ага, вижу. И, честно говоря, моя репутация в его глазах тоже от этого не выиграет.

— Но, Оливия, если вы поедете в Гарвард, мне нужно, чтобы вы хранили это в тайне до конца сентября.

Она ахнула, осознавая значение его слов.

— Конечно. Если все узнают, что я уезжаю, завкафедрой никогда не поверит, что вы остаетесь здесь. Я даже не подумала об этом. Обещаю, я никому не скажу! Ну, кроме Малькольма и Ань, но они умеют хранить тайны, они никогда…

Карлсен вскинул бровь. Оливия поморщилась.

— Я заставлю их сохранить эту тайну. Клянусь.

— Буду признателен.

Она заметила, что Том возвращается к столу, и наклонилась ближе к Адаму, чтобы быстро прошептать:

— Еще одно. Лекция, о которой он говорил, та, которая будет завтра?

— Которую вы ждете с нетерпением?

Оливия закусила щеку.

— Да. Когда она будет и где?

Адам тихо рассмеялся, как раз когда Том снова сел за столик.

— Не беспокойся. Я напишу тебе на почту.

Оливия открыла дверь аудитории, они с Ань изумленно переглянулись и сказали в унисон:

— Матерь божья.

За два года в Стэнфорде она посетила бесчисленное количество семинаров, тренингов, лекций и занятий в этой аудитории и никогда не видела, чтобы она была настолько забита людьми. Может, Том разливал бесплатное пиво?

— Думаю, этот доклад сделали обязательным для иммунологов и фармакологов, — сказала Ань. — И я слышала, как человек пять в коридоре обсуждали «известного научного красавчика». — Она критически посмотрела на кафедру, за которой Том болтал с доктором Моссом с отделения иммунологии. — Вроде симпатичный, хотя не такой симпатичный, как Джереми.

Оливия улыбнулась. Воздух в аудитории был жаркий и влажный, пахло потом и скоплением человеческих тел.

— Тебе не обязательно оставаться. Тут, наверное, все нормы пожарной безопасности нарушены, и все это даже отдаленно не имеет отношения к твоему исследованию.

— Это лучше, чем работать. — Ань схватила подругу за запястье и потащила сквозь толпу аспирантов и постдоков, сгрудившихся у входа, вниз по боковой лестнице. Там народу было не меньше.

— И если этот парень собирается увезти тебя в Бостон на целый год, я хочу убедиться, что он тебя заслуживает. — Она подмигнула. — Считай, я в роли отца, который перед выпускным балом чистит винтовку на глазах у парня своей дочери.

— Ми-ми-ми, папочка.

Сесть, конечно, было негде, даже на полу или ступеньках. Оливия заметила Адама в кресле у прохода в нескольких метрах от себя. Одетый в свою обычную черную рубашку «Хенли», он был погружен в беседу с Холденом Родригесом. Когда взгляд Адама встретился со взглядом Оливии, она улыбнулась и помахала ему рукой. По какой-то пока неизвестной причине Адам теперь казался ей другом — вероятно, это было как-то связано с их огромным, неправдоподобно нелепым секретом. Он не помахал в ответ, но его взгляд, казалось, смягчился и потеплел, а губы изогнулись в линию, которую она уже распознавала как его версию улыбки.

— Поверить не могу, что доклад не перенесли в аудиторию побольше. Тут едва хватает места для… О нет. Нет, нет, нет.

Оливия проследила за взглядом Ань и увидела, что в лекторий заходят еще по крайней мере двадцать человек. Толпа немедленно начала подталкивать Оливию вперед. Ань взвизгнула, когда аспирант с отделения нейронауки, весивший раза в четыре больше, чем она, отдавил ей палец.

— Это просто смешно.

— Ага. Поверить не могу, что еще больше народу…

Бедро Оливии врезалось во что-то… в кого-то. Она повернулась извиниться, и… это был Адам. Или плечо Адама. Он все еще разговаривал с доктором Родригесом, который смотрел с недовольством и бормотал:

— Зачем мы вообще сюда пришли?

— Потому что он наш друг, — сказал Адам.

— Твой друг.

Адам вздохнул и повернулся к Оливии.

— Привет… извини. — Она махнула в сторону входа. — Только что зашла толпа новоприбывших, и, очевидно, все они тут не поместятся. Думаю, это законы физики так работают или что-то вроде.

— Все в порядке.

— Я бы сделала шаг назад, но…

Доктор Мосс на трибуне взяла микрофон и начала представлять Тома.

— Вот, — сказал Адам Оливии, делая попытку подняться с кресла, — садись на мое место.

— О. — Это было мило. Не так, как согласиться на фейковые отношения, чтобы спасти ее задницу, и не так, как тратить по двадцать баксов на фастфуд для нее, но все же очень мило. Оливия не могла принять этот жест. Плюс Адам был преподавателем, а это значило, что он был старше, и все такое прочее. Тридцать с чем-то. Он явно занимался спортом, но у него, наверное, были больные колени, и оставалось всего несколько лет до остеопороза. — Спасибо, но…

— Это ужасная идея, — вмешалась Ань. Ее взгляд метался между Оливией и Адамом. — Без обид, доктор Карлсен, но вы в три раза крупнее Оливии. Если вы встанете, аудитория лопнет.

Адам смотрел на Ань так, будто не знал, оскорбиться на это или нет.

— Но, — продолжила она, теперь глядя на Оливию, — будет круто, если ты окажешь мне услугу и сядешь на колени своему парню, Ол. Просто чтобы мне не пришлось стоять на цыпочках.

Оливия моргнула. Потом моргнула еще раз. А потом еще несколько раз. У трибуны доктор Мосс все еще представляла Тома:

— …получил кандидатскую степень в Вандербильтском университете, после получил место в Гарварде, где впервые применил несколько методов визуализации… — но ее голос как будто доносился очень издалека. Возможно, потому, что Оливия не могла перестать думать о том, что предложила Ань, а это было просто…

— Ань, не думаю, что это хорошая идея, — еле слышно пробормотала Оливия, избегая смотреть в сторону Адама.

Ань посмотрела на нее.

— Почему? Ты занимаешь место, которого и так не хватает, вполне логично, если ты используешь Карлсена в качестве стула. Я бы так и сделала, но он твой парень, не мой.

На мгновение Оливия попыталась представить, что бы сделал Адам, если бы Ань захотела сесть ему на колени, и решила, что это закончилось бы убийством, хотя она не была уверена, кто кого стал бы убивать. Картинка в ее голове получилась настолько нелепой, что она чуть не захихикала вслух. Потом заметила, что Ань выжидающе смотрит на нее.

— Ань, я не могу.

— Почему?

— Потому. Это научная лекция.

— Тоже мне. Вспомни прошлый год, когда Джесс и Алекс целовались половину лекции об инструментах генного программирования.

— Я помню… и это было странно.

— Не-а, не было. Малькольм вот клянется, что во время семинара тому высокому парню с факультета иммунологии дроч…

— Ань.

— Суть в том, что всем плевать. — Выражение лица Ань смягчилось, став умоляющим. — Вон та девушка локтем пробила мое правое легкое, у меня осталось воздуха секунд на тридцать. Пожалуйста, Оливия.

Оливия повернулась лицом к Адаму. Который, как и можно было предположить, смотрел на нее снизу вверх с этим своим бесстрастным выражением лица, которое Оливия не могла расшифровать. Вот только челюсти у него двигались, и она подумала, что это, наверное, все. Последняя капля. Тот самый момент, когда он откажется от их соглашения. Потому что миллионы долларов финансирования не могли стоить того, чтобы какая-то едва знакомая девушка сидела у него на коленях в самой переполненной комнате на свете.

«Все в порядке? — попробовала она спросить его взглядом. — Наверное, это немного чересчур. Это уже не просто здороваться друг с другом и пить вместе кофе».

Он коротко кивнул ей, а затем… Оливия или, по крайней мере, тело Оливии шагнуло к Адаму и осторожно уселось ему на бедро. Ее колени оказались зажаты между его раздвинутыми ногами. Это происходило на самом деле. Это уже случилось. Вот она, Оливия.

Сидит. На. Адаме.

Вот так. Ага, вот так.

Вот так теперь выглядит ее жизнь.

Она убьет Ань за это. Медленно. Вероятно, болезненно. Ее посадят в тюрьму за подругоубийство, и она совершенно не против.

— Извини, — прошептала она Адаму. Он был так высок, что ее губы оказались чуть ниже его уха. Она чувствовала его запах: древесный аромат шампуня, геля для душа и чего-то еще, темного, приятного и чистого. Все это казалось знакомым, и через несколько секунд Оливия поняла, что это потому, что они уже один раз находились так близко друг к другу. Это были воспоминания о Том Дне. О поцелуе. — Мне очень, очень жаль.

Он не сразу ответил. Стиснул зубы и перевел взгляд на экран с презентацией. Доктор Мосс уже ушла, Том говорил о диагностике рака, и в обычный день Оливия жадно бы ему внимала, но сейчас ей нужно было просто исчезнуть. С лекции. Из аудитории. Из своей собственной жизни.

А потом Адам слегка шевельнулся и сказал:

— Все в порядке.

Голос его звучал немного натянуто. Как будто на самом деле ничего в порядке не было.

— Я прошу прощения. Я понятия не имела, что она предложит это, и не могла придумать способ…

— Ш-ш-ш. — Его рука скользнула вокруг ее талии, ладонь легла на бедро. Этот жест должен был быть ей неприятен, но показался просто ободряющим. Его голос стал еще тише, когда он добавил: — Все хорошо. — Звук его слов отдавался у нее в ушах, глубокий и теплый. — Новый материал для моей жалобы по «девятому разделу».

Блин.

— Боже, я правда извиняюсь…

— Оливия.

Она подняла взгляд, чтобы посмотреть ему в глаза, и удивилась, увидев, что он… не улыбается, нет, но что-то вроде того.

— Я шучу. Ты ничего не весишь. Я не против.

— Я…

— Ш-ш-ш. Просто слушай доклад. Том может потом задавать тебе вопросы.

Это было просто… Серьезно, вот это вот все — это было совершенно, крайне…

Удобно. Как оказалось, колени Адама Карлсена были одним из самых уютных мест на земле. Он был приятно и успокоительно теплым и устойчивым и, казалось, не слишком возражал против того, чтобы Оливия накрыла собой половину его тела. Через какое-то время она поняла, что в аудитории и правда слишком много народу, чтобы кто-то обращал на них внимание, если не считать быстрого взгляда Холдена Родригеса, который несколько секунд внимательно смотрел на Адама, а потом тепло улыбнулся Оливии, прежде чем повернуть голову к кафедре. Она перестала притворяться, будто может сидеть с прямой спиной больше пяти минут, и просто позволила себе прислониться к Адаму. Он ничего не сказал, но слегка изменил позу, чтобы помочь ей устроиться поудобнее.

Где-то в середине лекции она поняла, что соскальзывает вниз по бедру Адама. На самом деле, это понял Адам и усадил ее поудобнее, подтянув наверх твердым, быстрым рывком, который заставил ее почувствовать, что она действительно ничего не весит. Она снова заняла устойчивое положение, но он не стал убирать руку, обвитую вокруг ее талии. Лектор говорил уже тридцать пять минут и собирался закончить лет через сто, так что никто не смог бы обвинить Оливию в том, что она еще сильнее прижалась к Адаму.

Это было неплохо. И даже более чем неплохо. Это было приятно.

— Не спи, — прошептал он. Она почувствовала, как его губы коснулись завитка волос над ее виском. Оливии следовало бы выпрямиться, но она никак не могла заставить себя сделать это.

— Я не сплю. Хотя ты такой удобный.

Его пальцы на ее талии сомкнулись плотнее, может быть, чтобы она проснулась, а может, чтобы прижать ее ближе. Она вот-вот должна была соскользнуть на пол и захрапеть.

— Выглядит так, будто ты сейчас заснешь.

— Я просто прочитала все статьи Тома. Я уже знаю все, о чем он рассказывает.

— Ага, аналогично. Мы перечислили это все в своей заявке на грант. — Он вздохнул, и она почувствовала, как его тело задвигалось под ней. — Скучно.

— Может, тебе задать вопрос? Чтобы оживить обстановку.

Адам слегка развернулся к ней.

— Мне?

Она склонила голову так, чтобы шептать ему в ухо.

— Уверена, ты сможешь что-нибудь придумать. Просто подними руку и сделай злое замечание этим своим тоном. Пристально глядя на него. Это может вылиться в занимательную сцену кулачного боя.

Линия его щеки изогнулась.

— Очень смешно.

Оливия, улыбаясь, вновь повернула голову к кафедре.

— Тебе было неприятно? Врать Тому о нас?

Адам, кажется, задумался.

— Нет. — Он помедлил. — Похоже, твои друзья верят, что мы вместе.

— Мне тоже так кажется. Я не вполне искусный лжец и порой боюсь, что Ань может что-то заподозрить. Но на днях я видела, как они с Джереми целуются в комнате отдыха.

Они замолчали и последние несколько минут слушали лекцию в тишине. Перед Оливией дремали как минимум два преподавателя и несколько тайком работали за своими ноутами. Рядом с Адамом доктор Родригес последние полчаса играл на телефоне в «Кэнди Краш». Некоторые ушли, и минут десять назад Ань нашла свободное место. Как и несколько студентов, стоявших рядом с Оливией, а это значило, что теоретически она могла бы встать и оставить Адама в покое. Теоретически. Теоретически где-то в предпоследнем ряду было свободное кресло. Теоретически.

Вместо этого она снова поднесла губы к уху Адама и прошептала:

— Должна сказать, для меня все получилось как нельзя лучше. Вся эта история с фейковыми отношениями.

Получилось просто отлично. Она и предположить не могла, как все будет хорошо.

Адам моргнул, потом кивнул. Его рука у нее на талии, быть может, чуть-чуть напряглась. А может, и нет, может, разум Оливии сыграл с ней злую шутку. В конце концов, было уже поздно. В последний раз она пила кофе слишком давно, она начинала засыпать, ее мысли текли расплывчато и расслабленно.

— А для тебя?

— М-м-м? — Адам не смотрел на нее.

— Для тебя все получилось хорошо? — Она как будто напрашивалась на положительный ответ. Оливия сказала себе, что это потому, что ей приходится напрягать голос, чтобы говорить тихо. — Или, может, ты хочешь пораньше как бы расстаться?

Секунду он молчал. Затем, как раз в тот момент, когда доктор Мосс взяла микрофон, поблагодарила Тома и дала слушателям возможность задать вопросы, она услышала, как он сказал:

— Нет. Я не хочу как бы расстаться.

От него так хорошо пахнет. И он умеет шутить в своей странной, невозмутимой манере, и да, он известная сволочь, но всегда так дружелюбен с ней, что она может это игнорировать. Плюс он тратит небольшое состояние на сладости для нее. Откровенно говоря, ей не на что жаловаться.

Оливия устроилась поудобнее и снова повернула голову к кафедре.

Отчет Тома был готов примерно на треть и занимал тридцать четыре страницы одинарным интервалом, шрифтом Arial, одиннадцатый кегль, без выравнивания. Было одиннадцать утра, Оливия работала в лаборатории примерно с пяти: анализировала образцы пептидов, вела протокольные заметки, тайком дремала, пока работала машина ПЦР, — когда туда ворвался совершенно разъяренный Грег.

Это было необычно, но не слишком необычно. Грег всегда был немного вспыльчивым, а учеба в аспирантуре была неотделима от публичных вспышек гнева по причинам, которые, как прекрасно понимала Оливия, показались бы нелепыми тому, кто никогда не сталкивался с академией. Я уже четыре раза ассистировал на «Введении в биологию». Нужная мне статья доступна только за деньги. У меня была встреча с научруком, и я случайно обратился к ней «мам», а не «мэм».

У Грега и Оливии был общий научрук, доктор Аслан, и они всегда неплохо ладили, но не были особенно близкими друзьями. Оливия надеялась, что, выбрав руководителя-женщину, она избежит проблем, с которыми всегда сталкиваются женщины в науке. К сожалению, оказалось, что она в лаборатории единственная девушка, и это не способствовало… благоприятной атмосфере. Вот почему, когда Грег вошел, хлопнув дверью, и швырнул папку на свой стол, Оливия не знала, что делать. Она видела, как он сел и надулся. Чейз, еще один коллега по лаборатории, вошел мгновение спустя с беспокойным выражением лица и начал осторожно похлопывать его по спине.

Оливия с тоской посмотрела на свои образцы РНК. Затем подошла ближе к рабочему столу Грега и спросила:

— Что случилось?

В ответ она ожидала услышать: «Мой реагент сняли с производства», «Мое P-значение равно ноль целых шесть сотых» или «Аспирантура была ошибкой, но теперь уже слишком поздно отступать, моя самооценка неразрывно связана с моей академической успеваемостью, и что вообще от меня останется, если я решу бросить учебу?».

Вместо этого она получила:

— Твой дурацкий парень, вот что случилось.

К настоящему моменту фейковые отношения длились уже больше двух недель. Оливия больше не вздрагивала, когда кто-то называл Адама ее парнем. Тем не менее слова Грега были настолько неожиданными и полными яда, что она не удержалась:

— Кто?

— Карлсен. — Он выплюнул имя, как проклятие.

— А.

— Он в диссертационном совете Грега, — объяснил Чейз гораздо более мягким тоном, стараясь не встречаться взглядом с Оливией.

— Точно.

Скорее всего, все плохо. Очень плохо.

— Что случилось?

— Он завалил мой план диссертации.

— Вот блин. — Оливия прикусила губу. — Сочувствую, Грег.

— Это сильно отбросит меня назад. Мне потребуются месяцы, чтобы пересмотреть его, и все потому, что Карлсен обязан был прийти и придраться. Я даже не хотел включать его в совет, доктор Аслан заставила меня добавить его, потому что она одержима его дурацкими вычислительными штуками.

Оливия покусывала щеку, пытаясь придумать осмысленный ответ, и с треском провалилась.

— Очень сочувствую.

— Оливия, вы это не обсуждаете? — неожиданно спросил Чейз, глядя на нее с подозрением. — Он не говорил тебе, что не допустит Грега к защите?

— Что? Нет. Нет, я…

Я разговариваю с ним ровно пятнадцать минут в неделю. И, ладно, я целовала его. Дважды. И сидела у него на коленях. Один раз. Но это все, и Адам… он очень мало говорит. На самом деле, мне хочется, чтобы он говорил больше, потому что я ничего не знаю о нем, а я хотела бы знать хоть что-нибудь.

— Нет, не говорил. Думаю, это было бы против правил.

— Боже. — Грег хлопнул ладонью по краю стола, заставив ее вздрогнуть. — Какая же он сволочь. Садистский кусок дерьма.

Оливия открыла рот, чтобы… что сделать, конкретно? Защитить Адама? Он и был сволочью. Она знала, как он может себя вести. Видела его во всей красе. Может, не в последнее время, и, может быть, не по отношению к ней, но, если бы она захотела пересчитать по пальцам знакомых, которых он довел до слез, ну… Ей понадобились бы обе руки, а потом еще и ноги. И может, пришлось бы у Чейза одолжить пару пальцев.

— Он хотя бы сказал почему? Что ты должен поменять?

— Все. Он хочет, чтобы я заменил контрольную группу и добавил еще одну, что сделает проект в десять раз более времязатратным. И то, как он сказал это, с чувством превосходства… он такой высокомерный.

Ну, это была не новость. Оливия потерла висок, стараясь не вздыхать.

— Отстой. Мне очень жаль, — снова повторила она, не зная, что еще сказать. Она искренне сочувствовала Грегу.

— Ну да. — Он встал и обошел рабочий стол, остановившись перед Оливией. — Тебе и должно быть жаль.

Она застыла. Наверняка она ослышалась.

— Прошу прощения?

— Ты же его девушка.

— Я… — На самом деле, нет. Но даже если бы это было так. — Грег, я всего лишь встречаюсь с ним. Я не он. Какое я могу иметь отношение…

— Тебя это все устраивает. То, что он ведет себя… как мудак, дорвавшийся до власти. Тебе плевать, как он относится ко всем участникам программы, иначе ты бы не была с ним.

Его тон заставил Оливию попятиться.

Чейз поднял руки в примиряющем жесте, встав между ними.

— Эй, погодите. Давайте не будем…

— Это не я завалила твою предзащиту, Грег.

— Может быть. Но тебя не волнует, что половина факультета живет в страхе перед твоим парнем.

Оливия почувствовала, как в ней закипает гнев.

— Это неправда. Я могу отделить свои профессиональные отношения от моих личных чувств к нему…

— Потому что тебе плевать на всех, кроме себя.

— Это несправедливо. Что я, по-твоему, должна делать?

— Заставь его прекратить валить людей.

— Заставь его… — пробормотала Оливия. — Грег, насколько это рациональный ответ на то, что Адам тебя завалил?..

— Ах, Адам, вот как?

Она стиснула зубы.

— Да. Адам. Как я должна называть своего молодого человека, чтобы тебе понравилось? Доктор Карлсен?

— Если бы ты хоть вполовину сочувствовала кому-то из аспирантов, ты бы бросила своего гребаного молодого человека.

— Как… Ты вообще понимаешь, как бессмысленно?..

Не было смысла заканчивать предложение, так как Грег вылетел из лаборатории, хлопнув дверью и явно не интересуясь ничем, что могла бы сказать Оливия. Она провела рукой по лицу. Произошедшее выбило ее из колеи.

— Он не… он так не думает на самом деле. По крайней мере, не о тебе, — сказал Чейз, почесывая затылок. Приятное напоминание о том, что все время разговора он стоял тут. Место в первом ряду. Должно быть, понадобится минут пятнадцать, прежде чем об этом узнают все. — Грегу нужно защититься весной, вместе с женой. Чтобы перейти на следующую ступень вместе. Они не хотят жить порознь, ты же знаешь.

Она кивнула: она не знала, но могла себе представить. Гнев частично рассеялся.

— Да ну.

«Если он будет со мной ругаться, это не поможет ему закончить свою работу раньше», — не стала добавлять она.

Чейз вздохнул.

— Это не личное. Но ты должна понимать, что это странно. Потому что Карлсен… Может, ты с ним никогда не работала, но ты должна знать, что он за человек, так ведь?

Она не знала, что ответить на это.

— И теперь вы с ним встречаетесь, и… — Чейз с нервной улыбкой пожал плечами. — Невозможно принять чью-то сторону, но иногда может показаться, что это необходимо, понимаешь?

Слова Чейза застряли у нее в голове до конца дня. Оливия думала о них, когда прогоняла мышей через протокол эксперимента, а затем позже, когда пыталась понять, что делать с двумя отклонениями, которые затрудняли интерпретацию ее выводов. Она обдумывала это, пока ехала домой на велосипеде, подставляя щеки и волосы горячему ветру, и пока ела два куска самой жалкой пиццы на свете. Малькольм уже несколько недель занимался своим здоровьем — что-то там для улучшения кишечного микробиома — и отказывался признавать, что тесто из цветной капусты — это невкусно.

Среди ее друзей неприятные стычки с Адамом были у Малькольма и Джереми, но, когда прошел первый шок, они, похоже, перестали ставить Оливии в вину ее отношения с ним. Ее не слишком волновали чувства других аспирантов. Она всегда была немного одиночкой, и задумываться о мнении людей, с которыми она почти не общается, казалось пустой тратой времени и энергии. И все же, возможно, в том, что сказал Грег, был проблеск правды. По отношению к Оливии Адам был кем угодно, только не мудаком. Но раз она принимала его помощь в то время, как он издевался над ее сокурсниками, не становилась ли она плохим человеком?

Оливия лежала на своей незаправленной постели, глядя на светящиеся в темноте звезды. Прошло больше двух лет с тех пор, как она взяла стремянку Малькольма и аккуратно приклеила их к потолку. Клей начал выдыхаться, и большая комета в углу у окна могла отвалиться в любой момент. Не позволяя себе слишком долго раздумывать, Оливия скатилась с постели и в поисках мобильного порылась в карманах джинсов, которые сняла по возвращении домой.

Адам дал ей свой номер несколько дней назад, но она им еще не пользовалась. «Если что-нибудь случится или нужно будет отменить встречу, просто позвони мне. Это быстрее, чем электронная почта», — так он сказал. Когда она нажала на синий значок под его именем, появился белый экран, чистый лист без истории сообщений. Это вызвало у Оливии странный прилив беспокойства, настолько сильный, что она набрала послание одной рукой, прикусив ноготь большого пальца на другой.

Номер тридцать семь, чипсы с солью и уксусом, закончились. Это было совершенно необъяснимо: Оливия пришла в восемь вечера, и в автомате в комнате отдыха оставалась по крайней мере одна упаковка. Она отчетливо помнила, как похлопала по заднему карману джинсов в поисках четвертаков и ощутила чувство триумфа, когда нашла ровно четыре. Она помнила, как ждала этого момента, который должен был наступить часа через два: именно тогда, по ее расчетам, ровно треть работы будет выполнена и можно будет вознаградить себя лучшим перекусом, какой мог предложить четвертый этаж. Вот только момент настал, а чипсы исчезли. Что было крайне досадно, поскольку Оливия уже кинула свои драгоценные четвертаки в прорезь для монет и была очень голодна.

Она выбрала номер двадцать четыре, «Твикс». Сойдет, хотя она не очень его любила. Она прислушалась к глухому унылому стуку, с которым батончик упал в ящик, наклонилась и забрала его, с тоской глядя на блестящую золотую обертку в ладони.

— Ах, если бы ты был чипсами с солью и уксусом, — прошептала она с ноткой обиды в голосе.

— Вот.

— Ай! — Она вздрогнула и мгновенно обернулась, вытянув руки перед собой, готовая защищаться… возможно, даже атаковать. Но единственным человеком в комнате отдыха был Адам. Он сидел на одном из маленьких диванчиков в центре и смотрел на нее с мягким, слегка насмешливым выражением лица. Оливия немного расслабилась и прижала руки к груди, чтобы замедлить сердцебиение.

— Когда ты сюда пробрался?!

— Пять минут назад. — Он спокойно смотрел на нее. — Я уже был тут, когда ты вошла.

— Почему ты ничего не сказал?

Он склонил голову набок.

— Я мог бы спросить то же самое.

Она прикрыла рот ладонью, пытаясь оправиться от испуга.

— Я тебя не видела. Почему ты сидишь в темноте, как маньяк?

— Лампа перегорела. Как обычно.

Адам взял со стола свою бутылку кока-колы со смешным именем «Серафина»5, и Оливия вспомнила Джесс, одну из его аспиранток, которая жаловалась на то, что доктор Карлсен строго-настрого запрещал приносить еду и напитки в свою лабораторию. Он взял что-то с дивана и протянул Оливии.

— Вот. Можешь доесть оставшиеся чипсы.

Оливия прищурилась.

— Ты.

— Я?

— Ты украл мои чипсы.

У него приподнялись уголки губ.

— Прошу прощения. Можешь забрать все, что осталось. — Он заглянул в пакетик. — Я не много съел. Кажется.

Она помедлила, затем подошла к дивану. С недоверием приняла маленький пакетик и села рядом.

— Ну тогда, видимо, спасибо.

Адам кивнул и отпил глоток колы, запрокинув голову. В попытках не пялиться на его горло Оливия отвела взгляд и стала смотреть себе на колени.

— Стоит ли пить кофеин в… — Оливия бросила взгляд на часы, — двадцать семь минут одиннадцатого? — Если подумать, ему вообще не следовало пить кофеин, учитывая характерную для него «жизнерадостность». Тем не менее они вдвоем пили кофе по средам. Оливия потворствовала ему в этом.

— Сомневаюсь, что буду сегодня спать.

— Почему?

— В последний момент приходится доделывать некоторые анализы для гранта, результаты должны быть готовы к вечеру воскресенья.

— Вот оно что. — Она откинулась на спинку дивана и устроилась поудобнее. — Я думала, у тебя для этого есть миньоны.

— Оказалось, отдел кадров не одобряет, когда просишь аспирантов работать всю ночь.

— Что за нелепость.

— Действительно. А ты?

— Отчет для Тома. — Оливия вздохнула. — Нужно отправить его завтра, и там есть часть, которую я просто не… — Она снова вздохнула. — Я переделываю пару анализов, просто чтобы убедиться в том, что все идеально, но оборудование у нас… бесит.

— Ты говорила об этом с Айсегуль?

Он сказал «Айсегуль». Понятное дело. Адам был коллегой доктора Аслан, а не ее аспирантом и имел все основания именовать ее Айсегуль. Он называл ее так не в первый раз. И Оливия не в первый раз обратила на это внимание. Просто когда они сидели вдвоем и тихо разговаривали, было трудно смириться с тем, что Адам преподаватель, а Оливия — совсем нет. Они принадлежали к разным мирам.

— Говорила, но денег, чтобы это исправить, нет. Она отличный руководитель, но… в прошлом году у нее заболел муж, и она решила уйти на пенсию пораньше, и иногда кажется, что ей уже все равно. — Оливия потерла висок. Она чувствовала подступающую головную боль, а ей предстояла долгая ночь. — Ты расскажешь ей о том, что я сказала?

— Конечно.

Она застонала.

— Не надо.

— А еще о поцелуях, к которым ты меня склоняла, и об афере с фейковыми отношениями, в которую ты меня втянула, и, прежде всего, о солнцезащитном креме…

— О боже. — Оливия спрятала лицо в колени, обхватив руками голову. — Боже. Крем.

— Да. — Теперь его голос звучал приглушенно. — Да, это было…

— Неловко? — предположила она, выпрямляясь с гримасой на лице. Адам смотрел куда-то в сторону. Возможно, ей это почудилось, но, кажется, он вспыхнул.

Он кашлянул.

— Ну да, и не только.

— Ага.

У Оливии тоже было «не только». Но она не собиралась об этом упоминать, потому что ее «не только» наверняка не совпадало с его «не только». Ему, наверное, на ум приходили слова ужасно, мучительно и навязчиво. Тогда как ей…

— Крем будет включен в жалобу по Девятому разделу?

Губы его дрогнули.

— Прямо на первой странице. «Нецелесообразное нанесение солнцезащитного крема».

— Ой, да ладно. Я спасла тебя от базальноклеточной карциномы.

— «Неподобающие прикосновения под предлогом защиты от ультрафиолета».

Она стукнула его своим «Твиксом», и он сделал вид, что пригнулся, чтобы уклониться от удара.

— Хочешь половину? Поскольку я планирую съесть все, что осталось от твоих чипсов.

— Нет.

— Уверен?

— Терпеть не могу шоколад.

Оливия уставилась на него, с недоверием качая головой.

— Ты серьезно, да? Ты ненавидишь все восхитительное, милое и утешительное.

— Шоколад отвратителен.

— Ты просто хочешь жить в своем темном, горьком мире, состоящем из черного кофе и безвкусных бейглов с безвкусным сливочным сыром. И чипсов с солью и уксусом — время от времени.

— Это явно твои любимые чипсы…

— Мы сейчас не об этом.

— …и я польщен тем, что ты запомнила, что я заказываю.

— Очень помогло то, что это всегда одно и то же.

— По крайней мере, я никогда не пил нечто под названием «фраппучино единорог».

— Было очень вкусно. На вкус как радуга.

— То есть как сахар и пищевой краситель?

— Две мои любимейшие вещи во вселенной. Кстати, спасибо, что купил мне его.

«Фраппучино единорог» был приятным дополнением к фейковому свиданию на этой неделе, хотя Оливия была так занята отчетом для Тома, что смогла только обменяться с Адамом парой слов. Что, она вынуждена была признать, ее немного огорчило.

— Кстати, а что делает Том вечером пятницы, пока мы вкалываем?

— Он где-то в городе. На свидании, я думаю.

— На свидании? Его девушка живет тут?

— У Тома много девушек. В разных местах.

— Но ни одной фейковой? — Она широко улыбалась, глядя на него, и была уверена, что он испытывал желание улыбнуться в ответ. — Отдать тебе полдоллара? За чипсы.

— Оставь себе.

— Отлично. Потому что это примерно треть моей месячной зарплаты.

Ей удалось его рассмешить. Изменилось не только его лицо, изменилось пространство, в котором они находились. Оливии пришлось уговаривать свои легкие не прекращать работу, продолжать поглощать кислород, а глаза — не теряться в маленьких лучиках в уголках его глаз, в ямочках на его щеках.

— Рад слышать, что стипендия не повысилась с тех пор, как я учился в аспирантуре.

— Ты тоже жил на дошираке и бананах, когда учился?

— Я не люблю бананы, но помню, что ел много яблок.

— Яблоки дорогие. Ты финансово безответственный расточитель.

Оливия склонила голову набок и задумалась, можно ли спросить об одной вещи, которую ей до смерти хотелось узнать. Она сказала себе, что это неуместно… И все равно задала вопрос.

— Сколько тебе лет?

— Тридцать четыре.

— О. Вау.

Он казался моложе. Или, может быть, старше. Она считала, что он существует во вневременном измерении. Было так странно услышать число. Узнать год рождения, почти на десять лет отстоящий от года ее рождения.

— А мне двадцать шесть. — Оливия не знала точно, зачем она это сказала, он ведь не спрашивал. — Странно думать, что ты когда-то тоже учился.

— Да?

— Ага. В студенческие годы ты был таким же?

— Каким?

— Ну, знаешь. — Она сделала страшные глаза. — Враждебным и неприступным.

Он свирепо посмотрел на нее, но она уже не воспринимала это всерьез.

— На самом деле, я, кажется, был еще хуже.

— Могу представить. — Наступила короткая, уютная пауза, когда она откинулась на спинку дивана и принялась за свои чипсы. Это был идеальный перекус. — Так что, все становится лучше?

— Что?

— Это. — Она неопределенно обвела рукой вокруг себя. — Академия. После аспирантуры будет лучше? Как только получаешь место преподавателя?

— Нет. Боже, нет. — Адам так ужаснулся этому предположению, что она невольно рассмеялась.

— Тогда почему ты тут торчишь?

— Непонятно. — В его глазах промелькнуло нечто, что Оливия не смогла толком определить, но тут не было ничего удивительного. Она многого не знала об Адаме Карлсене. Он был мудаком, но с двойным дном. — Здесь дело в невозвратных издержках: трудно отступиться, когда вложил столько времени и энергии. Но наука все окупает. Когда дает результаты, конечно.

Она помычала, обдумывая его слова и вспоминая парня в туалете. Он сказал, что наука — это куча вложений с мизерным выхлопом и нужна веская причина, чтобы остаться в академии. Оливия невольно задалась вопросом, где он сейчас. Окончил ли учебу? Знает ли, что помог кое-кому принять одно из самых трудных решений в жизни? Имеет ли он хоть малейшее представление о том, что где-то есть девушка, которая на удивление часто вспоминает их случайную встречу? Вряд ли.

— Понятно, что аспирантура должна быть мучением для всех, но грустно видеть штатных преподавателей в пятницу вечером тут, а не, ну, я не знаю, за просмотром «Нетфликса» в своей постели или на ужине с девушкой…

— Я думал, ты моя девушка.

Оливия улыбнулась ему.

— Не вполне.

Но раз уж мы заговорили об этом, почему у тебя нет девушки? Мне все сложней и сложней это понять. Разве что тебе она не нужна. Может быть, ты просто хочешь быть сам по себе, и то, как ты себя ведешь, заставляет так думать, а я сейчас раздражаю тебя до чертиков. Мне нужно было просто спрятать в карман свои чипсы и шоколад и вернуться к дурацким образцам белка, но почему-то рядом с тобой так уютно. И меня тянет к тебе, хоть я и не знаю почему.

— Ты планируешь остаться тут? — спросил он. — После защиты.

— Да. Может быть. Нет.

Он улыбнулся, и Оливия рассмеялась.

— Еще не решила.

— Ага.

— Просто… Кое-что мне здесь нравится. Торчать в лаборатории, проводить исследования. Находить идеи для исследований, чувствовать, что я делаю что-то значимое. Но в академии нужно делать еще много всего другого, что мне просто… — Она покачала головой.

— Другого?

— Ага. Пиар в основном. Писать заявки на гранты и убеждать людей финансировать мои исследования. Заниматься нетворкингом, а это для меня особая разновидность ада. Выступать публично или даже один на один, когда нужно произвести на кого-то впечатление. На самом деле, это хуже всего. Я это ненавижу: голова взрывается, я застываю, и все смотрят на меня, готовые осудить, язык парализует, и мне хочется умереть, чтобы настал конец света, и… — Она заметила его улыбку и бросила на него унылый взгляд. — Ну, ты понял.

— С этим можно справиться, если захотеть. Просто требуется практика. Умение приводить мысли в порядок. Что-то в этом роде.

— Я знаю. И я пытаюсь это делать… я так готовилась ко встрече с Томом. А потом оцепенела, как идиотка, когда он задал мне простой вопрос.

А потом ты помог мне, привел в порядок мои мысли и спас мою задницу, сам того не подозревая.

— Не знаю, может, у меня мозги набекрень, — добавила Оливия.

Ее собеседник покачал головой.

— Ты отлично справилась тогда, особенно учитывая, что пришлось сидеть рядом с фейковым парнем. — Она не стала уточнять, что его присутствие на самом деле спасло ситуацию. — Ты определенно произвела впечатление на Тома, а это немалый подвиг. Кстати, сожалею, что он так себя повел.

— Как повел?

— Заставил тебя говорить о личном.

— А. — Оливия всмотрелась в голубое свечение автомата. — Все в порядке. Это было давно. — Она удивилась, когда услышала, что продолжает об этом говорить. Когда поняла, что хочет об этом говорить. — На самом деле, все случилось еще в старших классах школы.

— Это очень… рано. — Было что-то в его тоне, может быть, спокойствие, а может — отсутствие напускного сочувствия, что показалось ей ободряющим.

— Мне было пятнадцать. Вот мы с мамой… ну, я не знаю. Катаемся на каяках. Думаем завести кошку. Ругаемся, потому что я набила мусорку доверху и не вынесла мусор. И вдруг я узнаю, что ей поставили диагноз, а три недели спустя она уже…

Она не смогла этого произнести. Ее губы, голосовые связки, сердце — они просто отказывались формировать речь. Поэтому она проглотила эти слова.

— Органы опеки не могли решить, куда меня деть до совершеннолетия.

— А отец?

Оливия покачала головой.

— Его никогда не было. Если верить моей маме, он мудак. — Она тихо рассмеялась. — Ген отказа от выноса мусора я явно унаследовала от него. А мои бабушка с дедушкой умерли, когда я была маленькой, потому что, видимо, так делают все близкие мне люди. — Она попыталась сказать это шутливо, правда попыталась. Чтобы не звучало горько. Ей даже почудилось, что у нее получилось. — Я просто осталась одна.

— И что ты делала?

— Приемная семья до шестнадцати, потом свобода. — Оливия пожала плечами, надеясь стереть воспоминания. — Если бы только они диагностировали рак раньше, хотя бы на несколько месяцев… может быть, она была бы сейчас тут. Может быть, операция и химиотерапия помогли бы. И я… мне всегда хорошо давались естественные науки, поэтому я подумала, что меньшее, что я могу сделать, — это…

Адам несколько секунд рылся в кармане, а потом протянул ей бумажный платочек. Оливия в замешательстве уставилась на него, пока не поняла, что щеки у нее почему-то влажные.

Ох.

— Адам, ты предлагаешь мне использованный платок?

— Я… может быть. — Он сжал губы. — Я запаниковал.

Она хихикнула сквозь слезы, принимая его грязный платочек, чтобы высморкаться. В конце концов, они дважды целовались. Почему бы не поделиться друг с другом соплями?

— Прошу прощения. Обычно я не такая.

— Какая?

— Плаксивая. Я… Я не должна была говорить об этом.

— Почему?

— Потому.

Было сложно объяснить смесь боли и нежности, всегда всплывавшую на поверхность, когда она говорила о матери. Вот почему она почти никогда не рассказывала об этом, и вот почему так ненавидела рак. Он не только лишил ее человека, которого она любила больше всего на свете, но и придал привкус горечи счастливейшим воспоминаниям ее жизни.

— Я становлюсь плаксивой.

Адам улыбнулся.

— Оливия, ты можешь говорить об этом. И тебе стоит позволять себе быть плаксивой.

У нее было ощущение, что он не просто так это сказал. Что она может говорить о своей маме, сколько захочет, и он будет внимательно слушать каждую секунду ее рассказа. Хотя она не была уверена, что готова к этому. Поэтому она пожала плечами, меняя тему.

— Как бы то ни было, теперь я тут. Люблю работу в лаборатории и едва справляюсь со всем остальным: тезисы, конференции, общение. Учеба. Отклоненные заявки на гранты. — Оливия показала рукой на Адама. — Проваленные предзащиты.

— Твой коллега по лаборатории все еще злится на тебя?

Оливия отмахнулась.

— Он от меня не в восторге, но это нормально. Это пройдет. — Она закусила губу. — Извини за тот вечер. Я тебе нагрубила. Ты имел полное право разозлиться.

Адам покачал головой.

— Все в порядке. Я понимаю, почему ты так отреагировала.

— А я понимаю, о чем ты говорил. О нежелании формировать новое поколение дерьмовых ученых-миллениалов.

— Кажется, я ни разу не сказал «дерьмовые ученые-миллениалы».

— Но чтобы ты знал, я все еще считаю, что тебе не нужно быть таким резким, когда ты даешь отзыв. Мы понимаем суть сказанного, даже если говорить вежливо.

Он долго смотрел на нее. Потом коротко кивнул.

— Я учту.

— Ты станешь помягче?

— Вряд ли.

Она вздохнула.

— Знаешь, когда у меня не останется больше друзей и все будут ненавидеть меня из-за этих фейковых отношений, мне будет очень одиноко, и тебе придется тусоваться со мной каждый день. Я буду раздражать тебя постоянно. Стоит ли это того, чтобы продолжать грубить аспирантам?

— Безусловно.

Оливия снова вздохнула, на этот раз — с улыбкой, и положила голову ему на плечо. Возможно, это было немного опрометчиво, но казалось таким естественным: потому ли, что им везло на ситуации, требующие публичного выражения чувств, или из-за того, о чем они говорили, или просто из-за того, что уже было поздно. Адам… казалось, он был не против. Он просто сидел, тихий, расслабленный, теплый и твердый под хлопковой тканью своей черной рубашки. Казалось, прошло много времени, прежде чем он нарушил молчание:

— Я не жалею о том, что попросил Грега пересмотреть план его диссертации. Но мне жаль, что я создал ситуацию, которая вынудила его сорвать злость на тебе. И что это может повториться снова.

— Ну а я прошу прощения за слова, которые отправила, — повторила Оливия. — И ты хороший. Даже когда враждебен и неприступен.

— Приятно слышать.

— Мне пора возвращаться в лабораторию. — Она села, массируя рукой основание шеи. — Мой провальный блоттинг6 сам себя не проведет.

Адам моргнул, его глаза блеснули, как будто он не думал, что она уйдет так скоро. Как будто хотел, чтобы она осталась.

— Почему провальный?

Она застонала.

— Это просто… — Она потянулась к своему телефону и разблокировала его, открыв фото своего последнего белкового иммуноблота. Видишь? — Она указала на целевой белок. — Это… это не должно…

Он сосредоточенно кивнул.

— Ты уверена, что начальный образец был хорошим? И гель?

— Да. Не жидкий и не высохший.

— Похоже, проблема может быть в антителе.

Оливия подняла на него взгляд.

— Ты так думаешь?

— Да. Я бы проверил титры и буферный раствор. Если дело не в этом, то может быть слабое вторичное антитело. Если не сработает, приходи в мою лабораторию, можешь одолжить у нас все, что нужно. Включая оборудование и другие расходные материалы. Если тебе что-то понадобится, просто попроси у администратора.

— Ух ты. Спасибо, — сказала она с улыбкой. — Теперь мне немного жаль, что я не могу пригласить тебя в свой диссертационный совет. Возможно, слухи о твоей жестокости были сильно преувеличены.

Уголки его губ приподнялись.

— Может, ты просто пробуждаешь все лучшее во мне?

Оливия снова улыбнулась.

— Тогда, наверное, мне лучше оставаться рядом после защиты. Ну, знаешь, просто чтобы избавить кафедру от приступов твоей раздражительности?

Он бросил взгляд на фото испорченного иммуноблота.

— Не похоже, что ты скоро защитишься.

Она наполовину рассмеялась, наполовину задохнулась от возмущения.

— О боже. Ты что сейчас?..

— Объективно…

— Это самая большая грубость, самое злое… — Она хохотала, держась за живот и грозя ему пальцем.

— …основываясь на состоянии твоего иммуноблота…

— …что только можно сказать аспиранту.

— Думаю, можно найти злее. Если постараться.

— Хватит. — Хотела бы она не улыбаться. Тогда, может быть, он отнесся бы к ней серьезно, вместо того чтобы смотреть на нее с этим снисходительным, веселым выражением лица. — Серьезно. Хорошенького понемножку.

Оливия собиралась возмущенно встать и уйти, но Адам схватил ее за рукав рубашки и осторожно потянул, пока она снова не села рядом с ним на узкий диван… может быть, даже немного ближе, чем раньше. Она продолжала бросать на него возмущенные взгляды, но он смотрел в ответ спокойно, явно не принимая их всерьез.

— Нет ничего плохого в том, чтобы учиться дольше пяти лет, — примирительно сказал он.

Оливия фыркнула.

— Ты просто хочешь, чтобы я осталась рядом навсегда. До тех пор пока у тебя не наберется материала на самую большую, самую толстую, самую разрушительную жалобу по Девятому разделу, которую когда-либо видел свет.

— Конечно, таков и был изначальный план. Единственная причина, по которой я поцеловал тебя ни с того ни с сего.

— Ой, да хватит уже. — Она опустила подбородок на грудь, закусив губу и надеясь, что он не заметит, что она улыбается, как идиотка. — Слушай, могу я кое-что спросить?

Адам выжидающе смотрел на нее — он, кажется, так часто делал в последнее время, поэтому она продолжила мягче и тише:

— Зачем ты на самом деле на это пошел?

— Пошел на что?

— На фейковые отношения. Я понимаю, ты хочешь, чтобы казалось, будто ты не планируешь сбежать, но… Почему ты не встречаешься ни с кем по-настоящему? Ты ведь не так уж и плох.

— Лестная оценка.

— Ой, да ладно, я хотела сказать… Судя по твоему поведению на фейковых свиданиях, я уверена, многие женщины… ну, некоторые женщины захотели бы встречаться с тобой по-настоящему. — Она снова прикусила губу, ковыряя дырку в джинсах, которые начинали протираться на коленке. — Мы друзья. Мы не были друзьями, когда это началось, но теперь мы друзья. Ты можешь мне рассказать.

— А мы друзья?

Она кивнула. Да друзья, друзья. Признай уже.

— Ты, правда, только что нарушил один из священных принципов академической дружбы, упомянув сроки моей защиты. Но я прощу тебя, если ты мне скажешь, действительно ли для тебя это лучше, чем… ну, понимаешь, встречаться с настоящей девушкой.

— Да.

— Правда?

— Да. — Он, казалось, говорил правду. Он действительно говорил искренне. Адам не был лжецом, Оливия была уверена в этом.

— Но почему? Нравится солнцезащитный крем? И возможность жертвовать сотни долларов университетскому «Старбаксу»?

Он слабо улыбнулся. А потом посерьезнел. Теперь он смотрел не на нее, а куда-то в сторону скомканного пакета, который она бросила на стол несколько минут назад.

Он сглотнул. Оливия видела, как двигаются его желваки.

— Оливия. — Он сделал глубокий вдох. — Тебе нужно знать, что…

— О боже!

Они оба вздрогнули (Оливия — гораздо сильнее, чем Адам) и повернулись к двери. Там стоял Джереми, драматически прижав руку к груди.

— Вы, ребята, напугали меня до чертиков. Что вы тут делаете в темноте?

«А ты что тут делаешь?» — нелюбезно подумала Оливия.

— Просто болтаем, — ответила она.

Хотя это не вполне соответствовало действительности, и она не могла понять почему.

— Как вы меня напугали, — снова повторил Джереми. — Ты работаешь над отчетом, Ол?

— Ага. — Она украдкой бросила взгляд на Адама, который неподвижно сидел рядом и бесстрастно смотрел на Джереми. — Сделала небольшой перерыв. Как раз собиралась возвращаться.

— О, круто. Я тоже. — Джереми улыбнулся, показав в сторону своей лаборатории. — Нужно изолировать кучу девственных плодовых мушек. До того как они перестанут быть девственницами, понимаешь? — Он пошевелил бровями, и Оливии пришлось выдавить из себя тихий, неубедительный смешок. Обычно ей нравились его шутки. Обычно. А сейчас ей просто хотелось… Она не знала точно, чего.

— Ты со мной, Ол?

Нет, мне и тут хорошо.

— Конечно. — Она неохотно встала. Адам последовал ее примеру, подобрал пустые упаковки и бутылку и распределил по мусорным корзинам.

— Доброй ночи, доктор Карлсен, — сказал Джереми, стоя в дверях. Адам молча кивнул ему, вышло немного резко. Выражение его глаз вновь стало непроницаемым.

«Ну, видимо, это все», — подумала она. Она понятия не имела, откуда взялась эта тяжесть в груди. Наверное, она просто устала. Переела, а может, недоела.

— Еще увидимся, Адам. Да? — пробормотала она прежде, чем он успел выйти из комнаты. Ее голос был достаточно тих, чтобы Джереми не мог ее услышать. Может быть, ее не услышал и Адам. Он лишь замер на мгновение. А потом, когда он проходил мимо, ей показалось, что костяшки его пальцев задели тыльную сторону ее ладони.

— Пока, Оливия.

Суббота, 18:34

От: Olive-Smith@stanford.edu

Кому: Tom-Benton@harvard.edu

Тема: Ответ: Отчет по исследованию рака поджелудочной

Нокаутная мышь слишком долго висела на проводе. Это было невозможно, учитывая генетические модификации. Оливия нахмурилась и сжала губы. У мыши не было важной ДНК. Все белки, отвечающие за моторные функции, были стерты. Она никак не могла продержаться так долго. Весь смысл был в том, чтобы выбить эти дурацкие гены…

Экран телефона вспыхнул, и она бросила на него взгляд. Она смогла прочитать имя отправителя, «Адам», но не само сообщение. Была среда, восемь сорок два утра, и это сразу заставило ее забеспокоиться. Вдруг он хотел отменить их фейковое свидание? Может, он решил, что раз уж вчера после «Вируселлы» позволил Оливии купить себе мороженое в вафле (вполне возможно, что она в конце концов съела его сама, но история об этом умалчивает), то им не нужно видеться сегодня. Может, не стоило заставлять его сидеть с ней на скамейке и подсчитывать, какие они уже пробежали марафоны, и, возможно, его взбесило, что она стащила его телефон, установила на него свое любимое приложение для бега, а потом добавила себя в друзья. Казалось, он получал от всего этого удовольствие, но, возможно, это было не так.

Оливия взглянула на свои руки в перчатках, затем — на мышь, которая все еще цеплялась за провод.

— Чувак, кончай так стараться. — Она опустилась на колени, пока ее глаза не оказались на одном уровне с клеткой. Мышка дрыгала своими маленькими ножками, ее хвост мотался туда-сюда. — У тебя не должно получаться. А я должна написать об этом диссертацию. А потом ты получишь кусочек сыра, а я — настоящую работу, где платят деньги, и возможность сказать: «Я не настоящий доктор», когда у кого-нибудь случится приступ рядом со мной в самолете.

Мышь пискнула и отпустила проволоку, с глухим стуком плюхнувшись на дно клетки.

— Сойдет. — Она быстро сняла перчатки и разблокировала телефон большим пальцем.

— Ты… ты слышал это? — выпалила она.

Малькольм поспешил убраться из-за стола со всеми своими вещами, натянуто пробормотав:

— Я как раз собирался идти.

Оливия едва заметила это, пристально следя за тем, как Адам отодвигает стул, чтобы сесть напротив.

Дерьмо.

— Да, — сказал он мягко и ровно, и Оливия почувствовала, что вот-вот распадется на миллион крошечных кусочков прямо тут, на этом самом месте. Она хотела, чтобы он взял свои слова обратно. Хотела, чтобы он сказал: «Нет, слышал что?» Хотела вернуться в сегодняшнее утро и перемотать все назад, весь этот ужасный беспорядочный день. Не проверять сообщения на телефоне, не дать Ань войти и увидеть, как она тоскует по своему фейковому парню, не изливать Малькольму сердце в худшем из всех возможных мест.

Адаму нельзя было знать. Просто нельзя. Он подумает, что Оливия поцеловала его специально, что она спланировала весь этот кошмар, что она манипулировала им. Он решит порвать с ней задолго до того, как получит какую-то выгоду из их соглашения. И возненавидит ее. Перспектива была ужасающей, поэтому она сказала единственное, что пришло ей в голову:

— Это было не про тебя.

Ложь слетела с языка, словно оползень: непродуманная, быстрая и разрушительная.

— Я знаю, — кивнул он и… даже не выразил удивления.

Казалось, ему никогда не приходило в голову, что Оливия может им интересоваться. Ей хотелось плакать — частое состояние в это дурацкое утро, — но вместо этого ее вырвало очередной ложью:

— Я просто… влюбилась. В одного парня.

Адам снова кивнул, на этот раз медленно. Взгляд его потемнел, а уголок рта дернулся — лишь на мгновение. Она моргнула, и выражение его лица снова стало пустым.

— Да. Я понял.

— Этот парень, он…

Она сглотнула. Что он? Скорее, Оливия, скорее. Иммунолог? Исландец? Жираф? Кто он?

— Ты не обязана объяснять, если не хочешь. — Голос Адама звучал немного необычно, но в то же время успокаивающе. Устало. Оливия поняла, что заламывает руки, и, вместо того чтобы остановиться, просто спрятала их под стол.

— Я… Просто…

— Все в порядке.

Он ободряюще улыбнулся ей, и Оливия… была не в силах смотреть на него. Ни секундой дольше. Она отвела взгляд, отчаянно желая найти какие-нибудь слова. Она хотела это как-то исправить. Прямо за окном кафе группа старшекурсников толпилась вокруг ноута, смеясь над чем-то и глядя в экран. Порыв ветра разметал стопку листов, и один из парней бросился их поднимать. В отдалении в сторону «Старбакса» шел доктор Родригес.

— Это… наше соглашение.

Голос Адама выдернул ее обратно. Вернул за стол между ними, к ее лжи, к тому, как мягко и тихо он говорил с ней. Добрый, какой же он был добрый.

Адам, когда-то я думала о тебе самое худшее, а теперь…

— Оно должно было помочь нам обоим. Если тебе это больше не нужно…

— Нет-нет. Я… — Оливия покачала головой и заставила себя улыбнуться. — Все сложно.

— Понимаю.

Она открыла рот, чтобы сказать: «Нет, ты не понимаешь». Он не мог ничего понимать, потому что Оливия только что все это придумала. Дурацкая ситуация.

— Я не… — Она облизнула губы. — Нет нужды прерывать нашу договоренность раньше срока, я все равно не могу сказать ему, что он мне нравится. Потому что я…

— Дружище. — Чья-то рука хлопнула Адама по плечу. — С каких пор мы встречаемся не у тебя в кабине… О. Понимаю. — Взгляд доктора Родригеса скользнул от Адама к Оливии и задержался на ней. Секунду он просто стоял у стола, удивленно глядя на нее. Затем губы его медленно растянулись в улыбку. — Привет, Оливия.

В первый год аспирантуры доктор Родригес входил в состав ее консультационной комиссии — довольно странный выбор, учитывая, что он не имел никакого отношения к теме ее исследования. И все же у Оливии остались в основном приятные воспоминания об общении с ним. Когда она запиналась на заседании комиссии, он всегда улыбался ей первым, а однажды даже сделал комплимент ее футболке со «Звездными войнами»… А потом напевал под нос имперский марш всякий раз, как доктор Мосс начинала критиковать методы Оливии.

— Здравствуйте, доктор Родригес. — Улыбка у нее точно вышла не такой убедительной, как ей бы хотелось. — Как дела?

Он отмахнулся.

— Ой. Прошу, зови меня Холден. Я ведь у тебя уже не преподаю. — Он от души хлопнул Адама по спине. — И ты имеешь весьма сомнительное удовольствие встречаться с моим старым, самым социально неполноценным другом.

Оливии пришлось постараться, чтобы не уронить челюсть на пол. Они друзья? Очаровательный, легкий на подъем Холден Родригес и угрюмый, неразговорчивый Адам Карлсен — старые друзья? Разве она не должна была знать об этом? Девушка Адама знала бы, ведь так?

Доктор Родригес — Холден? Боже, Холден. Она никогда не привыкнет к тому, что преподаватели — реальные люди и у них есть имена. Холден обернулся к Адаму, которого, казалось, не волновало, что его объявили социально неполноценным.

— Ты сегодня вылетаешь в Бостон, так? — спросил он, и манера его речи чуть изменилась: он заговорил глуше и быстрее, чуть более непринужденно. Они действительно были старыми друзьями.

— Да. Все-таки получится подвезти нас с Томом в аэропорт?

— Может быть, — ответил доктор Родригес.

— И от чего это зависит?

— Том будет лежать связанный в багажнике с кляпом во рту?

Адам вздохнул.

— Холден.

— Я позволю ему сесть на заднее сиденье, но, если он не будет держать рот на замке, я высажу его посреди шоссе.

— Ладно. Я ему передам.

Холден, казалось, этим удовлетворился.

— Ну не важно, я не хотел прерывать вас. — Он опять похлопал Адама по плечу, но ждал ответа от Оливии.

— Вы нам не мешаете.

— Правда? Ну, тогда ладно. — Его улыбка стала шире, и он взял себе стул.

Адам обреченно закрыл глаза.

— Итак, о чем вы говорили?

Ну, я как раз собиралась вконец завраться, спасибо, что спросили.

— А… ни о чем особенном. Как вы… — Она перевела взгляд с одного на другого и откашлялась. — Прошу прощения, я забыла, как вы с Адамом познакомились.

Послышался глухой удар… Холден пнул Адама под столом.

— Мелкий засранец. Ты не поведал ей историю наших многолетних отношений?

— Как раз пытаюсь ее забыть.

— Размечтался. — Холден с улыбкой обернулся к ней. — Мы выросли вместе.

Она нахмурилась, глядя на Адама.

— Я думала, ты вырос в Европе?

Холден отмахнулся.

— Где он только не вырос. Равно как и я, наши родители работали вместе. Дипломаты… нет людей хуже. Но потом наши семьи осели в Вашингтоне. — Он подался вперед. — Угадай, кто ходил в школу, колледж и университет вместе.

Оливия широко раскрыла от удивления глаза, и Холден заметил это — во всяком случае, он снова пнул Адама.

— Ты и правда ни хрена ей не рассказал. Вижу, тебе все еще нравится мрачность и таинственность. — Он улыбнулся, закатил глаза и снова посмотрел на нее. — Адам говорил тебе, что едва не вылетел из школы? Его отстранили от занятий. Он ударил парня, который утверждал, что Большой адронный коллайдер уничтожит планету.

— Интересно, почему ты не упомянул, что тебя отстранили за то же самое.

Холден пропустил его слова мимо ушей.

— Мои родители уехали из страны по работе и ненадолго забыли о моем существовании, и мы целую неделю жили у меня, играя в Final Fantasy. Это было великолепно. А то, что Адам поступал на юрфак? Об этом он должен был рассказывать.

— Технически я не поступал на юрфак.

— Ложь. Все это ложь. Он хотя бы сказал тебе, что был моим кавалером на выпускном? Это было феноменально.

Оливия посмотрела на Адама, ожидая возражений, но тот лишь слегка улыбнулся, обменялся взглядами с Холденом и ответил:

— Это было совершенно феноменально.

— Представь себе, Оливия. Начало двухтысячных. Пижонская, смехотворно дорогая школа для мальчиков в Вашингтоне. Два гея на весь выпускной класс. Ну, по крайней мере, два открытых гея. Мы с Ричи Мюллером встречаемся весь последний год… а потом он бросает меня ради какого-то парня, по которому сох уже несколько месяцев.

— Он был придурком, — пробормотал Адам.

— У меня было три варианта. Не пойти на выпускной и хандрить дома. Пойти одному и хандрить на дискотеке. Или попросить моего лучшего друга, который планировал остаться дома и хандрить из-за гамма-аминомасляных кислот, пойти со мной. Угадай, что я выбрал?

Оливия задохнулась от изумления.

— Как удалось его уговорить?

— В этом и суть. Я его не уговаривал. Когда я рассказал ему, что сделал Ричи, он предложил это сам!

— Смотри не привыкни, — хмыкнул Адам.

— Можешь в это поверить, Оливия?

Неужели Адам стал бы делать вид, что с кем-то встречается, только чтобы выручить этого человека в нелепой ситуации?

— Не могу.

— Мы держались за руки. Мы танцевали медляки. Мы заставили Ричи поперхнуться пуншем и пожалеть о своем жалком выборе. Потом мы пошли домой и еще немного поиграли в Final Fantasy. Это было круто.

— Как ни странно, это было весело, — почти неохотно признал Адам.

Оливия посмотрела на него, и ее осенило. Холден был для Адама как Ань для нее самой. Его главным человеком. Адам и Том тоже были близкими друзьями, но с Холденом отношения у него были другие, и… и Оливия понятия не имела, что ей делать с этой информацией.

Может, стоило рассказать Малькольму? Это повеселит его, а может, доведет до безумия.

— Ладно, — сказал Холден, вставая. — Это было чудесно. Пойду выпью кофе. Нам нужно будет как-нибудь потусоваться втроем. Не могу вспомнить, когда в последний раз имел удовольствие ставить Адама в неловкое положение перед девушкой. Но сейчас он весь твой.

Он произнес слово «твой» с ухмылкой, которая заставила Оливию покраснеть.

Адам закатил глаза, когда Холден отошел к стойке. Оливия, как зачарованная, несколько мгновений следила за ним взглядом.

— Эм… что это было?

— Холден в своем репертуаре. — Адама это, кажется, совсем не раздражало.

Она кивнула, не успев пока прийти в себя.

— Поверить не могу, что я у тебя не первая.

— Что?

— Не первая, с кем ты имитируешь отношения.

— Точно. Полагаю, выпускной бал считается. — Он задумался. — Холдену никогда не везло в отношениях. Незаслуженно не везло.

Заботливая нотка в его голосе согрела ей сердце. Оливия гадала, осознает ли Адам, как он проявляет заботу о друге.

— А они с Томом когда-нибудь?..

Он покачал головой.

— Холден взбесится, если узнает, что ты об этом спросила.

— Тогда почему он не хочет ехать в аэропорт с Томом?

Адам пожал плечами.

— Холден всегда испытывал очень глубокую, очень иррациональную неприязнь к Тому, еще со времен аспирантуры.

— Вот как? Почему?

— Не знаю. И не уверен, что Холден сам знает. Том говорит, что он ревнует. Я думаю, они просто слишком разные.

Оливия замолчала, переваривая информацию.

— Холдену ты тоже не рассказал о нас. Что это не по-настоящему.

— Нет.

— Почему?

Адам отвел взгляд.

— Я не знаю. — Он стиснул зубы. — Думаю, я просто не… — Он смолк и покачал головой, а потом улыбнулся слабой и немного вымученной улыбкой. — Знаешь, он очень высокого мнения о тебе.

— Холден? Обо мне?

— О твоей работе. И твоих исследованиях.

— А.

Она понятия не имела, что ответить на это. Когда вы обсуждали меня? И почему?

— А, — бессмысленно повторила она.

Она не знала точно, почему именно сейчас, в этот самый момент ее впервые ошарашила мысль о возможных последствиях их соглашения для жизни Адама. Они согласились на фейковые отношения, потому что оба выигрывали от этого, но ей пришло в голову, что Адаму тоже есть что терять. Из всех, кого Оливия любила, она лгала лишь одному человеку, Ань, и это было абсолютно неизбежно. Ей было наплевать на мнение других аспирантов. Адам, однако, ежедневно лгал своим коллегам и друзьям. Его аспиранты общались с ним каждый день, думая, что он встречается с одной из их сверстниц. Может, они считали его развратником? Может, его роман с Оливией изменил их представление о нем? А как насчет других преподавателей кафедры или просто коллег? То, что отношения с аспирантами не возбранялись, не означало, что никто их не осуждал. А что, если Адам встретит — или уже встретил — кого-то, кто ему действительно нравится? Когда они заключали сделку, он сказал, что не собирается ни с кем встречаться, но это было несколько недель назад. Сама Оливия была убеждена, что не захочет встречаться ни с кем, и разве сейчас это не было забавно и при этом совсем не смешно? Не говоря уже о том, что пользу от их соглашения пока получила она одна. Ань и Джереми купились на ее ложь, но исследовательские фонды Адама все еще были заморожены.

И все же, несмотря на это, он продолжал помогать ей. А Оливия в ответ на его доброту взращивала в себе чувства и мысли, которые, несомненно, поставили бы его в неловкое положение.

— Будешь заказывать кофе?

Оливия подняла взгляд от своих ладоней.

— Нет.

Она откашлялась, борясь с ощущением, которое жгло ей грудную клетку. Мысль о кофе вызывала тошноту.

— Думаю, мне стоит вернуться в лабораторию.

Она наклонилась, чтобы подобрать рюкзак, хотела встать и немедленно уйти, но ей пришла в голову одна мысль, и она поняла, что пристально смотрит на него. Он сидел напротив, слегка нахмурившись, с встревоженным выражением лица.

Она попыталась улыбнуться.

— Мы друзья, да?

Он нахмурился сильнее.

— Друзья?

— Да. Ты и я.

Он посмотрел на нее долгим внимательным взглядом. Что-то новое промелькнуло у него на лице, суровое и немного грустное. Слишком мимолетное, чтобы можно было истолковать.

— Да, Оливия.

Она кивнула, не зная, должно ли это ее подбодрить. Она не ожидала, что день окажется таким, и под веками ощущалось странное жжение, что заставило ее побыстрее просунуть руки в лямки рюкзака. С робкой улыбкой она махнула ему на прощание и уже собралась было уйти из этого проклятого «Старбакса», но тут Адам произнес этим своим голосом:

— Оливия.

Она остановилась прямо у его стула и посмотрела на него сверху вниз. Странно было оказаться выше него.

— Это, может быть, неуместно, но… — Он стиснул зубы и на секунду закрыл глаза. Как будто хотел собраться с мыслями. — Оливия. Ты необыкновенная, и я не сомневаюсь, что если ты расскажешь Джереми о своих чувствах, то он… — Он замолчал. Затем кивнул. Поставив своего рода точку, потому что его слова и то, как он произнес их, заставили ее глаза гореть еще сильнее.

Он думал, что это Джереми. Адам думал, что она была влюблена в Джереми, когда они заключали свое соглашение, и что она по-прежнему в него влюблена. Потому что она только что произнесла глупую ложь, которую слишком боялась взять обратно и…

Теперь без вариантов. Она сейчас разрыдается, и больше всего на свете ей не хочется этого делать на глазах у Адама.

— Увидимся на следующей неделе, ладно?

Оливия не стала дожидаться его ответа и быстро направилась к выходу, толкнув плечом кого-то, перед кем ей следовало бы извиниться. Оказавшись снаружи, она глубоко вздохнула и направилась к биофаку, пытаясь выбросить мысли из головы, пытаясь заставить себя думать о семинаре, на котором ей надо было ассистировать, о заявлении на стипендию, которое она обещала доктору Аслан отправить завтра, и о том, что в следующие выходные в городе будет сестра Ань и собирается готовить для всех вьетнамскую еду.

Холодный ветер шелестел в листьях деревьев, прижимая свитер Оливии к телу. Она обхватила себя руками и шла, не оглядываясь на кафе. Наконец-то началась осень.

С отъездом Адама кампус казался странно пустым, даже несмотря на то, что в эти дни они все равно не должны были видеться. Это ощущение не имело под собой никакого основания: Стэнфорд определенно не пустовал, а, наоборот, кишел бесяще шумными студентами, которые постоянно бежали то на занятия, то обратно. Жизнь Оливии тоже была насыщенной: мыши достаточно подросли для проведения поведенческих анализов; она наконец-то получила отзывы на статью, которую представила несколько месяцев назад; ей требовалось спланировать переезд в Бостон в следующем году. Кроме того, у ее студентов близилась контрольная, так что теперь они внезапно начали ходить к ней на консультации — у них был испуганный вид, и они задавали вопросы, ответы на которые всегда можно было найти в первых трех строчках учебного плана.

Малькольм потратил пару дней, пытаясь убедить Оливию рассказать Адаму правду, а затем сдался перед ее упрямством и необходимостью заниматься собственными любовными драмами. Но несколько партий карамельного печенья он все-таки испек, явно солгав о том, что «не поощряет ее, Оливии, саморазрушительное поведение, а просто совершенствует рецепт». Оливия поглощала их все и обнимала своего друга со спины, пока он посыпал последнюю порцию морской солью.

В субботу Ань пришла на пиво и зефирки, и они с Оливией мечтали о том, чтобы бросить науку и найти работу в компании, где им бы нормально платили и признавали право на свободное время.

— Например, мы могли бы спать по утрам в воскресенье. Вместо того чтобы проверять в шесть утра наших мышей.

— Да. — Ань тоскливо вздохнула.

На заднем плане шел фильм «Гордость и предубеждение и зомби», но они не смотрели на экран.

— Мы могли бы покупать настоящий кетчуп, а не воровать пакетики из «Бургер Кинга». И заказать беспроводной пылесос, который я видела по телику.

Оливия пьяно хихикнула и перевернулась на бок под скрип кровати.

— Серьезно? Пылесос?

— Беспроводной. Это топчик, Ол.

— Это…

— Что?

— Просто… — Оливия снова хихикнула. — Мне бы это никогда в голову не пришло.

— Заткнись. — Ань улыбнулась, но не открыла глаз. — У меня жуткая аллергия на пыль. А знаешь что?

— Собираешься добить меня фактами о пылесосах?

В уголках глаз Ань появились морщинки.

— Не-а, — сказала она. — Ничего такого не знаю. Погоди… кажется, первая женщина-гендиректор возглавила компанию по производству пылесосов.

— Да не может быть. Это реально круто.

— Но может, я все придумала. — Ань пожала плечами. — Ладно, я хотела сказать, что… Думаю, я и правда этого хочу.

— Пылесос? — Оливия зевнула, не потрудившись прикрыть рот.

— Нет. Работу в академии. И все, что с этим связано. Лаборатория, студенты, чудовищная преподавательская нагрузка, гонка за грантами Национального центра исследования здоровья, непропорционально низкая зарплата. Вся эта чертовщина. Джереми говорит, что Малькольм прав. Что работа в фирме — это мечта. Но я думаю, что хочу остаться здесь и преподавать. Конечно, это будет ужасно, но это единственный способ создать хорошие условия для таких женщин, как мы, Ол. Составим конкуренцию всем этим привилегированным белым мужчинам. — Она ухмыльнулась, красивая и яростная. — Джереми может идти в фирму и зарабатывать кучу кровавых денег, а я вложу их в беспроводные пылесосы.

Оливия пьяно смотрела на выражение пьяной решимости на пьяном лице Ань, думая, что есть в этом что-то обнадеживающее: ее ближайшая подруга начинает понимать, какой ей хочется видеть свою жизнь. С кем она хотела бы ее прожить. От этих мыслей Оливия почувствовала укол боли глубоко внутри, в том месте, которое, казалось, острее всего ощущало отсутствие Адама, но она подавила ее, стараясь не думать об этом. Вместо этого она потянулась к руке своей подруги, сжала ее и вдохнула сладкий яблочный аромат ее волос.

— У тебя все получится, Ань. Дождаться не могу, когда увижу, как ты изменишь мир.

Комната, которую она смотрела на Airbnb, находилась в двадцати пяти минутах ходьбы от места проведения конференции, но представляла собой кладовку с надувным матрасом на полу и стоила сто восемьдесят долларов за ночь. Даже если бы Оливия могла себе это позволить, в одном из отзывов говорилось, что у хозяина есть склонность к ролевым играм с гостями, так что… Нет, спасибо. Она нашла более доступный вариант в сорока пяти минутах езды на метро, но когда собралась его бронировать, то обнаружила, что кто-то опередил ее буквально на несколько секунд, и у нее появилось искушение швырнуть ноутбук через всю кофейню. Она пыталась выбрать между сомнительного вида мотелем и дешевым диваном в пригороде, когда на нее упала тень. Она нахмурилась, предполагая, что это студент, который хочет воспользоваться оккупированной ею розеткой, но вместо этого увидела…

— Ой.

Перед ней стоял Адам. Свет полуденного солнца ореолом падал на его волосы и плечи, в руках у него был планшет, и он смотрел на Оливию сверху вниз с мрачным выражением лица. Прошло меньше недели с тех пор, как она видела его в последний раз… шесть дней, если быть точной, всего лишь сколько-то часов и минут. Всего ничего, учитывая, что они знакомы только месяц. И все же казалось, что пространство, в котором она находилась, весь кампус, весь город преобразились от того, что он вернулся.

Возможности. Вот какое ощущение давало присутствие Адама. Что за возможности, Оливия не знала.

— Ты. — Во рту у нее пересохло. Событие, представляющее большой научный интерес, учитывая, что она отпила глоток воды, наверное, секунд десять назад. — Ты вернулся.

— Да.

Она не забыла его голос. Или его рост. Или то, как его дурацкая одежда облегала его тело. Она не могла забыть: внутри ее черепа были надежно упакованы две полностью функциональные медиальные доли, а это означало, что она могла прекрасно фиксировать и хранить воспоминания. Она ничего не забыла и не понимала, почему сейчас чувствует себя так, словно это все происходит впервые.

— Я думала, я не…

Да, Оливия. Замечательно. Очень красноречиво.

— Я не знала, что ты вернулся.

На его лице застыло несколько напряженное выражение, но он кивнул.

— Прилетел прошлой ночью.

— А.

Наверное, ей следовало как-то подготовиться, что-то сказать, но она не ожидала увидеть его раньше среды. В противном случае она бы, наверное, не надела свои самые старые легинсы и самую линялую футболку и причесалась бы перед выходом из дома. Не то чтобы она питала какие-то иллюзии — Адам вряд ли заметил бы разницу, даже будь на ней купальник или платье в пол. Но тем не менее.

— Присядешь? — Она потянулась вперед, чтобы подвинуть свой телефон и компьютер и освободить ему место на другом краю маленького стола. Он поколебался, прежде чем сесть, и ей пришло в голову, что, возможно, он не собирался задерживаться, а теперь ему придется остаться из вежливости. Он опустился на стул грациозно, словно большой кот.

Отлично, Оливия. Кому не нравятся люди, отчаянно жаждущие внимания?

— Тебе необязательно оставаться. Я знаю, у тебя дела. Надо еще побороться за парочку стипендий Макартура, потерроризировать аспирантов, поесть брокколи.

Адам, вероятно, предпочел бы находиться где-нибудь в другом месте. Она прикусила ноготь большого пальца, чувствуя себя виноватой и начиная паниковать, и…

И тут он улыбнулся. У него появились складки у рта и ямочки на щеках, и это полностью изменило его лицо. Воздух над столом стал разреженным. Оливия едва могла дышать.

— Знаешь, есть еще варианты между тем, чтобы питаться пирожными и есть исключительно брокколи.

Она улыбнулась потому лишь, что Адам был тут, с ней. И он улыбался.

— Да неправда.

Он покачал головой, на губах его все еще играла улыбка.

— Как дела?

Теперь лучше.

— Хорошо. Как Бостон?

— Хорошо.

— Я рада, что ты вернулся. Я практически уверена: процент отчисленных с факультета биологии снизился. Мы не можем себе этого позволить.

Он посмотрел на нее терпеливым досадливым взглядом.

— Выглядишь уставшей, зануда.

— А. Да, я…

Она потерла щеку ладонью, приказывая себе не придавать значения собственной внешности, раз уж раньше она старалась этого не делать. Было так же глупо думать, как выглядит женщина, о которой Холден упоминал на днях. Наверное, сногсшибательно. Наверное, женственно, с округлостями, и ей приходится носить настоящий лифчик, и она не покрыта веснушками наполовину, а еще владеет искусством рисовать стрелки, не размазав подводку по лицу.

— Все в порядке. Хотя неделя была та еще. — Она потерла висок.

Адам склонил голову набок.

— Что стряслось?

— Ничего… Мои друзья — идиоты, и я их ненавижу. — Она тут же почувствовала себя виноватой и поморщилась. — На самом деле, я их не ненавижу. Хотя я ненавижу себя за то, что их люблю.

— Это та подруга с кремом? Ань?

— Единственная и неповторимая. И мой сосед, который мог бы и подумать головой.

— Что они сделали?

— Они… — Оливия прижала пальцы к глазам. — Это длинная история. Они нашли себе отдельное жилье для Бостонской конференции. А это значит, что теперь мне приходится самостоятельно искать, где остановиться.

— Почему они так поступили?

— Потому что… — Она на мгновение закрыла глаза и вздохнула. — Потому что решили, что я захочу поселиться с тобой. Поскольку ты мой… Ну, ты понял. «Парень».

Он замер на несколько секунд. А затем сказал:

— Понимаю.

— Ага. Довольно смелое предположение, но… — Она развела руками и пожала плечами.

Он прикусил щеку, задумчиво глядя на нее.

— Мне жаль, что тебе придется жить не с ними.

Она отмахнулась.

— Да нет, проблема не в этом. Это могло быть даже неплохо, но прямо сейчас мне нужно найти что-то еще поблизости, а доступных вариантов нет. — Ее взгляд упал на экран ноута. — Я подумываю забронировать место в мотеле, он в часе езды, и…

— Разве они не узнают?

Оливия оторвала взгляд от зернистой подозрительной фотографии мотеля.

— Что?

— Разве Ань не узнает, что ты ночуешь не у меня?

Ой.

— А ты где остановишься?

— В отеле, снятом под конференцию.

Естественно.

— Ну. — Она почесала нос. — Я ей не скажу. Не думаю, что она заметит.

— Она не может не заметить, если ты будешь жить так далеко.

— Я…

Да. Они заметят, будут задавать вопросы, и Оливии придется придумывать кучу отговорок и еще больше полуправд, чтобы это разрешить. Добавить несколько уровней к тому карточному домику лжи, который она строила неделями.

— Я что-нибудь придумаю.

Адам медленно кивнул.

— Сожалею.

— О, это не твоя вина.

— С этим можно поспорить, поскольку фактически это моя вина.

— Вовсе нет.

— Я бы предложил оплатить тебе комнату в отеле, но сомневаюсь, что там осталось что-то в радиусе десяти миль.

— Нет. — Она решительно покачала головой. — Я бы этого не приняла. Это не чашка кофе. И не булочка. И не печенье. И не тыквенный фраппучино. — Оливия захлопала глазами и подалась вперед, пытаясь сменить тему. — Это, кстати, новинка в меню. Ты мог бы его мне купить, и тогда у меня будет весь день отличное настроение.

— Конечно. — Казалось, его слегка мутит.

— Потрясающе. — Она улыбнулась. — Думаю, сегодня он со скидкой, какая-то вторничная распродажа, так что…

— Ты можешь поселиться со мной.

Адам сказал это спокойно и взвешенно, как будто в этом не было ничего особенного. И Оливия едва не купилась на это, пока ее уши и мозг не установили соединение и она не осознала смысл сказанного.

Она. Может. Поселиться. С ним.

Оливия прекрасно знала, что значит делить с кем-то жилье даже на очень короткий период. Спать в одной комнате означало видеть стыдные пижамы, по очереди пользоваться ванной, громко и отчетливо слышать шорох, пока кто-то в темноте пытается устроиться удобнее под одеялом. Спать в одной комнате означало… Нет. Нет. Это была ужасная идея. И Оливия уже начинала думать, что исчерпала свой лимит ужасных идей. Так что она кашлянула и сказала:

— Нет, правда, я не могу.

Он спокойно кивнул. Но потом, когда он так же спокойно спросил: «Почему?» — ей захотелось стукнуться головой об стол.

— Я не могу.

— Номер, конечно, на двоих, — сказал он так, будто это могло изменить ее решение.

— Это плохая идея.

— Почему?

— Потому что все подумают, что мы… — Она заметила взгляд Адама и сразу же замолчала. — Ладно, хорошо. Все уже так думают. Но.

— Но?

— Адам. — Она потерла лоб пальцами. — Там будет одна кровать.

Он нахмурился.

— Нет, я сказал, что это номер на двоих…

— Нет. Не будет там двух кроватей. Будет только одна, это точно.

Он озадаченно посмотрел на нее.

— Я получил на днях подтверждение брони. Могу переслать его тебе, если хочешь, там говорится…

— Не важно, что там говорится. Кровать всегда только одна.

Он смотрел на нее, не понимая, и она вздохнула и беспомощно откинулась на спинку стула. Он явно никогда в жизни не видел ромкомов и не читал любовных романов.

— Ничего. Забудь.

— Мой симпозиум — часть сопутствующего семинара, который стартует за день до начала конференции, а в первый день самой конференции я буду делать доклад. У меня номер на все дни, но мне, вероятно, придется уехать, чтобы провести несколько встреч вечером второго дня, так что начиная с третьего дня ты будешь в номере одна. Мы пересечемся лишь на одну ночь.

Оливия слушала, как методично он перечислял список логичных, разумных причин, по которым она должна была просто принять его предложение, и чувствовала, как ее захлестывает паника.

— Это плохая идея.

— Не хочешь — не надо. Я просто не понимаю почему.

— Потому.

Потому что я не хочу. Потому что я чувствую себя ужасно. И вероятно, буду чувствовать себя еще хуже — после. Потому что это будет неделя двадцать девятого сентября, а я очень старалась не думать об этом.

— Боишься, что я попытаюсь поцеловать тебя без твоего согласия? Усядусь к тебе на колени или начну лапать тебя, делая вид, что мажу солнцезащитным кремом? Я бы никогда…

Оливия швырнула в него свой телефон. Адам поймал его левой рукой, с довольным выражением лица рассмотрел чехол с узором в виде аминокислоты, затем осторожно положил его рядом с ноутом.

— Ненавижу тебя, — угрюмо сказала она. Не исключено, что она надулась. И улыбнулась одновременно.

Губы у него дрогнули в улыбке.

— Я знаю.

— Я когда-нибудь перестану расплачиваться за свою ошибку?

— Маловероятно. Закончишь с этой ошибкой — совершишь другую.

Она фыркнула, скрестив руки на груди, и они обменялись слабыми улыбками.

— Я могу попроситься к Холдену или Тому, а тебе оставить свой номер, — предложил он. — Но они знают, что я уже забронировал комнату, так что мне придется придумать какую-то отговорку…

— Нет, я не собираюсь выгонять тебя из твоего номера. — Оливия провела рукой по волосам и выдохнула. — Тебе это сильно не понравится.

Адам наклонил голову набок.

— Что?

— Жить со мной в одном номере.

— Да?

— Ага. Ты выглядишь как человек, который…

Ты предпочитаешь держать всех на расстоянии, ты бескомпромиссен, и тебя так сложно узнать поближе. Похоже, тебя мало заботит, что думают о тебе люди. Похоже, ты уверен в том, что делаешь. Ты кажешься ужасным и потрясающим одновременно, и от одной мысли о том, что есть кто-то, кому ты хотел бы открыться, мне хочется просто встать и уйти.

— …которому требуется личное пространство.

Он не сводил с нее взгляда.

— Оливия, я думаю, все будет нормально.

— Но если окажется, что все не нормально, то ты застрянешь со мной.

— Всего на одну ночь. — Он сжал челюсти, потом расслабился и добавил: — Мы ведь друзья, нет?

Он использовал ее собственные слова против нее. «Я не хочу быть твоим другом», — хотелось сказать ей. Но суть была в том, что она не хотела и не быть его другом. То, чего она хотела, было совершенно за пределами ее возможностей, и ей стоило забыть об этом.

— Да. Мы друзья.

— Тогда как друг не заставляй меня беспокоиться. Тебе придется пользоваться общественным транспортом в незнакомом городе поздно вечером. Достаточно уже того, что ты ездишь на велосипеде там, где нет велосипедных дорожек, — пробормотал он, и она сразу же почувствовала тяжелый ком в желудке. Он старался быть хорошим другом. Он заботился о ней, и вместо того, чтобы довольствоваться тем, что у нее уже есть, она все это рушила и… хотела большего.

Оливия сделала глубокий вдох.

— Ты уверен? Что я тебе не помешаю?

Он молча кивнул.

— Тогда ладно. Хорошо. — Она заставила себя улыбнуться. — Ты храпишь?

Он коротко хохотнул.

— Я не знаю.

— Ой, да ладно. Как ты можешь не знать?

Он пожал плечами.

— Просто не знаю.

— Ну это, видимо, значит, что ты не храпишь. Иначе кто-нибудь уже сказал бы тебе.

— Кто-нибудь?

— Сосед по квартире. — Она поняла, что Адаму тридцать четыре года и, скорее всего, у него лет десять уже не было соседей по квартире. — Или девушка.

Он чуть улыбнулся и опустил взгляд.

— Тогда, полагаю, моя «девушка» сообщит мне после конференции. — Он сказал это негромко, будничным тоном, явно пытаясь пошутить, но щеки у Оливии вспыхнули, и она уже не могла смотреть на него. Она принялась теребить нитку на рукаве своего кардигана, судорожно думая, что бы ответить.

— Мой дурацкий реферат. — Она кашлянула. — Его приняли в качестве доклада.

Он посмотрел ей в глаза.

— На секции?

— Ага.

— Ты не рада?

— Нет. — Она поморщилась.

— Это из-за твоего страха публичных выступлений?

Он помнил. Конечно, помнил.

— Ага. Будет ужасно.

Адам пристально посмотрел на нее и ничего не сказал. Ни «все будет хорошо», ни «получится отличный доклад», ни «ты слишком остро реагируешь» или «это отличная возможность». Такое спокойное принятие ее тревоги подействовало на Оливию совсем иначе, чем энтузиазм доктора Аслан: она расслабилась.

— На третьем году аспирантуры, — тихо сказал он, — мой научный руководитель послал меня вместо себя на симпозиум. Он сказал мне об этом за два дня до выступления, не дал ни слайдов, ни конспекта. Просто сообщил тему.

— Вау. — Оливия попыталась представить, каково это, когда от тебя ожидают исполнения столь сложной задачи, дав для подготовки столь малый срок. Одновременно она удивлялась тому, что Адам сам рассказал что-то о себе, не дожидаясь прямого вопроса. — Зачем он это сделал?

— Кто знает? — он запрокинул голову, уставившись в точку над ее головой. В его голосе слышалась горечь. — Потому что у него появилось срочное дело. Потому что считал это ценным опытом. Потому что ему все было позволено.

Оливия готова была поспорить, что последний вариант верный. Она не знала научного руководителя Адама, но академическая среда была как казарма, в которой те, кто обладал властью, любили пользоваться ею, без всяких последствий угнетая тех, у кого ее не было.

— Это правда был ценный опыт?

Он снова пожал плечами.

— Как и любой другой опыт, из-за которого не спишь и паникуешь сорок восемь часов подряд.

Оливия улыбнулась.

— И как все прошло?

— Как-то прошло. — Он сжал губы. — Не очень хорошо.

Он замолчал надолго, его взгляд был прикован к чему-то за окном кафе.

— Хотя, опять же, для него все всегда было недостаточно хорошо.

Казалось невозможным, чтобы кто-то, взглянув на научные достижения Адама, решил, что он делает недостаточно. Казалось, что он всегда стремится стать лучшим в том, что делает. Не потому ли он был так требователен к другим? Потому что его учили устанавливать высокую планку для себя самого?

— Ты все еще поддерживаешь с ним связь? С научным руководителем?

— Он на пенсии. Том принял руководство его лабораторией.

Это было совсем для него не характерно: такой размытый, тщательно сформулированный ответ. Оливия не могла сдержать любопытства.

— Он тебе нравился?

— Сложно сказать. — Он потер подбородок, глядя задумчиво и отстраненно. — Нет. Нет, он мне не нравился. И по-прежнему не нравится. Он был… — Адам сделал такую длинную паузу, что Оливия уже решила, что продолжения не будет. Но он продолжил, пристально глядя на послеполуденное солнце, исчезающее за дубами: — Жестким. Мой научный руководитель был жестким.

Она захихикала, и взгляд Адама метнулся к ней. Он прищурился в замешательстве.

— Извини. — Она все еще хихикала. — Просто смешно слушать, как ты жалуешься на своего прежнего руководителя. Потому что…

— Потому что?..

— Ты, судя по всему, точно такой же.

— Я не такой, — возразил он более резко, чем ожидала Оливия.

Она фыркнула.

— Адам, я почти уверена: если бы мы попросили кого-нибудь описать тебя одним словом, «жесткий» прозвучало бы хоть раз или хотя бы десять раз.

Она увидела, как он застыл, еще до того, как закончила говорить. Линия его плеч внезапно напряглась и окаменела, челюсть сжалась и слегка дернулась. Ее первым порывом было извиниться, но она не понимала, за что. В ее словах не было ничего нового: они уже обсуждали прямолинейный бескомпромиссный стиль его менторства, и он всегда воспринимал это спокойно. Даже соглашался. И все же его руки, лежащие на столе, сжались в кулаки, глаза стали темнее обычного.

— Я… Адам, я… — начала она, заикаясь, но он прервал ее раньше, чем она успела продолжить.

— У всех есть претензии к своим научным руководителям, — сказал он, и в его тоне была безапелляционность, он как будто предупреждал ее против того, чтобы она расспрашивала дальше: «Что случилось? Что ты имеешь в виду?»

Она сглотнула и кивнула.

— Доктор Аслан… — она помедлила. Костяшки его пальцев уже не были такими белыми, а напряжение в мышцах постепенно спадало. Возможно, все это ей почудилось. Да, наверняка почудилось. — Она замечательная. Но иногда мне кажется, что она не понимает, что мне нужно больше…

Руководства. Поддержки. Больше практических советов вместо слепого подбадривания.

— Я даже сама не уверена, что мне нужно. Думаю, это может быть частью проблемы… я не умею объяснять, чего хочу.

Адам кивнул и, казалось, подбирал слова, чтобы ответить.

— Наставничество — это тяжело. Никто тебя этому не учит. Нас готовят быть учеными, но как преподаватели мы также отвечаем за то, чтобы студенты учились вести качественные исследования. Я считаю, что у моих аспирантов есть определенные обязательства, и устанавливаю для них высокие стандарты. Они боятся меня, и это нормально. Ставки высоки, и если страх означает, что они серьезно относятся к учебе, то я не против.

Оливия склонила голову набок.

— Что ты имеешь в виду?

— Моя работа состоит в том, чтобы убедиться, что мои взрослые аспиранты не станут посредственными учеными. Это значит, что именно я должен требовать, чтобы они повторяли свои эксперименты или корректировали гипотезы. Это издержки профессии.

Оливия никогда не стремилась угождать людям, но отношение Адама к тому, как его воспринимают другие, было настолько пренебрежительным, что это даже завораживало.

— Тебе правда все равно? — с любопытством спросила она. — Что ты можешь не нравиться своим аспирантам как личность?

— Ага. Мне они тоже не нравятся.

Она подумала о Джесс и Алексе и о еще полудюжине аспирантов и постдоков Адама, которых она знала не так хорошо. И захихикала при мысли о том, что он считает их приставучими идиотами, а они его — деспотом.

— Откровенно говоря, мне вообще не нравятся люди.

— Точно.

Не спрашивай, Оливия. Не спрашивай.

— А я тебе нравлюсь?

Миллисекунда промедления, он сжал губы.

— Не-а. Ты всезнайка, которая не разбирается в напитках. — С легкой улыбкой на губах он провел пальцем по краю своего айпада. — Пришли мне свои слайды.

— Мои слайды?

— Для доклада. Я посмотрю.

Оливия пыталась не раскрыть от удивления рот.

— О… ты… ты не мой научрук. Ты не обязан это делать.

— Я знаю.

— Ты правда не обязан…

— Я так хочу, — сказал он низким и ровным голосом, глядя ей в глаза, и Оливии пришлось отвести взгляд, потому что в груди у нее что-то сжалось.

— Хорошо. — Наконец ей удалось ухватить распустившуюся нитку на рукаве. — Какова вероятность того, что твой отзыв заставит меня рыдать под душем?

— Это зависит от качества твоих слайдов.

Она улыбнулась.

— Не сдерживай себя.

— Поверь мне, не буду.

— Хорошо. Отлично. — Она вздохнула, но на самом деле ее успокоила мысль о том, что он посмотрит ее работу. — Ты придешь на мой доклад? — она услышала собственный вопрос и удивилась этой своей просьбе, кажется, так же сильно, как Адам.

— Я?.. А ты хочешь?

Нет. Нет, доклад будет ужасен и унизителен, возможно — катастрофичен, и ты увидишь меня в самом плохом, самом уязвимом состоянии. Наверное, будет лучше, если на все время моего доклада ты запрешься в уборной. Просто чтобы не зайти случайно и не увидеть, как я выставляю себя дурой.

И все же. Одна мысль о том, что он будет сидеть там, в аудитории, делала перспективу выступления менее пугающей. Он не был ее научным руководителем, и он мало что сможет сделать, если на нее обрушится шквал невозможных вопросов или проектор вдруг перестанет работать на половине доклада. Но возможно, ей от него нужно было другое.

И тут до нее дошло, что такого особенного было в Адаме. Независимо от его репутации или того, насколько неприятным было их знакомство, Оливия с самого начала чувствовала, что он на ее стороне. Снова и снова, самым неожиданным образом он давал ей понять, что не осуждает ее. Что она не так уж одинока.

Она медленно выдохнула. Это осознание должно было потрясти ее, однако произвело странно успокаивающий эффект.

— Да, — сказала она ему, думая, что, видимо, так будет правильно. Возможно, она никогда не получит от Адама то, чего хочет, но, по крайней мере, он присутствует в ее жизни сейчас. Этого должно было быть достаточно.

— Тогда приду.

Она наклонилась вперед.

— Задашь многословный наводящий вопрос, который заставит меня бессвязно бормотать и потерять уважение моих сверстников, навсегда подорвав мой авторитет в биологии?

— Возможно. — Он улыбался. — Ну что, мне купить тебе эту отвратительную… — Адам указал на стойку, — тыквенную жижу?

Она ухмыльнулась.

— О да. Ну, то есть если хочешь.

— Я бы предпочел купить тебе что-нибудь другое.

— Как жаль.

Оливия вскочила со стула и направилась к прилавку, дернув его за рукав и потянув за собой. Адам покорно поплелся за ней, бормоча что-то о черном кофе — Оливия предпочла это проигнорировать.

«Достаточно, — повторяла она себе. — Того, что есть сейчас, должно быть достаточно».

В номере отеля было две кровати.

Две двуспальные кровати, если быть точной, и, глядя на них, Оливия чувствовала, как расслабляются плечи. Ей удалось удержаться от победного жеста. Накось выкусите, дурацкие ромкомы. Может, она и влюбилась по-идиотски в своего фейкового бойфренда, как будто вчера родилась, но, по крайней мере, не будет делить с ним постель в ближайшее время. Учитывая, какими ужасными были последние две недели, это было очень кстати.

Можно было догадаться, что Адам спал на кровати ближе ко входу — там на прикроватной тумбочке лежало несколько его вещей: книга на языке, похожем на немецкий, флешка и тот планшет, который Оливия несколько раз видела у него в руках, а из розетки свисал зарядник от айфона. В ногах кровати стоял черный и дорогой на вид чемодан. В отличие от чемодана Оливии, его, очевидно, не выудили из распродажной корзины в супермаркете.

— Тогда эта — моя, — пробормотала она, сев на ближайшую к окну кровать и несколько раз подпрыгнув, чтобы проверить жесткость матраса.

Это был хороший номер. Не чудовищно дорогой, хотя Оливия вдруг почувствовала благодарность за то, что Адам фыркнул и посмотрел на нее как на ненормальную, когда она предложила оплатить половину. По крайней мере, тут было достаточно просторно, так что им не придется сталкиваться всякий раз, проходя по комнате. Иначе это было бы похоже на исключительно садистскую версию игры «Семь минут в раю».

Впрочем, им не придется проводить много времени в обществе друг друга. Через пару часов ей предстояло сделать доклад… фу-у-у… затем она пойдет на факультетскую вечеринку с друзьями и не вернется в номер до тех пор, пока… ну, пока будет возможно.

Скорее всего, у Адама уже было запланировано множество встреч, и, возможно, они даже не увидятся. Когда он вернется вечером, Оливия будет спать, а завтра утром один из них притворится, будто спит, пока второй будет собираться. Все должно пройти хорошо. Безобидно. По крайней мере, хуже, чем сейчас, уже не станет.

Обычным нарядом Оливии для конференций служили черные джинсы и наименее потрепанный кардиган, но несколько дней назад Ань заметила, что для доклада это слишком повседневный аутфит. Провздыхав несколько часов, Оливия решила взять черное платье с запахом, которое она купила на распродаже перед собеседованием в аспирантуру, и черные туфли-лодочки, позаимствованные у сестры Ань. Тогда это казалось хорошей идеей, но как только она зашла в ванную, чтобы переодеться в платье, то поняла, что оно, видимо, село с последней стирки. Подол был по крайней мере на пару сантиметров выше колен. Оливия застонала и сделала селфи для Ань и Малькольма, которые ответили ей фразой «По-прежнему подходит для конференции» и эмодзи-огоньком соответственно. Расчесывая свои волнистые волосы и сражаясь с засохшей тушью — не стоило, видимо, покупать косметику в магазине «Все за доллар», — Оливия молилась, чтобы Ань оказалась права.

Она как раз вышла из ванной, репетируя про себя свою речь, когда дверь открылась и кто-то — Адам, конечно, это был Адам — вошел в комнату. Он держал в руках карточку от номера и набирал что-то на телефоне, но замер, как только поднял взгляд и заметил Оливию. Рот его открылся и…

Все. Он так и остался открытым.

— Привет. — Оливия заставила себя улыбнуться. Сердце у нее в груди делало что-то странное. Билось слишком быстро. Наверное, придется идти к врачу, как только она вернется домой. С кардиологией шутки плохи.

Адам резко закрыл рот и кашлянул.

— Ты… — Он сглотнул и переступил с ноги на ногу. — Тут.

— Ага. — Она кивнула, все еще улыбаясь. — Только приехала. Мой самолет приземлился вовремя, на удивление.

Адам казался несколько заторможенным. Может быть, джетлаг, или прошлой ночью гулял допоздна со своими знаменитыми учеными друзьями, или с загадочной женщиной, о которой говорил Холден. Некоторое время он молча пялился на Оливию, а потом произнес лишь:

— Ты выглядишь…

Она бросила взгляд на свое платье и туфли, думая про себя, не размазалась ли уже тушь. Она накрасилась больше трех минут назад, так что это было вполне вероятно.

— Профессионально?

— Это не то, что я… — Адам закрыл глаза и встряхнул головой, как будто собираясь с мыслями. — Но да. Профессионально. Как ты?

— Хорошо. Нормально. То есть мне хотелось бы умереть. Но, кроме этого, все в порядке.

Он тихо рассмеялся и подошел ближе.

— Все будет хорошо.

Оливия предполагала, что ему идут свитера, но лишь потому, что никогда не видела его в пиджаке. «Все это время у него было секретное оружие, — думала она, стараясь не пялиться слишком откровенно. — А теперь он пустил его в ход. Проклятье».

— Думаю, что да. — Она откинула волосы на спину и улыбнулась. — После того как умру.

— Все нормально. У тебя есть краткий пересказ. Ты его выучила. Слайды хорошие.

— Мне кажется, они были лучше до того, как ты заставил меня поменять фон.

— Он был кислотно-зеленым.

— Я знаю. Он доставлял мне радость.

— Мне он доставлял тошноту.

— Ну да. Все равно, еще раз спасибо за помощь.

И за то, что ответил на сто тридцать девять вопросов, которые я задала. Спасибо за то, что всякий раз отвечал на мои письма меньше чем за десять минут, даже когда на часах было пять тридцать утра; а еще ты сделал опечатку в слове «консенсус», что для тебя нехарактерно, так что я подозреваю, что ты писал ответ в полусне.

— И за то, что позволил вломиться к тебе.

— Без проблем.

Она потерла переносицу.

— Я так поняла, это твоя кровать, так что положила свои вещи тут, но если ты… — Она неловко обвела рукой комнату.

— Нет, я спал тут прошлой ночью.

— Ладно. — Она не собиралась считать, сколько сантиметров было между кроватями. Конечно, не собиралась. — Ну и как там конференция?

— Все по-старому. Я в основном был в Гарварде, провел несколько встреч вместе с Томом. Возвращался только на обед.

При упоминании еды живот у Оливии громко заурчал.

— Ты в порядке?

— Да. Кажется, я забыла сегодня поесть.

Он вскинул брови.

— Не думал, что ты на такое способна.

— Эй! — Она сердито посмотрела на него. — Постоянный уровень отчаяния, владевшего мною всю прошлую неделю, требует дикого количества калорий, если ты вдруг… Что ты делаешь?

Адам покопался в своем чемодане и протянул что-то Оливии.

— Что это?

— Калории. Подпитать твой уровень отчаяния.

— Ого.

Она взяла у него протеиновый батончик, стараясь не разреветься. Это была просто еда. Наверное, перекус, который он купил в самолет и так и не съел. С другой стороны, у него не было потребности в отчаянии. Он был доктор Адам Карлсен.

— Спасибо. Ты… — Упаковка батончика хрустнула, когда она переложила его из одной руки в другую. — Ты ведь придешь на мой доклад?

— Конечно. Когда он начинается?

— Сегодня в четыре, аудитория двести семьдесят восемь. Хорошая новость — мой доклад частично совпадает с пленарным заседанием, а это, я надеюсь, означает, что на него придут два с половиной человека…

Его спина заметно напряглась. Оливия замолчала.

— Если только ты не планировал пойти на пленарное заседание.

Адам облизнул губы.

— Я… — И в этот момент ее взгляд упал на бейдж у него на шее.

«Адам Карлсен, доктор, Стэнфордский университет, основной докладчик».

У нее отвалилась челюсть.

— О боже. — Она взглянула на него широко распахнутыми глазами, и… О боже. По крайней мере, у него хватило такта выглядеть смущенным.

— Почему ты не сказал мне, что ты основной докладчик?

Адам почесал подбородок, явно испытывая дискомфорт.

— Я не подумал об этом.

Честно говоря, это было на ее совести. Имя основного докладчика, скорее всего, было напечатано трехсотым шрифтом в программе и во всех раздаточных материалах, не говоря уже о приложении конференции и электронных письмах. Оливия, должно быть, слишком глубоко засунула голову в задницу, раз этого не заметила.

— Адам. — Она хотела было потереть глаза, но вовремя передумала. Проклятый макияж. — Не может быть, чтобы у меня были фейковые отношения с главным докладчиком Бостонской конференции.

— Ну, технически тут три основных докладчика, другие два — замужние женщины за пятьдесят из Европы и Японии, так что…

Оливия скрестила руки на груди и спокойно смотрела на Адама, пока он не замолчал. Она не смогла удержаться от смеха.

— Как ты мог не сказать об этом?

— Это не так уж важно. — Он пожал плечами. — Сомневаюсь, что меня пригласили в первую очередь.

— Точно. — Конечно. Как будто есть люди, которые откажутся прочитать основной доклад на Бостонской конференции. Оливия наклонила голову. — Я выглядела по-идиотски, когда жаловалась, что мне делать десятиминутный доклад перед горсткой людей?

— Вовсе нет. Твоя реакция объяснима. — Он задумался на секунду. — Правда, иногда ты выглядишь по-идиотски, в основном когда намазываешь бейглы кетчупом и сливочным сыром.

— Это отличное комбо.

В его взгляде читалась мука.

— Когда твой доклад? Может, я все-таки смогу прийти.

— Нет. Это как раз на половине твоего доклада. — Она махнула рукой, стараясь казаться беззаботной. — Все в порядке, правда. Мне все равно придется записывать себя на диктофон. — Она закатила глаза. — Для доктора Аслан. Она не смогла приехать на конференцию, но сказала, что хочет послушать мое первое выступление. Могу отправить и тебе, если тебе нравится заикание и чужой позор.

— Я был бы рад послушать.

Оливия вспыхнула и сменила тему:

— У тебя поэтому номер на все время конференции, хотя ты не останешься до конца? Потому что ты большая шишка?

— Вовсе нет.

— Можно я буду называть тебя теперь «большая шишка»?

Адам вздохнул, подошел к тумбочке, подобрал флешку и спрятал ее в карман.

— Очень смешно. Мне нужно отнести вниз свои слайды.

— Ладно. — Он мог уйти. Это было нормально. Совершенно нормально. — Тогда, может, увидимся после моего доклада?

— Конечно.

— И после твоего. Удачи. И поздравляю. Это такая большая честь.

Хотя Адам, похоже, так не думал. Он задержался у двери, положив руку на дверную ручку, и оглянулся на Оливию. Их взгляды встретились на несколько мгновений, а потом он сказал:

— Не нервничай, ладно?

Она сжала губы и кивнула.

— Я просто сделаю, как велит доктор Аслан.

— И как же это?

— Буду держать себя с уверенностью посредственного белого мужчины.

Он улыбнулся, и тут появились они. Захватывающие дух ямочки.

— Все будет хорошо, Оливия. — Его улыбка смягчилась. — А если нет, то, по крайней мере, это продлится недолго.

Только несколько минут спустя, сидя на своей кровати, глядя на небоскребы Бостона и жуя свой перекус, Оливия поняла, что протеиновый батончик, который ей дал Адам, покрыт шоколадом.

Их видели все.

Совсем незнакомые Оливии люди, и известные авторы научных блогов, и преподаватели с факультета, у которых она училась в предыдущие годы. Все они улыбались Адаму, называли его по имени или «доктор Карлсен», говорили ему «отличный доклад» или «еще увидимся». Некоторые полностью игнорировали Оливию, некоторые с любопытством ее разглядывали… ее и Адама и их соединенные руки.

Адам в основном кивал в ответ, поболтать он остановился лишь с Холденом.

— Пропускаете скукоту, ребята? — спросил он с понимающей улыбкой.

— Ага.

— Тогда я обязательно выпью твою часть алкоголя. И извинюсь за тебя.

— Не стоит.

— Просто скажу, что у тебя срочные семейные дела. — Холден подмигнул. — Или, возможно, срочные дела будущей семьи, как звучит?

Закатив глаза, Адам потянул Оливию к выходу. Ей пришлось ускориться, чтобы не отстать: не то чтобы он шел особенно быстро, просто у него были такие длинные ноги, что его шаг равнялся примерно трем ее шагам.

— Эм, я тут, вообще-то, на каблуках.

Адам обернулся к ней, опустил взгляд к ее ногам, а потом поспешно поднял глаза.

— Я знаю. Сегодня в вертикальном измерении ты менее ущербна, чем обычно.

Она прищурилась.

— Эй. У меня рост сто семьдесят три сантиметра. Это довольно много.

— Хм. — Его лицо оставалось непроницаемым.

— Что у тебя за вид?

— Что у меня за вид?

— Вот это твое лицо.

— Просто обычное мое лицо?

— Нет, у тебя выражение лица, говорящее: «Ты не высокая».

Он улыбнулся совсем чуть-чуть.

— На этих каблуках можно ходить? Или нам лучше вернуться?

— Все нормально, но можно идти помедленней?

Адам притворно вздохнул, но все же сбавил шаг. Он отпустил ее ладонь и положил руку на талию, чтобы слегка подтолкнуть свою спутницу вправо. Ей пришлось скрыть легкую дрожь.

— Итак. — Оливия сунула руки в карманы куртки, пытаясь игнорировать покалывание в кончиках пальцев. — Тот бесплатный алкоголь, о котором ты говорил. Еда к нему прилагается?

— Я накормлю тебя ужином. — Губы Адама изогнулись чуть сильнее. — Хотя ты обходишься недешево.

Она склонилась и слегка толкнула его руку плечом. Было сложно не заметить, что бицепс у него словно каменный.

— Это правда. Я определенно намерена заесть и запить свои страдания.

Адам еще никогда не улыбался так широко.

— Куда хочешь пойти, хитрюга?

— Давай подумаем… Ты что любишь? Помимо воды из-под крана и вареного шпината?

Он бросил на нее хитрый косой взгляд.

— Как насчет бургеров?

— Хм-м-м. — Оливия пожала плечами. — Ну можно. Если нет выбора.

— Что не так с бургерами?

— Не знаю. У них вкус как у подошвы.

— Что?

— Может, мексиканский ресторан? Ты любишь мексиканскую еду?

— Бургеры вовсе не…

— Или итальянскую? Я бы с удовольствием съела пиццу. И может, у них в меню найдется для тебя блюдо из сельдерея.

— Мы идем есть бургеры.

Оливия рассмеялась.

— А как насчет китайской кухни?

— Ел на обед.

— Ну, в Китае люди едят китайские блюда много раз в день, так что не позволяй себе отказываться от… О.

Адам сделал еще два шага, прежде чем понял, что Оливия встала как вкопанная. Он крутанулся на месте, чтобы взглянуть на нее.

— Что?

— Туда. — Она указала на красно-белую вывеску через дорогу.

Адам проследил взглядом за ее жестом и некоторое время просто смотрел, моргая. А затем сказал:

— Нет.

— Туда, — повторила Оливия, чувствуя, как ее губы растягиваются в широкой улыбке.

— Оливия. — Меж его бровей залегла глубокая вертикальная складка. — Нет. Есть рестораны гораздо лучше, куда мы можем…

— Но я хочу в этот.

— Почему? Там…

Подойдя к Адаму, она схватила его за рукав пиджака.

— Пожалуйста. Пожалуйста!

Ее спутник ущипнул себя за переносицу, вздохнул и поджал губы. Но всего пять секунд спустя положил ладонь меж ее лопаток, чтобы повести ее через дорогу.

С него как будто сняли слой.

Одним плавным движением Адам стянул с себя футболку, швырнул ее в угол и вместе с ней словно отбросил что-то еще. Оливия не знала, как это назвать, но была уверена: всего несколько секунд назад он касался ее будто бы неохотно, почти против воли, а теперь все было… иначе.

Теперь он был главным. Он обхватил своими большими руками ее талию, скользнул кончиками пальцев под резинку ее зеленых трусов в горошек и поцеловал ее.

«Он целуется, — подумала Оливия, — словно голодный». Как будто очень давно ждал этого момента. Сдерживался. Как будто такой сценарий приходил ему в голову и раньше, но он постарался об этом не думать, спрятал эту мысль в дальнем темном уголке души, где она превратилась в нечто страшное и необузданное. Оливия думала, что знает, как это будет: в конце концов, они целовались раньше. Вот только теперь она поняла, что всегда целовала его первой.

Может быть, у нее просто разыгралось воображение. В конце концов, что она знала о поцелуях? И все же что-то заурчало и сжалось у нее в животе, когда его язык лизнул ее, когда он прикусил нежное место на ее шее, когда он издал гортанный звук, когда его пальцы обхватили ее задницу через трусы. Его рука под футболкой поднялась к ее грудной клетке. Оливия сделала резкий вдох и улыбнулась ему в губы.

— Ты делал так раньше.

Адам непонимающе моргнул, глядя на нее огромными темными зрачками.

— Что?

— В ночь, когда я поцеловала тебя в коридоре. Ты тогда сделал так же.

— Сделал что?

— Прикоснулся ко мне. Тут. — Ее рука скользнула к ребрам, чтобы накрыть через ткань его руку.

Он взглянул на нее снизу вверх сквозь темные ресницы и начал приподнимать уголок футболки, вверх по бедрам и выше талии, пока не остановился прямо под грудью. Он склонился к ней, прижался губами там, где начинался живот. Оливия резко охнула. И снова охнула, когда он медленно прикусил ее, а потом обвел языком вокруг той же точки.

— Тут? — спросил Адам.

У нее начинала кружиться голова. Возможно, из-за его близости, или из-за жары в комнате. Или оттого, что она, почти голая, стояла перед ним в трусах и носках.

— Оливия. — Его губы сдвинулись выше, меньше чем на миллиметр, зубы царапали кожу и кости. — Тут?

Она не думала, что может так быстро возбудиться. И что вообще может возбудиться. С другой стороны, в последние несколько лет она практически не думала о сексе.

— Не отвлекайся, милая. — Он посасывал нижнюю часть ее груди. Ей приходилось держаться за его плечи, потому что у нее подгибались колени. — Тут?

— Я… — Ей потребовалось какое-то время, чтобы сосредоточиться, но она кивнула. — Может быть. Да, там. Это был хороший поцелуй.

Ее прикрытые веки трепетали, и она даже не сопротивлялась, когда он полностью стянул с нее футболку. В конце концов, это была его футболка. И то, как он рассматривал ее тело, вовсе ее не смущало.

— Ты помнишь его?

Теперь отвлекся Адам. Он так уставился на ее грудь, будто она была чем-то выдающимся, его губы приоткрылись, а дыхание стало быстрым и поверхностным.

— Помню что? — переспросил он.

— Наш первый поцелуй.

Он не ответил. Вместо этого он посмотрел на нее сверху вниз затуманенным взглядом и сказал:

— Я хочу держать тебя в этом номере неделю. Год.

Его рука поднялась и обхватила ее грудь, не вполне нежно. Еще чуть-чуть — и было бы чересчур сильно, и Оливия почувствовала, как все внутри нее сжимается.

Адам положил ладонь ей на лопатки, заставив ее нагнуться ему навстречу, а затем прижался губами к ее груди: зубы, язык и чудесное, восхитительное всасывание. Оливия заскулила, уткнувшись в тыльную сторону ладони, потому что не знала, не думала, что окажется такой чувствительной, но ее соски были воспалены, напряжены и едва не болели, и, если он ничего не сделает, она…

— Так бы и съел тебя.

Его ладонь прижалась к ее позвоночнику, и Оливия пригнулась еще немного. Своего рода подношение.

— Наверное, это оскорбление, учитывая, что ты ешь только пшеничные проростки и брокколи… Ох.

Он обхватил губами всю ее грудь целиком. Из его горла вырвался глубокий стон, и стало ясно, что он мог бы проглотить ее без остатка. Оливии тоже стоило его потрогать: она все это затеяла, а значит, должна была удостовериться, что секс с ней не станет для него тяжкой повинностью. Может, нужно положить руку туда, куда он притянул ее раньше, и погладить? Адам мог бы проинструктировать ее, сказать, как ему больше нравится. Пусть это их первый и последний секс и они никогда больше не будут про это вспоминать, но Оливия ничего не могла с собой поделать: она просто хотела, чтобы он получил удовольствие. Хотела ему нравиться.

— Так нормально?

Должно быть, она слишком надолго погрузилась в свои мысли, потому что теперь он смотрел на нее снизу вверх, нахмурившись, а его большой палец поглаживал ее бедро.

— Ты напряжена. — Голос его звучал натянуто. Он почти рассеянно держал свой член, поглаживая и сжимая его время от времени, когда его взгляд падал на затвердевшие кончики ее сосков, когда она дрожала, когда переступала с ноги на ногу, чтобы потереть бедро о бедро. — Мы не обязаны…

— Я хочу. Я сказала, что хочу.

У него дернулся кадык.

— Не важно, что ты сказала. Ты всегда можешь передумать.

— Я не передумаю.

По тому, как он смотрел на нее, Оливия была уверена, что он снова будет возражать. Но он просто прижался лбом к ее груди. Его теплое дыхание ласкало кожу, которой он только что касался языком, кончиками пальцев он дотронулся до резинки ее трусов, погрузился под тонкий хлопок.

— Кажется, я передумал, — пробормотал он.

Она оцепенела.

— Я знаю, что ничего не делаю, но, если ты скажешь, что тебе нравится, я могу…

— Мой любимый цвет все-таки зеленый.

Оливия резко выдохнула, когда его большой палец надавил ей между ног, коснувшись ткани, уже темной и влажной. У нее в легких совсем не осталось воздуха. Она со смущением думала, что теперь он точно поймет, как сильно она этого хочет… Она испытала неловкое, жгучее наслаждение, когда его палец, большой и округлый, заскользил по ее щели.

Он определенно понял это. Потому что вновь посмотрел на нее затуманенным взглядом и учащенно задышал.

— Черт, — тихо сказал он. — Оливия.

— Ты хочешь… — Во рту у нее стало сухо, как в пустыне. — Хочешь, чтобы я сняла их?

— Нет. — Он покачал головой. — Пока нет.

— Но если мы…

Он зацепил резинку пальцами и отодвинул ткань в сторону. Оливия казалась себе блестящей и набухшей, чересчур возбужденной, а ведь они практически ничего еще не делали. Она была слишком нетерпеливой. Ей стало стыдно.

— Прости. — Ее окатывало двумя волнами жара: одна туго скручивалась внизу ее живота, другая поднималась к щекам. Оливия едва могла различить два этих ощущения. — Я…

— Идеальная.

На самом деле, он сказал это не ей. Скорее себе, удивляясь тому, как легко кончик его пальца погрузился между складками, раздвигая их и скользя вперед и назад. Оливия не запрокинула голову и не закрыла глаза, потому что наслаждение струилось, растягиваясь, пронзало ее, и она не могла, не могла…

— Ты такая красивая. — Слова прозвучали приглушенно, сорвавшись невольно у него с языка. Как будто он не собирался произносить их. — Можно?

Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что он имел в виду свой средний палец, то, как он кружил и постукивал по ее плоти. Слегка надавливая на вход. Уже такой мокрый.

Оливия застонала.

— Да. Все что угодно. — Дыхание у нее перехватывало.

Адам в знак благодарности лизнул ее сосок и толкнулся внутрь. Или, по крайней мере, попытался. Оливия зашипела, и Адам тоже, с приглушенным хриплым «черт».

У него были большие пальцы, должно быть, дело заключалось в этом. Первый сустав был уже слишком глубоко, вызывал щемящую боль и ощущение мокрой некомфортной наполненности. Она поерзала на пятках, пытаясь приспособиться и освободить место, затем поерзала еще немного, и наконец ему пришлось другой рукой схватить ее за бедро, чтобы удержать на месте. Оливия держалась за его плечи, его кожа под ее ладонями была скользкой от пота и обжигающе горячей.

— Тсс.

Его большой палец погладил ее, и она всхлипнула.

— Все в порядке. Расслабься.

Невозможно. Хотя, если быть честной, ощущения от того, как его палец изгибается внутри нее, уже становились приятнее. Было уже не так больно, и, может быть, она даже стала еще более влажной, и, если бы он коснулся ее там… Ее голова откинулась назад. Она стиснула его плечи ногтями.

— Тут? Хорошая точка?

Оливия хотела ответить «нет», что это уже чересчур, но, прежде чем она смогла открыть рот, он сделал это снова, пока она уже не могла сдерживаться, исходя стонами и всхлипами и влажными, непристойными звуками. Но тут он попытался проникнуть немного глубже, и тогда Оливия не удержалась и вздрогнула.

— Что? — Это был обычный его голос, но в миллион раз более хриплый. — Больно?

— Нет… Ох.

Адам поднял взгляд. Его бледное лицо с ярким румянцем резко выделялось на фоне темных волос.

— Почему ты так нервничаешь, Оливия? Ты ведь делала это раньше, да?

— Я… да.

Она не знала, почему решила сообщить подробности. Любой идиот сразу бы понял, что это ужасная идея, но теперь, когда они стояли так близко, для лжи не осталось места. Поэтому она призналась:

— Пару раз. В колледже.

Адам застыл. Стал совершенно неподвижен. Его мышцы напряглись, сильно сжавшись под ее ладонями, а затем просто остались тугими и неподвижными. Он смотрел на нее.

— Оливия.

— Но это не имеет значения, — поспешно добавила она, потому что он уже качал головой, отстраняясь от нее. Это и в самом деле не имело значения. Не для Оливии, и потому это не должно было заботить Адама. — Я разберусь… я за пару часов разобралась с гигаомным контактом, секс не может быть сильно сложней. И готова поспорить, ты этим занимаешься постоянно, так что можешь научить меня, как…

— Ты проспоришь.

В комнате было прохладно. Внутри нее уже не было его пальца, а на бедре не лежала его ладонь.

— Что?

— Ты проиграешь свое пари. — Он вздохнул, проведя рукой по лицу. Другая рука, та, что была у нее внутри, двинулась вниз, чтобы поправить член. Теперь он казался огромным, и, прикоснувшись к нему, Адам поморщился.

— Оливия, я не могу.

— Конечно, можешь.

Он покачал головой.

— Извини.

— Что? Нет. Нет, я…

— Ты практически девств…

— Нет!

— Оливия.

— Нет.

— Но почти, поэтому…

— Нет, это так не работает. Девственность — это не непрерывная переменная, а категориальная. Двоичная. Условная. Дихотомическая. Возможно, порядковая. Я имею в виду хи-квадрат корреляции, может — корреляцию Спирмена. Логистическую регрессию. Логит-модель и эту дурацкую сигмоидную функцию.

Прошло уже несколько недель, а у нее все еще перехватывало дыхание от его улыбки одним уголком рта. Какой она всегда была неожиданной, какие ямочки появлялись у него на щеках. Оливия охнула, когда его большая ладонь накрыла ее щеку и притянула ее голову для медленного, теплого, смеющегося поцелуя.

— Ты такая всезнайка, — сказал он ей в губы.

— Может, и нет.

Она тоже улыбалась и целовала его в ответ. Обнимая его, обвивая его шею руками, чувствуя дрожь удовольствия, когда он притянул ее ближе к себе.

— Оливия, — сказал он, чуть отстранившись, — если по какой-либо причине секс для тебя… некомфортен, или ты не хочешь секса без отношений, то…

— Нет. Нет, ничего подобного. Я… — Она глубоко вздохнула, раздумывая, как это объяснить. — Дело не в том, что я против секса. У меня просто почти никогда не возникает такого желания. У меня что-то странное творится с мозгом и с телом, и… я не знаю, что со мной не так, но я, похоже, не способна испытывать влечение, как другие люди. Как нормальные люди. Я пыталась просто… просто сделать это, покончить с этим, и парень, с которым я это сделала, был милый, но правда заключается в том, что я просто не чувствую никакого… — Она закрыла глаза. Это было сложно признать. — Я не чувствую сексуального влечения, если только человек не начинает мне действительно нравиться и я не проникаюсь к нему доверием, а этого почему-то никогда не происходит. Или почти никогда. Этого не было уже давно, но сейчас… ты мне действительно нравишься, и я доверяю тебе, и впервые за миллион лет я хочу…

Она не могла продолжать, потому что он снова целовал ее, на этот раз так сильно и крепко, будто хотел проглотить.

— Я хочу сделать это, — сказала она, как только смогла. — С тобой. Я правда хочу.

— Я тоже, Оливия. — Он вздохнул. — Ты не представляешь, насколько.

— Тогда, пожалуйста. Пожалуйста, не говори «нет». — Она закусила свою губу, потом — его. А потом прикусила его подбородок. — Пожалуйста!

Он сделал глубокий вдох и кивнул. Она улыбнулась и поцеловала изгиб его шеи, и его ладонь накрыла ее талию.

— Но, — сказал он, — нам стоит сделать это несколько иначе.

После первого раза Оливия задремала, и ей снились странные, бессмысленные сны. Суши в форме пауков. Первый снегопад в Торонто в ее последний год с матерью. Ямочки у Адама на щеках. Ухмылка Тома Бентона, когда он выплюнул: «Слезливая история». Снова Адам, на этот раз серьезный, произносит ее имя в своей неповторимой манере.

Затем она почувствовала, что прогнулся матрас, и услышала, как что-то ставят на тумбочку. Она медленно заморгала, просыпаясь и с удивлением глядя на незнакомую, тускло освещенную комнату. Адам сидел на краю кровати, заправляя ей за ухо прядь волос.

— Привет. — Она улыбнулась.

Оливия потянулась рукой, чтобы коснуться его бедра через брюки, которые он так и не снял до конца. Он был все еще горячим, все еще твердым. Все еще был рядом.

— Я долго спала?

— Нет. Примерно полчаса.

— Хм. — Она слегка потянулась, закинув руки за голову, и заметила стакан с водой на прикроватном столике. — Это для меня?

Он кивнул, протянул ей стакан, и она оперлась на локоть, благодарно улыбаясь. Она заметила, что его взгляд задержался на ее груди, все еще нежной и возбужденной от его губ, а затем он посмотрел на свои ладони.

Ой. Может быть, теперь, когда у них был секс, хороший секс, как показалось Оливии, потрясающий секс, — но кто знал, как его оценивал Адам, — ему нужно побыть одному. Может, он хочет наконец забрать свою подушку.

Она вернула пустой стакан на тумбочку и села.

— Пойду на свою кровать.

Он затряс головой с такой силой, будто категорически не хотел, чтобы она уходила — никогда, никуда. Его свободная рука крепко обхватила ее за талию, словно пытаясь привязать к себе.

Оливия не возражала.

— Ты уверен? Подозреваю, что я из тех, кто одеяло забирает себе.

— Все в порядке. Мне не бывает холодно. — Он убрал с ее лба прядь волос. — И говорят, я храплю. Есть свидетели.

Она ахнула в притворном возмущении.

— Кто посмел? Скажи мне, кто это говорит, и я лично отомщу за тебя. — Она взвизгнула, когда он прижал ледяной стакан к ее шее, а затем расхохоталась, подтянула колени к груди и попыталась увернуться от него. — Извини! Ты не храпишь! Ты спишь как прекрасный принц!

— Так-то лучше.

Он милостиво поставил стакан обратно на тумбочку, но Оливия по-прежнему лежала с покрасневшими щеками, свернувшись калачиком и тяжело дыша после борьбы. Он улыбался. У него на щеках были ямочки. Так же он улыбался ей в шею, та же улыбка щекотала ее кожу и заставляла смеяться.

— Кстати, извини за носки. — Она поморщилась. — Я знаю, это спорная тема.

Адам опустил взгляд на радужный трикотаж, обтягивающий ее икры.

— Носки — спорная тема?

— Не носки как таковые. А вопрос, снимать ли их во время секса.

— Правда?

— Чистая правда. По крайней мере, так написано в журнале «Космополитен», которым мы бьем тараканов.

Он пожал плечами как человек, который в своей жизни читал только «Медицинский журнал Новой Англии» и, возможно, «Вестник толкателей пикапов».

— Почему это кого-то волнует?

— Может, потому, что у партнера могут быть чудовищные, безобразные пальцы на ногах, а ты не будешь об этом знать?

— А у тебя безобразные пальцы?

— Поистине гротескные. Меня надо показывать на ярмарках. Мои пальцы несовместимы с сексом. По сути, встроенный контрацептив.

Адам вздохнул, но ей явно удалось его развеселить. Он изо всех сил старался сохранить угрюмый, хмурый, глубокомысленный вид, и Оливии это ужасно нравилось.

— Я несколько раз видел тебя в шлепанцах. В лаборатории, кстати, нельзя ходить в таком виде.

— Ты, должно быть, ошибся.

— Да неужели.

— Мне не нравятся ваши намеки, доктор Карлсен. Я очень серьезно отношусь к рекомендациям Стэнфорда по охране окружающей среды и технике безопасности, и… Что ты…

Он был намного крупнее ее, он мог держать ее одной рукой за живот, пока стаскивал с нее носки, и почему-то это было очень приятно. Оливия усердно сопротивлялась и, возможно, поставила ему пару синяков, но, когда ему наконец удалось стянуть с нее гольфы, она задыхалась от смеха. Адам благоговейно гладил ее ступни, как будто восхищался их изяществом и идеальной формой, несмотря на то что она бегала по два марафона в год.

— Ты была права, — сказал он.

Тяжело дыша, Оливия вопросительно посмотрела на него.

— У тебя довольно отвратительные ноги.

— Что? — Она ахнула и высвободилась, толкнув его в плечо так, что он опрокинулся на спину, оказавшись под ней. Такой гигант, как он, конечно, мог сбросить ее с себя. И все же. — Возьми свои слова обратно. У меня симпатичные ножки.

— Как образец уродства, может быть.

— Не бывает такого.

Его смех теплым потоком пробежал по ее щеке.

— Наверное, в немецком есть для этого слово. Симпатичные, но исключительно уродливые.

Она слегка прикусила его губу, и тут он как будто потерял свой привычный самоконтроль. Казалось, ему внезапно захотелось большего, и он перевернулся, накрыв ее своим телом и превратив укус в поцелуй. А может, Оливия сделала это сама, судя по тому, как ее язык коснулся его губы точно там, где она ее прикусила.

Возможно, ей следовало попросить его перестать. Она была потная и липкая, ей следовало встать и пойти в душ. Этого требовал постельный этикет. Но Адам казался таким теплым и сильным, он весь светился. От него приятно пахло даже после всего, чем они занимались, и она не смогла сосредоточиться. Оливия обвила руками его шею и потянула к себе.

— Ты весишь тонну, — сказала она. Он попытался подняться и отстраниться, но она обхватила его ногами за талию, прижимая к себе. С ним она чувствовала себя в безопасности. Непобедимой. Настоящей истребительницей. Он делал ее могущественной, свирепой, как будто она могла уничтожить Тома Бентона и рак поджелудочной одной левой.

— Нет, мне так нравится. Останься, пожалуйста. — Она улыбнулась ему и увидела, что дыхание его участилось.

— Ты и вправду перетаскиваешь одеяло на себя.

У основания ее шеи было место, которое он нашел раньше, место, которое заставило ее вздохнуть, выгнуться дугой и медленно опуститься на подушку. Он атаковал его так, будто это была его новая путеводная звезда. У него была своя манера целовать ее: наполовину осторожно, наполовину безудержно — и теперь она удивлялась: почему раньше она считала поцелуи таким скучным, бессмысленным занятием?

— Мне надо привести себя в порядок, — сказала она, но не сдвинулась с места.

Он соскользнул вниз, всего на несколько сантиметров, ровно настолько, чтобы переместиться на ее ключицу, а потом — на изгиб груди.

— Адам.

Он проигнорировал ее и провел пальцем по ее выступающим тазовым костям, ребрам, натянутой коже живота. Он поцеловал каждую веснушку до последней, как будто хотел сохранить их в своей памяти, а их было так много.

— Я вся липкая, Адам. — Она слегка поерзала.

В ответ его ладонь переместилась к ее ягодицам. Чтобы удержать ее на месте.

— Ш-ш-ш. Я сам приведу тебя в порядок.

Он засунул в нее палец, и она охнула, потому что… О боже. О. О боже. Она слышала влажные звуки там, внизу, своих выделений и его спермы, и ему должно было быть противно от этого, и ей тоже, но тем не менее…

Противно не было. И он стонал, как будто удовлетворение от того, что он устроил внутри нее, осознание того, что она позволила ему это, опьяняло его. Оливия закрыла глаза и позволила себе забыться, чувствуя, как он лижет ее кожу между бедрами и низом живота, слыша тихие стоны и вздохи, вырывающиеся из собственного рта, запуская пальцы в его волосы, чтобы крепче прижать его к себе. Когда она кончила, ей явно уже не требовался душ. Медленные судороги накатывали большими волнами, ее бедра дрожали у его головы, и тогда он спросил:

— Можно я снова в тебя войду?

Она посмотрела на него снизу вверх, раскрасневшись и после оргазма не до конца понимая, что происходит, и прикусила губу. Она хотела этого. Действительно хотела, чтобы он был на ней, внутри нее, прижимал ее грудью к матрасу, чтобы его руки обвивали ее тело. Это давно забытое чувство безопасности, принадлежности к чему-то, казалось, росло по мере того, как они становились ближе друг другу.

— Я хочу. — Она подняла ладонь, чтобы коснуться его руки, той, на которую он опирался. — Просто… У меня все болит, и я…

Адам тут же пожалел о том, что спросил. Оливия поняла это по тому, как мгновенно он замер, а потом отстранился от нее, словно не хотел давить, словно хотел освободить ее личное пространство. Но ей это не было нужно.

— Нет, — запаниковала она. — Это не то…

— Эй. — Он заметил, как она взволнована, и наклонился поцеловать ее.

— Я правда хочу…

— Оливия. — Адам обвил ее руками и ногами. Его член коснулся ее поясницы, но он тут же отодвинулся в сторону. — Ты права. Давай спать.

— Что? Нет. — Она села, нахмурившись. — Я не хочу спать.

Она видела, что он борется изо всех сил. Пытается скрыть свое возбуждение. Старается не смотреть на ее обнаженное тело.

— Ты прилетела рано утром. Наверное, у тебя джетлаг…

— Но у нас есть всего одна ночь.

Одна-единственная ночь. Оливия могла поставить весь мир на паузу всего на одну ночь. Не думать о Томе, о том, что случилось этим утром, и о таинственной женщине, в которую был влюблен Адам. На одну ночь забыть, что, какие бы чувства она к нему ни испытывала, они не были взаимными.

— Эй. — Он потянулся, чтобы откинуть ее волосы ей на спину. — Ты мне ничего не должна. Давай немного поспим и…

— У нас есть одна ночь. — Преисполненная решимости, она прижала ладонь к его груди и оседлала его. Хлопок его брюк мягко прижимался к ее складкам. — Я хочу целую ночь.

Она улыбнулась, глядя на него сверху вниз, прижалась лбом к его лбу, и ее волосы, рассыпавшись, отгородили их от внешнего мира. Они оказались в своего рода святилище.

Он обхватил ее за талию, притягивая ближе, словно ничего не мог поделать с собой. Они так хорошо подходили друг другу.

— Давай, Адам. Я знаю, у тебя возраст, но тебе пока нельзя спать.

— Я… — Казалось, он забыл, что собирался сказать, когда ее рука скользнула ему в штаны. Его глаза закрылись, и он резко выдохнул, и… да. Хорошо. — Оливия.

— Да?

Она продолжала скользить вниз по его телу. И стаскивать с него штаны. Он предпринял несколько нерешительных попыток остановить ее, но, похоже, не вполне контролировал себя и в конце концов позволил ей снять с себя оставшуюся одежду. Оливия откинула волосы назад и села на пятки, оказавшись между его бедер.

Адам попытался отвести взгляд, но не смог.

— Ты такая красивая. — Слова прозвучали тихо и хрипло, как будто нечаянно соскользнули с языка. Свободные и нежданные, как и все остальное между ними.

— Я никогда этого не делала, — призналась она.

Она не чувствовала смущения. Вероятно, потому, что это был Адам.

— Не надо. Иди сюда.

— Так что, наверное, особенно хорошо не получится.

— Ты… Оливия. Ты не обязана. Ты не должна.

— Я учту. — Она прижалась в поцелуе к его бедру, и он застонал так, будто она сделала что-то особенное. Как будто поцелуй подразумевал нечто большее. — Но если у тебя есть какие-то пожелания…

— Оливия. Я сейчас… — Стон. Он застонал, рокочущий звук исходил из глубины его груди. Она провела носом по коже его живота, краем глаза замечая, как дернулся его член.

— Ты так здорово пахнешь.

— Оливия.

Медленным, точным движением она обхватила основание его эрегированного члена, изучая его из-под ресниц. Головка уже блестела, и… она не слишком разбиралась в этом, но было похоже, что он скоро кончит. Член казался очень твердым, грудь Адама вздымалась, а кожа покраснела. Он выглядел так, будто готов кончить в любой момент, и это было хорошо. Но Оливия хотела насладиться моментом.

— Тебе ведь делали это раньше?

Он кивнул, как она и ожидала. Его кулаки сжимали простыню, чуть дрожа.

— Хорошо. Значит, ты можешь сказать, если я сделаю что-то не так.

Последние слова она произнесла в ствол члена, и ей показалось, что они с Адамом колеблются, вибрируют на какой-то коротковолновой частоте, которая лопнула и разлетелась вдребезги, когда она прикоснулась к нему по-настоящему. Прежде чем сомкнуть губы вокруг головки его члена, она посмотрела на Адама снизу вверх с легкой улыбкой, и это, казалось, стало последней каплей. Его спина выгнулась дугой. Он застонал и тихим голосом приказал ей дать ему минутку, не позволять ему кончить, и Оливия подумала, не растекается ли по его позвоночнику то же жидкое, обжигающее наслаждение, которое она чувствовала чуть раньше.

Наверное, было очевидно, что она никогда раньше такого не делала. И все же казалось, что это невероятно его возбуждает. Он, видимо, не мог сдерживаться: подавался вперед, запускал пальцы в ее волосы, прижимал ее голову вниз, чтобы ее горло обхватило его плотно. Он невнятно хрипел, бормоча: «Оливия, да. Оближи. Просто возьми глубже. Заставь меня кончить». Она слышала похвалы и нежности, срывающиеся с его уст, — как она хороша, прекрасна, совершенна, — непристойности о ее губах, теле, глазах, и, возможно, она смутилась бы, если бы не наслаждение, исходящее от них обоих, переполнявшее разум. Это было естественно — то, как Адам просил о том, чего хотел. И естественно было делать, как он просит.

— Можно?.. — спросил он.

Ее зубы задели основание головки, и он резко выдохнул.

— …тебе в рот?

Ей стоило лишь улыбнуться ему, и охватившее его наслаждение показалось ядерным, пронизывающим его насквозь, омывающим все его тело. Таким, какое Оливия чувствовала раньше сама. Раскаленным добела и чуть болезненным. Она все еще нежно сосала, когда он восстановил контроль над своими руками и ногами и обхватил ее щеку ладонью.

— Я такое хочу сделать с тобой. Ты даже не представляешь.

— Может, и представляю. — Она облизнула губы. — По крайней мере, отчасти.

Его взгляд остекленел, он погладил уголок ее губ, и Оливия подумала: как же ей удастся отказаться от этого, отказаться от него, всего через несколько часов?

— Сомневаюсь.

Она склонилась вперед, пряча улыбку между его бедер.

— Тебе можно, ты же знаешь.

Она прикусила его твердый, плоский живот, а затем посмотрела на него снизу вверх.

— Сделай.

Она все еще улыбалась, когда он притянул ее к своей груди, и на несколько минут им удалось заснуть.

Ее разбудило не солнце высоко в небе и не горничная — скорее всего, благодаря Адаму и табличке «Не беспокоить». Оливию заставило встать с постели неистовое жужжание на тумбочке — хотя ей очень, очень не хотелось начинать этот день.

Она уткнулась лицом в подушку, протянула руку, нащупала свой телефон и поднесла его к уху.

— Да? — проблеяла она и обнаружила, что это был не звонок, а длинная цепочка уведомлений.

Там было одно письмо от доктора Аслан, в котором та поздравляла Оливию с докладом и просила прислать запись, два сообщения от Грега: «Ты видела многоканальную пипетку?», «Забудь, я нашел», одно от Малькольма: «Позвони, когда прочитаешь» — и…

Сто сорок три от Ань.

— Что за?.. — Она моргнула, разблокировала телефон и начала скроллить. Может, это сто сорок три напоминания намазаться кремом от солнца?

Оливия провела весь следующий день в отеле: спала, плакала и делала то, из-за чего и попала в эту переделку, — лгала. Она сказала Малькольму и Ань, что весь день проведет с друзьями из колледжа, опустила затемняющие шторы и зарылась в свою постель. Которая технически была постелью Адама. Оливия не позволяла себе слишком много думать об этом. Что-то внутри нее — весьма вероятно, это было ее сердце — разбилось на несколько больших кусков, даже не разбилось, а аккуратно разломилось пополам, а затем — снова пополам. Все, что она могла, — это сесть среди обломков своих чувств и упиться своим горем. Она спала весь день, и это помогло притупить боль. Оцепенение, как она быстро поняла, приносило облегчение.

Она солгала и на следующий день. Когда друзья позвали ее сходить с ними на конференцию, а потом погулять по Бостону, она сказала, что доктор Аслан внезапно попросила ее кое-что сделать. Потом Оливия глубоко вдохнула, чтобы собраться с силами.

После этого она отдернула занавески, разогнала кровь, совершив пятьдесят приседаний, пятьдесят прыжков и пятьдесят отжиманий, хотя тут схитрила, отжавшись с колен, затем приняла душ и почистила зубы впервые за тридцать шесть часов.

Это было нелегко. Увидев в зеркале футболку Адама «Биониндзя», она расплакалась, но напомнила себе, что сама сделала этот выбор. Она решила поставить благополучие Адама на первое место и не жалела об этом. Но будь она проклята, если позволит Тому, мать его, Бентону присвоить себе проект, над которым она работала годами. Проект, который значил для нее все. Может быть, ее жизнь и была всего лишь слезливой историей, но эта слезливая история принадлежала только ей.

Может, ее сердце и было разбито, но мозг оставался в порядке.

Адам сказал, что никто из преподавателей, кроме Тома, не удосужился ответить и, возможно, даже прочитать ее письма потому, что написала их аспирантка. Поэтому она последовала его совету: написала доктору Аслан и попросила ее представить Оливию всем исследователям, которым она писала раньше, плюс еще двоим, которые слушали ее доклад на секции и проявили интерес к ее работе. Доктор Аслан скоро собиралась выйти на пенсию и в некотором смысле прекратила научную работу, но оставалась полноправным преподавателем Стэнфорда. Ее рекомендация должна была иметь вес.

Затем Оливия долго гуглила информацию об этике научных исследований, плагиате и краже идей. Вопрос был немного туманный, учитывая, что Оливия довольно опрометчиво — как она теперь поняла — описала в подробностях все свои протоколы в отчете для Тома. Но как только она начала анализировать ситуацию с более ясной головой, то решила, что все не так ужасно, как казалось вначале. В конце концов, ее отчет был исчерпывающим и хорошо структурированным. Если кое-что доделать, она может превратить его в научную публикацию. Была надежда, что статья быстро пройдет экспертную оценку и результаты ее работы будут опубликованы под ее именем.

Она решила сосредоточиться на том, что, несмотря на оскорбления и грубость, Том — один из ведущих исследователей рака в США — заинтересовался ее исследованием настолько, что захотел украсть его. Оливия может воспринимать это как очень неудачно поданный комплимент.

Следующие несколько часов она провела, старательно избегая мыслей об Адаме и вместо этого изучая работу других ученых, которые теоретически могли бы дать ей финансирование в следующем году. Это было маловероятно, но ей надо было попытаться. Когда кто-то постучал в дверь, была уже середина дня, и в ее списке значились три новых имени. Оливия быстро оделась, чтобы открыть, думая, что пришла уборщица. Когда внутрь ворвались Ань и Малькольм, она прокляла себя за то, что не посмотрела в глазок. Она заслуживала смерти от топора серийного убийцы.

— Значит так, — сказала Ань, бросаясь на все еще не разобранную постель Оливии. — Ты забыла спросить, как прошло мое мероприятие. Убеди меня в двух предложениях, что я не должна на тебя злиться.

— Вот дерьмо! — Оливия прикрыла рот ладонью. — Извини, извини! Как все прошло?

— Идеально. — Глаза Ань сияли от счастья. — Было очень много народу, и всем понравилось. Мы подумываем о том, чтобы сделать это мероприятие ежегодным и открыть официальную организацию. Наставничество на равных! Только послушай: к каждому аспиранту прикрепляют двух студентов. Как только студенты поступают в аспирантуру, они получают еще двух студентов каждый. И через десять лет мы захватим весь этот гребаный мир!

Оливия смотрела на нее, потеряв дар речи.

— Это… ты потрясающая.

— Я потрясающая, правда? Ладно, теперь кайся. И-и-и-и, начали.

Оливия открыла рот, но долго не могла произнести ни слова.

— На самом деле, у меня нет оправданий. Я просто была занята… кое-чем, что доктор Аслан попросила закончить.

— Это бред. Ты в Бостоне. Ты должна отвисать в ирландском пабе и есть гигантские пончики, притворяясь, будто любишь «Рэд Сокс»7, а не работать. По поручению начальницы.

— Технически мы тут на рабочей конференции, — напомнила Оливия.

— Конференции-шмурференции. — Малькольм лег рядом с Ань.

— Пожалуйста, давайте сходим куда-нибудь втроем? — взмолилась Ань. — Давайте пройдем по Тропе Свободы! С мороженым. И пивом.

— Где Джереми?

— У себя на стенде. А мне скучно. — Ань лукаво улыбнулась.

Оливия была не в том настроении, чтобы общаться, или пить пиво, или гулять по Тропе Свободы, но в какой-то момент ей придется научиться продуктивно взаимодействовать с людьми, даже если ее сердце разбито.

Она улыбнулась и ответила:

— Дайте я гляну почту, а потом пойдем.

За полчаса, в течение которых она не проверяла почту, у нее откуда-то образовалось пятнадцать новых писем, и только одно из них не было спамом.

Ей пришлось соврать.

Снова.

Это становилось чем-то вроде привычки, и, рассказывая секретарю гарвардского биофака, что она — аспирантка доктора Карлсена и ей нужно срочно его разыскать, чтобы лично передать важное сообщение, она клялась про себя, что это в последний раз. Слишком большой стресс. Слишком сложно. Не стоит подвергать нагрузке собственную сердечно-сосудистую систему и психофизическое здоровье.

Плюс у нее плохо получалось. Секретарь факультета, похоже, не поверила ни единому ее слову. Но, видимо, решила, что не будет ничего страшного в том, чтобы сообщить ей название ресторана — преподавательский состав Гарварда пригласил Адама на ужин. В интернете Оливия нашла, что это дорогой ресторан и до него ехать на такси меньше десяти минут. Она посмотрела на свои рваные джинсы и сиреневые конверсы, гадая, впустят ли ее. Потом подумала, не разозлится ли Адам. Затем — не совершит ли она ошибку, не исковеркает ли собственную жизнь, жизнь Адама и жизнь водителя такси. У нее возникло сильное искушение сменить пункт назначения на свой отель, но машина уже встала на обочине, и водитель — Сара Хелен, если верить приложению — обернулась с улыбкой:

— Приехали.

— Спасибо. — Оливия начала выбираться с пассажирского сиденья и обнаружила, что не может пошевелить ногами.

— Вы в порядке? — спросила Сара Хелен.

— Да. Просто, мм…

— Вас не стошнит в моей машине?

Оливия покачала головой. Нет. Да.

— Может быть.

— Не стоит, иначе я опущу ваш рейтинг ниже плинтуса.

Оливия кивнула и попыталась вылезти. Ее конечности все еще оставались неподвижны.

Сара Хелен нахмурилась.

— Эй, что стряслось?

— Просто… — В горле стоял ком. — Мне нужно кое-что сделать. А я не хочу этого делать.

— Хм, — промычала Сара Хелен. — Это рабочее или любовное?

— Э… и то и другое.

— Фу. — Сара Хелен сморщила нос. — Двойная угроза. Можно отложить?

— Нет, не очень.

— Можно попросить кого-то сделать это за вас?

— Нет.

— А можно сменить имя, сжечь отпечатки пальцев, войти в программу защиты свидетелей и исчезнуть?

— Э, вряд ли. Все равно у меня нет американского гражданства.

— Тогда, наверное, нет. Можно сказать: «Да пошло оно все» — и разбираться с последствиями?

Оливия закрыла глаза и задумалась об этом. Какими будут последствия, если она не сделает того, что планирует? Том продолжит вести себя как абсолютный кусок дерьма, это раз. И Адам никогда не узнает, что его использовали. Он переедет в Бостон. И у Оливии больше никогда не будет шанса поговорить с ним, и все, чем он для нее был, закончится…

Ложью.

Это будет последняя ложь. Она столько лгала, столько раз могла бы сказать правду, но так и не сказала, а все потому, что слишком боялась правды, боялась оттолкнуть от себя людей, которых любит. Все потому, что боялась их потерять. Все потому, что не хотела снова остаться одна.

Что же, ложь сработала не слишком хорошо. На самом деле, в последнее время работала она просто отстойно. Значит, время для плана «Б».

Пришло время сказать правду.

— Нет. Я не хочу иметь дело с последствиями.

Сара Хелен улыбнулась.

— Тогда, дружок, тебе лучше пойти и сделать, что требуется. — Она нажала кнопку, и пассажирская дверь открылась со щелчком. — И не забудь про пять звездочек. За бесплатный сеанс психотерапии.

На этот раз Оливии удалось выбраться из машины. Она оставила Саре Хелен сто пятьдесят процентов чаевых, сделала глубокий вдох и пошла в ресторан.

— Холден просил тебе кое-что передать.

Оливия перевела взгляд от окна на Малькольма, который выключил самолетный режим в ту же секунду, как они приземлились для пересадки в Шарлотте.

— Холден?

— Ага. Ну, технически это от Карлсена.

Ее сердце пропустило такт.

— Он потерял зарядку для телефона и не может написать тебе, но они с Холденом летят обратно в Сан-Франциско.

— Ага. — Она кивнула, почувствовав небольшой прилив облегчения. Это объясняло молчание Адама. Он не выходил на связь со вчерашнего вечера. Она боялась, что его арестовали, и подумывала о том, чтобы помочь оплатить залог, опустошив свой сберегательный счет. Все двенадцать долларов и шестнадцать центов. — Где у них пересадка?

— У них не будет пересадки. — Малькольм закатил глаза. — Прямой перелет. Они будут в Сан-Франциско через десять минут после нас, хотя еще не вылетели из Бостона. Бей буржуев.

— Холден сказал что-нибудь о?..

Малькольм покачал головой.

— Самолет как раз должен был взлетать, но мы можем подождать их в аэропорту Сан-Франциско. Я уверен, у Адама есть для тебя новости.

— Ты просто хочешь поцеловаться с Холденом, а?

Малькольм улыбнулся и положил голову ей на плечо.

— Моя оливка хорошо меня знает.

Казалось невозможным, что она отсутствовала меньше недели. Что весь этот хаос случился за несколько дней. Оливия чувствовала оцепенение, контузию, как будто ее мозг отключился после марафонского забега. Она устала, хотела спать и есть. Она была зла и мечтала, чтобы Том получил по заслугам. Она была встревожена, нервничала, дергалась, как оголенный нерв, и ей хотелось, чтобы ее обняли. Предпочтительно Адам. В Сан-Франциско она сложила свое уже ненужное пальто в чемодан и села на него. Проверила, нет ли новых сообщений в телефоне, пока Малькольм покупал бутылку диетической колы. Было несколько сообщений от Ань, передававшей привет из Бостона, и еще одно — от домовладельца о том, что лифт не работает.

Оливия вздохнула, открыла свою рабочую почту и увидела несколько непрочитанных сообщений, помеченных как важные.

Нажав пальцем на красный восклицательный знак, она открыла одно из них.

Несомненно, Холден сильно приукрашивал свои байки, поскольку много лет ходил на курсы по стендапу, но все же Оливия безудержно хохотала над его рассказами.

— И вот меня будит этот льющийся сверху водопад…

Адам закатил глаза.

— Это была одна капля.

— Я недоумеваю, почему в домике идет дождь, но потом замечаю, что идет он с верхнего яруса кровати и что Адам, которому тогда было тринадцать…

— Шесть. Мне было шесть, а тебе — семь.

— …обоссал кровать, и моча просачивается сквозь матрас на меня.

Оливия прикрыла рот рукой в безуспешной попытке скрыть, как ей весело. Точно так же она потерпела неудачу, когда Холден рассказывал о щенке далматинца, который однажды укусил Адама за задницу, и о выпускном альбоме, где Адам занял первое место в рейтинге «Доведет тебя до слез».

Во всяком случае, сейчас Адам не смущался. И выглядел куда менее расстроенным, чем получасом ранее, когда Холден сказал: «Оливия, да он по тебе сохнет!» Что объясняло… так многое.

Может быть, всё.

— Чувак. Шесть лет. — Малькольм покачал головой и вытер глаза.

— Я был болен.

— И все же. Для такого инцидента ты был чересчур взрослый.

Адам просто смотрел на своего друга, пока тот не опустил взгляд.

— Э-э-э… А может, и не такой уж взрослый, — пробормотал он.

По пути к выходу Оливия заметила, что у кассы лежат печенья с предсказаниями. Она восторженно ойкнула, запустила руку в миску и выудила четыре маленьких пластиковых свертка. Потом вручила по одному печенью Малькольму и Холдену, а третье с озорной улыбкой протянула Адаму.

— Ты их ненавидишь, правда ведь?

— Да не то чтобы ненавижу. — Он взял печенье. — Просто думаю, что на вкус они как пенопласт.

— Пищевая ценность у них, вероятно, такая же, — пробормотал Малькольм, когда они скользнули во влажную вечернюю прохладу.

Как ни странно, у них с Адамом было много общего.

Дождь уже кончился, но улица блестела в свете фонаря. Легкий ветерок шевелил листья, стряхивая с них капли на землю. Оливия вдыхала полными легкими свежий воздух, такой приятный после нескольких часов в ресторане. Она закатала рукава и случайно коснулась рукой пресса Адама. Оливия посмотрела на него с игриво-извиняющейся улыбкой, а он вспыхнул и отвел взгляд.

Холден сунул в рот кусочек печенья и, моргая, посмотрел на бумажку с предсказанием.

— «У того, кто смеется над собой, всегда есть повод для смеха». Это что, стеб? Это печенье надо мной стебется? — Он с возмущением оглянулся по сторонам.

— Похоже на то, — ответил Малькольм. — У меня сказано: «Побалуй себя сам — зачем ждать, что это сделает кто-то другой?» Кажется, мое печенье тоже над тобой стебется, зайка.

— Похоже, с этой партией что-то не так. А у вас что? — спросил Холден у Адама и Оливии.

Оливия уже откусила уголок и вытащила бумажку. Фраза была банальной, и все же ее сердце екнуло.

— У меня нормальное, — сообщила она Холдену.

— Врешь.

— Нет.

— И что там?

— «Никогда не поздно сказать правду». — Она пожала плечами и повернулась, чтобы выбросить пластиковую обертку. В последний момент она решила сохранить клочок бумажки и сунула его в задний карман джинсов.

— Адам, открой свое, — сказал Малькольм.

— Не-а.

— Ну давай.

— Не собираюсь есть кусок картона только ради того, чтобы тебя утешить.

— Ты хреновый друг.

— Если верить производителю печенья, ты хреновый парень, так что…

— Дай сюда, — вмешалась Оливия, забирая печенье у Адама. — Я его съем. И прочитаю.

За исключением машин Адама и Малькольма, парковка была совершенно пуста. Сейчас Холден собирался вместе с Малькольмом поехать к себе домой, чтобы выгулять свою собаку.

— Адам тебя подбросит, так, Ол?

— Не нужно. Тут идти меньше десяти минут.

— Но как же сумка?

— Она не тяжелая, и я… — Она резко остановилась, прикусила губу, обдумывая возможные варианты, а затем почувствовала, что улыбается, одновременно робко и целеустремленно. — На самом деле, Адам проводит меня домой. Так ведь?

Мгновение он с непроницаемым видом молчал. Затем спокойно ответил:

— Конечно. — Он сунул ключи в карман джинсов и перекинул через плечо ремень ее спортивной сумки.

Когда Холден и Малькольм сели в машину, Адам спросил:

— Где ты живешь?

Оливия молча показала рукой.

— Ты уверен, что хочешь нести мою сумку? Я слышала, в определенном возрасте легко надорвать спину.

Адам сердито воззрился на нее, и она рассмеялась, подстраиваясь под его шаг. Вскоре они вышли со стоянки. Вокруг было тихо, только подошвы ее кроссовок шаркали по мокрому бетону, а спустя несколько секунд мимо проехала машина Малькольма.

— Эй, — окликнул Холден с пассажирского сиденья, — что было в предсказании Адама?

— М-м-м. — Оливия сделала вид, будто смотрит на бумажку. — Ничего особенного. Просто: «Доктор Холден Родригес — жалкий неудачник».

Малькольм поддал газа как раз в тот момент, когда Холден замахал руками. Оливия расхохоталась.

— Что там написано на самом деле? — спросил Адам, когда они наконец остались одни.

Оливия протянула ему скомканную бумажку и молча смотрела, как он наклоняет ее, чтобы прочитать в свете фонаря. Ее не удивило, что под скулами у него заходили желваки и что он, не говоря ни слова, сунул предсказание в карман. В конце концов, она ведь знала, что там написано.

«Можешь умереть от любви. Кто-нибудь тебя воскресит».

— Можно мы поговорим о Томе? — спросила Оливия, обходя лужу. — Это не обязательно, но мне хотелось бы.

— Можно. Нужно. — Она увидела, что его горло подрагивает. — Конечно же, из Гарварда его уволят. Другие дисциплинарные меры все еще рассматриваются… Совещание вчера шло до позднего вечера. — Адам бросил на нее быстрый взгляд. — Вот почему я не позвонил тебе раньше. Гарвардский координатор по работе с «девятым разделом» должен скоро с тобой связаться.

Хорошая новость.

— А что с твоим грантом?

Он стиснул зубы.

— Точно не знаю. Что-нибудь придумаю… или нет. Сейчас это меня не особо заботит.

Как странно, подумала Оливия. Но ее удивление быстро прошло: она осознала, что профессиональные последствия этой истории не так тяжелы, как личные.

— Мне так жаль, Адам. Я знаю, он был твоим другом…

— Не был. — Адам резко остановился посреди улицы. Он повернулся и посмотрел на нее своими глубокими светло-карими глазами. — Я понятия не имел, Оливия. Я думал, что хорошо его знаю, но… — Его кадык дернулся. — Нельзя было доверять тебя Тому. Прости.

Он так произнес это «тебя»… Будто Оливия была чем-то особенным, бесценным и незаменимым. Его самым обожаемым сокровищем. От этого Оливии хотелось дрожать, смеяться и плакать одновременно. Ей было неловко и очень радостно.

— Я… Я боялась, ты разозлишься на меня. За то, что я все испортила. Твои отношения с Томом и, может быть… может, теперь у тебя не получится переехать в Бостон.

Адам покачал головой.

— Ну и ладно. Мне это совершенно безразлично.

Он долго удерживал ее взгляд своим. Челюсти его двигались, словно остальные невысказанные слова он проглотил. Но он так ничего и не добавил, так что Оливия кивнула, повернулась и зашагала вперед.

— Кажется, я нашла другую лабораторию. Чтобы закончить исследование. Ближе к нашим местам, так что в следующем году мне не придется переезжать.

Она заправила волосы за ухо и улыбнулась ему. Было что-то глубоко приятное в том, что он рядом, такой осязаемый и бесспорный. Оливия чувствовала это на каком-то первобытном, интуитивном уровне — головокружительное счастье, всегда возникавшее в его присутствии. Внезапно ей совсем расхотелось обсуждать Тома.

— Отлично посидели. И кстати, ты был прав.

— Насчет тыквенной бурды?

— Нет, она была прекрасна. Насчет Холдена. Он действительно невыносим.

— Постепенно к нему привыкаешь, лет за десять или около того.

— Правда?

— Не, на самом деле нет.

— Бедный Холден. — Оливия издала смешок. — Кстати, не только ты помнишь.

Адам бросил на нее взгляд.

— Помню что?

— Наше знакомство. В туалете, когда я пришла на собеседование.

Оливии показалось, что он на мгновение замедлил шаг. А может, и нет. И все же в его глубоком вздохе слышалась нотка неуверенности.

— Правда?

— Ага. Просто до меня не сразу дошло, что это был ты. Почему ты ничего не сказал?

Ей было так любопытно, что происходило у Адама в голове в последние несколько дней, недель, лет. Кое-что она уже понимала, но некоторые моменты… некоторые моменты ему придется прояснить.

— Потому что ты представилась так, будто раньше мы никогда не встречались.

Оливии показалось, что он слегка покраснел. Возможно, лишь показалось. Под беззвездным небом, в слабом желтом свете фонарей трудно было сказать наверняка.

— И я… Я думал о тебе. Несколько лет. Я и не хотел…

Вероятно, ему приходилось непросто. Они пересекались в коридорах, ходили на одни и те же конференции и семинары. Оливия об этом не задумывалась, но теперь… теперь она невольно задавалась вопросом, что думал он.

«Он годами говорил и говорил об “этой удивительной девушке”, но волновался, что вы с одного факультета», — сказал ей тогда Холден.

Оливия столько всего напридумывала. И так ошибалась.

— Знаешь, тебе незачем было лгать, — сказала она без осуждения.

Адам поправил на плече ремень ее сумки.

— Я не лгал.

— В некотором роде да. Ты умалчивал.

— Верно. Ты… — Он сжал губы. — Ты расстроена?

— Да нет. Это не такая уж и плохая ложь.

— Не плохая?

Она на мгновение прикусила ноготь большого пальца.

— Я поступала намного хуже. И тоже не стала говорить о нашей встрече, даже после того, как все поняла.

— И все же, если ты чувствуешь…

— Я не расстроена, — сказала она нежно, но решительно.

И подняла взгляд на него, желая, чтобы он понял. Пытаясь понять, как ему сказать. Как показать ему.

— Я чувствую другое. — Она улыбнулась. — Радость, например. Что ты помнил меня с того дня.

— Ты… — Пауза. — Тебя нелегко забыть.

— Ха. На самом деле, нет. Я была никем… частью огромного потока поступающих. — Она фыркнула и опустила взгляд. Ей приходилось шагать намного быстрее него, чтобы не отставать. — Мой первый год был ужасен. Было очень тяжело.

Адам посмотрел на нее с удивлением.

— Ты помнишь свой первый доклад на семинаре?

— Да. А что?

— Ты свою краткую презентацию назвала сверхкраткой. И поставила на слайды картинку из «Звездного пути».

— О, да. Было такое. — Она тихо рассмеялась. — Не знала, что ты поклонник сериала.

— Был период. И еще я помню пикник в тот год, когда пошел дождь. Ты несколько часов играла в пятнашки с чьими-то детьми. Они от тебя были в восторге… младшего пришлось буквально отрывать от тебя, чтобы затащить в машину.

— Дети доктора Мосс. — Оливия посмотрела на него с любопытством. Поднялся легкий ветерок и взъерошил его волосы, но он, казалось, был не против. — Не думала, что ты любишь детей. Я полагала, совсем наоборот.

Адам вскинул бровь.

— Мне не нравятся взрослые люди за двадцать, которые ведут себя как малые дети. Но я ничего не имею против настоящих трехлеток.

Оливия улыбнулась.

— Адам, тот факт, что ты уже знал меня… как-то повлиял на твое решение притвориться, будто мы встречаемся?

Пока он искал ответ, у него на лице промелькнуло около десятка эмоций, и она не смогла прочитать ни одной.

— Я хотел помочь тебе, Оливия.

— Я знаю. Не сомневаюсь в этом. — Она провела пальцами по губам. — Только поэтому?

Он плотно сжал губы. Выдохнул. Закрыл глаза и долю секунды выглядел так, будто из него выдирают зубы и душу. Затем сказал, смирившись:

— Нет.

— Нет, — повторила Оливия задумчиво. — Кстати, мы пришли.

Она указала на высокое кирпичное здание на углу.

— Точно. — Адам огляделся, изучая улицу. — Отнести наверх твою сумку?

— Я… Может быть, позже. Мне нужно кое-что сказать тебе. Перед этим.

— Конечно.

Он остановился перед ней, и она, подняв голову, посмотрела на него, на очертания его красивого, родного лица. Между ними был лишь свежий ветерок и расстояние, которое Адам счел подходящим случаю. Ее упрямый, непредсказуемый фейковый парень. Чудесный, неповторимый. Восхитительно особенный. Оливия чувствовала, как грудь переполняют эмоции. Она глубоко вздохнула.

— Дело в том, что… Я была дурой. И все понимала неправильно.

Она нервно теребила прядь волос, затем рука ее опустилась к животу и… ладно. Ладно. Она скажет ему. Она сделает это. Прямо сейчас.

— Это как… как проверка статистической гипотезы. Ошибка первого рода. Опасная штука, правда?

Адам нахмурился. Он явно понятия не имел, куда она клонит.

— Ошибка первого рода?

— Ложноположительный результат. Решить, будто что-то есть, когда этого нет.

— Я знаю, что такое ошибка первого рода.

— Да, конечно. Просто… в последние несколько недель меня пугала мысль, что я могу неверно трактовать ситуацию. Могу убедить себя в чем-то, что не является правдой. Увидеть нечто, чего нет, просто потому что хочу это увидеть. Самый страшный кошмар ученого, да?

— Да. — Он хмурился. — Поэтому в анализах нужно устанавливать такой уровень значимости, чтобы…

— Но суть в том, что ошибки второго рода тоже плохи.

Оливия пристально посмотрела ему в глаза, нерешительно и в то же время настойчиво. Она была так напугана… так напугана тем, что собиралась сказать. Но в то же время радовалась, что он наконец-то узнает. Полная решимости извлечь это наружу.

— Да, — не спеша согласился он, слегка озадаченный. — Ложноотрицательные результаты тоже плохи.

— Вот в чем загвоздка с наукой. Нам вбивают в голову, что ложноположительные результаты — это плохо, но ведь ложноотрицательные тоже ужасны. — Она сглотнула. — Неспособность что-то видеть, даже если оно у тебя прямо перед глазами. Когда ты намеренно ослепляешь себя просто потому, что боишься увидеть слишком много.

— Ты хочешь сказать, что аспирантов некорректно обучают статистике?

Оливия коротко рассмеялась и почему-то вспыхнула, хотя их окружала темная вечерняя прохлада. У нее начало щипать глаза.

— Может быть. Но кроме того… Думаю, я вела себя некорректно. И я больше так не хочу.

Он сделал маленький шаг вперед, чуть сократив расстояние между ними. Он не вторгался в ее личное пространство, но все же оказался так близко, что она почувствовала его тепло.

— Оливия, что с тобой?

— Со мной столько всего случилось до нашего знакомства, и, кажется, меня это в каком-то смысле сломало. Я постоянно жила в страхе одиночества, и… я тебе потом расскажу, если захочешь. Но сначала мне нужно самой разобраться, почему я считала, что прятаться за стеной лжи лучше, чем признать хотя бы крупицу правды. И все же я думаю…

Она сделала глубокий прерывистый вздох. По ее щеке скатилась слеза, одна-единственная слеза. Увидев это, Адам одними губами произнес ее имя.

— Думаю, где-то в процессе я забыла о своей значимости. Я забыла себя.

И теперь она подошла ближе. Она положила ладонь на кромку его рубашки, слегка потянув и сжав ее, она начала к нему прикасаться, плача и улыбаясь одновременно.

— Адам, я хочу сказать тебе две вещи.

— Что я могу…

— Прошу. Просто дай мне сказать.

Все это у нее не очень получалось. Она просто стояла рядом с ним, а глаза ее все больше и больше наполнялись слезами. Адама явно беспокоило, что он никак не может помочь. Его опущенные руки сжимались в кулаки, и Оливия любила его за это еще сильнее. За то, что он смотрел на нее так, словно она была началом и концом каждой его мысли.

— Первая: я солгала тебе. И моя ложь была не просто умолчанием.

— Оливия…

— Это была настоящая ложь. Плохая. Глупая. Я позволила тебе… нет, я заставила тебя думать, будто у меня есть чувства к другому, тогда как на самом деле их не было. Никогда.

Его ладонь поднялась к ее щеке.

— Что ты…

— Но это не очень важно.

— Оливия. — Он притянул ее ближе, прижался губами к ее лбу. — Это не имеет значения. О чем бы ты ни плакала, я все исправлю. Я сделаю, как надо. Я…

— Адам, — прервала она, улыбнувшись сквозь слезы. — Это не важно, потому что есть вторая, главная вещь.

Теперь они были так близко. Она чувствовала его запах, его тепло, его руки, которые скользили по ее лицу, вытирая слезы.

— Милая, — тихо сказал он, — что это за вторая вещь?

Она все еще плакала, но была счастлива как никогда. И наконец сказала — вероятно, с ужаснейшим произношением:

 — Ik hou van jou, Адам.

Десять месяцев спустя

СВЯЗАТЬСЯ ОНЛАЙН

AliHazelwood.com

на одной странице:

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Валентина Люсина

Литературный редактор Юлия Милоградова

Арт-директор Вера Голосова

Иллюстрация обложки Мария Исупова

Корректоры Марина Боева, Юлия Молокова