© Л. Ю. Брилова, перевод, 2018

© С. Л. Сухарев (наследник), перевод, 2018

© А. Я. Ломаев, иллюстрация на обложке, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

Друзья мистера Шерлока Холмса обрадуются известию, что он по-прежнему жив и благополучен, хотя временами и страдает от приступов ревматизма. Уже много лет он проживает на небольшой ферме в Даунс, в пяти милях от Истборна, где занимается попеременно философскими штудиями и земледелием. Расставшись с профессиональной деятельностью, он неоднократно отвергал самые щедрые предложения от клиентов, поскольку решил, что его отставка будет бессрочной. Однако близящаяся война с Германией вынудила его поставить на службу британским властям свои уникальные способности, сочетающие в себе мощь интеллекта и практическую опытность. Отчет об этом историческом случае содержится в рассказе «Его прощальный поклон». Дополняют том рассказы о нескольких прежних расследованиях, долгое время хранившиеся среди моих бумаг.

Джон Х. Ватсон, доктор медицины

В моей записной книжке значится, что произошло это промозглым ветреным днем в конце марта 1892 года. Мы сидели за ланчем, Холмсу принесли телеграмму, и он нацарапал ответ. Он ничего не сказал, однако явно погрузился в раздумья: стоя с отрешенным видом перед камином и попыхивая трубкой, он то и дело бросал взгляды на телеграмму. Вдруг Холмс обернулся ко мне; в его глазах я заметил задорный блеск.

– Ватсон, вы у нас человек, владеющий пером, – начал он. – Как бы вы определили слово «гротескный»?

– Абсурдный, нелепый, – предположил я.

Холмс помотал головой:

– В этом слове заключено нечто большее, некий трагический и зловещий оттенок. Если вы припомните иные из рассказов, которыми испытывали в свое время долготерпение публики, вам станет ясно, что за гротеском нередко следует злодеяние. Подумайте про историю с рыжими. Вначале был гротеск, а завершился он дерзкой попыткой грабежа. Возьмите опять же гротескную историю с пятью апельсиновыми зернышками, которая привела прямиком к заговору с целью убийства. При слове «гротескный» я всегда настораживаюсь.

– Оно есть в телеграмме? – спросил я.

Холмс зачитал ее вслух:

– «Только что со мной случилось нечто гротескное и совершенно невероятное. Можно ли обратиться к вам за консультацией? – Скотт-Экклз, почтовая контора, Чаринг-Кросс».

– Мужчина или женщина? – спросил я.

– Мужчина, конечно. Женщина не послала бы телеграмму с оплаченным ответом. Она бы уже приехала сама.

– Вы с ним встретитесь?

– Дорогой Ватсон, вы знаете, как я томлюсь от скуки, с тех пор как мы отправили за решетку полковника Карразерса. Мой ум – как двигатель, который пойдет вразнос, если лишить его привычной нагрузки. Жизнь банальна, газеты пусты; преступный мир, похоже, навеки утратил дух авантюризма и романтики. И вы еще спрашиваете, готов ли я взяться за новое расследование, пусть даже оно окажется вполне обыденным? Но вот, если не ошибаюсь, и наш клиент.

На лестнице послышались размеренные шаги, и в распахнутых дверях появился высокий плотный мужчина с седыми бакенбардами, весь вид которого говорил о солидности и респектабельности. В тяжелых чертах лица и величавых манерах гостя отражалась история всей его жизни. От коротких гетр до очков в золотой оправе это был консерватор, истовый христианин, добропорядочный член общества, ортодокс до мозга костей. Однако с ним явно произошло нечто поразительное, отчего врожденное самообладание его покинуло: волосы посетителя стояли дыбом, на щеках полыхал гневный румянец, движения были порывисты и суетливы. Прямо с порога он приступил к делу.

– Со мной случилась неприятность, мистер Холмс, причем самая поразительная. Впервые в жизни я попал в подобную историю. Это дико… просто неслыханно. Я настаиваю, чтобы мне было дано объяснение. – Посетитель клокотал от ярости.

– Садитесь, прошу вас, мистер Скотт-Экклз, – успокаивающим тоном предложил Холмс. – Прежде всего позвольте узнать, что вас сюда привело?

– Что ж, сэр, это дело, похоже, не для полиции, но, когда вы выслушаете факты, вам станет ясно, что я не мог сидеть сложа руки. К сословию частных сыщиков я не испытываю ни малейшей симпатии, и все же, поскольку мне известно ваше имя…

– Именно так. Но тогда второй вопрос: почему вы не явились ко мне сразу?

– О чем вы?

Холмс взглянул на часы:

– Сейчас четверть третьего. Телеграмма была отправлена примерно в час. Однако при взгляде на вас и вашу одежду всякий поймет, что вы пребываете в расстроенных чувствах с самого пробуждения.

Наш клиент пригладил встрепанные волосы и ощупал небритый подбородок.

– Вы правы, мистер Холмс. Я не привел себя в порядок, мне было не до того. Главное было – выбраться из этого дома. Но прежде чем явиться к вам, я побегал и навел справки. Побывал в агентстве недвижимости, и они сказали, что с Вистерия-Лодж все благополучно и платежи от мистера Гарсиа поступают вовремя.

– Погодите, погодите, сэр! – рассмеялся Холмс. – Вы похожи на моего друга, доктора Ватсона, который завел себе дурную привычку начинать рассказ не с того конца. Пожалуйста, упорядочьте свои мысли и изложите четко и в должной последовательности, что за события заставили вас, нечесаного и неприбранного, в криво застегнутых обуви и жилетке, искать моей помощи и совета.

Наш клиент обозрел унылым взглядом хаос в своем туалете.

– Да, мистер Холмс, вид у меня, должно быть, из ряда вон; не помню, чтобы со мной прежде такое случалось. Но я расскажу вам всю эту поразительную историю, и под конец вы наверняка признаете, что меня можно понять.

Однако его рассказ был прерван, не начавшись. Снаружи донесся шум, и миссис Хадсон открыла дверь, впуская к нам двух крепко сбитых, казенного вида субъектов, один из которых был нам хорошо знаком как инспектор Грегсон из Скотленд-Ярда – энергичный, храбрый и, в своих пределах, недурной полицейский. Обменявшись с Холмсом рукопожатием, он представил ему своего товарища – инспектора Бейнза из полиции Саррея.

– Мы идем по следу, мистер Холмс, и он ведет именно сюда. – Грегсон уставил свои бульдожьи глаза на нашего посетителя. – Вы ведь мистер Джон Скотт-Экклз из Попем-Хауса, Ли?

– Да.

– Мы все утро за вами гоняемся.

– И выследили его, конечно же, благодаря телеграмме, – проговорил Холмс.

– Верно, мистер Холмс. Мы взяли след в почтовой конторе Чаринг-Кросс, и вот мы здесь.

– Но зачем вы меня искали? Что вам нужно?

– Нам нужны показания, мистер Скотт-Экклз, по поводу событий, которые прошлой ночью привели к смерти мистера Алоизиуса Гарсиа из Вистерия-Лодж, близ Эшера.

Наш клиент выпрямился, побледнел и удивленно уставился на полицейских:

– Он умер? Вы сказали, он умер?

– Да, сэр, умер.

– Но отчего? От несчастного случая?

– Убит, вне всякого сомнения.

– Боже правый! Это ужасно! Но разве вы… разве вы подозреваете меня?

– В кармане убитого было найдено ваше письмо, и нам известно, что вы собирались прошлую ночь провести в его доме.

– Да, собирался.

– И провели?

Грегсон вынул свой служебный блокнот.

– Погодите минутку, – остановил его Шерлок Холмс. – Вам ведь нужны не более чем показания?

– И мой долг предупредить мистера Скотт-Экклза, что сказанное может быть использовано против него.

– Когда вы вошли, мистер Экклз как раз собирался поведать нам об этом деле. Думаю, Ватсон, бренди с содовой ему не повредит. А теперь, сэр, предлагаю вам не обращать внимания на возросшее число слушателей и продолжить рассказ с того места, на котором вас прервали.

Отхлебнув бренди, наш посетитель вновь порозовел. Недоверчиво покосившись на блокнот инспектора, он приступил к своим поистине удивительным показаниям.

– В браке я не состою, – начал он, – и, будучи человеком общительным, завел себе немало друзей. К ним принадлежит и семейство удалившегося от дел пивовара по фамилии Мелвилл, обитающее в Олбемарл-Мэншн, Кенсингтон. Как раз в его доме я и познакомился за столом с молодым человеком по фамилии Гарсиа. Как я понял, он происходил из Испании и имел какое-то отношение к посольству этой страны. Он безупречно говорил по-английски, имел приятные манеры и был поразительно хорош собой.

Мы с этим молодым человеком с самого начала перешли на дружескую ногу. Он, похоже, сразу проникся ко мне симпатией, и не прошло и двух дней, как он явился в Ли меня проведать. Одно за другим, и наконец он пригласил меня погостить несколько дней в его доме – Вистерия-Лодж, расположенном между Эшером и Оксшоттом. Вчера вечером я, согласно уговору, отправился в Эшер.

Гарсиа еще раньше описал мне, как устроено у него хозяйство. За всем смотрел один-единственный лакей, очень преданный, его соотечественник. Слуга говорил по-английски, и на нем лежали все домашние работы. Еще был замечательный, по словам Гарсиа, повар, полукровка, которого он привез из очередного путешествия; тот готовил отличные обеды. Помню, он заметил, что такое домоустройство для Саррея в диковинку, и я с ним согласился, не зная, что оно окажется еще диковинней, чем я ожидал.

Я подъехал к дому, который находится южнее Эшера в двух милях. Дом обширный, стоит поодаль от дороги, к нему ведет изогнутая аллея, обсаженная высоким вечнозеленым кустарником. Здание старое, ветхое, вот-вот развалится. Когда моя двуколка, миновав заросшую травой подъездную аллею, остановилась перед облупившейся дверью, я подумал, что не следовало, наверно, принимать приглашение от малознакомого человека. Хозяин, однако, сам распахнул дверь и очень радушно меня приветствовал. Он дал поручение лакею, унылому смуглому субъекту, и тот взял мою сумку и проводил меня в мою спальню. Дом производил гнетущее впечатление. Обедали мы тет-а-тет, и хотя хозяин дома как мог старался меня развлечь, время от времени его одолевали какие-то посторонние мысли и речь становилась такой бессвязной, что я едва ее понимал. Он непрестанно барабанил пальцами по столу, грыз ногти и не мог скрыть свою нервную взвинченность. Как сервировка, так и сам обед оставляли желать лучшего, а постоянное присутствие угрюмо молчавшего слуги отнюдь не оживляло обстановку. Поверьте, за вечер я неоднократно подумывал изобрести какой-то предлог, чтобы вернуться к себе в Ли.

Припоминаю одно обстоятельство, которое может иметь отношение к вашему расследованию, джентльмены. В то время я не придал ему значения. Ближе к концу обеда слуга подал хозяину записку. Я заметил, что, пробежав ее глазами, тот сделался еще рассеянней. Не говоря ни слова о записке, он совсем перестал поддерживать разговор, а только сидел, думал и курил папиросу за папиросой. Я был рад, когда пробило одиннадцать и настала пора отправиться в постель. Позднее, когда я уже погасил свет, ко мне заглянул Гарсиа и спросил, не звонил ли я. Я сказал, что нет. Он извинился, что побеспокоил меня в столь позднее время, и добавил, что уже почти час ночи. После этого я заснул и всю ночь спал спокойно.

Теперь я подхожу к самой поразительной части моего рассказа. Проснувшись, я увидел, что уже рассвело. Я взглянул на часы: стрелка приближалась к девяти. Накануне я просил, чтобы меня разбудили в восемь, и это упущение меня удивило. Я вскочил и позвонил в колокольчик. Ответа не последовало. Я звонил и звонил, но так же безрезультатно. Я решил, что колокольчик неисправен. Кое-как оделся и, раздосадованный, поспешил вниз – сказать, чтобы подали горячей воды. Представьте себе мое удивление, когда я обнаружил, что внизу никого нет! Я остановился в холле и несколько раз крикнул. Обегал все комнаты. Всюду было пусто. Вечером хозяин показывал мне, где находится его спальня, так что я постучал в дверь. Никто не отозвался. Я повернул ручку и вошел. Комната была пуста, постель нетронута. Гарсиа исчез вместе с остальными. Хозяин-иностранец, лакей-иностранец, повар-иностранец – ночью пропали все! Так завершился мой визит в Вистерия-Лодж.

Шерлок Холмс потирал руки и хмыкал от удовольствия, мысленно пополняя свою коллекцию необычайных происшествий.

– Насколько мне известно, этот случай не имеет аналогов, – заключил он. – Позвольте спросить, сэр, что вы предприняли дальше?

– Я был в ярости. Сначала мне пришло в голову, что я стал жертвой нелепого розыгрыша. Я упаковал вещи, захлопнул за собой парадную дверь и с чемоданом в руках отправился в Эшер. Зашел в контору «Братья Аллан» – это главные тамошние агенты по недвижимости – и выяснил, что виллу сдавали в аренду именно они. Мне подумалось, что вряд ли вся затея имела целью одурачить меня; скорее всего, Гарсиа не хотел платить за аренду. Сейчас конец марта, приближается квартальный день. Но оказалось, это не так. Агент поблагодарил меня за предупреждение, однако сказал, что платеж внесен авансом. Тогда я отправился в Лондон и заглянул в испанское посольство. О Гарсиа там слышали впервые. Я повидал Мелвилла, у которого познакомился с Гарсиа; тот, как выяснилось, знает о нем еще меньше, чем я. Наконец я получил от вас ответ на свою телеграмму и приехал сюда, потому что, как я понимаю, именно к вам обращаются за советом во всяких сложных случаях. Но теперь, мистер инспектор, являетесь вы и оказывается, что вам известно продолжение этой истории – продолжение трагическое! Заверяю: все мои слова – чистая правда и больше ничего о судьбе этого человека я не знаю. Все, к чему я стремлюсь, это по мере сил помочь правосудию.

– Не сомневаюсь в этом, мистер Скотт-Экклз, не сомневаюсь, – самым дружелюбным тоном откликнулся инспектор Грегсон. – Должен сказать, ваши слова не расходятся с фактами, которыми мы располагаем. К примеру, насчет записки, которая пришла во время обеда. Вы, случаем, не заметили, что с нею стало?

– Заметил. Гарсиа свернул ее в трубочку и бросил в камин.

– Что скажете на это, мистер Бейнз?

Деревенский сыщик был крепыш с красным лицом, которое казалось бы грубым, если бы в узких щелках между тяжелыми надбровьями и толстыми щеками не сияла пара на удивление проницательных глаз. С неспешной улыбкой он вынул из кармана свернутый клочок побуревшей бумаги.

– Там в камине подставка на ножках, мистер Холмс, и он зашвырнул бумажку за нее. Записка не сгорела, я ее подобрал.

Холмс кивнул и улыбнулся:

– Вижу, вы очень тщательно осмотрели дом, раз нашелся такой комочек.

– Да, мистер Холмс, так я привык. Зачитать, мистер Грегсон?

Лондонский полицейский кивнул.

– Написано на обычной кремовой бумаге без водяных знаков. Формат четвертной. Лист разрезан ножницами с короткими лезвиями, видны два надреза. Сложен втрое и запечатан лиловым воском, нашлепка сделана небрежно и прижата плоским предметом овальной формы. Записка адресована мистеру Гарсиа, Вистерия-Лодж. В ней сказано: «Цвета наши собственные, зеленый и белый. Зеленый – открыто, белый – закрыто. Главная лестница, первый коридор, седьмая справа, зеленое сукно. Бог в помощь. Д.». Почерк женский, перо острое, но адрес написан другим пером или другой рукой. Как видите, эта надпись жирнее и почерк четче.

– Записка очень примечательная, – заметил Холмс, изучив листок. – Отдаю вам должное, мистер Бейнз, вы были очень внимательны к деталям. Добавлю только пару незначительных подробностей. Овальная печатка – это, судя по форме, просто-напросто запонка, что же еще? Ножницы маникюрные, изогнутые. Надрезы короткие, и все же в обоих случаях заметна одинаковая легкая кривизна.

Деревенский сыщик усмехнулся:

– Я думал, что выжал всю информацию, но вижу, еще немного осталось. Надобно признаться, из записки я понял разве только, что речь шла о какой-то затее и, как обычно, без женщины тут не обошлось.

Во время этого разговора мистер Скотт-Экклз беспокойно ерзал на стуле.

– Я рад, что записка нашлась, ведь это подтверждает мое свидетельство, – проговорил он. – Но учтите: я пока не знаю, что произошло с мистером Гарсиа и что слышно о его домашних.

– С Гарсиа все просто, – ответил Грегсон. – Этим утром его нашли мертвым на общинных землях Оксшотта, почти в миле от дома. Кто-то размозжил ему голову; орудием убийце послужил мешок с песком или что-то подобное, чем можно дробить, но не ранить. Место это глухое, в радиусе четверти мили жилья вокруг нет. Похоже, сначала его сбили с ног ударом сзади, однако и после смерти Гарсиа нападавший унялся не скоро. Убийца явно был взбешен. Отпечатков обуви не обнаружено, других улик – тоже.

– Ограбление?

– Нет, никаких признаков.

– Событие ужасное и очень прискорбное, – проворчал мистер Скотт-Экклз, – но мне, ей-богу, приходится несладко. Я не имею никакого отношения ни к ночной прогулке хозяина дома, ни к его плачевному концу. Каким образом вы на меня вышли?

– Очень просто, сэр, – отозвался инспектор Бейнз. – Единственным документом, который нашелся в кармане убитого, было ваше письмо, где говорится, что вы собирались гостить у него в ту ночь, когда он погиб. На конверте мы прочли его имя и адрес. Утром в десятом часу мы прибыли в его дом и не застали ни вас, ни кого-либо другого. Я телеграфировал мистеру Грегсону, чтобы он, пока я осматриваю Вистерия-Лодж, разыскал вас в Лондоне. Позднее я встретился в Лондоне с мистером Грегсоном, и вот мы здесь.

– А теперь, думаю, пора приступить к официальному оформлению. – Грегсон встал. – Вам, мистер Скотт-Экклз, придется отправиться с нами в полицейский участок и дать письменные показания.

– Разумеется, я готов. Однако мне понадобятся ваши профессиональные услуги, мистер Холмс. Я хочу, чтобы вы выяснили правду, каких бы усилий и затрат это ни стоило.

Мой друг обратился к деревенскому инспектору:

– Полагаю, мистер Бейнз, вы не станете возражать против нашего сотрудничества?

– Поверьте, сэр, для меня это большая честь.

– Похоже, все ваши шаги были очень спорыми и разумными. Позвольте спросить, имеются ли указания, когда именно было совершено преступление?

– Труп находился там самое позднее с часу ночи. Примерно в это время пошел дождь, а смерть определенно наступила раньше.

– Это совершенно исключено, мистер Бейнз! – воскликнул наш клиент. – Его голос не спутаешь ни с каким другим. Могу поклясться, что именно в это время Гарсиа заглянул в мою спальню и задал мне вопрос.

– Необычно, однако вполне возможно, – улыбнулся Холмс.

– У вас есть объяснение? – спросил Грегсон.

– На первый взгляд дело не очень сложное, хотя некоторые его детали определенно не лишены интереса и новизны. Чтобы высказать свое твердое и окончательное мнение, мне требуется поднакопить фактов. Кстати, мистер Бейнз, при осмотре дома не попалось ли вам чего-нибудь примечательного, кроме записки?

Сыщик бросил на моего друга странный взгляд.

– Кое-что показалось мне очень даже примечательным. Быть может, когда я покончу с делами в полицейском участке, вы соблаговолите отправиться на место и сказать, что вы об этом думаете.

– Я весь к вашим услугам. – Холмс позвонил в колокольчик. – Миссис Хадсон, проводите этих джентльменов и будьте добры, пошлите мальчика отправить телеграмму. Пусть заплатит пять шиллингов за ответ.

После ухода посетителей мы некоторое время сидели молча. Холмс непрерывно курил, сидя в привычной позе: внимательные глаза спрятаны за опущенными веками, шея вытянута, подбородок вздернут.

– Ну, Ватсон, – внезапно повернулся он ко мне, – что вы об этом думаете?

– Никак не возьму в толк, зачем было мистифицировать Скотт-Экклза.

– А что насчет преступления?

– Ну, поскольку домочадцы этого человека исчезли, я бы сказал, что они как-то замешаны в убийстве и решили скрыться от правосудия.

– Такое предположение вполне допустимо. Однако согласитесь: при этом кажется странным, что двое слуг, составивших заговор против хозяина, выбрали для нападения ту единственную ночь, когда в доме находился гость. В любую другую ночь на той неделе они расправились бы со своей жертвой без свидетелей.

– Тогда почему они бежали?

– Вот именно. Почему? Вот вам важный факт. Другой важный факт – необычное приключение нашего клиента Скотт-Экклза. И что же, мой дорогой Ватсон, неужели разум человеческий не в силах изобрести объяснения этим двум фактам в совокупности? А если и записка, с ее крайне своеобычным языком, уложится в изобретенную версию, то почему бы не принять ее в качестве рабочей гипотезы? Если новые факты не будут противоречить схеме – гипотеза превратится в разгадку.

– Но в чем она состоит, наша гипотеза?

Холмс, опустив веки, откинулся на спинку кресла.

– Согласитесь, Ватсон, о шутке говорить не приходится. Как показало развитие событий, назревала трагедия, и приключение Скотт-Экклза в Вистерия-Лодж было каким-то образом с нею связано.

– Но каким?

– Распутаем цепь постепенно. Есть что-то неестественное в крайнем ее звене – странной и внезапной дружбе молодого испанца и Скотт-Экклза. Инициативу проявил первый. На следующий же день после знакомства он является к Экклзу в гости на другой конец Лондона и продолжает поддерживать с ним тесное общение, пока не заманивает его в Эшер. Что ему понадобилось от Экклза? Чем тот привлекателен? Да ничем. Умом не блещет – куда ему до какого-нибудь латинянина с его подвижным интеллектом. Тогда почему Гарсиа из всех, с кем был знаком, выбрал для своих целей именно Экклза? Обладает ли тот каким-либо выдающимся качеством? Да, скажу я. Он приличнейший человек, само воплощение британской респектабельности. Такому свидетелю другой британец легче всего поверит. Вы сами убедились: ни одному из инспекторов не пришло в голову усомниться в его куда как странных показаниях.

– А что он должен был засвидетельствовать?

– В итоге он не засвидетельствовал ничего, но при ином повороте событий мог бы засвидетельствовать очень многое. Так мне видится это дело.

– Понятно, он должен был засвидетельствовать алиби.

– Вот именно, мой дорогой Ватсон, он должен был засвидетельствовать алиби. Предположим, обитатели Вистерия-Лодж были соучастниками какого-то заговора. Осуществить задуманное, в чем бы оно ни состояло, планировали, скажем, незадолго до часу ночи. Вполне возможно, что они подвели часы и Скотт-Экклз отправился в постель раньше времени; во всяком случае, похоже, что, когда Гарсиа говорил про час ночи, на самом деле было не больше двенадцати. Если бы Гарсиа успел сделать свое дело и вернуться до названного часа, у него был бы убедительный ответ на все обвинения. Англичанин с незапятнанной репутацией готов поклясться суду, что обвиняемый не покидал своего дома. Это была бы гарантия от неприятностей.

– Да-да, понятно. Но как с исчезновением остальных?

– Не располагаю пока всеми нужными фактами, но не думаю, что столкнусь с неразрешимой задачей. Было бы ошибкой заниматься гаданием при недостатке данных. А то потом, незаметно для самого себя, станешь подгонять данные под свои домыслы.

– А послание?

– Как там было сказано? «Цвета наши собственные, зеленый и белый». Похоже на скачки. «Зеленый – открыто, белый – закрыто». Очевидно, знак. «Парадная лестница, первый коридор, седьмая справа, зеленое сукно». Место встречи. За всем этим может обнаружиться какой-нибудь ревнивый муж. Предприятие явно опасное. В противном случае она бы не написала «Бог в помощь». «Д.» может послужить указанием.

– Он был испанец. Предполагаю, что «Д.» означает Долорес – распространенное женское имя в Испании.

– Отличная догадка, Ватсон, только совершенно несостоятельная. Испанка к испанцу обращалась бы на испанском. Автор послания явно англичанка. Что ж, остается только терпеливо ждать возвращения этого умницы-инспектора. И тем временем благодарить судьбу за то, что на час-другой избавила нас от невыносимых тягот безделья.

Отбирая самые показательные расследования, демонстрирующие поразительную силу интеллекта моего друга Шерлока Холмса, я старался, насколько возможно, останавливаться на тех, которые при минимальной сенсационности предоставили обширную область для применения его талантов. Однако не всегда, к сожалению, удается снять с криминального содержания налет сенсационности, и перед хроникером встает дилемма: либо жертвовать существенными подробностями, а значит, давать неверное представление о деле, либо использовать материалы случайные, а не отобранные сознательно. Теперь, после этого краткого предисловия, перехожу к описанию необычной и притом на редкость ужасной цепи событий.

Стоял немыслимо жаркий августовский день. Бейкер-стрит напоминала раскаленную печь, и слепящий солнечный блеск на желтом кирпиче дома напротив резал глаза. Трудно было поверить, что это те же самые стены, которые так мрачно маячили сквозь зимний туман. Шторы на нашем окне были наполовину опущены, а Холмс лежал, свернувшись, на диване, занятый чтением и перечитыванием письма, полученного с утренней почтой. Служба в Индии приучила меня переносить жару куда легче, чем холод, и девяносто градусов по Фаренгейту не были мне в тягость. Утренняя газета, однако, не содержала ничего интересного. Сессия парламента закрылась. Все уехали за город, и меня тоже тянуло к полянам Нью-Фореста или к галечному побережью Саутси. Но оскудевший банковский счет вынудил меня отложить отпуск; что же касается моего компаньона, то ни сельская местность, ни взморье ни в малейшей степени его не привлекали. Он обожал находиться в средоточии пятимиллионного населения, обволакивая нитями своей паутины жителей столицы, дабы немедля откликнуться на любой слух о заподозренном или нераскрытом преступлении. В перечне многих дарований Холмса любовь к природе не числилась, и он покидал Лондон только в том случае, когда вместо городского злоумышленника требовалось выследить его деревенского собрата.

Видя, что Холмс, поглощенный чтением, не расположен к беседе, я отбросил неинтересную газету и, откинувшись на спинку кресла, впал в задумчивость. Внезапно голос моего компаньона прервал ход размышлений:

– Вы правы, Ватсон. Это действительно самый нелепый способ разрешать конфликты.

– Самый нелепый! – воскликнул я, но вдруг осознал, что Холмс откликнулся на мои потаенные соображения. Я подскочил в кресле и уставился на него, до крайности изумленный. – Как это так, Холмс? Ваша проницательность для меня просто непостижима.

Холмс от души расхохотался над моей оторопью:

– Вспомните, как совсем недавно, когда я прочел вам отрывок из рассказа По, в котором внимательный наблюдатель, вооружившись логикой, прослеживает невысказанные рассуждения своего собеседника, вы склонны были принять этот эпизод как простой tour-de-force[2] автора. Я заметил, что это привычное для меня занятие, но вы отказались мне поверить.

– Да ничуть!

– Вслух, дорогой Ватсон, вы, вероятно, этого не высказали, зато движением бровей – безусловно. Увидев, как вы отложили газету и предались раздумьям, я с большим удовольствием ухватился за возможность их прочитать, а затем вторгнуться в ваши мысли, чтобы доказать, насколько тесен был мой с вами контакт.

Объяснение Холмса меня, впрочем, не удовлетворило.

– В том отрывке, – возразил я, – наблюдатель сделал выводы на основании действий собеседника. Если не ошибаюсь, тот споткнулся о груду камней, взглянул на звезды и так далее. Я же преспокойно сидел в кресле – и какие подсказки мог вам дать?

– Вы себя недооцениваете. Человек наделен чертами лица как средством для выражения эмоций, и ваши служат вам превосходно.

– То есть вы проследили за ходом моих мыслей по моему лицу?

– По лицу, и в особенности по глазам. Наверное, вы и не вспомните, с чего начались ваши размышления?

– Не вспомню.

– А я вам скажу. Отбросив газету (именно этот жест и привлек мое внимание), вы полминуты просидели с отсутствующим видом. Затем ваши глаза остановились на недавно вставленном в рамку портрете генерала Гордона. Ваше лицо изменилось, и я отметил, что вы дали волю размышлениям, но далеко они вас не увели. Вы скользнули взглядом по портрету Генри Уорда Бичера, который без рамки стоит на ваших книгах. Далее вы посмотрели на стену, и тут ваша мысль была вполне очевидна. Вы подумали, что если портрет вделать в рамку, то он удачно заполнит пустое пространство и составит пару портрету Гордона.

– Вы на удивление точно описали мои мысли! – воскликнул я.

– До этого момента я вряд ли мог бы ошибиться. Но тут вы вернулись мыслями к Бичеру и пристально в него вгляделись, словно изучая характер, проявившийся в этих чертах. Потом перестали щуриться, но глаз с портрета не сводили, и лицо ваше приняло задумчивое выражение. Вы перебирали в памяти эпизоды деятельности Бичера. Мне было ясно, что вы не могли не вспомнить о миссии, предпринятой им от имени северян во время Гражданской войны: мне не забыть вашего бурного негодования по поводу того, как его встретили наиболее непримиримые наши сограждане. Вас это настолько возмутило, что я не сомневался: думая о Бичере, вы непременно об этом вспомните. Когда чуточку позже вы отвели глаза от портрета, я предположил, что мысленно вы обратились к Гражданской войне: судя по вашим поджатым губам, засверкавшим глазам и стиснутым кулакам, я с уверенностью заключил, что вы думаете о героизме, проявленном обеими сторонами в той отчаянной схватке. Но тут ваше лицо опять потемнело, вы покачали головой. Вы опечаленно размышляли об ужасах войны и напрасной гибели многих и многих. Ваша рука скользнула к старой ране, а губы искривились в усмешке: это позволило мне догадаться, что вам представилась вся несуразность подобного способа разрешать международные конфликты. Я всецело присоединился к вашему мнению о том, что нет ничего нелепей, и был рад удостовериться в справедливости моих умозаключений.

– Абсолютно верно! – подтвердил я. – Но и теперь, когда вы все мне разъяснили, я не перестаю вам дивиться.

– Да все это лежало на поверхности, дорогой Ватсон, уверяю вас. Я не стал бы навязываться вашему вниманию, если бы вы в прошлый раз не выразили мне недоверия. Но сейчас передо мной стоит задачка куда более трудная, нежели опыт чтения чужих мыслей. Вы видели в газете короткую заметку о диковинном содержании пакета, доставленного почтой мисс Кушинг с Кросс-стрит в Кройдоне?

– Нет, не видел.

– Ага, значит, вы ее пропустили. Киньте-ка мне газету. Вот эта заметка, здесь, под финансовой колонкой. Будьте любезны, прочитайте ее вслух.

Я поднял газету, которую Холмс бросил мне обратно, и прочитал указанное сообщение. Оно было озаглавлено: «Жуткая посылка».

«Мисс Сьюзен Кушинг, проживающая на Кросс-стрит, Кройдон, стала жертвой того, что следует расценивать как крайне возмутительный розыгрыш, если только за этим происшествием не кроется некий гораздо более зловещий смысл. Вчера, в два часа дня, почтальон вручил ей небольшую посылку, обернутую грубой бумагой. Внутри оказалась картонная коробка, наполненная крупной солью. Высыпав соль, мисс Кушинг с ужасом обнаружила в коробке два человеческих уха – отрезанных, по всей видимости, совсем недавно. Коробка была отправлена почтово-посылочной службой накануне утром из Белфаста. Отправитель не был указан, и дело представляется еще более загадочным ввиду того, что мисс Кушинг, незамужняя леди пятидесяти лет, ведет весьма уединенный образ жизни. Круг знакомых и корреспондентов мисс Кушинг настолько узок, что получение почты для нее – редкое событие. Впрочем, несколько лет тому назад, проживая в Пендже, она сдавала комнаты в своем доме трем молодым студентам-медикам, от которых вынуждена была избавиться из-за их шумливости и распущенности. По мнению полиции, столь вопиющий поступок могли совершить именно эти молодые люди. Затаив против мисс Кушинг недовольство, они переправили ей сувенир из прозекторской в расчете ее напугать. Некоторое правдоподобие этой версии придает тот факт, что один из студентов происходит с севера Ирландии и, насколько известно мисс Кушинг, приехал из Белфаста. Тем временем ведется энергичное расследование под руководством мистера Лестрейда – одного из наиболее проницательных агентов нашей сыскной службы».

– Это что касается «Дейли кроникл», – сказал Холмс, когда я закончил чтение. – Обратимся к нашему другу Лестрейду. Утром я получил от него записку: «Думаю, что это дело как раз в вашем вкусе. Мы твердо надеемся его распутать, однако трудность заключается в том, что нам совершенно не за что ухватиться. Мы, разумеется, телеграфировали на белфастский почтамт, но в тот день было подано много посылок; эту почтовые служащие не запомнили, равно как и отправителя. Коробка – из-под полуфунта паточного табака, и толку от нее никакого. Версия насчет студента-медика по-прежнему представляется мне наиболее правдоподобной, однако если вы сумеете выкроить несколько свободных часов, я буду очень рад видеть вас здесь. Весь день проведу либо в доме мисс Кушинг, либо в полицейском участке». Что скажете, Ватсон? Готовы ли пренебречь жарой и устремиться вместе со мной в Кройдон за крохотным шансом пополнить ваши анналы еще одним отчетом?

– Я ломал голову, чем бы мне заняться.

– Занятие для вас найдется. Позвоните, чтобы принесли нашу обувь, и велите заказать кэб. Я через минуту вернусь – только сниму халат и наполню портсигар.

Пока мы сидели в вагоне, пролился дождь, и жара в Кройдоне не так угнетала, как в городе. Холмс отправил телеграмму, и Лестрейд – как всегда, юркий и вертлявый, с хитрыми глазами ищейки, – ожидал нас на станции. До Кросс-стрит, где проживала мисс Кушинг, мы дошли за пять минут.

Это была очень длинная улица, застроенная двухэтажными кирпичными домами, чинными и аккуратными, с белеными каменными крылечками, на которых, собравшись в кружок, там и сям судачили женщины в передниках. Дойдя до половины улицы, Лестрейд остановился и постучал в дверь; ее открыла девочка-служанка. Нас провели в гостиную, где сидела мисс Кушинг. У нее было спокойное лицо и большие кроткие глаза; завитки тронутых сединой волос прикрывали виски. На коленях она держала салфетку для кресла, вышивкой которой занималась, а рядом на стуле стояла корзинка с разноцветными шелковыми нитками.

– Эта жуть у меня в сарае, – обратилась она к Лестрейду. – Хорошо бы вы ее забрали.

– Я так и сделаю, мисс Кушинг. Вещественное доказательство хранилось у вас только для того, чтобы мой друг, мистер Холмс, осмотрел его в вашем присутствии.

– Почему в моем присутствии, сэр?

– На случай, если у него появятся к вам вопросы.

– Какой прок задавать мне вопросы, если я уже сказала вам, что ровным счетом ничего не знаю?

– Совершенно верно, сударыня, – свойственным ему мягким тоном проговорил Холмс. – Не сомневаюсь, что это дело досаждает вам сверх всякой меры.

– Еще бы, сэр. Я женщина мирная, живу уединенно. Сроду не видела своего имени в газетах, а полицию – у себя в доме. Я не позволю вносить сюда эту мерзость, мистер Лестрейд. Если хотите на нее взглянуть, пройдите в сарай.

Сарайчик располагался в узком садике за домом. Лестрейд вынес оттуда желтую картонную коробку, кусок оберточной бумаги и обрывок веревки. В конце садовой дорожки стояла скамейка; мы на нее уселись, и Холмс поочередно исследовал переданные ему Лестрейдом предметы.

– Веревка чрезвычайно интересная, – объявил он, подняв ее к свету и обнюхав. – Что вы о ней скажете, Лестрейд?

– Она просмолена.

– Верно. Это обрывок просмоленного шпагата. Вы также, несомненно, заметили, что мисс Кушинг разрезала его ножницами, как это видно по двум разлохмаченным концам. Это очень существенно.

– Ничего существенного не вижу, – сказал Лестрейд.

– Суть в том, что узел остался неповрежденным, а он не совсем обычный.

– Завязан он весьма тщательно. Я уже взял это на заметку, – самодовольно поддакнул Лестрейд.

– Насчет веревки ясно, – с улыбкой продолжил Холмс. – Посмотрим на упаковку. Оберточная бумага, с явственным запахом кофе. А что, вы его не уловили? Полагаю, сомневаться тут не приходится. Адрес выведен печатными буквами – довольно криво: «Мисс С. Кушинг, Кросс-стрит, Кройдон». Писалось пером большого размера – возможно, рондо, очень плохими чернилами. В слове «Кройдон» вместо второго «о» первоначально стояло «е», замененное на «о». Итак, отправитель посылки – мужчина (почерк никак не женский), малообразованный и понятия не имевший о Кройдоне. Уже хорошо! Желтая коробка из-под полуфунта паточного табака примечательна только двумя отпечатками больших пальцев в левом нижнем углу. Наполнена крупной солью, которую используют для хранения шкур и прочего грубого товара. А содержится в ней вложение, прямо скажем, уникальное.

С этими словами Холмс вынул из коробки два уха и, поместив их на доску, которую положил себе на колени, принялся внимательно изучать. Мы с Лестрейдом, склонившись с обеих сторон, попеременно вглядывались то в эти чудовищные реликвии, то в напряженно-сосредоточенное лицо нашего компаньона. Наконец Холмс положил их обратно в коробку и некоторое время сидел, погрузившись в глубокое раздумье.

– Вы, конечно, обратили внимание на то, что уши пару не составляют, – произнес он.

– Да-да, я это заметил. Но если это шутка студентов-медиков, им ничего не стоило послать из прозекторской как парные уши, так и непарные.

– Верно. Но это не шутка.

– Вы в этом убеждены?

– Слишком многое противоречит этой версии. Для консервации трупов прозекторы вводят в них пропитывающий раствор. Эти уши его не содержат. К тому же они свежие. Отрезаны тупым инструментом, как вряд ли поступил бы студент. Опять-таки медику вряд ли пришло бы в голову выбрать для консервации не карболку и не спирт-ректификат, а крупную соль. Повторяю, это отнюдь не розыгрыш, перед нами свидетельство тяжкого преступления.

Услышав эти слова Холмса и видя его посуровевшее лицо, я ощутил, как по мне пробежала легкая дрожь. Столь жесткая констатация наталкивала на мысль, что у этого дела подоплека странная и не поддающаяся простому объяснению. Лестрейд, однако, покачал головой в знак того, что согласен лишь наполовину:

– Версия насчет розыгрыша уязвима, это правда, но против другой версии имеются гораздо более веские доводы. Мы знаем, что эта женщина на протяжении последних двадцати лет как в Пендже, так и здесь вела самый незаметный и добропорядочный образ жизни. За эти годы она даже и на день вряд ли отлучалась из дома. Чего ради преступнику посылать ей доказательство своей вины, особенно если учесть, что мисс Кушинг – если она, конечно, не искуснейшая актриса – осведомлена о деле ничуть не более нас?

– Вот это и есть та загадка, которую нам предстоит разрешить, – проговорил Холмс. – Я, со своей стороны, исхожу из предположения, что мои догадки справедливы и что тут совершено двойное убийство. Одно из этих ушей – женское, небольшое, изящной формы, с проколом для сережки. Другое принадлежало мужчине: оно с обесцветившимся загаром и также имеет прокол для серьги. Оба эти человека предположительно мертвы, иначе бы мы уже о них узнали. Сегодня пятница. Посылка была отправлена в четверг утром. Трагедия, следовательно, произошла во вторник-среду или несколько раньше. Если оба несчастных были умерщвлены, кто, как не убийца, отправил бы свидетельство им содеянного мисс Кушинг? Допустим, что отправитель посылки и есть тот самый человек, которого мы ищем. Но он должен был иметь какую-то основательную причину, чтобы адресовать эту коробку мисс Кушинг. Какую же? Сообщить, что дело сделано! Или, возможно, причинить ей боль. Однако в этом случае она должна знать, кто отправитель. Известно ли ей это? Сомневаюсь. Если известно, то с какой стати вызывать полицию? Она могла бы просто-напросто закопать эти уши, и все было бы шито-крыто. Только так она бы и поступила, если бы хотела покрыть преступника. А если бы не хотела, то назвала бы его имя. Вот этот клубок и надо размотать.

Холмс говорил быстро, на высоких тонах, рассеянно оглядывая садовый забор, но тут же резко вскочил на ноги и направился к дому.

– Мне нужно задать мисс Кушинг несколько вопросов, – на ходу бросил он.

– В таком случае я вас покину, – сказал Лестрейд. – У меня тут другое небольшое дельце. Думаю, что от мисс Кушинг больше ничего нового я не услышу. Вы найдете меня в полицейском участке.

– На пути к станции мы туда заглянем, – отозвался Холмс.

Через минуту мы снова оказались в гостиной, где безмятежная хозяйка с прежним спокойствием продолжала вышивать салфетку. Когда мы вошли, она положила ее на колени и устремила на нас вопросительный взгляд бесхитростных голубых глаз.

– Я убеждена, сэр, – произнесла она, – что произошла ошибка и эта посылка предназначалась вовсе не мне. Я не раз повторяла это джентльмену из Скотленд-Ярда, но он надо мной только смеется. Насколько я знаю, никаких врагов у меня нет, и с какой стати кому-то понадобилось сыграть со мной такую злую шутку?

– Я склоняюсь к тому же мнению, мисс Кушинг, – согласился Холмс, усаживаясь рядом с ней. – Полагаю, что более чем вероятно…

Тут он умолк, и я не без удивления увидел, как он жадно впился глазами в профиль хозяйки. На его выразительном лице удивление мгновенно сменилось удовлетворенностью, но когда мисс Кушинг оглянулась, чтобы выяснить причину паузы, Холмс принял прежний невозмутимый вид. Я, в свою очередь, пристально всмотрелся в ее тронутые сединой, гладко причесанные волосы, в опрятный чепец и маленькие позолоченные серьги, но во всем ее мирном облике не нашел ничего, что могло столь явно взволновать моего спутника.

– Еще два-три вопроса…

– Ох как я устала от этих расспросов! – нетерпеливо перебила мисс Кушинг.

– По-моему, у вас две сестры.

– Откуда вы узнали?

– Войдя в вашу гостиную, я сразу же заметил на каминной полке групповой портрет трех женщин. Одна из них – вне сомнения, вы сами, а две другие так разительно на вас похожи, что в вашем родстве сомневаться не приходится.

– Да, вы не ошиблись. Это мои сестры – Сара и Мэри.

– А вот тут, возле моего локтя, другой портрет, снятый в Ливерпуле: на нем ваша младшая сестра в обществе мужчины – судя по его форменной одежде, стюарда. Как вижу, в то время она не была замужем.

– Вы все улавливаете с первого взгляда.

– Это моя профессия.

– Что ж, вы совершенно правы. Но Мэри вышла замуж за мистера Браунера несколько дней спустя. Когда была сделана эта фотография, он служил на южноамериканской линии, но ради того, чтобы надолго не расставаться с женой, которую пылко любил, перевелся на пароходы, курсирующие между Ливерпулем и Лондоном.

– Не на «Завоеватель»?

– Нет, на «Майский день», как я слышала. Джим однажды меня здесь навещал. До того, как нарушил зарок; а потом, сходя на берег, он всегда пил – и от одного глотка делался вконец помешанным. Ох и в несчастный же день он взялся опять за стакан. Сначала он порвал со мной, потом поссорился с Сарой, а теперь Мэри перестала мне писать, и что с ними происходит – неизвестно.

Мисс Кушинг затронула тему, которая, очевидно, глубоко ее волновала. Как и большинство одиноких людей, поначалу она сдерживалась, но под конец разговорилась не в меру. Она сообщила нам множество подробностей о своем зяте-стюарде, далее ударилась в воспоминания о своих бывших жильцах – студентах-медиках и долго перечисляла все их провинности; назвала также их имена и указала больницы, где они подвизались. Холмс слушал, не пропуская ни слова, и время от времени задавал какой-нибудь вопрос.

– Теперь о вашей средней сестре, Саре, – сказал он. – Странно, что вы, будучи обе не замужем, не живете вместе.

– Ах если бы вы знали характер Сары, то не удивлялись бы. Я попыталась жить с ней, как только переехала в Кройдон, но два месяца назад нам пришлось расстаться. Не хочу говорить плохого о своей сестре, но она вечно сует нос куда не следует, и ей нипочем не угодить.

– Вы говорите, она повздорила и с ливерпульскими родственниками?

– Да, а когда-то были водой не разлить. Сара даже поселилась рядом с ними. А теперь ругает Джима Браунера почем зря. Последние полгода, что мы провели с ней вдвоем, она ни о чем другом и не толковала, как только о его пьянстве и дурных повадках. Наверное, она влезла не в свое дело, а Джим дал ей отповедь, с этого все и началось.

– Благодарю вас, мисс Кушинг! – Холмс поднялся на ноги и откланялся. – Ваша сестра Сара проживает, если я правильно запомнил, в Уоллингтоне, на Нью-стрит? До свидания, очень сожалею, что вас обеспокоили по делу, к которому, по вашим словам, вы не имеете никакого отношения.

Когда мы вышли на улицу, мимо проезжал кэб, и Холмс его окликнул.

– Далеко ли до Уоллингтона?

– Всего около мили, сэр.

– Отлично. Забирайтесь, Ватсон. Железо надо ковать, пока горячо. Дело кажется несложным, однако с ним связаны кое-какие поучительные подробности. Слушайте, остановитесь-ка по дороге у телеграфа.

Холмс отправил короткую телеграмму и оставшуюся часть пути просидел вразвалку, надвинув на нос шляпу для защиты от солнца. Кэбмен подвез нас к дому, похожему на тот, который мы только что посетили. Мой спутник велел ему подождать и уже взялся за дверной молоток, но тут дверь отворилась и на крыльце появился озабоченный молодой джентльмен в черном, державший в руке глянцевитую шляпу.

– Мисс Кушинг дома? – осведомился Холмс.

– Мисс Сара Кушинг тяжело больна, – последовал ответ. – Со вчерашнего дня она страдает опаснейшим мозговым расстройством. Как ее медицинский консультант, я не могу взять на себя ответственность и допустить к ней посетителей. Советую вам заглянуть снова дней через десять.

Медик натянул перчатки, закрыл дверь и зашагал по улице.

– Ну что ж, если нельзя, значит нельзя, – с готовностью заключил Холмс.

– Скорее всего, она не смогла или не захотела бы сказать вам ничего особенного.

– Да я, собственно, этого и не желал. Мне хотелось всего лишь на нее взглянуть. Впрочем, полагаю, что нужное я уже выяснил. Отвезите нас в какую-нибудь приличную гостиницу, где можно позавтракать, – обратился Холмс к кэбмену. – Ну а потом мы направимся к нашему другу Лестрейду в полицейский участок.

Мы отлично позавтракали: за столом Холмс говорил исключительно о скрипках и торжествующе поведал о том, как купил всего за пятьдесят пять шиллингов у одного еврея на Тотнем-Корт-роуд скрипку Страдивари стоимостью по крайней мере в пятьсот гиней. Далее разговор перескочил на Паганини, и мы целый час просидели за бутылкой кларета, пока Холмс рассказывал мне об этом необыкновенном человеке анекдот за анекдотом. День клонился к вечеру и жаркий солнечный блеск сменился мягким сиянием, когда мы добрались до полицейского участка. Лестрейд ждал нас у входа со словами:

– Вам телеграмма, мистер Холмс.

– Ага, вот и ответ! – Он распечатал телеграмму, пробежал ее глазами и, скомкав, сунул в карман. – Все как надо.

– Вы что-то выяснили?

– Я выяснил все!

– Как? – изумленно воззрился на него Лестрейд. – Вы не шутите?

– В жизни еще не бывал серьезней. Совершено страшное преступление, и теперь, полагаю, мне известны все малейшие его подробности.

– А кто преступник?

Холмс нацарапал несколько слов на оборотной стороне своей визитной карточки и бросил ее Лестрейду.

– Вот его имя. Произвести арест вам удастся не ранее завтрашнего вечера. Я бы просил вас не упоминать меня в связи с этим делом, так как предпочитаю, чтобы обо мне говорили только в связи с теми преступлениями, раскрытие которых представляет трудности. Идемте, Ватсон.

Мы зашагали к станции, а Лестрейд продолжал упоенно изучать брошенную ему Холмсом визитную карточку.

– Так вот, миссис Уоррен, не вижу, чтобы у вас имелись особые причины для беспокойства, и не понимаю, с какой стати мне, чье время представляет известную ценность, следовало бы вмешаться. Поверьте, у меня есть другие дела.

Проговорив это, Шерлок Холмс вернулся к своему альбому для вырезок, где приводил в порядок и снабжал пометками свежие материалы.

Но квартирная хозяйка была, как свойственно женщинам, хитра и неуступчива. Она не желала сдавать позиции.

– В прошлом году вы уладили дело одного моего жильца, – сказала она. – Мистера Фэрдейла Хоббcа.

– А, да. Простенькое дельце.

– Однако оно не сходит у него с языка: и ваша любезность, сэр, и как вы разом прояснили загадку. Мне, когда я блуждаю в потемках, всякий раз вспоминаются его слова. Я знаю, вы сможете, если только захотите.

Холмс бывал податлив на лесть, а также – надо отдать ему должное – редко мог устоять, когда взывали к его доброму сердцу. Поэтому он с покорным вздохом отложил кисточку для клея и отодвинул свое кресло от стола.

– Ладно, миссис Уоррен, тогда послушаем, что у вас стряслось. Полагаю, вы не будете против, если закурю? Пожалуйста, Ватсон, спички! Как я понял, вас беспокоит, что ваш новый жилец безвылазно сидит у себя и вы совсем его не видите. Но бог с вами, миссис Уоррен, если бы вашим жильцом был я, вы бы и меня иной раз неделями не видели.

– Не сомневаюсь, сэр, но тут речь о другом. Мне страшно, мистер Холмс. Я по ночам не сплю от страха. С утра и до самой ночи слышу частый перестук его шагов, а самого жильца не вижу и краешком глаза – это выше моих сил. Муж так же встревожен, как я, но он весь день на работе, а мне приходится одной это терпеть. Почему он прячется? Что такого сделал? Кроме нас двоих, в доме только служанка, и мне так жутко, что я не выдержу.

Холмс подался вперед и обхватил плечи женщины своими длинными тонкими пальцами. Он умел оказывать едва ли не гипнотическое воздействие, когда хотел кого-то успокоить. Страх в ее глазах постепенно сменился спокойствием, черты разгладились, вновь сделавшись самыми заурядными. Она опустилась в предложенное Холмсом кресло.

– Если я берусь за это дело, мне нужно вникнуть во все подробности, – сказал Холмс. – Не торопитесь, будьте внимательны. Любой пустяк может оказаться решающим. Вы говорите, этот человек явился десять дней назад и уплатил вам за две недели крова и стола?

– Он спросил, сэр, каковы условия. Я ответила: пятьдесят шиллингов в неделю. Небольшая гостиная и спальня, полное обслуживание, верхний этаж.

– Ну и?

– Он говорит: «Я стану платить вам пять фунтов в неделю за проживание на моих условиях». Я, сэр, женщина небогатая, у мистера Уоррена заработок скудный, так что деньги для меня много значат. А он вынимает десятифунтовую банкноту и тут же мне протягивает. «Если это вас устраивает, через две недели я выложу вам столько же, а потом еще и еще. А если вы не согласны, то нам больше не о чем разговаривать».

– И в чем заключались его условия?

– Во-первых, сэр, иметь ключи от дома. Оно и ладно. Жильцы часто держат у себя ключи. Еще он желал быть один, чтобы его никогда, ни по каким причинам не беспокоили.

– Но в этом нет ничего особенно удивительного?

– Если в меру, сэр. Но тут было без всякой меры. Он прожил десять дней, и ни я, ни мистер Уоррен, ни служанка ни разу его не видели. Мы только слышали частые шаги – туда-сюда, туда-сюда, ночью, утром и в полдень; но только из дому он выходил единственный раз – в первый вечер.

– А, так в первый вечер он все-таки выходил?

– Да, сэр, и вернулся очень поздно – когда мы все уже лежали в постели. Он предупредил меня, когда снимал комнаты, что имеет такую привычку, и попросил не закрывать дверь на засов. Я слышала, как он уже за полночь поднимался по лестнице.

– Но как же с едой?

– Он особо распорядился о том, чтобы, когда он позвонит, еду приносили к его двери и оставляли рядом, на стуле. Закончив, он снова звонит, и мы забираем с того же стула посуду. Если ему что-то нужно, он оставляет записочку печатными буквами.

– Пишет печатными буквами?

– Да, сэр, карандашом. Только нужное слово, больше ничего. Вот, я захватила с собой: «Мыло». И еще: «Спичка». А эту записку он оставил в первое утро: «Дейли гэзетт». Я каждое утро подаю ему газету вместе с завтраком.

– Бог мой, Ватсон, – проговорил Холмс, с немалым любопытством рассматривая протянутые хозяйкой бумажки, – это и в самом деле не совсем обычно. Стремление уединиться – это я могу понять, но писать печатными буквами? Это так несподручно. Почему не обычным почерком? Как вы можете это объяснить, Ватсон?

– Он хотел скрыть свой почерк.

– Но почему? Ну будет у хозяйки образец его почерка – и что с того? И все же не исключено, что вы правы. Опять же, почему послания столь лаконичны?

– Не представляю себе.

– Нам дана удачная возможность поломать голову. Слова написаны обычным карандашом, фиолетовым, плохо заточенным. Обратите внимание: от листка с готовой записью оторвали сбоку клочок, прихватив часть буквы «М». Наводит на мысли, да, Ватсон?

– Предосторожность?

– Именно. Очевидно, там была какая-то отметка, вроде отпечатка пальца – что-то, способное выдать автора. По вашим словам, миссис Уоррен, это был мужчина среднего роста, темноволосый, бородатый. Сколько бы вы ему дали лет?

– Немного, сэр, не больше тридцати.

– Еще какие-нибудь приметы можете назвать?

– Он хорошо говорил по-английски, сэр, но по акценту я все же подумала, что он иностранец.

– Он был хорошо одет?

– Очень элегантно, сэр, как подобает джентльмену. Темное платье, ничто не бросается в глаза.

– Своего имени он не назвал?

– Нет, сэр.

– Как насчет писем, посетителей?

– Не было.

– Но по утрам или вы, или служанка к нему, конечно же, заходите?

– Нет, сэр, он сам себя обихаживает.

– Боже! Это в самом деле удивительно. А багаж?

– При нем был только большой коричневый саквояж, и всё.

– М-да, материала у нас немного. Вы утверждаете, что наружу из этой комнаты не вышло ничего – ровным счетом ничего?

Квартирная хозяйка извлекла из сумочки конверт и вытрясла оттуда на стол две обгоревшие спички и окурок папиросы.

– Вот что оказалось утром на его подносе. Я принесла это, так как слышала, что вы умеете узнавать очень многое из всяких мелочей.

Холмс пожал плечами:

– Здесь ничего нет. Спички, конечно, были использованы, чтобы прикурить папиросы. Это очевидно, поскольку обгоревший конец очень мал. Когда прикуриваешь трубку или сигару, спичка обгорает до половины. Но, господи, этот окурок весьма примечателен. Вы говорите, что видели у джентльмена бороду и усы?

– Да, сэр.

– Загадка. Я бы сказал, что эту папиросу курил чисто выбритый мужчина. Смотрите, Ватсон, эта папироса опалила бы даже ваши скромные усики.

– Мундштук? – предположил я.

– Нет-нет, кончик расплющен. Полагаю, миссис Уоррен, вы не допускаете мысли, что там живут двое?

– Нет, сэр. Он ест так мало, что я удивляюсь, как одному-то хватает.

– Что ж, думаю, нам нужно подождать, пока не соберется еще материал. В конце концов, жаловаться вам не на что. Плату вы получили, жилец он, спору нет, необычный, однако же необременительный. Платит хорошо, а если предпочитает скрываться, то вас это особо не затрагивает. У нас нет причин доискиваться до его секретов, разве что мы узнаем, что эти секреты преступные. Я берусь за это дело и не упущу его из вида. Сообщайте мне, если произойдет что-то новенькое, и можете рассчитывать в случае надобности на мою помощь.

– В этом деле, Ватсон, определенно есть нечто небезынтересное, – заметил Холмс, когда квартирная хозяйка ушла. – Конечно, случай может оказаться вполне тривиальным – всего лишь чудачество, но может таить в себе и куда большие глубины, чем кажется на поверхностный взгляд. Первая возможность, которая пришла мне в голову, вполне очевидна: в комнатах обитает совсем не тот человек, который их первоначально снял.

– Почему вы так думаете?

– Ну, помимо папиросного окурка, разве не наводит на размышления тот факт, что жилец выходил на улицу лишь единожды – сразу вслед за тем, как снял помещение? И вернулся он – или кто-то вместо него – в отсутствие свидетелей. У нас нет доказательств, что вернулся именно тот человек, который уходил. Опять же, человек, снявший комнату, хорошо говорил по-английски. А тот, другой, пишет «спичка» вместо «спички». Не исключаю, что слово взято из словаря, где оно дано в единственном числе. Лаконичный стиль может скрывать плохое знание английского. Да, Ватсон, у нас есть немало оснований подозревать, что произошла подмена жильца.

– Но только с какой целью?

– Ага, в этом весь вопрос. В этом направлении, очевидно, и надо вести расследование. – Холмс взял большую книгу, в которой накапливал день за днем страницы из различных лондонских газет с колонками объявлений. – Бог мой, – произнес он, перелистывая книгу, – что за симфония вскриков, жалоб и дребедени! Что за скопление странных происшествий! Но какая же богатая пожива для исследователя, интересующегося всем необычным! Этот человек одинок и не может получать письма, так как боится, что выплывут наружу его секреты. Как до него доходят известия или послания снаружи? Несомненно, через газетные объявления. Другого пути, похоже, нет, и, к счастью, мы можем сосредоточить внимание на одной газете. Вот вырезки из «Дейли гэзетт» за последние две недели. «Дама в черном боа, посетившая конькобежный клуб Принсов» – это можно пропустить. «Нет, Джимми не может разбить материнское сердце» – вроде бы не то. «Если дама, которая лишилась чувств в брикстонском автобусе…» – мне нет до нее дела. «Не проходит дня, чтобы я не стремился всем сердцем…» – чушь, Ватсон, несусветная чушь! А, вот это интересней. Послушайте: «Терпение. Надежное средство общения непременно найдется. А пока – эта колонка. Дж.». Объявление появилось через два дня после того, как к миссис Уоррен вселился жилец. Похоже на то, что мы ищем, верно? Таинственный незнакомец понимает английский, даже если на нем не пишет. Посмотрим, не попадется ли еще след. Ага, вот – тремя днями позже. «У меня все получается. Терпение и благоразумие. Тучи рассеются. Дж.». Следующая неделя – ничего. И потом что-то более определенное: «Путь освобождается. Если найду возможность, дам сигнал. Помни условленный код: один – А, два – Б и так далее. Скоро услышишь. Дж.». Это было во вчерашней газете, а в сегодняшней нет ничего. Все это вполне могло бы относиться к жильцу миссис Уоррен. Уверен, Ватсон: стоит немного подождать – и дело начнет проясняться.

Так и оказалось; на следующее утро я застал своего друга у камина, он стоял на коврике спиной к огню, и его широкая улыбка говорила о полнейшем удовлетворении.

– Как вам это, Ватсон? – Холмс поднял со стола газету. – «Высокий красный дом с облицовкой белым камнем. Четвертый этаж. Второе окно слева. Когда начнет темнеть. Дж.». Это вполне недвусмысленно. Думаю, после завтрака нам нужно провести небольшую разведку в окрестностях дома миссис Уоррен. А, миссис Уоррен? Какие новости вы принесли нам на сей раз?

Наша клиентка ворвалась в комнату внезапно и столь бурно, что сомневаться не приходилось: события приняли новый и критический оборот.

– Без полиции тут никак, мистер Холмс! Моего терпения больше нет! Пусть пакует свои вещи и убирается! Я уже готова была подняться наверх и так ему и сказать, но подумала, что правильнее будет спросить сначала вашего мнения. Вот только терпение у меня кончилось, и если дошло до того, что на моего старика подняли руку…

– Кто-то поднял руку на мистера Уоррена?

– Во всяком случае плохо с ним обошелся.

– Кто с ним плохо обошелся?

– Ах, это и мы хотели бы знать! Это случилось нынче утром, сэр. Мистер Уоррен служит табельщиком у «Мортона и Уэйлайта» на Тотнем-Корт-роуд. Ему нужно выходить из дома до семи. Этим утром не прошел он и десяти шагов, как из-за спины на него набросились двое, накинули ему на голову пальто и запихнули в кэб, что стоял у обочины. Возили его час, а потом открыли дверцу и вышвырнули на дорогу. От падения у него помутилось в голове, и он не видел, что было дальше с кэбом. Когда муж встал на ноги, оказалось, что он попал в Хэмпстед-Хит, так что он вернулся автобусом и теперь лежит дома на софе, а я прямиком побежала к вам – рассказать, что случилось.

– Очень любопытно. Не заметил ли ваш супруг, как выглядели эти люди, не слышал ли их речь?

– Нет, он по сю пору не в себе. Знает одно: раз – подхватили, два – выкинули, как по волшебству. Их было двое, а может, трое.

– И вы связываете это нападение с вашим жильцом?

– Мы прожили в этом доме пятнадцать лет, и до сих пор ничего подобного с нами не случалось. Нет, кончилось мое терпение. Не все решают деньги. Сегодня же укажу ему на дверь.

– Погодите немного, миссис Уоррен. Не торопитесь. У меня складывается впечатление, что это дело гораздо более серьезное, чем показалось на первый взгляд. Мне ясно теперь, что вашему жильцу угрожает опасность. Ясно также, что его враги караулили у вашей двери и утром, в тумане, приняли вашего мужа за жильца. И отпустили, когда обнаружили, что схватили не того. Можно только гадать, как бы они поступили, если б не ошибка.

– Ладно, мистер Холмс, но что я должна делать?

– Мне бы очень хотелось, миссис Уоррен, посмотреть на вашего жильца.

– Не представляю, как можно это устроить, разве что вы вломитесь в дверь. Я всегда слышу, как он ее отпирает, когда оставляю ему поднос и начинаю спускаться по лестнице.

– Ему надо забрать поднос к себе. Наверняка мы могли бы спрятаться и подсмотреть, как он будет это делать.

Квартирная хозяйка ненадолго задумалась.

– Да, сэр, напротив есть чулан. Я могла бы пристроить зеркало, и если вы будете за дверью…

– Отлично! Когда у него время ланча?

– Около часу, сэр.

– Тогда мы с доктором Ватсоном придем заранее. До встречи, миссис Уоррен.

В половине первого мы были на ступенях дома миссис Уоррен – высокого и узкого здания из желтого кирпича на Грейт-Орм-стрит, тесной улочке к северо-востоку от Британского музея. Поскольку дом стоит почти на самом углу, из него видна Хоу-стрит, застроенная более нарядными домами. Холмс указал со смешком на один из них, состоящий из квартир с отдельными входами, которые выступали за красную линию и потому очень бросались в глаза.

– Поглядите, Ватсон! «Высокий красный дом, облицованный камнем». Чем не сигнальный пункт? Место известно, код известен: наша задача не будет сложной. Вот там, в окне, карточка «Сдается». Очевидно, это пустая квартира, куда получил доступ сообщник. Ну что, миссис Уоррен?

– Я все для вас подготовила. Если вы соблаговолите подняться наверх, оставив обувь ниже на лестничной площадке, я вас отведу.

Миссис Уоррен оборудовала отличный тайник. Зеркало было повешено так, что, сидя в темноте, мы хорошо видели дверь напротив. Едва мы там укрылись и миссис Уоррен ушла, как в отдалении звякнул колокольчик: это звонил наш таинственный сосед. Появилась квартирная хозяйка с подносом, поставила его на стул перед закрытой дверью и, громко топая, удалилась. Притаившись в углу у двери, мы не спускали глаз с зеркала. Когда затихли шаги хозяйки, внезапно раздался скрип ключа в замке, повернулась ручка двери и тонкие руки забрали поднос со стула. Чуть погодя они водрузили поднос на место, и в зеркале мелькнуло смуглое красивое лицо; испуганный взгляд скользнул по узкому просвету, ведущему в чулан. Дверь со стуком захлопнулась, ключ повернулся, воцарилась тишина. Холмс дернул меня за рукав, и мы крадучись спустились по лестнице.

– Вечером я снова к вам зайду, – сказал он ожидавшей нас хозяйке. – Думаю, Ватсон, нам будет удобней обсудить это дело у себя.

– Как вы убедились, я оказался прав, – проговорил Холмс, удобно устроившись в своем кресле. – Действительно произошла подмена жильца. Чего я не предвидел, Ватсон, это того, что жилец окажется женщиной, причем женщиной необычной.

– Она нас заметила.

– Она видела нечто ее встревожившее. Это точно. Ход событий вполне ясен, не так ли? Над парой нависла ужасная опасность, они ищут в Лондоне убежища. О степени опасности можно судить по тому, к каким крайним мерам предосторожности они прибегают. Перед мужчиной стоит какая-то задача, и он желает, чтобы, пока он делает дело, женщине ничто не грозило. Проблема непростая, но он ее решает оригинальным способом и настолько удачно, что о его подруге не знает никто, даже квартирная хозяйка, снабжающая ее едой. К печатным буквам, как теперь стало понятно, она обращалась затем, чтобы скрыть свой женский почерк. Мужчине нельзя приближаться к подруге, иначе ее выследят их общие враги. Поскольку прямое сообщение исключается, он пользуется объявлениями в газете. С этим мы разобрались.

– Но в чем корни этой истории?

– Да, Ватсон, вы, как всегда, обеими ногами стоите на земле! В чем корни этой истории? Чем дальше мы продвигаемся, тем большие масштабы и тем более зловещий облик приобретает причудливая задачка миссис Уоррен. Одно можно сказать точно: это не обычное любовное приключение. Вы видели лицо женщины, когда она заподозрила опасность. Мы слышали также о нападении на хозяина, которого, несомненно, приняли за жильца. И этот страх, и это отчаянное стремление спрятаться свидетельствуют о том, что речь идет о жизни и смерти. И еще: случай с мистером Уорреном говорит о том, что враги, кто бы они ни были, не подозревают о подмене постояльца постоялицей. Все это очень любопытно, Ватсон, и очень запутанно.

– Нужно ли вам дальше вести расследование? Что вам это даст?

– В самом деле, что? Это, Ватсон, искусство ради искусства. Полагаю, и вы как врач иногда ловите себя на том, что изучаете болезнь, не думая о вознаграждении?

– Ради науки, Холмс.

– А науке нет конца, Ватсон. Непрерывный ряд уроков, и важнейший припасен напоследок. Это поучительный случай. Ни денег, ни славы он не принесет, но хочется в нем разобраться. К вечеру наше расследование должно продвинуться еще на шаг.

К часу нашего возвращения в комнаты миссис Уоррен сумерки уже успели сгуститься в сплошную серую пелену, монотонность которой нарушали только резко очерченные желтые прямоугольники окон и размытые пятна газовых фонарей. Когда мы глядели из окна темной гостиной, высоко во мраке вспыхнул еще один тусклый огонек.

– Там в комнате кто-то ходит, – шепнул Холмс. Вытянув длинную тощую шею, он приник вплотную к оконному стеклу. – Да, вижу его тень. Опять он! В руке свеча. Глядит на наш дом. Хочет убедиться, что она наблюдает. Начал сигналить. Ватсон, вы тоже считайте, потом сверим. Одна вспышка – это, конечно, A. Сколько вы насчитали? Двадцать. Я тоже. Это должно значить T. Вроде бы понятно. Еще раз T. Пошло, конечно же, новое слово. Ну вот: TENTA. Конец. Не может быть, Ватсон. Что бы это значило? ATTENTA – бессмысленное слово. Разделить на слоги? AT TEN TA? Ничуть не легче, разве что T. A. – инициалы. Снова сигналит! Что там? ATTE – да это то же самое слово! Интересно, Ватсон, очень интересно. И опять! AT – да это в третий уже раз! Трижды то же самое – ATTENTA! Сколько же он станет его повторять? Нет, похоже, закончил. Отошел от окна. Что вы об этом думаете, Ватсон?

– Это шифровка, Холмс.

У моего товарища вырвался радостный смешок.

– И не особенно сложная, Ватсон. Ну да, конечно, это же итальянский! A – значит, слово обращено к женщине. «Берегись! Берегись! Берегись!» Как думаете, Ватсон?

– Думаю, вы попали в точку.

– Несомненно. Послание очень настоятельное и потому повторено трижды. Но чего она должна опасаться? Погодите, он опять подходит к окну.

Снова мы увидели туманный силуэт пригнувшегося мужчины, снова в окне замигал сигнальный огонек. Он мигал чаще прежнего – так быстро, что мы едва успевали считать.

– PERICOLO… pericolo… что это, Ватсон? «Опасность» – так ведь? Да, клянусь Богом, это сигнал опасности. Вот снова! PERI. Эй, что там такое…

Свет внезапно потух, мерцающий прямоугольник окна исчез; четвертый этаж напоминал теперь темную ленту, которая опоясала высокое здание с рядами сверкающих этажей. Кто-то оборвал последний крик тревоги. Кто и как? Та же мысль мелькнула одновременно у нас обоих. Холмс резко распрямился в полный рост.

– Это не шутки, Ватсон, это какое-то злодеяние! С какой стати сигналы оборвались подобным образом? Надо бы привлечь к этому делу Скотленд-Ярд… но уйти нельзя, положение слишком серьезное.

– Хотите, чтобы я сходил за полицией?

– Нужно бы получше разобраться в ситуации. Не исключено, что найдется другое, невинное объяснение. Давайте, Ватсон, зайдем в дом напротив и постараемся что-то разузнать.

Когда мы спешили по Хоу-стрит, я оглянулся на здание, которое мы только что покинули. В верхнем окне виднелись туманные очертания женской головы; женщина напряженно всматривалась в ночь и, затаив дыхание, ожидала продолжения прерванной шифровки. У двери дома с меблированными комнатами на Хоу-стрит стоял, прислонившись к ограде, человек, закутанный в пальто и шарф. Увидев в свете от входной двери наши лица, он вздрогнул.

– Холмс! – воскликнул он.

– О, Грегсон! – Мой спутник обменялся рукопожатием с сыщиком из Скотленд-Ярда. – Все пути ведут к свиданью. Что вас сюда привело?

– Полагаю, те же причины, что и вас, – ответил Грегсон. – Но как вы разузнали, не представляю себе.

– Нити разные, но ведут к одному клубку. Я принимал сигналы.

– Сигналы?

– Да, из того окна. Они вдруг оборвались. Мы пришли узнать почему. Но раз уж дело у вас в руках, нам нет смысла продолжать расследование.

– Минутку-минутку! – встрепенулся Грегсон. – Надо отдать вам должное, мистер Холмс: такого не бывало, чтобы ваше содействие мне пришлось некстати. В этом доме только одна дверь, так что он от нас не уйдет.

– Кто «он»?

– Ну, ну, мистер Холмс, вижу, на сей раз мы вас обскакали. Вы должны это признать.

Он с силой стукнул палкой о землю, и из дальнего конца улицы, где стояла его карета, к нам направился кэбмен с плеткой в руках.

– С вашего позволения я представлю вас мистеру Шерлоку Холмсу, – сказал Грегсон. – Это мистер Левертон из американского агентства Пинкертона.

– Прославленный тем, что разрешил загадку пещеры на Лонг-Айленде? Сэр, я рад с вами познакомиться.

Американец, спокойный деловой юноша с острыми чертами бритого худощавого лица, зарделся, услышав эти приятные слова.

– О подобном расследовании я мог только мечтать, мистер Холмс, – сказал он. – Если я сумею взять Горджано…

– Что? Горджано из «Красного круга»?

– Так, значит, в Европе он тоже известен? Мы в Америке все о нем знаем. На его совести полсотни убийств, но у нас нет ни единой зацепки, чтобы его обвинить. Я последовал за Горджано из Нью-Йорка и не отставал в Лондоне, надеясь, что найду предлог для ареста. И вот мы с мистером Грегсоном загнали его в угол, дверь в доме только одна, он никуда от нас не уйдет. С тех пор как он вошел, на улицу вышли три человека, но могу поклясться, что Горджано среди них не было.

– Мистер Холмс толкует о сигналах, – сказал Грегсон. – Похоже, ему, как обычно, известно много такого, чего мы не знаем.

В двух словах Холмс четко и понятно объяснил ситуацию, какой она нам представлялась. Американец с досадой стукнул кулаком о ладонь:

– Он догадался!

– Почему вы так решили?

– Да по всему видно, разве нет? Вот он здесь, отправляет послания своим сообщникам – в Лондоне находятся несколько человек из его шайки. И вдруг, пока он, как вы рассказали, сообщал им об опасности, сигналы обрываются. Как это можно истолковать? Только так: либо он внезапно увидел нас через окно, либо каким-то образом понял, что опасность рядом и надо действовать незамедлительно. Что вы посоветуете, мистер Холмс?

– Сейчас же подняться наверх и посмотреть самим.

– Но у нас нет ордера на арест.

– Он при подозрительных обстоятельствах вторгся в пустое жилище, – вмешался Грегсон. – Пока этого достаточно. А когда он будет у нас в руках, посмотрим, не поможет ли Нью-Йорк его удержать. Я возьму на себя ответственность за его немедленный арест.

Нашим полицейским сыщикам иной раз недостает сообразительности, но в мужестве им не откажешь. Грегсон взбирался по лестнице, чтобы арестовать готового на все убийцу, с таким невозмутимым деловым видом, словно перед ним простиралась парадная лестница Скотленд-Ярда. Агент Пинкертона попытался было проскользнуть мимо него, но Грегсон твердо оттеснил его локтем. Опасности Лондона – это привилегия полиции Лондона.

Левая дверь на третьей площадке была приоткрыта. Грегсон распахнул ее. Внутри было тихо и абсолютно темно. Я чиркнул спичкой, чтобы зажечь фонарь сыщика. Когда огонь разгорелся, все мы вскрикнули от неожиданности. На голом дощатом полу тянулся свежий кровавый след. Красные отпечатки ног шли от дальней комнаты; дверь ее была закрыта. Распахнув дверь, Грегсон высоко поднял фонарь; мы с жадным любопытством выглядывали у него из-за спины.

В середине пустой комнаты лежал калачиком на полу человек гигантского роста: на смуглом, чисто выбритом лице – ужасающая гримаса, под головой – жуткий кровавый ореол; вокруг тела, на светлых досках пола, – большой влажный круг. Колени трупа подтянуты к груди, руки раскинуты в агонии; в центре мощной, смуглой, запрокинутой вверх глотки торчит белая рукоятка ножа, лезвие которого полностью погружено в плоть. Прежде чем нанести этот чудовищный удар, гиганта должны были сбить с ног, как быка на бойне. Рядом с правой рукой валялись на полу грозный обоюдоострый кинжал с костяной рукояткой и черная лайковая перчатка.

– Бог мой, да это сам Черный Горджано! – вскричал американский сыщик. – Кто-то нас на сей раз обошел.

– А вот и свеча в окне, мистер Холмс, – сказал Грегсон. – Как, что вы делаете?

Холмс шагнул к окну, запалил свечу и стал водить ею туда-сюда в оконном створе. Потом всмотрелся в темноту, затушил свечу и уронил ее на пол.

– Наверно, это будет полезно. – Холмс остановился в раздумье поодаль от окна, пока двое профессионалов изучали тело. – Значит, пока вы караулили внизу, из дома вышли трое, – промолвил он наконец. – Вы их хорошо рассмотрели?

– Да, хорошо.

– Был в их числе парень лет тридцати, с черной бородой, темноволосый, среднего роста?

– Да, он проходил последним.

– Думаю, это тот, кто вам нужен. Могу дать его приметы, а кроме того, у нас есть отличнейшие отпечатки ног. Этого вам должно хватить.

– Не так много для Лондона, мистер Холмс: ведь народу тут миллионы.

– Может, вы и правы. И потому я счел нелишним призвать вам на помощь эту леди.

При этих словах мы все обернулись. В дверном проеме стояла высокая красивая женщина – она же таинственный жилец из Блумсбери. Она медленно шагнула вперед. В бледных, искаженных страхом чертах женщины читались мрачные ожидания, взгляд широко раскрытых глаз был прикован к трупу на полу.

– Вы убили его! – пробормотала она. – О, Dio mio[3], вы убили его!

Внезапно женщина судорожно втянула в себя воздух и с криком радости пустилась в пляс. Хлопая в ладоши, она закружилась в танце; темные глаза ее сияли восторгом, с языка одно за другим срывались мелодичные итальянские восклицания. Жутко и удивительно было видеть, как это нежное создание ликует при виде подобного зрелища. Внезапно женщина остановилась и обратила на нас вопрошающий взгляд.

– Но кто вы? Полиция? Нет? Вы убили Джузеппе Горджано. Так ведь?

– Мы полицейские, мадам.

Незнакомка обвела взглядом затененные углы комнаты.

– Но где тогда Дженнаро? Он мой муж, Дженнаро Лукка. Я Эмилия Лукка, мы оба из Нью-Йорка. Где Дженнаро? Он только что был в окне, звал меня, и я примчалась.

– Вас позвал я, – сказал Холмс.

– Вы? Но как вы сумели?

– Ваш шифр, мадам, не представляет никакой трудности. Нам было желательно ваше присутствие. Я знал, что стоит просигналить «Vieni»[4], и вы непременно явитесь.

Во взгляде прекрасной итальянки выразилось почтительное удивление.

– Не представляю себе, откуда вы все это узнали. Джузеппе Горджано… как он… – Итальянка смолкла, и внезапно ее лицо засветилось гордостью и восторгом. – А, понятно! Мой Дженнаро! Славный, замечательный Дженнаро, мой преданный защитник! Это его твердая рука пронзила чудовище! Дженнаро, ты настоящее чудо! Есть ли в мире женщина, достойная такого мужчины?

– Послушайте, миссис Лукка. – Верный своей прозаической натуре, Грегсон взял леди за рукав столь же бестрепетно, как если бы имел дело с каким-нибудь ноттинг-хиллским хулиганом. – Мне не очень ясно, кто вы да что, но вполне ясно из ваших слов, что вы нужны нам в Ярде.

– Минутку, Грегсон, – вмешался Холмс. – Подозреваю, что леди не менее жаждет поделиться с нами сведениями, чем мы – их получить. Вам понятно, мадам, что ваш муж будет арестован и привлечен к ответственности за смерть лежащего перед нами человека? То, что вы скажете, может быть использовано как свидетельство. Но если, по-вашему, его мотивы далеки от преступных и он желал бы о них поведать, тогда, рассказав нам всю историю, вы окажете ему самую лучшую услугу.

– Теперь, когда Горджано мертв, нам бояться нечего, – отозвалась дама. – Он был чудовище, сам дьявол, и ни одному судье в мире не придет в голову наказать моего мужа за это убийство.

– В таком случае, – проговорил Холмс, – предлагаю, чтобы мы закрыли эту дверь, оставили все здесь нетронутым, пошли с леди в ее комнату, выслушали все, что она имеет сказать, и только после этого сделали свои выводы.

Через полчаса мы, все вчетвером, сидели в небольшой гостиной синьоры Лукка и слушали ее поразительный рассказ о страшных событиях, завершение которых нам довелось наблюдать. Английская речь синьоры была свободной и беглой, но очень неправильной, и я, ради удобства читателей, беру на себя смелость привести ее в соответствие с нормами грамматики.

– Я родилась в Позилиппо, близ Неаполя, – рассказала синьора Лукка. – Мой отец – Аугусто Барелли, виднейший местный юрист, бывший одно время депутатом парламента. Дженнаро служил у моего отца, и я, как и любая бы на моем месте, в него влюбилась. Ни денег, ни положения у него не было, были только красота, силы и энергия, так что отец не дал согласия на брак. Мы бежали, обвенчались в Бари и продали мои драгоценности, чтобы перебраться в Америку. Произошло это четыре года назад, и с тех пор мы жили в Нью-Йорке.

Вначале судьба нам улыбалась. Дженнаро сумел оказать услугу одному итальянскому джентльмену: спас его от каких-то негодяев в районе, называемом Бауэри, и таким образом приобрел влиятельного друга. Его звали Тито Касталотте, и он был старшим партнером в фирме «Касталотте и Цамба» – основном импортере фруктов в Нью-Йорке. Синьор Цамба – инвалид, вся власть в фирме принадлежала нашему новому другу Касталотте; у него под началом было свыше трех сотен человек. Он принял моего мужа на работу, назначил его начальником отдела и всячески оказывал покровительство. Синьор Касталотте был холостяк, и, похоже, он привязался к моему мужу как к сыну, а мы оба любили его как собственного отца. Мы наняли и обставили домик в Бруклине и смотрели на будущее с уверенностью, но тут на нашем горизонте появилась тучка, которая вскоре сплошь затянула небо.

Однажды вечером, вернувшись с работы, Дженнаро привел с собой соотечественника. Его звали Горджано, и он тоже был из Позилиппо. Роста он был громадного, что вы сами можете подтвердить, так как видели его труп. Но ростом дело не ограничивалось: все, с ним связанное, внушало страх своим необычайным, гротескным размахом. Голос подобием грома заполнял наш маленький домик. При разговоре Горджано размахивал руками, едва не задевая стены. Его мысли, чувства, страсти – все было чудовищно раздуто. Разговаривал – а вернее, грохотал – он с такой энергией, что все прочие только сидели и слушали, испуганные мощным потоком слов. Пылающие пламенем глаза Горджано подчиняли тебя его власти. Это был страшный и удивительный человек. И слава богу, что теперь он мертв!

Он приходил снова и снова. Но я стала замечать, что Дженнаро, как и я, не очень-то ему рад. Мой бедный супруг сидел бледный и вяло выслушивал разглагольствования о политике и общественной жизни, которые были любимыми темами гостя. Дженнаро молчал, но я, хорошо его зная, видела по лицу, что его волнуют чувства, каких я прежде за ним не замечала. Вначале я думала, что он просто недолюбливает Горджано, однако постепенно стала догадываться, что этим дело не ограничивается. Это был страх – глубоко запрятанный, отчаянный страх. Поняв это, я в тот же вечер обняла моего мужа и именем нашей любви и всего, что ему дорого, взмолилась, чтобы он прекратил таиться и ответил на вопрос, чем омрачает его существование этот великан.

Кровь стыла у меня в жилах, когда я выслушивала его признание. В годину бедствий, когда, казалось, весь мир ополчился на него, мой несчастный Дженнаро, сходя с ума от ударов судьбы, вступил в одно неаполитанское общество, так называемый «Красный круг», близкое прежним карбонариям. Деятельность этого братства была окружена тайной и овеяна жутью; однажды присоединившись к нему, ты уже не мог его покинуть. Бежав в Америку, Дженнаро думал, что навеки распростился с «Красным кругом». Каков же был его ужас, когда как-то вечером он встретил на улице того самого человека, который в Неаполе привел его в братство, – гиганта Горджано, заслужившего на юге Италии прозвище Могила за то, что руки у него по локоть в крови! Он приехал в Нью-Йорк, скрываясь от итальянской полиции, и успел уже основать на новой родине отделение этого страшного общества. Рассказав это, Дженнаро показал мне пришедшее в тот же день приглашение, начало которого было помечено красным кружком. Там было сказано, что на такой-то день назначено общее собрание, куда он обязан явиться.

Это само по себе стало несчастьем, но впереди ждали бедствия еще большие. Я давно уже замечала, что гость, приходя к нам, как обычно, по вечерам, норовит затеять со мной долгие беседы и, даже обращаясь к моему мужу, не сводит с меня своего жуткого взгляда, пристального, как у дикого зверя. Однажды секрет вышел наружу. Горджано, оказывается, воспылал ко мне «любовью» – обозначая этим словом дикарскую, звериную страсть. В тот раз он явился, когда Дженнаро еще не было дома. Он ворвался в дом, обхватил меня своими могучими руками и, сжимая в медвежьих объятиях, стал осыпать поцелуями и уговаривать, чтобы я с ним бежала. Я кричала и вырывалась, тут вошел Дженнаро и набросился на негодяя. Горджано сбил моего мужа с ног и бежал из нашего дома, чтобы никогда в него не вернуться. В тот вечер мы обрели смертельного врага.

Через несколько дней состоялось собрание. Когда Дженнаро вернулся оттуда, я поняла по его лицу: произошло что-то страшное. Ничего подобного мы и представить себе не могли. Общество поддерживало свое существование тем, что вымогало деньги у богатых итальянцев, угрожая им насилием. Похоже, очередь дошла до Касталотте, нашего дорогого друга и благодетеля. Он не поддался на угрозы и сообщил о них в полицию. На собрании было решено поступить с ним так, чтобы другим жертвам было неповадно сопротивляться. Задумали подорвать динамитом самого Касталотте и его дом. Чтобы определить исполнителя, стали тянуть жребий. Когда Дженнаро сунул руку в мешочек, на лице его врага появилась злорадная улыбка. Несомненно, им как-то удалось подтасовать результат жеребьевки: в ладони Дженнаро оказался роковой диск с изображением красного круга. Он должен был убить своего лучшего друга – или навлечь на нас обоих месть своих сотоварищей. Так было принято в их дьявольском сообществе: уничтожать не только самих опасных или ненавистных им людей, но и их близких. Мой бедный Дженнаро знал это, а потому жил под дамокловым мечом, сходя с ума от страха.

Всю ночь мы просидели крепко обнявшись, стараясь вселить друг в друга силы перед лицом грядущих бед. Покушение было назначено на следующий вечер. К полудню мы с мужем были на пути в Лондон, но перед этим раскрыли нашему благодетелю глаза на грозившую ему опасность, а также дали полиции сведения, необходимые, чтобы сохранить ему жизнь.

Остальное, джентльмены, вы знаете сами. Мы не сомневались, что враги станут преследовать нас по пятам. У Горджано имелись личные причины для мести, да и в любом случае мы понимали, как безжалостен и хитер наш противник. И в Италии, и в Америке ходят легенды о его могуществе. И как раз сейчас он должен был пустить в ход все свои силы. Поскольку мы его опередили, у нас имелось несколько спокойных дней, и мой дорогой супруг воспользовался ими, чтобы оборудовать убежище, где бы мне ничто не грозило. Что касается его самого, он хотел свободно сообщаться и с американской, и с итальянской полицией. Даже я не знала, где он живет и что делает. Все новости от него я получала через объявления в газете. Но однажды, выглянув в окно, я обнаружила, что за домом следят двое итальянцев, и поняла: Горджано ухитрился раскрыть наше убежище. Наконец Дженнаро известил меня через газету, как и в каком окне станет подавать сигналы, но его послание сказало только об опасности и внезапно было прервано. Теперь мне понятно: он знал, что Горджано напал на его след, и – слава богу! – был готов к встрече. А теперь, джентльмены, я хочу вас спросить, грозит ли нам что-нибудь со стороны закона и найдется ли такой судья, который вынес бы моему Дженнаро обвинительный приговор?

– Ну, мистер Грегсон, – проговорил американец, скосившись на служащего полиции, – не знаю, как посмотрят на это у вас в Англии, а у нас в Нью-Йорке, мне думается, муж этой леди снискал бы от общества единодушную благодарность.

– Ей нужно пойти со мной и увидеться с нашим начальством, – отозвался Грегсон. – Если ее версия событий получит подтверждение, не думаю, что ей или ее мужу следует особенно опасаться. Но чего я никак не возьму в толк, мистер Холмс, это каким образом вы оказались замешаны в это дело.

– Наука, Грегсон, наука. Все тот же поиск знаний, все в тех же университетах. Что ж, Ватсон, вот еще один случай в вашу коллекцию, одновременно трагический и гротескный. Кстати, еще нет восьми, а в Ковент-Гарден нынче вечером дают Вагнера! Если поспешим, успеем ко второму акту.

В 1895 году, на третьей неделе ноября, Лондон окутал плотный желтый туман. С понедельника по четверг мы едва могли рассмотреть через окна нашей квартиры на Бейкер-стрит очертания домов напротив. Первый день Холмс провел за перекрестной индексацией содержимого своей гигантской книги ссылок. Второй и третий он усердно занимался своим недавним хобби – средневековой музыкой. Но когда мы в четвертый раз, выйдя из-за стола после завтрака, увидели, как мимо нашего окна тянутся завитки бурой хмари и оставляют на стеклах маслянистые капли, нетерпеливая, деятельная натура моего приятеля взбунтовалась против такого унылого существования. Не находя выхода своей энергии, он принялся беспокойно расхаживать по гостиной, кусать ногти, барабанить пальцами по мебели и всякими другими способами выражать протест против бездействия.

– Что, Ватсон, в газетах ничего интересного? – спросил он.

Я знал, что, говоря об «интересном», Холмс всегда имел в виду необычные преступления. Были новости о революции, возможном начале войны, предстоящей смене правительства, но подобные темы моего товарища не увлекали. Что до правонарушений, то в тот день мне попадались на глаза одни лишь банальные и незначительные. Холмс простонал и вновь стал мерить шагами комнату.

– Лондонские преступники – самые настоящие зануды, – пожаловался он раздосадованно, точно охотник, упустивший добычу. – Поглядите-ка, Ватсон, в это окно. Видите, как из марева возникают силуэты, густеют, а потом снова пропадают? В такой день вор или убийца может разгуливать по Лондону, как тигр в джунглях, невидимый, пока не совершит прыжок, и увидит его только жертва.

– В мелких кражах недостатка не было.

Холмс презрительно фыркнул:

– Эта торжественно и мрачно обставленная сцена предназначается для чего-то большего. Здешнему обществу очень повезло, что я не преступник.

– В самом деле, повезло, – с готовностью согласился я.

– А вот будь я Бруксом, или Вудхаусом, или кем-то еще из полусотни людей, имеющих все основания желать моей смерти, как долго удавалось бы мне спасаться от самого себя? Фальшивый вызов в суд или на встречу – и все было бы кончено. Как хорошо, что не бывает тумана в странах, где говорят на латинских языках, ведь там убийцы так и кишат. Бог мой, ну наконец что-то избавит нас от этой убийственной скуки!

Это была горничная с телеграммой. Холмс вскрыл послание и разразился смехом.

– Ну-ну! Мир перевернулся, – промолвил он. – К нам собирается мой братец Майкрофт.

– А почему бы и нет?

– Почему нет? Да это все равно что встретить трамвай на деревенской улице. У Майкрофта собственные рельсы, и он ходит только по ним. Квартира на Пэлл-Мэлл, клуб «Диоген», Уайтхолл – таков его кольцевой путь. Здесь он бывал один-единственный раз. Что за оказия заставила его сойти с рельсов?

– Он этого не объяснил?

Холмс протянул мне телеграмму брата: «Необходимо увидеться по делу Кедоген-Уэста. Скоро буду. МАЙКРОФТ».

– Кедоген-Уэст? Где-то я слышал эту фамилию.

– Ничего не вспоминаю. Но чтобы Майкрофт стронулся с места! Скорее планета сойдет с орбиты. Кстати, вам известно, что собой представляет Майкрофт?

Мне смутно помнилось его объяснение времен истории с греком-переводчиком.

– Вы говорили, что он занимает какую-то небольшую должность при британском правительстве.

Холмс усмехнулся:

– Я тогда не знал вас так хорошо, как теперь. Когда речь идет о важных государственных делах, надо быть осмотрительным. Вы правы, он работает на британское правительство. Но если вы скажете, что порой он и есть британское правительство, – тоже не ошибетесь.

– Ну знаете, дружище Холмс!

– Я предвидел, что вы удивитесь. Майкрофт получает четыреста пятьдесят фунтов в год, довольствуется подчиненным положением, совершенно лишен амбиций, не добивается ни почестей, ни чинов – и притом остается самым незаменимым человеком в стране.

– Как так?

– Его должность уникальна. Он сам себе ее придумал. Прежде такой никогда не было и после него тоже не будет. У Майкрофта исключительно целенаправленный, упорядоченный ум; никто не сравнится с ним в способности накапливать факты. Те таланты, которые я применяю для расследования преступлений, Майкрофту служат в его особой сфере деятельности. К нему поступают заключения из всех ведомств, а он, как центральный орган, своеобразная счетная палата, подводит итог. Все прочие работники специализируются каждый в своей области, он же специалист универсальный. Предположим, некоему министру требуются сведения, которые касаются военного флота, Индии, Канады и проблемы биметаллизма; по каждому вопросу он может получить консультацию из соответствующего ведомства, но только Майкрофт способен обобщить эти сведения – и тут же определить, как один фактор повлияет на другой. Вначале на него смотрели как на мостик, подручное средство, но он сделал себя главным звеном. В его необъятном мозгу все разложено по полочкам и может быть извлечено в любую минуту. Его суждение неоднократно определяло политику страны. Он этим живет, ни о чем другом не думает и только изредка позволяет себе развлечение – небольшую интеллектуальную задачку, когда я в ходе очередного расследования спрашиваю у него совета. Но нынче Юпитер собирается сойти к смертным. Что бы это значило? Кто такой Кедоген-Уэст и какое он имеет отношение к Майкрофту?

– Ага! – вскричал я и стал рыться в куче бумаг на диване. – Да-да, вот он, голубчик! Кедоген-Уэст – молодой человек, которого во вторник нашли мертвым в подземке.

Холмс насторожился и сел, не донеся до рта трубку.

– Это, Ватсон, должно быть нешуточное дело. Смерть, заставившая моего брата изменить своим привычкам, – необычная смерть. Но что же, бога ради, его с ней связывает? Случай, насколько помнится, вполне тривиальный. Судя по всему, молодой человек упал с поезда и разбился насмерть. Ограблен не был, признаков насилия нет. Так ведь?

– Прошло следствие, и было обнаружено много новых фактов, – возразил я. – Если присмотреться, дело, несомненно, представится довольно любопытным.

– Судя по тому, что им заинтересовался мой брат, оно, несомненно, в высшей степени необычное. – Холмс свернулся калачиком в кресле. – Что ж, Ватсон, обратимся к фактам.

– Имя погибшего – Артур Кедоген-Уэст. Двадцати семи лет от роду, холост, служил клерком в Вулиджском арсенале.

– Государственная служба. Вот вам и связь с братцем Майкрофтом!

– В понедельник вечером внезапно уехал из Вулиджа. Молодого человека последней видела его fiancée[5], мисс Вайолет Уэстбери; тем вечером, в семь тридцать, он вдруг сорвался с места и оставил ее одну в тумане. Они не ссорились; чем объяснить его поступок, она не знает. Тело Кедоген-Уэста обнаружил дорожный рабочий по фамилии Мейсон; произошло это у станции «Олдгейт» лондонской подземки.

– Когда?

– Во вторник утром, в шесть. Тело лежало в стороне от колеи, по левую руку, если смотреть на восток; вблизи станции, там, где поезда выходят из туннеля. Голова разбита – причиной вполне могло быть падение с поезда. Попасть туда он мог только по железной дороге. С соседней улицы его принести не могли: на станции есть ограждение, там безотлучно находится контролер. С этим, похоже, все ясно.

– Отлично. Случай достаточно определенный. Человек, живой или мертвый, прибыл на поезде, упал или был сброшен. Пока все понятно. Продолжайте.

– Поезда по тому пути ходят с запада на восток; одни принадлежат только метро, другие следуют от Уиллесдена и дальних узловых станций. Можно с уверенностью утверждать, что молодой человек погиб во время поездки на восток, поздним вечером, но где он сел на поезд – установить невозможно.

– Это можно легко проверить по билету.

– Билета в карманах не нашли.

– Не нашли билета? Боже, Ватсон, это поистине странно. Знаю по опыту, на платформу метро невозможно проникнуть без билета. Остается предположить, что у молодого человека он был. Билет забрали, чтобы полиция не определила, на какой станции он сел в поезд? Возможно. Или Кедоген-Уэст выронил билет в вагоне? Тоже возможно. Отсутствие билета – это очень интересно. Как я понял, признаков ограбления не обнаружено?

– Похоже, нет. Вот перечень его вещей. Кошелек с двумя фунтами и пятнадцатью шиллингами. Также чековая книжка Вулиджского отделения банка «Кэпитал энд Каунтис». По ней и установили личность. Два билета в бельэтаж Вулиджского театра, датированные тем самым вечером. И еще небольшой пакетик технических документов.

Холмс радостно вскрикнул:

– Ну наконец, Ватсон! Британское правительство – Вулиджский арсенал – технические документы – брат Майкрофт – вот она, цепочка. Но, если не ошибаюсь, он уже здесь и скоро сам все объяснит.

Прислуга распахнула дверь, и на пороге возникла высокая плотная фигура Майкрофта Холмса. Крепко сбитый, массивный и неуклюжий – казалось бы, только и умеет, что сидеть сиднем. Однако венчавшая неповоротливое тело голова – властное чело, проницательный взгляд голубовато-серых, глубоко посаженных глаз, решительный рот, живая игра выражений на лице – настолько ему не соответствовала, что наблюдатель тут же забывал о грубой физической оболочке Майкрофта, помня только о его могучем уме.

По пятам за Майкрофтом Холмсом в комнату ступил инспектор Скотленд-Ярда Лестрейд, с лицом осунувшимся и сосредоточенным. Мрачная серьезность обоих свидетельствовала о том, что проблема, с которой они имеют дело, чрезвычайно важна. Сыщики молча обменялись рукопожатиями. Майкрофт Холмс снял пальто и опустился в кресло.

– До чего же некстати это дело, Шерлок. Терпеть не могу изменять своим привычкам, но с обстоятельствами не поспоришь. Сейчас, когда Сиам в таком положении, мне бы следовало сидеть в конторе. Однако ситуация критическая. Впервые вижу, чтобы премьер-министр так расстраивался. Адмиралтейство гудит, как опрокинутый улей. Ты уже читал об этом случае?

– Только что. О какой технической документации идет речь?

– В ней-то все и дело! К счастью, сведения не просочились наружу. Газеты бы просто бушевали. Бумаги в кармане этого юнца – не что иное, как чертежи подлодки Брюса-Партингтона.

Тон Майкрофта Холмса свидетельствовал о том, что он не на шутку взволнован. Мы с его братом сидели и ждали.

– Вы ведь о ней слышали? Думаю, наслышаны все.

– Разве что название знакомое.

– Значение ее трудно переоценить. Ни одна государственная тайна не охранялась столь строго. Поверьте, в радиусе действия подлодки Брюса-Партингтона ни о какой войне на море не может быть и речи. Два года назад в проект бюджета удалось исподтишка включить очень солидную сумму на то, чтобы получить монополию на это изобретение. Было сделано все, чтобы сохранить его в секрете. В комплект очень сложных чертежей входят три десятка отдельных патентованных устройств, без которых целое неработоспособно. Их держали в самом совершенном сейфе, в особой конторе при Арсенале, где окна и двери оборудованы защитой от взлома. Ни при каких обстоятельствах их не полагалось оттуда выносить. Если бы на них захотел взглянуть главный конструктор военно-морского ведомства, даже ему пришлось бы для этого отправиться в Вулидж. И вот мы обнаруживаем эти чертежи в сердце Лондона, в кармане мертвого младшего клерка. С точки зрения правительства случай просто вопиющий.

– Но чертежи возвращены на место?

– Нет, Шерлок, нет! В том-то и беда. Не все. В Вулидже пропало десять чертежей. В кармане Кедоген-Уэста найдено семь. Нет трех главных – они украдены, исчезли. Шерлок, ты должен бросить все дела. Забудь о мелких правонарушителях, которым место в полицейском суде. Перед тобой задача мировой важности. Как Кедоген-Уэст добрался до чертежей, куда делись недостающие, как он погиб, как его тело оказалось на том месте, как исправить положение? Найди ответ на эти загадки, и ты сослужишь своей стране добрую службу.

– Почему бы тебе не сделать это самому, Майкрофт? Ты разбираешься не хуже меня.

– Возможно, Шерлок. Но надо выяснять детали. Сообщи мне детали, и я, не вставая с кресла, выдам тебе самое квалифицированное суждение. Но сновать туда-сюда, опрашивать охранников железной дороги, ползать по земле с лупой – это не мое métier[6]. Нет, ты единственный, кто может разобраться в этом деле. Если тебе придет каприз увидеть свое имя в королевском наградном списке…

Мой друг улыбнулся и покачал головой:

– Я играю ради самой игры. Однако задача не лишена интереса, и я с удовольствием ею займусь. Еще фактов, пожалуйста.

– Я набросал основное на этом листке и добавил несколько адресов, которые могут тебе пригодиться. Официальным хранителем чертежей является известный правительственный эксперт, сэр Джеймс Уолтер; в справочнике целых две строки заняты его званиями и регалиями. Это человек, поседевший на службе, истинный джентльмен, желанный гость в домах самых высокопоставленных особ, а прежде всего – патриот, чья преданность родине выше всяких подозрений. Он один из тех двоих, кому доверен ключ от сейфа. Могу добавить, что в рабочие часы понедельника чертежи, несомненно, находились в конторе и что сэр Джеймс отбыл в Лондон около трех, забрав свой ключ с собой. Весь вечер, когда случилась эта история, он провел в доме адмирала Синклера на Баркли-Сквер.

– Этот факт проверен?

– Да, брат сэра Джеймса, полковник Валентайн Уолтер, подтверждает его отъезд из Вулиджа, а адмирал Синклер – прибытие в Лондон; таким образом, мы убеждаемся, что сэр Джеймс не имеет прямого отношения к происшествию.

– У кого еще есть ключ?

– У мистера Сидни Джонсона, старшего клерка и чертежника. Ему сорок лет, женат, воспитывает пятерых детей. Человек замкнутый, молчаливый, но в целом проявил себя на государственной службе блестяще. Коллеги его недолюбливают, но он трудяга. По его собственным словам, которые подтверждает только жена, мистер Джонсон в понедельник, после окончания рабочего дня, весь вечер был дома, а ключ висел, как всегда, на цепочке часов.

– Расскажи о Кедоген-Уэсте.

– Он провел на службе десять лет, хорошо себя зарекомендовал. У него репутация человека вспыльчивого и заносчивого, однако же честного. У нас ничего нет против него. Он был старший в конторе после Сидни Джонсона. По служебным обязанностям ежедневно имел дело с этими чертежами. Больше с ними не работал никто.

– А кто тем вечером запирал чертежи в сейф?

– Мистер Сидни Джонсон, старший клерк.

– Выходит, в том, кто их взял, сомневаться не приходится. Они ведь и найдены у этого младшего клерка, Кедоген-Уэста. Это решает дело, не правда ли?

– Да, Шерлок, и все же многое остается неясным. Прежде всего – зачем он их взял?

– Полагаю, они ценные?

– За них запросто можно выручить несколько тысяч.

– Ты можешь предположить иной мотив Кедоген-Уэста, кроме намерения продать бумаги где-то в Лондоне?

– Нет, не могу.

– Тогда мы должны принять это в качестве рабочей гипотезы. Чертежи взял молодой Уэст. Но для этого необходима копия ключа…

– Копии нескольких ключей. Ему еще нужно было открыть здание и комнату.

– Выходит, у него было несколько ключей. Он повез бумаги в Лондон, чтобы продать секрет, намереваясь, по-видимому, к следующему утру, пока не обнаружили пропажу, вернуть их в сейф. В Лондоне, за этой предательской затеей, он и встретил свой конец.

– Как?

– Предположим, его убили и сбросили с поезда, когда он возвращался в Вулидж.

– Олдгейт, где нашли тело, расположен далее станции «Лондонский мост», где ему нужно было выйти, если бы он ехал в Вулидж.

– Возможны несколько причин, отчего он пропустил свою станцию. К примеру, был поглощен разговором со своим попутчиком. Разговор завершился дракой и убийством. А может, молодой человек пытался выбраться из вагона, упал на пути и погиб. А спутник затворил за ним дверь. Стоял густой туман, ни зги не видать.

– При тех данных, которыми мы располагаем, лучшей версии не измыслишь, и все же, Шерлок, подумай, сколь многое ты упускаешь из виду. Предположим для простоты, что молодой Кедоген-Уэст действительно вознамерился отвезти чертежи в Лондон. Разумеется, он предварительно договорился бы с иностранным агентом и больше ничего на этот вечер не планировал. Но нет, он покупает два билета в театр, отправляется туда с невестой, а потом вдруг бросает ее на полдороге и исчезает.

– Уловка, – произнес Лестрейд, который довольно нетерпеливо слушал этот разговор.

– Очень странная. Это возражение номер один. А вот второе: предположим, Кедоген-Уэст приехал в Лондон и встретился с иностранным агентом. Он должен до утра вернуть чертежи на место, чтобы их не хватились. Но он брал десять чертежей, а в кармане у него нашли только семь. Что случилось с остальными тремя? Ясно, что по собственной воле он бы с ними не расстался. Опять же, где награда за предательство? В его карманах должна была лежать круглая сумма.

– Думаю, мне все понятно, – заявил Лестрейд. – Я не сомневаюсь, что все было именно так. Кедоген-Уэст крадет чертежи, чтобы их продать. Видится с агентом. Они не сходятся в цене. Он собирается вернуться домой, но агент увязывается следом. В поезде агент его убивает, берет главные чертежи и выбрасывает тело из вагона. Эта версия учитывает все факты, не так ли?

– Но почему у него не было билета?

– По билету можно было бы определить, какая станция ближайшая к дому агента. Поэтому он вынул билет из кармана мертвеца.

– Неплохо, Лестрейд, очень неплохо, – кивнул Холмс. – Ваша теория выдерживает критику. Но если она верна, дело на том закончено. С одной стороны, предатель мертв. С другой, чертежи Брюса-Партингтона, скорее всего, уже на Континенте. И что нам остается?

– Действовать, Шерлок, действовать! – Майкрофт вскочил на ноги. – Все мои инстинкты противятся этой версии. Используй свои возможности! Отправься на место преступления! Повидайся со свидетелями! Перетряхни все и вся! За всю карьеру у тебя не было такого шанса послужить своей стране.

– Ну ладно, ладно! – Холмс пожал плечами. – Идемте, Ватсон! И вы, Лестрейд, не будете ли так любезны составить нам компанию на ближайшие час или два? Для начала посетим станцию Олдгейт. До свиданья, Майкрофт. К вечеру я представлю тебе отчет, но предупреждаю, не ожидай слишком многого.

Миссис Хадсон, квартирная хозяйка Шерлока Холмса, была женщина многострадальная. Мало того что помещения на втором этаже день и ночь осаждали толпы странных, а зачастую и нежелательных личностей, так еще и сам необычный жилец миссис Хадсон жестоко испытывал ее терпение своими причудами и беспорядочным образом жизни. Его невероятная неряшливость, привычка браться за скрипку в неподходящие часы, упражнения в револьверной стрельбе внутри дома, таинственные научные эксперименты, зачастую дурнопахнущие, окружавшая его атмосфера насилия и опасности – все это делало его самым неудобным жильцом в Лондоне. С другой стороны, платил Холмс по-царски. Не сомневаюсь, что за время нашего совместного проживания у миссис Хадсон она получила сумму, на которую можно было бы купить дом.

Квартирная хозяйка испытывала к Холмсу благоговейное почтение и даже в самых вопиющих случаях ни разу его не упрекнула. Кроме того, она была к нему привязана, потому что Холмс всегда бывал с женщинами очень любезен и ласков. Правда, слабый пол не вызывал у него ни симпатии, ни доверия, но рыцарские качества Холмса оставались при нем. Зная, как искренне миссис Хадсон уважает моего друга, я со всем вниманием отнесся к ее словам, когда она на втором году моей семейной жизни явилась ко мне на квартиру и рассказала, что с Холмсом не все ладно.

– Он умирает, доктор Ватсон, – поведала она. – Уже три дня ему все хуже и хуже, и я не уверена, что он доживет до утра. Я хотела позвать врача, но он не позволил. Утром я увидела его ввалившиеся щеки и горящие глаза вполлица – и не выдержала. «С вашего разрешения или без, мистер Холмс, – говорю, – но я сей же час отправляюсь за доктором». – «Раз так, то пусть это будет Ватсон». На вашем месте, сэр, я бы поторопилась, а то не застанете его в живых.

Это известие меня ужаснуло: я ведь понятия не имел о болезни Холмса. Естественно, я тут же схватился за пальто и шляпу. По пути я стал выспрашивать у миссис Хадсон подробности.

– Я мало что могу рассказать, сэр. Он вел расследование в Ротерхите, в переулке у берега Темзы, и подхватил там эту болезнь. В пятницу слег в постель и с тех пор не вставал. И все три дня ничего не ел и не пил.

– Боже правый! Но почему вы не позвали врача?

– Он не позволял, сэр. Вы же знаете, с ним не поспоришь. Я не решалась ослушаться. Но ему недолго осталось, вы сами поймете, когда его увидите.

Зрелище и в самом деле было плачевное. В тусклом свете туманного ноябрьского дня комната больного выглядела уныло, но меня ужаснуло не это, а костлявое, изможденное лицо, глядевшее с кровати. Глаза больного лихорадочно блестели, на щеках горел нездоровый румянец, рот ввалился, губы покрылись коростой; тонкие руки, лежавшие на одеяле, непрерывно дергались, речь звучала хрипло и сбивчиво. Когда я входил, на лице Холмса было написано полное безразличие, но меня он узнал и слегка оживился.

– А, Ватсон, похоже, для нас настали дурные дни, – проговорил он слабым голосом, но в своей обычной беззаботной манере.

– Дружище! – вскричал я, подходя ближе.

– Стойте! Не приближайтесь! – Таким резким, повелительным тоном он разговаривал только в самые критические минуты. – Если подойдете, Ватсон, я выставлю вас за порог.

– Но почему?

– Потому что я так хочу. Этого вам достаточно?

Да, миссис Хадсон была права. Спорить с ним не приходилось. Однако видеть, как он слаб, было невыносимо.

– Я всего лишь хотел помочь, – объяснил я.

– Именно! Самая лучшая помощь – слушать, что вам говорят.

– Конечно, Холмс.

Тут он смягчился.

– Вы не сердитесь? – спросил он, хватая ртом воздух.

Бедняга, разве мог я сердиться, видя его в таком жалком состоянии?

– Это для вашей же пользы, Ватсон.

– Для моей?

– Я знаю, что со мной. Это болезнь кули, завезенная с Суматры; голландцам известно о ней больше, чем нам, хотя и они до сих пор не умеют ее лечить. Ясно только одно. Никто из заболевших не выживает, причем недуг очень заразен.

Речь его лихорадочно убыстрилась, длинные пальцы дергались, когда он предостерегающе махал рукой.

– Заразен через прикосновение, Ватсон… именно через прикосновение. Держитесь подальше, и все будет хорошо.

– Боже правый, Холмс! Неужели вы рассчитываете, что это соображение хоть на миг меня удержит? Я бы выполнил свой врачебный долг, даже если бы речь шла о постороннем, так почему вы решили, что я оставлю без помощи своего старинного друга?

Я снова сделал шаг вперед, но яростный взгляд Холмса меня остановил.

– Стойте, где стоите, и тогда я буду говорить. А если шевельнетесь, вам придется выйти вон.

Я столь почитаю Холмса за его выдающиеся таланты, что всегда склонялся перед его пожеланиями, даже когда не понимал их смысла. Но тут во мне взыграли профессиональные инстинкты. Пусть распоряжается где угодно, но в спальне больного хозяин я.

– Холмс, – проговорил я, – вы сейчас не в себе. Больной – все равно что ребенок, поэтому предоставьте мне о вас позаботиться. Хотите вы или нет, но я изучу ваши симптомы и начну лечение.

В его взгляде выразилась злоба.

– Если меня станут лечить, хочу я или нет, позвольте мне по крайней мере выбрать врача, которому я верю.

– А мне вы не верите?

– Вашей дружбе – конечно. Но факты есть факты, Ватсон, и в конце концов вы всего лишь терапевт среднего уровня и с очень ограниченным опытом. Неприятно об этом говорить, но вы не оставили мне выбора.

Я был горько обижен.

– Такие слова недостойны вас, Холмс. У вас явно расстроены нервы. Но если вы мне не доверяете, я не стану навязывать свои услуги. Позвольте мне пригласить сэра Джаспера Мика, или Пенроуза Фишера, или еще кого-нибудь из лучших лондонских врачей. Не одного, так другого вы должны допустить – и точка. Вы очень ошибаетесь, если думаете, что я буду смотреть, как вы умираете, и не попытаюсь вам помочь или привести кого-нибудь на помощь.

– Намерения у вас добрые, Ватсон. – Больной то ли простонал, то ли всхлипнул: – Хотите, я продемонстрирую вам ваше невежество? Скажите-ка, что вам известно о лихорадке Тапанули? А о формозской черной гнили?

– Никогда не слышал ни о том, ни о другом.

– На востоке, Ватсон, болезни так и кишат – одна чуднее другой. – От слабости он делал передышку после каждой фразы. – Мне довелось об этом узнать во время недавнего расследования, которое одним боком касалось медицины. Тогда я и подхватил эту хворобу. Вам она не по зубам.

– Возможно. Однако я слышал краем уха, что сейчас в Лондоне находится доктор Эйнзтри, величайший специалист по тропическим болезням. Сопротивляться бесполезно, Холмс, я сей же час отправляюсь за ним.

Я решительно развернулся к двери.

В жизни я не испытывал такого потрясения! Мгновенно, тигриным прыжком, умирающий преградил мне дорогу. Я услышал, как щелкнул в замочной скважине ключ. В следующий миг Холмс рухнул обратно на постель, задыхаясь после страшного перенапряжения.

– Попались, друг мой! Вы же не станете силой отнимать у меня ключ? Останетесь здесь, пока я вас не выпущу. Но я верну вам бодрость духа. – Все это он говорил отрывочно, с чудовищными усилиями хватая в промежутках воздух. – Вы желаете мне добра. Конечно, я в этом нисколько не сомневаюсь. Вы сможете сделать что задумали, но прежде дайте мне собраться с духом. Не сейчас, Ватсон, не сейчас. Часы показывают четыре. В шесть я позволю вам уйти.

– Это безумие, Холмс.

– Всего-то два часа, Ватсон. Обещаю, в шесть вы уйдете. Согласны подождать?

– Похоже, выбора у меня нет.

– Никакого, Ватсон. Спасибо, поправлять постель не нужно. Пожалуйста, держитесь на расстоянии. А теперь, Ватсон, вот еще одно мое условие. Вы обратитесь за помощью не к тому человеку, которого вы назвали, а к тому, которого выберу я.

– Ради бога.

– Первые разумные слова, которые я от вас слышал, Ватсон, с тех пор как вы вошли в эту комнату. Вот там для вас найдутся книги. Я немного утомился; интересно, что чувствует батарея при попытке провести ток через изолятор? В шесть, Ватсон, мы вернемся к нашему разговору.

Судьба, однако, распорядилась так, что разговор возобновился задолго до указанного часа, и это потрясло меня едва ли не так же, как прыжок Холмса к двери. Несколько минут я стоял и разглядывал немую фигуру в постели. Лицо Холмса было полуприкрыто одеялом, он как будто спал. Сесть и взяться за книгу я не мог, а потому принялся медленно ходить по комнате, изучая портреты знаменитых преступников, которыми были украшены стены. Наконец бесцельные блуждания привели меня к каминной полке. На ней был раскидан всевозможный хлам: трубки, кисеты, шприцы, перочинные ножи, револьверные патроны и прочее. Среди общей кучи стояла небольшая черно-белая шкатулка из слоновой кости со скользящей крышкой. Это была изящная вещица, я протянул руку, чтобы взять ее с полки и получше рассмотреть, и тут…

Холмс не просто закричал – он оглушительно взревел, так что, наверное, было слышно и на улице. Волосы у меня встали дыбом, я весь похолодел от этого ужасного вопля. Обернувшись, я увидел, что лицо Холмса искажено гримасой, глаза выпучены. Со шкатулкой в руках я прирос к месту.

– Положите! Сию минуту положите, Ватсон… говорю вам, сию минуту! – Когда я вернул шкатулку на каминную полку, Холмс откинулся на подушку и издал вздох облегчения. – Терпеть не могу, Ватсон, когда трогают мои вещи. Вы же знаете. Вы меня вывели из себя. Тоже мне доктор: с вас станется довести пациента до сумасшедшего дома. Да сядьте же наконец и дайте мне отдохнуть!

Инцидент произвел на меня самое тяжелое впечатление. Ничем не спровоцированный взрыв бешенства, грубость – все это настолько отличалось от обычной обходительной манеры Холмса, что говорило о серьезном повреждении рассудка. Любое крушение печально, но гибель благородного ума хуже всего. До конца назначенного срока я сидел молча, пригорюнившись. Холмс, похоже, также следил за часами, потому что ровно в шесть я услышал прежнюю лихорадочную скороговорку:

– Ну вот, Ватсон. Есть у вас в карманах мелочь?

– Да.

– Серебро?

– Полно.

– Полукроны? Сколько?

– Пять.

– Ах, мало! Мало! Какая досада! Ну ладно, сколько уж есть. Положите их в кармашек для часов. А остальные деньги в левый карман брюк. Спасибо. Теперь вы куда лучше уравновешены.

Это был самый настоящий бред. Холмс содрогнулся и снова то ли кашлянул, то ли всхлипнул.

– А теперь, Ватсон, зажгите газ, но включайте аккуратно, до половины. Умоляю, следите, чтобы он не вспыхнул ярче. Отлично, спасибо. Нет, шторы задергивать не надо. Теперь, будьте любезны, положите на этот столик несколько писем и бумаг, чтобы я мог дотянуться. Спасибо. И еще немного всякой всячины с каминной полки. Отлично, Ватсон! Там лежат щипцы для сахара. Пожалуйста, воспользуйтесь ими, чтобы взять ту самую шкатулочку. Положите ее сюда, среди бумаг. Хорошо! А сейчас можете пойти за мистером Калвертон-Смитом с Лоуэр-Берк-стрит, тринадцать.

Говоря по правде, я уже не так рвался ехать за доктором: бедняга Холмс настолько явно бредил, что казалось опасным оставлять его одного. Тем не менее если раньше он упорно отказывался от врача, то теперь явно горел желанием проконсультироваться, и именно с означенной персоной.

– Впервые слышу это имя, – сказал я.

– Вполне вероятно, дорогой Ватсон. Вы будете удивлены, узнав, что лучше всех в этой болезни разбирается не медик. Он плантатор. Мистер Калвертон-Смит хорошо известен на Суматре. Нынче он посетил Лондон. Однажды у него на плантации разразилась эпидемия этой болезни, врачей поблизости не было, ему пришлось самому заняться ее изучением, и это возымело серьезные последствия. Он большой приверженец порядка, вот я и задержал вас до шести: раньше вы его не застанете в кабинете. Если вы сумеете уговорить мистера Калвертон-Смита, чтобы он явился сюда и поставил нам на службу свой уникальный опыт – а исследование этой болезни сделалось его любимым коньком, – он несомненно сумеет мне помочь.

Я пересказываю замечания Холмса в виде связной речи, умалчивая о признаках терзавшей его болезни: как он время от времени начинал ловить ртом воздух, как судорожно дергались его руки. За те недолгие часы, что я у него провел, он стал выглядеть еще хуже. Резче обозначились лихорадочные пятна на щеках, ярче засверкали глаза, обведенные темными кругами, на лбу выступил холодный пот. Не изменилась, однако, утонченная галантность речи. Всегда, до последнего вздоха Холмс будет на высоте.

– Расскажите ему в точности о моем состоянии, – сказал он. – Передайте все, что вам запомнилось: человек умирает… умирает и бредит. Право же, не пойму, отчего все дно океана не покрыто сплошным слоем устриц, они ведь так быстро размножаются. Ах, я забрел не туда. Удивительно, как мозг управляет мозгом! О чем бишь я, Ватсон?

– Вы давали мне инструкции по поводу мистера Калвертон-Смита.

– А, помню-помню. Это для меня вопрос жизни и смерти. Киньтесь ему в ноги. Ватсон. Отношения у нас совсем не дружеские. Его племянник, Ватсон… Я заподозрил нехорошее и дал ему это понять. Мальчик умер страшной смертью. Он имеет на меня зуб. Ватсон, постарайтесь его задобрить. Уламывайте, умоляйте, приведите его сюда любой ценой. Он единственный может меня спасти!

– Я доставлю его в кэбе, даже если придется запихнуть его туда силой.

– Не делайте ничего подобного. Уговорите его. А потом возвращайтесь первым. Найдите любой предлог, почему не можете ехать с ним вместе. Не забудьте, Ватсон. Вы ведь меня не подведете? Ни разу не подводили. Несомненно, у этих тварей есть природные враги, которые ограничивают поголовье. Мы вдвоем, Ватсон, свое дело сделали. И что же тогда: устрицы захватят весь мир? Нет-нет, какой ужас! Сохраните у себя в памяти, Ватсон.

Когда я уходил, у меня перед глазами стояла эта сцена: обладатель блестящего ума балаболит как бессмысленный младенец. Холмс отдал мне ключ, и меня обрадовала мысль, что теперь он не запрется на замок. Миссис Хадсон, дрожа и проливая слезы, ждала в коридоре. Перед выходом на улицу я слышал тонкий голос Холмса, распевавшего в бреду.

Пока я подзывал кэб, кто-то подошел ко мне в тумане.

– Как мистер Холмс, сэр? – спросил он.

Это был наш старый знакомец, инспектор Мортон из Скотленд-Ярда, в партикулярном твидовом платье.

– Очень плох, – ответил я.

Инспектор бросил на меня престранный взгляд. В нем явно читалось торжество – но нет, это было бы чудовищно; дурную шутку, верно, сыграл отсвет наддверного окна.

– До меня доходили слухи, – сказал он.

Подъехал кэб, и мы с инспектором расстались.

Лоуэр-Берк-стрит представляла собой ряд красивых домов на зыбкой границе Ноттинг-Хилла и Кенсингтона. Здание, у которого остановился кэбмен, глядело чопорно и со сдержанной респектабельностью: старомодная железная ограда, массивная раздвижная дверь, начищенные латунные детали. Всему этому соответствовал важный дворецкий, появившийся на пороге в розоватом сиянии электрического света.

– Да, мистер Калвертон-Смит дома. Доктор Ватсон? Очень хорошо, сэр, я отнесу вашу карточку.

Похоже, мои скромные фамилия и звание оставили мистера Калвертон-Смита равнодушным. Через полуоткрытую дверь до меня доносился его высокий и резкий, с нотками раздражения, голос.

– Кто он, этот человек? Чего хочет? Боже мой, Стейплз, сколько можно повторять, чтобы вы не беспокоили меня в часы занятий?

Зазвучал тихий, бормочущий поток объяснений дворецкого.

– Вот что, Стейплз, я его не приму. Не могу ни с того ни с сего прерывать работу. Меня нет дома. Так ему и скажите. Если ему позарез нужно со мной встретиться, пусть придет утром.

Снова полилась негромкая ровная речь.

– Ну хватит, так ему и передайте. Пусть приходит утром или не приходит вообще. Моей работе нельзя мешать.

Я подумал о Холмсе, который мечется на одре болезни и, верно, считает минуты, дожидаясь помощи. Время было не такое, чтобы держаться за формальности. От того, как быстро я управлюсь, зависела его жизнь. Не дождавшись, пока смущенный дворецкий принесет извинения, я протиснулся мимо него в комнату.

Гневно вскрикнув, из кресла с откидной спинкой, стоящего у камина, поднялся хозяин дома. Я увидел крупное желтоватое лицо, грубую сальную кожу, тяжелый двойной подбородок и пару злобных серых глазок, которые глядели из-под кустистых рыжеватых бровей. Голову с высоким лбом венчала бархатная курительная шапочка, кокетливо сдвинутая на одну сторону округлой розовой лысины. Под чрезвычайно объемистым черепом виднелось, к моему удивлению, маленькое хилое тельце с искривленными, как из-за перенесенного в детстве рахита, плечами и спиной.

– Что такое? – взвизгнул он. – Что еще за вторжение? Разве я не велел сказать, что приму вас завтра утром?

– Простите, но дело не терпит отлагательств. Мистер Шерлок Холмс…

Имя моего друга подействовало на маленького человечка самым поразительным образом. Пылавшего злобой взгляда как не бывало. На лице выразилась настороженность.

– Вы от Холмса? – спросил он.

– Я только что от него.

– Что с ним? Как он?

– Он тяжело болен. Поэтому я и пришел.

Человечек указал мне на стул и сам тоже вернулся в кресло. При этом я заметил его отражение в зеркале над каминной полкой – и готов был поклясться, что его черты сложились в злобную мерзкую улыбку. Но я убедил себя, что это была случайная нервная гримаса, потому что, когда Калвертон-Смит обернулся, его лицо выражало искреннюю озабоченность.

– Печально это слышать, – сказал он. – Мое знакомство с мистером Холмсом чисто деловое, но я очень уважаю его таланты и личные качества. Он такой же любитель в сыскном деле, как я во врачевании. Ему – правонарушители, мне – микробы. А вот мои тюремные камеры, – продолжал он, указывая на ряд бутылок и банок на пристенном столике. – Здесь, в желатиновой среде, отбывают срок злодеи, хуже которых мир не знает.

– Как раз в связи с вашими специальными знаниями мистер Холмс и желает вас видеть. Он высоко ценит вас и полагает: вы единственный в Лондоне, кто способен ему помочь.

Человечек вздрогнул, нарядная курительная шапочка слетела на пол.

– Как? – изумился он. – Почему мистер Холмс думает, что ему нужен именно я?

– Потому что вы сведущи в восточных болезнях.

– Но с чего он решил, будто болезнь, которой он заразился, идет именно с Востока?

– Потому что ему в ходе расследования пришлось бывать в доках, среди китайских моряков.

Мистер Калвертон-Смит с милой улыбкой подобрал свою шапочку.

– Ах вот оно как? Надеюсь, болезнь не такая серьезная, как вы думаете. Как давно он заболел?

– Примерно три дня назад.

– Бредит?

– Временами.

– Вот так-так! Похоже, это не шутки. Было бы бесчеловечно не отозваться. Я терпеть не могу, когда мешают моей работе, доктор Ватсон, но случай в самом деле чрезвычайный. Я поеду с вами прямо сейчас.

Я вспомнил инструкции Холмса.

– Мне надо быть в другом месте.

– Хорошо, я поеду один. Адрес мистера Холмса у меня записан. Можете на меня положиться, я буду у него через полчаса, не позднее.

Когда я снова входил в спальню Холмса, сердце у меня тревожно сжималось. За время моего отсутствия могло случиться самое страшное. К моему несказанному облегчению, Холмсу стало намного лучше. Выглядел он все так же неважно, однако больше не бредил. Говорил, правда, слабым голосом, но даже яснее и отчетливее, чем обычно.

– Ну что, Ватсон, увиделись с ним?

– Да, он едет.

– Замечательно, Ватсон! Замечательно! Вы лучший из посланцев.

– Он хотел поехать со мной.

– А вот это было бы ни к чему, Ватсон. Просто неприемлемо. Он спрашивал, что со мной?

– Я ему рассказал про китайцев в Ист-Энде.

– Именно! Что ж, Ватсон, вы сделали все, чего ожидаешь от доброго друга. Теперь вы можете удалиться со сцены.

– Я должен остаться и выслушать его мнение, Холмс.

– Конечно должны. Но у меня есть повод подозревать, что наедине со мной Калвертон-Смит выскажет более откровенные и ценные мысли. Вот там, Ватсон, за изголовьем кровати, есть немного места.

– Ну знаете, дорогой Холмс!

– Боюсь, Ватсон, выбирать не приходится. В этой комнате не очень-то спрячешься – тем меньше будет подозрений. Думаю, Ватсон, для наших целей это укрытие вполне подходит. – Внезапно изможденное лицо Холмса застыло в напряженном внимании, он приподнялся на постели. – Стук колес. Если я вам дорог, Ватсон, шевелитесь! И, что бы ни случилось, сидите тихо. Что бы ни случилось – понятно? Не двигайтесь, не открывайте рта, а только слушайте внимательно каждое слово.

Миг – и силы оставили Холмса; его четкая, осмысленная речь перешла в неразборчивое полубезумное бормотанье.

Сидя в тайнике, куда был так поспешно упрятан, я слышал, как затопали по лестнице шаги, как распахнулась и захлопнулась дверь спальни. К моему удивлению, последовала длительная тишина, прерывавшаяся только затрудненным дыханием больного. Я мог только догадываться, что гость стоит у постели и рассматривает страдальца. Но вот странная пауза закончилась.

– Холмс! – воскликнул гость. – Холмс! – повторил он настойчиво, словно будя спящего. – Слышите меня, Холмс?

Послышался шорох: наверно, он грубо потряс больного за плечо.

– Это вы, Смит? – прошептал Холмс. – Не смел и надеяться, что вы придете.

Гость рассмеялся:

– Еще бы. И все же, как видите, я здесь. Горящие угли на вашу голову, Холмс, – горящие угли!

– Это так благородно… так великодушно с вашей стороны. Я так высоко ставлю ваши знания.

Гость усмехнулся:

– Ну да, ну да. К счастью, вы единственный в Лондоне человек, кто их высоко ставит. Вы знаете, что с вами?

– То же самое, – ответил Холмс.

– А! Вы узнаете симптомы?

– Слишком хорошо.

– Что ж, меня бы не удивило, Холмс. Меня бы не удивило, если бы они оказались теми же самыми. В таком случае вас не ждет ничего хорошего. Бедный Виктор умер на четвертый день… совсем молодой парень, крепкий и сильный. И не зря вас это насторожило: надо же, в самом сердце Лондона подхватить очень редкую азиатскую болезнь, ту самую, изучению которой я посвятил немало усилий. Странное совпадение, Холмс. Очень умно с вашей стороны, что вы это заметили, но очень нелюбезно – что усмотрели в этом причину и следствие.

– Я знал, что это ваших рук дело.

– Ах вот как, знали? Но доказать-то не смогли. И как вы такое себе позволяете: сперва распространяли обо мне подобные слухи, а в минуту беды обратились за помощью? Что за игра такая, а?

Я услышал тяжелое, прерывистое дыхание больного.

– Дайте мне воды! – прохрипел он.

– Ваше время истекает, друг мой, но я не хочу, чтобы вы умерли прежде, чем выслушаете меня. Только поэтому я дам вам воды. Эй, не пролейте! Вот так. Вы понимаете, что я говорю?

Холмс простонал.

– Помогите мне. Забудем о прошлом, – прошептал он. – Те слова… клянусь, я не стану их повторять. Я все забуду, только вылечите меня.

– Что забудете?

– Ну, смерть Виктора Сэвиджа. Вы только что, по сути, признались, что это ваших рук дело. Я забуду об этом.

– Можете забыть, можете помнить – как вам угодно. Не думаю, что увижу вас на свидетельской скамье. Уверяю, мой славный Холмс, вас ожидает совсем иное пристанище. Знаете вы, не знаете, как умер мой племянник, – что мне до того? Мы сейчас говорим не о нем. Мы говорим о вас.

– Да-да.

– Ваш приятель, который за мной приходил… запамятовал, как его зовут… Он сказал, вы подхватили заразу в Ист-Энде, от моряков.

– Больше нигде не мог.

– А вы ведь так кичитесь своим умом, не правда ли, Холмс? Никого умнее и на свете нет, а? Так нет же – нашелся на сей раз. А теперь, Холмс, пораскиньте мозгами. Как вы могли заразиться? Не приходит в голову другого варианта?

– Нет. Ничего не соображаю. Помогите мне, ради бога!

– Хорошо, помогу. Я помогу вам понять, что с вами и как так получилось. Хочу, чтобы вы перед смертью об этом узнали.

– Дайте мне что-нибудь, чтобы облегчить муки.

– Муки, говорите? Да, кули орали как резаные ближе к концу. Начались спазмы, как я понимаю.

– Да-да, спазмы.

– Ну ладно, так или иначе, слышать они не мешают. Слушайте! Постарайтесь припомнить: не случалось ли с вами чего-то необычного как раз перед тем, как болезнь дала о себе знать?

– Нет-нет, ничего.

– Подумайте еще.

– Не могу думать, мне слишком плохо.

– Ну ладно, я вам подскажу. Не приходило ли вам что-нибудь по почте?

– По почте?

– Шкатулка, например?

– Боже, я теряю сознание… мне конец!

– Слушайте, Холмс! – Судя по звукам, Калвертон-Смит тряс умирающего за плечи, а мне приходилось сидеть смирно в своем тайнике. – Вы должны меня выслушать. Должны. Помните шкатулку… шкатулку из слоновой кости? Ее доставили в пятницу. Вы ее открыли… помните?

– Да-да, открыл. Внутри была острая пружина. Чья-то шутка…

– Совсем не шутка, и вы в этом убедитесь на собственной шкуре. Дурень, вы сами этого добивались. Кто просил вас перебегать мне дорогу? Держались бы в стороне, я бы вас пальцем не тронул.

– Помню, – выдохнул Холмс. – Пружина! Поранился до крови. Вот она, эта шкатулка, – на столе.

– Ну да, черт возьми, она самая! Знаете что, переложу-ка я ее к себе в карман! Ваша единственная улика – и я ее забираю. Но теперь, Холмс, вы услышали правду и умрете с сознанием, что это я вас убил. Вы слишком многое вызнали о судьбе Виктора Сэвиджа, и потому я позаботился, чтобы вы ее разделили. Конец ваш близок, Холмс. Я посижу здесь и посмотрю, как вы умрете.

Холмс отозвался едва слышным шепотом.

– Что такое? – спросил Смит. – Включить газ? А, тени сгущаются? Хорошо, включу газ, чтобы лучше вас видеть. – Он пересек комнату, вспыхнул свет. – Что еще я могу сделать для вас, друг мой?

– Мне бы папиросу и спичку.

От радостного удивления я чуть не вскрикнул. Холмс говорил своим обычным голосом – тихим, пожалуй, но тем самым, хорошо мне знакомым. Последовала долгая пауза; я догадывался, что Калвертон-Смит в немом изумлении разглядывает моего друга.

– Что это значит? – произнес он наконец скрипучим голосом.

– Лучший способ сыграть роль – это сделаться тем, кого изображаешь, – ответил Холмс. – Клянусь, за три дня у меня во рту не побывало ни крошки и ни капли; впервые я утолил жажду, когда вы столь любезно поднесли мне стакан воды. Но больше всего я истомился по табаку. А, да вот они, папиросы. – (Я услышал, как чиркнула спичка.) – Так-то лучше. Эй-эй, что это там? Шаги друга?

Снаружи послышался топот, дверь открылась, вошел инспектор Мортон.

– Все в порядке, забирайте его, – сказал Холмс.

Последовали обычные формальности.

– Я арестую вас по обвинению в убийстве Виктора Сэвиджа, – прозвучало в заключение.

– Можете добавить: и в попытке убийства Шерлока Холмса. – Мой друг усмехнулся. – Инспектор, мистер Калвертон-Смит был так любезен, что избавил больного от беспокойства и сам зажег газ, тем самым подав вам сигнал. Кстати, в правом кармане пиджака у задержанного находится шкатулочка – ее бы лучше вынуть. Спасибо. На вашем месте я обращался бы с ней осторожно. Положите ее сюда. Она пригодится на судебном процессе.

Внезапно раздался шум, шарканье ног, затем лязг железа и крик боли.

– Вы только поранитесь, – предостерег инспектор. – А ну, стоять!

Щелкнули наручники.

– Подлая ловушка! – взвизгнул высокий голос. – Это вы, Холмс, будете сидеть на скамье подсудимых, не я. Он попросил меня прийти и оказать ему врачебную помощь. Я его пожалел и пришел. А теперь он, конечно, станет утверждать, будто я что-то сказал и подтвердил его безумные подозрения. Врите, Холмс, сколько угодно. Мое слово против вашего!

– Боже правый! – вскричал Холмс. – Я о нем совсем забыл. Мой дорогой Ватсон, тысяча извинений. Подумать только, у меня из головы вон! Представлять вас мистеру Калвертон-Смиту нет необходимости: как я понимаю, вы уже виделись нынче вечером. Внизу ждет кэб? Я последую за вами, как только оденусь. Наверно, в полицейском участке понадобятся мои показания… В жизни так не хотелось пить и есть. – За одеванием Холмс подкреплял себя стаканом кларета и печеньем. – Хотя, как вы знаете, существование мое далеко от размеренного и подобные оказии для меня не так страшны, как для большинства других людей. Мне было важно убедить миссис Хадсон, что я действительно болен. Она должна была внушить эту мысль вам, а вы в свою очередь – ему. Вы ведь не обижаетесь, Ватсон? Среди ваших многочисленных талантов не числится притворство, и, если бы я поделился с вами своей тайной, вы ни за что бы не сумели внушить Смиту, что он должен приехать немедленно, а ведь на этом был построен весь мой замысел. Зная его мстительную натуру, я нисколько не сомневался, что он явится полюбоваться на дело своих рук.

– Но ваше лицо, Холмс… ваш жуткий вид?

– Три дня поста не придают человеку очарования, Ватсон. Что до остального – все легко поправить с помощью губки. На лбу вазелин, в глазах белладонна, на скулах румяна, на губах короста из воска – эффект вполне убедительный. Иногда я подумываю написать монографию о симуляции болезней. Пара слов про полукроны, устриц, прочие посторонние предметы – и вот он, премилый бред.

– Но почему, если инфекции не было, вы не позволяли мне приблизиться?

– Ну что за вопрос, дорогой Ватсон? Почему вы решили, будто я не ценю ваши медицинские таланты? Разве мог я рассчитывать, что вы, с вашей проницательностью, примете меня за умирающего, если я подпущу вас ближе? Хотя я ослаб, пульс и температура у меня были нормальные. На расстоянии четырех ярдов я еще мог вас обмануть. Если бы у меня не получилось, кто привел бы ко мне Смита? Нет, Ватсон, не стоит трогать эту шкатулку. Если вы поглядите на нее сбоку, то увидите, где при открывании выпрыгивает острая, как зуб гадюки, пружина. Возьму на себя смелость предположить, что именно такое устройство отправило на тот свет беднягу Сэвиджа, который стоял между этим чудовищем и правами на недвижимость. Но мне, как вы знаете, поступает самая разнообразная корреспонденция, и я не забываю о бдительности. Я понимал: признания можно добиться, если я притворюсь, будто его замысел удался. Роль была сыграна со всем тщанием истинного артиста. Спасибо, Ватсон, без вашей помощи я не справлюсь с пиджаком. После визита в полицейский участок, думаю, будет нелишним заморить червячка в ресторане Симпсона.

– А почему турецкие? – полюбопытствовал мистер Шерлок Холмс, пристально изучая мои ботинки. Я сидел, откинувшись на спинку плетеного кресла, и мои вытянутые ноги привлекли его неизменно пытливое внимание.

– Английские, – ответил я слегка удивленно. – Купил их в магазине Латимера, на Оксфорд-стрит.

Холмс устало улыбнулся:

– Бани! Бани! Чем лучше расслабляющие и дорогие турецкие бани нашей бодрящей домашней ванны?

– Дело в том, что в последние дни я чувствовал себя одряхлевшим ревматиком. Турецкую баню мы, врачи, относим к действенным стимуляторам: это свежий толчок, который помогает очистить весь организм. Между прочим, Холмс, – продолжил я, – не сомневаюсь, что связь между моими ботинками и турецкой баней для логического ума совершенно очевидна, однако буду весьма вам обязан, если вы соблаговолите мне ее разъяснить.

– Цепочка рассуждений не столь уж темна, Ватсон, – сказал Холмс, и в глазах его вспыхнул озорной огонек. – Она относится к тому же простейшему разряду дедукции, который мне пришлось бы привести в качестве иллюстрации, если я задал бы вам вопрос: кто был вашим спутником в кэбе нынешним утром?

Занося время от времени на бумагу кое-какие любопытные воспоминания о моей долгой и близкой дружбе с мистером Шерлоком Холмсом, я постоянно сталкивался с трудностями, проистекавшими из его отвращения к публичности. Для его мрачного и скептического ума всякая общественная хвала была совершенно непереносима: по успешном окончании расследования ничто не забавляло его больше, чем возможность передать итоги какому-нибудь официальному служащему и с насмешливой улыбкой выслушивать дружный хор поздравлений, направленных не по адресу. Именно такая позиция моего друга, а ничуть не недостаток интереснейшего материала привела к тому, что я в последние годы предъявлял читающей публике лишь немногие из моих записей. Собственное участие в некоторых из предприятий Шерлока Холмса я неизменно рассматривал как привилегию, обязывавшую меня к сдержанности и взвешенности суждений.

Поэтому в прошлый вторник меня немало удивила полученная от Холмса телеграмма (он всегда предпочитал телеграф письмам) следующего содержания: «Почему бы не обнародовать рассказ о Корнуоллском Ужасе – самом странном случае в моей практике». Понятия не имею, что за наплыв воспоминаний освежил это дело в его памяти и по какой причуде ему захотелось прочесть мой отчет; тем не менее, не дожидаясь телеграммы с известием, что он передумал, я поспешил разыскать свои заметки об этом происшествии, каковые и предлагаю вниманию читателей.

Итак, весной 1897 года железное здоровье Холмса заметно пошатнулось ввиду его непрерывной напряженной деятельности, требующей полной отдачи сил; вероятно, сыграли свою роль и те случаи, когда он неблагоразумно пренебрегал заботой о себе. В марте того года доктор Мур Эйгер с Харли-стрит, знакомство с которым Холмс свел при драматических обстоятельствах (быть может, и об этом я когда-нибудь расскажу), недвусмысленно предписал прославленному частному детективу отложить все дела и во избежание серьезного срыва дать себе полный отдых. Состояние собственного здоровья Холмса ни в малейшей степени не волновало, поскольку ум его работал бесперебойно, однако из-за угрозы надолго утратить способность к действию он был вынужден наконец согласиться на перемену обстановки. Вот почему ранней весной того года мы поселились с ним вдвоем в небольшом коттедже возле бухты Полдью, на дальней оконечности полуострова Корнуолл.

Место было удивительным и как нельзя более отвечало мрачному настроению моего пациента. Из окон нашего скромного, беленного известкой домика, стоявшего высоко на поросшем травой мысе, мы обозревали весь зловещий полукруг залива Маунтс-Бей – давней смертельной ловушки для судов, обрамленной черными утесами и полузатопленными рифами, где нашли свою гибель бессчетные мореплаватели. Когда дует северный бриз, бухта выглядит мирной и укромной, зазывая истерзанное бурями судно найти в ней покой и защиту.

Потом с юго-запада налетает внезапный вихрь, срывает судно с якоря, гонит его на подветренный берег, где среди пенистых валов и наступает развязка. Опытные моряки держатся от этого гиблого места подальше.

На суше наши окрестности выглядели не менее угрюмо. Вокруг простирались бурые пустоши, безлюдные и холмистые; только кое-где высились церковные башни, обозначая собой старинные поселения. Повсюду обнаруживались следы безвозвратно исчезнувшего древнего народа, который оставил по себе единственную память в виде причудливых каменных монументов, бесформенных насыпей, хранивших внутри пепел умерших, и странного вида земляных укреплений, напоминавших о доисторических битвах. Таинственное очарование этой местности, над которой витала зловещая атмосфера сгинувших племен, будило фантазию моего друга, и он подолгу бродил по пустоши, предаваясь одиноким раздумьям. Он увлекся также изучением древнего корнуэльского языка, и его, помнится, осенила мысль о родстве этого наречия с халдейским, которое принесли сюда финикийские торговцы оловом. Холмс выписал книги по филологии и засел за разработку этой теории. Однако нежданно-негаданно, к моему сожалению и его нескрываемому удовольствию, мы даже в этой стране грез впрямую столкнулись с задачей куда более сложной, захватывающей и неизмеримо более таинственной, нежели все те, от которых мы бежали из Лондона. Наша мирная жизнь, с ее ежедневной бодрящей рутиной, внезапно была прервана, и мы оказались вовлечены в цепочку событий, которые вызвали сильнейшее волнение не только в Корнуолле, но и во всей западной части Англии. Многие из моих читателей, вероятно, помнят о так называемом Корнуоллском Ужасе, хотя репортажи о нем в лондонской печати не отличались ни достоверностью, ни полнотой. Теперь, спустя тринадцать лет, я намерен представить публике точное и правдивое описание этого непостижимого случая.

Я уже упоминал, что разбросанные по пустоши церковные башни указывали на деревни, имевшиеся в этой части Корнуолла. Ближайшим к нам поселением была деревушка Треданник-Уоллас, где жилища двухсот обитателей теснились вокруг старинной, поросшей мхом церкви. Викарий прихода мистер Раундхэй немного занимался археологией, и на этой почве Холмс завязал с ним знакомство. Это был дородный приветливый человек средних лет, хороший знаток местных преданий. Он пригласил нас к себе на чаепитие, где мы познакомились также с мистером Мортимером Трегеннисом – живущим на свои средства джентльменом, который пополнял скудный доход священника, снимая обиталище в его просторном, беспорядочно построенном доме. Викарий, будучи холостяком, радовался этой договоренности, хотя со своим жильцом они сходствовали мало, даже и внешне: тот был худощавым темноволосым человеком в очках, сутулившим спину, как будто действительно страдал физическим изъяном. Помню, что во время нашего короткого визита викарий говорил без умолку, а его жилец, на удивление замкнутый, с опечаленным лицом, сидел, опустив глаза, явно погруженный в собственные раздумья.

Именно эти двое во вторник шестнадцатого марта ворвались в нашу гостиную, где мы, только что покончив с завтраком, курили в предвкушении нашей ежедневной прогулки по пустоши.

– Мистер Холмс, – взволнованно заговорил викарий, – ночью произошла трагедия! Совершенно неслыханная – таких еще не бывало. Нам остается только благодарить Провидение, что вы здесь: во всей Англии нет никого, кто нам более необходим.

Я окинул назойливого викария не самым приязненным взглядом, однако Холмс, вынув трубку изо рта, напряженно выпрямился в кресле, будто старая гончая, заслышавшая призывный клич. Он жестом указал на диван, на который уселись наши охваченные дрожью визитеры. Мистер Мортимер Трегеннис более владел собой, нежели священник, хотя, судя по тому, что его тонкие руки тряслись, а темные глаза блестели, он испытывал такое же смятение.

– Кто будет рассказывать: вы или я? – спросил он викария.

– Поскольку открытие, чем бы оно ни было, сделано вами, а викарий оказался вторым, то, вероятно, слово принадлежит вам, – вмешался Холмс.

Я поглядел на священника, одетого явно наспех, и его жильца в безупречном платье, и меня позабавило выразившееся на их лицах изумление, вызванное простейшей дедукцией Холмса.

– Позвольте мне для начала сказать несколько слов, – произнес викарий, – и тогда вы решите, выслушать ли подробности от мистера Трегенниса или же немедля поспешить на место этого загадочного происшествия. Итак, поясню, что минувший вечер наш друг провел в обществе двух своих братьев, Оуэна и Джорджа, и своей сестры Бренды в Треданник-Уорта – их доме, который стоит на пустоши невдалеке от старинного каменного креста. Мистер Трегеннис удалился около десяти часов вечера, пока они продолжали играть в карты за обеденным столом, находясь в полном здравии и отличном настроении. По утрам мистер Трегеннис поднимается рано – и сегодня, гуляя до завтрака, он встретил карету доктора Ричардса, который сообщил ему, что спешит по срочному вызову в Треданник-Уорта. Мистер Мортимер Трегеннис, естественно, присоединился к нему. По прибытии их глазам предстала невероятная сцена. Братья и сестра сидели за столом на прежних местах, перед ними были разбросаны карты, а свечи выгорели полностью. Сестра лежала в кресле бездыханной, а братья по обеим ее сторонам хохотали, что-то выкрикивали и распевали песни, будучи явно в невменяемом состоянии. На их лицах – мертвой женщины и двух безумцев – застыла гримаса непередаваемого ужаса, так что сам вид их внушал страх. В доме больше никого не было, кроме миссис Портер, старой кухарки и домоправительницы, которая заявила, что крепко спала и ночью не слышала ни малейшего шума. Из дома ничего не украли, всюду царил порядок, и нельзя найти никакого объяснения, что могло до смерти напугать женщину, а двух здоровых мужчин лишить разума. Таковы вкратце обстоятельства, мистер Холмс, и если вы сможете их прояснить, то совершите подвиг.

Я надеялся так или иначе уговорить моего спутника, чтобы он отнесся к этому рассказу спокойно – ведь именно за покоем мы сюда и приехали, – но при одном взгляде на его напряженное лицо и сдвинутые брови понял, насколько тщетны были мои ожидания. Некоторое время Холмс сидел молча, всецело поглощенный необычной драмой, вторгшейся в наше мирное житье.

– Я займусь этим делом, – проговорил он наконец. – Судя по всему, случай из ряда вон выходящий. Сами вы были там, мистер Раундхэй?

– Нет, мистер Холмс. Мистер Трегеннис явился ко мне и сообщил о происшедшем. Я тотчас же поспешил вместе с ним, чтобы посоветоваться с вами.

– Далеко ли отсюда до дома, где разыгралась эта необычная трагедия?

– Около мили вглубь суши.

– Тогда мы отправимся вместе. Но сначала, мистер Мортимер Трегеннис, я должен задать вам несколько вопросов.

Мистер Трегеннис все это время молчал, но я заметил, что скрываемое им волнение было даже сильнее, чем явно выраженные чувства священника. Он сидел с бледным опрокинутым лицом, не сводя встревоженного взгляда с Холмса и судорожно сцепив свои худые руки. Его бескровные губы тряслись, когда он слушал рассказ о чудовищной участи, постигшей его родственников, и в темных глазах, казалось, отражалась частица этого ужаса.

– Задавайте любые вопросы, мистер Холмс, – откликнулся он. – Говорить об этом нелегко, но я выложу вам всю правду.

– Расскажите о вчерашнем вечере.

– Как уже упоминал викарий, я там отужинал, а потом мой старший брат Джордж предложил сыграть партию в вист. Мы сели за карты около девяти вечера. В четверть одиннадцатого я ушел. Все трое весело продолжали игру.

– Кто вас проводил?

– Миссис Портер отправилась спать, поэтому я покинул дом один и закрыл за собой входную дверь. Окно комнаты, где расположились мои родичи, было закрыто, но штора не опущена. Судя по виду, ни к окну, ни к двери никто не притрагивался, и нет никаких оснований полагать, что в дом проникал посторонний. Тем не менее братья сидели на прежних местах, обезумевшие от ужаса, а Бренда лежала мертвой, свесив голову через поручень кресла. До конца моих дней я не смогу изгнать из памяти эту картину.

– Факты в вашем изложении в самом деле заслуживают пристального внимания, – заметил Холмс. – Насколько я понимаю, собственной версии у вас нет?

– Тут вмешался дьявол, мистер Холмс, сам дьявол! – вскричал Мортимер Трегеннис. – Потусторонняя сила, не иначе. Нечто просочилось в комнату и погасило в них искру разума. Способен ли на это простой смертный?

– Боюсь, – отозвался Холмс, – что все относящееся к потустороннему никоим образом не относится ко мне. Прежде чем опираться на предложенную вами версию, мы должны исчерпать все естественные объяснения. Что касается вас, мистер Трегеннис, вы, как я понимаю, не совсем в ладах с вашими родственниками, поскольку они живут вместе, а вы снимаете отдельную квартиру.

– Это так, мистер Холмс, хотя дело это прошлое и с ним давно покончено. Наша семья владела оловянными рудниками в Редруте, но мы продали наше предприятие одной компании и поселились здесь, имея достаточно средств для существования. Не стану отрицать, что при разделе капитала возникли мелкие разногласия; какое-то время они мешали нашим отношениям, однако позже все уладилось и забылось и нас было водой не разлить.

– Тот вечер вы провели вместе. Не припоминаются ли вам подробности, которые могли бы пролить свет на разыгравшуюся трагедию? Постарайтесь, мистер Трегеннис, найти в памяти какую-нибудь зацепку для моих поисков.

– Добавить, сэр, мне нечего.

– Ваши родственники были в обычном настроении?

– В отличном, как никогда.

– Нервы у них не были расшатаны? Опасности они не предчувствовали?

– Нет, ничуть.

– То есть вам нечего мне подсказать?

Мортимер Трегеннис на минуту призадумался.

– Припоминается мне вот что, – проговорил он наконец. – За картами я сидел спиной к окну, а Джордж, будучи моим партнером в игре, сидел как раз напротив. Однажды я заметил, как он пристально вглядывается во что-то за моим плечом, поэтому я оглянулся и тоже посмотрел в ту сторону. Штора была поднята, окно закрыто, но кусты на лужайке были хорошо видны, и мне на миг показалось, будто в них что-то шевелится. Непонятно, был это человек или животное, но я решил, что кто-то там есть. Когда я спросил Джорджа, что он там увидел, он поделился со мной тем же ощущением. Вот все, что я могу сказать.

– Вы попытались с этим разобраться?

– Нет, посчитали пустяком.

– Таким образом, уходя, никаких дурных предвестий вы не чувствовали?

– Никаких.

– Мне неясно, откуда вы узнали о случившемся в столь ранний час.

– Я встаю рано и перед завтраком совершаю прогулку. Сегодня утром я не успел далеко отойти, меня нагнала карета доктора. Он сообщил, что миссис Портер прислала к нему мальчика с просьбой срочно явиться. Я вскочил в карету рядом с доктором, и мы двинулись дальше. Когда приехали, вошли в эту страшную гостиную. Свечи выгорели, огонь в камине потух, по-видимому, несколькими часами раньше, и все трое сидели в темноте до рассвета. По словам доктора, Бренда была мертва, вероятно, уже шесть часов. Никаких следов насилия. Она лежала на поручне кресла с выражением ужаса на лице. Джордж и Оуэн напевали обрывки песенок и тараторили, будто две большие обезьяны. О, что это было за дикое зрелище! Я с трудом его выдержал, а доктор побелел как бумага. Он буквально рухнул в кресло – так ему стало плохо. Еще чуть-чуть – и ему потребовалась бы наша помощь.

– Интересно, в высшей степени интересно! – произнес Холмс, вставая с места и берясь за шляпу. – Пожалуй, нам следует отправиться в Треданник-Уорта немедля. Должен признаться, что в моей практике редко встречались случаи, которые на первый взгляд представлялись бы столь замысловатыми.

В то первое утро с расследованием дела мы почти не продвинулись. Случилось происшествие, которое произвело на меня самое гнетущее впечатление. К месту трагедии мы приближались по узкой извилистой сельской дороге. Пробираясь по ней, мы услышали, как навстречу нам катит карета, и отступили на обочину, чтобы ее пропустить. Когда она пронеслась мимо, в закрытом окне мелькнуло лицо, искаженное чудовищной ухмылкой. Выпученные глаза и отвратительный оскал пронеслись мимо нас как жуткое видение.

– Это мои братья! – воскликнул Мортимер Трегеннис, белый как мел. – Их увозят в Хелстон.

Мы в ужасе проводили взглядом тяжело катившуюся черную карету. Затем направились к злосчастному дому, в котором родню мистера Трегенниса настиг загадочный рок.

Это было просторное и светлое здание, скорее вилла, чем коттедж. К дому примыкал обширный сад, где под корнуоллским небом уже расцвело множество весенних цветов. Окно гостиной выходило на этот сад, из которого, по словам Мортимера Трегенниса, и явилось зло, в одно мгновение поразив людей ужасом и лишив рассудка. Холмс, прежде чем мы поднялись на крыльцо, медленно и задумчиво прошелся между клумбами. Помнится, он настолько был поглощен своими раздумьями, что споткнулся о лейку: она перевернулась и намочила как садовую дорожку, так и его ноги. В доме нас встретила пожилая корнуоллская домоправительница миссис Портер, которая с помощью молодой девушки вела там хозяйство. Она с готовностью ответила на все вопросы Холмса. Нет, ночью она ничего не слышала. Хозяева дома все последние дни были в превосходном настроении, и даже трудно вспомнить, когда они еще были столь веселы и благополучны. Когда миссис Портер вошла утром в гостиную и увидела за столом эту чудовищную троицу, она упала в обморок. Придя в себя, она распахнула окно, чтобы впустить утренний воздух, и поспешила к переулку, откуда послала паренька с фермы за доктором. Если хотите увидеть хозяйку дома, то она лежит в своей постели наверху. Чтобы впихнуть братьев в карету для душевнобольных, понадобилось позвать четырех силачей. Сама она не останется в доме ни на один день дольше и сегодня же отправится в Сент-Айвз к своим родственникам.

Мы поднялись наверх и осмотрели тело. Мисс Бренда Трегеннис была красавицей, хотя уже и не первой молодости. Ее смуглое, с резкими чертами лицо отличалось привлекательностью, но после кончины на нем застыла гримаса ужаса – последнего пережитого ею чувства. Из спальни мы спустились в гостиную, где и разыгралась эта непостижимая драма. На каминной решетке лежал остывший пепел от вчерашнего огня. На столе были раскиданы карты и стояли четыре выгоревших свечи. Кресла отодвинули обратно к стенам, но все прочее оставалось нетронутым. Холмс легким проворным шагом прошелся по комнате, посидел в разных креслах, придвигая их к столу и пытаясь воспроизвести позы игроков. Проверил, какая часть сада видна из окна, обследовал пол, потолок и камин, однако я ни разу не заметил, чтобы его губы сжались или в глазах вспыхнул огонек, – это означало бы, что он увидел проблеск света в кромешной тьме.

– А зачем было разводить огонь в камине? – задался он вопросом. – Они всегда разжигали камин в этой небольшой комнате весенними вечерами?

Мортимер Трегеннис пояснил, что вечер был сырой и холодный, поэтому по его прибытии в камине развели огонь.

– Что вы теперь собираетесь предпринять, мистер Холмс? – спросил он.

Мой друг с улыбкой положил руку мне на плечо:

– Полагаю, Ватсон, что мне придется вернуться к привычке отравлять себя никотином, которую вы столь часто и вполне справедливо осуждаете. С вашего позволения, джентльмены, мы сейчас возвратимся к себе домой, поскольку я не ожидаю, что тут возникнут какие-то новые обстоятельства, заслуживающие нашего внимания. Я проанализирую все факты, мистер Трегеннис, и, если появятся какие-то догадки, я непременно свяжусь с вами и с викарием. А пока позвольте откланяться.

После того как мы вернулись в наш коттедж возле бухты Полдью, Холмс долго хранил глубокое и сосредоточенное молчание. Он устроился у себя в кресле, его изможденное аскетическое лицо едва различалось сквозь синеватые клубы табачного дыма, темные брови были насуплены, лоб наморщен, взгляд казался пустым и отсутствующим. Наконец он отложил трубку и вскочил на ноги.

– Нет, дружище, это не дело! – заявил он с усмешкой. – Давайте побродим по скалам, поищем кремневые стрелы. Найти их будет явно легче, чем ключ к этой разгадке. Заставлять ум работать без достаточной пищи – все равно что запускать двигатель вхолостую на предельных оборотах. Он разлетится на куски. Морской воздух, солнце и терпение, Ватсон, – все прочее придет своим чередом.

– Итак, Ватсон, нужно хладнокровно взвесить имеющиеся данные, – продолжал Холмс во время нашей прогулки по скалам. – Давайте четко определим то немногое, что нам известно, чтобы, когда возникнут новые факты, мы были готовы расположить их по местам. Прежде всего, я исхожу из того, что никто из нас не допускает вмешательства сатанинских сил в дела человеческие. Начнем с того, что категорически исключим это допущение. Отлично! Имеются три жертвы, тяжело пострадавшие от намеренного или ненамеренного людского вмешательства. Это бесспорно и сомнению не подлежит. Далее, когда это несчастье произошло? Очевидно, если принимать показания мистера Мортимера Трегенниса на веру, оно произошло тотчас после того, как он покинул гостиную. Это очень важное обстоятельство. Отсюда следует, что события разыгрались несколько минут спустя. Карты по-прежнему оставались на столе. Значительно позже того часа, когда хозяева дома, по обыкновению, отправлялись спать. Однако они не переменили поз и не отодвинули кресла. Итак, повторяю: беда стряслась тотчас после ухода мистера Трегенниса – и никак не позже одиннадцати часов вчерашнего вечера.

Следующий наш очевидный шаг – проследить, насколько это нам доступно, передвижения Мортимера Трегенниса после того, как он покинул гостиную. Трудности это не составляет, и подозревать его, казалось бы, не в чем. Хорошо зная мои методы, вы, конечно же, не могли не заметить мой несколько неуклюжий маневр с лейкой, посредством которого я добыл вполне четкий отпечаток его подошвы. Влажная песчаная почва сохранила след великолепно. Если помните, вчерашний вечер тоже выдался сырой, и было нетрудно, имея образец, обнаружить его след среди остальных и проследить его путь. Судя по всему, Мортимер Трегеннис быстро зашагал к дому священника.

Итак, если он исчез со сцены, а игроков погубил некто посторонний, как нам установить его личность и каким способом он сумел внушить им такой ужас? Миссис Портер следует сразу же исключить. Она явно не способна причинить какой-либо вред. Существуют ли доказательства того, что кто-то подкрался через сад к окну и умудрился напугать зрителей до потери рассудка? Единственный намек на это дал сам Мортимер Трегеннис, который утверждает, что его брат заметил шевеление в кустах. Его слова определенно заслуживают внимания, поскольку вечер был дождливым, темным и пасмурным. Если кто-то намеревался встревожить обитателей дома, то он должен был прижаться лицом вплотную к оконному стеклу, иначе бы его никто не увидел. Под окном находится цветочная грядка шириной в три фута, однако никаких следов там нет. Поэтому трудно понять, как человек, стоявший снаружи, мог произвести на компанию игроков столь чудовищное впечатление; не подыскать также хоть сколько-нибудь вероятный мотив для этой непонятной и изощренной выходки. Вы сознаете стоящие перед нами трудности, Ватсон?

– Более чем! – с готовностью поддакнул я.

– И все же, имея чуть больше материала, мы смогли бы доказать, что трудности эти преодолимы, – заявил Холмс. – Подозреваю, что в ваших обширных архивах, Ватсон, найдутся примеры не менее загадочные. А пока что отложим расследование до тех пор, пока к нам не поступят более точные данные, и посвятим эти утренние часы поискам жителей неолита.

Я мог бы многое сказать о способности моего друга переключать мысли с одного на другое, но никогда еще так ей не удивлялся, как тем весенним утром в Корнуолле, когда два часа кряду Холмс распространялся о кельтах, наконечниках стрел и каменных резцах столь непринужденно, словно нам не предстояло разрешить зловещую тайну. В коттедж мы вернулись только после полудня и обнаружили там посетителя, который незамедлительно направил наши мысли в прежнее русло. Представляться визитеру было незачем. Громадная фигура, бугристое и изборожденное глубокими морщинами лицо, свирепый взгляд и ястребиный нос, тронутая сединой копна волос, почти достававшая до нашего потолка, борода, золотистая по краям и с проседью вокруг рта, за исключением пятнышка от никотина из-за вечно торчавшей в нем сигары, – все эти черты были хорошо знакомы как в Лондоне, так и в Африке, поскольку принадлежали знаменитому доктору Леону Стерндейлу, выдающемуся исследователю и охотнику на львов.

Мы слышали, что он обретается в наших краях, и раза два видели его высоченную фигуру на вересковой пустоши. Он, однако, не делал попыток к нам приблизиться, да и мы не помышляли об этом: доктор славился своей любовью к уединению, которая побуждала его проводить бо́льшую часть времени, свободного от путешествий, в маленьком бунгало на затерянном в безлюдной роще Бошам-Аррианс. Там, среди книг и карт, он вел жизнь анахорета, сам занимаясь скромным хозяйством и, судя по всему, не вникая в дела соседей. Поэтому я был немало удивлен, когда он нетерпеливо спросил Холмса, продвинулось ли расследование этого загадочного происшествия.

– Полиция графства в полнейшей растерянности, – заявил он, – но, быть может, ваш более богатый опыт подсказал вам какое-то правдоподобное объяснение? Я рассчитываю на ваше доверие только потому, что временами живал здесь и близко сошелся с семейством Трегеннис: они, собственно говоря, мои родственники по линии матери, которая была уроженкой Корнуолла, поэтому их странная участь потрясла меня до глубины души. Должен сказать, что на пути в Африку я прибыл в Плимут, однако сегодня утром получил это известие и немедля вернулся, дабы помочь расследованию.

Холмс вскинул брови:

– Из-за этого вы опоздали на пароход?

– Отправлюсь следующим рейсом.

– Боже мой, вот это дружба!

– Я же говорю вам – они мои родственники.

– Да-да, именно: по линии вашей матери. Ваш багаж на борту корабля?

– Частично; основной багаж в гостинице.

– Понятно. Но ведь наверняка о происшествии не сообщали в плимутских утренних газетах?

– Да, сэр, я получил телеграмму.

– Можно узнать, от кого?

По исхудалому лицу путешественника промелькнула тень.

– Вы чрезвычайно любознательны, мистер Холмс.

– Это моя профессия.

Доктор Стерндейл не без усилия постарался вернуть себе прежнее спокойствие.

– У меня нет причин для скрытности, – произнес он. – Телеграмму мне послал мистер Раундхэй, священник.

– Благодарю вас, – отозвался Холмс. – На ваш вопрос могу ответить, что еще не окончательно уяснил для себя это дело, однако полон надежд прийти к определенным выводам. Добавлять к этому что-либо преждевременно.

– Вы не против сообщить мне, в какой области лежат ваши подозрения?

– Нет, я вряд ли смогу вам ответить.

– Значит, я попусту потерял время – и задерживать вас дольше мне незачем.

Прославленный доктор, явно недовольный, шагнул за дверь, а спустя пять минут Холмс последовал за ним. Вернулся он только вечером: по его медленной походке и осунувшемуся лицу я догадался, что расследование продвинулось не слишком. Он пробежал глазами полученную телеграмму и бросил ее в камин.

– Это из плимутской гостиницы, Ватсон, – пояснил он. – Ее название я узнал от викария и послал телеграмму – удостовериться, что рассказ доктора Леона Стерндейла не выдумка. Он действительно провел минувшую ночь там и в самом деле отправил часть багажа в Африку, а сам вернулся сюда, чтобы присутствовать при расследовании. Что вы об этом думаете, Ватсон?

– Доктор горячо заинтересован в его результате.

– Горячо заинтересован – верно. Это ниточка, которую мы еще не ухватили. Благодаря ей мы, возможно, и распутаем клубок. Выше голову, Ватсон: я не сомневаюсь, что нам до сих пор известно далеко не все. Как только узнаем больше – все трудности останутся позади.

Мне и в голову не приходило, насколько быстро сбудется предсказание Холмса и каким странным и зловещим окажется новый поворот событий, который направит наше расследование по совершенно иному пути. Утром, когда я брился у окна, послышался топот копыт, и на дороге я увидел мчавшийся к нам догкарт. Он остановился у входа, из дверцы выскочил наш друг викарий и ринулся по садовой дорожке. Холмс был уже одет, и мы поспешили навстречу гостю.

Викарий был настолько взволнован, что с трудом владел речью, однако кое-как, задыхаясь и выпаливая бессвязные восклицания, сообщил нам трагическую новость.

– Мистер Холмс, мы во власти дьявола! Моим несчастным приходом помыкает дьявол! – твердил он. – Сам Сатана разошелся у нас вовсю! Он вертит нами как хочет.

От возбуждения викарий приплясывал на месте и выглядел бы комично, если бы не пепельно-серое лицо и вытаращенные глаза. Наконец до нас дошел ужасный смысл его слов:

– Мистер Мортимер Трегеннис скончался этой ночью при тех же обстоятельствах, что и его родственники.

Холмс вскочил на ноги, мгновенно преисполнившись энергии.

– Мы оба поместимся в вашей повозке?

– Да, конечно.

– Итак, Ватсон, наш завтрак откладывается. Мистер Раундхэй, мы целиком в вашем распоряжении. Поспешим, пока никто не вмешался.

Квартирант занимал у викария две угловые комнаты, расположенные одна над другой. Внизу была просторная гостиная, наверху спальня. Окна смотрели на крокетную площадку, примыкавшую к дому. Мы опередили как доктора, так и полицию, поэтому все оставалось совершенно нетронутым. Позвольте поточнее описать сцену, которая предстала перед нами тем туманным мартовским утром. Мне никогда не забыть того, что я увидел.

В комнате стояла чудовищная, гнетущая духота. Служанка, вошедшая первой, распахнула окно, иначе дышать было бы просто немыслимо. Возможно, отчасти виной тому была лампа посередине стола: она продолжала гореть и чадить. За столом сидел мертвец, откинувшись в кресле и выпятив жидкую бороду; его очки были вскинуты на лоб, а худое смуглое лицо обращено к окну и искажено точно такой же гримасой ужаса, какую мы видели на лице его покойной сестры. Его конечности свела судорога, пальцы были скрючены, словно смерть наступила от панического припадка. Он был полностью одет, хотя одевался, как видно, в спешке. Мы уже узнали, что ночь он провел в постели и трагический конец настиг его ранним утром.

Неукротимая энергия, таившаяся под флегматичной внешностью Холмса, сразу же выплеснулась наружу, как только он вошел в роковое жилище. С ним произошла мгновенная перемена: он напрягся, будто струна, и предельно сосредоточился, глаза его заблестели, лицо посуровело, движения приобрели необычайную живость. Он выскочил на лужайку, потом взобрался обратно в комнату через окно, обежал комнату, поднялся в спальню, мало чем отличаясь от гончей, преследующей добычу. В спальне он наскоро осмотрелся и напоследок распахнул окно, что, похоже, еще больше его подстегнуло; он высунулся наружу с громкими восклицаниями, выражавшими интерес и удовлетворение. Затем кинулся вниз по лестнице, выскочил в открытое окно, распростерся лицом вниз на лужайке, вскочил и снова устремился в комнату с настойчивостью охотника, настигающего свой трофей. Лампу, на вид самую обычную, он изучил самым тщательным образом и измерил ее резервуар. Пристально всмотрелся с помощью лупы в щиток, покрывавший верхушку лампы, соскреб часть золы, прилипшей к ее наружной поверхности, сунул образец в конверт, а конверт поместил в записную книжку. Далее, когда появились доктор и полицейские, он поманил к себе викария, и мы втроем вышли на лужайку.

– Рад сообщить, что мое расследование несколько продвинулось, – сказал Холмс. – Не могу остаться и обсуждать это дело с полицией, но буду чрезвычайно обязан вам, мистер Раундхэй, если вы передадите инспектору мой сердечный привет и обратите его внимание на окно в спальне и на лампу в гостиной. Оба предмета наводят на след, а взятые вместе, способны привести к убедительному выводу. Если полицейским понадобятся дальнейшие сведения, я охотно побеседую с ними у нас в коттедже. А сейчас, Ватсон, я полагаю, что мы окажемся полезнее в другом месте.

Возможно, полицейским не понравилось вмешательство любителя или же они вообразили, что натолкнулись на многообещающий след; однако в следующие два дня мы ничего о них не слышали. Часть времени Холмс задумчиво курил или дремал в кресле, но в основном одиноко бродил по местности целыми часами, не сообщая мне, где побывал. Проделанный им эксперимент подсказал мне, в каком направлении движется его дознание. Холмс купил лампу – точную копию той, какая горела в комнате Мортимера Трегенниса тем трагическим утром. Он наполнил резервуар маслом, которое использовали в доме викария, и старательно засек время, необходимое для полного сгорания. Другой его эксперимент оказался куда менее безобидным, и я вряд ли сумею его забыть.

– Припомните, Ватсон, – заговорил он однажды утром, – что в дошедших до нас описаниях случившегося есть одна общая черта. А именно: воздействие комнатного воздуха на тех, кто входил туда первым. Вы помните, что Мортимер Трегеннис, рассказывая о своем последнем посещении дома родичей, упомянул о том, как доктор, войдя в гостиную, упал в кресло? Забыли? Ну а я-то прекрасно помню, что это было именно так. Вспомните также: миссис Портер, домоправительница, доложила нам, что, переступив порог гостиной, лишилась чувств и только потом распахнула окно. В случае самого Мортимера Трегенниса вы никак не могли забыть о чудовищной духоте в комнате, когда мы туда прибыли, хотя служанка и растворила окно. Как я выяснил, этой служанке стало настолько дурно, что ей пришлось лечь в постель. Согласитесь, Ватсон, что факты эти более чем красноречивы. В каждом случае сама атмосфера вредоносна. И в каждом случае в комнате что-то горело: сначала это был камин, потом – лампа. В камине была нужда, однако лампа, как об этом свидетельствует остаток масла, была зажжена, когда рассвет давно уже наступил. Для чего? Бесспорно, существует некая связь между тремя факторами – горением, удушливой атмосферой и, наконец, безумием или гибелью этих несчастных. Это совершенно ясно, не правда ли?

– Думаю, да.

– По крайней мере, примем это за рабочую гипотезу. Предположим, что в каждом случае горело некое вещество, вызывающее странное токсическое воздействие. Отлично. В первом случае – в доме семейства Трегеннис – вещество поместили в камин. Окно было закрыто, однако пламя естественным образом уносило часть паров в дымоход. Следовательно, яд воздействовал слабее, нежели во втором случае, когда для паров не было выхода. Судя по результату, это именно так, поскольку в первом случае погибла только женщина, обладавшая, надо думать, более чувствительным организмом, а остальных присутствующих поразило временное или неизлечимое безумие, явно вызванное наркотиком. Во втором случае цель была достигнута полностью. Итак, факты подтверждают версию об отраве, возникшей в процессе горения. Следуя этой цепочке рассуждений, я, конечно, попытался найти в комнате Мортимера Трегенниса остатки этого вещества. Искать их следовало в первую очередь на щитке лампы. Там, как и ожидалось, я обнаружил несколько хлопьев сажи, а по краям – каемку коричневатого порошка, еще не сгоревшего. Примерно половину этого порошка я, как вы видели, счистил и поместил в конверт.

– Почему половину, Холмс?

– Дорогой Ватсон, не в моих правилах мешать полиции. Я оставил им все обнаруженные улики. Ядовитое вещество по-прежнему на месте, хватило бы им только ума его обнаружить. А теперь, Ватсон, давайте зажжем нашу лампу, однако в качестве предохранительной меры откроем окно, чтобы не допустить преждевременной кончины двух достойных членов общества. Вы сядете в кресло возле открытого окна, если только, будучи разумным человеком, не откажетесь ввязываться в это дело. Ага, так вы собираетесь лично узнать, что из этого выйдет? Я не сомневался, что хорошо знаю моего Ватсона. Другое кресло я поставлю напротив вашего, чтобы мы могли находиться на равном расстоянии от яда, оставаясь лицом к лицу. Дверь пускай будет приоткрыта. Мы будем следить друг за другом и прервем эксперимент, если возникнут тревожные симптомы. Все ясно? Итак, я вынимаю наш порошок – вернее, его остатки – из конверта и кладу на зажженную лампу. Готово! Теперь, Ватсон, займем наши места и станем ожидать, что последует дальше.

Долго ждать нам не пришлось. Не успел я устроиться в кресле, как почувствовал тяжелый густой запах, едва уловимый и тошнотворный. Достаточно было вдохнуть его один раз, как разум и воображение перестали мне подчиняться. Перед глазами возникло плотное черное облако, внутренний голос подсказал мне, что в средоточии этого облака, еще недоступное взгляду, но готовое охватить мои чувства, таится все смутно-чудовищное, все ужасающее и непостижимо злостное, что только есть во вселенной. По краям темного туманного сгустка плавали и крутились неясные формы, каждая из которых предвещала появление некоего немыслимого существа – стража порога, одна тень которого уничтожит мою душу. Мною овладел леденящий страх. Я ощутил, что волосы мои встали дыбом, глаза выпучились, рот раскрылся, а язык превратился в кусок грубой кожи. Смятение было так велико, что, казалось, череп вот-вот разлетится на куски. Я хотел закричать, но вместо своего голоса услышал, словно со стороны, глухое хрипение, исходившее как бы из чужой глотки. В тот же момент, силясь высвободиться, я прорвался сквозь завесу отчаяния и мельком увидел лицо Холмса – совершенно белое, застывшее в гримасе ужаса – той самой, что исказила черты мертвецов. Это зрелище на миг вернуло мне здравомыслие и силу. Я вскочил с кресла, обеими руками обхватил Холмса; вместе мы, шатаясь, кое-как добрались до двери и тотчас же рухнули на травяную лужайку. Мы лежали бок о бок, не сознавая ничего, кроме потока солнечного света, который разгонял окутавшее нас облако адского ужаса. И облако это медленно покидало наши души, будто рассеивался утренний туман; наконец мы вновь обрели покой и способность мыслить: сидя на траве, отерли со лба липкий пот и пристально вгляделись друг в друга, отмечая последние следы пережитого нами чудовищного опыта.

– Клянусь честью, Ватсон! – произнес Холмс слабым голосом. – Приношу вам благодарность – и вместе с ней мои извинения. Такой эксперимент был недопустим даже для меня одного – а для друга так и вдвойне. Искренне в этом раскаиваюсь.

– Вы же знаете, – взволнованно заговорил я, поскольку это был первый случай, когда Холмс раскрыл мне свое сердце, – вы же знаете, что возможность помогать вам – для меня величайшая радость и привилегия.

Холмс тотчас же перешел на свой обычный тон – отчасти ироничный, отчасти цинический.

– Свихнуться, мой дорогой Ватсон, было бы излишеством, – откликнулся он. – Добросовестный наблюдатель, несомненно, объявил бы нас спятившими с ума еще до того, как мы решились на этот дикий опыт. Признаюсь, я вообразить не мог, что эффект окажется столь внезапным и убийственным. – Холмс ринулся в коттедж и, вернувшись с горевшей лампой, которую держал в вытянутых руках, швырнул ее в заросли ежевики. – Нужно подождать, пока комната проветрится. Полагаю, Ватсон, у вас теперь не осталось и тени сомнения в том, как были подстроены эти трагедии?

– Сомнений ни малейших.

– Дело, однако, по-прежнему столь же непонятно, как и раньше. Давайте пройдем в беседку и обсудим что да как. Эта зловредная смесь, кажется, до сих пор стоит у меня в горле. Думаю, мы должны признать, что все улики указывают на самого Мортимера Трегенниса: он виновник первой трагедии, хотя во второй сам сделался жертвой. Необходимо прежде всего вспомнить о семейной ссоре, закончившейся примирением. Насколько острой была эта ссора и насколько неискренним примирение, нам неизвестно. Я бы не сказал, что Мортимер Трегеннис – с его лисьей физиономией и глазами-буравчиками за стеклами очков – человек, готовый прощать. Далее, если помните, идея о незнакомце в саду, которая ненадолго отвлекла нас от истинной причины трагедии, принадлежала именно ему. У него был мотив, чтобы пустить нас по ложному следу. Наконец, если не он бросил это вещество в камин, покидая дом, то кто еще мог это сделать? Трагедия разыгралась сразу же после его ухода. Если бы появился какой-то гость, игроки в карты непременно встали бы из-за стола. Кроме того, в тихом Корнуолле визиты после десяти вечера никто не наносит. Итак, мы можем принять, что все улики указывают на Мортимера Трегенниса как на преступника.

– Тогда, выходит, он покончил с собой!

– Да, Ватсон, на первый взгляд это не кажется невероятным. Человека, обременившего душу убийством родственников, раскаяние вполне могло побудить к самоубийству. Имеются, однако, убедительные аргументы против этой версии. К счастью, в Англии есть один человек, знающий об этом решительно все, и благодаря принятым мною мерам мы услышим нынче обо всей подоплеке из его собственных уст. Ага! Он явился немного раньше. Будьте добры, подойдите сюда, доктор Леон Стерндейл. Мы проводили химический опыт, который сделал нашу комнатку непригодной для приема столь видного гостя.

Садовая калитка хлопнула, и тут же на дорожке выросла величественная фигура прославленного исследователя Африки. Он в некотором удивлении воззрился на беседку, где мы расположились.

– Вы посылали за мной, мистер Холмс? Я получил вашу записку примерно час тому назад, вот и явился к вам, хотя, по правде говоря, не понимаю, почему должен следовать вашим указаниям.

– Возможно, прежде чем расстаться, мы это выясним. Между тем весьма обязан вам за ваше любезное согласие. Приношу извинения за то, что принимаю вас на открытом воздухе, но я и мой друг Ватсон почти что вписали еще одну главу в историю, которую газеты именуют Корнуоллским Ужасом, и предпочитаем дышать чистым воздухом. Поскольку вопросы, которые нам предстоит обсудить, вероятно, коснутся вас самым тесным образом, то было бы неплохо побеседовать там, где нас не смогут подслушать.

Исследователь вынул сигару изо рта и сурово уставился на моего компаньона.

– Решительно не понимаю, сэр, – проговорил он, – что это за вопросы, которые касаются меня самым тесным образом.

– Я имею в виду убийство сэра Мортимера Трегенниса, – отчеканил Холмс.

На мгновение я пожалел, что у меня нет оружия. Свирепое лицо Стерндейла густо побагровело, глаза выкатились, на лбу вздулись крупные узловатые вены, и он шагнул к моему спутнику со стиснутыми кулаками. Затем остановился, неимоверным усилием воли овладел собой и напустил на себя хладнокровный вид, внушавший бо́льшие опасения, чем его необузданная вспышка.

– Я так долго жил среди дикарей и вдали от всяких законов, – проговорил он, – что приучился сам вершить закон. Вы поступите благоразумно, мистер Холмс, если будете помнить об этом, поскольку у меня нет ни малейшего желания причинять вам вред.

– И у меня нет ни малейшего желания причинять вам вред, доктор Стерндейл. Нагляднейшим доказательством этого служит тот факт, что, располагая уликами, которые мне удалось добыть, я послал за вами, а не за полицией.

Стерндейл, задыхаясь, опустился на сиденье, впервые, быть может, за всю свою полную приключений жизнь охваченный благоговейным страхом. В поведении Холмса сквозила спокойная уверенность, которой нельзя было противостоять. Наш гость пробормотал что-то невнятное, от волнения сжимая и разжимая свои огромные руки.

– Что вы имеете в виду? – выдавил он наконец из себя. – Если вам вздумалось блефовать, мистер Холмс, то для вашего опыта вы избрали неподходящего человека. Давайте не будем ходить вокруг да около. О чем идет речь?

– Отвечу вам прямо, – сказал Холмс, – по той причине, что надеюсь: откровенность повлечет за собой откровенность. Каков будет мой следующий шаг, всецело зависит от того, какой род защиты вы изберете.

– Защиты?

– Да, сэр.

– Моей защиты против чего?

– Против обвинения в убийстве Мортимера Трегенниса.

Стерндейл промокнул лоб носовым платком:

– Вижу, вы продолжаете блефовать. Все ваши успехи опираются именно на это исключительное умение?

– Блефуете вы, доктор Леон Стерндейл, а не я, – строго заметил Холмс. – В доказательство приведу несколько фактов, на которых основаны мои выводы. О вашем возвращении из Плимута, в то время как немалая часть вашего багажа отправилась в Африку, скажу только одно: именно это навело меня на мысль, что вы одно из действующих лиц, которых следует принять во внимание при реконструкции этой драмы…

– Я вернулся…

– Я слышал ваши объяснения и считаю их неубедительными и недостаточными. Пропустим это. Вы пришли ко мне с вопросом, кого я подозреваю. Ответить вам я отказался. Тогда вы отправились в дом викария, некоторое время простояли возле него в ожидании, затем вернулись к себе в коттедж.

– Откуда вы это знаете?

– Я следовал за вами.

– Я никого не видел.

– А никого и не видят, если следом иду я. Вы провели у себя в доме бессонную ночь и выработали некий план, за который и взялись ранним утром. Выйдя из коттеджа, едва начало рассветать, вы наполнили карман красноватым гравием, который кучей лежит у ваших ворот.

Стерндейл вздрогнул и воззрился на Холмса в полном изумлении.

– Затем вы быстрым шагом прошли милю до самого дома викария. На ногах у вас, позволю себе заметить, были те же теннисные туфли с рифленой подошвой, что и сейчас. В доме викария вы прошли через сад, миновали боковую живую изгородь и остановились под окном квартиранта, Трегенниса. Уже рассвело, однако в доме все спали. Вы вытащили из кармана горсточку гравия и швырнули в окно наверху.

Стерндейл вскочил на ноги с возгласом:

– Да вы сам дьявол, не иначе!

Услышав этот комплимент, Холмс улыбнулся:

– Вам потребовалось бросить две или даже три горсти, прежде чем жилец подошел к окну. Жестом вы поманили его вниз. Он поспешно оделся и спустился в гостиную. Вы забрались туда через окно. Между вами произошел короткий разговор, во время которого вы расхаживали из угла в угол. Затем вы вышли, закрыли окно и встали на лужайке с сигарой, наблюдая за происходящим. Наконец после смерти Трегенниса вы удалились прежней дорогой. Итак, доктор Стерндейл, чем вы можете оправдать подобное поведение и каковы были мотивы ваших действий? Если вы станете увиливать от ответа и постараетесь меня одурачить, позвольте вас заверить, что я передам это дело в другие руки.

Лицо нашего гостя, пока он слушал речь своего обвинителя, сделалось пепельно-серым. Некоторое время он, закрыв лицо руками, просидел в раздумье. Потом внезапным порывистым жестом вытащил из нагрудного кармана фотографию и бросил ее перед нами на грубо сколоченный стол.

– Вот почему я это сделал, – прохрипел он.

Фотография представляла собой поясной портрет очень красивой женщины. Холмс склонился над снимком.

– Бренда Трегеннис, – констатировал он.

– Да, Бренда Трегеннис, – повторил наш гость. – Я любил ее не один год. Не один год она любила меня. В этом и состояла тайна моего корнуоллского уединения, удивлявшего многих. Здесь я находился вблизи единственного дорогого мне существа. Жениться на ней я не мог: у меня есть жена, которая давно меня бросила, однако, согласно нелепым английским законам, развод с ней невозможен. Год за годом проходил в ожидании для меня и для Бренды. И вот чего мы дождались.

Мощная фигура доктора сотряслась от глухих рыданий, и он стиснул себе горло, прикрытое пятнистой бородой. Затем, с усилием овладев собой, продолжал:

– Викарий знал обо всем. Мы ему полностью доверяли. Он подтвердит вам, что Бренда была сущим ангелом. Вот почему он послал мне телеграмму и я вернулся. Что значил для меня багаж, отправленный в Африку, по сравнению с участью, постигшей мою возлюбленную? Теперь у вас в руках ключ к моим действиям, мистер Холмс.

– Продолжайте, – молвил мой друг.

Доктор Стерндейл вынул из кармана бумажный пакет и положил его на стол. На нем была надпись «Radix pedis diaboli» с алым ярлыком, предупреждавшим о том, что это яд. Доктор пододвинул пакет ко мне:

– Насколько я понимаю, сэр, вы доктор. Слышали когда-нибудь об этом препарате?

– Корень ноги дьявола?! Нет, в жизни не слыхивал.

– Это не бросает ни малейшей тени на ваши профессиональные знания, – сказал доктор. – Полагаю, что, кроме одного-единственного образца, который хранится в лаборатории в Буде, в Европе этого вещества нет. Оно до сих пор не применяется в фармацевтике и не упомянуто в литературе по токсикологии. Корень имеет форму ноги – наполовину человеческой, наполовину козлиной; отсюда и причудливое название, данное ему миссионером-ботаником. В некоторых областях Западной Африки знахари применяют его на суде для испытания ядом и держат втайне. Этот образчик достался мне при крайне необычных обстоятельствах в местности, называемой Убанги.

Доктор развернул пакет и показал кучку красновато-коричневого порошка, похожего на нюхательный табак.

– И что же, сэр? – сурово осведомился Холмс.

– Я намерен рассказать вам, мистер Холмс, обо всем, поскольку вы знаете уже так много, что нарисовать полную картину – явно в моих интересах. Я уже объяснил вам, в каких отношениях состоял с семейством Трегеннис. Ради сестры я по-дружески вел себя с братьями. Семейная ссора из-за денег отдалила от них Мортимера, однако все разногласия были как будто улажены, и я держался с ним точно так же, как и с остальными. Мортимер был хитрым и скользким интриганом; кое-что вызвало у меня подозрение, но причин для открытого столкновения с ним не было.

Однажды, всего лишь пару недель назад, Мортимер явился ко мне в коттедж, и я показал ему кое-какие африканские редкости. Среди прочих достал и этот порошок, рассказал о его удивительных свойствах: как он стимулирует мозговые центры, управляющие страхом, и как либо смерть, либо безумие настигают несчастного туземца, подвергнутого испытанию жрецом его племени. Упомянул также, что европейская наука бессильна обнаружить следы этого наркотика. Каким образом Мортимер завладел этим порошком, непонятно: я не покидал комнаты, но нет сомнения, что он улучил минуту, когда я рылся в шкафчиках и доставал коробки. Помню, как он забрасывал меня вопросами о дозе вещества и времени, необходимом для его действия, но мне и в голову не могло прийти, что эти сведения понадобятся ему на практике.

Впрочем, об этом визите я и думать забыл, пока не получил в Плимуте телеграмму от викария. Злоумышленник посчитал, что, прежде чем новость до меня дойдет, я буду далеко в море и на целые годы затеряюсь в Африке. Однако я тотчас же вернулся. Разумеется, вслушиваясь в подробности происшедшего, я не мог сомневаться, что в ход был пущен мой яд. К вам я явился в надежде, что вы нашли какое-то иное объяснение, но иного быть не могло. Я был убежден, что убийца – Мортимер Трегеннис; преступление он совершил ради денег, предполагая, вероятно, что, если всех его родственников постигнет безумие, он станет единственным опекуном их общей собственности. Применив ногу дьявола, двоих он лишил разума и умертвил свою сестру Бренду – единственное существо на свете, которое я любил, а она любила меня. Мортимер совершил преступление, каким же должно быть его наказание?

Воззвать к закону – но откуда мне взять доказательства? Я знал подоплеку драмы, но разве деревенщины, которые сидят в жюри присяжных, поверят столь фантастической истории? Возможно, да, а возможно – и нет. Промашки я не мог себе позволить. Душа моя требовала мести. Я уже сказал вам, мистер Холмс, что провел большую часть своей жизни вне действия закона и приучился сам его вершить. Так произошло и теперь. Я твердо решил, что Мортимер должен разделить ту же участь, какую он уготовил для своих родичей. Иначе я расправился бы с ним собственными руками. Во всей Англии не найти человека, который дорожит своей жизнью меньше, чем я сейчас.

Итак, я рассказал вам все. Остальное вы поведали мне сами. В самом деле, после бессонной ночи я спозаранку покинул свой коттедж. Я предвидел, что Мортимера разбудить будет трудно, поэтому прихватил с собой горсть гравия из кучи, о которой вы упомянули, и швырнул ее в окно. Мортимер сошел вниз и впустил меня в дом через окно гостиной. Я предъявил ему свои обвинения. Сказал, что стою перед ним и как судья, и как палач. Негодяй рухнул в кресло, оцепенев при виде моего револьвера. Я зажег лампу, всыпал в нее порошок и встал снаружи дома у окна, готовый выполнить свою угрозу и застрелить преступника, если он попытается выскочить из комнаты. Через пять минут он умер. Боже! Как ужасно он умирал! Но сердце у меня было тверже кремня: он испытал ровно то же, что и моя невинная голубка. Вот и вся моя история, мистер Холмс. Если вы когда-то любили, возможно, вы поступили бы точно так же. Во всяком случае, я в вашей власти. Можете предпринять любые меры. Как я уже сказал, на свете нет человека, который страшился бы смерти меньше меня.

Некоторое время Холмс хранил молчание.

– Каковы были ваши планы? – спросил он наконец.

– Я намеревался похоронить себя в Центральной Африке. Моя тамошняя работа сделана только наполовину.

– Отправляйтесь туда и доканчивайте оставшуюся половину, – сказал Холмс. – Я, во всяком случае, не готов в этом вам препятствовать.

Доктор Стерндейл выпрямился во весь свой гигантский рост, степенно нам поклонился и покинул беседку. Холмс разжег трубку и передал мне кисет.

– Дым, не несущий отравы, будет приятнее, – проговорил он. – Думаю, вы согласитесь, Ватсон, что в подобном случае мы не обязаны вмешиваться. Наше расследование было независимым, независимыми должны быть и наши действия. Вы ведь не осудили бы этого человека?

– Разумеется, нет, – ответил я.

– Я никогда не любил, Ватсон, но если бы дорогая мне женщина встретила такой конец, я, вероятно, поступил бы точно так же, как наш презирающий законы охотник на львов. Как знать? Что ж, Ватсон, я не буду задевать ваше самолюбие, объясняя очевидное. Отправной точкой моего розыска стал, конечно же, гравий на подоконнике. В саду викария ничего подобного не обнаружилось. Похожий гравий я нашел только после того, как обратил внимание на доктора Стерндейла и его коттедж. Лампа, горевшая при дневном свете, и остатки порошка на ней были последовательными звеньями в довольно очевидной цепочке. А теперь, дружище Ватсон, нам пора выкинуть это дело из головы и с чистой совестью вернуться к изучению халдейских корней, которые наверняка прослеживаются в корнуоллской ветви великого кельтского языка.

Было девять часов вечера второго августа – августа, страшнее которого не найти во всей мировой истории. Чудилось, будто проклятие Всевышнего уже тяготело над погрязшей в пороках землей: разлитая в застоявшейся духоте мертвенная тишина смутно предвещала недоброе. Солнце давно село, но далеко на западе – вровень с горизонтом – пламенел кроваво-красный надрез, схожий с открытой раной. Над головой ярко сияли звезды, внизу поблескивали в бухте огоньки судов. На садовой дорожке, у каменного парапета, на фоне длинного невысокого здания с многочисленными фронтонами стояли два немца, имена которых были известны многим. Они смотрели на широкий берег, расстилавшийся у подножия громадной меловой скалы, куда четыре года тому назад, подобно странствующему орлу, спикировал фон Борк. Немцы вели негромкую доверительную беседу, тесно сблизив головы. Тлеющие кончики их сигар снизу можно было принять за раскаленные глаза злобного демона, выглядывающего из темноты.

Примечательный человек этот фон Борк: вряд ли из преданных кайзеру агентов найдется ему ровня. Поначалу именно своим талантам он был обязан тем, что ему вверили «английскую миссию» как наиболее ответственную, но с тех пор его дарования становились все более и более очевидными для полудюжины посвященных в суть дела. В число этих посвященных входил и теперешний его собеседник – барон фон Херлинг, главный секретарь дипломатического представительства; его огромный, в сто лошадиных сил, «бенц» загородил сельский проулок в ожидании минуты, когда понадобится умчать владельца обратно в Лондон.

– Все движется быстро и по расписанию. Судя по развитию событий, вы, вероятно, отбудете в Берлин до конца недели, – произнес секретарь. – И прием, который вам окажут, мой дорогой фон Борк, вас, полагаю, удивит. Я знаю, как высоко ценят на самом верху вашу деятельность здесь, в Англии.

Секретарь – рослый, плотно сложенный, раздавшийся в ширину, – говорил медленно, внушительным тоном, что в основном и способствовало его политической карьере.

Фон Борк презрительно рассмеялся:

– Втереть очки этим англичашкам немудрено. Народец бесхитростный, податливый – просто на редкость.

– Право, не знаю, – раздумчиво отозвался секретарь. – Они блюдут неочевидные границы, и следует научиться эти рамки не преступать. На вид они простодушны, однако на это простодушие иностранцы и ловятся. Поначалу кажется: готовы на любые уступки, но потом внезапно натыкаешься на полную непреклонность и понимаешь, что черта проведена бесповоротно, остается только мириться с данностью. У этих островитян, к примеру, принято чтить условности, которые никак нельзя обойти.

– Вы имеете в виду «быть в хорошей форме», «соблюдать правила игры» и все такое прочее? – Фон Борк страдальчески вздохнул.

– Да, британские предрассудки и условности в самых затейливых проявлениях. Сошлюсь на один из собственных самых ужасных провалов: я могу позволить себе говорить о своих осечках, поскольку вы вполне осведомлены о моей работе и способны оценить успехи. Произошло это во время моего первого приезда сюда. Меня пригласили провести уик-энд в загородном доме одного министра. Разговоры велись чрезвычайно неосторожные.

Фон Борк кивнул и коротко заметил:

– Я там был.

– Именно. Так вот, я, разумеется, направил резюме беседы в Берлин. К несчастью, в подобного рода делах наш дражайший канцлер порой ведет себя довольно неуклюже: из его случайной обмолвки стало ясно, что ему известно о тех беседах. След, разумеется, привел ко мне. Вам трудно представить, во что это для меня обошлось. Доброжелательности наших британских хозяев как не бывало, можете мне поверить. Мне потребовалось два года, чтобы хоть как-то это загладить. Но вы, изображая спортсмена…

– Нет-нет, тут совсем другое. Изображать – значит подделываться. А мне это не нужно: я прирожденный спортсмен, чем и наслаждаюсь.

– Что ж, тем убедительнее. Вы принимаете участие в парусных гонках. Охотитесь в компании, играете в поло, не пропускаете ни одного состязания, ваша четверка лошадей выигрывает приз в «Олимпии». Я даже слышал, что вы боксируете с молодыми офицерами. И что в результате? Никто не принимает вас всерьез. Вы «рубаха-парень», «вполне приличный для немца», – выпивоха, завсегдатай ночных клубов, залихватский щеголь. А между тем этот загородный дом – источник половины проблем королевства, а его хозяин-спортсмен – самый опытный агент секретной службы в Европе. Вы гений, мой дорогой фон Борк, настоящий гений!

– Вы льстите мне, барон. Однако я со всей определенностью могу утверждать, что не потратил даром те четыре года, что пробыл в этой стране. Я еще не показывал вам свою небольшую коллекцию. Вы не против зайти на минутку в дом?

В кабинет можно было попасть прямо с террасы. Фон Борк толкнул дверь и, ведя за собой гостя, щелкнул электрическим выключателем. Потом прикрыл дверь за грузной фигурой секретаря и тщательно задернул тяжелую штору перед решетчатым окном. И только приняв все эти меры предосторожности и убедившись в их действенности, он повернул к гостю загорелое лицо с орлиным носом.

– Здесь не весь мой архив, – сообщил он. – Вчера моя жена с домочадцами отправилась во Флиссинген и забрала не слишком важные бумаги с собой. Разумеется, я должен просить посольство взять остальные на сохранение.

– Все уже тщательно подготовлено. Ваше имя внесено в особый список. Вам с вашим архивом открыт зеленый свет. Конечно, не исключено, что уезжать нам не придется. Англия может бросить Францию на произвол судьбы. Мы уверены, что между ними нет никакого обязывающего соглашения.

– А с Бельгией? – спросил фон Борк, со всем вниманием ожидая ответа.

– Да, и с Бельгией тоже.

Фон Борк покачал головой:

– Вряд ли с Бельгией пройдет этот номер. Договор определенно существует. Если Англия останется в стороне, ей конец – полный и окончательный. Она никогда не оправится после такого унижения.

– Но, по крайней мере, Англия пока может не вступать в войну.

– А как быть с ее честью?

– Оставьте, сударь: мы живем в век утилитаризма. Честь – понятие средневековое. Кроме того, Англия к войне не готова. Трудно даже вообразить: мы приняли особый военный налог в пятьдесят миллионов, который обнаружил наши цели с такой же ясностью, как если бы мы поместили рекламу на первой странице «Таймс», однако и это не пробудило англичан от спячки. То и дело они задают вопросы. Моя задача – подыскать ответ. Там и сям возникает и недовольство. Мое дело – его успокоить. Но уверяю вас: что касается основы основ – накопления оружия и взрывчатых веществ, подготовки защиты от подводных лодок – ничего не сделано. Как же Англия сумеет вступить в войну, особенно если учесть, что в Ирландии мы развязали гражданскую междоусобицу? Заварили там дьявольскую кашу, выпустили на волю фурий, бьющих стекла, и так далее – лишь бы англичане сосредоточились только на внутренних интересах.

– Но должна же Англия думать о своем будущем.

– А вот это другой вопрос. Полагаю, что в будущем относительно Англии у нас появятся вполне определенные планы, и тогда ваши сведения окажутся для нас жизненно важными. Мистер Джон Буль выступит либо сегодня, либо завтра. Если сегодня, мы в полной готовности. Если завтра, то наша готовность еще более возрастет. Полагаю, с их стороны благоразумней сражаться вместе с союзниками, нежели в одиночку. Но решать предстоит им самим. Эта неделя определит судьбу страны. Впрочем, вернемся от рассуждений к Real-politik. Вы упомянули о своем архиве.

Барон опустился в кресло, попыхивая сигарой. Он наблюдал за действиями своего товарища; на его широкой лысине играли отблески света.

В дальнем углу просторной, обшитой дубовыми панелями комнаты, стены которой были заставлены книжными стеллажами, виднелся занавес. За ним обнаружился объемистый, окованный медью сейф. Фон Борк снял с цепочки от часов ключик и, изрядно повозившись с замком, распахнул тяжелую дверцу.

– Вот! – произнес он, отступив в сторону и торжествующе взмахнув рукой.

Свет ярко озарил внутренность сейфа, и секретарь посольства с живейшим интересом вперил взгляд в ряды отделений, туго набитых бумагами. Каждое отделение имело свой ярлычок, и, скользя по ним глазами, секретарь читал длинный список названий – таких как «Броды», «Охрана портов», «Аэропланы», «Ирландия», «Египет», «Укрепления Портсмута», «Ла-Манш», «Росайт» и десятки других. Все отделения были набиты документами, чертежами и планами.

– Потрясающе! – воскликнул секретарь. Отложив сигару, он тихонько похлопал пухлыми ладонями.

– И все это за четыре года, барон. Совсем неплохо для запойного сельского сквайра, не вылезающего из седла. Но моя коллекция вот-вот должна пополниться главной жемчужиной, и место для нее уже приготовлено.

Фон Борк указал на отделение, обозначенное как «Морские сигналы».

– Однако у вас там уже накоплено солидное досье.

– Все эти бумаги давно устарели и годятся только на выброс. Отчего-то Адмиралтейство забило тревогу, и все шифровальные коды были заменены. Для меня, барон, это был настоящий удар – худшая незадача на протяжении всей моей миссии. Но благодаря моей чековой книжке и старине Олтемонту сегодня вечером дело будет поправлено.

Барон взглянул на часы и издал невнятный горловой звук, обозначавший досаду.

– Так-так, однако ждать я больше не могу. Думаю, вам понятно, что на Карлтон-Хаус-Террас сейчас всем не до сна, и каждый из нас должен занять свой пост. Я надеялся доставить известие о вашем величайшем успехе. Олтемонт назвал какой-то определенный час?

Фон Борк протянул собеседнику телеграмму:

«Непременно явлюсь сегодня вечером с новыми свечами зажигания. Олтемонт».

– Со свечами зажигания?

– Видите ли, он представляется автомехаником, а у меня целый гараж. В нашем коде всякое новое сведение именуется по какой-либо запчасти. Если он упоминает радиатор, то подразумевается линкор, если речь идет о масляном насосе, то это крейсер, и тому подобное. Свечи зажигания – это морские сигналы.

– Отправлено из Портсмута в полдень, – заметил секретарь, изучая адрес. – Кстати, сколько вы ему платите?

– За это поручение – пятьсот фунтов. Разумеется, он получает также и жалованье.

– Алчный пройдоха! Предатели – полезные люди, но мне жалко для них этих грязных денег.

– Для Олтемонта мне ничего не жалко. Помощник он изумительный. Если я плачу ему щедро, то он, говоря его словами, «доставляет товар». Кроме того, он не предатель. Уверяю вас: уж если говорить о ненависти к Англии, наш самый преданный Германии юнкер – сосунок по сравнению с озлобленным американцем ирландского происхождения.

– О, так он американский ирландец?

– Если бы вы его услышали, то не усомнились бы. Поверьте, иногда я и сам его не очень-то понимаю. Похоже, он объявил войну не только английскому королю, но и английскому произношению. Вы в самом деле должны ехать? Он вот-вот явится.

– Да, к сожалению, я и так уже слишком задержался. Будем ждать вас рано утром, и когда вы пронесете список морских сигналов сквозь дверцу на ступенях близ колонны герцога Йоркского, это подведет триумфальную черту под вашей деятельностью в Англии. Что это – токайское? – Барон указал на пыльную, плотно запечатанную бутылку, стоявшую на подносе вместе с двумя бокалами.

– Не откажетесь ли выпить бокал, прежде чем отправиться?

– Нет, спасибо. Похоже, у вас готовится попойка?

– Олтемонт превосходно разбирается в винах и пристрастился к моему токаю. По натуре он обидчив, поэтому его приходится слегка подмасливать. В моих планах он ключевое звено, и пришлось его хорошо изучить.

Оба снова вышли на террасу и направились к дальнему ее концу, где, заведенный шофером, уже дрожал и фыркал внушительный автомобиль барона.

– Кажется, это огни Хариджа, – проговорил секретарь, натягивая плащ. – Какая тишь, какое спокойствие! Через неделю здесь могут вспыхнуть другие огни, и английский берег перестанет быть безмятежным. Небеса также могут оказаться не столь миролюбивыми, если сбудутся все обещания нашего славного Цеппелина. Кстати, кто это там?

В доме за их спинами светилось только одно окно: возле лампы за столом сидела добродушного вида румяная пожилая женщина в деревенском чепце. Временами она отрывалась от вязания, чтобы погладить большую черную кошку.

– Это Марта, единственная служанка, которую я оставил.

Секретарь хмыкнул:

– Она, можно сказать, олицетворяет Британию: поглощена собственными мыслями и погружена в приятную дремоту. Итак, фон Борк, au revoir!

Махнув на прощание рукой, барон забрался в машину, и мгновение спустя два золотых конуса от передних фар прорезали темноту. Секретарь откинулся на подушки роскошного лимузина, неотступно размышляя о близящейся европейской трагедии, и даже не заметил, как его автомобиль, мчавшийся по сельской улочке, едва не врезался в небольшой «форд», который двигался ему навстречу.

Когда огоньки автомобиля исчезли вдали, фон Борк медленно вернулся в кабинет. На ходу он обратил внимание, что его старая домоправительница потушила лампу и отправилась на покой. Для него были внове молчание и темнота обширного дома в отсутствие многочисленного семейства и домочадцев. Впрочем, фон Борк с облегчением думал, что сейчас все его близкие в безопасности и, кроме пожилой домоправительницы, в доме никого больше нет. В кабинете предстояло сделать большую уборку, за которую он принялся, и вскоре его вдумчивое красивое лицо озарилось пламенем от сжигаемых бумаг. Возле стола помещался кожаный чемодан, в который он методически и тщательно укладывал драгоценное содержимое своего сейфа. Впрочем, не успел он приняться за работу, как чутким ухом уловил послышавшийся вдали шум мотора. Фон Борк тотчас с удовлетворенным возгласом перетянул чемодан ремнями, закрыл и запер сейф и поспешил на террасу. Оказавшись там, он увидел огоньки небольшого автомобиля, остановившегося у ворот. Из него выпрыгнул пассажир и устремился к фон Борку, а шофер – плотно сложенный немолодой человек с седыми усами – устроился за рулем поудобнее, готовясь к длительному ожиданию.

– Итак? – торопливо спросил фон Борк, ринувшись навстречу гостю.

Вместо ответа визитер торжествующе помахал над головой пакетом в коричневой бумаге.

– Сегодня можете меня поздравить, мистер! – воскликнул он. – Наконец-то я с добычей!

– Сигналы?

– То самое, что я обещал в телеграмме. Все до единого: ручная сигнализация, световые сигналы, телеграф Маркони. Копии, конечно. Простофиля, с которым я торговался, готов был отдать и оригиналы, но это было бы слишком опасно. Но товар настоящий, он вас не подведет.

Гость хлопнул немца по плечу с грубоватой фамильярностью, от которой того покоробило.

– Входите, – проговорил фон Борк. – В доме я один. Дожидался вашего товара. Копии, конечно, лучше, чем оригиналы. Если бы оригиналы исчезли, всю систему шифров немедленно бы заменили. Вы полагаете, на копии можно положиться?

Американский ирландец шагнул в кабинет и, плюхнувшись в кресло, вытянул длинные ноги. Это был высокий, худощавый человек лет шестидесяти, с резкими чертами лица и небольшой козлиной бородкой, придававшей ему сходство с карикатурами на дядю Сэма. В углу его рта торчала наполовину выкуренная изжеванная сигара, которую он, чиркнув спичкой, тотчас разжег.

– Готовитесь делать ноги? – осведомился он, оглядевшись вокруг. – Скажите, мистер, – добавил он, глянув на сейф, уже не скрытый за занавесом, – неужто вы храните свои бумаги в этой штуковине?

– Почему бы и нет?

– Черт побери, в этакой простецкой коробчонке! А еще почитаетесь лихим шпионом. Да любой пройдоха-янки вскроет ее консервным ножом. Знай я, что мои письма будут валяться в таком ненадежном месте, то оказался бы распоследним болваном, если бы стал вам писать.

– Любому взломщику придется изрядно попотеть над этим сейфом, – ответил фон Борк. – Металл настолько прочен, что его не разрезать никаким инструментом.

– А замок?

– Куда там, это замок с двойной комбинацией. Вам известно, что это значит?

– Слыхом не слыхивал, – ответил американец.

– Так вот, чтобы открыть замок, необходимо знать не только набор цифр, но и слово. – Фон Борк поднялся и продемонстрировал двойной вращающийся диск вокруг замочной скважины. – Наружный диск – для букв, внутренний – для цифр.

– Ну-ну, валяйте дальше.

– Словом, все не так просто, как вы думали. Мне изготовили этот сейф четыре года тому назад. Угадайте, какие цифры и какое слово я выбрал?

– Откуда ж мне знать.

– Так вот, слово – «август», цифры – один, девять, один, четыре. В самую точку.

На лице американца изобразилось удивление, смешанное с восторгом.

– Ну надо же, а вы голова! Попали в яблочко.

– И тогда кое-кто мог угадать точную дату. Но вот этот день наступил, и завтра утром я сворачиваю все дела.

– Надеюсь, вы меня тоже вызволите. Ни за что не останусь в этой треклятой стране один как перст. Насколько я понимаю, через неделю или того меньше Джон Буль встанет на дыбы и войдет в раж. Я бы предпочел наблюдать за ним с другой стороны океана.

– Но вы же американский гражданин?

– Так ведь Джек Джеймс тоже американский гражданин, а тянет срок в Портленде. Британскому фараону плевать, хоть сто раз объявляйте себя американцем. «Тут британские законы, извольте им подчиняться», – рявкнет он. Кстати, мистер, коль скоро мы заговорили о Джеке Джеймсе, сдается мне, что вы своих людей не очень-то бережете.

– То есть? – вскинулся фон Борк.

– Вы же их наниматель, ага? Это ваша забота – спасти их от провала. Но они проваливаются, а вы хоть раз кого-нибудь спасли? Возьмем хотя бы Джеймса…

– Джеймс сам виноват. Вам это прекрасно известно. Он дал себе слишком много воли.

– Джеймс был дурак дураком – спорить не стану. Дальше – Холлис.

– Он был просто сумасшедший.

– Да, под конец он малость свихнулся. Поневоле слетишь с катушек, если приходится с утра до вечера выдерживать роль, а тебя вот-вот сдадут фараонам. Теперь Стайнер…

Фон Борк вздрогнул, и его загорелое лицо слегка побледнело.

– А что со Стайнером?

– Сцапали его, вот и весь сказ. Вчера вечером совершили налет на его лавку, и теперь он сам и все его бумаги в портсмутской тюрьме. Вы-то улизнете, а ему, бедняге, придется несладко, и еще будет считать себя счастливчиком, если не распрощается с головой. Вот почему мне не терпится поскорее перебраться по ту сторону соленой воды.

Фон Борк отличался сильным характером и выдержкой, однако легко было заметить, что новость его ошеломила.

– Как же они выследили Стайнера? – пробормотал он. – Худшего сюрприза и не придумать.

– Чуть-чуть не случилось кое-что и похуже. Думаю, они уже и до меня почти дотянулись.

– Не может быть!

– Верно вам говорю. К моей хозяйке во Фраттоне пристали с расспросами, и как только я об этом узнал, тут же смекнул, что пора собирать манатки. Но вот что хочу у вас спросить, мистер: откуда полиция обо всем пронюхивает? Стайнер – пятый агент, которого вы лишились с тех пор, как я на вас работаю, и я догадываюсь, кем будет шестой, если только не ударюсь в бега. Как вы это объясните? И не совестно вам, что ваших людей выщелкивают одного за другим?

Фон Борк побагровел:

– Как вы смеете со мной так разговаривать!

– Если бы не смел, мистер, то не пошел бы к вам на службу. Выкладываю начистоту все, что у меня на уме. Слышал, будто вы, немецкие политиканы, без жалости сдаете своих агентов, если от них больше нет толку. Пускай посидят там, где все равно ничего не разболтают.

Фон Борк вскочил на ноги:

– То есть вы нагло обвиняете меня в том, будто я предаю своих агентов?

– Биться об заклад не буду, мистер, но где-то притаился стукач или двойной агент, и это уж ваша забота разнюхать, кто он и где затаился. Я, во всяком случае, рисковать больше не собираюсь. Мне бы в Голландию – и чем скорее, тем лучше.

Фон Борк с усилием подавил гнев:

– Мы слишком долго были союзниками, чтобы ссориться в момент победы. Вы великолепно поработали, многим рисковали, и забыть об этом я не могу. Любым способом добирайтесь до Голландии, а там сядете на пароход из Роттердама до Нью-Йорка. Спустя неделю, когда фон Тирпиц возьмется за дело, все прочие маршруты будут небезопасны. Ваш список я упакую вместе с другими материалами.

Американец держал пакет в руках, однако передать его фон Борку не спешил.

– А как насчет бабок? – поинтересовался он.

– Насчет чего?

– Деньжат, понятно. Мой гонорар – пятьсот фунтов. Комендор напоследок жутко уперся, и мне пришлось выложить ему сотню долларов сверху, иначе остались бы мы оба с носом. «Ничего не выгорит!» – твердил он и совсем не шутил, но лишняя сотня его уломала. Всего это дельце обошлось мне в двести фунтов, и пока я не получу, что причитается, с добычей не расстанусь.

Фон Борк с горечью усмехнулся:

– Вы, кажется, не слишком высокого мнения о моей порядочности и желаете получить деньги до того, как отдадите список.

– Что ж, мистер, бизнес есть бизнес.

– Хорошо. Будь по-вашему. – Фон Борк сел за стол и выписал чек, вырвал его из книжки, однако своему компаньону не вручил. – Итак, поскольку между нами сложились такие отношения, мистер Олтемонт, я не вижу оснований доверять вам больше, нежели вы мне. Вы меня понимаете? – добавил он, глядя на американца через плечо. – Чек на столе. Я настаиваю на том, чтобы ознакомиться с вашим пакетом раньше, чем вы завладеете деньгами.

Американец молча передал пакет. Фон Борк развязал бечевку и снял два слоя оберточной бумаги. Затем изумленно уставился на лежавшую перед ним синюю книжечку. На переплете золотом было вытиснено: «Практическое руководство по разведению пчел». Долго созерцать этот в высшей степени неуместный заголовок шпиону не пришлось. В следующую секунду шею его стиснула железная рука, а к искаженному лицу поднесли губку, пропитанную хлороформом.

До свидания (фр.).

Ловкий, мастерский прием (фр.).

Боже мой (ит.).

Приходи (ит.).

Невеста (фр.).

Ремесло (фр.).

«Дикарь – настоящий дикарь!» (фр.)

Зд.: кабачок (фр.).

Работяга (фр.).

Главный труд (лат.).