Мы сидим здесь давно, на этаже шумно,

в очереди в кабинет врача людно.

Никто не стесняется хвори прилюдно,

встречу с доктором предвкушая в радость,

наблюдается у каждого своя слабость.

Неврастеники нервно ломают веники.

Психопаты, затаясь, точат лопаты.

Маньяки жгут спички.

Истерички бегают и делают нычки.

Вокруг шизофреников снуют рыжие лисички.

На плече у алкоголиков прыгают черти,

но им море по колено –

алкоголики не боятся смерти.

В углу параноик на дырявом диване

лопает пузырики на целлофане.

Олигофрены дружно бьются головами о стены –

от нас вешаются все санитарные смены!

Приду и сяду в тёмный зал, чтоб насладиться.

Чтоб умереть, оглохнуть и преобразиться.

Чтобы сломать все заколоченные двери.

Кувшинку для тебя мне раздобудут ночью звери.

И фонари будут светить всю ночь так ярко,

и пчёлы будут жалить жарко,

когда я потяну за край атласной ленты,

и опадут к ногам все позументы,

и естество нагое воссияет –

оно притягивает, манит, ослепляет.

Не обман, не блажь и не фарс –

мы скоро полетим на Марс!

Сносить иль не сносить – вот в чем вопрос!

Достойно ли терпеть безропотно судьбы позор

иль совершить [Роскомнадзор]?

Иль нужно оказать сопротивленье?

Восстать, вооружиться, победить!

Иль самому себя пришить?

Уснуть. На всё забить. Забыться…

На кладбище ползти, там схорониться.

В пустой квартире, неухоженной,

старик лежит, судьбою брошенный.

В одежды белые одет,

не ждёт ни радостей, ни бед.

Никто не вспомнит, не придёт,

не промурлычет чёрный кот.

Нет внуков, нет детей и нет жены –

ничто не растревожит тишины.

И лишь неслышно на плече,

иссохнув в тяжком ожидании,

его душа, молитв не зная,

тревожно ждёт и жаждет рая.

Snowstorm was blowing through whole earth

With no a limit.

A candle burned on the table,

A candle burned.

По Владимирке ветхой

в веренице колёс –

имена в чёрных лентах

у разбитых берёз.

Я звонил богу,

но никто не взял трубку.

Может, занят он был,

а, может, сыграл странную шутку.

Или, может быть, отдыхал,

отошёл на минутку –

посидеть в тишине спокойно,

подорвать самокрутку.

А потом на дорогу вышел,

исчез, поймал попутку.

Или, может быть, в море уплыл,

сел в шлюпку.

Чтобы хоть немного дать от нас

отдохнуть рассудку!

Я с утра звонил богу,

но он не берёт трубку.

Пришлите срочно

часы по почте,

пакуйте нежно

подарок Рите.

Она мечтает,

дойдет надежно,

отправьте скорее,

как только можно.

Когда тоска накроет мысли,

когда разлука засосёт –

я слышу: голос твой далёкий

в Китай домой меня зовёт.

Кому надо, тот поймёт – между нами сладкий мёд.

Жалят жаркие иголки, твёрк твёркают пчёлки.

Нагадай мне скорой встречи, цыганка.

Я – твой котик, ты – моя валерьянка!

В лесах далеких и густых тропических

гуляет Кошка по себе сама пластически.

Мангуст Змею кусает в шею вампирически,

и у Слонёнка нос аж до земли практически!

Однажды Наташа сказала Егору:

– Ты, мол, готов к всесоюзному сбору?

Флаги полощут и горны трубят,

ты образцовый позоришь отряд…

В месяце этом продаж у тебя –

мало, дерьмо ты собачее, бля!

Открыл глаза, чуть повернулся.

C трудом присел, слегка нагнулся.

Кряхтя, поднялся, пошатнулся,

упал, ушибся, чертыхнулся.

Пуштуны корчатся от злобы,

в бессильном гневе затаясь.

А я сижу себе спокойно,

пуштунов вовсе не страшась.

Ты же ребёнок пугливый, иди ко мне!

Если задело, значит за дело,

ведь ты жеребёнок: и дико мне…

И пусть покалечилась пока лечилась,

но мы женаты – мы же на ты!

Когда под снегом скроются леса, белея,

в твои раскосые глаза смотрю, хмелея.

Ворота распахнуть, умчать, сорваться в небеса…

За дальний океан, на Соломоновы острова.

Зашёл с утра в Чебурнет –

писем что-то в почте нет.

Чебурайл не чебурнули,

Прислать обещали и снова надули!

Если бы ты дала мне номер,

я бы тебе позвонил.

Голос забыть, отписаться –

мне не хватает сил.

Всю ночь бы торчал под балконом,

Луну бы тебе подарил!

Песни печального рыцаря

я б до утра голосил.

Всех трубадуров собрал бы,

куплеты в уста им вложил…

Видеть тебя в печали

мне не хватает сил.

Иннокентий простудился,

простудился, простудился.

Как случилось не врубился,

как-то так, сам удивился!

С жарким вирусом свалился,

грезил, бредил, веселился,

но потом микстур напился,

выздоровел, преобразился.

Сидим тихо, все молчок!

Эх, лук-лучок.

Прожоги уж местами,

свалявшись, засалясь,

зацепами запали,

на вытравках вспушась.

Пирует моль в закрасах,

и мех рядком шерстит –

затёкам и заломам

Химбыт не повредит.

Раз в год, раз в год

встречаются сова и кот,

раз в год, раз в год.

Всё позабыв, всю ночь болтают,

на дубе сидя у ворот –

всего лишь раз за целый год!

Пас. Удар. Угловой!

Набегаю, бью головой.

Тренер кричит: «Пиздец!

Нужен, блять, гол, наконец!

Сколько можно ебать мозги!

Да прицелься ты уже и въеби!».

В вечерней полутьме

стоял я на балконе и курил.

Внизу прохожие туда-сюда сновали,

я предавался размышлениям в печали.

Неподалёку у дороги

на куче мусора рабочий отдыхал –

весь день траншею он копал.

За ним с утра я наблюдал.

Время от времени я сверху помогал.

Подсказывал, корректно направлял.

Но он меня куда-то отправлял,

куда не знаю – было плохо слышно.

Улов в тот вечер был неплох –

у тротуара вдоль аллеи

двенадцать женских стройных ног

торчало из траншеи!

Они белели в полутьме призывно…

О, было бы весьма наивно

рассчитывать, что мне за помощь

хоть что-нибудь перепадёт.

Сейчас он вытащит трофеи,

пересчитает, перевяжет всех.

С тяжёлою поклажей, гад,

бесшумно скроется за тенью!

Таким я предаваясь размышлениям,

с утра стоял, курил, боролся с ленью.

Яков, братец, не муди –

еби лёжа, как все мы.

Не гневи святых отцов,

ебахота-яйцесов!

Каждому по способностям,

каждому по квартире,

нищих нет, всего до хрена!

Денег не нужно – деньги утопия.

Время вперёд, нет ни рубля.

Просто приходишь, берёшь то, что нужно,

ходить на работу больше не нужно.

Роботы служат, везде электроника,

трезвый народ поёт под гармонику.

Вологда-гда-гда, святая душа,

Луч коммунизма нам светит всегда.

Привет, привет…

Привет, страна!

Белгород, Новгород, Судогда,

Химки, Ногинск, Кашира.

Открыл вино, зажёг я свечи.

О, как боялся этой встречи.

И в предвкушении трепетал.

И звал её, средь ночи звал!

И вот она уже раздета.

На мне уж тоже ничего надето.

И правда голая во всей красе

мне показала – где мы все!

Если скучно и не спится,

если вечером один,

я включаю телевизор,

посмотреть на Телемир.

Замела хвостом

следы кошка хитрая.

Пустое блюдце.

Между нами, между нами

одеяло с облаками,

томик Пруста и альбомы –

мы с тобой давно знакомы.

Пустые бокалы, выпит мартини,

мы с тобой одни в пустой квартире.

За окном метель, на стене картина –

под солнцем тёплым цветёт Аргентина.

Строим планы наперед мы на годы,

а на пути сплошные пень-колоды.

Вот прекрасно был б жить в Киото,

но срываться, что-то неохота.

На плаху голову склоня,

отчаянно шепчу молитву.

Палач беззлобно, не тая,

вострит проржавленную бритву.

Рукой по шее проведу –

как гармонично всё едино…

Спустя минуту, вознесусь,

а голова нырнёт в корзину.

Сквозь зеркала, сквозь призм систему,

настроив фокус на судьбу,

фотограф вспышкой краткой срезал

событие, время, глубину.

Море пива есть у немца,

и лягушек ест француз.

У меня в карманах пусто,

перед дамами конфуз.

СЧАСТЛИВЦЕВ:

В ветвях сомкнулись лип аллеи,

сидели рядом мы вдвоем.

В пруду у парка лилии белели,

и мы болтали молча обо всем.

Кидали с кручи в воду камни, ветки.

Круги, волнами расходясь,

являли миру все расцветки,

на солнце гребнями искрясь.

На гравий тень легла у входа,

я кинул взгляд, поворотясь.

Но тень исчезла вдруг внезапно,

как-будто бы чего-нибудь боясь.

К тебе я тут же обернулся,

чтоб, наконец, хоть что-нибудь сказать,

но на скамейке было пусто –

ушла, и дальше я решил молчать.

Слышу голос из прекрасного далёка:

он бормочет, причитает и скулит.

Голос явно чем-то сильно не доволен

и проклятий гневных мне сулит.

Я растерян и в недоумении,

и ни как я толком не пойму:

что же я такого сделал

или, может, сделаю ему?

В тяжёлом забытье сомкнулись веки,

я за прилавком в глубине пустой аптеки.

Ночь, улица, фонарь: в стекле витрины

застыл сюжет предсказанной картины.

Вот ийдет на мольбен Отец святой,

вот он колышет бородой,

вот дверь открыл и в храм вступает

широкой поступью прямой.

Святит предметы и паству,

потупя взор, все расступаясь,

освобождают путь ему.

Тихонько с краю я стою.

Дух затая, на лик взираю

и с кисти влагу принимаю,

благую весть в себе таю,

тихонько сам себе шепчу:

«Дай бог, чтоб всё было, как надо,

чтоб стихла бедствий канонада,

чтобы любви не стало меньше,

дай бог мне быть, как Валдис Пельше –

красивым, стройным, знаменитым»…

Ответил голос: «Да иди ты!

Лентяям я не подаю,

а будешь клянчить – прокляну!».

Я в изумлении застыл:

со мною кто заговорил?

В бреду ль послышался мне глас?

Перекрестившись тот же час,

я потихоньку храм покинул,

на паперть встал и душу вынул.

Вечером как-то

собрался в кино.

Ехать не близко –

спустился в метро.

Зюмин, Жманский и Щипков

не выносят мудаков.

Лукоморов и Дубков

ненавидят всех лохов.

Ночь, вокзал, вхожу в вагон,

тронулись, поплыл перрон.

Предъявил тебе билет:

ехать долго, цели нет.

Ты спросила: где сойду?

Станцию не назову.

Мне сказали: путь прямой,

выдали мне проездной.

Я не герой романа своего,

не эпилог в конце его.

Я не эпиграф и не абзац,

в цветной обложке не я эрзац.

И переплёт тугой – не я,

и мерность слога в нём не моя.

Я не пролог и не строка,

и здесь сюжет – не я, не я!

В зале тёмном и пустом смолкли звуки,

гардероб всех отпустил на поруки.

Двери скрипнув, всех с тоской проводили,

коридоры и буфет загрустили.

Ласкает солнце ветки,

на ветках ни листа.

На тротуарах метки

оставила вода.

Барсук…

Повесил фрак на сук,

на спинку Барсука

актриса повесила блузку,

стряхнула трусы, разложила закуску.

Махнули по маленькой несколько раз,

и блядством ужасным занялись тотчас.

Да здраствует печаль листа осеннего,

я знаю – вновь пруды покроет ил.

Теплом, надеюсь, отзовётся тень его,

как весть о тех, с кем я когда-то был.

Оглянувшись, понимаешь

под прицелом пристальных глаз –

дорогу не мы выбираем,

она выбирает нас.

Мечется кто-то в тёмном углу,

ждёт, когда в комнату я попаду.

Войду потихоньку, мне нужен ответ:

должен я знать – кошка есть или нет?

Дверь проплывёт в пустоту, в тишину,

нервный комок осторожно сглотну.

Шаг и ещё, и повсюду вдруг свет:

вот тебе на – а кошки-то нет!

Куда же китаец её подевал?

Слух был – на Птичке старушке отдал.

Вязанная шапка со смешным пумпончиком,

приталенная куртка, юбка колокольчиком.

Блеск на ногтях, чёрной чёлке так идут эти глаза,

я стою с тобою рядом и гляжу на небеса.

Свою работу я люблю,

через окошко подаю

билеты проездные.

А пассажиры всё чудные…

В нашем эфире лайф ток-шоу:

– Его ты любишь?

– Ноу!

– А он тебя?

– Да!

– Аплодисменты, господа!

Я для любви, лалала,

тебя желала.

В мечтах себя

всю отдавала.

Откуда может быть мобильность,

если Селёдка не пришла?

Какая может быть стабильность,

если она давно ушла?

Два, двенадцать,

двадцать восемь.

Снова лето, снова осень.

Снова авитоминоз.

Снег. Метель. Пурга. Занос.

Время движется к исходу –

без начала нет конца.

Два прощальных междометия

на пороге у крыльца.

Утро. Пляж. Закат. Волна.

Чёрный вечер и тоска.

А на Луне, а на Луне

собаки воют в пустоте.

И тяжко им, и горемычно –

На Землю выть им непривычно.

– К ебене-фене,

нахрен всё!

Зачем ты бросила в окно

моё английское пальто?

Берег, берег – я вода.

Я на связи, ты куда?

Ты куда исчез сейчас?

Я стучался много раз.

Я на связи – я вода.

Берег, берег, ты куда?

Вино креплёное, кто б сомневался?

Все проблевались – вечер удался!

Я говорю вам откровенно –

я видел сам, мне бог судья!

Растёт в саду у дяди Вани

долины чуйской конопля.

Колет бок и ломит спину:

что случилось? Почему?

Пью таблетки, ставлю клизму

и работать не могу.

Жизнь течёт, сквозит и тает…

Смерть придёт и не узнает!

Закрыв глаза, я наблюдаю

движение облаков.

Расслабив тело, созерцаю

неспешный ход веков.

Голова в песке, на устах улыбка,

Где жы ты моя золотая рыбка?

Сегодня под ногинским селением вовсю

пати состоится. А пати я люблю!

На пати будут люди,

немного стариков,

две девочки с проспекта,

и грядка огурцов.

Прибуду я на пати

и сумка на плече.

Сниму, поставлю рядом

и крикну – где же все?

И тут с соседних грядок

все прыгнут на меня.

И праздником взорвётся

вечерняя земля.

И еду вдоль леса, и вижу толпу.

Стреножусь, врываюсь и всем говорю.

Смеются, горланят, зловеще кляня.

И я убегаю, и ищут меня.

Величие холмов степенных,

фальцет невыстроенных голосов.

Эфир прозрачен, как никогда,

и я готов уйти туда.

Язык мой – друг мне, верный друг.

А без него я, как без рук!

Без рук ведь, это как-то дико.

Это уж прямо, как-то лихо.

Но всё ж страшнее нет беды,

как быть совсем без головы!

Червяк на крючке извивается,

рыбак на него плюёт.

Подальше забросить старается –

здесь хорошо клюёт.

Светлый луч, светлый луч

падал на меня.

Странно – тень, даже тень

не отбросил я.

Старик на сцене одинокий,

раскатывая сиплым рыком монолог,

дырявит современника шрапнелью,

срывая в тёмном зале потолок.

This evening bell,

An evening bell.

How many thoughts

Are going well.

Жил-был кот – Задом Наперёд.

Пошел кот к вокзалу,

Скинуть барыгам кой-какого товару.

А за ним кошмарики,

На крыше мигают фонарики.

А навстречу им Балда,

Сам не знает бежать куда.

На шеи накинули петли кручёные,

Опутали запястья верёвки смолёные,

Но мы дотянемся, схватим пики точёные,

И порубим к херам все хуи дрочёные.

Отпиши, если кабздос,

И тогда придёт звоночек —

Доктор Женя Желатинос

О любви немного строчек.

И по почте междометья,

Безысходное мычанье.

У прибоя на рассвете

Одинокое молчанье.

В песках пустынных ветер воет

под пеленою пыльных бурь.

В эфире голос одиноко стонет,

вцепившись в марсохода руль:

«Земля, ответь! Приём, Орбита!

За что покинули меня?» —

над горизонтом в красном небе

молчит планета – там война!

Есть образ мой на Пупышах, его храните:

Суд праведный, как на духу вершите.

И брату в сердце зла не сотворите,

Ступайте с богом, всё уже, идите!

Лунатики, айда! Так, ты не мыта – Шура дома, иди.

Пила поёт, решает: ишь ты – волчата есть там!

Как же так, ай-да Катенька.

Дай воды, есть лимончики, айва.

Хлыстом тяжёлым с оттягом щёлк!

Медленный чуть поворот головы.

Дикий кошачий зрачок

Блестит средь высокой травы.

Голос нежный и как в сказке

трепетанье мотылька.

Вдруг прыжок пантеры хищной:

кровь и мясо в два рывка!

Пишем Соло, саунд Моно —

ваши души зазвенят!

Хрясь по эрогенным зонам:

все трофеи подтвердят.

Хвать гориллу за яички,

пальчики не навредя,

лишь подержат тихо-строго,

отстранённо шевеля.

Лак на ногтях, чёрной чёлке

так идут эти глаза.

Пропадают в одиночке

Все мужчины – тормоза!

Отдавайте лето,

Забирайте зиму.

Белый снег смахните,

С крыльца в низину.

Масленицу отгуляйте,

В пост много не едите.

Там и лето натает,

Вы не торопите.

Простой вопрос Ире Кислёз —

И реки слёз, и реки слёз:

В ответ реки слёз.

We get around, I`m one of million!

Don`t be afraid, it`s me – Reptilian.

Sometimes we pretend to be a civilian!

But relax, it`s me: your friend – Reptilian.

Фото запощу в инстаграм:

Ой, мама, шика-шика дам!

Неопределённость импульса кота,

на неопределённость координаты хвоста.

По рельсам поезд тихо катит,

Кондуктор скоро всех нас схватит.

Бушует в атмосфере стихия,

растёт, юзернейм, энтропия!

И даже если накрывает эйфория,

растёт всё равно, юзернейм, энтропия!