Ronald D. Gerste

Die Heilung der Welt:

Das goldene Zeitalter der Medizin (1840–1914)

На первый взгляд супермаркет выглядел так же, как и всегда. Отдел с фруктами радовал богатым разнообразием плодов, товары на прилавке с мясом и колбасами были безупречно отсортированы, а всех желающих поддаться искушению маленьких сладких грехов поджидали несколько метров полок с конфетами и шоколадом – от молочного и горького до экзотического с чили или морской солью. Прогуливаясь по этому потребительскому миру, внимательный покупатель мог заметить в ассортименте всего две странности. Первая: отсутствие туалетной бумаги. Вторая: везде, где наряду с товарами для гигиены и наведения чистоты раньше располагались бутылочки разного размера, известные во всем мире как санитайзеры для рук, теперь была пустота. В немецком языке для обозначения санитайзера термин несколько громоздкий: «Händedesinfektionsmittel» – дезинфицирующее средство для рук.

Подобные супермаркеты можно было обнаружить в Штутгарте и Берлине, в торговом центре на окраине Дюссельдорфа, за Эльбой в Магдебурге, в Вене и в Люцерне. В супермаркетах других стран тоже наблюдалась похожая картина, которую в дальнейшем дополнил еще один штрих – люди в масках. Сначала их было несколько, затем все больше и больше, и, наконец, все люди в магазинах стали носить маски, подозрительно глядя на других покупателей и стараясь как можно быстрее покинуть помещение.

Это была весна первой четверти XXI века.

На первый взгляд вход в клинику выглядел так же, как и всегда. Врачи и студенты-медики, известные своей веселой шумливостью, шли из построенного по приказу покойного императора Иосифа II большого больничного комплекса. Он являл собой контрапункт отделения, куда собиралась войти группа. Они уходили от смерти и двигались к новой жизни. Позади остались утренние вскрытия, исследование человеческого тела и причин смерти – отделение патологии Венской больницы общего профиля было самым крупным и известным в медицине того времени. Они вошли в первую акушерскую клинику – одно из двух отделений, в коридорах которых эхом разносились крики новорожденных.

Смех и оживленная беседа молодых врачей стихли, когда они, присмотревшись внимательнее, заметили, что изменилось: у входа на столике стояла емкость для мытья рук, а возле нее – флакон с резко пахнущей жидкостью. Рядом табличка с недвусмысленным текстом. «С сегодняшнего дня, – читала группа с удивлением и некоторым возмущением, – господа коллеги могут входить в родовое и послеродовое отделения только после тщательной обработки рук раствором хлорной извести. Без исключений». Большинство студиозусов[1] сочли это требование чрезмерным, однако спорить не стали. Некоторые революции начинаются незаметно, и та была одной из них: теперь рождение ребенка больше не оборачивалось смертным приговором для матери.

Это была весна середины XIX века.

Многое из того, что мы считаем само собой разумеющимся, взяло свое начало где-то в прошлом. Если в поисковую строку вы введете запрос «история мытья рук», то получите результаты, в которых имя Игнаца Филиппа Земмельвейса почти всегда будет уже в первом предложении. Некоторые статьи даже создают впечатление, что до появления в мире медицины Вены этого врача, то есть до 1847 года, люди руки не мыли или же мыли крайне редко. Безусловно, приверженность такому виду гигиены тела, которая кажется нам сегодня фундаментально важной, многие эпохи зависела от мировоззрения людей и, конечно, от их социального положения. Скажем так, нам кажется больше похожим на современность образ жизни людей Древней Греции или даже Древнего Рима с его купальнями и акведуками. Даже несмотря на то, что они не встречают одобрения современных гигиенистов-эпидемиологов из-за качества воды, тяготение к чистоте тела все же сближает нас с людьми Античности, а не с европейской знатью позднего Средневековья, обитающей в замках с ванными комнатами и туалетами. Как бы то ни было, мытье рук из медицинских соображений, в целях профилактики – в данном случае как средство против вопиюще высокой материнской смертности, – действительно по большей части восходит к Игнацу Филиппу Земмельвейсу.

Почти все повествующие статьи о Земмельвейсе, отображенные по запросу в Google, опубликованы в газетах, журналах и других интернет-СМИ в одном году. В 2020-м.

Жизнь, которую мы знаем и принимаем как должное при нормальных обстоятельствах, основана на опыте и прогрессе наших предшественников – прогрессе, за который, как показывает жизнь Земмельвейса, нередко приходилось бороться упорно и жертвенно. Зачастую мы осознаем линии, связывающие «современное» бытие с прошлым, только когда наша «норма» оказывается под угрозой, то есть во времена кризисов и неопределенностей. На вопрос о корнях нашей знакомой, но в итоге хрупкой современности каждый даст свой ответ, отталкиваясь от личного мировоззрения. Можно, например, сослаться на изобретение примерно в середине XV века искусства книгопечатания, без которого рост и распространение знаний едва ли можно себе представить. В достижениях общества, таких как отмена рабства, введение избирательного права для женщин или закрепление демократии в качестве главенствующей политической системы государства, можно увидеть рассвет нашей современности. Помешанные на технологиях и цифровизации люди 40 лет назад, вероятно, определили наш путь, на котором слово «компьютер» уже не используется исключительно в контексте разговора о таких учреждениях, как НАСА и ЦРУ. Оно получило приставку «домашний», а сам компьютер занял свое место в гостиных и кабинетах домов обычных людей после выхода на рынок первых моделей компьютеров.

Однако ни техника, ни самая классная машина, стоящая в вашем гараже, ни огромное количество путешествий, ни социальные и политические условия нашего существования – ничто не оказывает такого значительного влияния на жизнь и душевное состояние, как физическое и психическое состояние. Здоровье или болезнь – это самые базовые факторы, определяющие, направляющие и в какой-то момент – неизбежно – завершающие жизнь. Наличие болезни, ожидание того, что она может нас настигнуть, в итоге даже страх перед аномальным событием, от которого страдают многие или даже все люди, способны пошатнуть все, что кажется знакомым и надежным, и перевернуть с ног на голову жизнь одного человека или жизни многих.

Говоря о начале современности с точки зрения нашего физического состояния и здоровья, ее можно с легкостью провозгласить эпохой несравненного прогресса. Именно во второй половине XIX века совершались небывалые открытия и появлялись невероятные изобретения, заполнявшие все больше белых пятен на карте возможностей медицины. Эта книга призвана вернуть читателей в то время, позволить им стать свидетелями наиболее важных событий, подаривших всем нам возможность жить. Эта книга также оживит основоположников, «первопроходцев» той захватывающей эпохи, без каких-либо притязаний на полноту и без стремления охватить глобальную перспективу – местами действия станут Европа и Северная Америка.

Прорывы, сделанные врачами в этот золотой век, связаны с беспрецедентным восторгом по отношению к инновациям. Тогда изобрели реалистичные изображения (дагерротипы[2] и фотографии), которые в конце века люди научились еще и приводить в движение. Также мир встретил триумфальное появление железной дороги и способ связываться с людьми в реальном времени благодаря кабелям, проложенным по морскому дну. Врачи и исследователи начали новаторскую деятельность на фоне резко меняющейся демографии, стремительного роста городов, массовой индустриализации и быстро перестраивающейся политической обстановки. Эту эпоху идеологий и формирования партий все больше определяют дебаты, возникают новые национальные государства, такие как Германия и Италия. Великобритания по-прежнему остается мировой державой номер один, но Соединенные Штаты становятся все ближе к этой роли после кровавой Гражданской войны, которая с позиции медицины также считается эпохальной. Итак, мы встретимся не только с Земмельвейсом, Робертом Кохом, Луи Пастером и Зигмундом Фрейдом, но и с архитекторами, железнодорожными магнатами и некоторыми правителями, сформировавшими эпоху – один из них предстанет перед нами в качестве действующего лица и пациента и даже одарит эпоху своим именем.

Небольшое пояснение: второй половиной XIX века считаются годы с 1850 по 1900-й. В книге же описан период несколько шире – 1840–1914 годы. Дело не только в том, что историки любят говорить о «долгом XIX веке», подразумевая время до 1914 года, и нередко обозначают началом этого периода Французскую революцию 1789 года, а иногда и 1815 год, когда Наполеон потерпел окончательное поражение и завершился Венский конгресс (это сдвигает временные границы века, но не слишком их удлиняет). Скорее, это связано с тем, что незадолго до середины столетия появились многочисленные рычаги, повлиявшие на основы будущего, в том числе благодаря революциям 1848–1849 годов.

А завершить эту сагу 1914 годом необходимо для прояснения одной вещи: название книги отражает ожидания времени, которые иногда одурманивают, но не являются реальностью. Мир нельзя исцелить. Его можно улучшить, сделать более пригодным для жизни, и именно этим заняты многие действующие лица этой книги. 1914 год ознаменовался крахом многих надежд, грубым пробуждением ото сна, предвещающего, что все всегда будет двигаться лишь в сторону совершенствования.

Катастрофу устроили не врачи. Но эпилог показывает, что и они всегда должны быть готовы потерпеть неудачу в своих устремлениях. В нем говорится о пандемии, которую не удалось взять под контроль.

Врачи, ученые, изобретатели той эпохи, к которой мы хотим приблизиться, в основном (за исключением отдельных случаев) были полны практически непоколебимой веры в будущее, следуя своим представлениям о том, что каждый последующий день будет лучше предыдущего. Выдающийся хирург Фердинанд Зауэрбрух, родившийся в середине нашей саги, оглядываясь на свою молодость, написал: «Я родился в Бармене в 1875 году. В то время сегодняшний страх за жизнь был бы совершенно непостижимым». Он вырос «в разгар времен благополучия и уверенного взгляда в будущее» [1]. Это были давно минувшие времена.

Американцы любят быть первыми (или величайшими), и Роберт Корнелиус не был исключением. Память о его уверенном выражении лица в момент собственного триумфа люди передают из поколения в поколение. Уверенность представителя тогда еще молодой страны по ту сторону Атлантического океана по-прежнему кажется смотрящему живой и аутентичной. Совершив задуманное, на обратной стороне своей работы Роберт Корнелиус с гордостью написал: «Первая в мире световая картина. 1839 год» [1].

Он заблуждался, хотя и не мог этого знать, учитывая возможности коммуникации той эпохи, когда сообщения из Старого в Новый Свет передавались со скоростью парусного судна, а в дальнейшем парохода, везущего почту. Поэтому Роберт Корнелиус с некоторой задержкой узнал, что первая «световая картина» была сделана незадолго до его работы в Европе, во Франции. Но Корнелиус, умелец-изобретатель из Филадельфии, все же был одним из новаторов в этом деле и поэтому заслужил титул, который так ценится в его родной стране, – титул первого. Да (вероятно), в начале октября 1839 года Корнелиус создал первый автопортрет в истории фотографии.

Что завораживает в этой фотографии даже более 180 лет спустя, так это живость лица Корнелиуса, его будто намеренно взлохмаченные волосы, острый взгляд, словно проходящий сквозь зрителя. Есть в ней и что-то жутковатое: несмотря на пятна и повреждения на серебряной пластинке, у человека, смотрящего сегодня на этот снимок, создается впечатление, что Роберт Корнелиус через секунду может начать двигаться или говорить. На многих фотографиях, сделанных в конце XIX века, изображены люди, которые (чаще всего из-за надменного выражения лица или непривлекательной для современного человека прически эпохи до изобретения шампуня) кажутся неестественными, прочно привязанными к другому, давно минувшему миру. Между тем Корнелиус на своей великой фотографии представляется одним из нас, разве что, может быть, немного более дерзким и уверенным.

Изобретение фотографии наглядно показывает, как быстро распространяются и с каким энтузиазмом подхватываются новые увлекательные вещи в начале эпохи расцвета инноваций (особенно медицинского характера), и как разные люди, иногда разделяемые тысячами километров, одновременно были в шаге от прорыва или совершали его. На протяжении веков позволить себе быть запечатленными на портрете могли лишь представители определенных социальных слоев. Портрет или изображение группы людей требовали присутствия и навыков художника, а также денежных средств для оплаты. Однако иногда для этого хватало карандаша в руке одаренного друга или члена семьи. Некоторые из этих рисунков обрели известность, потому что объект, а иногда и художник, были известны или стали таковыми позже, как в случае с портретом еще молодого Генриха Гейне, сделанным Францем Теодором Куглером за десять лет до изобретения фотографии.

В то время как правитель или, скажем, его наложница должны были сидеть (стоять, лежать) целыми днями, чтобы их портрет написал придворный художник, человек, портретируемый методом Роберта Корнелиуса, тратил всего 15–20 секунд. Это, а также практически полное отсутствие сложностей с приобретением пластин и необходимых химикатов (при наличии определенного бюджета) быстро сделали процесс создания такого рода портретов демократичным. Что, в свою очередь, привело к повсеместному распространению портретов людей примерно с 1840 года: известных и неизвестных, молодых и старых, здоровых и больных.

Человеком, опередившим Роберта Корнелиуса на несколько недель или даже месяцев в создании первой световой картины, был Луи Жак Манде Дагер. Он сделал фотографию, вероятно, в 1838 году, а 19 августа следующего года представил ее в Париже. В трудах по истории фотографии этот день обычно называют часом рождения фотографии как технологии и формы искусства. Дагер также косвенно участвовал в создании первого гелиографического прототипа, который изначально приписывался Жозефу Нисефору Ньепсу. Прототип появился в 1826 или 1827 году в кабинете Ньепса в Сен-Лу-де-Варен. Для выдержки пластины, покрытой светочувствительным асфальтом, требовалось восемь часов. Этот факт и получившиеся в результате довольно размытые здания говорили против широкого использования метода Ньепса, называемого гелиографией. Термин очень подходящий, учитывая, что интенсивность воздействия солнечного света требовалась высокая и длительная.

Метод Дагера, основанный на выдержке серебряных пластин (вскоре, из соображений стоимости, замененных покрытыми серебром пластинами из других материалов, таких как медь), был более практичным. Таковым его можно было называть, по крайней мере, до тех пор, пока несколько лет спустя не появились другие методы вроде увлажнения пластины с коллодием и «позитива-негатива» британца Генри Фокса Тальбота. Как дагеротипия этот метод был популярен, особенно в Америке, вплоть до середины века. На всемирно известной фотографии Дагера, снявшего вид на бульвар дю Тампль в Париже, запечатлены первые два фотографически «задокументированных» человека. Хотя их имена неизвестны, мы знаем, что на переднем плане слева – чистильщик обуви и его клиент. Дагер, должно быть, упросил их не двигаться в течение всего времени выдержки, прежде чем ворвался обратно в свою комнату на третьем этаже, у окна которой установил свою камеру. Остальные фланеры[3], которые точно присутствовали на бульваре в то время, не были запечатлены из-за этого довольно длительного промежутка времени. Они не оставили даже тени на этом уникальном историческом документе.

Стремительный ход событий говорит сам за себя: в августе 1839 года Дагер сообщил об этом новшестве широкой публике, через несколько недель Корнелиус сделал свой автопортрет, а всего через пару месяцев на Бродвее в Нью-Йорке открылась первая коммерческая фотостудия, ставшая очень популярной. Роберт Корнелиус тоже присоединился к фотографическому бизнесу, открыв студии в Филадельфии и Вашингтоне. Восторг современников по поводу новой технологии отразил все более распространяющееся отношение к жизни, по крайней мере, среди буржуазии: они были почти безгранично открыты техническому и научному прогрессу, будь то индивидуальная мобильность, ставшая возможной благодаря железной дороге, радость от фотографии, на которой изображен сам человек или его семья, или прогресс медицины, который в это динамичное десятилетие, в 1840-е годы, ощущался таким необычайно устойчивым [2].

Произошедшее можно назвать первым звоночком: пока 4 марта 1840 года не открылось фотоателье Дагера, оба его владельца были вовлечены в то, что сегодня мы назвали бы медицинскими технологиями. До этого события Александр Уолкотт и Джон Джонсон производили технику для стоматологов. В целом медицина сразу же начала прибегать к помощи фотоискусства. Французский врач Альфред Франсуа Донне был одним из ведущих микроскопистов того времени. Он добился известности в профессиональном мире, исследуя, среди прочего, выделения из урогенитального тракта больных сифилисом и гонореей. Стоит сказать, что эта тема не обсуждалась широкой публикой или обсуждалась только за закрытыми дверями. Благодаря этой субспециализации в 1836 году Донне обнаружил простейшее Trichomonas vaginalis (которое в 2016 году Немецкое общество протозоологии выбрало «одноклеточным организмом года»), возбудителя трихомониаза – заболевания, передающегося половым путем. Донне столь восторженно относился к мирам, открываемым микроскопом, что купил 20 микроскопов на свои собственные деньги и установил их в лекционном зале университета Парижа, создав возможность обучать относительно большие группы студентов.

Однако способ документирования того, что Донне и его ученики видели под микроскопом, зачастую был неудовлетворительным. Заключения о тканях человека, одноклеточных организмах, в том числе трихомонадах, можно было в лучшем случае зафиксировать с помощью рисунка и в дальнейшем использовать в процессе обучения или для публикаций полученных результатов. Потому Донне и загорелся изобретением Дагера, от которого его отделяло лишь несколько парижских кварталов. Подобно Дагеру и практически всем его современникам, интересовавшимся фотографией, Донне был убежден, что наконец-то появился метод «объективно» передавать изображение: способ показать вещи такими, какие они есть, нейтральными и аутентичными. Вскоре с некоторым разочарованием все обнаружили, что изображения можно видоизменять, а значит, еще задолго до изобретения фотошопа фотография стала отличным средством для манипуляций: иногда исходя из представлений об эстетичности, иногда по политическим и деловым соображениям.

В первую категорию вошла композиция «Угасание» британского фотографа Генри Пича Робинсона, созданная в 1850-х годах и высоко оцененная супругом королевы Виктории, принцем Альбертом. На фотографии изображена умирающая в кругу семьи бледная девушка – ее лик и название работы указывают на чахотку. Изображение полностью соответствует вкусу того времени с его упором на семейные ценности высшего общества и среднего класса с одной стороны и культом смерти – с другой. Правда, Робинсон составил сцену и группу фигур не менее чем из пяти негативов.

Донне, однако, был заинтересован в подлинном воспроизведении результатов микроскопии и заручился компетентной поддержкой, начав работать с молодым человеком по имени Леон Фуко. Последний приступил к изучению медицины, но не смог завершить начатое: ему не удалось заставить себя работать с человеческим трупом и, соответственно, изучать анатомию общепринятыми способами. Тем не менее он изберет свой путь постижения науки, не имея высшего образования, и станет одним из самых известных физиков XIX века.

Донне и Фуко работали над методом усиления интенсивности света и, следовательно, улучшения качества передаваемого микроскопом изображения. Помимо этого, они применяли другую силу, в то время еще не использовавшуюся, – силу электричества, получая в итоге фотоэлектрический микроскоп. С техникой Дагера и высокой интенсивностью света они могли делать снимки с выдержкой от четырех до двадцати секунд, что в то время считалось очень небольшим промежутком времени для создания фотографии. Донне сделал микрофотографии всех мыслимых жидкостей организма: от крови и слюны до постыдных выделений, а также клеток или компонентов клеток различных органов людей и животных. Также были задокументированы элементарные компоненты, служащие воспроизводству человеческого рода: яйцеклетки женщины и сперма. И, конечно же, Донне сфотографировал свое открытие – трихомонады. Коллекция изображений впервые увидела свет в 1844 году в атласе под названием «Курс микроскопии» – предшественнике поколений тех учебников, с которыми каждый студент-медик должен внимательнейшим образом ознакомиться на первых порах своего обучения [3].

Фотографии отдельных тканей человеческого тела и документирование того, что медики называют макроскопическим описанием, фиксация внешнего вида больного человека для наблюдения врачами и студентами (а с годами все чаще и для ознакомления непрофессиональной публики, привлекаемой чем-то странным и пугающим) – все это было лишь маленьким шагом. Дэвид Октавиус Хилл и Роберт Адамсон в 1843 году основали фотостудию в Эдинбурге. Всего за несколько лет она превратилась в настоящую сокровищницу фотографий, которые по праву считаются ранним выражением новой формы искусства (и теперь демонстрируются в национальной галерее Шотландии). Хилл был признанным художником с острым чутьем на стоящие мотивы и, если речь шла о людях, на умелую аранжировку. Эти двое создали снимки пейзажей и городских видов, благодаря которым можно заглянуть в Эдинбург давно минувших дней, с его практически всегда свободными улицами, где экипаж можно увидеть лишь изредка. Однако искусство создания портретов они подняли на новый, прежде не существовавший уровень лишь через четыре или пять лет после изобретения фотографии. Было сделано несколько частично экспериментальных индивидуальных портретов, представляющих, например, загадочную женщину, повернувшуюся спиной к камере (весьма необычная композиция, поскольку, вероятно, все остальные фотографы того времени сосредотачивались на лицах), или обнаженного молодого человека, лежащего наполовину в тени. Помимо таких работ, по большей части фотографы создавали тщательно спланированные групповые портреты, показывающие нам людей из далекого, давно затерянного мира такими живыми. Так, Хилл и двое его друзей на фотографии под названием «Edinburgh Ale»[4] озорно смеются над нами, сидя за столом с наполненными пивом стаканами, как бы подчеркивая, что и к 1840-м годам применим слоган «Life Is Good!»[5]. В другой работе Хилла и Адамсона, получившей название «Miss Ellen Milne, Miss Mary Watson, Miss Watson, Miss Agnes Milne and Sarah Wilson»[6], перед камерой расположились пять молодых женщин. Прямые взгляды, которые они бросают на зрителя, серьезные, но отнюдь не пренебрежительные, идут вразрез с появившимися позднее представлениями об этом периоде как об эпохе ритуализированной целомудренной скромности [4].

Совершенно иным был случай с одной неизлечимо больной для того времени женщиной: в нем Хилл и Адамсон тонко почувствовали мотив, выходящий за рамки обычного и общепринятого. Вероятно, этому дуэту потребовалось приложить весь свой талант убеждения, чтобы склонить женщину встать перед камерой. На портрете «Woman with a Goiter»[7] перед нами предстает женщина средних лет с явным симптомом тяжелого заболевания щитовидной железы – зобом размером с голову ребенка. Это первая известная фотография человека, страдающего определенной болезнью. Несмотря на свое состояние, шокировавшее наблюдателей прошлых лет так же, как современных, женщина с зобом пережила молодого фотографа Роберта Адамсона. Из-за ослабевшего здоровья – эта фраза часто свидетельствовала о туберкулезе – он умер в 1847 году в возрасте 26 лет.

Уверенность и гражданское самосознание, которые излучают многие люди на фотографиях Хилла и Адамсона (возьмем, к примеру, фотопортрет молодого хирурга Джеймса Янга Симпсона), подпитывались убеждением, что они живут во времена практически ничем не ограниченного прогресса, стремящегося вперед с захватывающей дух скоростью. Эта вера в будущее была воплощена, прежде всего, в железной дороге, но подпитывалась также и другими изобретениями, открывшими новые измерения в представлениях о времени и коммуникации.

В способе передачи сигналов на большие расстояния и в итоге – информации произошел прорыв. Благодаря экспериментам с электрическим телеграфом анатома Самуэля Томаса фон Земмеринга в 1809 году, многим изобретателям в 1830-х удалось передать электрические сигналы. В 1833 году знаменитый математик Карл Фридрих Гаусс вместе с физиком Вильгельмом Эдуардом Вебером смогли установить подобную связь между обсерваторией в Геттингене и центром университетского городка. Телеграфия стала действительно удобной благодаря нововведениям американца Сэмюэла Морзе, который не только разработал пишущий телеграф, но и ввел особую последовательность сигналов. Каждый из них передавался с помощью электричества по кабелям и означал определенную букву: так появилась азбука Морзе. Часом рождения этой технологии, вскоре распространившейся по всему миру, стал момент отправки 24 мая 1844 года короткой цитаты из Библии – «What hath God wrought?»[8].

Линии телеграфа быстро растянулись над странами Европы и часто располагались в непосредственной близости от недавно проложенных железнодорожных путей, образуя взаимодействие пассажирских и грузовых перевозок, а также потока данных. Это стало революцией в межличностной, а вскоре и в межгосударственной коммуникации. Информация, а точнее говоря, сообщения, передавались в реальном времени и на большие расстояния; теперь письма, традиционные депеши остались позади. Послание государственного канцлера Австрии Меттерниха, находившегося в Вене, своему прусскому коллеге в Берлин, отправленное напрямую или через посольство Австрии, могло быть получено в течение нескольких минут после отправки. Скорость передачи информации была крайне удобна широкой общественности или, выражаясь более осторожно, ее образованному и политически заинтересованному классу. Это была «эпоха чтения», в которой процветали не только книготорговое дело и посещаемость библиотек: в кофейнях и других подобных местах отдельные люди или целые читательские клубы также склонялись над газетами и журналами. Например, любой, кто открывал ежедневную газету в популярной кофейне Лейпцига «Zum Arabischen Coffe Baum»[9], обнаруживал новости о событиях в Париже, Вене, Лондоне или Дрездене, произошедших несколько недель назад. С распространением телеграфов впервые стали говорить об актуальности информации. Редакции, которые в некоторых местах выпускали по несколько номеров в день, теперь помещали в газету новости, только что поступившие из далекого города или региона; описываемые события нередко происходили всего за несколько часов до публикации. Аудитория теперь была близка ко времени событий, от которых ее могли отделять тысячи километров.

Этот новый информационный век стал эпохой, следующей за тридцатилетней консервативной реставрацией, репрессиями и укрепляемой бидермайеровской[10] замкнутостью (над чем зачастую старались именно власть имущие). В то время в социальных и политических сферах копилось все больше пороха. Поступающие по телеграфу новости из Парижа, снабжаемые служащими почты пометкой о времени происшествия и дополнительными сведениями, возымели общеизвестный эффект искры, попавшей в пороховую бочку. В феврале 1848 года во Франции произошла еще одна революция. В ходе гораздо менее жестокого восстания, чем Великая французская революция, французского короля изгнали из страны (Луи Филиппу, в отличие от своего предшественника Людовика XVI, удалось сохранить свою голову). Вскоре революционный огонь разгорелся во многих европейских столицах и резиденциях.

Лишь в следующем десятилетии был проложен подводный кабель, соединяющий Европу с Северной Америкой. Вот почему вести как о революции, которая была гораздо более длительной и плодотворной, чем все восстания судьбоносного 1848 года, так и о зарождении современной медицины пришли в Европу со скоростью парохода. Этих пришедших из Нового Света новостей врачи и обычные люди из разных государств и даже континентов ждали на протяжении веков.

Никто из зрителей, в непомерных количествах заполнявших ряды лекционного зала в то утро, всерьез не ожидал стать свидетелем события исторического масштаба и побывать на первой демонстрации одного из самых великих изобретений. Собравшиеся господа – исключительно мужчины, потому что согласно господствовавшим в то время представлениям, в мире медицины не было места женщинам – были одеты в длинные сюртуки поверх жилетов и белых сорочек с модными жесткими воротниками. В руках они держали трости, обозначая свой статус, а на головах носили высокие цилиндры, которые снимали после входа в зрительный зал, чтобы не загораживать представление сидящим позади.

Врачи из Бостона и студенты-медики из расположенного по соседству Гарвардского университета собрались в пятницу утром, чтобы увидеть, как один из величайших представителей американской хирургии 68-летний Джон Коллинз Уоррен проведет публичную операцию. Это было устроено для коллег, желающих получить новые знания, а возможно, и испытать своего рода вуайеристский трепет. Операционная в Массачусетской больнице общего профиля, послужившая лекционным залом, была под завязку заполнена еще и потому, что ожидалось особое «развлечение»: слухи обещали, что пациент во время операции не почувствует боли. Но надежды увидеть позор одного из переполняющих мир медицины шарлатанов, разглагольствующих о бесчисленных магических средствах и чудесах, в следующий час будут разрушены до основания, что обернется большой сенсацией и приятнейшей неожиданностью для собравшихся.

Письма, воспоминания и дневники, оставленные многими наблюдателями, отражают недоумение, всеобщее оживление из-за увиденного и благодарность за то, что им посчастливилось стать свидетелями такого события. Там, где с незапамятных времен царили агония и боль, мучения и отчаяние, внезапно возникли тишина и надежда. Это была пятница, 16 октября 1846 года. После этого дня в Бостоне отношение человека к своим физическим недугам уже никогда не будет прежним.

Около десяти часов в лекционный зал вошел Джон Коллинз Уоррен. Высокомерно самоуверенный и цинично хладнокровный, знаменитый хирург бесстрастным голосом объявил, что к нему обратился джентльмен с «поразительным требованием безболезненно прооперировать одного пациента». Безболезненно – это же просто неслыханно! Подобно некоторым зрителям, Генри Дж. Бигелоу, умелый молодой бостонский врач, подробно описавший события того утра, мысленно окинул взглядом искусство исцеления последних трех-четырех тысяч лет. Бигелоу, потомку семьи медиков, было известно: мало что изменилось с тех пор, как первые целители (если они заслуживали таковыми зваться) в Месопотамии, Африке или доколумбовой Америке использовали скальпель. Любое хирургическое вмешательство с тех пор оборачивалось невообразимой болью для тех, кто ему подвергался.

Медики прежних времен искали вспомогательные средства, пробовали применять экстракты трав, пропитанные алкоголем снотворные губки, а также опиум и метод «намагничивания», разработанный немецким доктором Францем Антоном Месмером, который вызывал подобное гипнозу состояние, воздействуя на пациента своего рода внушением, но все было напрасно. Как только хирург делал первый разрез, а дантист сжимал щипцами зубы, военные лазареты и госпитали разражались криками, словно там пытали людей. Боль казалась роковым спутником оперативной хирургии.

Бигелоу осознавал, что боль не только была невообразимо мучительна для пациента: она еще и загоняла медицину в очень узкие рамки. Лишь немногие заболевания в принципе можно было устранять хирургическим путем, о вмешательствах в области груди или живота не могло быть и речи, учитывая, как сильно кричали и дергались на столе пациенты, несмотря на сильные руки младших медработников. Даже в таком большом учреждении, как Массачусетская больница общего профиля, как правило, совершалось не более двух операций в неделю – только тогда, когда они были неизбежны. При этом скорость была приоритетом для каждого хирурга. Операцию нужно было завершить, прежде чем пациент умрет от болевого шока. Таким образом, самыми выдающимися хирургами той эпохи были наиболее быстрые. Доминик Жан Ларрей, главный хирург армии Наполеона, мог ампутировать руку от плечевого сустава за две минуты.

Самый известный хирург Европы 1846 года, сэр Роберт Листон из Лондона, оперировал с невообразимо виртуозной быстротой: настолько резво, что однажды, во время ампутации ноги от бедра, случайно отрезал пациенту яички и два пальца своему ассистенту.

Напряжение в то утро усиливало еще одно обстоятельство: многие врачи и студенты-медики в аудитории вспомнили, как около года назад молодой стоматолог Хорас Уэллс из Хартфорда (город в соседнем штате Коннектикут), получил разрешение от Уоррена продемонстрировать средства от боли во время операции здесь же, в этом лекционном зале. Тогда пациент вдохнул газ, подготовленный Уэллсом, и, казалось, потерял сознание после нескольких вдохов, но, как и миллионы других больных до него, закричал, когда Уоррен сделал разрез на коже. В тот момент Уэллса под свисты и крики вроде «Swindle, swindle!»[11] выгнали из лекционного зала.

Потому и на сей раз громкое обещание все считали пустым, когда Уоррен взглянул на свои часы и произнес слова, которые были встречены всеобщим хохотом: «Поскольку доктор Мортон не прибыл, я полагаю, он занят в другом месте». Все уверились, что снова столкнулись с бахвалом. Бигелоу же не был в этом так уверен. Он знал 27-летнего стоматолога Уильяма Томаса Грина Мортона как добросовестного представителя своей профессии, и ему было известно, что несколькими днями ранее в его бостонской практике произошло нечто удивительное.

Мортон, родившийся 9 августа 1819 года в скромной семье на ферме в сельской местности штата Массачусетс, имел лишь элементарное школьное образование: ему пришлось рано начать работать, чтобы заработать на хлеб себе и своей семье. Он часто менял работу и иногда вовлекался в сомнительные, возможно даже криминальные дела. В те годы «делать деньги» было очень важно, и чем ниже было твое падение, тем выше оказывались доходы. Наконец он пришел в стоматологию. Его биографы расходятся во мнениях относительно того, действительно ли он обучился всему в Балтиморском колледже стоматологической хирургии или, как это обычно бывало в то время, изучал дело, будучи ассистентом дантиста. Учителем Мортона был не кто иной, как Хорас Уэллс. В дальнейшем Мортон все же открыл свою собственную практику в Фармингтоне, недалеко от столицы Коннектикута, Хартфорда. Прибыв в городок, он сразу заприметил 15-летнюю Элизабет Уитман, дочь одной важной фармингтонской семьи. Это была любовь с первого взгляда. Элизабет, на которой он женился в мае 1844 года, стала главной опорой и доверенным лицом в бурной жизни Мортона и верила в мужа, когда казалось, что все сговорились против него. Мортон был одаренным и опытным дантистом и вскоре сумел открыть практику в Бостоне, главном городе Новой Англии. Здесь он продолжил обдумывать идею, которая уже давно его не покидала.

Поздно вечером 30 сентября, за две недели до того утра в Массачусетской больнице, в дверь Мортона постучал пациент. Музыкант Эбен Х. Фрост страдал от ужасной зубной боли, но в то же время панически боялся мучительного удаления. Как уже было сказано, Мортон какое-то время работал с потерпевшим досадную неудачу Хорасом Уэллсом и был очарован идеей, что вдыхание обезболивающего газа может вызвать состояние одурманенности или даже усыпить человека, полностью лишив его чувствительности к внешним раздражителям, и прежде всего к боли. Уэллс работал с оксидом азота, также известным как веселящий газ. Эксперименты Мортона же больше концентрировались на серном эфире, пары которого, очевидно, могли притупить чувства человека. Он позволил вечернему гостю, страдающему от зубной боли, вдохнуть пары эфира и быстро удалил больной зуб. Когда Фрост, придя в сознание, спросил, когда он начнет, Мортон указал на зуб, уже лежащий на полу.

Он написал Уоррену и получил разрешение представить свою «заготовку» в пятницу утром.

Было двадцать минут одиннадцатого – ровно тот час, на который была запланирована операция. Уоррен собирался повернуться к пациенту, молодому человеку по имени Гилберт Эббот, у которого была доброкачественная опухоль под челюстью, когда дверь аудитории распахнулась и запыхавшийся Мортон ворвался в аудиторию. Вплоть до последней минуты он работал с мастером по изготовлению инструментов над резервуаром для жидкости (по внешнему виду напоминавшим реторту[12]), который он нес под мышкой.

Мортон, вероятно, заметил насмешливые выражения лиц многих присутствующих. Однако сам он выглядел собранным и, подойдя к Эбботу, спокойным голосом объяснил ему свою задумку. Эббот доверился Мортону и, наверное, был благодарен за любую попытку уменьшить боль, которая ждала его во время удаления опухоли. Мортон дал ему вдохнуть содержимое большой стеклянной колбы, в которой находилась непонятная жидкость. После нескольких вдохов глаза Эббота закатились, а голова слегка откинулась назад на операционном кресле, так, что зрителям стала видна опухоль. Мортон повернулся к Уоррену и попытался сохранить твердый голос: «Ваш пациент готов, доктор!»

Уоррен склонился над Эбботом и рассек кожу одним из тех ножей, которые тогда не очищались, не говоря уже о стерилизации – их только вытирали. На мгновение Уоррен замер, потому что первый крик, который он столько раз слышал в начале бесчисленных операций за свою долгую карьеру хирурга, не раздался. Эббот даже не шевельнулся. Внезапно в аудитории наступила тишина. Уоррен перевязал слегка сочащиеся сосуды и без труда удалил опухоль, быстрыми умелыми движениями зашил рану. Вся операция заняла чуть больше пяти минут.

Эббот по-прежнему не проявлял никаких эмоций. Уоррен выпрямился и медленно повернулся к публике, которая едва дышала. Все заметили, как изменилось лицо хирурга. В нем больше не было высокомерия, саркастичности – лишь безграничное удивление, если не растроганность. Доктор, от которого всегда веяло прохладным отношением, с трудом справился со своими эмоциями и дрожащим голосом произнес предложение, которое стало самым значительным в истории медицины: «Gentlemen, this is no humbug!»[13]

Это действительно было не надувательством, а революцией, благословением, чудом, открывшим новые возможности искусства исцеления, сделавшим возможными хирургические вмешательства, на которые раньше не осмеливался ни один хирург, например, удаление нагноенного аппендикса, равносильное в то время смертному приговору. Когда Гилберт Эббот пришел в сознание и едва смог понять, что все уже закончилось, всем присутствующим докторам и студентам стало ясно, что в этом лекционном зале внезапно было положено начало новой эры и каждый был тому свидетелем.

Несколько дней спустя последние сомнения развеялись: Мортон применил свой метод во время операции, проведение которой считалось высшим пилотажем среди врачей того времени и ужаснейшей пыткой и искалечиванием среди пациентов – ампутации ноги. И в этот раз, когда пила коснулась чрезвычайно чувствительной надкостницы, тоже царила тишина.

16 октября 1846 года беспокойство Мортона о пациенте превысило его облегчение от успешной демонстрации. Его жена Элизабет заметила, что муж вернулся домой лишь в послеобеденное время, поскольку, очевидно, наблюдал за Эбботом, опасаясь последствий наркоза: «Пробило два, затем три часа. И наконец, около четырех доктор Мортон вернулся домой. Его дружелюбное лицо было столь напряженным – я испугалась, что он потерпел неудачу. Он обнял меня так крепко, что я едва не потеряла сознание, и нежно сказал: “Что ж, любовь моя, все прошло успешно”» [1].

Через три недели после премьеры метода Генри Дж. Бигелоу выступил с лекцией в Бостонском обществе усовершенствования медицины и сообщил коллегам о том, во что едва ли можно было поверить. События Нового Света распространились по всему земному шару через письма и краткие научные отчеты. Одним из первых преодолевших трансатлантический маршрут пароходов стал «Acadia», принадлежащий компании судовладельца Сэмюэла Кунарда. «Acadia» покинул порт Бостона 3 декабря 1846 года, сделал небольшую запланированную остановку в Галифаксе, на североамериканской территории, находившейся во владении Великобритании (в 1867 году она стала известной нам Канадой), и достиг Ливерпуля 16 декабря после перехода через бушующий океан. В ящике для почты лежали письма очевидцев из Бостона, адресованные британским коллегам, в том числе длинное письмо Генри Бигелоу для живущего в Лондоне американского ботаника Фрэнсиса Бутта. Новость о первой безболезненной операции даже на пароходе была главной темой разговоров. Судовой врач очень много узнал об эфире и его эффектах и без промедлений передал полученные сведения своему коллеге-медику, как только прибыл в Ливерпуль. 18 декабря ливерпульская газета напечатала об этом первый репортаж.

Письмо Бигелоу, разумеется, невообразимо воодушевило Бутта, который, в свою очередь, был хорошо знаком с Робертом Листоном. Бутт передал тому впечатляющий отчет Бигелоу. «Звездный хирург» Лондона, ни секунды не колеблясь, сразу же решил опробовать новый метод. Серный эфир был веществом известным, и достать его не составляло труда. Уже 21 декабря 1846 года Роберт Листон впервые применил эфирный наркоз в одной из операционных Лондона. Он удалил ногу дворецкого по имени Фредерик Черчилль, которая в результате несчастного случая была сломана и (что неудивительно, учитывая гигиенические условия больниц того времени) поражена инфекцией, за рекордные 25 секунд (не лишенный тщеславия хирург ставил рядом с собой ассистента, который замерял время). Даже Фредерик Черчилль убедился в том, что жуткая операция уже была позади, лишь увидев кровоточащую культю. Однако это зрелище заставило пациента потерять сознание во второй раз еще на несколько минут. Оценка, которую Листон дал новому изобретению, была весьма в духе этого остряка – искренней и непринужденной: «This yankee dodge, gentlemen, beats mesmerism hollow!»[14]

Эта «уловка янки», для которой бостонский доктор и писатель Оливер Уэнделл Холмс предложил название «анестезия», возымела эффект разорвавшейся бомбы и в немецкой медицине. 24 января 1847 года хирург Иоганн Фердинанд Гейфельдер впервые в Германии применил эфирный наркоз: «Михаэль Гегнер, 26 лет, подмастерье сапожника, бледный, исхудавший и обессилевший, долгое время страдал от обширного холодного абсцесса левой ягодицы. Утром 24 января, через три с половиной часа после завтрака, состоящего из супа, он получил ингаляцию эфира с помощью устройства, состоящего из свиного мочевого пузыря и стеклянной трубки, через рот с закрытыми ноздрями» [2]. Эта операция вселила столько надежды и уверенности, что уже в марте Гейфельдер сделал около сотни операций с использованием анестезии. Новый метод значительно упростил хирургическое дело: Гейфельдер даже не смог удержаться от не слишком почтительной похвалы, что операции теперь проводить так же легко, «как на трупах». Эфирный наркоз быстро стал всеобщим достоянием в арсенале хирургов и дантистов, рассказы о его свойствах заполнили колонки всех газет как в городах, так и в некоторых частях доиндустриальной провинции.

Через три недели, 7 февраля, Федор Иванович Иноземцев выполнил первую в Москве операцию в условиях общей анестезии [3]. Новый метод можно было применять на благо пациентов не только в больнице, но и в куда менее комфортных условиях театра военных действий и в многочисленных наспех сооруженных полевых госпиталях, что в том же году докажет врач, считающийся величайшим хирургом России XIX века, – Николай Иванович Пирогов.

Пирогов родился 13 ноября 1810 года в Москве в буржуазной семье[15], где был младшим из 14 детей. Восемь братьев и сестер умерли к моменту его рождения; в ту эпоху детской смертности ужасающих масштабов судьба этой семьи не стала исключением. Проявлять интерес к медицине Пирогов, вероятно, начал еще в детстве, и ключевую роль в этом сыграла судьба его страдающего ревматизмом брата. Он видел, как улучшилось состояние Петра, которому не смог помочь ни один другой врач, после визита декана медицинского факультета Московского университета Ефрема Осиповича Мухина [4].

В мае 1828 года, в возрасте 17 лет, Пирогов успешно сдал экзамены для поступления на медицинский факультет. Именно Мухин дал своему воспитаннику решающий совет относительно его следующего профессионального шага, и Пирогов отправился углублять медицинские знания в Дерптский университет, где преподавание велось на немецком языке. Университет считался «профессорским», поскольку большинство его выпускников строили академическую карьеру. В Дерпте наибольшее влияние на Пирогова оказали два профессора, преподававшие предметы, по которым он специализировался. В ходе дальнейшей своей медицинской и научной деятельности ему предстояло стать важнейшим представителем этих специальностей в России. Этими людьми были Иоганн Христиан (Иван Филиппович) Мойер, преподававший хирургию, и Иоганн Готфрид Вахтер, профессор анатомии. Уже в 1829 году, в возрасте 18 лет, Пирогов получил медаль за научную работу. Вспоминая это время, он позже напишет: «С каким рвением и юношеским пылом принялся я за мою науку; не находя много занятий в маленькой клинике, я почти всецело отдался изучению хирургической анатомии и производству операций над трупами и живыми» [5].

После того как в сентябре 1832 года Пирогов защитил докторскую диссертацию по лечению аневризмы брюшного отдела аорты, он перешел в берлинскую клинику «Шарите». Там его вдохновляли два хирурга, пионеры пластической хирургии: Карл Фердинанд фон Грефе (которого мы встретим в одной из последующих глав как отца великого офтальмолога Альбрехта фон Грефе) и Иоганн Фридрих Диффенбах. Диффенбах, родившийся на территории нынешнего Калининграда, вошел в раннюю историю анестезии благодаря тому, что применил этот метод обезболивания сразу же после получения новостей из Бостона и написал первый крупный трактат на немецком языке. Труд под названием «Эфир против боли» увидел свет в 1847 году.

Через несколько недель после издания трактата Диффенбах потерял сознание между лекциями и умер на глазах своих студентов.

Уже в 1836 году Пирогов сменил Мойера на посту профессора хирургии в Дерпте и представил несколько новых хирургических методов; среди прочего, он считается первым хирургом, выполнившим тенотомию девочке с косолапостью. В 1841 году Пирогов переехал в Санкт-Петербург, где стал профессором Медико-хирургической академии военных врачей; в течение примерно 15 последующих лет он преподавал хирургию и анатомию здесь и в других учебных заведениях тогдашней столицы Российской империи. Пирогову удалось реформировать обучение студентов-медиков и создать то, что сегодня можно было бы назвать академическими учебными больницами: «Молодые врачи, говорил я в моем проекте, выходящие из наших учебных учреждений, почти совсем не имеют практического медицинского образования, так как наши клиники обязаны давать им только главные основные понятия о распознавании, ходе и лечении болезней. Поэтому наши молодые врачи, вступая на службу и делаясь самостоятельными, при постели больных в больницах, военных лазаретах и частной практике приходят в весьма затруднительное положение, не приносят ожидаемой от них пользы и не достигают цели своего назначения. Имея в виду устранить этот важный пробел в наших учебно-медицинских учреждениях, я и предлагал, сверх обыкновенных клиник, учредить еще госпитальные»[16] [6].

Подобно Листону и Диффенбаху в январе 1847 года Пирогов увлекся идеей нового метода проведения безболезненных операций с помощью эфира. Для него это было «лекарство, способное уникальным образом преобразовать всю хирургию» [7]. 14 февраля в Санкт-Петербурге он впервые прооперировал пациента под эфирным наркозом. Пирогов сконструировал ингалятор, подводящийся к маске для лица, удивительно похожий на современное анестезиологическое оборудование. 27 февраля 1847 года он в четвертый раз прооперировал пациента под общим наркозом. То был вполне типичный для середины XIX века случай: девушке пришлось ампутировать ногу (в соответствии со знаниями того времени), и ее культя начала гноиться. 30 марта Пирогов представил научный труд о своих первых опытах применения наркоза в Академию наук в Париже. Он предложил альтернативный способ обезболивания, не пользовавшийся популярностью в то время, а именно ректальное применение эфира. Однако этот способ имел значительные побочные эффекты: многие больные страдали коликами и поносом, потому в дальнейшем Пирогов использовал его только для снятия спазмов при мочекаменной болезни.

Упаковав в багаж не менее 32 килограммов эфира и всевозможное оборудование, Пирогов отправился в дальний путь. Из-за высоких температур он переживал, что свойство жидкости к легкому воспламенению может стать проблемой. Однако, несмотря на это опасение, эффективность применения метода обезболивания даже в условиях полевых лазаретов убедила Пирогова в том, насколько верным было решение привезти сюда эфир: «Самый утешительный результат эфирования был тот, что операции, производимые нами в присутствии других раненых, нисколько не устрашали, а, напротив того, успокаивали их в собственной участи»[17].

Впервые в военной медицине обезболивание уменьшило страдания раненых солдат и значительно облегчило работу хирургов. Согласно имеющимся данным, к февралю 1848 года Пирогов и обученные им коллеги выполнили более 500 операций под наркозом. Хотя, вероятно, данные о летальности в этой группе пациентов задокументированы не полностью, нам известно, что на 5,4 операций приходился один летальный исход. Однако смерть вызывалась характером раны или вмешательством; очевидно, дело было не в наркозе. Так Пирогов выразил свое колоссальное удовлетворение результатом: «Россия, опередив Европу нашими действиями при осаде Салтов, показывает всему просвещенному миру не только возможность в приложении, но неоспоримо благодетельное действие эфирования над ранеными, на поле самой битвы. Мы надеемся, что отныне эфирный прибор будет составлять точно так же, как и хирургический нож, необходимую принадлежность каждого врача во время его действия на бранном»[18] [8].

Несмотря на восхищение возможностями наркоза, фактически произведшего революцию в медицине, Пирогов тем не менее осознавал его потенциальную опасность: «Этот вид анестезии может нарушить или значительно ослабить активность рефлексов, а это – всего лишь один шаг от смерти»[19] [9].

Но вскоре после внедрения этого метода в медицинскую практику стало ясно, что этот эпохальный шаг вперед тоже имел свою цену: оказалось, что обезболивающее средство всегда представляло опасность или, как надменно выразился обозреватель одного медицинского журнала несколько лет спустя: «Люди посмотрели дареному коню в зубы и обнаружили, что, помимо положительных качеств, у него есть и отрицательные» [10].

Удивительно, что после применения анестезии не произошло значительно большего количества смертельных случаев, учитывая абсолютное непонимание врачами того времени фармакологического действия эфира и других наркотических средств; зачаточные знания физиологии сердца и системы кровообращения, которые попадали под воздействие вдыхаемого газа; и, прежде всего, дозировки, рассчитывающейся по грубым оценкам: анестетик нередко «на глаз» капали на носовой платок, которым накрывали лицо пациента.

Опасность почти не изученных побочных эффектов в решающей степени поспособствовала тому, что всего через год после того знаменательного дня эфир в качестве анестетика остался в прошлом. Хирурги все больше стали доверять хлороформу, наркотическое действие которого эдинбургский врач сэр Джеймс Янг Симпсон испытал на себе и двух своих гостях после ужина.

Несмотря на весь тот восторг, с которым мир принял изобретение бостонца, главного героя этой истории ждало одно из самых отвратительных и трагичных в истории современной науки сражений. Наметившаяся история американского успеха превратилась в сагу о ненависти и несчастье. Уильям Томас Грин Мортон стремился служить человечеству и быть полезным. Желание заработать как можно больше денег с помощью своего открытия в то время не было предосудительным для настоящего янки, равно как и для американского общества, ориентированного на экспансию. Сначала Мортон хотел сохранить в секрете происхождение чудесного вещества, и, поскольку характерный запах эфира был знаком большинству людей в аудитории Массачусетской больницы общего профиля, он добавил полученные из апельсинов ароматические масла, чтобы его замаскировать. Попытки получить патент не увенчались успехом, не в последнюю очередь потому, что он был кем угодно, только не мошенником с холодным расчетом. И когда врачи больницы пригрозили отказом от применения анестезии, если он не расскажет им о составе, Мортон уступил: ему не хотелось возлагать на себя груз ответственности за готовые вновь восторжествовать бессмысленные муки.

Но даже заслуженность славы первооткрывателя наркоза была поставлена под сомнение. С могучей силой злого, кошмарного духа, на сцене появился прежний учитель Мортона: врач и химик Чарльз Джексон. На ранней стадии своих экспериментов Мортон, среди прочего, обсуждал с Джексоном эфир и его обезболивающее воздействие. По этой причине Джексон полагал себя вправе считаться изобретателем наркоза и вымогать у Мортона все большие суммы денег. Мортон, который из-за бесконечных дрязг, петиций и опровержений вскоре начал страдать не только ментально, но и физически, не знал, что у Джексона хроническая одержимость стремлением к научным заимствованиям была близка к психическому заболеванию. Несколькими годами ранее, во время пересечения Атлантического океана, Джексон встретил изобретателя Сэмюэла Морзе, задорно рассказавшего ему о своей электрической телеграфии. Едва высадившись на берег, Джексон стал утверждать, будто он изобрел «телеграфирование». Эта наглая выходка обернулась для Морзе годами судебных разбирательств.

Джексон располагал внушительными связями с научным миром Европы и сразу после успешной демонстрации Мортона направил во Французскую академию наук депеши, в которых прославлял себя как отца наркоза и благодетеля человечества.

Следы этой дерзости сохраняются по сей день: в некоторых энциклопедиях Джексон до сих пор значится одним из пионеров анестезии.

Гораздо больше заслуживал славы несчастный Хорас Уэллс: его положение теперь было аналогично положению Мортона и напоминало о ранних опытах, предшествовавших неудаче во время демонстрации на глазах огромной аудитории и Уоррена. Запоздалое оправдание и горько-сладкая ирония истории: веселящий газ, использовавшийся Уэллсом, много лет назад вернул себе место в современной анестезии, а эфир и хлороформ давно вышли из употребления. Уэллса также снедал изнутри спор о первенстве: «My brain is on fire!»[20] – крикнул он в сердцах, когда снова попал в заголовки газет в январе 1848 года: он был арестован в Нью-Йорке после того, как облил кислотой нескольких проституток. В своей камере Уэллс вдохнул хлороформ, а затем, когда его чувства угасли под воздействием изобретения, которое так и не даровало ему известность, перерезал себе артерию.

Измученному Мортону и так хватало конкурентов в лице Джексона и Уэллса, однако на сцене появился четвертый исследователь. О себе решил заявить сельский врач Кроуфорд Уильямсон Лонг из захолустного местечка Джефферсон в штате Джорджия, далеко на рабовладельческом юге страны довоенного периода[21]. Сегодня нет никаких сомнений, что 30 марта 1842 года, за четыре с половиной года до того знаменательного дня в Бостоне, он провел операцию под эфирным наркозом и повторил ее еще несколько раз. Однако этим опытом он ни с кем не поделился, будто не видя никакой пользы для человечества, ожидающего освобождения от боли. Менталитет грядущих поколений медиков, которые каждое исследование представляют на все более узкоспециализированных конгрессах, был столь же чужд Лонгу, как и фундаментальная мудрость современной науки: «publish or perish», – тот, кто не публикуется, не построит карьеры. Ошибка Лонга, желающего оставаться лишь сельским врачом, заключалась в том, что он не проинформировал профессиональный мир о своем опыте применения эфира, нанеся ущерб многим пациентам, которых в период с 1842 по 1846 год все еще приходилось оперировать без анестезии.

Уильям Томас Грин Мортон был человеком со слабостями, которые, возможно, ему не удавалось скрывать так хорошо, как другим новаторам золотого века медицины. Но именно он впервые выполнил анестезию публично, познакомил с ней людей того времени и вошел в число немногих деятелей, заложивших основы нашей современной, кажущейся столь надежной жизни. То, что его новаторская работа не принесла ему удачи, – это судьба, разделенная Мортоном с другим «первопроходцем», который в самом сердце Старого Света, в Вене, пытался бороться со вторым, до сих пор не побежденным наряду с болью, врагом медицины – инфекцией.

Смерть входила даже в ворота богатых и могущественных. Император Иосиф II, еще при жизни прославившийся как реформатор, приказал подданным построить больницу, какой прежде не видел мир. Венская больница общего профиля в эпоху Просвещения стала продуктом рационального мышления и планирования. Со строгой геометрией, системой внутренних дворов и сотней больничных коек, она должна была привлечь (и привлекала) лучших врачей той эпохи, таких как акушер Лукас Иоганн Бёер. Но его искусство также достигло своего предела, когда больной император, страдающий туберкулезом в последней стадии, вызвал его к принцессе Елизавете, жене наследника престола Габсбургской монархии и племянника императора, принца Франца-Иосифа. Бёер должен был оказать помощь при родах молодой женщины, ей предстояло родить здоровую (поначалу) маленькую девочку.

Однако всего через два дня после родов 22-летняя Елизавета тяжело заболела: у нее поднялась высокая температура, и она умерла. Иосиф II, обожавший Елизавету дядя-император, обрел вечный покой всего двумя днями позже, той же холодной зимой 1790 года. Причиной смерти молодой женщины стала послеродовая лихорадка, называемая также родильной горячкой. Бёер, как и любой врач, мог лишь беспомощно пожимать плечами. Послеродовая лихорадка казалась роковым бичом человечества, известным с древних времен. Считалось, что она будет сопровождать матерей этого мира до самого Судного дня.

Полвека спустя зажиточным венским рода́м – императорским семьям, семьям многочисленных надворных советников государства, известного своей ярко выраженной бюрократичностью, семьям купцов и промышленников, процветавшим во время экономического бума – удалось, по крайней мере, снизить вероятность такой смерти. Женщины высших сословий рожали детей дома, в собственном особняке или усадьбе, и, если роженицам благоволила удача, их миновала участь забытой принцессы Елизаветы. Лишь примерно в одном случае таких домашних родов на сто семей, представлявших аристократическое общество и крупную буржуазию, приходилось оплакивать кончину молодой матери, а иногда и ее новорожденного ребенка.

Однако подавляющее большинство горожан не относилось к «высшему обществу» – они были представителями мелкой буржуазии и пролетариата. Их жены рожали детей в Венской больнице общего профиля. Но она, открытая когда-то благословенным императором Иосифом, не была символом медицинского и социального прогресса в том, что касалось родов. Напротив, она темной тенью нависала над беременными ве́нками. Чем ближе подходил срок родов, тем более взволнованные взгляды бросали они на календарь. Все в городе хорошо знали, что две акушерские клиники Венской больницы общего профиля ежедневно принимают женщин со схватками, и им отводится койка в больших больничных палатах. В этих клиниках также пребывали и очень бедные, и незамужние будущие матери, иногда проводя там даже по два последних месяца беременности. Государство позволяло им произвести на свет младенца, укрывшись от стыда и презрения общества; также в стенах таких учреждений нередко предотвращались попытки отчаявшихся матерей убить своего новорожденного младенца. Но кое-что еще было известно всей Вене.

В решающий день женщины снова и снова пытались избежать госпитализации туда, всеми силами пытаясь дотянуть до полуденного часа, когда ответственность за рожениц переходила ко Второй акушерской клинике. Хотя и тут были случаи летального исхода от послеродовой лихорадки, все знали, что здесь это происходило гораздо реже. Смертность матерей во Второй акушерской клинике, как правило, была лишь немного выше, чем при домашних родах.

Классические попытки сообщества врачей объяснить происходящее в этих случаях были совершенно несостоятельными. Обычно в качестве причин подобных эпидемических тяжелых лихорадочных состояний назывались миазмы (болезнетворные вещества в воздухе или на земле), и так называемые конституциональные слабости пациенток. Но происходящее в двух акушерских клиниках всех сбивало с толку: пациентки лежали в едином здании, дышали одним воздухом, получали одинаковую пищу. Слабым утешением для руководства венской больницы было то, что в таком положении находились не одни они. В ходе индустриализации, охватившей Европу, росли города и численность населения – прежде всего, того демографического сегмента, который назывался низшими классами. Государства или церкви строили специальные родильные дома в Берлине, Париже и Нью-Йорке. Роды, которые веками проходили в приватной обстановке в собственном доме, на ферме, стали теперь действом квазипубличным, событием, которое сопровождали и документировали власти.

Разумеется, дело было не в интеллектуальных способностях и научных познаниях врачей, работающих в Венской больнице общего профиля. Многие из них пользовались большим уважением среди коллег, а некоторые даже были всемирно известными специалистами. В середине XIX века в дунайской метрополии вновь процветало врачебное искусство, исследования человеческого тела и его болезней. Я говорю «вновь», потому что во времена императрицы Марии-Терезии в середине XVIII века вокруг ее придворного врача, голландца Герарда ван Свитена, образовалась широко известная Венская медицинская школа. Вскоре возникла Вторая Венская медицинская школа – для собиравшихся здесь же с 1840-х годов корифеев, в числе которых был и великий Теодор Бильрот[22].

Основоположником этого расцвета стал мужчина, сделавший не слишком почитаемую патологию, точнее говоря, патологическую анатомию, базой медицинских знаний и понимания организма. Это был Карл фон Рокитанский. С 1830 года Рокитанский работал в патологоанатомическом отделении Венского университета, а через четыре года стал профессором и руководителем Патологоанатомического музея. Вскрытия, которых за 45 лет своей деятельности он провел более 30 000, для студентов-медиков были самым важным форумом для приобретения знаний. Их превосходили разве что лекции, в которых ученый использовал образный язык для описания патологических состояний. Так он, например, сравнивал слизь в воспаленном желчном пузыре с «пастой из анчоусов», кровь – с «малиновым вареньем», а конкременты при раке желудка – с «кофейной гущей» [1]. При этом помещение, в котором Рокитанский практиковал самый важный аспект своей профессии, не соответствовало его растущей репутации: вскрытия проходили в бараке, в «покойницкой» общей больницы. Однако это не повлияло на его рвение к патологии как науке, а для студентов четыре – шесть вскрытий в первой половине дня были кульминацией учебного процесса. Высокий уровень смертности среди матерей в Первой акушерской клинике и близкое расположение – клиника находилась всего в нескольких шагах от помещения для вскрытий – способствовали тому, что едва родившие женщины, скончавшиеся в результате родильной горячки, регулярно попадали на столы Рокитанского, иногда вместе со своими умершими младенцами. Ужас и загадочность женского тела, пронизанного гнойными нарывами, настолько впечатлили одного студента из венгерской части Габсбургской монархии, что он решил специализироваться на акушерстве. Этого юношу звали Игнац Филипп Земмельвейс.

Земмельвейс родился 1 июля 1818 года в Буде, одной из двух половин венгерской столицы Будапешт, в богатой купеческой семье. Дом, в котором он появился на свет, смело можно было назвать дворцом. Сегодня же там располагается музей истории медицины, носящий его имя. Игнац вырос в поистине мультикультурном обществе: империя Габсбургов была обителью доброй дюжины национальностей и по крайней мере одиннадцати распространенных языков. Молодой человек пользовался немецким языком, но в его семье говорили на дунайском швабском диалекте, и из-за этой особенности в годы, проведенные в Вене, он чувствовал себя чужим. Ничего ужасного, если оставаться незаметным, но повод для дискриминации и насмешек, если иметь дело с начальством или властями. Кроме того, Земмельвейс свободно говорил на венгерском и в раннем возрасте выучил латынь в школе. Образование играло важную роль для его семьи. Как и братья, Земмельвейс посещал католическую гимназию, после окончания которой сначала приступил к изучению философии в Пеште, по другую сторону Дуная. В 1837 году он переехал в Вену, чтобы изучать в местном университете право.

Он искал что-то более близкое к жизни и был заворожен, когда друзья взяли его в анатомический театр, которым заведовал коллега Рокитанского. Земмельвейс переключился на медицину. Первые два года он изучал ее на родине, а позднее, в 1841 году, вернулся в Вену, чтобы продолжить обучение там. Сокурсники описывали его как общительного и дружелюбного молодого человека, разительно отличавшегося от озлобленного и агрессивного доктора, коим он стал в дальнейшем. Стоит отметить, что Земмельвейс пользовался популярностью у венских женщин. Потому нельзя полностью исключать вероятность того, что симптомы сифилиса в центральной нервной системе, который отдельные биографы диагностировали у него на основании более поздних психиатрических расстройств, связаны с его молодостью в Вене. Альтернативной же причиной выступает заражение во время вскрытия. Вена была (и остается) очень оживленным городом, и легендарный император-реформатор Иосиф II смирился с предложением разрешить официальные бордели, поскольку ему нужно было сохранить поддержку большинства.

Несмотря на все отвлекающие факторы, Земмельвейс был целеустремленным студентом даже в таком тяготеющем к удовольствиям городе, как Вена, и в 1844 году получил докторскую степень, а также степень магистра акушерства. Земмельвейс не сомневался, что он будет специализироваться на этой области, поэтому подал заявку на должность ассистента директора акушерской клиники. Директором оказался профессор Иоганн Кляйн, человек, который благодаря старательной работе и упорству поднялся на вершину венского общества. В каждой биографии и экранизации истории жизни Земмельвейса Кляйну достается роль злодея. И не найдется много причин снять его с этой роли. Кляйн, которому на момент сдачи экзаменов Земмельвейсом было 56 лет, занял должность Бёера в 1822 году, демонстрируя мастерство и обаяние монарху и государственным мужам. Он также снискал высочайшее уважение, когда в 1830 году довольно успешно посодействовал появлению на свет будущего императора Франца-Иосифа.

Поскольку должность единственного ассистента в клинике Кляйна была занята, Земмельвейсу пришлось стать аспирантом. Позиция не оплачивалась, но для молодого врача, которого обеспечивала семья, это значило не так много, как возможность работать в выбранной им сфере. Он вошел в мир, который, по всей видимости, произвел на него впечатление. Акушерская клиника оказалась большой: в двух отделениях находилось восемь палат с двадцатью койками в каждой.

Аналогичные меры предосторожности были предприняты и в туалетах: они были открытыми, чтобы не допустить инфантицида (убийства новорожденного матерью)[23]. Проветривание – если это слово вообще уместно в описываемых условиях – в палатах больных осуществлялось исключительно через открытые двери в коридоры.

Помимо родильного дома, Кляйн имел крупную частную практику, но располагал по меркам нашего времени очень скудным штатом: два оплачиваемых сотрудника на целую свиту студентов-медиков, которые помогали ему, аспирантам и Земмельвейсу, и обучались в процессе. Преимущество двух лет в качестве аспиранта для Земмельвейса состояло в возможности работать и заниматься исследованиями совершенно независимо. Рокитанский симпатизировал ему и разрешил проводить вскрытия женщин, умерших от послеродовой лихорадки. За пять лет в Вене Земмельвейс, вероятно, провел несколько сотен таких вскрытий. Об этом часто говорили в родильном зале. В дальнейшем, когда он все лучше стал осознавать причину послеродовой лихорадки и пути ее возникновения, его начали мучить угрызения совести: он, сам того не осознавая, передавал инфекцию, неся смерть пациенткам.

В то время Земмельвейс проходил курс логики и статистики, длящийся более года. Его проводил уважаемый клиницист профессор Йозеф Шкода – один из основоположников естественно-научной методики в медицине. Его уроки оказали серьезное влияние на Земмельвейса, как отмечает современный биограф: «Здесь Земмельвейс изучил различные методы валидной и невалидной аргументации и научился использовать статистику для ответов на конкретные клинические вопросы. Он обрел понимание тех же логических подходов, в частности, per exclusionem [путем исключения], которыми руководствовался Шкода, совершенствуя свои методы диагностики. Устремляясь вслед за своим наставником, Земмельвейс все больше полагался на этот новый научный образ мышления, на метод постановки диагноза путем исключения – отделения зерен от плевел – в процессе изучения различных теорий о послеродовой лихорадке» [2].

Возможно, это было лучшее время в его жизни. Он жил со своим другом и соотечественником, хирургом Лайошем Маркусовским, недалеко от больницы. У обоих, несмотря на интенсивную работу, было достаточно юношеской энергии, чтобы наслаждаться ночной жизнью и развлечениями Вены: танцевальные и концертные залы, в которых тогда с большим успехом выступал Иоганн Штраус-младший, винные бары и общение, особенно с противоположным полом. «Он был невероятно популярен среди дам, – вспоминал позднее Маркусовский о своем друге Земмельвейсе, – гораздо больше, чем я. Да и сам он очень любил женщин. Короче говоря, он был замечательным товарищем, лучше которого невозможно себе представить» [3].

Яркая жизнь в венском обществе подошла к концу, когда Земмельвейс стал помощником Иоганна Кляйна в июле 1846 года. С одним перерывом он занимал эту должность до марта 1849 года. Нагрузка была огромной: утренние вскрытия, уроки со студентами, совместные визиты с профессором Кляйном к больным его клиники, собственные исследования Земмельвейса, сбор статистических данных, но, прежде всего, ядро его деятельности – акушерство в наиболее полном смысле этого понятия.

И не стоит забывать, что в это место появления новой жизни Земмельвейс своими руками ежедневно приводил смерть. Родильная горячка стала его одержимостью, делом жизни, его демоном.

Обычно все происходило в течение первых 24 часов после родов. У женщин поднималась температура, появлялись боли в нижней части живота, и при осмотре Земмельвейс обнаруживал, что брюшная стенка становилась твердой из-за напряжения мышц. Малейшее прикосновение было болезненным для лихорадивших, постепенно погружавшихся в бредовое состояние пациенток; некоторые из них чувствовали боль даже тогда, когда врач касался их через одеяло. Температура продолжала повышаться, женщины все хуже реагировали на обращенную к ним речь, впадали в кому, и наступал конец. Вскрытие всегда показывало одну и ту же картину: сильно воспаленные органы малого таза, скопление гноя и абсцессы в матке, брюшной полости и нередко в анатомически более отдаленных частях тела, таких как грудная клетка или мозг. Иногда казалось, что гной в теле умершей был повсюду. Нагноения издавали запах, который казался тошнотворным даже врачу, утратившему чувствительность после огромного количества вскрытий.

Земмельвейс ломал голову над тем, что служило причиной трагедий. Он отвергал расхожие предположения о том, что дело могло быть во влиянии атмосферных, теллурических (земляных) и космических потоков – они казались ему абсолютно смехотворными. Если эти потоки существовали, то их воздействию подвергалась бы вся Вена и, конечно, здания Венской больницы общего профиля в равной степени. Почему же тогда такой низкий уровень смертности молодых матерей в домашних родах?

И почему так много женщин умерло в Первой акушерской клинике – в отдельные месяцы в пять раз больше, чем во Второй клинике, которую от первой отделяли всего несколько шагов и коридоров?

Размышления Земмельвейса перемежались с медленно приближавшимся звуком, напоминавшем ему о трагедиях, с которым он не мог справиться так же, как Кляйн и все другие врачи, как будто не слишком озабоченные этим вопросом. «Священники, следуя за впереди идущим церковнослужителем, приходили к больным в облачениях под звон колокольчиков, как это предполагает обряд католиков, чтобы прочитать отходную молитву. Хотя все страстно желали, чтобы это происходило лишь один раз за 24 часа, 24 часа – это очень долгий срок для послеродовой лихорадки, и некоторым женщинам, во время визита священника еще чувствовавшим себя достаточно хорошо и не нуждавшимся в отходной молитве, через несколько часов становилось так плохо, что вскоре приходилось вновь приглашать священника. Боюсь представить, какое впечатление производили на недавно родивших женщин роковые колокольчики священника, звон которых так часто раздавался днем. Мне и самому стало не по себе, когда я услышал, как звон колокольчика пронесся мимо моей двери; стон боли вырвался из моей груди, когда очередная женщина пала жертвой необъяснимых обстоятельств. Этот колокольчик был настоятельным призывом к тому, чтобы вложить все силы в объяснение природы этих смертей» [4].

Земмельвейс перебрал всевозможные причины, не исключая даже того, что священник мог сыграть роль в развитии болезни. Он просил его ходить через клинику другим путем. Он просил его не звонить в колокольчик – вдруг этот зловещий перезвон нарушал покой рожениц и вызывал у них болезнь? Божий человек откликнулся на просьбы Земмельвейса, но изменений не произошло. Все остальные факторы также исключались из списка предполагаемых причин по мере того, как Земмельвейс исследовал, экспериментировал и размышлял. Питание в больнице, социальное происхождение недавно родивших женщин, принимаемые лекарства – между двумя клиниками не было ни единого различия, кроме одного.

Все сильнее мучимый стабильно огромным числом пациенток, умирающих от послеродовой лихорадки на его руках, весной 1847 года Земмельвейс сделал небольшой перерыв в своей работе, и очень вовремя. Время от времени он противоречил Кляйну во время обходов, и тот, сильно на него раздражаясь, отдал должность помощника предшественнику Земмельвейса Густаву Брайту. Тот уезжал в Грац, где не смог закрепиться, и стремился вернуться на свою старую должность, на которую он, как ему представлялось, имел право. Земмельвейс, конечно, сильно этому не удивился. Один из ближайших друзей дал ему тогда хороший совет. Якоб Коллечка был на 15 лет старше Земмельвейса, принадлежал к окружению Рокитанского и нередко вместе с Земмельвейсом участвовал во вскрытиях, проводимых известным патологоанатомом, а еще являлся профессором судебной медицины. Коллечка знал, что нужно Земмельвейсу: смена обстановки, для которой в лексиконе того времени еще не утвердилось понятие «отпуск». Прогресс динамичных 1840-х годов сократил расстояния, и неизвестный, увлекательный мир внезапно оказался в пределах досягаемости. Новая железная дорога соединила Вену с Триестом, портом на севере Адриатики, обеспечивавшим Австрии выход к Средиземному морю. А оттуда оставалось совсем немного до сказочного мира Венеции, жемчужины итальянских владений Габсбургской монархии.

Вместе с Лайошем Маркусовским и еще одним другом Земмельвейс отправился в путешествие, которое действительно достигло цели. Друзья восхищались произведениями искусства в музеях города-лагуны, его уникальной архитектурой и наслаждались средиземноморским стилем жизни. Земмельвейс великолепно отдохнул, а через три недели друзья, вновь воспользовавшись благами символа прогресса, поехали обратно в Вену со скоростью, которая до недавнего времени считалась невозможной – на некоторых участках пути она была свыше 50 километров в час. По возвращении Земмельвейса ждала хорошая новость: его коллега Брайт пробыл на своей прежней должности всего несколько дней и принял предложение стать профессором акушерства в Тюбингене, в Баден-Вюртемберге. Для Земмельвейса должность снова была свободна, что, вероятно, вызывало у Кляйна смешанные чувства.

20 марта 1847 года Земмельвейс вернулся к работе и, как и в прежние дни, отправился в помещение для вскрытий. Ассистенты (их в патологоанатомических учреждениях иногда также называли «ухаживающим персоналом», хотя их пациенты уже не нуждались в каком-либо уходе), должно быть, в то утро посмотрели на него вопросительно. Однако Земмельвейс еще ничего не знал. Его друга Коллечки, с которым они так часто вместе начинали рабочий день, здесь не было. Один из работников клиники сообщил Земмельвейсу, что тот умер неделю назад. Земмельвейс был глубоко шокирован – три недели назад, перед тем как Земмельвейс и его друзья отправились в поездку в Венецию, Коллечка был совершенно здоров и энергичен. Земмельвейс выяснил, что произошло: через несколько дней после их отъезда один из студентов случайно порезал указательный палец Коллечки во время вскрытия – такое нередко случалось в анатомических и патологических учреждениях. Поначалу Коллечка не придал этому значения. Однако позднее травмированный палец опух, поднялась температура и появилась тошнота. На следующий день по руке к плечу побежали красноватые полосы, что было признаком распространяющегося воспаления кровеносных и лимфатических сосудов. Температура Коллечки росла с пугающей скоростью, он начал бредить и, наконец, впал в кому. 13 марта его глаза закрылись навсегда.

Бренное тело профессора было положено на секционный стол, за которым он и Земмельвейс так часто работали вместе. После того как Земмельвейс в какой-то мере осознал весть о кончине своего друга, он попросил отчет о вскрытии. Его изучение, каким бы печальным оно ни было, стало для Земмельвейса моментом истины. Из отчета Земмельвейс узнал, что молочно-белый экссудат был обнаружен в брюшной полости Коллечки, в его грудной клетке, околосердечной сумке – профессиональные термины гласили: перитонит, плеврит и перикардит. Кто угодно мог умереть от любого из этих заболеваний в доантибиотическую эпоху. Сосуды Коллечки оказались забиты из-за воспаления, гной обнаружен почти во всех органах. Вероятно, самое жуткое проявление заражения привело в ужас близких в последние дни и часы его жизни. Один глаз Коллечки был буквально вытолкнут из глазницы, потому что в ней образовался крупный абсцесс. Коллечка умер от сепсиса и гнойного поражения всех важнейших органов – и все это в результате небольшого пореза секционным ножом во время работы с трупом. У Земмельвейса не было проблем с образным представлением патологических изменений и множества абсцессов. Он видел их бесчисленное количество раз в телах женщин, умерших от послеродовой лихорадки.

Земмельвейс не мог догадаться, что это живые микроорганизмы; только более мощные микроскопы следующего поколения исследователей смогут раскрыть разнообразие жизни, скрытой от невооруженного глаза. Для Земмельвейса это была лишь разложившаяся материя или трупные останки. Но теперь он ясно осознавал роковой путь, который прокладывали эти вещества. Они могли случайно проникнуть из трупа в порез на коже, как это случилось с несчастным Коллечкой. И они же попадали на руки людей, работавших с трупами, на руки врачей и студентов-медиков, сразу после вскрытия идущих в родильные залы и этими же руками обследовавших нижнюю часть живота беременных и недавно родивших женщин. Должно быть, это осознание оказало разрушительное воздействие на Земмельвейса: он и другие медики, которые должны были приносить помощь и облегчение женщинам, были гонцами смерти, в том числе новорожденных: если младенец умирал одновременно с матерью, во время вскрытия в его теле также обнаруживалось гнойное генерализованное воспаление множества органов.

Земмельвейс рассказал Кляйну о своем наблюдении и единственном логичном следствии: руки следовало очищать от разложившихся веществ, смертельных частиц не только перед обследованием рожениц, но и перед входом в больничные палаты. Несмотря на напряженные отношения начальника и его ассистента, а также отсутствие интереса Кляйна к послеродовой лихорадке, тот согласился с Земмельвейсом и даже стал придерживаться сформулированных им правил. И мыть руки.

Земмельвейс, вероятно, в то время не слышал о Роберте Коллинзе. Ирландский врач заведовал больницей «Ротонда» в Дублине, демонстрировавшей непомерно высокий уровень материнской смертности, когда он только приступил к работе. Вскоре после вступления в должность в 1829 году Коллинз предпринял радикальные меры: он велел вымыть больницу и пустил хлор в здание, двери и окна которого оставались запертыми в течение 48 часов. На стены и полы была нанесена хлорированная известковая паста, а все деревянные элементы протерли известковым раствором. Постельное белье и другие вещи подвергали воздействию сухого жара в печи. В течение следующих пяти лет послеродовая лихорадка стала незнакомым сочетанием слов в больнице «Ротонда», и Коллинз с удовлетворением оглядывался назад: «До завершения моей карьеры главного врача в 1833 году ни одна пациентка не погибла из-за этой болезни, и это при 10 785 родах» [5].

Хлор, который, несмотря на свой резкий запах (а, возможно, и благодаря ему) считался средством очищающим и отбеливающим, можно было легко достать в форме раствора хлорной извести. Это стало оружием Земмельвейса в борьбе с материнской смертностью. С начала мая 1847 года такой раствор стоял в сосудах рядом с емкостью для мытья рук у входа в Первую акушерскую клинику, здесь же на видном месте висела табличка с распоряжением: «С сегодняшнего дня каждый врач или студент, приходящий из секционного зала, перед посещением залов акушерской клиники обязан тщательно вымыть руки с хлорированной водой в тазу у входа. Распоряжение обязательно к исполнению для всех. Без исключения. И. Ф. Земмельвейс» [6].

Земмельвейс зорко следил за соблюдением своего требования, устраивая резкий и громогласный выговор тем, кто считал это действо обременительным, лишь слегка смачивал руки хлорным раствором или вовсе пытался избежать процедуры. Любви со стороны коллег это нововведение ему не добавило. В Земмельвейсе и без того видели чужака (виной тому его речь), но теперь же из-за поведения за ним все сильнее закреплялся статус изгоя. Земмельвейса это мало волновало: данные и факты, статистика говорили на языке, понятном всем. В апреле 1847 года смертность от болезней и послеродовой лихорадки составляла невероятные 18,27 процента: каждая пятая женщина, родившая ребенка в первой клинике, платила за это своей жизнью. В мае, когда Земмельвейс ввел мытье рук, было отмечено понижение до 12,24 процента. Затем чудесным образом стала вырисовываться тенденция: 2,2 процента в июне, 1,2 процента в июле и 1,9 процента в августе – в летние месяцы, когда люди слабого телосложения (таковыми считались женщины) были особенно подвержены лихорадке. Впервые в Первой акушерской клинике умерло меньше женщин, чем во второй.

Однако на сей раз у Земмельвейса сразу же возникло подозрение. На первой кровати лежала женщина со злокачественным новообразованием – карциномой эндометрия. Эта карцинома, из-за отсутствия в 1847 году терапий против рака равносильная смертному приговору, была очагом инфекции. Пациентка с этим заболеванием была первой, кого осмотрели вошедшие в комнату врачи и студенты, прежде чем проходить дальше через ряды кроватей. Из этого Земмельвейс пришел к выводу, что не только трупы, но и живые люди могут выделять неведомое вещество, провоцирующее развитие болезни. Его решение было радикальным: мытье рук раствором хлорной извести после каждого гинекологического осмотра, перед каждым новым контактом с пациенткой. Сопротивление ему возросло, как и антипатия Кляйна к своему ассистенту. Земмельвейс продвигал свои тезисы и практическое применение профилактики с рвением фанатика и крестоносца, и это располагало к нему коллег так же слабо, как непереносимость раствора хлорной извести, приведшая к появлению у врачей и студентов-медиков хронического покраснения, болезненным ощущениям и зуду кожи рук.

Но Земмельвейс не сдавался. В марте 1848 года его ждал безоговорочный триумф, а затем еще один в августе. Впервые за несколько месяцев от послеродовой лихорадки не умерла ни одна пациентка. Эти событие и врач, осуществивший прорыв, заслужили место в заголовках венской прессы. Помимо этой, с марта в газетах стала подниматься еще одна тема. Разразилась революция, определившая 1848 год. И едва ли в каком-то другом месте она вылилась в такие репрессии и насилие, как в Вене.

Политическая и социальная почвы для конфликтов формировались во многих европейских странах. Националистические веяния, например в Польше и Италии, проявлялись в стремлении к независимости от иностранного господства. Значительное количество представителей буржуазии тяготело к политической вовлеченности, от которой их ограждала созданная более 30 лет назад на Венском конгрессе репрессивная государственная система. К тому же ее представителем был старый, но не менее реакционно настроенный государственный канцлер Австрии князь Клеменс фон Меттерних. Условия жизни пролетариата, сформировавшегося в быстрорастущих городах, часто были тяжелыми: размер жилой площади – плачевно мал, еще хуже дела обстояли с гигиеной, а рацион был сомнительным или весьма скудным. Ситуация усугублялась неурожаем 1846 и 1847 годов, в результате чего люди в некоторых регионах Европы еще глубже увязли в нищете. Известный пример эксплуатации и обнищания – ткачи Силезии, осмелившиеся еще в 1844 году на восстание, которое было мгновенно подавлено. Поэт Генрих Гейне, эмигрировавший в Париж, посвятил им одно из своих самых известных произведений, представляющее собой рассказ об озлобленной угрозе:

Волнения 1848 года начались в первый день нового года в Италии. В Милане начали бойкотировать табак, чтобы избежать уплаты налога на табачные изделия все сильнее ненавидимым господам, государству, представителям монархии Габсбургов. Этот акт в течение нескольких дней привел к волнениям в других частях Италии.

Решающими стали события, произошедшие во Франции. После долгого сдерживаемого недовольства режимом так называемого короля-гражданина Луи-Филиппа, пришедшего к власти в 1830 году, по всей стране прошли публичные банкеты оппозиционных сил, а 23 и 24 февраля 1848 года в Париже начались массовые демонстрации. Это быстро привело к возведению повстанцами баррикад и столкновениям с военными. В такой напряженной обстановке Луи-Филипп смог продержаться четыре дня. По истечении их последний король в истории Франции отрекся от престола и отправился в изгнание в Англию под именем «мистер Смит». Через несколько дней Франция стала республикой. Увы, ненадолго, потому что революция в конечном итоге привела к власти Луи Наполеона. Племянник великого корсиканца был далек от его политического гения, но тем не менее по сложившейся традиции был провозглашен императором.

Мысли коронованных особ и министров, а также политически активных граждан и подданных во всех уголках континента сразу же стала занимать Великая французская революция, которая почти 60 лет назад погрузила Европу на четверть века в кризис, беспорядки и войны. «Даже если все эти события напоминали 1789 год, – описывает исходную ситуацию Ричард Эванс, – революция 1848 года во многом не была похожа на свою предшественницу. В первую очередь ее отличали европейские масштабы. В 1790-х годах французские революционеры для распространения своих идей на большей части территории Европы использовали силу оружия. В 1848 году в этом не было необходимости, поскольку революции вспыхивали одновременно во многих странах. Причиной тому в значительной степени служило улучшение состояния транспортных путей Европы в середине XIX века. Даже несмотря на то, что железнодорожная сеть все еще находилась в зачаточном состоянии, она была достаточно хорошо развита, чтобы вкупе с лучшим мощением дорог и более быстрыми паровыми судами распространять новости гораздо быстрее, чем это представлялось возможным в 1790-х. Более высокий уровень грамотности и колоссальный рост числа работников промышленности в городах в совокупности создали благодатную почву для революционных идей. Индустриализация и ускоряющееся распространение капиталистических институтов обострили экономический кризис, поразивший весь континент в конце 1840-х годов, потому нищета и негодование не ограничились относительно изолированными районами, а настигли всю Европу. Как следствие, параллельно с Французской революцией 1848 года аналогичные потрясения произошли и в других местах» [7].

Фактически в течение нескольких дней Германию – к которой, как считалось в то время, относилась и Австрия, по крайней мере ее немецкоговорящая часть[25], – охватили революционные события, с особенно ярко проявляющимся буржуазно-либеральным движением на юго-западе. Бунт против традиционных устоев, укоренившихся структур власти и социальной несправедливости витал в воздухе. Вот как описал это Голо Манн: «Среди мыслящих людей давно появилась тенденция ожидать, надеяться и бояться. То, чего ожидали, обычно происходило, потому что сознательно или нет, люди действуют в соответствии с ожиданиями. Победы либералов на выборах на юге Германии показали, куда дует ветер. Прусская конституционная проблема требовала решения. Австрийский государственный канцлер Меттерних не мог жить вечно; даже самые преданные императору патриоты признавали, что его «система» превратилась в отмерший анахронизм. В Германии, особенно на западе и юге, все громче звучали требования о реорганизации федерального правительства, о создании Германской империи. Проявляло себя и социалистическое, или коммунистическое, движение, едва заметное, очень немногочисленное, но охотно обсуждаемое и вызывающее опасения… Импульс, исходящий от романских стран, привел в движение и Германию. И теперь дела в ней сдвинулись с мертвой точки» [8].

События развивались быстро. Март стал месяцем революции. В одних местах это было похоже на народный праздник, в других – представляло собой кровавое столкновение буржуазии и государственной власти. Наиболее значительным конфликтом, вероятно, стала конфронтация 18 марта в Берлине, когда горожане, рабочие и студенты воздвигли баррикады и заплатили огромным количеством жизней, прежде чем король Фридрих Вильгельм IV, по своему обыкновению колебавшийся, сдался и отозвал солдат. На следующий день он должен был поклониться павшим перед своим дворцом. 21 марта он проскакал на коне по Берлину с черно-красно-золотой перевязью – для успокоения масс и вселения надежды, что Пруссия сыграет ведущую роль в объединении Германии под эгидой либерализма. В тот день лишь его супруга не была настроена оптимистично: она шепнула королю, что единственное, чего не хватает, – это гильотины. Об этой машине, изобретенной врачом, вероятно, думал и баварский король Людвиг I, который был кем угодно, только не тираном: Мюнхен по сей день является олицетворением его упорной и великолепно продуманной строительной деятельности. Между тем население возмущалось отношениями Людвига I с танцовщицей предположительно испанского происхождения Лолой Монтес, которая на самом деле была ирландкой, носившей имя Элизабет Розанна Гилберт. Король отослал ее 11 марта, а через несколько дней, на фоне все не угасающих беспорядков, отрекся от престола.

18 мая в церкви Святого Павла во Франкфурте-на-Майне собрался первый общегерманский парламент. Центр стремления к переменам переместился с улиц в залы заседаний, а горожан, рабочих и студентов, готовых к борьбе, сменила более или менее красноречивая, чтящая букву закона знать. Летом во многих странах маятник революции замедлил свой ход – реакционное движение восторжествовало.

Происходящие в Австрии события также поначалу казались поворотным моментом. Многонациональную империю потрясли восстания почти во всех ее провинциях, на итальянских территориях, а также в Богемии и Венгрии. 13 марта в Вене повстанцы штурмовали «Сословный дом»; в тот вечер Меттерних попрощался со своей страной и покинул ее. И Англия под покровительством королевы Виктории предоставила ему убежище. Победа над ненавистным реакционером казалась ярчайшим символом неумолимого революционного движения.

В Вене руководство взяли на себя либеральная буржуазия и студенчество: начались реформы, была введена свобода печати и составлен проект новой конституции. «Ни в одной части Германии не наблюдалось динамики, сопоставимой с той, что была в Вене в 1848 году, – говорит современный историк, описывая события тех лет. – Здесь правил народ или – в зависимости от политической точки зрения – „чернь“. Парламент – рейхстаг – остался, и даже когда отдельные делегаты навсегда покинули город, делегаты левого движения продолжали собираться, представляя собой неправомочный парламент. В качестве замены правительства из его верхов был сформирован комитет безопасности. Городской совет также сохранил свои позиции… Эти учреждения воплощали правовую традицию и придавали легитимность революционным настроениям Вены. Но правили также и „комитеты“ революции, студенческий комитет и ассоциации демократов» [9]. Университет был временно закрыт; в состав Национальной гвардии, патрулировавшей улицы, входил Академический легион, просуществовавший около двух месяцев. Даже Игнац Филипп Земмельвейс носил значок этого легиона, хотя и был лишен возможности служить в нем из-за огромной нагрузки: в те месяцы его профилактические меры достигли прорыва, и он смог убедить в их действенности ведущих клиницистов, таких как Рокитанский и Шкода. Эта, пусть сдержанная, но все же приверженность революции еще сильнее подрывала его отношения с Иоганном Кляйном, представителем или, по крайней мере, адептом истеблишмента.

Как и его правительство, в значительной степени лишенное власти, император покинул Вену 17 мая и перебрался в более тихий Инсбрук. Однако консерваторы по-прежнему располагали самым мощным оружием – армией. Под руководством фельдмаршала Иоганна Венцеля Радецкого (в честь которого назван знаменитый марш) было подавлено восстание в итальянских владениях, а под командованием князя фельдмаршала Альфреда цу Виндишгреца – восстание в Богемии. Виндишгрец, отношение которого к революционерам уж точно не улучшилось после того, как шальная пуля убила его жену во время сражения в Праге, двинулся в направлении Вены. Жители Вены догадывались, чем обернется для них победа реакционеров. Тот, кто мог держать в руках оружие и продолжал отстаивать идеалы революции, вступал в ряды защитников, строивших окопы и заграждения на всех основных въездах в город. Ружье взял в руки и гость из Франкфурта – Роберт Блюм, леволиберальный депутат парламента, заседавшего в церкви Святого Павла. То был человек по-настоящему веселого нрава, утративший чувство реальности из-за энтузиазма в отношении общего дела: «Нам не нужно подкрепление – нас вполне достаточно» [10].

Правда, реалисты должны были признать, что у этого войска добровольцев-любителей едва ли будет шанс выстоять в бою с профессиональной армией под суровым предводительством решительного реакционера, коим был Виндишгрец.

После этого Виндишгрец и его шурин, новый премьер-министр Феликс цу Шварценберг, стали властителями Вены. Лидерам революционного движения по законам военного времени выносились смертные приговоры. Роберт Блюм недооценил свое положение и ненависть победителей. Арестованный как участник баррикадных боев, он ожидал, что новые правители будут уважать его депутатскую неприкосновенность. Вечером 8 ноября эта надежда рухнула: его отдали под военный трибунал, а на следующее утро к восходу солнца доставили на место казни и расстреляли. Блюм мгновенно обрел образ мученика революции 1848 года. И 9 ноября стало первым, но отнюдь не последним судьбоносным для Германии днем.

Звук залпов, убивших Блюма, казался лебединой песней революции 1848 года в Вене. Здесь, как и в других местах, но особенно в Германии, маятник замедлил свое движение. Некоторые из старых авторитетов вернулись, хотя и не все, например, в Австрии, где всеми считавшийся неразумным, а некоторым даже слабоумным (и с чудовищной «габсбургской губой») император Фердинанд I отрекся от престола в пользу своего 18-летнего племянника Франца-Иосифа. Однако мечта о праве голоса и демократии не растворилась в воздухе. Она продолжала жить – в Австрии и Бадене (где вооруженное восстание угрожало устоявшемуся порядку до 1849 года), в Баварии и Пруссии. Настанет тот час, когда желаемое осуществится, только при других обстоятельствах и благодаря новым силам. Земмельвейс тоже поддерживал революцию, которая потерпела неудачу из-за упорного стремления сохранять верность устоям. Измученный и обессилевший из-за постоянных склок с Кляйном и его союзниками, в 1850 году он вернулся в свой родной город Будапешт. Так же, как невозможно было предать идею народного суверенитета, невозможно было забыть и учение Земмельвейса, отрицая успешность дезинфекции рук. Подобно революционерам 1848 года, Игнац Филипп Земмельвейс смело шел по пути, который лишь с течением времени люди осознают как единственно верный.

Королева Виктория была вне себя от восторга: «Это время веселья, гордости, довольства и глубочайшей благодарности; это триумф мира и благих намерений, исходящих от культуры, торговли, моего любимого мужа. Это триумф моей страны» [1]. Это выражение эйфории, датированное 18 июля 1851 года, можно найти в дневнике английской королевы. Ее чувства, вероятно, разделяло подавляющее большинство из 6 063 986 посетителей – если верить подсчетам королевы, по меньшей мере 41 человек выразил ей свое восхищение. Никогда прежде в истории такое количество людей не собиралось в одном месте за такой короткий промежуток времени – выставка длилась чуть более пяти месяцев. Посетители были разного происхождения и национальностей (даже невзирая на то, что в большинстве своем являлись британцами, а вместе с тем и подданными королевы).

Однако цели этого грандиозного действа были самыми мирными. Все собравшиеся, включая королеву (ей нужно было проехать всего несколько минут на карете, чтобы добраться туда), приняли участие в первом массовом мероприятии современной эпохи; во время выставки они впитывали буквально каждую частичку духа времени, полного веры в прогресс и оптимизма. Участники приехали в Лондон, в Гайд-парк, чтобы полюбоваться разнообразием мира и вернуться домой с уверенностью, что они живут в великую эпоху – несомненно, лучшую из всех, что доныне видел человек. Все собравшиеся увидели чудо света – Великую выставку промышленных работ всех народов.

Революционная буря 1848 года, пошатнувшая многие режимы на европейском континенте, а некоторые и вовсе обрушившая, была воспринята в Великобритании как мощный порыв ветра, не вызвавший социальных и политических потрясений в долгосрочной перспективе. По сравнению с Парижем, Веной и другими городами здесь конфликтный потенциал был гораздо слабее, а манифестации – гораздо сдержаннее. Скажем, чартисты[26] стремились к социальным реформам, не подвергая сомнениям политическую систему или даже монархию. Большой митинг, инициированный сторонниками этого движения 10 апреля 1848 года, был по сути мирной демонстрацией за гражданские права. Жители Лондона, Ливерпуля и Эдинбурга узнавали о баррикадах и уличных боях только из газет, когда в тех сообщалось о беспорядках во Франции, Италии, Пруссии, Австрии и других «погрязших в бунтах» странах.

Для политического класса Соединенного Королевства, который в обеих палатах парламента был представлен доминирующей аристократией, этот контраст с континентальной Европой стал еще одним доказательством того, насколько благословенной была для британцев их система, воспринимаемая ими как свобода (или, по крайней мере, так позиционируемая). И вновь появился повод чувствовать себя более прогрессивными и «просвещенными», чем остальная Европа. Даже чем остальной мир. Ощущение себя бастионом свободы, который в ходе истории неоднократно защищал от тиранов с материка, таких как Филипп II Испанский и Наполеон, также предполагало и довольно великодушное предоставление убежища. На острове нашли пристанище не только свергнутые правители вроде короля Франции Луи-Филиппа, но и агитаторы с противоположного конца политического спектра – левого, вроде Карла Маркса, жившего в Лондоне с июня 1849 года.

Прогресс цивилизационного, технического, научного и политического характера был лейтмотивом человека рядом с королевой, принца Альберта Саксен-Кобург-Готского. Он был иностранцем, и в течение многих лет после женитьбы на молодой королеве его положение в высшем классе Великобритании нельзя было назвать завидным. Тотальное бессилие рядом с (по крайней мере, номинально) могущественной женщиной, было еще одним источником фрустрации. Альберт вместе с государственным служащим и изобретателем Генри Коулом разработали концепцию поистине международной экономической, технической и культурной выставки, которая должна была затмить предыдущие как с точки зрения масштабов, так и в плане интернациональности. Для этого Коулу и Альберту пришлось долго и упорно убеждать в ее необходимости правительственных чиновников, членов парламента и промышленников. В январе 1850 года для реализации этого проекта была создана Королевская комиссия. Тот факт, что Всемирная выставка открылась в мае 1851 года, всего 16 месяцев спустя, вовремя и без каких-либо обременений для британского налогоплательщика, доказывает хорошую работу комиссии.

Мало того, что тысячи экспонатов представлялись в новых масштабах, само строение, где должна была разместиться выставка, было революционным. Архитектор Джозеф Пакстон, который по совместительству был садовником герцога Девонширского, построил для своего нанимателя стеклянную оранжерею, используя обе свои профессии. К восхищению большинства членов комиссии и к особому восторгу принца Альберта, Пакстон расширил эту концепцию, придав ей масштаба и футуристичности. Используя 293 655 стеклянных пластин, 330 балок и 2300 опорных стоек из кованого железа, он построил в Лондоне заметное издалека здание, которое вызывало чувства от недоверчивого удивления до настоящего ужаса, учитывая его размеры и отражения света, бликующие на поверхности. Это был Хрустальный дворец, стеклянное сооружение длиной более 600 метров и глубиной 150 метров. Его площадь составляла около 84 000 квадратных метров. Некоторые деревья в Гайд-парке срубили, остальные же были сохранены, став подлинной частичкой природы внутри строения.

Сколько людей могло погибнуть, если бы все эти стеклянные пластины разбились? А если бы шторм пронесся по Лондону и обрушил конструкцию? Если бы тысячи людей одновременно прогуливались по выставочным залам, разве они не могли бы задохнуться из-за нехватки кислорода? Не было ли риска коллапса из-за жары в летние дни, когда солнечные лучи падали на стеклянную крышу и заливали дворец не только светом, как хотелось бы, но и теплом? Этот повод для беспокойства был не беспричинным: некоторые летние дни 1851 года оказались довольно теплыми, и тенденция викторианского общества носить многослойную одежду, должно быть, заставила немало посетителей вспотеть. Чрезмерной жаре противодействовали несколько зон отдыха, где мистер Швеппе[27], приобретя лицензию стоимостью 5000 фунтов стерлингов, получил монополию на угощение посетителей охлажденными и газированными напитками. Однако теперь проблемой стали отходы: оглядываясь назад, организаторы выставки понимали, что в Гайд-парке следовало установить больше туалетных кабинок. Но и в этом вопросе организаторы совершили нечто экстраординарное для своего времени: объекты, возведенные инженером по имени Джордж Хеннингс, стали новым прорывом в продолжавшемся с 1820-х годов прогрессе Великобритании. Этим новым прорывом стали туалеты со смывом, размещенные в парковой зоне на деликатном расстоянии от Хрустального дворца. Количество посетителей, приходивших облегчиться во время проведения выставки в этот инновационный объект, прилежные статистики комитета оценили в 827 000 человек. Однако в самом мегаполисе еще не было функционирующей канализационной системы, что всего через несколько лет после данного события приведет к новой вспышке холеры.

Беспокойство вызывал также централизирующий в доныне невиданных масштабах эффект Всемирной выставки. Никогда раньше в Лондоне не собиралось столько иностранцев одновременно. Разве эти чужаки не принесут эпидемии, подобные холере и чуме? Или (что почти так же плохо) вдруг такое крупное мероприятие привлечет карманных воров, бандитов и головорезов со всех концов Европы? Однако другие страны отправляли в Лондон не своих преступников, а изделия и культурные ценности. Франция, в частности, проявила большую вовлеченность и заблаговременно предоставила множество экспонатов – это вовсе не было актом самим собой разумеющимся, учитывая, что в сознании многих людей по обе стороны канала другая сторона все еще воспринималась как заклятый враг. Государства Германского союза тоже приняли активное участие; лишь российские экспонаты прибыли очень поздно, так как в Балтийском море лед не таял дольше, чем ожидалось, и корабли долго стояли в портах Санкт-Петербурга и Ревеля. Всего в Лондон было доставлено почти 100 000 экспонатов, и с конца апреля в мегаполис стали стекаться посетители со всех концов Британских островов, из владений Британской империи и множества других стран. Ожидаемый хаос не наступил: планирование Королевской комиссии было безупречным, а железная дорога впервые зарекомендовала себя как средство для массовых перевозок.

1 мая 1851 года состоялось торжественное открытие.

Улицы были безнадежно забиты, около 3000 экипажей пытались подъехать к Гайд-парку. На следующий день газета The Times осветила эпохальное событие почти библейских масштабов. Это было «первое утро с момента сотворения мира, когда люди со всех частей света собрались вместе для свершения общего дела» [2]. Тогда все ощутили – и это в эпоху пробуждающегося национализма – дыхание международного единения, солидарности, не знающей преград в виде границ, языковых барьеров, расового деления.

Королева с супругом Альбертом и двумя детьми, как и более чем шесть миллионов других посетителей, прибывших после них, поражались новым гигантским локомотивам (у одного из них были колеса диаметром более двух метров), работающим как на пару, так и от электричества, чучелам тигров и львов, воссозданным сценам из жизни североамериканских индейцев, телескопу высотой почти пять метров, открывающему великолепные виды в бесконечные дали, о которых благодаря астрономам появлялось все больше сведений, хирургическим инструментам, которые неспециалистам до сих пор казались пугающими, даже несмотря на то, что стоящие рядом маленькие бутылочки с хлороформом немного успокаивали взбудораженные умы. Можно предположить, что глаза Виктории особенно ярко засияли при виде «Кохинура», самого большого в мире бриллианта – он до сих пор остается одним из драгоценных камней британской короны, хранящейся в Тауэре. Все это ее потрясло: «Произошло великое событие. Абсолютный и чудесный триумф. Я никогда не видела Гайд-парк таким: люди видны повсюду, насколько хватает глаз. Вид огромного зала под железными арками, качающиеся пальмы, море цветов, памятники, мириады людей в галереях и на скамьях вокруг нас, оглушительный звук труб, встретивший нас на входе, – все это подарило нам впечатление, которое я никогда не забуду и которое глубоко тронуло нас» [3].

Почти все посетители испытывали то же самое. Поэт Альфред Теннисон написал следующие строки: «All of beauty, all of use / That one fair planet can produce»[28]; другой посетитель почувствовал «состояние душевной беспомощности» перед невообразимыми богатствами и достопримечательностями [4]. Всемирная выставка с первого дня имела успех, которого не могли ожидать даже оптимисты из числа людей, ее спланировавших. И это несмотря на то, что удовольствие посетить выставку было не из дешевых: стоимость сезонного абонемента по сегодняшним меркам составляла 400 евро, цена же однодневного билета также превышала возможности представителей рабочего класса. Тем не менее с лета и начала парламентских каникул в определенные дни недели билеты можно было приобрести всего за один шиллинг.

Хорошо одетый 32-летний мужчина с импозантными бакенбардами без труда получил билет в один из тех дней, когда их стоимость была выше обычного. Роджер Фентон родился в Рочдейле, графство Ланкашир. Это место, расположенное в добрых 15 километрах к северу от бурно развивающегося промышленного мегаполиса Манчестера, характеризовал устойчивый рост, вызванный индустриализацией. Рочдейл был оплотом текстильной промышленности, опорой экспортного сектора британской экономики. Дедушка Фентона был основателем компании, подготовившей фундамент для успешного процветания семьи, отец – банкиром, а с 1832 года и депутатом нижней палаты парламента.

Он начал изучать право в Лондоне, но вскоре уступил своей восторженности и таланту в отношении живописи. Он отправился в Париж с молодой женой, стал учиться у известного французского художника Поля Делароша и копировал экспонаты в Лувре. Неизвестно, учился ли Фентон в то время в Парижской академии изящных искусств; тем не менее, вернувшись в Лондон, он продолжил обучение технике живописи у художника Чарльза Люси. Вскоре Фентон начал работать самостоятельно, создавая, среди прочего, портреты высокопоставленных личностей, а с 1849 года регулярно проводил выставки своих работ. На выставке он восхитился фотоаппаратами, представленными в Хрустальном дворце, принадлежностями для проявки фотографий и не в последнюю очередь – работами, созданными ведущими деятелями нового искусства. Под глубочайшим впечатлением Фентон покинул Гайд-парк с твердым намерением с этого момента приступить к работе в новом амплуа – фотографа.

Королева переживала закрытие Всемирной выставки 15 октября 1851 года как печальное событие. Но для организаторов итоги мероприятия были положительными и с геополитической точки зрения. Несмотря на международный характер выставки, Великобритания со своей империей заняла на ней лидирующую позицию. Ее экспонаты были самыми основательными и прогрессивными, а философия королевства в торговле и экономике, силовой политике и международных отношениях – наиболее просвещенной. Больше всего надежд возлагалось на гармоничное сосуществование людей, представлявших бесчисленное количество наций. Между тем среди великих держав Европы царил мир на протяжении целого поколения, 36 лет. Возможно, образ Всемирной выставки вдохновит новую эпоху, и народы будут состязаться друг с другом исключительно в торговле, экономике, искусстве и науке.

Исключительно хорошее настроение королевы Виктории на открытии Всемирной выставки 1 мая 1851 года, возможно, имело еще одну причину помимо переполняющих ее впечатлений от экспозиции и гордости за своего spiritus rector[29], мужа Альберта. В то время она не была беременна – стоит сказать, случай исключительный.

За одиннадцать лет брака с дорогим и любимым Альбертом Виктория родила ему семерых детей.

Это определенно заслуживает внимания, учитывая уровень детской смертности той эпохи. Более того, все они достигли совершеннолетия. Участь нести маленьких детей в могилу, выпадавшая на долю столь многих родителей до XX века, Викторию и Альберта обошла стороной. Невзирая на количество слуг, которыми она располагала в Букингемском дворце или в Осборн-хаусе на острове Уайт, избавлявших ее от большинства неудобств, неизбежных для молодой матери «из народа», королева ненавидела состояние беременности. И от маленьких детей она была совсем не в восторге.

Даже люди с достаточно высоким уровнем образования, такие как Альберт и Виктория, считали беременности, почти беспрерывно сменявшие друг друга, Божьей волей и могли рассматривать рост семьи только как предопределенную судьбу. Невозможно было повлиять на рождаемость или хотя бы спланировать увеличение семьи – едва ли люди XIX века понимали закономерности, связанные с человеческой репродуктивной функцией. О том, что у женщины бывают дни повышенной фертильности и дни с очень низкой вероятностью зачатия, было неизвестно. Немногочисленные – и осуждаемые церковью – методы контрацепции, такие как презервативы, для большинства были либо недоступны, либо слишком дороги. Кроме того, они не слишком-то всем нравились, ведь были намного толще современных моделей, из-за чего скрадывалась «подлинность ощущений». Вулканизация каучука, впервые проведенная Чарльзом Гудьиром в 1839 году, стала первым шагом к массовому производству, которое в последние три десятилетия XIX века предлагало всем желающим достаточно надежный метод контрацепции. В конце концов, для королевы Виктории и Альберта оставался только один способ избежать беременности, и он соответствовал позиции церкви. Этим способом было воздержание, пришедшее в дом Виндзоров после рождения девятого ребенка, дочери Беатрисы, в 1857 году. Хотя благодаря прогрессу в медицине столь ненавидимый королевой акт родов последние два раза был значительно облегчен.

В честь королевы – каждой королевы Соединенного Королевства – была названа улица в Эдинбурге, находящаяся примерно в 530 километрах по прямой линии от Букингемского дворца[30]. В доме № 52 на Куин-стрит жил Джеймс Янг Симпсон. К осени 1847 года, достигнув возраста 36 лет, он уже построил впечатляющую карьеру в медицине. Изначально Симпсон открыл общую практику и был назначен профессором медицины и акушерства в Эдинбургском университете в возрасте 28 лет. Такая специализация привела к тому, что инновации буквально захватили его разум. Симпсон хорошо знал себе цену, но также осознавал и собственные обязательства перед пациентами, а потому постоянно искал способы улучшить акушерскую практику. Он усовершенствовал общепринятые щипцы, которые акушеры использовали в сложных ситуациях и при затруднениях во время преждевременных родов, до такой степени, что его модель используется по сей день, 170 лет спустя, и известна как щипцы Симпсона[31]. Другое изобретение Симпсона было совершенно футуристичным и намного опередило свое время. Он разработал устройство, которое назвал вакуумным экстрактором. Его функция заключалась в том, чтобы прикреплять присоску к голове ребенка и создавать вакуум, с помощью чего ребенка можно было быстрее вытянуть из родовых путей, если процесс родов затягивается или существует очевидная его угроза жизни или здоровью. Устройство не прижилось, потому что куполообразные резиновые чашки и помпы, которые могли создать производители инструментов в то время, не соответствовали требованиям. Лишь в 1954 году шведский врач-гинеколог Таге Мальмстрём успешно внедрил вакуумный экстрактор в акушерскую деятельность.

Репутация Симпсона, известная далеко за пределами Шотландии, сыграла ключевую роль в восстановлении некогда хорошей репутации Эдинбурга как центра ведущих медицинских учебных заведений в Европе. Все еще слишком отчетливо помнили ужасающий эпизод 1820-х годов, ставший сенсацией и кошмаром в Великобритании и за границей.

Сначала эти двое действовали как расхитители могил: они выкапывали недавно умерших людей из мест захоронения, нередко еще покрытых цветами. Некоторые семьи, как в Эдинбурге, так и в других частях Соединенного Королевства, для сохранения вечного покоя своих умерших близких устанавливали на могилах кованые железные клетки, так называемые мортсейфы. Но потом Берк и Хэйр перестали удовлетворять запрос одним лишь осквернением захоронений и изменили метод ведения бизнеса: начали убивать. По предположениям, их жертвами стали 16 человек, чьи бренные тела оказывались на секционном столе Роберта Нокса за плату от восьми до пятнадцати фунтов. В конце концов правоохранители выследили двух преступников. Хэйр спас свою голову, дав показания в качестве ключевого свидетеля против Берка, который был публично повешен 28 января 1829 года. С тех пор он невольно и бесплатно служил науке: поколения студентов изучали его скелет на занятиях по анатомии. Сегодня им можно полюбоваться в Музее Эдинбургского университета.

Симпсон был представителем новой, лучшей эпохи науки в шотландской столице. Прежде всего его заботило устранение боли у пациентов или ее облегчение. Вскоре после получения новости о первом эфирном наркозе он с энтузиазмом использовал его на своих пациентах, осознавая при этом и недостатки вещества: в частности, резкий запах и нередкие случаи раздражения дыхательных путей, вызываемого эфиром. В поисках альтернативы он обратился к химикам, работающим в Эдинбурге. Те прислали бутылки с разными ароматическими жидкостями, и Симпсон был достаточно бесстрашен, чтобы опробовать их на себе. Он нашел поддержку – более или менее добровольную – у двух своих ассистентов: доктора Джеймса Дункана и доктора Томаса Кита. Вероятно, чтобы сделать эксперименты над собой несколько более приятными, сеансы он обычно проводил после ужина под руководством Джесси Симпсон, его жены, на Куин-стрит, 52. Утром 4 ноября 1847 года Дункан уже проверил несколько веществ и, вдохнув пары из одной из этих бутылок, испытал ощущение, которое описал своей сестре как «медленное и приятное пробуждение от бессознательного сна, который, как показали часы, длился около четверти часа» [1].

Жидкостью, пары которой он вдохнул, был хлороформ, впервые полученный в начале 1830-х годов несколькими работающими отдельно друг от друга химиками, в числе которых был и немец Юстус фон Либих. Хирург Роберт Мортимер Гловер, также изначально работавший в Эдинбурге, описал потенциально усыпляющие свойства этого вещества в 1842 году, по-видимому, не используя его в своей профессиональной практике. Как бы то ни было, в тот осенний вечер Дункан принес с собой бутылку хлороформа к Симпсонам на ужин, точнее, на его научно-экспериментальное продолжение. Джесси Симпсон, ее племянница и шурин Симпсона также присутствовали и следили за происходящим как нейтральные и, вероятно, несколько обеспокоенные наблюдатели. После того как Симпсон, Дункан и Кит сделали несколько глубоких вдохов, разговор между ними сначала стал более оживленным, как если бы его стимулировало хорошее шампанское. Потом стало тихо. Кит рухнул на пол, Дункан соскользнул со стула и вскоре начал громко храпеть. Симпсон тоже оказался на ковре в столовой и какое-то время не реагировал на речь. Очнувшись, он сразу дал крайне положительную фармакологическую оценку: «Это намного сильнее и лучше эфира!» Теперь и племянница Джесси захотела понюхать жидкость из бутылки, сделала несколько вдохов и впала в экзальтированное состояние. “I’m angel! I’m angel!”[32][2] – воскликнула молодая женщина. Она вдохнула недостаточно хлороформа, чтобы лишиться сознания (к счастью для нее ввиду потенциальной опасности), но достаточно, чтобы впасть в эйфорию.

Симпсон был человеком дела и сразу же решил применять полученный опыт в клинической практике. На местном химическом заводе он заказал столько хлороформа, что, по слухам, работникам приходилось трудиться в ночные смены. В течение десяти дней он использовал хлороформ не менее чем с пятьюдесятью пациентами. 10 ноября – всего через шесть дней после успешного эксперимента на себе – Симпсон выступил с докладом перед Медико-хирургическим обществом Эдинбурга, а 15 ноября опубликовал статью «О новом анестетике, более эффективном, чем серный эфир». Такой небольшой промежуток времени между открытием и публикацией, а также подобная скорость распространения знаний едва ли имели место в истории каких-либо других открытий и, разумеется, кажутся немыслимыми в XXI веке, учитывая законы научного сообщества. Первый тираж статьи составил 4000 экземпляров, а уже через несколько дней пришлось напечатать еще один тираж. Герцогиня Сазерленд немедленно отправила одну из копий своей подруге, королеве Виктории. Та с интересом ее прочла и на всякий случай сохранила: вдруг информация пригодится в вопросах брака и половой жизни.

В течение нескольких недель хлороформ стал феноменом, прочно закрепившимся и хорошо известным широкой публике Эдинбурга. В рождественской программе Королевского театра дети даже принимали участие в пантомиме, в которой одной из волшебных остановок во время путешествия в фантастические миры стало посещение «Фабрики доктора Хлороформа».

Первым пациентом, оперированным в Эдинбурге под хлороформным наркозом, вероятно, также был ребенок, и речь шла не об акушерском содействии Симпсона. Следующее сообщение эдинбургского корреспондента опубликовали в немецком специализированном журнале: «Первым пациентом, на котором испытали хлороформ, стал ребенок, страдавший от некроза предплечья. Профессор Миллер удалил отмершую лучевую кость, однако ребенок не почувствовал и малейшей боли. Вскоре за этим чрезвычайно простым актом вдыхания хлороформа последовало еще несколько операций, и все они завершились весьма успешно. Для достижения безболезненности лечения требуется гораздо меньше хлороформа, чем для тех же целей требовалось эфира – достаточно от 100 до 120 капель, а иногда и меньше. Его действие – намного более быстрое, эффективное и, как правило, более длительное. Обычно достаточно от 10 до 20 глубоких инспираций. Таким образом, хирург экономит много времени, и, кроме того, период возбуждения, характерный для всех анестезирующих средств, намного короче, практически равен нулю. Пациент куда более спокоен, не столь возбужден и словоохотлив» [3].

Первой жертвой, вероятно, была 15-летняя Ханна Гринер, которой в феврале 1848 года в Ньюкасл-апон-Тайне на севере Англии должны были удалить сильно воспаленный ноготь на ноге. Девочке, которая родилась вне брака и чью жизнь нельзя было назвать легкой, дали подышать хлороформом, и, как казалось, желаемый анестезирующий эффект был достигнут. Когда хирург сделал первый разрез, она вздрогнула, дыхание стало сбивчивым. Тогда сильно забеспокоившийся хирург и его ассистент облили лицо пациентки холодной водой и попытались дать ей немного бренди. Увидев, что Ханна не реагирует, они положили ее на пол и прибегли к способу лечения всех болезней прошлых веков – кровопусканию. Девочка была мертва. На вскрытии присутствовал Роберт Мортимер Гловер, который шестью годами ранее, в то время еще работая в Шотландии, опубликовал статью о потенциале анестезирующих свойств хлороформа. Врачи констатировали, что причиной смерти стала остановка дыхания из-за воздействия хлороформа. Когда Симпсон услышал об этом приговоре в Эдинбурге, он взял перо и написал коллегам из Ньюкасла обвинительное письмо: юная девушка задохнулась от воды и бренди. Хлороформ не мог ее убить.

Даже после увеличения количества сообщений о трагических последствиях применения наркоза, подобных случившемуся с Ханной, хлороформ оставался фаворитом медиков. В 1848 году операции под наркозом впервые стали проводиться в лазаретах на полях боев Европы. Во время непродолжительного конфликта между Пруссией и Данией в одном из лазаретов города Шлезвиг работал известный берлинский хирург Бернгард Лангенбек (ставший Бернгардом фон Лангенбеким после следующей датско-германской войны 1864 года). Согласно отчету его ассистента, Лангенбек провел 61 серьезную операцию, потеряв 15 пациентов, большинство из которых умерли не из-за хлороформа, а из-за тяжести ран: «За некоторыми исключениями, обусловленными обстоятельствами, все операции проводились с применением хлороформа. Болезненные обследования ран также часто делались тогда, когда раненые находились под воздействием этого средства. Проводивший операции врач в его применении видит лишь необычайную пользу. В хирургии разрезы подкожных мышц и сухожилий[33] и хлороформ следует рассматривать как два самых важных и наиболее полезных изобретения современности. Таким образом, с одной стороны, можно утверждать, что при должной осторожности хлороформ никогда не принесет вреда, с другой же стороны, преимущество такого средства становится тем более очевидным, если учесть, что во время продолжительных и болезненных операций оно ограждает нервную систему от потрясения, которое в противном случае было бы результатом длительной боли» [4].

Неспециалисты тоже считали анестезию одним из величайших изобретений современности. Патрик Бронте, прославившийся не столько своим работами, сколько ролью отца талантливых дочерей по имени Шарлотта, Энн и Эмили, восторженно отреагировал на новость об изобретении анестезии: «Всякий друг человечества, услышавший эту новость, должен славить ее… Было сделано великое, полезное и важное открытие» [5]. Того же мнения придерживался и врач с севера Англии, специализировавшийся на этом новом методе в Лондоне. В юном возрасте тот впервые столкнулся с эпидемией, с которой будет связано его имя.

Джон Сноу был ярким примером потрясающего социального взлета, ребенком из семьи рабочих, ставшим врачом королевы и пионером в области эпидемиологии и борьбе с эпидемическими заболеваниями. Этот взлет был подобен историям успеха, прогремевшим в том же XIX веке в далеких США, где «человек, сделавший себя сам» стал практически мифическим, как и образы Джона Дэвисона Рокфеллера и Корнелиуса Вандербильта. Тем не менее для их одаренных современников, даже несмотря на ограничения, обусловленные классовой системой традиционного общества (каким оно и было в Великобритании, а также немецких государствах вроде Пруссии), взлеты оставались возможны. Джон Сноу был первенцем среди девяти детей Уильяма Сноу, работавшего на местной угольной шахте, и его жены Фрэнсис. Он появился на свет 15 марта 1813 года в древнем городе Йорк, некогда названном заселившими его викингами Йорвик, а теперь известным своими шахтами и стремительной индустриализацией. Сноу жили в одном из беднейших районов города, недалеко от церкви Всех Святых, где крестили Джона. Трудолюбие, амбиции и радость от учебы, очевидно, прививались детям, когда те еще были в колыбели, несмотря на их так называемое простое происхождение: один брат Джона стал пастором, другой открыл гостиницу, а две сестры – школу. Джон ходил в начальную школу и отлично разбирался в математике. В 14 лет он хотел стать учеником хирурга: лечебное дело было профессией его мечты.

Врачами же с момента появления первых университетов в XII и XIII веках считались образованные мужчины, деятельность которых являлась весьма консервативной и не предполагала пачкание пальцев кровью. Таким образом, эти гораздо более уважаемые целители действовали в соответствии с канонами католической церкви, формально руководствовавшейся принципом Ecclesia abhorret a sanguine – «Церковь питает отвращение к крови». Стоит заметить, это отвращение распространялось только на медицину – к войнам с неверующими, еретиками и инакомыслящими, которые церковь развязывала или поддерживала на протяжении веков, это не относилось.

Сноу отправился к мистеру Уильяму Хардкаслу в Ньюкасл-апон-Тайн, тот северный английский город, где добрые двадцать лет спустя юная Ханна станет первой известной нам жертвой хлороформного наркоза. (Даже сегодня оперирующего врача в Великобритании, как правило, называют «мистер», обращение «доктор» в адрес таких врачей используется редко.) В свободное время, которого у него было относительно немного, Сноу делал все, чтобы быть в хорошей форме. Он вел здоровый образ жизни, имел склонность к длительным прогулкам и плаванию в не слишком теплых водах региона. Тот факт, что они зачастую были не вполне чистыми, вероятно, в дальнейшем повлиял на медицинское чутье. Довольно нетипичным для такого энергичного парня казался его пуританский образ жизни. Сноу присоединился к движению за трезвость, которое в те годы набирало обороты, выступая против алкогольных напитков. А о романах с женщинами Джона Сноу в юности известно не больше, чем о романах в пожилом возрасте, когда он стал знаменитым врачом.

Обучение проходило не только в хирургической практике Хардкасла. Сноу также имел возможность присутствовать на осмотрах, производившихся врачами – из числа получивших академическое образование, а не из сословия ремесленников, – в больнице Ньюкасла и даже, что крайне необычно для surgeon’s apprentice[34], посещал лекции в Медицинской школе Ньюкасла. Обучение у хирурга обычно длилось от пяти до шести лет и, помимо освоения практических навыков, предполагалось также приобретение знаний по анатомии, физиологии, химии и ботанике. Точное название профессии Хардкасла – surgeon-apothecary[35] – дает понять, что Сноу приобрел и опыт в учении о лекарствах и, следовательно, в консервативном лечении заболеваний[36]. Вероятно, самым плодотворным опытом в процессе его обучения стала появившаяся в Англии эпидемия.

Сноу отправился в шахтерский городок Киллингворт-Виллидж, где среди шахтеров по-настоящему свирепствовала болезнь. В Киллингворте жили известные люди, чье изобретение имело огромное значение для местной добычи угля и для всего XIX века, – Джордж Стефенсон, основоположник строительства железных дорог и конструктор первого коммерческого локомотива, использовавшегося для пассажирских перевозок, и его сын Роберт.

Сноу изо всех сил старался помочь больным и их семьям, однако его шокировали не только отталкивающие симптомы холеры, но и нечеловеческие условия жизни и труда людей из низшего социального класса. Вездесущая грязь и зловоние, вид мутной питьевой воды и в особенности переполненных экскрементами ям, где мужчины чаще всего облегчались, были совершенно невыносимы. Сноу, должно быть, был потрясен беспомощностью медицины, собственной беспомощностью. На кладбище маленькой церкви в соседней деревне Лонгбентон в скором времени уже не осталось места для жертв холеры: община, обычно переживавшая менее сотни утрат в год, в 1832 году оплакивала безвременный уход 235 человек.

После завершения обучения у Хардкасла Сноу еще три года работал с двумя другими хирургами на севере Англии. Однако он понял, что стать уважаемым доктором можно было только после основательной академической подготовки, и только в центре империи – Лондоне. Осенью 1836 года он отправился в путь. Любящий природу и обладавший весьма скромными средствами, Сноу выбрал в качестве способа передвижения не междугородный экипаж, а поход почти через всю Англию. После непродолжительного пребывания в Бате, где он навестил дядю, Сноу прибыл в Лондон в октябре и поступил в медицинскую школу, основанную известным шотландским анатомом Джоном Хантером. В следующем году он начал клиническое обучение в Вестминстерском госпитале. Несколькими годами ранее одного из здешних хирургов вызвал на дуэль коллега, однако тот вызов не принял; хирурга заменил отличавшийся чрезмерным рвением ассистент. Перестрелка прошла без последствий, однако она все же неплохо иллюстрирует атмосферу в больнице. Биограф Сноу Сандра Хемпел прокомментировала лихой образ жизни новых коллег Сноу: «Едва ли такая атмосфера могла понравиться серьезному молодому трезвеннику, чье представление об увлекательной жизни заключалось в марафонском заплыве через Тайн или долгом походе через Мур от Йоркшира. Но, несмотря на эти особенности, больница имела отличную репутацию, и возможность ознакомиться с ее отделениями в рамках обучения ценилась высоко» [6].

В мае 1838 года Сноу был принят в Королевскую коллегию хирургов и смог там обосноваться. Он открыл «практику» в 54-м доме на Фрит-стрит. Все шло хорошо, Сноу был полностью поглощен своей работой. Личной жизни у него практически не было; когда он не проводил время со своими пациентами, то размышлял о проблемах медицины или проводил исследования. Сфера его интересов включала также летучие газы и их влияние на функционирование легких; с эфиром он, наверное, тоже экспериментировал. Его жажда знаний была такой же ненасытной, как и амбициозность. Он поступил в Лондонский университет, где в 1843 году стал бакалавром. В следующем году он получил докторскую степень и теперь официально стал настоящим врачом, а не «всего лишь» хирургом. Принятие в Королевскую коллегию врачей в итоге положило начало блистательному взлету Джона Сноу.

Сноу также был одним из врачей, которых взбудоражила новость из Бостона, пришедшая в Лондон в декабре 1846 года. С этого момента все его мысли вращались вокруг эфира и способах использовать его наилучшим образом, без риска для пациентов. Вскоре после Рождества, 28 декабря, в понедельник утром, Сноу сидел с несколькими другими коллегами в лечебном кабинете своего друга, стоматолога Джеймса Робинсона, в его доме на Гауэр-стрит, который одновременно был и «практикой». Робинсон использовал сосуд, называемый ингалятором, куда помещались две пропитанные эфиром губки. Пациент, «молодой человек крепкого телосложения, около двадцати лет», вдохнул пары эфира через мундштук. Робинсон отметил: «Примерно после двух минут ингаляции пациент потерял сознание, и его зуб был удален. Когда он пришел в себя, пациента спросили, что он чувствовал. Тот ничего не смог вспомнить, даже удаление зуба. После операции его самочувствие было прекрасным» [7].

Он составил «Таблицу вычисления крепости паров эфира», которая появилась в журнале The Medical Times в конце января. С тех пор он навсегда был связан с наркозом. Сноу проводил эксперименты и над собой, что наглядно свидетельствует современная статья о его работе (хотя в ней, конечно, чувствуется немалая доля фантазии автора): «…Есть что-то чудесное – не только и не столько ироничное – в этой идее Сноу, трезвенника, вероятно, самого талантливого ума своего поколения медиков, в том, как он проводит это исследование. Он сидит один в своей тесной квартире, лягушки [содержащиеся в качестве лабораторных животных] квакают вокруг него, все освещают одни лишь свечи. Поработав несколько минут с новейшей версией ингалятора, он прикрепляет мундштук к голове и открывает газ. Через пару секунд его голова опускается на стол. Через несколько минут он, вновь очнувшись, смотрит на часы туманным взглядом. Взяв в руку перо, записывает данные» [8]. Примерно так все и могло быть.

Он выступал с докладами перед сообществами медиков, а также опубликовал результаты своих исследований и рекомендации в учебнике «Об ингаляции эфира», изданном в 1847 году Джоном Черчиллем, книготорговцем и издателем в Сохо [9], той части Лондона, которая впоследствии станет судьбоносным местом для Сноу в карьере врача по причинам, не связанным с наркозом. Эфир, полученный из рук Сноу, был безопасен, и об этом узнавало все больше и больше хирургов и дантистов, обращавшихся к Сноу перед проведением хирургических вмешательств и экстракций. Он буквально стал первым профессиональным анестезиологом. Новое средство (хлороформ), разумеется, сразу же привлекло его внимание. Как с эфиром, так и с хлороформом Сноу выполнил около 5000 наркозов за 12 лет жизни, оставшихся ему после открытия анестезии. Согласно пониманию того времени, среди них были и относительно трудоемкие вмешательства, которые пациент во времена до изобретения анестезии не мог вынести, – удаление камней в мочевом пузыре, сшивание «волчьей пасти» и операция на женской груди, пораженной раком [10].

Как и его предшественник из Эдинбурга Симпсон, Сноу, стремясь уменьшить болевые ощущения женщин во время родов, применял анестезию, тщательно высчитывая дозы, особенно работая с хлороформом. Вполне предсказуемо было то, что врачи, прибегавшие к использованию хлороформа в таких случаях, столкнулись с противодействием клерикалов: церкви, а также набожных коллег-медиков, руководствовавшихся библейским словом, согласно которому женщина будто бы должна являть на свет ребенка через боль (хотя перевод с иврита, очевидно, имеет разные толкования). Хлороформ, как писал Джеймсу Янгу Симпсону разгневанный священнослужитель, был «орудием дьявола, якобы дарованным женщинам во благо. Он неминуемо наделяет народ жестокосердием, а Бога делает глухим к самым отчаянным мольбам о помощи, которые будут раздаваться в мрачные времена» [11]. Однако сочувствующие мужчины, которые, в отличие от большинства священнослужителей, присутствовали при родах и с трудом выносили крики боли своих жен, не видели ничего предосудительного в этом действии. «Как же это кошмарно, – писал натуралист Чарльз Дарвин после рождения своего первого ребенка, – это полностью выбило меня из колеи, почти так же, как и саму Эмму [жену Дарвина]» [12]. О чувствах мужей заботился и врач из Эдинбурга Джеймс Моффат, заявивший, что «определенно не допустит мучения жен лишь для того, чтобы не была грубо нарушена незыблемость тех или иных медицинских догм» и «заставлять пациенток терпеть мучительные страдания – это варварство» [13]. Один врач в Германии во время дискуссии на эту тему буквально умолял об анестезии своих коллег, которые все еще не хотели применять ее во время родов по религиозным соображениям: «Вместо того чтобы вопрошать, дозволено ли нам это, мы должны задуматься о том, имеет ли право наш собрат по ремеслу, из моральных или медицинских побуждений, пренебрегать таким благотворным средством» [14].

В США Фанни Лонгфелло, жена поэта Генри Уодсворта Лонгфелло, стала одной из первых женщин, родивших после эфирной ингаляции, которую провел стоматолог Гарвардского университета. 7 апреля 1847 года она родила дочь: «Никогда прежде беременность не была такой приятной от начала и до самого конца. Я так горжусь тем, что стала первопроходцем во благо страдающего, слабого женского пола!» Она повернула религиозный аспект в свою пользу и в пользу всех женщин: «Эфир – величайшее благо нашей эпохи, и я счастлива жить во время его открытия, да еще и в стране, которая подарила его миру». Эфир был «даром Бога»; «хочется верить, что принесший такое благо – фигура величественная, возвышенная, подобная Христу, божественному сразителю духовных и физических страданий» [15].

Противостояние анестезии в акушерстве – хотя то было скорее состояние забытья с притупленными болевыми ощущениями, а не по-настоящему сильнодействующая анестезия – решительно ослабло, когда к ее помощи прибегла самая известная жена и мать той эпохи. Королева Виктория забеременела в восьмой раз весной 1853 года. Она обсуждала тему анестезии с супругом Альбертом, который был в восторге от всех технических и научных инноваций. Вопрос о том, кто должен проводить анестезию во время предстоящих вскоре родов, не возникал. Репутация Джона Сноу как эксперта, не имеющего себе равных в Великобритании, не подвергалась сомнению и была известна даже в Букингемском дворце. За несколько недель до предполагаемой даты родов принц Альберт попросил Сноу навестить их во дворце, чтобы тот подробно рассказал о хлороформе и своем акушерском опыте. В 1850 году, когда родился принц Артур, семья прислушалась к трем консультировавшим королеву врачам, высказавшимся против наркоза. На сей же раз у Виктории и ее мужа больше не было сомнений.

Утром 7 апреля 1853 года Сноу пригласили в Букингемский дворец. В свойственной ему прагматичной и житейской манере Сноу смог переубедить королевского акушера сэра Чарльза Локока, а также личного врача королевы сэра Джеймса Кларка, взгляды которых были достаточно консервативными. Сноу предложил королеве такую низкую дозу хлороформа, чтобы та могла реагировать на речь, но его анальгетическое, обезболивающее действие тем не менее себя проявляло. Отчет Сноу о применении анестезии во время родов самой высокопоставленной пациентки в его карьере был лаконичным и, скажем так, matter of factly[37] – ни в тот день, ни позже успех не вскружил ему голову. Он воздержался от использования одного из своих ингаляторов, вид которого мог напугать королеву, и осторожно капнул хлороформ на носовой платок, которым покрыл лицо Виктории. Все прошло гладко: «Ребенок появился в комнате в 13 минут первого, следовательно, хлороформ вдыхался 53 минуты. Плацента отделилась через несколько минут, королева была в добром здравии и хорошем расположении духа. Она выразила благодарность за применение хлороформа» [16].

Новорожденного принца назвали Леопольдом в честь дяди Виктории, бельгийского короля. Королева отметила в своем дневнике: «Милый малыш родился прелестным здоровым ребенком» [17]. Это оказалось трагичным заблуждением. Позднее у принца Леопольда диагностируют заболевание крови, гемофилию. В возрасте всего 30 лет он умрет после падения в результате внутреннего кровотечения, которое не поддавалось лечению средствами того времени. Сегодняшний шведский король Карл XVI Густав – правнук принца Леопольда.

Сноу снова пригласили на роды четыре года спустя, когда у Виктории и Альберта должен был родиться последний ребенок, принцесса Беатриса, и он снова выполнил всю работу успешно и без каких-либо осложнений для матери и ребенка. Для почти 38-летней королевы это стало двойным облегчением: она почти не ощущала боли во время родов и больше никогда не беременела.

«El sueño de la razón produce monstruos». «Сон разума рождает чудовищ» – таково название работы испанского деятеля искусств Франсиско де Гойи. Этот известный офорт[38] был создан около 1799 года во времена восхождения Наполеона, в начале эры почти непрерывных войн, конец которой был положен лишь в 1815 году.

Может ли быть что-то более ироничное: в эпоху, когда Европа всячески проявляла свою рациональность, когда казалось, что каждый день возвещает прогресс человечества – среди элит, интеллектуалов, высшего класса и в меньшей степени среди пролетарских масс в расширяющихся промышленных городах – разразилась первая за 40 лет война между великими державами. Причиной стал вопрос: кто может владеть ключом от храма Гроба Господня в Иерусалиме – католическая община (под протекторатом Франции), православная община (под протекторатом России) или же мусульмане – разве Иерусалим не входит в Османскую империю? За этой проблемой стояла смена политического расклада сил в Восточной Европе и на Ближнем Востоке. В течение долгого времени Османская империя демонстрировала слабость и явные признаки распада, поэтому Турцию часто называли «больным человеком на Босфоре». Эта измученная империя, некогда угрожавшая христианской Европе и, казалось, представлявшая серьезную опасность для ее существования, теперь страдала от постоянных кризисов, коррупции и инфраструктурного отставания. Переломным эпизодом стала знаменитая осада Вены в 1683 году, когда габсбургская метрополия была спасена лишь благодаря редкому акту проявления Европой солидарности к стране, находящейся в большой беде. Правда, эта солидарность обернулась проблемой на многие века и в лучшем случае лишь временно помогла стране отстоять национальные интересы.

«Бенефициаром» ослабления или даже распада Османской империи, согласно единодушному мнению правящих сил Европы, стала бы империя царей. И вероятно, правительство в Санкт-Петербурге было убеждено, что это было бы самое естественное развитие событий. С точки зрения царя (разделяемой большинством его предшественников, включая Екатерину Великую, правившую 80 годами ранее) и его министров, этот день должен был наступить. Ведь так Россия, наконец, преодолеет два наиболее значительных препятствия к расширению сферы своего влияния в направлении Черного моря: проливы Босфор и Дарданеллы. Другое, чрезвычайно привлекательное для России обстоятельство, заключалось в том, что значительная часть Балкан все еще находилась под властью османов. Если бы эти славянские и православные народы получили свою «свободу» (как бы это ни понималось правящими силами Османской империи), Россия автоматически стала бы их державой-покровительницей.

Амбиции Франции в случае кризиса, которого долгое время удавалось избегать, также были секретом полишинеля. Режим Наполеона III был на первый взгляд весьма прочен, однако, как и все узурпаторы, этот император со своим двором постоянно испытывал чувство незащищенности, в точности как его дядя[39]. Тот однажды глубокомысленно изрек, что позиции многовековых династий Европы были крепки, тогда как ему приходится каждый день доказывать свою силу правителя, поднявшегося с более слабой позиции. Новый император, немолодой и не одаренный навыком стратегического мышления Наполеон считался парвеню[40] большинством европейских дворов, но самое яркое пламя пренебрежения к нему пылало в Зимнем дворце на Неве, а также среди министров и дипломатов Австрии, которые, как правило, были представителями старой знати. Несколько лучшим имиджем Наполеон III обладал в глазах Великобритании. Премьер-министры, которые в то время сменялись относительно быстро, желали, чтобы в соседней Франции тихо правил император, а не бурлили революции; королева Виктория тоже быстро преодолела первоначальную антипатию после того, как новый император посетил Лондон (где он до этого долгое время жил в изгнании) и продемонстрировал свою необычайную очаровательность.

Однако Наполеон III преследовал фундаментальную цель, которую Англии нелегко было вписать в свою концепцию. Новый император хотел, чтобы Франция снова поднялась до уровня великой, по возможности мировой, державы; разорвать корсет, на Венском конгрессе в 1815 году стиснувший нацию и ее стремление к gloire[41], и навсегда стереть из книги истории позор при Ватерлоо. В Англии еще жива была память об этом историческом поворотном моменте. Возможно, кончина в сентябре 1852 года герцога Веллингтона, героя той битвы, дважды занявшего позицию премьер-министра в 1820-х и 1830-х годах, также символизировала для Соединенного Королевства, стремящегося к неоспоримому мировому господству, наступление новой эры и то, что эту позицию международного лидера придется время от времени защищать.

На этом фоне спор о правах христианского меньшинства на Святой земле и о доступе к священным местам был по меньшей мере пресловутой пороховой бочкой. Поместные церкви смогли договориться, политики же этого делать не хотели. Прежде всего этого не желали царь Николай I и император Наполеон III. Когда в июле 1853 года русские войска заняли Молдавию и Валахию (два дунайских княжества, принадлежавших Османской империи), а затем пересекли Дунай, чтобы выступить против турецкой армии, развязалась война, получившая название в честь ее главной арены. Тот факт, что это была девятая турецко-российская война, сам по себе свидетельствовал о потенциале конфликта в регионе[42]. Крым, давший имя этой кампании, находился достаточно далеко, и хотя жители Европы, особенно в воюющих «западных державах» (этот термин из более позднего периода кажется здесь вполне уместным) – Великобритании и Франции, ужасались, читая о происходящих там событиях, они все же могли сохранять уверенность в том, что война ограничена этой далекой ареной и бояться им нечего. Это отчасти напоминает ключевое для 1960-х годов слово «Вьетнам» – конфликт, который американцам казался бесконечно далеким, но все же с живостью обсуждался в гостиных каждый день. Название «Крымская война» таит в себе боевые действия в Балтийском море и на далеком российском Тихоокеанском побережье – жители финских прибрежных регионов (Финляндия также принадлежала к империи царей, хотя и имела ограниченную автономию), слышавшие выстрелы флотов союзников, чувствовали себя в такой же опасности, как и люди на других берегах Балтийского моря, обстреливаемые военно-морскими силами. Напуганные монахи прибыли в расположенный на острове в Белом море Соловецкий монастырь, который бомбили два британских фрегата: он больше походил на крепость, чем на место веры. Его крепкие стены противостояли пулям Королевского флота, правившего океанами, и защищали жителей от беды.

Чтобы подчеркнуть наиболее позитивный аспект этого с сегодняшней точки зрения сумасбродного вооруженного конфликта, скажу, что, в отличие от большинства войн ХХ века, гражданское население оставалось в значительной степени нетронутым даже в тех местах, где разворачивались основные боевые действия. Но, среди прочего, впечатляющими и, несомненно, современными являются логистические показатели, в частности союзников (к Великобритании и Франции на более позднем этапе войны присоединилось Королевство Сардиния-Пьемонт). Благодаря прогрессивной индустриализации, которая на стороне морской державы Великобритании проявлялась особенно ярко (в связи с возможностью колоссально наращивать мощности судоходства), в Крым направлялось огромное количество материалов. И, конечно, солдат: почти полмиллиона человек было переброшено на театр военных действий, а также служило на сотнях военных и транспортных кораблей. Не только кирасиров из Бретани и Лангедока, гвардейцев из Шотландского нагорья и из родного региона Джона Сноу, Йоркшира, помещали в чрева создающихся все чаще из металла и все реже из дерева паровых кораблей: тысячами, возможно, десятками тысяч комбатантов, которых испокон веков не спрашивали о их желании страдать, истекать кровью или умирать за религию, короля или идеологию власти, были лошади.

В описаниях лишений из-за «суровой» зимы в Крыму, которые вызвали всеобщее возбуждение в обеих западноевропейских странах и в привыкшем к свободе выражения мнений английском обществе, иногда опускается, насколько значительная часть инфраструктуры должна была отсылаться в отдаленный регион, даже если порой не хватало зимних сапог или плащей. Количество орудий, используемых союзниками, наконец, достигло тысячи единиц, со всеми соответствующими транспортными средствами и, конечно же, боеприпасами. Британцы же сделали то, чего никто и никогда прежде не совершал: они построили собственную железнодорожную ветку от Балаклавского порта до фронта, и припасы с кораблей доставлялись войскам с максимальной для того времени скоростью. Одиннадцатикилометровый рельсовый путь, построенный за семь недель, гордые застройщики с легким налетом самоиронии назвали The Great Crimean Central Railway[43].

Приведу другую заслуживающую упоминания цифру: одна тысяча шестьсот сорок восемь фунтов. Как известно из грузовых книг судов снабжения, это масса определенных припасов, доставленных на отдаленный театр военных действий менее чем за два года. Однако этот груз заметно отличался от всех других военных припасов, когда-либо прежде применявшихся в ходе конфликтов. Потому что это были не боеприпасы. В оккупированных британцами портах, таких как Балаклава, было выгружено 1648 (британских) фунтов хлороформа. В Крыму благословенный наркоз принес большую пользу раненым в полевых госпиталях, даже больше, чем во время короткого датско-германского конфликта 1848 года и войны США против Мексики в предыдущем году. А она считается первой войной, в ходе которой военные врачи использовали наркоз во время операций (что во многих случаях означало «во время ампутаций»).

При этом далеко не соответствующая масштабам происходящего медицинская инфраструктура была неудовлетворительной. С точки зрения этой книги реорганизация системы ухода за больными стала одним из наиболее отрадных достижений в этом конфликте и явила миру фигуру, названную светилом еще при жизни. Однако Крымская война породила еще одно новшество; она фактически стала колыбелью нашей жизни, привнеся в нее частичку того, что определяет современность (сейчас, возможно, даже больше, чем когда-либо).

Благодаря техническим достижениям в развитии телеграфных кабелей, которые теперь прокладывали и по морскому дну, военные корреспонденты, получавшие свой первый профессиональный опыт, могли отправлять сообщения в родные страны почти в реальном времени или, точнее говоря, телеграфировать их. Доступ к европейской телеграфной сети практически с самого фронта являлся выгодным для военной журналистики, к тому же подводный кабель был проложен через Черное море от Варны до Балаклавы в Крыму всего за 18 дней. Отныне содержание этих сообщений могло угнетать, вызывать эйфорию или волновать население. Напечатанное в газетах – главенствующих средствах коммуникации – могло в итоге свергать правительства, что на самом деле впервые произошло в Великобритании в разгар войны[44]. Репортажи, комментарии, повышение осведомленности с далеко идущими политическими и социальными последствиями – это цепная реакция, с тех пор оказавшая огромное влияние по крайней мере на западные демократии, начиная от Уотергейта[45] и изменения климата до коронакризиса. Одним из самых значимых истоков власти для средств массовой информации и была Крымская война 1854–1856 годов.

Первое крупное сражение породило взрывные заголовки. 30 ноября 1853 года российский Черноморский флот атаковал турецкие военно-морские силы в порту Синопа. Это было не только последнее морское сражение в истории, которое преимущественно велось между парусными кораблями, но и битва со значительным перевесом одной стороны. Спустя час турецкий флот был уничтожен, лишь одному из кораблей удалось спастись. Русских погибло 37 человек, а турок – почти три тысячи. Когда весть о победе России достигла Западной Европы, газеты стали пестрить такими терминами, как «резня» и «засада», напечатанными жирным шрифтом. The Times, по-прежнему одна из наименее тяготеющих к будоражащим описаниям газет, заняла однозначную позицию и писала (без каких-либо реальных доказательств) о «героическом мужестве турок». Другие же транслировали четкие призывы к действиям, адресованные якобы читателям, но на самом деле напрямую правительству. Газета Morning Advertiser, например, выражалась прямо-таки поэтически: «Неужели британская грудь перестала трепетать в ответ на требования человечества? Когда чувство справедливости покинуло трон английского сердца? Разве национальная честь, которая раньше была самой ценной и оберегаемой для каждого англичанина в мире, потеряла свое место в сознании людей этой империи? Такого не может быть» [1].

Британское и французское правительства не могли отстраниться от подобных настроений, поскольку казалось: лишь вопрос времени, когда позиции Турции на театре военных действий в Юго-Восточной Европе сместятся еще дальше и русские, наконец, окажутся перед Константинополем.

Союзники отправили войска и боевую технику для поддержки турок в Варне на побережье Черного моря (сегодня там располагается Болгария) и для защиты стратегически крайне важных Дарданелл[46] в Галлиполи. Во время Первой мировой войны британцы потерпели здесь тяжелое поражение, которое, казалось, положило конец карьере ответственного за Королевский флот политика – Уинстона Черчилля. Однако в 1854 году сопротивление было незначительным. Военно-морское превосходство англичан было настолько подавляющим, что Черное море стало для Британии Mare Nostrum[47]. Британский военно-морской флот смог практически беспрепятственно атаковать прибрежные цели, такие как портовый город Одесса, склад боеприпасов которого уничтожили ракеты, выпущенные британскими кораблями.

Ввиду своего морского превосходства союзники смогли почти без проблем высадиться в Крыму и доставить туда колоссальное количество припасов, не встретив на пути серьезных препятствий. Черноморский флот, однозначно неравный противник, скрылся в порту Севастополя. На момент начала боевых действий в Крыму эта территория была в центре всех планов и действий. Завоевание Севастополя вмиг стало военной целью союзников – оно должно было означать победоносное окончание Крымской войны (что в дальнейшем и произойдет).

Однако прежде всем причастным сторонам придется преодолеть долгий и мучительный путь. Сначала союзникам казалось: все идет по плану. 20 сентября 1854 года они выиграли сражение на реке Альме, хотя и со значительными потерями. Русские отступили за укрепления Севастополя, вокруг которых англичане и французы образовали осадное кольцо. 25 октября произошел, пожалуй, самый известный эпизод войны. В Балаклавском сражении британская кавалерийская бригада из-за проблем с разведкой, военной некомпетентности и прежде всего коммуникативных недоразумений атаковала огневую позицию русских: таковых было несколько на склонах над долиной, и легкая бригада прогалопировала прямиком в беспощадный огонь с нескольких сторон, после чего ей пришлось стремительно отступать. Это было бессмысленное жертвоприношение, вскоре ставшее национальным мифом Великобритании. Командующий французскими вооруженными силами генерал Пьер Боске, наблюдавший за атакой издалека, оставил растерянный комментарий, полный восхищения и ужаса: «C’est magnifique, mais ce n’est pas la guerre, c’est de la folie»[48]. Говоря о потерях англичан, насчитывалось, вероятно, около 160 убитых кавалеристов и приблизительно 120 раненых. Когда весть об атаке достигла Англии, общественность охватил ужас; газета The Times констатировала, что были допущены «кошмарные ошибки». Поэт лорд Альфред Теннисон написал стихотворение The Charge of the Light Brigade[49], снискавшее большой успех и с тех пор преподававшееся поколениям детей в каждой британской школе.

Еще одной причиной высокой смертности солдат во время Крымской войны было повышение эффективности военной техники. Незадолго до начала Крымской войны, в 1849 году, французский офицер Клод Этьен Минье разработал новый тип боеприпасов для пистолетов и винтовок. В отличие от немецкого языка, в котором известно лишь понятие «Projektil» («снаряд») или, говоря простым языком, «Kugel» («пуля»), английский язык содержит понятия «balls» – «круглые снаряды» и «bullets» – «цилиндро-конические снаряды», изобретенные Минье. Спиральные насечки придавали летящим пулям вращение и скорость, что, помимо повышения точности, увеличивало также пробивную способность и урон, наносимый человеку при попадании. Минье сеял страх и ужас, равно как и новые гранаты с более высокой взрывной силой. Военные врачи с обеих сторон видели ужасные раны, в том числе после сражения при Инкермане 5 ноября 1854 года, да и в последующие месяцы позиционной войны под Севастополем. Как и другие медики, молодой хирург Артур Элкингтон работал на передовой: «Сотни раз мне едва удавалось спастись, когда я, с ног до головы покрытый грязью, искал укрытие от пуль, но все, что могло навредить мне, обходило стороной. Я стоял у источника вместе с 21-м полком, когда три пули, одна за другой, стремительно пролетели мимо меня, в ряды солдат. Каждая из них попала в цель. Двое погибли мгновенно, третьему страшнейшим образом разорвало руку. Звук, с которым эти чудовищные снаряды пробивали тела мужчин, был самым ужасающим, что я когда-либо слышал» [2].

В самой большой опасности из-за плохой гигиены находились раненые, для остальных же участников войны угрозой стали повторяющиеся вспышки холеры и других болезней, таких как дизентерия. Сильнее всего холера бушевала в лагере союзников в Варне и на кораблях, месяцами стоявших или курсировавших у берегов во время блокады Севастополя. Никто не был защищен от возбудителей различных инфекционных заболеваний, даже самые высокопоставленные личности: командующий британскими вооруженными силами в Крыму барон Реглан, ветеран битвы при Ватерлоо, во время которой ему пришлось ампутировать правую руку после ранения, скончался от дизентерии в июне 1855 года. Эта и другие инфекции особенно свирепствовали в крупнейшем госпитале союзников в Скутари, на азиатской стороне Константинополя (ныне Стамбула). После морской перевозки из Крыма через Черное море, которая нередко была мучительной для раненых, они прибывали в здание, некогда бывшее казармой турецкой кавалерии. Помимо того, что вскоре оно абсолютно переполнилось, там не было компетентного персонала, а загрязненность шокировала посетителей. Вот что об увиденном сказала Фанни Дюберли, молодая жена казначея 8-го гусарского полка: «Эта запущенность! Эта грязь! Крысы! Блохи!» [3]

Британская общественность была шокирована, когда до нее дошли вести о страданиях солдат на арене военных действий и вдали от Крыма, в Скутари. 12 октября 1854 года газета The Times опубликовала статью корреспондента из Константинополя Томаса Ченери, здорово омрачившую патриотические настроения, проявившиеся после победы на Альме. Аудиторию потрясали строки вроде этих: «Здесь не хватает хирургов, что, стоит отметить, было неизбежно. Здесь нет санитаров и медсестер – это может быть ошибкой системы, в которой некого винить, но что можно сказать, когда известно, что нет достаточного количества льняной ткани, чтобы делать перевязки раненым? Величайшее милосердие должно быть проявлено к несчастным обитателям Скутари, и каждая семья отправит им ткань и вещи. Но почему не удалось подготовиться к этой предсказуемой ситуации?» [4]

Число подобных сообщений росло. Британская общественность узнала, что французские союзники прибыли в Крым со значительно лучшей медицинской системой. Кроме большего числа военных хирургов на полуострове, у них еще был корпус монахинь, ухаживающих за больными. Всего через два дня после выхода статьи Ченери в The Times опубликовали письмо солдата, подписавшего его «A Sufferer by the Present War»[51]. Почему, вопрошает автор, здесь нет сестер милосердия, подобных тем, что помогают французам? Именно этот текст привлек внимание читательницы, решившей действовать. Ее звали Флоренс Найтингейл.

Девушка из зажиточной британской семьи, которая могла позволить себе длительные заграничные поездки, была названа в честь места рождения. Флоренс Найтингейл родилась 12 мая 1820 года в роскошном поместье во Флоренции, в Тоскане. Учитывая благополучие и социальное положение семьи, не удивительно, что родственники были потрясены карьерным путем Флоренс: она хотела стать медсестрой. Это было воспринято еще хуже ее первоначального увлечения, математики, которая не считалась чем-то подходящим для юной леди и потому в качестве увлечения дочери встречала неудовольствие семьи. Сестринское дело имело чрезвычайно плохую репутацию, и публика в больницах, по-видимому, не демонстрировала адекватного поведения: леди и джентльмены из знати в случае болезни получали уход на дому, а не в больнице. Однако Флоренс, вероятно, вдохновилась посещением Немецкой больницы, располагавшейся в районе Хакни в Лондоне. Работавшие там в 1840-х и 1850-х годах медсестры были предоставлены диаконией[52] города Кайзерсверт, находящегося на берегу Рейна. Именно в этом живописном местечке (ныне это один из районов Дюссельдорфа) Флоренс начала свое обучение в 1851 году.

Некоторое время она заведовала домом-интернатом для престарелых и инвалидов в Лондоне, и, получив такой опыт, к сообщениям о страданиях раненых и больных, будь то в Скутари или Крыму, она не могла оставаться равнодушной. У нее были прекрасные отношения с политическим классом, а также с королевой Викторией. Впервые Флоренс представили королеве в 1839 году. Виктория очень интересовалась ее работой и в течение следующих нескольких лет осведомлялась о прогрессе в области ухода за больными. Флоренс Найтингейл была также хорошей знакомой государственного секретаря по вопросам войны и будущего военного министра Сидни Герберта. При его поддержке она смогла осуществить свой план поездки к театру военных действий с примерно тридцатью другими медсестрами.

Найтингейл и ее коллеги в основном работали в военном госпитале Скутари, вид которого шокировал их, едва они успели в него войти. Однако она не была женщиной, чей дух можно было легко сломить. Обладая энергией, умениями и прежде всего терпением, Флоренс постепенно смогла улучшить ситуацию. Она участвовала в нескольких операциях, но основной упор в ее работе делался на организацию. В Балаклаве, то есть прямо на передовой, несколько других женщин тоже ухаживали за ранеными, однако в глазах общественности они находились в тени Флоренс Найтингейл. В первую очередь это относится к Мэри Сикол, девушке с Ямайки, открывшей благодаря британскому духу предпринимательства так называемый Британский отель. Вскоре из него сделали лазарет, где Сикол с большой самоотдачей заботилась о раненых и больных, применяя свои знания карибской натуропатии. Многие говорили о конкуренции между нею и Найтингейл, особенно со стороны последней. Не исключено, что Сикол подвергалась дискриминации из-за цвета кожи. Тем не менее маятники имеют свойство качаться в разные стороны: последнее время Сикол воздали много почестей, в числе которых возведенная в ее честь статуя перед больницей Святого Томаса в Лондоне.

Флоренс Найтингейл обеспечивала минимальный уровень чистоты – об этой концепции она знала из тезисов Игнаца Филиппа Земмельвейса, как раз обсуждавшихся в Англии. Благодаря участию Найтингейл больные получали новое чистое белье и лучше питались; помимо желудочно-кишечных инфекций, еще одним бичом больных и раненых в больницах была цинга. Эта болезнь, вызываемая дефицитом витамина С, раньше считалась по большей части заболеванием моряков, которым приходилось долгое время обходиться без свежих продуктов.

И еще одна особенность: Флоренс Найтингейл, выражая большое сочувствие, собственноручно писала письма семьям солдат, умерших в Скутари. Это было проявлением эмпатии, недоступной военным властям.

Поэтому неудивительно, что пациенты воспринимали Найтингейл и ее помощниц почти как ангелов. Сведения об их «имидже» и множестве нововведений передавали в местную прессу посредством описанных ранее средств коммуникации. Вскоре перед общественностью предстал идеализированный образ Флоренс Найтингейл: вот вечером она обходит палаты с лампой в руке, затем делает еще один обход перед наступлением ночи, проверяя, хорошо ли позаботились обо всех пациентах, а вот ободряет каждого добрым словом. Газета The Illustrated London News опубликовала литографию одной из таких сцен, которая многократно воспроизводилась и приукрашивалась. Так Флоренс Найтингейл стала «леди с лампой». Эта женщина, никогда не бывшая замужем, соответствовала викторианскому идеалу матери, женственности, проникнутой христианским милосердием. Факт наличия критиков и свидетелей, объяснявших улучшение условий в Скутари тем, что после первых боев в Крыму развернулась позиционная война, благодаря чему в госпиталь стало поступать меньше раненых, едва ли вредил ее образу благотворительницы. Флоренс Найтингейл решила заняться переоценкой работы ухаживающего медперсонала. После завершения Крымской войны невозможно было забыть, что компетентные, образованные, способные осуществлять должный уход за пациентами медсестры и санитары незаменимы для медицинского прогресса эпохи.

Инициатором ее открытия стал Николай Иванович Пирогов, пионер анестезии. 11 декабря 1854 года он прибыл в Крым, где возглавил группу военных хирургов в окруженной британцами и французами крепости Севастополь. В течение девяти месяцев он выполнил немыслимое количество ампутаций, которые на тот момент по-прежнему были прискорбной панацеей военной хирургии долистеровской эпохи[53]. Таким образом, Пирогов провел около 5000 ампутаций, и почти все, конечно, с применением наркоза. Хирург подготовил команду медсестер, вскоре получившую известность под названием «Сестры милосердия»; женщины стали основой того, что позже образует Российский Красный Крест. Сестер милосердия Пирогов, разумеется, также учил применять эфир. В отличие от своих британских коллег, служивших под началом Флоренс Найтингейл, русские медсестры работали не только в полевом госпитале, но зачастую и прямо под обстрелом, на поле боя. По меньшей мере 17 из этих отважных женщин погибли.

О том, что болезни и эпидемии зачастую оказывались более смертоносными для солдат по обе стороны фронта, чем встреча с врагом, общественность вовлеченных стран узнала от корреспондентов, которые, как уже говорилось, почти ежедневно сообщали о событиях театра военных действий. Ведущей британской газетой была The Times, отправившая в Крым Уильяма Ховарда Рассела в качестве первого профессионального военного корреспондента. Расселу, родившемуся в Ирландии, на момент начала Крымской войны было 34 года. Поначалу он хотел стать врачом. Однако, размышляя о получении медицинского образования, он пугался мысли о том, что придется иметь дело с трупами. Правда в Крыму эта участь все же не обошла его стороной. У него уже были заслуги в журналистике: в феврале 1854 года, за месяц до объявления союзниками войны России, главный редактор The Times Джон Делейн поручил ему отправиться с первыми британскими войсками к отдаленной арене военных действий. Делейн принял лучшее решение: Рассел был не только прекрасным наблюдателем, но и блестящим рассказчиком. Его сообщения буквально дышали чувствами участников войны, их эйфорией, самопожертвованием, разочарованием, мучениями. Другим важным для его профессии качеством являлось умение извлекать информацию из разговоров. Он был общительным и вызывал доверие у солдат, особенно молодых. А то, что на кутежах Рассел совершенно не пьянел, добавляло очков его репутации в войсках. Почтение к нему, равно как и к его менее известным коллегам-корреспондентам, уменьшалось по мере того, как прогрессировала война, и широкая общественность все более мрачно начинала смотреть на боевые действия генералитета и политиков. Министр иностранных дел Великобритании граф Кларендон с некоторой долей покорности признал: «Пресса и телеграф – враги, которых мы не учли. Но, поскольку они непобедимы, нет смысла и сетовать на них» [5].

Предполагалось, что французское подразделение примет бой с русской армией на территории нынешней Болгарии в июле 1854 года, но этого так и не произошло. Отступление при жгучем пекле превратилось в невообразимую катастрофу, для которой Рассел нашел правильные слова: «Результат этой экспедиции был одним из самых бесплодных и плачевных в истории войны. Подробности данного предприятия, стоившего французам более 7000 человеческих жизней, являются одними из самых ужасающих и жутких в кампании» [6]. По прибытии в Крым он также отметил плохой уход за больными и ранеными: «Организация отвратительна, больно сравнивать наш подход с отношением французов. Можете ли вы поверить, что у больных даже нет постели, в которой они могли бы лежать? После прибытия их бросают в кишащий клопами дом без единого стола или стула. Французы с их каретами скорой помощи, превосходным штабом планирования, хлебопекарнями и тому подобным намного превосходят нас. В то время как такие условия процветают, сэр Джордж Браун [командующий легкой дивизией] заботится лишь о том, чтобы мужчины были чисто выбриты, их стойка была прямой, а пояса туго затянуты» [7]. Рассел спросил своего начальника Делейна, стоит ли оповещать о таких вещах или лучше придержать язык (и перо). Шеф-редактор распорядился сообщать обо всем правдиво и в приемлемой для читателя манере.

Недостатки, обнародованные в посланиях Рассела и других корреспондентов, касались не только медицинского обслуживания, но и стратегии британских и французских генералов. Триумфального успеха, долгожданного взятия Севастополя, добиться не удавалось, и газетные статьи о событиях в Крыму отражали не изначальную патриотическую восторженность, а справедливую долю разочарованности, влиявшую на общественные настроения во Франции и Великобритании (в России и Турции цензура не допускала столь реалистичных репортажей). Негативные настроения в январе 1855 года привели к первым митингам протестующих против Крымской войны, в Лондоне произошел Snowball Riot – «снежковый бунт», во время которого полицию, а затем и прибывших военных, забрасывали снежками. Несколько дней спустя, 30 января 1855 года, премьер-министр лорд Абердин подал в отставку после проигранного голосования в палате общин. Позднее герцог Ньюкасл, военный министр в правительстве Абердина, сказал Расселу: “It was you who turned out the government” [54][8].

Крымская война породила не только репортажи, позволяющие формировать общественное мнение в современном смысле этого понятия. Журналистика, повествующая о войнах, кризисах и катастрофах, увидела свет не только в печатной форме, но и в визуальной. Сегодня такая форма журналистики в виде телевидения или онлайн-видео составляет значительную часть нашего медиапотребления. Роджер Фентон, для которого демонстрация фотографий на Всемирной выставке стала ключевым событием, сменил профессию почти сразу после ее окончания. Или, точнее, он изменил способ изображения: перешел с живописи на фотографию.

Едва завершилась Всемирная выставка 1851 года, как Фентон купил свою первую камеру и другое необходимое оборудование. Он снова поехал в Париж, на этот раз для того, чтобы учиться у местных фотографов. Всего через год после Всемирной выставки Фентон организовал собственную, в этот раз выставку фотографий. В том же, 1852 году он отправился на экскурсию в Россию со своим снаряжением. Среди прочего Фентон посетил Санкт-Петербург и Москву; созданные им работы стали одними из первых фотографий достопримечательностей двух российских столиц, ставших известными широкой публике в Великобритании. В 1853 году Фентон основал фотографическое общество, мгновенно снискавшее благосклонность королевы и принца Альберта, которые также оказались в восторге от этого новшества – фотографии. Вскоре общество переименовали, и оно получило название «Королевское фотографическое общество».

Принц Альберт и военный министр Ньюкасл вместе с издателем Томасом Агню спонсировали отправку Фентона вместе с его оборудованием к театру военных действий. Созданные там изображения в дальнейшем издадут в газете The Illustrated London News. Скрытый мотив правительства в отношении проекта состоял в том, что фотографии Фентона, отображающие жизнь солдат в Крыму, могли успокаивающе подействовать на общественность; они должны были стать чем-то вроде противоядия от зачастую удручающих статей Рассела и его коллег.

Поехав в Крым, Фентон оставался в окрестностях Балаклавы с марта по июнь 1855 года. Он путешествовал в одноконном экипаже по кажущимся опустошенными краям; в его экипаже находилась передвижная лаборатория, где он мог незамедлительно проявлять пластины. Хотя к местам военных действий он не приближался, безопасным его путешествие назвать нельзя. Фентон сломал несколько ребер при падении с лошади, а затем заболел холерой. Тем более удивительным является его творческое наследие: около 360 широкоформатных изображений, которые после его возвращения на родину на выставках в Великобритании увидели примерно два миллиона человек. Многие из его работ представляют собой портреты солдат, в которых нет ничего воинственного – они передают некую идиллию, вероятно, соответствующую желаниям его заказчиков: офицеры в опрятной форме на лошадях, солдаты за чашкой чая или в компании полковой собаки. Из-за длительной выдержки композицию снимков нужно было тщательно обсуждать и согласовывать с портретируемым. Фотографировать боевые действия, даже наступление на позиции русских, с помощью этой технологии по-прежнему было невозможно: участники сражений были видны лишь как размытые силуэты на пластине. Фентон не фотографировал убитых или раненых, потому что считал это неэтичным. Однако несмотря на эту сдержанность и отсутствие чего-либо ужасного в его картинах, некоторые из них угнетающе действовали на публику и склоняли к размышлениям. Фотографии, сделанные во время натурных съемок недалеко от Севастополя, обнаруживают пустынный пейзаж, больше похожий на поверхность Луны, чем на клочок земли, за который имеет смысл сражаться и умирать.

8 сентября 1855 года Севастополь был окончательно взят штурмом. Этот день был ознаменован смертью. Русские потеряли около 13 000 человек, союзники – около 10 000 чело– век.

От 25 000 до 40 000 французов стали жертвами эпидемии – это больше, чем было убито в боях за менее чем два года войны. Русские тоже массово страдали от эпидемии, в чем новый царь Александр II убедился во время своего визита в Крым. Дипломаты враждующих народов встретились в Париже и 30 марта 1856 года заключили мир. В долгосрочной перспективе наибольший урон могуществу Российской империи был нанесен страной, даже не участвовавшей в войне. Россия была очень расстроена нейтралитетом Австрии и ее не вполне понятной политикой во время Крымской войны с передислокацией войск, воспринимавшейся как угроза и сковывавшей значительную часть российских вооруженных сил на западной границе царской империи. После Венского конгресса 1815 года Габсбургская монархия продемонстрировала самый консервативный режим среди великих держав и была естественным союзником самодержавной России, которая существенно помогла ей с подавлением революции 1848 г. в Венгрии. Воспринятая как неблагодарность позиция Австрии в войне с более либеральными западными державами вызвала недовольство российского правительства. Тогда-то и был намечен путь к европейской катастрофе 1914 года. Взаимное отчуждение двух консервативных, если не сказать реакционных, держав мгновенно возымело последствия для Австрии. Всего через три года после заключения парижского мирного договора Наполеон III снова развязал войну: на этот раз в поддержку движения за независимость Италии против монархии Габсбургов. Австрия оказалась изолированной и утратила друзей.

Кроме фотографий Роджера Фентона Крымская война оставила после себя несколько картин, посредством которых художники стремились выразить двойственность происходящего. Самую проникновенную создал, пожалуй, Джозеф Ноэль Патон. Принц Альберт подарил эту работу жене на Рождество 1859 года, и она по сей день принадлежит королеве и Королевскому коллекционному фонду. Написанная маслом картина Патона «Дома» («Возвращение из Крыма») изображает капрала шотландской гвардии стрелков, который только что вернулся домой, отдалившись от ужаса, от кажущегося нереальным далекого теперь театра военных действий. Дома он оказался в настоящей идиллии, по мнению британцев, типичной для своей страны: покой простого, но чистого дома, открытая Библия и церковь на фоне пылающего заката, видимая через окно, как воплощение христианской веры нации, удочка и скрипка как символы беззаботного досуга. Жена и дочь обнимают неожиданно вернувшегося домой мужчину с перевязкой на голове. На его форме видна медаль, а на полу лежит солдатский сувенир из того другого, жестокого мира – каска русского пехотинца. Но и без этих сувениров Крымская война отныне навсегда будет с их семьей. Левый рукав его кителя пуст.

Помимо раненых солдат, которых Николай Иванович Пирогов лечил в военных госпиталях в Крыму, к нему нередко приходили за советом гражданские лица. Однажды в 1855 году среди них оказался молодой человек с длинными волосами, чей бурный темперамент часто приводил к холерическим всплескам. Власти направили его в Симферополь на должность преподавателя, ставшую началом его карьеры. Ответственные лица в Министерстве образования в далеком Санкт-Петербурге не знали, что школу закрыли из-за боевых действий, – или, как предполагает современный биограф юноши, чиновник, которого раздражали периодические вспышки гнева молодого человека, намеренно отправил его на полуостров [1].

Столичные врачи прогнозировали, что 21-летнему юноше осталось всего несколько месяцев жизни: одна из двух крупнейших болезней XIX века, туберкулез, не обошла его стороной.

Итак, молодой человек, выпускник Петербургского педагогического института, был практически безработным с момента прибытия в Крым. Он отправился на осмотр к Пирогову, которому описал историю своей болезни и симптомы. Пирогов поставил тот же диагноз, однако его прогноз отличался от прежнего[55]. Врач не счел случай безнадежным и сообщил юноше, что его жизнь вполне может быть относительно долгой и плодотворной. Это заключение, вынесенное человеком компетентным, вызвало разительную перемену в настроении пациента: меланхолия исчезла, а на смену ей пришли оптимизм и жизнестойкость. Дмитрий Иванович Менделеев решил заявить о себе миру и внести вклад в расширение понимания того, из чего состоит Земля и все живое на ней, включая человека. У него оказалось еще более полувека времени, в течение которого он обогатил процветавшую в тот период наравне с медициной науку, дополнил ее важнейшие основы, упорядочил принципы. Речь идет о химии.

Дмитрий Иванович Менделеев родился 27 января (по юлианскому календарю), или 8 февраля (по григорианскому), 1834 года в Тобольске, некогда столице Сибири. Его отец работал директором гимназии, а мать, происходившая из знатной сибирской купеческой семьи, владела стекольным заводом к северу от Тобольска. Семья была многодетной (количество братьев и сестер Дмитрия колеблется в посвященной ему литературе от 13 до 16)[56] и считалась одной из самых образованных в этом сибирском городе. В Тобольск ссылали людей по политическим мотивам: воспитателем юного Дмитрия был декабрист, женатый на его старшей сестре.

Способности и высокий интеллект мальчика проявились рано, поэтому Дмитрия без проблем приняли в Тобольскую гимназию. В дальнейшем, однако, судьба нанесла тяжелый удар: в 1847 году умер ослепший несколькими годами ранее отец, а вскоре после этого сгорел завод. Мать переехала в Москву с младшими детьми. Менделееву не удалось поступить в местный университет, поскольку для абитуриентов из Сибири в нем не было мест. По некоторым сведениям, юный Дмитрий хотел изучать медицину, но отказался от этой идеи после того, как потерял сознание во время вскрытия.

Мать будущего ученого, Мария Дмитриевна Менделеева, женщина энергичная и отважная, решилась на новый переезд со слабым здоровьем сыном, на этот раз в Санкт-Петербург, один из интеллектуальных центров Европы. Получив стипендию, в 1850 году Дмитрий был принят в пансион Педагогического института. Несколько недель спустя его мать умерла. Горячо любимый сын внял последним словам матери и следовал им на протяжении всей жизни: «избегать латинского самообольщения, настаивать в труде, а не в словах и терпеливо искать божескую или научную правду»[57] [2].

Дмитрий Менделеев посвятил себя исследованию химии и минералогии, и за раннюю публикацию ученого институт наградил его медалью. За этими событиями последовали сокрушительное известие о диагнозе и обнадеживающее заключение Пирогова, разбудившее в Менделееве новую жизненную энергию, подобно возрождению из пепла птицы феникса. Вдобавок к целебной силе этой энергии крайне благотворно сказался на молодом ученом и мягкий климат Крыма.

Вернувшись в Санкт-Петербург, в возрасте всего 22 лет он стал приват-доцентом, начал преподавать химию в университете. В 1859 году ему удалось получить государственную поддержку, позволившую продолжительное время заниматься исследованиями за границей. Вначале Менделеев посетил Париж, где обучался у Анри Виктора Реньо, открывшего абсолютный минимум температуры около −273 °C и являвшегося членом-корреспондентом Российской академии наук в Санкт-Петербурге. Следующей остановкой в этой образовательной поездке стал, пожалуй, самый известный университетский город Германии Гейдельберг, где работали выдающиеся ученые Густав Кирхгоф и Роберт Бунзен. Оба ученых специализировались на спектроскопии и углубили находящееся еще в зачаточном состоянии знание о том, что если в пламени горелки (спроектированной Бунзеном, названной в его честь и до сих пор встречающейся в каждой лаборатории и на каждом уроке химии) подержать любой элемент, он будет излучать свет определенной длины волны, который можно обнаружить с помощью спектрального анализа. Незадолго до прибытия Менделеева в Гейдельберг с помощью данного метода они обнаружили новый элемент, из-за характерного для него свечения в глубоком красном спектральном диапазоне названный рубидием.

Классическое представление античного мира о четырех основных элементах (земле, воде, воздухе и огне) давно считалось вопросом закрытым, не требующим дополнительных рассмотрений. К тому времени было выявлено более пятидесяти элементов, однако ученые, похоже, не могли определить какой-либо принцип их классификации. Ключевым событием в жизни Менделеева оказался первый крупный международный химический конгресс, состоявшийся в Карлсруэ в 1860 году. Его кульминацией стала проведенная с большим воодушевлением лекция итальянского химика Станислао Канниццаро, который предложил единую систему элементов и химических соединений, основанную на стандартизированном атомном и молекулярном весе. Рядом с Менделеевым в зале сидел немецкий химик Лотар Мейер, следовавший тому же ходу мыслей, что и его русский коллега.

По возвращении в Россию научная карьера Менделеева пошла в гору. Он стал профессором химии в Санкт-Петербургском университете и написал фундаментальный двухтомный учебник, выдержавший восемь изданий, а также переведенный на другие языки. Менделеев посетил нефтяные месторождения в Баку, а через несколько лет отправился в США, в штат Пенсильвания, чтобы увидеть местные нефтяные месторождения, тесно связанные с именем Джона Д. Рокфеллера, символа капитализма американского образца. После этого ученый стал стремиться развивать российскую нефтяную промышленность. Политически либерально настроенный Менделеев читал лекции и студенткам – пример, которому поначалу следовали лишь немногие из числа его коллег-профессоров. Среди прочего он всячески поддерживал деятельность Юлии Всеволодовны Лермонтовой, которая стала первой женщиной, получившей докторскую степень по химии. Среди учеников Менделеева был и первый русский ученый, удостоенный Нобелевской премии, физиолог Иван Павлов.

Обретя скромное состояние, Менделеев (отец шестерых детей во втором браке) смог купить усадьбу в Твери. По воспоминаниям коллеги, навестившего Менделеева в его кабинете в Санкт-Петербурге, 17 февраля 1869 года профессор собирался уехать в Тверь на поезде, направлявшемся в Москву. Однако из-за проблемы, над которой он размышлял несколько дней, он пропустил сначала утренний, а затем и дневной поезд. Перед ним лежало множество карточек, на каждой из которых был указан символ и атомный вес элемента. Некоторые элементы оказались химически схожи, но значительно различались по атомному весу, например фтор (атомный вес 19), хлор (35), бром (80) и йод (127).

Когда Менделеев клал карточки с названиями схожих элементов друг под другом, он видел устойчивые закономерности: разница между атомным весом как бы обнаруживала определенное постоянство. Но не везде: в группе, начинающейся с висмута, между алюминием (атомный вес 27) и ураном (116) должен был находиться элемент со значением около 68. То же самое он выявил и в группе углерода: между кремнием и оловом не хватало элемента с атомным весом около 70.

В итоге ученый, снова опоздав на поезд до Твери, записал увиденное. 63 элемента со схожими характеристиками, известные ему и его современникам, он перечислил по горизонтали; элементы располагались там с определенной периодичностью, вследствие чего Менделеев стал называть созданную им систему периодической таблицей элементов. Элементы располагались по мере увеличения атомного веса вертикально – в таблицах Менделеева, встречающихся в учебниках химии и в Интернете сегодня, элементы располагаются по мере увеличения атомного веса горизонтально, а вещества, принадлежащие к одной группе, например галогены или благородные газы, расположены в одном вертикальном ряду.

Менделеев, убежденный в том, что природа элементов окончательно прояснена, больше не заострял внимание на пробелах в своей системе. Уверенный в себе ученый объяснял наличие пробелов тем, что недостающие элементы просто еще не открыты. Неизвестный элемент с атомным весом около 68 он назвал экаалюминием[58], а недостающий элемент с атомным весом около 70 получил временное наименование экасилиций. Разумеется, Менделеев оказался прав: в 1875 году французский химик Поль Эмиль Лекок де Буабодран открыл редкий металл, который назвал галлием в честь своей страны – его атомный вес равен 69,72. Одиннадцать лет спустя Клеменс Винклер, работавший во Фрайбергской горной академии, обнаружил хрупкий металл, в настоящее время используемый в электронике в качестве полупроводника. Этот металл, германий, с атомным весом 72,63, его первооткрыватель также назвал в честь своей родины. Менделеев довольно точно предсказал существование этих элементов (а также экабора – скандия, название которого также указывает на место открытия – Швеция в Скандинавии).

Через несколько месяцев после Менделеева Лотар Мейер также опубликовал свою концепцию периодической таблицы элементов; о первом выступлении Менделеева перед Русским химическим обществом 6 марта 1869 года он ничего не знал. Менделеев, вне всяких сомнений, первым заложил этот фундамент современной научной мысли. Он еще много лет активно трудился в качестве ученого, социального реформатора и экономиста и стал высоко чтимым за границей членом многочисленных научных обществ, среди которых была и Национальная академия наук США. Он умер 2 февраля 1907 года в Санкт-Петербурге. Ученый находился в шаге от получения Нобелевской премии, не получив всего один голос органа, участвующего в принятии решения. Однако Менделеев удостоился гораздо более подобающей чести: его имя не только увековечено благодаря созданию периодической таблицы элементов, но и обрело место в самом творении – в элементе 101, менделевии.

Вероятно, только самые патриотичные солдаты, сражавшиеся в Крыму, чувствовали, что в случае необходимости они отдадут жизнь за дело, в которое твердо верят. Как подобный акт самопожертвования, должно быть, переживал свои последние земные часы и Уильям Хаскиссон. Известный политик, член палаты общин и некогда военный министр Великобритании был членом нижней палаты парламента и решительно выступал за строительство железной дороги Ливерпуль – Манчестер. Она должна была стать первой крупной железнодорожной линией в мире, соединяющей два оплота индустриализации в самом сердце Англии. Во время торжественного открытия линии 15 сентября 1830 года Хаскиссон направился к вагону премьер-министра герцога Веллингтона и… был сбит приближающимся поездом, локомотив которого назывался «Ракета». Несколько часов спустя Хаскиссон скончался, став первой знаменитой жертвой (после многочисленных кочегаров и других рабочих) новой технологии. «Жертвы неизбежны», – знаменитые последние слова Отто Лилиенталя, пионера совершенно другого вида путешествий. Произнес он их после того, как в августе 1896 года был смертельно ранен при падении на планере в Берлине. Вероятно, Уильям Хаскиссон это предвидел. В любом случае, инновации, которым он был так привержен, определили не одну эпоху.

Трудно переоценить влияние расширения железнодорожных сетей на повседневную жизнь. Эта технология, ставшая, возможно, главным символом XIX века, обеспечила мобильность, прежде немыслимую для большинства европейцев. Подавляющему большинству людей, скажем, в Германии, Швейцарии или Франции, примерно до 1840-х или 1850-х годов было трудно представить, что когда-нибудь они попадут за пределы окрестностей, вид на которые открывается с колокольни их родной деревни. Широкие слои населения передвигались по городу только пешком, более обеспеченные – верхом на лошади, а на большие расстояния – в настолько неудобном, насколько это можно себе представить, едва ли оборудованном пружинной подвеской междугородном экипаже.

Правда, поездки предпринимали только те, у кого была на то веская причина и необходимые средства. В остальном максимальная скорость транспортных средств за 2000 лет практически не изменилась. Исследователь Александр фон Гумбольдт двигался так же быстро или медленно, как когда-то Цезарь, а Людвиг ван Бетховен перемещался в том же блаженном покое, что и, скажем, Вальтер фон дер Фогельвейде[59]. Скорость передвижения определяла лошадь, использовавшаяся в качестве ездового животного или запряженная в повозку с несколькими другими представителями своего вида. Новости, письма и газеты доставлялись из Кенигсберга в Аахен, научные знания, перенесенные на бумагу, направлялись из Оксфорда в Сорбонну исключительно в темпе лучшей из доступных карет. Сегодня путешествия в западных индустриальных странах олицетворяют личную свободу и по крайней мере до весны 2020 года рассматривались как неотъемлемое право человека, на которое государство не вправе посягать. Однако к началу той эпохи, о которой идет речь, о путешествиях мог задумываться лишь весьма ограниченный круг имущих людей.

Герцог Веллингтон, свидетель фатального несчастного случая Хаскиссона, предчувствовал (по его мнению) дурное: железная дорога «побудит низшие классы путешествовать» [1]. Пророчество победителя битвы при Ватерлоо оказалось крайне точным. Железная дорога перевернула ситуацию с силой стихийного бедствия. Возможность путешествовать, открывшаяся широким массам, разрушила барьеры и стала одним из величайших уравнителей в истории: низшие социальные классы теперь тоже могли быть мобильными. Представители буржуазии и аристократы сидели в вагонах первого класса, а простые крестьяне – четвертого, которые на некоторых ранних железнодорожных путях еще не имели навеса или крыши, так что едва ли зимой и во время дождя в них было комфортно. Но все путешественники из столь разных слоев общества прибывали к месту назначения в одно и то же время и стряхивали с себя почти одинаковое количество сажи, если кто-то совершал ошибку, открыв окно (особенно в лучших классах, где вагоны зачастую располагались в передней части состава). В анонимной английской брошюре сообщалось, что «передвижение с помощью железных дорог крайне непопулярно среди аристократов, потому что такой вид путешествий, каким бы удобным он ни был, лишен исключительности, поскольку самый бедный и богатый человек доставляются к месту назначения с одинаковой скоростью» [2].

Вагоны, катящиеся по рельсам, существовали веками; чаще всего они использовались в горнодобывающей промышленности – их тащили лошади или люди. Концепция приведения их в движение с помощью транспортного средства, работающего на пару, который с XVII века становился все более популярным в качестве источника энергии, впервые была использована в Англии, и, по крайней мере, до середины XIX века определяла дальнейшее развитие железнодорожного транспорта. Внимательные читательницы и читатели позднее заметят, что Великобритания очень часто появляется в нашей книге. Фактически, она являлась не только мировой державой со своими колониями, но также двигателем прогресса и изобретательности – в экономике и политике, технологиях и науке. Мечты о былом величии, о «Rule Britannia!»[60] и эпохе, когда Великобритания главенствовала не только в Мировом океане, но и в медицинских лабораториях и инженерных мастерских, по-видимому, побудили многочисленных избирателей проголосовать за «Brexit»[61] на знаменательном референдуме в июне 2016 года.

Машина развивала скорость около восьми километров в час, но при весе почти в семь тонн была настолько тяжелой, что под ней несколько раз ломались рельсы. Большего успеха в долгосрочной перспективе добился Джордж Стефенсон, родившийся в 1781 году в горнодобывающей общине Уайлам, Нортумберленд. Он тоже начинал работать в горнодобывающей промышленности в экономически отстававшем, но развивавшемся районе Шотландии, где существовала одна из паровых машин, построенных Джеймсом Уаттом. Стивенсон собирался эмигрировать в Америку примерно в 1809 году, но был – возможно, к своему счастью, и определенно к счастью для Великобритании – слишком беден, чтобы оплатить путешествие через Атлантический океан. Он был мастером-самоучкой с огромным изобретательским талантом: в дополнение к своим экспериментам с паровыми двигателями он как бы между прочим изобрел шахтерскую лампу, позволившую предотвратить возможные смертельно опасные взрывы метана под землей. Стефенсон представил свой первый локомотив 25 июля 1814 года. Он перевез восемь вагонов с углем общим весом 30 тонн по рельсовой трассе длиной около 200 метров – для присутствовавших директоров шахт и инженеров это представлялось колоссальным результатом. Локомотив получил прекрасное имя Блюхер. Была заключительная фаза Наполеоновских войн, и фельдмаршал союзных пруссаков Гебхард Леберехт фон Блюхер для британцев был маяком надежды; эта отведенная ему роль полностью оправдает себя в следующем году в битве при Ватерлоо.

Джордж Стефенсон построил не менее 16 локомотивов за следующие десять лет. Его профессиональный опыт был настолько уникальным в масштабах всего мира, что многие другие страны, например несколько земель Германии и штатов США, позже импортировали свои первые локомотивы с завода Стефенсона (который до 1930-х годов, когда его выкупила другая компания, построил в общей сложности около 3000 локомотивов). Только потом сформировалась их собственная промышленность, специализирующаяся на строительстве локомотивов («Borsig» стала наиболее известной компанией в Пруссии). 27 сентября 1825 года – день открытия рельсового пути из Дарлингтона в Стоктон длиной почти 60 километров, считается днем рождения железнодорожного пассажирского транспорта. Новое творение Стивенсона под названием «Locomotion No.1» вез не менее 34 вагонов с примерно 600 пассажирами. Часть вагонов загрузили углем, поскольку предполагалось, что этот рельсовый путь будет служить и для пассажирских, и для грузовых перевозок. Первый рейс проблемы не обошли стороной: вагон потерял колесо, и его пришлось отцепить, далее в пути была сделана еще одна остановка на 35 минут, потому что «Locomotion No.1» потребовался небольшой ремонт на свободном участке. Это не повлияло на хорошее настроение и пассажиров, и бедного населения в пункте назначения, которому в честь этого праздника выдавали уголь, привезенный для использования предстоящей зимой в качестве отопительного материала.

С открытием линии из Манчестера в Ливерпуль в 1830 году, омраченным несчастным случаем с мистером Хаскиссоном, путешествие по железной дороге в регионе стало реально для широких слоев населения. Вскоре добавили первую линию от Лондона до Бирмингема, а в 1840 году у Великобритании уже было 3200 километров железных дорог, что в подобных масштабах было достигнуто только в США. Во Франции в то время было около 550 километров путей. Движущей силой разработки локомотивов и расширения маршрутной сети являлся инженер и изобретатель Марк Сеген. Дух первопроходца был, скажем так, у него в крови.

Отправившись в Англию на несколько месяцев, Сеген работал со Стивенсоном и пытался реализовать его идеи во Франции. В рамках концессии[62] он приступил к строительству железнодорожной линии от Сент-Этьена до Лиона, завершенному в 1832 году. Линия стала первой в своем роде на европейском континенте.

Первым немецким железнодорожным сообщением был короткий, но знаменитый маршрут из Нюрнберга в Фюрт, открытый утром понедельника 7 декабря 1835 года на глазах у тысяч праздных зрителей и около 200 пассажиров. Благодаря получившему имя «Adler» локомотиву из Англии, который обслуживал инженер и машинист англичанин Уильям Уилсон, впоследствии ставший любимцем жителей Нюрнберга и даже нашедший в этом городе свое последнее пристанище в 1862 году, шесть километров были пройдены менее чем за четверть часа. Примечательно, что новое устройство было не слишком тепло встречено местными врачами; за два года до первого дальнего рейса Верховная медицинская комиссия Баварии выразила мрачное предречение: «Быстрое движение неизбежно вызовет у путешественников заболевание мозга, особый вид Delirium furiosum[63]. Но если путешественники хотят подвергнуть себя этой ужасной опасности, государство должно по крайней мере защитить зрителей, потому что в противном случае они станут жертвами той же болезни мозга, увидев быстро движущуюся паровую машину. Необходимо оградить вокзал с обеих сторон высоким деревянным забором» [3]. Стремление к действиям сильного государства в качестве инструмента для решения проблем, по-видимому, прочно укоренившееся в генах Германии, осталось без внимания. Ландшафт так и не был испорчен деревянным забором, зато спрос на новое транспортное средство непрерывно рос: всего за три года открыли железнодорожные линии из Берлина в Потсдам, из Брауншвейга в Вольфенбюттель и из Дюссельдорфа в Эркрат. Примерно в середине XIX века Германия пережила настоящий бум строительства железнодорожных линий и станций. В 1876 году поток пассажиров на маршрутах различных немецких железнодорожных компаний уже достиг около 205 миллионов.

Результатом расширения железнодорожного сообщения стало нечто, на что большинство людей в повседневной жизни не обращало внимания, но что было остро необходимо при поездках на большие расстояния. Во многих европейских странах установили стандартное время. До этого в бесчисленных населенных пунктах было свое, местное, время, в зависимости от высшей точки солнца в полдень. То, что над фермером недалеко от Херфорда в Восточной Вестфалии оно поднималось на несколько минут раньше, чем над пастбищами крестьянина в Нижнем Рейне близ Клеве, никого не беспокоило. Даже работа почтовой кареты не страдала от того факта, что в Дрездене, откуда уезжал экипаж, часы показывали другое время, нежели чем в тот же момент в пункте назначения в Лейпциге. Эпоха железных дорог изменила положение дел, поскольку потребовалось согласовывать расписания и маршруты. С появлением однопутных железных дорог точное хронометрирование стало в прямом смысле слова жизненно необходимым. Дороги таили в себе потенциальную опасность, которую старались контролировать прежде всего с помощью телеграфной связи, устанавливаемой вдоль рельсов. С помощью этой технологии одна станция могла «обсудить» со следующей, какой поезд ждать и какая линия будет занята. Тесное сосуществование в едином пространстве железной дороги и телеграфного провода, которое до сих пор является нормой на многих маршрутах, напоминало современникам физиологию живых существ. «Телеграф, – так описывает увиденное Вольфганг Шивельбуш в своей определенно стоящей прочтения книге об эпохе железных дорог, – становится неотъемлемым элементом машинного ансамбля железной дороги, которая без него, по словам сына композитора и знатока философии железных дорог Макса Марии фон Вебера, была бы словно организм без нервной системы: „…как мышцы человеческого тела являют собой безжизненную плоть без пронзающих их нервов, так мышцы, что даровали человечеству изобретения Уатта и Стивенсона, обладали бы лишь половиной своей силы, если бы их не озаряла направляющая мысль нервов телеграфных проводов”» [4].

Впервые гринвичское время, изначально утвержденное в XVII веке для мореплавателей (на него настраивались хронометры британских кораблей, курсировавших по мировым океанам), было введено в Великобритании в качестве стандартного для железнодорожных перевозок. В Германии в 1893 году с принятием «Законодательного акта об определении времени» для всей Германской империи от Эмдена до Бреслау, от Саарбрюккена до Кенигсберга, было введено единое время – на час меньше времени по Гринвичу. Эта разница сохраняется по сей день, щекоча нервы все новым и новым авиапассажирам, которые, скажем, вылетают в 11:50 из аэропорта Дюссельдорфа и, если полет проходит хорошо и отсутствуют какие-либо промедления, приземляются в Хитроу в 11:40 утра.

Чувства людей в Европе по отношению к технике, внезапно открывшей перспективу достижения горизонта, изложили на бумаге многочисленные современники. Самыми красноречивыми были слова жившего в Париже поэта Генриха Гейне: «Открытие двух новых железных дорог, одна из которых ведет в Орлеан, а другая – в Руан, вызывает здесь напряжение, которое ощущает каждый, кто не стоит на социальной изолирующей подставке[64]. В этот момент все население Парижа как бы образует цепь, где один человек проводит электрический ток другому. Но в то время как большая толпа недоуменно и ошеломленно смотрит на внешний облик великой движущей силы, мыслитель охвачен необычайным страхом, какой мы всегда испытываем, когда случается самое чудовищное и неслыханное, последствия чего колоссальны и непредсказуемы. Мы ощущаем лишь то, что все наше естество движется вперед по новым путям, мечась из стороны в сторону, что нас ждут новые условия, радости и невзгоды, а неизведанное проявляет свое зловещее очарование, притягивая и пугая одновременно. Наши предки, должно быть, чувствовали то же самое, когда была открыта Америка, когда изобретение пороха ознаменовало их первые выстрелы, когда печатный станок отправил в мир первые листы со словом Божиим. Железные дороги – это еще одно провиденциальное событие, дающее человечеству новый поворот, меняющее цвета и образ жизни; начинается новая глава в мировой истории, и наше поколение может похвалиться тем, что оказалось ее частью. Какие изменения должны произойти теперь в нашем взгляде на вещи и в наших идеях! Пошатнулись даже элементарные представления о времени и пространстве. Железные дороги убили пространство, и у нас осталось лишь время. Если бы у нас только было достаточно денег, чтобы окончательно изничтожить и его! Теперь дорога до Орлеана занимает четыре с половиной часа, и столько же времени требуется, чтобы добраться до Руана. Что же будет, когда проложат линии в Бельгию и Германию и их соединят с местными железными дорогами! Мне кажется, горы и леса всех стран приближаются к Парижу. Я уже чувствую запах немецких лип; Северное море бушует перед моей дверью» [5]. Но у прогресса была и обратная сторона.

Практически сказочное чувство безопасности, которое знаменитая лондонская актриса Фанни Кембл испытала на пути из Манчестера в Ливерпуль в 1830 году, длилось недолго: «Закрыв глаза, я испытала чувство полета, которое было довольно приятным и неописуемо странным, и все же я чувствовала себя в полной безопасности и нисколько не боялась» [6]. Несчастные случаи, сопряженные с новой техникой, стали проблемой для общественности, которая знала о катастрофах, связанных с мобильностью, только из новостей о случайных кораблекрушениях. Однако для большинства читателей газет эти события представлялись вестями из другого мира, так как лишь немногие когда-либо в своей жизни всходили на корабль. Железная дорога же, напротив, быстро превратилась из объекта восхищения в норму, и путешествие по ней – а значит, и подверженность потенциальным опасностям – стало чем-то повседневным.

Автор ранней французской энциклопедии о железных дорогах, опубликованной в 1844 году, высказался об этом крайне метко: «Все, что человек может сделать руками, способно привести к несчастному случаю. Из-за своего рода уравновешивающей силы чем совершеннее делается механизм, тем более масштабными становятся аварии. Именно по этой причине самые мощные и совершенные промышленные устройства, паровые машины и железные дороги, могут привести к наиболее ужасным катастрофам, если не будут тщательно контролироваться. Массы, которые они приводят в движение, их скорость и способность развивать силу имеют в целом ужасающий разрушительный эффект, если они внезапно останавливаются или отклоняются от цели. Сила пара открывает людям новые, ранее неизвестные пути. И, по-видимому, она ставит их в ситуацию, которую, пожалуй, правильнее всего будет сравнить с положением человека, движущегося по краю пропасти: всего один неверный шаг способен обернуться для него падением. Это ситуация аналогична тому, что механики называют неустойчивым равновесием, которое может быть нарушено малейшим воздействием» [7].

Именно во Франции крупная железнодорожная авария на раннем этапе показала, что эта технология также не может быть всецело подвластна людям. После всенародного праздника в Версале 8 мая 1842 года поезд, который из-за большого количества пассажиров тянули два локомотива, вез множество путешественников обратно в Париж. У первого из двух локомотивов при приближении к границе Парижа сломалась ось; он соскользнул с небольшого склона и после падения взорвался. Это привело к возгоранию трех сошедших с рельсов вагонов. Одно то, что они были сделаны из дерева, уже представляло собой смертельную опасность. Но что еще хуже, железнодорожники запирали купейные вагоны незадолго до отправления[65]. Пассажирам в запертых вагонах не удалось спастись. По официальным данным, в результате аварии сгорело 50 человек, по другим же оценкам, погибло около 200. После этого во Франции купе больше не запирали; тем не менее в других местах эта практика сохранялась до тех пор, пока не произошла еще одна ужасная катастрофа. Во время самой страшной железнодорожной аварии в истории Ирландии возле Армы 12 июня 1889 года локомотив оказался слишком слабым, чтобы вытянуть на подъеме все вагоны специального поезда с 800 пассажирами, по большей части школьниками, ехавшими с экскурсии. Некоторые вагоны отделились и покатились вниз, где столкнулись с другим поездом. 81 человек, в большинстве своем дети, погиб в закрытых купе, более 250 получили травмы.

Несмотря на громкие заголовки, возвещающие о несчастных случаях, железнодорожные перевозки превратились в средство передвижения, которое в связи с быстро растущим числом пассажиров в целом было довольно безопасным, и его стандарты безопасности на протяжении столетия неуклонно улучшались во многих странах. Вероятность несчастного случая со смертельным исходом на заводе в эпоху очень низкого уровня развития охраны труда была намного выше, чем шанс попасть в серьезную железнодорожную аварию. Тем не менее известия о таких катастрофах все принимали близко к сердцу. По словам одного английского журналиста, дело было не только в количестве жертв, но и в «близости к жизни каждого из нас. Мы все передвигаемся по железным дорогам, и поезда, их столкновения, станции и локомотивы – это не расхожие слова, произносимые нами в определенных ситуациях, они являются частью повседневной жизни» [8].

Не столь критичным, как аварии, но все же ощутимым недостатком поездов по железной дороге было неблагоприятное воздействие на здоровье многих путешественников – иногда объективное, но зачастую, правда, субъективное, однако от этого не менее обременительное для пострадавших.

Джон Эрик Эриксен был одним из самых известных хирургов Англии. Он родился в Копенгагене в 1818 году в обеспеченной семье, после учебы в Париже и Лондоне остался в городе на Темзе. В возрасте 32 лет его назначили профессором хирургии в местном университетском колледже. В далеком будущем Эриксена ждало немало почестей: пост президента Королевского медико-хирургического общества и звание выдающегося личного хирурга королевы Виктории. Все это сложно было представить в 1866 году, когда Эриксен опубликовал содержание нескольких своих лекций в 114-страничной книге под названием «On Railway and Other Injuries of the Nervous System»[68]. На первый взгляд это истории болезни 31 пациента с травмой позвоночника, а у некоторых из них имелись поражения и других органов. У девяти из них было нечто общее: все они пережили железнодорожные аварии.

Однако в случаях с некоторыми из этих и других пациентов, обследованных Эриксеном, зачастую речь шла не о повреждении позвоночника – или даже вовсе не о позвоночнике. Маленькая книга положила начало полемике между учением об исключительно физическом (соматическом) происхождении болезней и мнением, что истоки болезни могут иметь психологический характер, когда человек ощущает себя больным. Симптоматика «Железнодорожного позвоночника» также означала усиление страха перед безудержной механизацией, царившего в подсознании многих современников; наблюдения Эриксена стали ранним вкладом в исследование психосоматических заболеваний. При этом позвоночник не обязательно должен был быть поврежден, что доказывает крайне трагическая судьба одного человека из другой книги Эриксена: «Шестидесятилетний джентльмен в добром здравии отправился в город [Лондон] 24 марта 1866 года по одной из линий, ведущих в пригород. Его палец попал между дверью [в купе] и ее рамой, вследствие чего оказался придавлен. Несчастный случай вызвал сильную боль и небольшую потерю крови. Бледный, измученный, шокированный пациент вернулся домой. Обрабатывавший палец доктор Вайтман увидел на конечности значительные ссадины и следы ушиба, однако повреждения костей не обнаружил.

В течение месяца рука стала дергаться, появились стреляющие боли и судороги, похожие на тетанические сокращения мышц. 29 апреля у него случился легкий судорожный припадок. За ним последовало онемение, ощущение покалывания, будто маленькие иглы вонзались в кожу руки и кисти, подергивание лица, а также чувство усталости и слабость. До аварии он был сильным мужчиной, теперь же не мог вынести и малейших физических нагрузок, мгновенно начиная чувствовать усталость и изможденность. Тем не менее он вернулся к своей профессии агента по недвижимости и работал в течение шести месяцев, хотя и с перерывами. Затем ему пришлось оставить работу. Дела у него пошли под откос, и 13 сентября 1867 года он умер от осложнений, связанных с размягчением мозга[69]» [9].

Столь осторожные формулировки в приведенном обширном анамнезе симптомов, появившихся в результате относительно незначительной травмы, позволяют допустить вероятность того, что к моменту несчастного случая у пациента уже имелось заболевание центральной нервной системы, никак не проявляющееся. В коллекции случаев Эриксена это стало исключительным примером преимущественно психосоматического патогенеза. У многих других пациентов Эриксена обнаруживалось фактическое повреждение анатомической структуры, которая долгое время была центром его исследований, – позвоночника. В своей статье лондонский хирург описал ход несчастных случаев, теперь называемых «хлыстовой травмой». Однако разница в том, что в XXI веке поезд редко становится транспортным средством, в котором получают травмы; чаще всего это происходит в автомобилях: «При столкновениях на железной дороге, когда человека с большой силой перебрасывает с одной стороны вагона на другую, голова многократно резко двигается вперед и назад. Кажется, что голова движется сама по себе, а пациент временно теряет контроль над мышцами шеи и затылка. <…> Масштабы повреждений, полученных из-за железнодорожной аварии, на мой взгляд, не просто распознать или оценить. Видимые нарушения в функционировании конечностей или жизнедеятельности в целом, о которых мы так много читаем и которые высвобождают в нас эмоции ужаса, – это лишь часть страданий, переживаемых несчастной жертвой. В масштабах аварий на железных дорогах, помимо обычных травм, есть нечто влияющее на состояние нервной системы» [10].

То, что Эриксен описал и почувствовал у многих из своих пациентов, но, конечно, не у всех, – это комплекс симптомов, который полтора столетия спустя назовут посттравматическим стрессовым расстройством, на английском языке PTSD (post-traumatic stress disorder). Как и в случае с некоторыми пациентами Эриксена, пострадавший не всегда имел физическую травму. Болезнь могло породить и сопереживание другому пострадавшему. Как бы то ни было, количество жертв войн и кризисов, террористических атак и повального насилия среди некоторых народов XXI века затмило число людей, пострадавших в XIX веке от Railway Spine – предшественника PTSD.

После своего звездного часа – применения хлороформа во время родов королевы Виктории – Джон Сноу снискал королевскую благосклонность. Он наслаждался ею, несмотря на то, что королева довольно быстро становилась ворчливой. Теперь Сноу мог бы вести зажиточную жизнь врача лондонской элиты. Такая высочайшая форма признания позволяла ему ограничиться клиентурой высшего сословия, его практика стала бы заветным Элизиумом[70] лордов и банкиров, коммерсантов и парламентариев – и, прежде всего, их жен. Последние всеми правдами и неправдами боролись за то, чтобы их следующие роды прошли à la reine[71], то есть чтобы боль была значительно ниже той, на которую их извечно обрекала природа.

Дальнейшую цепочку событий инициировала женщина с противоположного конца социального спектра. И именно эти события закрепили фигуру Джона Сноу в медицинской и социальной истории человечества куда более прочно, чем это сделало бы новаторство метода избавления от боли. Одна лишь прогулка в отдалении от его лондонской квартиры перенесла Сноу в совершенно другой мир и превратила в основателя современной эпидемиологии – науки о происхождении и распространении болезней, которая в 1850-х и 2020-х годах возымела колоссальное значение в борьбе с эпидемиями и пандемиями.

Знаменательное событие произошло немыслимо банально. 28 августа 1854 года молодая женщина по имени Сара Льюис стирала пеленки дочери, которой было лишь несколько месяцев. У маленькой девочки, чье имя затерялось в тумане истории, была диарея, сопровождающаяся лихорадкой. Сара Льюис, жена полицейского, слила грязную воду в сточную яму перед своим домом по адресу Брод-стрит, 40 в Сохо, в Лондоне. В нескольких шагах от ямы располагался насос для питьевой воды.

Боязнь заразных болезней – один из основных человеческих страхов. С древних времен человечество снова и снова настигают эпидемии, поражающие большие территории вроде городов или целых стран, и пандемии, во время которых инфекция распространяется во все уголки мира. Почти всегда они сотрясали общественный порядок, системы правления и экономические сферы; иногда даже меняли мир, по крайней мере, в сознании и восприятии выживших. Столкновение с этой напастью много говорит о силе затронутых государств и обществ: сохранят ли они свои ценности и культуру, преодолеют ли угрозу, став более сильными, или же перестанут хранить верность основополагающим принципам из-за распространяющейся инфекционной болезни. Быть может, это произойдет в большой степени из-за страха перед ней, и они поставят суеверия и панику выше знаний и разума, а инициированные властями репрессии и принуждение выше личной свободы и права принимать решения.

На этом фоне стоит воздать должное Римской империи в период ее расцвета, во втором столетии после Рождества Христова. Примерно в 165 году нашей эры эпидемия распространилась по империи, простиравшейся в то время от Британии до Египта и контролировавшей земли до Рейна и Дуная, в регионе, жители которого впоследствии будут говорить на немецком.

По оценкам, которые для тех времен едва ли могут быть точными, число жертв составляло от пяти до десяти миллионов умерших, что примерно соответствовало 10 процентам (или даже больше) людей, живших в части Европы, которая находилась под римским управлением. Тем не менее это не привело ни к внутренним волнениям, выходящим за рамки считавшихся нормальными в то время, ни к проблемам с управлением гигантским государством. С тяжелым кризисом Римская империя столкнется только в следующем, третьем, веке, когда к экономическим и политическим потрясениям – последние были частично вызваны чередой слабых императоров, чья жизнь насильственно завершалась после непродолжительного периода правления, – добавились еще и внешние факторы, как, например, угрожающее снабжению населения изменение климата [1].

В последующие века эпидемии регулярно обрушивались на Европу. В эпохи, когда голод был скорее правилом, чем исключением, патогены, будь то вирусы или бактерии, в основном нападали на популяции с ограниченной иммунной защитой. На протяжении веков стремительное распространение эпидемий сдерживала слабая урбанизация. Города, процветавшие во времена Римской империи, – в Германии это были, скажем, Трир, Майнц, Кельн и Регенсбург – во многих областях пришли в упадок между V и X веками. А города, особенно густонаселенные, способствуют распространению инфекции. Патогены способны быстро переходить от одного «хозяина» к другому в переполненных жилых домах, на оживленных рынках и во время поездок – не имеет значения, идет ли речь о воздушно-капельной инфекции, при которой, например, вирусы выдыхаются или выкашливаются, или об инфекции, передающейся с загрязненной водой или зараженной пищей. Переносчиком не обязательно должен быть человек: блоха также может служить патогену временным хозяином, и вместе они с легкостью переходили от одного человека к другому, веками распространяя чуму.

С экономическим и культурным подъемом, ознаменовавшим Высокое Средневековье, города во многих частях Европы снова начали расцветать. Обращенные к небу соборы, возведенные в XI–XIII веках, служат таким же свидетельством этого расцвета, как и средневековые городские центры Европы, популярные среди туристов, особенно из Азии и Америки. Многие сохранили первозданный вид благодаря хорошему уходу и реставрации – например, в Брюгге, в шведском Висбю и английском Честере; в других городах, таких как Аугсбург, Любек или Хильдесхайм, возвели псевдосредневековые соборы после того, как оригиналы были разрушены во время войны в XX веке. Именно в этих городах нашла большую часть своих жертв апокалиптическая эпидемия, ставшая переломным событием в историографии континента и навсегда укоренившаяся в сознании Европы как экзистенциальная угроза, разрушающая жизнь в ее привычном виде. Вопреки многолетним предположениям и опасениям верующих христиан, это произошло не в 1000 году. Три с половиной века оставалось жить Европе до появления болезни, чье имя стало символом конца света, – чумы.

Чума, занесенная из Крыма на итальянских кораблях в 1347 году, распространялась по континенту в течение следующих четырех лет, оставив нетронутыми лишь несколько регионов. Люди и не подозревали, что переносили смертельный микроб на своей одежде, на коже и в волосах. Блохи, служащие переносчиками возбудителя Yersinia pestis, распространялись повсюду из-за крыс, в то время живущих практически в каждом доме и на каждой ферме. Таким образом зараза разносилась по континенту на товарах и одежде торговцев.

Религиозный фанатизм и заблуждения, ненависть и истерия охватили многих выживших, нападения на евреев вылились в целую волну убийств в результате «черной смерти». Вспышки чумы, которую Альбрехт Дюрер на одной из своих самых известных гравюр изобразил в виде одного из всадников Апокалипсиса, возникали в Европе более трех столетий, нередко сопровождая политические кризисы и войны, такие как Тридцатилетняя война.

В 1665–1666 годах на Лондон обрушилась двойная катастрофа: Great Plague – Великая эпидемия чумы и последовавший за ней Great Fire – Великий лондонский пожар, уничтоживший большую часть города и бушевавший в течение четырех дней в сентябре 1666 года. Вторая катастрофа, возможно, положила конец первой, ведь грязные, кишащие крысами дома сокрушило пламя.

В XIX веке чума в Европе канула в Лету. «Пестиленцией», высшим проявлением смертельного мора, современники считали другое заболевание азиатского происхождения – холеру. Прибыв из Индии через Россию, она впервые нанесла серьезный удар по немецкоязычному региону и Западной Европе в 1831 году.

А человеческий кишечник, книги о котором сегодня в списках бестселлеров, был однозначно табуированной темой. Тем временем в кишечнике возбудители холеры выделяли токсин, обладающий ужасным воздействием, который врачи называли «поносом, похожим на рисовый отвар». Непроизвольное выделение литра (или более) подобной жидкости могло настигнуть инфицированного буквально в любом месте: в экипаже на дороге или во время похода в церковь в воскресенье. Холера вызвала отвращение и стыд, по своей силе, вероятно, намного превышающие любой всплеск эмоций, который люди более ранних эпох могли испытывать во время вспышек чумы.

Большинство европейских государств пытались изолировать себя от соседних стран и в целях защиты от распространения инфекции использовали элементарные меры дезинфекции, такие как окуривание почты. Некоторые обозреватели предостерегали от правительственных мер вроде закрытия границ. «Самое большое несчастье, с которым может столкнуться Германия, – сказал врач и писатель Фридрих Александер Симон, – запрет на торговлю; это гораздо большее несчастье, чем сама холера» [2]. Однако болезнь невозможно было сдержать: она забирала и богатых, и бедных, не останавливаясь перед по-настоящему громкими именами. Ее жертвами стали философ Фридрих Вильгельм Гегель, военный теоретик Карл фон Клаузевиц и, во время более поздней пандемии 1840-х годов, даже глава государства, Джеймс Полк, одиннадцатый президент Соединенных Штатов. Эта участь постигла его в 1849 году после истечения пономочий; Полк был поспешно погребен без каких-либо пышных церемоний.

Для крупнейшей торговой державы той эпохи, Англии, самоизоляция из-за пандемии не представлялась возможной. Летом 1831 года смерть в виде вибриона, возбудителя холеры, сошла на берег в северном английском портовом городе Сандерленд. Первой зафиксированной жертвой стал некий Уильям Спраут; несколько месяцев спустя, в феврале 1832 года, умер первый житель Лондона – некий Джон Джеймс. К тому времени, когда в конце 1833 года утихла первая эпидемия холеры, за ними в могилу последовали более 20 000 британцев. В Англии, как и в других странах, холера оставалась постоянным спутником жизни людей, способным в любой момент вновь заявить о себе. Это могли быть небольшие локальные вспышки, новые волны эпидемии или пандемии. В политически неспокойные 1848–1849 годы безвременная кончина после встречи с холерой ждала около 50 000 человек в Англии и Уэльсе.

Умы многих образованных людей занимали причины появления холеры и других эпидемий, а также механизмы их распространения. Большинство из них пришли к выводу, что верна традиционная теория миазмов, которой много сотен, даже тысяч лет. Согласно ей, в воздухе циркулируют гнилостные патогенные вещества, которые, в зависимости от интерпретации, появляются из земли, воды или под влиянием луны и звезд. Это заблуждение восходило к отцам-основателям медицины, вследствие чего оно и не могло подвергаться сомнению. Сам Гиппократ основал это учение почти две с половиной тысячи лет назад – весомый аргумент в пользу правильности этого объяснения. Гиппократ, как пишет современный биограф Сноу, «был настолько одержим проблемой качества воздуха, что некоторые из его медицинских трактатов читаются как инструкции для начинающего метеоролога» [3]. В итальянском языке для вдыхаемого и выдыхаемого людьми вещества, распространителя пестиленции и смерти, надолго закрепилось понятие «malaria» (плохой воздух). Слово сохранило свое место в медицинской терминологии, только сегодня обозначает болезнь, связанную не с воздухом, а с комарами.

Описания гнилостного воздуха повсеместно встречались в публикациях современников. Социолог Генри Мэйхью, в основном исследовавший бедность лондонского населения и условия жизни непривилегированных слоев общества, описал свои впечатления во время посещения района Бермондси в 1849 году так: «Ступив на этот остров чумы, вы буквально ощутите запах кладбища; тошнота и тяжесть переполняют любого, кто не привык дышать этим затхлым воздухом. Не только нос, но и желудок чувствует, насколько отягощен здесь воздух сероводородом» [4]. The Times предложила обширную теорию миазмов, включавшую в себя различные виды воздействия, «теорию теллурических [= земных] токов, согласно которой яд выделяется землей», «электрическую теорию», предполагавшую влияние состава атмосферы, а также озонотерапию, основанную на ограничении попадания в организм молекул кислорода в воздухе и различных вредных веществ, таких как «гнилостные дрожжи, испарения, исходящие от канализаций, могил и тому подобного». В статье мельком упоминалась другая теория, согласно которой микроскопически маленькие существа, animaculae, могут вызывать холеру, однако большого значения этому объяснению не придали [5].

Даже Флоренс Найтингейл считала воздух единственным возможным передатчиком и предостерегала от его потенциально пагубного влияния: «Впуская воздух в комнату или палату пациента, очень немногие задумываются о том, откуда он берется. Воздух может поступать из коридора с единой вентиляцией с другими отделениями, из непроветриваемого зала, полного паров газа, еды и различных видов затхлости. Он может исходить из кухни в подвале, сточной ямы, прачечной, туалета или даже, в чем я сама убедилась, из сточных каналов, переполненных нечистотами» [6]. И все же: несмотря на то, что сточные воды, выгребные ямы и мусорные свалки считались яркими примерами зон со зловонным воздухом, кишащим миазмами, некоторые исследователи, такие как Генри Мэйхью, замечали, что в группе людей, наиболее подверженных риску согласно этой теории, смертность отнюдь не выше, чем у остального населения. Речь шла о так называемых тошерах, пытавшихся найти что-то более или менее ценное в невообразимой грязи на дне лондонской жизни и в канализации. Если бы теория миазмов подтверждалась доказательствами, то представители этой профессиональной группы, изо дня в день вдыхающие тошнотворные и нередко легковоспламеняющиеся испарения, должны были бы сигнализировать об опасности своей смертью, словно канарейки, оказавшиеся в угольных шахтах. Мэйхью, однако, отметил, что эти занятые незавидным делом профи были преимущественно крепкими и – исходя из стандартов того времени – здоровыми на вид мужчинами, некоторые из которых доживали до 60–80 лет – по меркам той эпохи практически библейский возраст.

В Лондоне, казалось, смердящий воздух распространялся до небес, а тот факт, что по большей части именно бедняки страдают холерой, сторонниками теории миазмов воспринимался как вполне логичный. В городских кварталах, населенных стремительно растущим пролетариатом, было во всех отношениях намного грязнее, чем в жилых кварталах богатых коммерсантов, не говоря уже о загородных имениях аристократии за пределами мегаполиса. Миазмы, поднимающиеся ли с земли, вызванные ли магнитными потоками или небесными телами, встречали в этих кварталах население с ослабленной физической конституцией (недоедание и предшествующие болезни пострадавших обычно ослабляли иммунную систему) или недостаточно твердыми (по сравнению с буржуазной элитой) моральными устоями.

Самым главным определяющим условием такого существования стал взрывной рост городов. Население Лондона почти утроилось с 1800 по 1851 год, количество людей с чуть менее одного миллиона выросло до более двух с половиной. И рост населения не сопровождался соразмерным увеличением городской территории или подготовкой хоть сколько-нибудь адекватной жилой площади – число людей на квадратный километр все росло и росло. Современник описал комплекс сдающихся в аренду квартир в районе Холборн: «Вокруг площади 22 здания, первый этаж почти каждого из них полон зловонных отходов, копившихся здесь годами. Некоторым кажется маловероятным, что здесь могут жить люди: в полу дыры, лестницы разломаны, с потолка сыплется гипсовая штукатурка. У одного дома проломлена крыша, потому что однажды ночью пьяная женщина пыталась спастись от своего мужа, пробравшись сквозь черепицу» [7].

Во многих местах утилизация экскрементов двуногих и четвероногих совсем не была организована: зачастую отходы сбрасывались в ямы или подземные и надземные водопроводы, конструкция которых не была столь эффективной, как сегодня. Скопления фекалий нередко оказывались в непосредственной близости от источников питьевой воды, например, на Брод-стрит, где Сара Льюис постирала пеленки своей больной маленькой дочери всего в нескольких шагах от насоса в земле. Повсеместно распространяющееся – прошу у великодушного читателя прощения, ведь едва ли удастся избежать в данном контексте подобных выражений – дерьмо и его запах раздражали кожу лиц людей. Заботившаяся об обездоленных евангельская христианка Мэри Бейли, чьи слова были опубликованы в журнале писателем Чарльзом Диккенсом, так описала Северный Кенсингтон: «Затхлые водоемы, открытая канализация, кошмарные выгребные ямы, все смердит самым тошнотворным из возможных запахов, не найти ни капли чистой воды, все под завязку переполняет разлагающаяся субстанция. На некоторых участках построили колодцы, но попадающий в них органический материал сделал их бесполезными. В некоторых колодцах вода протухшая и черная… Почти все жители выглядят больными, женщины чаще всего жалуются на тошноту и отсутствие аппетита. У них впавшие глаза и сморщенная кожа» [8].

Сохо был одним из районов, которые большинство посетителей великой Всемирной выставки, излучающей имперский лоск, обходили стороной, прогуливаясь по Лондону под впечатлением от захватывающего вида Хрустального дворца. После великой чумы 1665 года поселение, первоначально называвшееся «Craven’s Field»[72] и принадлежавшее графу Крейвену, однозначно не считалось трущобами – скорее это был довольно смешанный в социальном плане жилой район. Хотя в нем, по сравнению с такими благополучными районами, как Мейфэр, имелся ряд распространяющих интенсивный запах промышленных и коммерческих объектов вроде боен, кожевенных заводов и пивоварен, которые сыграют большую роль в этой истории. В некоторых местах Сохо, казалось, сталкивались разные миры: на одной стороне улицы расположился комплекс домов развивающейся и уверенной в себе буржуазии, в том числе величайшего ее критика, немецкого эмигранта Карла Маркса. Грязные и переполненные дома по другую сторону улицы могли бы наглядно продемонстрировать ему положение пролетариата, безжалостно эксплуатируемого имущим классом.

Местопребыванием представителя среднего класса, выбравшего профессию врача, становившуюся все более уважаемой, также был Сохо. «Практика» Джона Сноу располагалась на Фрит-стрит, 54, он был одним из четырех врачей в этом районе; личная квартира Сноу находилась на Саквилл-стрит (окраина Сохо). Мысли о холере не оставляли его с момента начала карьеры врача. Когда в 1848–1849 годах Лондон снова настигла эпидемия, он отправился исследовать причины. Теория миазмов казалась ему бессмысленной.

Почему в одном доме болезнь выкашивала целые семьи, тогда как в соседнем доме или здании напротив не заболевал никто, если все люди должны были подвергнуться воздействию одних и тех же загадочных болезнетворных веществ в воздухе?

И еще один факт заставлял Сноу все глубже погружаться в раздумья: он знал врачей, которые долгое время находились в одной комнате с больными холерой. Почему заболевание не распространилось на его коллег, несмотря на тесную пространственную близость и то, что все находящиеся в комнате вдыхали один и тот же якобы «миазматический» воздух? Дело было однозначно не в воздухе, более того, по всей видимости, передача осуществлялась даже не от человека к человеку. Это осознание лишило Сноу последней капли страха – если таковой вообще был – перед инфекцией; он не старался избегать контактов с зараженными.

В 1849 году Джон Сноу изложил свои мысли в изданной им самостоятельно 31-страничной брошюре под названием «О способах распространения холеры». В ней он остановился и на теории миазмов: «Верить в такой способ распространения холеры гораздо менее печально, чем в обратное. Что может быть настолько же плачевным, как мысль о том, что какое-то невидимое зло проникло в атмосферу и распространяется по всему миру?» [9]. Реакция коллег была учтивой, однако свое предположение о том, что питьевая вода являлась возможным источником инфекции, Сноу еще не доказал. В газете London Medical Gazette была высказана мысль, взбудоражившая и не отпускавшая Сноу в течение следующих пяти лет, пока не представилась возможность предоставить доказательства: «Получился бы experimentum crucis[73], если бы воду доставили туда, где ранее не появлялась холера. Теоретически она вызовет болезнь у всех, кто ее использовал, а те, кто этого не делал, останутся здоровы» [10].

Питьевая вода в Лондон в основном поставлялась двумя компаниями: «Lambeth Water Company» и «Southwark and Vauxhall». Только после эпидемии 1848–1849 годов кое-что изменилось: «Lambeth» теперь набирал воду не из Темзы вблизи Лондона, а из сельской местности вдоль реки. Сноу увидел, что люди обоих полов, разных возрастов и профессий, джентльмены и бедняки, разделились на две группы: одни получали воду из Лондона, содержащую нечистоты и, следовательно, то, что может содержаться в организмах больных холерой; другая группа получала сравнительно более чистую воду. Результаты первого научного исследования распространения болезни были ясны: в то время как в 1848–1849 годах смертность в районах, обслуживаемых обеими компаниями, была одинаковой, в 1854 году смертность среди клиентов «Southwark and Vauxhall» превысила смертность клиентов «Lambeth» в 8–9 раз: на каждые 10 000 хозяйств, использующих воду «Southwark and Vauxhall», приходилось 315 смертей от холеры, тогда как на каждые 10 000 хозяйств с водой «Lambeth» – лишь 37.

Однако настоящим шедевром Сноу стала детективная рабо– та, начатая в воскресенье, 3 сентября 1854 года, в районе Сохо вдоль Уорик-стрит, Литтл-Мальборо-стрит и Брод-стрит, в квартале с не слишком подходящим названием – учитывая сложившуюся ситуацию – Голден-сквер, «золотая площадь». Здесь холера бушевала особенно яростно с 1 сентября и, похоже, унесла больше жизней, чем в любом другом районе Лондона во время третьей крупной эпидемии. Сноу охарактеризовал разразившуюся в непосредственной близости от него эпидемию как самую страшную вспышку, которая когда-либо происходила в Соединенном Королевстве – это было скорее его субъективным впечатлением, чем фактическими данными. Однако нет сомнений в том, что район сильно пострадал; к третьему сентября более 120 жителей этих улиц умерли. (К концу месяца, когда эпидемия стихнет, их число достигнет уже 600.) Некоторых больных доставили в местную Мидлсекскую больницу, где о них заботилась, в частности, Флоренс Найтингейл.

Сноу взял пробы воды из различных колонок, с помощью которых жители района получали питьевую воду. Некоторые выглядели грязными, но вода из колонки на Брод-стрит была относительно чистой. Неужели то, что вызывает холеру, настолько мало, что способно ускользнуть от человеческого глаза? Джон Сноу понятия не имел, что почти в то же самое время, когда он осматривал колонки Сохо, ходил от двери к двери и спрашивал людей, откуда они берут воду, болен ли кто-нибудь в семье или в доме холерой или, God forbid[75], умер ли кто от нее – что именно в те дни и недели анатом из Флорентийского университета склонялся над своим микроскопом. Филиппо Пачини исследовал ткань кишечника пациентов, умерших от холеры. На этих образцах тканей итальянский врач заметил то, чего никогда раньше не видел под микроскопом: маленькие объекты, похожие на запятые. Пачини дал им название «Vibrio»[76].

В том же году он опубликовал свои наблюдения в газете Gazzetta Medica Italiana под названием «Osservazioni microscopiche e deduzioni patalogiche sul cholera asiatico»[77]. Итальянский, однако, не был ведущим научным языком в 1850-х годах, и так случилось, что Джон Сноу никогда не слышал о новаторской работе Пачини, а ставший впоследствии знаменитым Роберт Кох снискал еще одни[78] лавры 30 лет спустя за свое предполагаемое открытие возбудителя холеры. Открытие Пачини будет должным образом признано лишь в ХХ веке.

Вода из колонки на Брод-стрит была прозрачной и настолько «приятной на вкус», что ее, с ароматизаторами и, вероятно, красителями, предлагали в виде шербета в ресторанах и аптеках района. Несмотря на это и на отсутствие микроспопа, подозрения Джона Сноу все больше сосредотачивались именно на этой колонке. Подозрение подкреплялось количеством живших в непосредственной близости от насоса людей, с которыми он разговаривал: «Я обнаружил, что почти все смертельные случаи произошли в домах, расположенных на небольшом расстоянии от колонки. В домах, расположенных ближе к другой колонке, погибло всего десять человек. В пяти из этих случаев, по словам членов семей погибших, им всегда приносили воду с Брод-стрит, потому что ее они предпочитали воде из ближайшей колонки. В трех других случаях погибшими были дети, посещавшие школу рядом с колонкой на Брод-стрит. Точно известно, что два ребенка пили из нее воду, а родители третьего предполагают, что и их ребенок пил воду там» [11].

Эта Ghost Map[79] считается одним из важнейших документов в истории медицины. Почти каждый многоквартирный дом в шаговой доступности от колонки на Брод-стрит был отмечен такой черточкой. Но Сноу, все сильнее убеждавшийся в том, что возбудитель холеры распространяется через воду, подкрепил это предположение еще и несколькими белыми пятнами на карте. В работном доме и богадельне на Поланд-стрит, где в тесноте проживало почти 500 человек, было всего несколько случаев холеры, в то время как соседние буржуазные дома от нее сильно пострадали. Очевидным объяснением было то, что в богадельне был свой колодец. Еще более сенсационным стало полное отсутствие черточек в квадрате на карте, представлявшем пивоварню «Lion». Она находилась всего в 30 метрах от насоса, но ни один из примерно 80 рабочих не заболел холерой. Сноу, который большую часть жизни был трезвенником, вполне мог начать сомневаться в правильности своего отказа от алкогольных напитков. Работники пивоварни, как рассказал Сноу владелец предприятия, воды практически не пили; они утоляли жажду продуктами производства, из которых делали еще более крепкий напиток, чем пиво, – солодовый ликер. Независимо от того, откуда пивоварня «Lion» брала воду, в процессе производства она достигала температуры, уничтожавшей такие микроорганизмы, как вибрионы.

По-настоящему решающим моментом в исследованиях Сноу в Сохо и, возможно, самым ярким случаем его медицинской карьеры, стало посещение одной из промышленных компаний, располагавшихся среди доходных домов в Сохо. Это была фабрика братьев Эли, пришедших на смену своему покойному отцу. Несмотря на то что вокруг них разыгралась чума, времена для братьев были удачными: они производили запалы и патроны; тогда только начиналась кампания Великобритании в Крымской войне, и их предприятие должен был ожидать новый расцвет. Эли были успешными бизнесменами, но в личной жизни, как быстро выяснилось в разговоре со Сноу, их преследовало горе. В течение очень короткого периода времени от холеры умерли 18 рабочих предприятия, однако, вероятно, это не было основным обстоятельством, угнетавшим умы предпринимателей: получение дешевой рабочей силы не было проблемой, и небольшая потеря «крови» из «артерии рабочих» предприятия не отразилась бы в балансах. Нет, крайне болезненно Эли переживали совсем другую утрату. В пятницу, 1 сентября, когда в Сохо резко взлетело число заболевших холерой и смертей, этот чудовищный недуг догнал и маму братьев, Сюзанну Эли. Всего через день ее призвал к себе упокоившийся супруг.

Сноу выразил ставшие для него обыденными соболезнования, вероятно, сопроводив их вопросом о том, жила ли покойная мать на территории компании. Когда был дан ответ, его сердце, вероятно, в миг начало биться быстрее. Нет, Сюзанна Эли жила за пределами Лондона с его миазмами, в идиллическом Хэмпстеде. Узнав это, Сноу, вероятно, замер – к тому времени он, скорее всего, уже знал, что холера пощадила Хэмпстед и что миссис Эли была единственной жертвой. Однако он узнал еще об одной детали от выражавших свою боль сыновей почившей: в тот трагический выходной уже больной матери нанесла визит племянница из Ислингтона. Родственница вернулась домой, заболела и умерла в течение нескольких часов – и это была единственная смерть от холеры в Ислингтоне. Решающая информация в этом угнетающем разговоре должна была пронзить Сноу, словно удар молнии: мама Сюзанна считала воду из колонки с родной Брод-стрит намного вкуснее той, что была в Хэмпстеде, и ей регулярно привозили из Сохо пару бидонов. И, несомненно, племяннице в те жаркие летние дни был предложен освежающий напиток.

Сноу сразу понял, что это был именно тот experimentum crucis, к проведению которого London Medical Gazette официально призывала его пятью годами ранее.

Наведение справок у местного священника, преподобного Генри Уайтхеда, который изначально был сторонником теории миазмов, привели к обнаружению нулевого пациента, первого переносчика в районе и точного механизма заражения. В организм несчастной маленькой девочки, дочери Сары Льюис, умершей от холеры, попала инфекция – из неизвестного источника, вероятно, из добытой в другом месте питьевой воды, содержащей вибрионы, – и ее мать неосознанно распространила возбудитель. Власти осмотрели сточную яму перед домом Сары Льюис и обнаружили пролом в подземной стене, через который содержимое могло беспрепятственно стекать в колодец, находившийся на расстоянии менее одного метра, откуда вода попадала в колонку на Брод-стрит.

Как это нередко бывает с прорывными научными открытиями, новый образ мышления – в данном случае свидетельство того, что холера распространяется через питьевую воду, а не через миазмы или от человека к человеку – не смог мгновенно возобладать над старыми догматами и укоренившимся образом действий. Но, по крайней мере, представление Джоном Сноу доказательств и его довольно сухие аргументы – он не был воодушевляющим оратором – оказались настолько убедительными для представителей местных органов, принимающих решения, что уже восьмого сентября они сняли ручку с колонки на Брод-стрит, несмотря на все сохранившиеся сомнения. Эта колонка, пусть и в виде копии, сделанной в 1990-х годах, по-прежнему стоит почти в точности там же, где и происходили все эти события. Колонка без ручки на улице, сейчас носящей название Бродвик-стрит, является памятником человеку с чутьем детектива, тем самым, которое иногда так нужно медикам, и в частности эпидемиологам. Пусть этот эпизод не был часом рождения эпидемиологии, но свой первый час славы она пережила именно здесь. И наконец, что не менее важно, это памятник Джону Сноу, как и носящий его имя паб, расположенный на том же углу улицы (он представляет собой также небольшой музей Джона Сноу с принадлежавшими ему вещами).

Выпить здесь эля – значит отдать дань уважения Сноу и его современникам, которым еще не были известны простые первые шаги в лечении холеры (сегодня вибрионы в организме устраняются с помощью антибиотиков).

Трагизм заключается в том, что еще за много лет до Сноу один его коллега мыслил в верном направлении. Быстрый физический упадок, а затем и смерть от холеры вызывались значительной потерей жидкости; тело «высыхает», обезвоживаются жизненно важные органы, поскольку кровь становится густой и не может должным образом их снабжать. Наилучший возможный подход – это потребление большого количества жидкости. Еще во время первой пандемии шотландский врач Томас Латта вводил больным холерой физиологический раствор в вены. Этот подход сопоставим с сегодняшней инфузионной терапией, даже учитывая то, что Латта мог не вводить необходимое количество жидкости. Свои первые опыты применения этого подхода он опубликовал в 1832 году в журнале The Lancet, но о публикации вскоре забыли. Сообщество врачей сначала не последовало его примеру, а у шотландского врача не хватило времени на долгую борьбу, как это делал Земмельвейс: Томас Латта умер в следующем году в возрасте всего лишь 36 лет от другой великой эпидемии XIX века – туберкулеза [12].

Джону Сноу тоже было отведено немного. 10 июня 1858 года он в своей «практике» перенес инсульт и умер через шесть дней в возрасте 45 лет. Природа будто хотела устроить ему особые проводы: в те дни Лондон страдал от Великого зловония. Темза была настолько грязной, что в жаркую погоду, когда был зафиксирован необычный для Англии температурный максимум в 48 °C, по всей столице Британской империи распространилась невыносимая вонь, перед которой в конце концов вынужден был капитулировать даже политический класс: «Сущая сила зловония вынудила парламент заняться этой великой лондонской неприятностью на законодательном уровне. Жара прогнала наших законодателей из части здания, выходящей на реку. Несколько депутатов, желавших основательно разобраться в этом вопросе, отправились в библиотеку, но были вынуждены немедленно ее покинуть, держа перед носом носовые платки» [13]. В следующем году началось строительство действующей по сей день канализационной системы длиной почти 2000 километров.

В третьем десятилетии XXI века – который так далек от мира Джона Сноу, где врачи, ученые и изобретатели носили длинные бакенбарды, frock coats[80] до колен и высокие цилиндры, запечатленные на старых дагеротипах – подавляющее большинство людей на всех континентах живут в городах (по крайней мере, так казалось до недавнего времени). Этой отличительной черте нашей современности в 1854 году предстояла проверка, которую она прошла благодаря детективу от мира медицины и некоторым его единомышленникам. Об этом пишет современный нам автор в своей книге о карте смерти: «Этот мир, вероятно, создали Сноу и Уайтхед. Они сделали планету городов. Мы больше не сомневаемся, что мегаполисы с десятками и миллионами людей могут быть долговечным предприятием, как сомневались викторианские лондонцы в возможности выжить в своих непомерно больших, опухолеобразных мегаполисах. Неудержимый рост крупных городов в долгосрочной перспективе может иметь решающее значение для обеспечения выживания людей на этой планете. Такая смена перспективы во многом связана с изменением взаимоотношений между микробами и мегаполисами, которое было спровоцировано эпидемией на Брод-стрит. Брод-стрит знаменует собой первый случай в истории, когда рациональный человек оценил состояние городской жизни и пришел к выводу, что города однажды станут великими укротителями болезней» [14].

«It was the best of times, it was the worst of times, it was the age of wisdom, it was the age of foolishness»[81]. Этими знаменитыми словами Чарльз Диккенс начинает роман «Повесть о двух городах», увидевший свет в 1859 году. Это история о любви, мужестве и самопожертвовании во время Французской революции. Многие эпохи в истории человечества можно охарактеризовать как переплетение плохих и хороших времен; даже в темные годы появлялись люди, являвшиеся воплощением всего лучшего, что может быть в человеке. Вторая половина XIX века стала одним из лучших периодов для многих современников в Европе и Америке – в частях мира, описанных в этой книге, поскольку именно там были свершены достижения, важные для прогресса медицины и естествознания той эпохи.

Они, безусловно, сопоставимы с теми, что принесет с собой следующий, ХХ век.

Одна из наиболее важных научных книг, когда-либо напечатанных, внесла свой вклад в мудрость или, лучше сказать, в обретение знаний. Она появилась почти одновременно с романом Диккенса о революции и произвела невероятный фурор: первоначальный тираж в 1250 экземпляров оказался распродан в день публикации 24 ноября 1859 года. Издатель, Джон Мюррей из Лондона, немедленно приступил к печати еще одной партии; следующие 3000 копий также были распроданы в течение нескольких дней. Темпы продажи оставались высокими и в последующий период, и в итоге книга с довольно сложным названием «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь» стала самой читаемой научной публикацией XIX века. Она предлагала ответы на вопросы о происхождении и развитии живых существ, включая людей, и о причинах разнообразия существующих форм жизни на Земле. Ее автор работал над идеями, изложенными в книге, около двадцати лет. Этим человеком был Чарльз Дарвин.

Иметь возможность заниматься наукой, не беспокоясь о материальных вещах, прослеживать ход новых мыслей и формулировать их во время долгих прогулок, будучи огражденным от множества проблем повседневной жизни, – такое несомненно привилегированное положение позволило Дарвину написать это великое произведение и множество других работ.

В отличие от последнего, увидевшего свет в бедной бревенчатой хижине, Чарльз Дарвин впервые открыл глаза в аристократическом имении Маунт-хаус, в просторной парковой зоне в Шрусбери на западе Англии, недалеко от границ Уэльса.

Благосостояние семьи обеспечивала профессия медиков; Дарвины были ярким примером того, как успешная деятельность в сфере медицины начиная с конца XVIII века могла привести к процветанию людей в прогрессивных обществах (коим и было британское) – в более ранние эпохи врачам и целителям редко удавалось хорошо зарабатывать. Дедушка юного Чарльза, доктор Эразм Дарвин, считался одним из величайших британских деятелей медицины XVIII века. Его сын, отец Чарльза Дарвина, доктор Роберт Уоринг Дарвин, пошел по стопам отца. Роберт жил и работал врачом в Шрусбери; его практика считалась одной из крупнейших в Великобритании за пределами Лондона с точки зрения репутации, спроса у пациентов и дохода. Маунт-хаус до сих пор отражает это процветание: теперь там расположена резиденция местной власти.

Осознание необходимости проявить себя, выйти из могущественной тени достопочтенных родственников могло переживаться молодым Чарльзом как конфликтная ситуация. Не исключено, что именно она в значительной степени поспособствовала появлению у него различных недугов, которые, возможно, имели преимущественно психосоматический характер. Чарльз Дарвин осуществил дело своей жизни, несмотря на множество физических недомоганий; его жалобы на разнообразные симптомы затрудняют постановку точного диагноза. Учащенное сердцебиение, головные боли, головокружение, приступы тремора, помутнение зрения, тошнота или, как он часто описывал в дневнике свое самочувствие, просто «quite unwell»[82] – разного рода жалоб было много, и каждый из симптомов Чарльз наблюдал, описывал и педантично документировал. Вполне возможно, в состоянии Чарльза Дарвина немалую роль играла ипохондрическая составляющая.

И вне всяких сомнений, когда дело дошло до выбора карьеры, на него оказывалось значительное давление со стороны отца. Дарвин-старший видел только один возможный вариант. Отец, как писал Чарльз много лет спустя, хотел, чтобы он стал успешным врачом со множеством довольных и если не излеченных, то, по крайней мере, получивших надлежащее внимание пациентов. Будучи послушным ребенком, в 1825 году, в возрасте 16 лет, Чарльз поступил на медицинский факультет Эдинбургского университета, который в то время считался одним из лучших в мире академической медицины (это было незадолго до того, как Бёрк и Хэйр на некоторое время подпортили его репутацию). Однако учеба не вызывала у него восторга. Лекции Чарльз находил скучными, две операции, в которых он – за 20 лет до открытия анестезии – принял участие в качестве зрителя, глубоко его потрясли; он покинул лекционный зал до того, как все закончилось. Чарльз счел операционную медицину beastly profession[83], вследствие чего на втором году обучения в университете шотландской столицы он все чаще стал посещать лекции по зоологии и геологии, которые оказались куда более полезными для его дальнейшего жизненного пути, чем курсы Practice of Physic (своего рода курс клинического обследования) и Midwifery (акушерство).

Затем он приступил к изучению теологии в Кембридже, но не завершил и его. Много лет спустя сам Дарвин назвал это отступление «забавным» и резюмировал: его робкие устремления, попытка стать англиканским священником, «умерли естественной смертью, когда я, закончив образование в Кембридже, принял участие в экспедиции на Бигле[84]» [1]. Его труды, в частности «Происхождение видов», в то время, должно быть, настроили против него клириков различных деноминаций, и даже сегодня для некоторых набожных вестников Священного Писания имя Дарвина и особенно дарвинизм выступают символами ложного пути, непростительного отступления от истории зарождения жизни на земле, провозглашенной в Библии.

Весной 1831 года он окончил обучение со степенью Baccalaureus Artium[85]. Прежде чем обосноваться где-либо, 22-летний юноша хотел увидеть мир. Он получил предложение, определившее его жизнь. Парусник «Бигль» должен был нанести на карту береговую линию Южной Америки. Королевский флот, действующий по всему миру, был особенно заинтересован в создании этого картографического материала. 26-летний капитан «Бигля» Роберт Фицрой искал gentleman travelling companion[86], [2] сопровождающего из высшего сословия, чтобы избежать тягот одиночества на борту (матросы не считались подходящими собеседниками). У Фицроя были поводы для беспокойства: его предшественник на посту капитана «Бигля» застрелился недалеко от побережья Патагонии, а дядя, который также выходил в море, перерезал себе горло во время одного из бесконечно долгих рейсов. Фицрой оказался человеком с довольно непростым характером, но вежливый и предупредительный Дарвин хорошо ладил с ним на протяжении большей части длительной экспедиции. Тем не менее однажды у них возник жаркий спор по поводу отношения к рабству: Фицрой эту систему защищал, а Дарвин находил ужасающей. Но даже после этого громкого диссонанса в отношениях они продолжали ладить. Как уже было сказано ранее, Фицрой беспокоился о своем ментальном здоровье в экстремальных ситуациях, и эти опасения, как покажет его дальнейшая жизнь, не были безосновательными. Капитан дослужился до должности губернатора Новой Зеландии и активно занимался на тот момент еще молодой наукой – метеорологией. Насмешки, которым тогда подвергались синоптики (даже в большей степени, чем сегодня), переносились им болезненно. В 1865 году Фицрой покончил жизнь самоубийством.

Путешествие на «Бигле» стало решающим событием для молодого Дарвина, которого определили на небольшой корабль в качестве натуралиста. Путешествие длилось почти пять лет, с декабря 1831 года по октябрь 1836 года.

Здесь ему открылись многочисленные особенности существ, природы и, как это вскоре будет называться после обнародования его работ, эволюции, – которые были настолько необычными, что он начал искать объяснение их разнообразию. Большие наземные черепахи произвели на него сильное впечатление. От жителей Чарльз узнал, что по узору на их панцире можно определить, на каком острове появилось то или иное животное. Даже в такой ограниченной географической области виды эволюционировали по-разному. Как бы невероятно это ни звучало, еще несколько лет назад существовал очевидец части этой экспедиции, контактировавший с Дарвином во время его пребывания на Галапагосских островах. Это – черепаха по имени Гарриета, скончавшаяся в июне 2006 года в австралийском зоопарке [3]. Истинным «путем в Дамаск»[87] стали для Дарвина наблюдения за результатом образования определенных видов птиц, включая прежде всего «своеобразную группу вьюрков, родственных между собой одинаковым строением клюва, короткими хвостами, одинаковой формой тела и оперением; всего их 13 видов. <…> Все эти виды встречаются только на этом архипелаге[88] [4]. Его наблюдения, заметки и рисунки должны были стать материалом для научного труда, работа над которым длилась десятки лет. После его публикации человеческое понимание природы уже никогда не будет таким, каким оно было до Чарльза Дарвина.

Свои находки он собирал увлеченно и систематизированно, часть образцов – геологических, биологических и палеонтологических – Чарльз отправлял во время остановок по пути домой в Англию, а некоторые из них привез с собой на «Бигле» в продуманно сконструированных коробках. Всего должно было быть более 5000 объектов. Особенно его впечатлили первые окаменелости, обнаруженные им в Аргентине относительно рано, в начале путешествия, в сентябре 1832 года. Это были окаменелые останки двух гигантских ленивцев – они оказались во много раз больше, чем представители этого вида, жившие во времена Дарвина и в наши дни. Эти и другие окаменелости, найденные во время путешествия, стали четким указанием на то, что виды не только возникают, но и погибают. Дарвин стал свидетелем разрушительной силы природы, когда в феврале 1835 года в районе чилийской Вальдивии произошло сильное землетрясение.

По его наблюдениям, в некоторых местах толчки поднимали землю на несколько метров. Образовавшиеся трещины позволили ему обнаружить останки морских раковин в камне. На основании подобных находок геологи заново датировали возраст Земли; ранее, согласно утвердившейся информации, которую представляла естественная история (и Библия), считалось, что планете значительно больше лет. Дарвин описал подобные открытия в письмах и отправил их домой доверенным лицам: в Англии, например, своему старому профессору ботаники Джону Генслоу, опубликовавшему некоторые полученные сведения в научных журналах, что возвысило реноме Дарвина в исследовательских кругах еще до его возвращения домой.

Радость открытия даже заставила Дарвина на время забыть о своих физических недугах. После охоты в пампасах и приготовления обеда на костре вдали от мира, где дома, в Шрусбери, блюда готовили и подавали слуги, он, выражая свое по-настоящему окрыленное состояние, заметил: «Из меня выйдет отличный гаучо[89]; я пью мате, курю сигару, а потом ложусь под открытым небом и чувствую себя так же комфортно, как если бы лежал на перине» [5].

2 октября 1836 года «Бигль» стал первым кораблем, достигшим английского прибрежного города Фалмута. Здесь Дарвин высадился на берег и направился домой в Шрусбери на почтовом дилижансе. После этой экспедиции, одной из самых длительных и результативных в истории, Дарвин больше никогда не покинет английскую землю. По возвращении домой Дарвин приступил к написанию научного трактата и отчета в стиле классического рассказа о путешествии, который в то время был процветающим литературным жанром, сделав акцент и на тех животных, за которыми он наблюдал, и на тех, которых привез. «Зоология путешествия „Бигля“» издавалась между 1838 и 1843 годами в пяти роскошно иллюстрированных томах. Дарвин изучал предметы своих коллекций и более тысячи страниц заметок, однако теперь настало время посвятить себя другому проекту: в возрасте 27 лет он находился в оптимальном «состоянии» для заключения брака.

В качестве преимуществ он отметил следующее: «Женитьба – это дети (если даст Бог), постоянный компаньон (друг в старости), который будет испытывать общие с тобой интересы, иметь совместные удовольствия и будет объектом твоей любви – во всяком случае лучше, чем собака. Женитьба – это дом и кто-то, кто будет заботиться о доме. Очарование музыки и женской болтовни». Кульминацией этого списка было получение максимально возможной выгоды: «Все эти вещи полезны для здоровья»[90]. Подобным пунктам противопоставлялись недостатки: «Отсутствие свободы идти, куда хочешь. Траты на детей и беспокойство о них. Возможные ссоры. Потеря времени, по вечерам невозможно будет читать. Моей жене может не нравиться Лондон; тогда наказанием будут ссылка в деревню и деградация до уровня апатичного, ленивого дурака» [6].

Он решил, что аргументы «за» перевешивают, и нашел кандидатуру из близкого семейного круга, давно ему знакомую. Бракосочетание с двоюродной сестрой Эммой Веджвуд, которая была на год старше самого Дарвина, состоялось 29 января 1839 года в семейном поместье семьи Веджвуд в небольшом городке Мэйр в Стаффордшире. В своем дневнике Дарвин сделал краткую, лишенную чрезмерных романтических волнений запись: «Сегодня в возрасте 30 лет женился в Мэйре и вернулся в Лондон» [7]. Тем не менее брак оказался удачным, и у пары родилось десять детей; Эмма оказывала Дарвину огромную поддержку в работе, и благодарность за это он неоднократно выражал до самой старости.

Его беспокойство о том, что жене может не нравиться Лондон, утратило актуальность, поскольку у самого Дарвина вскоре развилась неприязнь к большому городу. Это произошло даже несмотря на то, что он ценил предлагаемые мегаполисом возможности обмениваться идеями с другими исследователями и беседовать в клубах с джентльменами. Кроме того, именно в Лондоне, где располагались все подобающие издательства и СМИ, он получил признание за свои путевые заметки, о которых впоследствии – после публикации его великой работы «Происхождение видов» – он высказался, оглядываясь назад: «Успех этого литературного произведения всегда дразнил мое тщеславие больше, чем любая другая из написанных мной книг» [8].

С появлением детей и Эмма, и Чарльз все более страстно желали спокойной деревенской жизни. В сентябре 1842 года они переехали в поместье Даун-хаус в деревне Даун графства Кент; это место давно поглотила урбанизация, и теперь оно является частью Большого Лондона. В Даун-хаусе, где Дарвин прожил сорок лет до самой смерти, он работал сосредоточенно, делая перерывы, обусловленные состоянием здоровья, а также прерываясь на публикации по теме геологических и зоологических аспектов своей теории.

Альфред Уоллес, работавший в Юго-Восточной Азии, занимался этой же темой и в 1855 году опубликовал статью под названием «О законе, управляющем возникновением новых видов». В июне 1858 года Дарвин получил письмо от Уоллеса, жившего на территории нынешней Малайзии. Прочитанное вызвало у него ужас: Уоллес просил Дарвина оценить его готовые к публикации тезисы. Дарвину пришлось признать: «Это уничтожит всю мою оригинальность, каких бы масштабов она ни была» [9]. В этой ситуации быстро опубликовать собственные мысли в краткой форме, просто чтобы опередить Уоллеса, Дарвину казалось решением жалким. По совету друзей он нашел выход, на который согласился и Уоллес – то было поистине джентльменское соглашение. Результаты трудов обоих ученых были представлены 1 июля 1858 года на научной конференции и опубликованы в специализированном журнале. Заметного общественного резонанса они не вызвали.

Вся слава должна была достаться «Происхождению видов» в следующем году. Теорию эволюции наука того времени восприняла в значительной степени положительно, а вот естественный отбор, продвигаемый Дарвином, был вопросом более противоречивым. Повышению осведомленности о работе и ее авторе поспособствовали публичные дебаты, самые известные из которых состоялись 30 июня 1860 года перед Британской ассоциацией содействия развитию науки в Оксфорде. С Дарвином согласился натуралист Томас Генри Гексли, которому пришлось отстаивать свое мнение (и учение Чарльза) под натиском жестких нападок Сэмюэла Уилберфорса, епископа этого университетского города. По свидетельствам очевидцев – за диспутом наблюдало около 1000 зрителей, неслыханное количество для научной конференции той эпохи, – религиозный деятель самодовольно пытался высмеять своего оппонента и в заключение спросил Гексли, не заботит ли того, что его дедушка был обезьяной (довод, выдержавший испытание временем и входящий в стандартный репертуар противников эволюции, особенно тех, которые никогда не читали «Происхождение видов» Дарвина). Гексли ответил: «В таком случае я был бы в том же положении, что и Ваше Преосвященство» и добавил: «Если бы мне задали вопрос, предпочел бы я иметь паршивую обезьяну в качестве моего дедушки или от природы высокоодаренного человека, занимающего видное положение и имеющего большое влияние, но использующего свои навыки и влияние, чтобы поднять на смех серьезную научную теорию, тогда я бы без колебаний подтвердил, что предпочитаю обезьяну» [10].

Дарвин стал основоположником современного понимания развития жизни и происхождения людей, но на абсолютную истинность своих теорий он не претендовал: «Невежество гораздо чаще приводит к самоуверенности, нежели знание: мало знающие, а не много знающие любят положительно утверждать, что та или иная задача никогда не будет решена наукой»[91] [11].

Грандиозный талант рассказчика Чарльза Диккенса или способность представлять научные наблюдения в нейтральной форме и делать их интересными для широкой аудитории, которой обладал Чарльз Дарвин, почти полностью отсутствовали у другого автора, работавшего над своей решающей книгой в том же, 1859 году. Она походила на работу Дарвина, поскольку за основу также были взяты собственные наблюдения и опыт, из которых автор сделал выводы. Различие в том, что материальные (в данном случае это означает «видимые под микроскопом») доказательства его выводов не всегда можно было продемонстрировать. Завершив свои трудовые отношения в Вене, Игнац Филипп Земмельвейс вернулся на родину в Венгрию, в город Пешт, где открыл практику. Кроме того, следующие шесть лет он работал акушером в местной больнице Святого Роха pro bono[92], без оплаты, несмотря на то, что его финансовое положение ухудшилось после смерти родителей. Земмельвейс ввел строгие правила мытья рук в старой больнице, где преобладали антисанитарные условия. Успех был немалым. В Вене, где после его отъезда вновь взяло верх прежнее халатное отношение, уровень материнской смертности в результате послеродовой лихорадки составлял от 10 до 15 процентов. А в больнице Святого Роха из 933 родов – только 0,8 процента.

В июле 1856 года Земмельвейса назначили профессором акушерства в Пештском университете. И снова, внедряя свою методику, ему пришлось преодолевать сопротивление. Земмельвейс сталкивался с отказами, а иногда и враждебностью: несмотря на известность, лидирующую позицию на факультете он не занимал. Однако местные завистники едва ли могли помешать назначению после того, как за него вступился влиятельный еженедельный журнал Wiener Klinische Wochenschrift. К тому же теперь начальником был Земмельвейс, и его указания должны были выполняться. Почти исключительно благодаря этому в первый год приходилось сообщать лишь о двух летальных исходах на 514 родов – смертность от послеродовой лихорадки составила всего 0,39 процента.

И в личной жизни произошли положительные сдвиги, которые должны были пойти ему на пользу. Он женился на двадцатилетней Марии Вайденхубер в июне 1857 года; Земмельвейсу в то время было почти 39 лет. Мария действовала успокаивающе в тех ситуациях, когда нападки и разногласия на работе заставляли его проявлять вспыльчивость. Однако трагедия многих родителей той эпохи не обошла стороной и чету Земмельвейсов. Первый ребенок, мальчик, умер всего через два дня после рождения от гидроцефалии, скопления жидкости в голове: нейрохирургии и операций, проводимых на головном мозге или черепе, в то время не существовало. Дочь, родившаяся в 1860 году, скончалась в возрасте всего четырех месяцев. Затем у пары родилось еще трое детей, последняя из которых, Антония, – в 1864 году. Все они достигнут совершеннолетия.

Помимо отнимающей много сил работы в клинике и преподавания, Земмельвейс всегда старался найти окошко для написания научных трудов, чему он придавал наибольшее значение. Для книги он выбрал название «Этиология, сущность и профилактика родильной горячки». Труд объемом около 500 страниц, наконец увидевший свет в 1861 году, был перегруженным, и его нелегко было читать даже специалистам. Особенно не понравился врачам агрессивный тон автора, с годами становящегося все более раздражительным, легковозбудимым, а иногда и откровенно фанатичным. Большая часть книги – это расплата с его неприятелями, особенно венскими: «Во мне еще жива память об обучении, начатом еще в школе, и настоящее сочинение служит тому, чтобы и в будущем оно не было забыто. Мое обучение, начатое еще в школе, было омрачено, но мое учение, как и все благородное, мстит своим обидчикам, сокращая уровень смертности в этой школе: раньше он составлял 9,92 процента, несмотря на массовые переводы, но за двенадцать лет без массовых переводов он снизился на 3,71 процента, следовательно, до 6,21 процента. И за то, что мое учение не достигло еще большего, ответственность несут мои обидчики. Эта месть дает мне оружие, с помощью которого я могу призвать к ответу своих противников из школы, где все началось: ваше собственное снижение смертности – самое хлесткое опровержение ваших слов» [12].

Земмельвейс не побоялся конфликта с очень многоуважаемыми корифеями, такими как знаменитый патолог Рудольф Вирхов. Он, несмотря на многочисленные промахи, до сих пор считается одним из величайших деятелей медицины XIX века. Вирхов предполагал, что причиной послеродовой лихорадки являются или тромбозы, или зимняя погода. Земмельвейс, убежденный в правильности своего пути и ошибочности мнения патолога, был беспощаден в критике: «Но Вирхов, из-за своих многочисленных спекулятивных умозаключений сам представляющий собой ужасную картину для исследователя природы, Вирхов, являющийся таким плохим наблюдателем, что он, сам будучи патологоанатомом, в 1858 году все еще не был способен распознать симптомы резорбтивной лихорадки в трупах женщин, скончавшихся от послеродовой лихорадки, Вирхов не имеет права так говорить. Если только он, обнаруживая свое чувство юмора, не хотел охарактеризовать самого себя в момент покровительственно-благосклонной откровенности. <…> Совершенно верно, что наибольшее количество эпидемий произошло в зимние месяцы, но не из-за погодных условий зимой, а потому, что зима – прекрасное время для работы с разлагающимися материями. Таблица № II, стр. 9 и Таблица № XIX, стр. 120 настоящего сочинения служат доказательством того, что погодные условия не влияют на возникновение послеродовой лихорадки. Точно так же верно, что родильная горячка возникает вместе с острыми экзантемами, обширными рожистыми, крупозными, ихорозными, гнойными воспалениями, и причина этого сопровождающего явления заключается в том, что лечат и осматривают такого рода пациентов те же врачи и акушерки, которые лечат и осматривают беременных, рожающих и недавно родивших. Если две приведенные таблицы не убедят Вирхова, мы даем ему совет: попросить министра образования отстранить его от занятия акушерством на столько зим, сколько потребуется для того, чтобы Вирхов убедился в сохранении здоровья роженицами зимой, в том, что погодные условия зимой не являются причиной эпидемии послеродовой лихорадки» [13].

Земмельвейс уже давно вел беспощадную переписку с критиками. Его, пожалуй, самый известный порыв гнева случился в 1861 году в письме профессору гинекологии и акушерства из Вюрцбурга Фридриху Вильгельму Сканцони: «Но если Вы, господин надворный советник, даже не опровергая мое учение, продолжаете знакомить своих учеников и учениц с эпидемической послеродовой лихорадкой, я объявляю Вас убийцей перед Богом и всем миром. История послеродовой лихорадки совершит над Вами правосудие, если Вы, за заслугу быть первым, кто противится моему спасительному учению, решите увековечить себя в качестве Нерона от мира медицины» [14].

Кого-то может смутить агрессивность Игнаца Филиппа Земмельвейса. Но даже спустя 160 лет после публикации «Этиологии» читатель не может отказать в уважении основе его самосознания медика: для него имело значение только здоровье его пациентов. И ничто иное.

Путешественник, которого в путь заставили отправиться дела, оказался на арене, где вершилась мировая или по крайней мере европейская история. Но ему не открылось ни величие, ни героические деяния, описаниями которых вдохновлялись европейские газеты пару дней спустя. Вместо этого он видел горе и страдания, даже через несколько недель сдерживающие его перо, когда он излагал на бумаге воспоминания об этом знаменательном летнем дне, радикально изменившем его жизнь. О летнем дне, заставившем его изменить мир. Все еще находясь в шоке от ужаса, он описал то, что предстало взору: «Они отчаянно умоляют позвать врача, мечась в конвульсиях, пока, наконец, не наступит столбняк и смерть не избавит их от страданий… Здесь лежит совершенно обезображенный солдат; его длинный язык свисает из разодранной, размозженной челюсти… Еще одному несчастному удар сабли отсек часть лица… Третий, чей

череп зияет открытой раной, уже на последнем издыхании. Его мозг вытекает на каменную плитку, которой выложен пол в церкви. Многострадальные соратники пинками перемещают его из стороны в сторону, потому что он лежит на проходе. Я ограждаю солдата в агонии от всех и покрываю его бедную голову, которая все еще слабо двигается, своим платком» [1].

Автором этих строк был молодой швейцарец Анри Дюнан, а судьбоносное место называлось Сольферино. Это название стало символом аберрации, отклонения от того, что человек той эпохи постепенно начал воспринимать не просто как норму, а даже как благословение. В своей грандиозной книге о XIX веке историк Юрген Остерхаммель подчеркивает, насколько эпоха (преимущественно) в Европе характеризовалась миром: «С 1815 года и до начала Крымской войны в 1853 году войны вообще не велись. Крымская война, равно как и войны за объединение Германии, по уровню насилия существенно уступали конфликтам за пределами Европы, не говоря уже о великих войнах раннего Нового времени и особенно ХХ века. Из десяти разразившихся после 1500 года войн, в которых великие державы понесли самые большие потери, ни одна не велась в период с 1815 по 1914 год. Ни в какое сравнение это не идет с Войной за испанское наследство 1701–1714 годов, унесшей на многочисленных полях сражений жизни около 1,2 миллиона человек[93]. Однако и она разительно контрастирует с войнами между 1792 и 1815 годами, результатом которых стало 2,5 миллиона потерь только среди военных[94]. В целом смертей на войне относительно общего населения Европы в XVIII веке было в семь раз больше, чем в XIX» [2].

Война 1859 года, апогеем которой стала битва при Сольферино, также вписывается в эту картину ограниченного конфликта: она длилась даже менее трех месяцев. Однако это нисколько не облегчило страданий к ней причастных. Их мучения глубоко потрясли Анри Дюнана, оказавшегося очевидцем происходящего почти случайно. 24 июня 1859 года две ожесточенные армии столкнулись в идиллическом краю недалеко от маленького городка в Ломбардии (даже сегодня в нем живет около 3000 человек). Одна из них была в австрийской униформе и находилась под командованием еще молодого императора Франца-Иосифа. Другую армию тоже возглавлял император: Наполеон III всего через три года после окончания Крымской войны намеревался прославить Францию и наделить ее влиянием. После получения доступа к святым местам и сохранения Турции в качестве баррикады, преграждающей путь царской империи, объединение итальянских государств подтолкнуло Францию к стороне Королевства Сардиния-Пьемонт. Этот конфликт историки также называют Второй войной за независимость Италии.

В тот европейский летний день в Сольферино, где не ощущалось и тени присутствия гения полководческого искусства, было принято быстрое решение, порожденное порывом отваги. Встреча двух армий произошла, как описал это великий историк медицины Ганс Шадевальдт, «без плана генерального штаба войска. Можно сказать, две армии встретились лицом к лицу и начали уничтожать друг друга» [3].

Вечером разбитые австрийцы начали отступление. На поле битвы лежало 40 000 погибших и раненых. Мольбы последних, возвещающие об их муках, разносились под ночным небом Ломбардии. Мольбы о воде, об облегчении боли, о человечности.

Крики звенели в ушах 31-летнего Анри Дюнана, последовавшего за французским императором, желая попросить его о поддержке в создании предприятия в одной из французских колоний, в Алжире. Но на поле битвы за Сольферино Дюнан понял: есть вещи поважнее инвестиций, оборота и прибыли.

Анри Дюнан родился 8 мая 1828 года в верхней, аристократической, части Женевы в семье богатого коммерсанта. Он вырос в глубоко религиозной кальвинистской среде. Благодаря своей матери маленький Анри получил доступ к основывавшемся на Библии движению «возрожденцев», «Евангелическому обществу», сформировавшему его мышление. Он проникся страданиями людей, которые были гораздо менее привилегированными, чем он и его семья. Бродя по трущобам Женевы, тогда еще существовавшим в таком теперь богатом городе, он заметил, что «в одиночку человек бессилен перед лицом стольких страданий, и если люди захотят оказать хотя бы небольшую помощь, все они должны выступить вместе, чтобы избавить нуждающихся от ужасных тягот их жизни» [4].

В школе молодой Анри не был светилом, лучшие оценки он получал только по религии. Юноша покинул колледж Кальвина в Женеве, так его и не окончив, и выбрал (стерео)типичную для Швейцарии карьеру: начал работать в банке. В свободное время Анри ухаживал за заключенными, совершал пешие прогулки по потрясающим горным ландшафтам своей родины, чья красота заставляла его снова и снова падать на колени и благодарить Бога. Он основал ассоциацию, которая преимущественно заботилась о молодых неженатых мужчинах, о том, чтобы направить их на правильный путь и при необходимости предоставить жилье, если к Женевскому озеру их приводили скитания. Проект назывался «Union Chrétienne de Genève», а датой его официального создания стало 30 ноября 1852 года. Вскоре партнерские организации появились в других городах Швейцарии, Франции, Великобритании и США. На немецком языке это объединение называлось «Christlicher Verein junger Männer»[95], а всемирная ассоциация таких сообществ была основана незадолго до завершения Всемирной выставки в Париже в 1855 году. CVJM – первое духовное детище Анри Дюнана, придуманное за десять лет до появления Красного Креста.

Поскольку он делал щедрые пожертвования на благотворительные проекты, материальное благосостояние Дюнана таяло быстро, как снег под весенним солнцем швейцарской Юры. Возникла необходимость зарабатывать деньги, и он верил: его Эльдорадо находится в Алжире. Восточный мир очаровал Дюнана, как и многих его современников. Его дух предпринимателя всегда шел рука об руку с совершенно мирной религиозностью: «Там [в Алжире] я раздавал Библии на арабском языке потомкам Измаила, и те всегда с радостью принимали их» [5]. В Германии есть пословица «Желание – отец мыслей»; в его случае, вероятно, желание было отцом не только мыслей, но и восприятия. Сегодня в некоторых мусульманских странах за подобные деяния его могли бы приговорить к смертной казни.

Дюнан инвестировал в мукомольные заводы, надеясь на солидную прибыль, как и любой колониальный коммерсант, однако сама система колониализма тем не менее не оставляла его мысли. Его потрясало то, как европейские господа обращаются с туземцами: «Разве великие европейские народы вправе сеять безутешное горе среди народов… которые не хотят ничего, кроме сохранения своей свободы и иметь право оставаться хозяевами на своей родине? Чтобы прикрыть свои интересы и несправедливость, они утверждают, что принесут современную цивилизацию. Но на самом деле они несут порок, коррупцию и все проявления несправедливости, о которых эти народы еще не знали» [6]. Бизнес в Алжире постоянно заставлял его злиться и увеличивал долги. Слишком часто он позволял себе отвлекаться – например, на следы рабства, которые встретились ему на Востоке, а в одной из самых прогрессивных индустриальных стран, в Соединенных Штатах (на юге), являлись все еще абсолютно законными. Он познакомился с писательницей Гарриет Бичер-Стоу, подарившей ему экземпляр своего бестселлера «Хижина дяди Тома». Читая его, вспоминая предысторию, Дюнан пришел в крайнее возбуждение, размышляя о «стране, которая кичится тем, что находится на пике развития цивилизации и свободы, но где все еще покупают и продают единоверцев, как скот. Беда тому, кто попирает дух христианства и нарушает самые основные принципы человечности и современной цивилизации. Вы хотите отсрочить свое пробуждение до тех пор, пока однажды рабство не падет с ужасным раскатом грома?» [7]. Этот риторический вопрос оказался пророческим – рабство удалось преодолеть только с раскатом грома Гражданской войны в США, постепенно вырисовывавшейся на горизонте.

Поскольку французские власти в Алжире не были склонны оказывать содействие его проектам, Дюнан искал наивысшей протекции самопровозглашенного императора французов. Он написал почтительное прошение (которое адресат отклонил, потому что оно оказалось слишком льстивым даже для Наполеона III, уж точно не лишенного тщеславия) и последовал за властителем. Так Дюнан приехал из мирной Женевы в Сольферино. Вечером 24 июня 1859 года Дюнан прибыл в городок Кастильоне-делле-Стивьере, располагавшийся недалеко от поля битвы. Перед ним предстало ужасное зрелище: маленький город наводнен ранеными, тяжело травмированными мужчинами, не получившими какой-либо медицинской помощи даже спустя несколько часов после бойни: «Лошаки бегут рысью, а раненые, которых они везут, кричат от боли, причиняемой этим аллюром[96]. У одного человека размозжена нога – она казалась почти отделенной от его тела; каждый легкий толчок экипажа, в котором он лежит, усиливает боль. У другого сломана рука, и он пытается поддерживать и защищать ее здоровой. Шток зажигательной ракеты пронзил левую руку капрала. Он сам вытащил его, а теперь использует как опору, чтобы с его помощью дотянуть до Кастильоне» [8].

Добровольцам Дюнан подавал пример: поначалу горожане заботились в основном о «своих» людях – пьемонтцах и их французских союзниках. Но Дюнан безустанно убеждал их не делить людей на своих и чужих и активно помогать всем раненым и умирающим, включая австрийцев. Когда наступила ночь, на весь маленький город раздался возглас «Tutti fratelli!»[97]. Сегодня эту фразу можно увидеть на памятнике Красному Кресту в Кастильоне. «Все люди братья» – по крайней мере, станут ими через несколько часов после того, как пушки окончательно смолкнут.

Дюнан с восхищением отметил вовлеченность женщин Кастильоне: «Ничто не могло их отвратить, утомить или привести в уныние. Их скромная преданность не знала ни усталости, ни отвращения; ни одна жертва не была для них обузой» [9]. Каждая женщина напоминала ему Флоренс Найтингейл, о чьей службе он читал во время Крымской войны: ее организация ухода за больными приводила его в восхищение. Дюнан, которому так и не доведется вступить в брак, был впечатлен очаровательностью итальянок, несмотря на царящую вокруг суматоху: «Некоторые из этих импровизированных медсестер были красивыми и изящными молодыми девушками, их доброта и прекрасные, полные сострадания и слез глаза, чуткая забота во многом способствовала тому, чтобы в какой-то мере поднять моральный дух больных» [10].

В течение следующих нескольких дней Дюнан возводил крепкую основу под системой ухода за ранеными. Вместе с друзьями из Женевского движения возрождения он основал комитет, форсировавший поставки гуманитарных грузов и собиравший пожертвования. В Кастильоне для содействия нескольким военным врачам также был отправлен хирург из Женевы. Хирурги работали почти круглосуточно, в самых неблагоприятных гигиенических условиях, какие только можно себе представить, и в основном без применения наркоза: наиболее распространенного в то время анестетика, хлороформа, в лазаретах было слишком мало. Дюнан не боялся наблюдать за ужасающей повседневной работой полевого хирурга, когда тот приступал к самому распространенному хирургическому вмешательству – ампутации: «Хирург снял свой сюртук, закатал рукава рубашки до плеч и надел широкий фартук, доходивший до шеи; упираясь коленом в одну из каменных плит зала и держа в руке жуткий нож, он обхватил рукой бедро солдата, а затем одним движением рассек кожу вокруг всего бедра. Пронзительный крик эхом разнесся по подвижному госпиталю… После этого хирург поднялся и начал отделять кожу от обнаженных мышц; для этого он разрезал плоть, а затем потянул ее так же, как и кожу, которая теперь была сосборенной, словно оборка высотой в дюйм. Мощным круговым надрезом он также рассек все мускулы до костей; потоки крови хлынули из вскрытых артерий, забрызгивая хирурга и стекая на пол» [11].

Дюнану удалось убедить адъютанта Наполеона освободить пленных австрийских военных врачей. Они и стали долгожданным подкреплением, а для Дюнана еще и символом того, что забота о раненых не должна знать границ и враждебности. Пережитое в Сольферино позволило ему развить фундаментальную мысль: «Разве нельзя было бы основать общества добровольной помощи, членами которых стали бы полные энтузиазма, самоотверженные добровольцы, способные позаботиться о раненых в военное время?» [12].

Для всех раненых в грядущих войнах Дюнан стал своего рода лоббистом (так позже начнут называть этот род деятельности). Сначала он выступал с докладами в салонах Милана, затем в других городах и, будучи велеречивым оратором, повышал эмоциональный накал, дополняя свои выступления драматичными реминисценциями. Его мысли становились все более проработанными, в том числе идеи о повсеместно известном и уважаемом символе этого учреждения для оказания помощи – «…гербовом щите или знамени с одним словом – своего рода лабарум[98] большого размера, воткнутый в землю или закрепленный на деревьях, где обычно устанавливаются подвижные перевязочные станции» [13].

Он разослал первые экземпляры многочисленным коронованным главам Европы, которые в его глазах были прежде всего влиятельными лидерами общественного мнения. Прусская королева Августа написала ему, будто книга ее «настолько растрогала», что она даже положила ее на прикроватную тумбочку супруга. Дюнану, который всегда был восприимчив к положительным отзывам, едва ли удавалось скрывать свой восторг: «Никогда прежде скромная книга простого рантье не имела такой оглушительный успех при европейских дворах» [14].

«Воспоминание о битве при Сольферино» [15] сделало простого рантье прославленным автором бестселлера благодаря быстро печатающимся тиражам и переводам на многочисленные языки. В феврале 1863 года Дюнан основал в Женеве «Комитет пяти», чтобы заложить основы организации для оказания помощи, которая была в его планах. Помимо него самого, в группу входили: швейцарский генерал Гийом-Анри Дюфур, юрист Густав Муанье, а также хирурги Теодор Монуар и Луи Аппиа. От Дюфура, в возрасте 76 лет избранного президентом группы (ее название впоследствии изменили на «Международный комитет помощи раненым»), поступило предложение «согласовать опознавательный знак, униформу или нарукавную повязку, чтобы те, кто носит этот известный всем общепринятый знак, сохраняли неприкосновенность» [16].

Споры и мелочная зависть не обошли комитет стороной. Основной причиной было то, что Дюнан занимал позицию лидера, всячески продвигая свою идею и задавая темп, к которому его более степенные коллеги, особенно Дюфур, относились сомнительно. Однако Дюнан знал: железо нужно ковать, пока оно горячо. И, как оказалось, путь для идеи Дюнана был открыт на самом верху. Король Саксонии, например, заявил о своей безоговорочной поддержке: «Я сделаю все, что в моих силах. Нация, которая не проявит участие по отношению к этой гуманитарной работе, будет бойкотирована общественностью Европы» [17].

Едва ли правительства других стран этого желали, поэтому 26 октября 1863 года в зале дворца Пале де л’Атене комитет приветствовал делегатов из 16 европейских стран. Как всегда бывает с конференциями такого масштаба, примирить отдельные интересы оказалось непросто. Однако по одному очень важному вопросу соглашение было достигнуто. Дюнан, будучи секретарем конференции, зафиксировал в протоколе: «Доктор Аппиа настаивает на важности международного символа и хочет внести дополнение в первый абзац: „Конференция предлагает белую повязку на левой руке“… После обсуждения внесенное доктором Аппиа предложение было принято, но с поправкой, что на белой повязке должен быть красный крест» [18].

Долгое время предметом споров был вопрос о том, может ли организация по оказанию помощи получить нейтральный статус в условиях войны, как это планировал Дюнан и чему особенно упорно возражал Муанье. Однако прусский делегат постоянно поддерживал Дюнана и отметил, что еще столетием ранее, в 1759 году в период правления Фридриха Великого, его страна договорилась с Францией об исключении из числа военнопленных раненых и санитаров. Большинство делегатов в Женеве, в конце концов, поддержали нейтральный статус помогающих раненым людей, носящих условленный символ.

Фактически учредительный акт был приведен в исполнение в следующем году, когда правительство Швейцарии пригласило всех вовлеченных лиц на международную конференцию.

Дюнана же на конференции сместили с его лидерской позиции – группу основателей возглавил официальный представитель Швейцарской Конфедерации на конференции Густав Муанье. Великобритания присоединилась к соглашению только в следующем году; США, где во время Женевской конференции бушевала Гражданская война, не решались на этот шаг до 1882 года.

В итоге создание Красного Креста стало триумфом Анри Дюнана. Он имел возможность наслаждаться им в течение нескольких лет и радовался своей возросшей популярности в Европе. Пруссаки, которые пытались следовать его идеалам во время следующего сражения (битвы при Кениггретце в 1866 году), пригласили Дюнана на парад победы после короткой войны с Австрией; королева принимала его под бесчисленными флагами Красного Креста, а наследник престола (которому будет дозволено править в качестве императора Фридриха III, «либеральной надежды Германии», весьма недолго, всего 99 дней) польстил тщеславию Дюнана, встретив его чрезмерно восторженными словами приветствия: «Мы старые друзья, господин Дюнан и я!» [19]

Когда наступила ледяная зимняя ночь, из укрытия вышла женщина, даже не подозревавшая, что она войдет в историю мировой литературы. Она осторожно шла по направлению к большой реке, надеясь, что холод сделал свое дело и Огайо замерзла. Ребенка, закутанного в шерстяное одеяло, она крепко прижимала к себе, боясь, что он может начать кричать, тем самым выдав их. Путь был хорошо известен, поскольку она часто выбирала его, отправляясь по поручениям господина. Своего хозяина. Да, на плантации в Северном Кентукки, которую в ту ночь женщина надеялась покинуть навсегда, она была собственностью фермы, как волы, лемеха[100] и другие орудия труда. Когда несколькими днями ранее работорговец появился у ее хозяина и начал переговоры о стоимости женщины и ее старших детей, она знала, что в любую минуту ее могут продать и перепродавать дальше, перевозя все дальше на юг, прочь от семьи и мечты о свободе. Потому что свобода (так она слышала от других перешептывавшихся рабов) находилась по другую сторону реки. Вдалеке, на вершине холма на окраине небольшого городка Рипли, она увидела дом, который, словно маяк, излучал свет лучшего будущего. Его можно было разглядеть на расстоянии нескольких миль, и по хижинам рабов во всем регионе ходили слухи о жильцах этого дома – докторе Джоне Ранкине, его девяти сыновьях и четырех дочерях. Ранкин был пастором пресвитерианской общины Рипли и одним из самых известных аболиционистов в Огайо, одним из борцов против рабства, пропагандирующих его отмену.

Женщина с младенцем на руках ступила на тонкий лед реки и в итоге добралась до берега незамеченной. Дом семьи Ранкинов действительно оказался воротами, ведущими к свободе. Жители дали ей еду и теплую одежду. Когда оба оправились после дороги, Ранкины, прибегнув к помощи круга друзей, позаботились о том, чтобы мать и дочь благополучно продолжили свое путешествие на север. Имени этой женщины они не знали. «Мы догадывались, – писала впоследствии дочь Ранкина Лоури, – что эта храбрая мать, оставшаяся неизвестной, однажды затронет сердце нации» [1].

Впоследствии на основе истории этой женщины писательница Гарриет Бичер-Стоу опишет побег вымышленной рабыни Элизы в романе «Хижина дяди Тома» – книге, продемонстрировавшей широкой аудитории ужасы института рабства так, как это не удавалось сделать бесчисленным памфлетам и проповедникам. Именно встреча с Гарриет Бичер-Стоу усилила в молодом швейцарце негодование относительно существования рабства в Соединенных Штатах. Это была активно развивающаяся страна по ту сторону Атлантики, после неудавшихся революций 1848 и 1849 годов ставшая новым домом для многих европейцев, страна, которая поклялась быть верной идеалам свободы в своем основополагающем документе, Декларации независимости 1776 года. И эта страна по-прежнему оставалась обителью рабства, являвшегося фундаментом сельскохозяйственной экономики на юге США и богатства элиты плантаторов, чье влияние в Конгрессе – в Вашингтоне, в Белом доме – казалось противникам рабства, жившим на Севере, все более мощным. Не было никаких сомнений в том, что в эпоху прогресса США сохранили пережиток времен организованной бесчеловечности, хотя ему и следовало остаться далеко в прошлом. Это столь молодое государство нуждалось в исцелении, которому суждено было стать радикальным и повлечь за собой реки крови.

Сопротивление формировалось не только в публицистике, где книга Гарриет Бичер-Стоу стала самым знаменитым обвинением против бесчеловечного института и его бенефициаров. Активизировались многие противники рабства, такие как Ранкин. Он был известным своими многочисленными трудами аболиционистом, «уничтожителем рабства». Джон боролся с ним простым, но эффективным способом: помогал бежавшим рабам спастись от преследователей и начать новую жизнь в тех штатах, которые больше не знали рабства, или даже еще севернее, в Канаде, находившейся под покровительством королевы Виктории. Впоследствии королева даже приняла у себя сбежавшего раба и главного организатора сети Джосайю Хенсона. Ранкин совместно с множеством других людей создал систему, известную как «подземная железная дорога», объединявшую иногда спонтанные, но чаще всего хорошо организованные усилия противников рабства, нацеленные на оказание помощи сбежавшим рабам с юга.

Триумфальное развитие железной дороги в середине XIX века и восторженное отношение к новому общественному транспорту в США отразились и в названии системы помощи рабам. Дело не ограничивалось понятием «подземная железная дорога»: помощники местных организаций обозначались как «кондукторы» или «начальники станций», а крупные группы беженцев называли «поездами», которых к месту назначения – к «станциям» или «терминалам» – сопровождали добровольцы, «локомотивы».

К середине XIX века существование рабства, и прежде всего вопрос о том, будет ли оно иметь место на недавно заселенных территориях на Западе, стали доминирующими темами в политическом дискурсе США. Становившийся все более глубоким раскол в стране не могли перекрыть даже различные компромиссы, достигаемые в ходе длительных переговоров. Доминирующий класс на юге воспринимал демографическое развитие США только как угрозу. Их стремление экспортировать peculiar institution[101] на новые территории на западе было обусловлено надеждой на выживание их экономической и социальной системы, а также желанием сохранить власть в Вашингтоне. До сих пор им удавалось блокировать любые законодательные решения, нацеленные на борьбу с рабством. Не последнюю роль сыграл в этом деле и «Компромисс трех пятых». Разумеется, рабам не позволялось голосовать, но белые избиратели – которые в итоге оказывались рабовладельцами – пользовались правом голосовать за тех, кто не имел прав[102]. Таким образом, влияние плантаторов в Конгрессе оказывалось непропорционально большим.

Теперь же их главенствующее положение оказалось под угрозой: во-первых, едва ли что-то можно было предпринять против растущего недовольства аболиционистов на Севере, взявших на себя обязательство упразднить рабство. Во-вторых, если Север будет демографически и экономически усиливаться в результате массовой иммиграции из Европы и растущей индустриализации, для Юга в долгосрочной перспективе это будет иметь фатальные последствия.

Ответ на вопрос, будут ли новые штаты на западе и юго-западе рабовладельческими или свободными, должен был определить будущее Юга и рабства. Теперь этот вопрос решался с помощью не только аргументов, но и огнестрельного оружия. Локальная гражданская война велась на территории Канзаса[103] за несколько лет до Гражданской войны, охватившей целую нацию. Поселенцы с Юга бились против поселенцев с Севера; одну из самых ужасных боен учинил радикальный аболиционист Джон Браун в мае 1856 года у Потаватоми-Крик. Это был тот самый Джон Браун, который три года спустя со своими сыновьями и другими соратниками совершил набег на склад армии США в Харперс-Ферри, чтобы с захваченным оружием организовать восстание рабов. Замысел, пылающий сигнальный огонь надвигающегося конфликта, провалился: Браун был повешен и на Севере обрел славу мученика.

Так историк Юрген Остерхаммель описывает парадоксальную ситуацию в США в 1850-х годах: «Пара вопросов, в частности, осталась без ответа: как два абсолютно разных типа общества, рабовладельческий Юг и капиталистический Север, взявший за основу добровольный наемный труд, могли сосуществовать в одном и том же государстве? И второй вопрос: как должна была осуществляться интеграция новых штатов, чтобы не нарушить тщательно выверенный баланс конституции? Гражданская война, начавшаяся в 1861 году, не стала абсолютной неожиданностью. Сейчас, оглядываясь назад, можно сказать, что она оказалась гораздо более неизбежной, чем Первая мировая война» [2].

Возникновение новой партии, решительно позиционировавшей себя как политического противника рабства, вызвало обеспокоенность на Юге. Речь идет о Республиканской партии. Результат подсчета голосов после выдвижения первого кандидата от этой партии на президентских выборах в 1856 году стал мрачным предзнаменованием для сторонников рабства. Кандидат от новой политической силы, офицер и исследователь Джон Чарльз Фримонт, выиграл с ходу в одиннадцати штатах (на Севере, по большей части далеко, например в Новой Англии, в Мичигане и Висконсине) и получил 33 процента голосов. Президентом тогда был избран демократ Джеймс Бьюкенен, которого считают одним из самых слабых американских президентов; некоторые историки даже оценивают его как наихудшего государственного служащего в американской истории (эту оценку некоторые историки пересмотрели к концу второй декады XXI века). Четыре года спустя наступил момент раскола Демократической партии, и на президентских выборах 1860 года участвовали два кандидата от двух групп – северных демократов и южных демократов. Четвертая партия, «Партия Конституционного Союза», пыталась обходить тему рабства и снискала одобрение приграничных штатов между Севером и Югом, таких как Виргиния, Теннесси и Кентукки. Однако на Севере республиканцы стали в значительной степени доминирующей политической силой, и их кандидат Авраам Линкольн мог ограничить свою кампанию приемом групп посетителей в своем доме в Спрингфилде, штат Иллинойс, и заявлениями, которые никого не задевали и никому не казались угрожающими – фактически даже рабовладельцам. Линкольн неоднократно давал понять: если его изберут, он не хочет и не может ограничивать рабство там, где оно существует долгое время. Однако политическому классу Юга этого было недостаточно.

Линкольн происходил из «простых людей». Родился он в феврале 1809 года в бревенчатой хижине в Кентукки в семье фермера. Школьное образование Авраама было крайне слабым; высокий молодой человек, попробовавший себя в разных профессиях, от речника до почтмейстера, был самоучкой: самостоятельно приобрел серьезные знания о политике и истории, о правильном и неправильном. К последнему он причислял рабство, так как видел условия жизни и владения белых господ во время рейса на барже в Новый Орлеан. В конце концов Линкольн стал юристом, овладев, таким образом, профессией, которая в то время на Западе не требовала университетского образования: достаточно было обучиться у авторитетного эксперта в области права, а также прочитать и запомнить бесчисленные страницы юридических текстов и их толкований. В качестве адвоката riding the circuit он путешествовал по штату Иллинойс верхом на лошади, посещая судебные слушания[104]. Подобная профессиональная деятельность, в значительной степени сезонная, вынуждала его месяцами жить вдали от жены Мэри и их четырех сыновей в Спрингфилде, однако позволила ему достичь благосостояния, практически соответствующего уровню крупной буржуазии. Линкольн превосходно умел обращаться со словами и – если бы его не одолевали приступы «меланхолии», которая, согласно сегодняшним оценкам, на самом деле была депрессией – мог бы стать популярным артистом с его, казалось, неиссякаемым запасом историй, пропитанных близким для местных юмором. Линкольн сформировал сеть из друзей, которые помогли ему в политической карьере. В 1846 году его избрали в палату представителей в Вашингтоне. Это было короткое и, по-видимому, бесплодное интермеццо[105]; по истечении двухлетнего срока своих полномочий он вернулся в Иллинойс и стал участвовать в местной политической жизни.

Линкольн стал известен по всей стране, когда его предвыборная борьба за место в сенате (его соперником был демократ Стивен Дуглас) летом 1858 года стала главной новостью газет далеко за пределами Иллинойса. Причина тому – великолепный уровень пяти публичных дебатов, каждые из которых проводились перед несколькими тысячами слушателей. Когда партия Линкольна выдвинула его в качестве кандидата в сенат, он подобрал слова, разошедшиеся по северу США: «Дом, разделившийся сам в себе, не устоит (a house divided can not stand)[106]. Я не верю, что сможет выжить государство, половина которого постоянно находится на свободе, а другая – в рабстве. Я не жду, что союз [штатов] будет упразднен, я не жду падения дома – я жду, что он перестанет быть разделенным. Либо одно, либо другое» [3]. Хотя Линкольн проиграл Дугласу, уровень его известности значительно вырос.

Два года спустя республиканцы провели свой созыв, предвыборный партийный съезд в быстрорастущем молодом городе Чикаго на озере Мичиган, а затем и в Иллинойсе, что для Линкольна стало преимуществом: здесь он играл на своем поле. Prairie lawyer[107], как его называли наполовину пренебрежительно, наполовину восхищенно, одержал победу над более авторитетными кандидатами, такими как сенатор Нью-Йорка Уильям Сьюард, который станет при Линкольне госсекретарем.

Авраама Линкольна выбрали кандидатом в президенты на судьбоносных выборах 1860 года. Бо́льшую часть дня выборов 6 ноября он провел в телеграфном бюро, поскольку благодаря телеграфу результаты выборов передавались со всех краев США с такой скоростью, что итог был известен уже поздним вечером того же дня (между прочим, на рубеже XX и XXI веков при наличии гораздо более продвинутых средств связи многократные попытки определить победителя оканчивались неудачей[108]). Линкольн заполучил 180 голосов у решающего органа – коллегии выборщиков (electoral college), что было намного больше, чем у трех его конкурентов, набравших в сумме 123 голоса. Общая же доля отданных за Линкольна голосов, составляющая 39,9 процента, оказалась одной из самых низких для вновь избранного президента. Вернувшись ночью того дня домой, Линкольн бросил журналистам остроумную реплику: «Well, boys, your troubles are over now but mine have just begun»[109] [4].

И это еще было мягко сказано. 20 декабря 1860 года в результате избрания Линкольна Южная Каролина вышла из состава Соединенных Штатов. К тому моменту, когда 4 марта 1861 года Линкольн вступил в должность, за ней успели последовать и другие южные штаты. Новое правительство поначалу не понимало, как реагировать на распад страны. Силовые методы управления страной для Линкольна были исключены. Утвердившийся на Юге режим Конфедеративных Штатов Америки под предводительством Временного конгресса и избранного не напрямую президента – бывшего военного министра США и рабовладельца Джефферсона Дэвиса – заставил Линкольна изменить свое решение. С обстрела занимаемого федеральными войсками форта Самтер у входа в порт Чарльстона (Южная Каролина) 12 апреля 1861 года начались боевые действия, которые продлятся четыре года.

Ни Соединенные Штаты с Линкольном во главе, ни конфедераты этого не ожидали. После начала боевых действий обе стороны сочли маловероятным, что конфликт продлится долго. Южане полагали, что военное искусство и рыцарская доблесть настоящих южных джентльменов позволят быстро расправиться с пролетарскими войсками янки. Жители Севера же знали о собственном демографическом и материальном превосходстве, из-за чего длительное сопротивление «бунтарей» казалось нереальным. Железнодорожная сеть на Севере была намного лучше развита, флот противостоящих конфедератам штатов мог достаточно эффективно блокировать южные порты (что в значительной степени препятствовало экспорту), на всем Юге был только один военный завод – металлургический завод Тредегара в столице Конфедерации, Ричмонде. Президент Линкольн призвал добровольцев на службу сроком в 90 дней, чтобы дать отпор сепаратистам.

Первая встреча двух армий разрушила несбыточную мечту о быстром и как можно менее кровопролитном конфликте. 21 июля 1861 года войска столкнулись недалеко от столицы Соединенных Штатов, Вашингтона, вблизи Манассаса (эта битва также известна как Первое сражение при Булл-Ран).

Столкновение произошло в воскресенье, и многие семьи из высших слоев общества столицы отправились в своих экипажах в расположенную по соседству Виргинию, чтобы увидеть все своими глазами и немного пощекотать себе нервы. Они получили больше, чем ожидали.

Конфедераты отбросили федеральные войска, и вместо триумфального шествия зрители стали свидетелями бегства в Вашингтон, вылившегося в хаос. 481 северянин пал, 1011 были ранены. Однако Булл-Ран был еще довольно незначительным сражением по сравнению с тем, что должно было произойти в дальнейшем.

Обе стороны в значительной степени использовали свои человеческие ресурсы, и в бой шли отнюдь не одни лишь молодые люди. По оценкам, около 2,2 миллиона человек служили в армии Севера, а на стороне Конфедерации воевали от 750 000 до чуть менее миллиона человек. На заключительном этапе, ввиду надвигающегося поражения, Конфедерация пускала в бой даже рабов: их не только облачали в униформу, но и вооружали – раньше рабовладельцы могли увидеть такое только в кошмарном сне. В этом отношении Гражданская война в США была более «современной», чем война в Крыму, в которой участвовали кадровые военнослужащие и которая практически не влияла на повседневную жизнь людей в причастных странах. Однако в США после четырех лет борьбы осталось лишь немного семей, которым не пришлось оплакивать утрату близкого или жалеть получившего увечья родственника. Промышленное производство на Севере преобразовали в оборонное: потребности растущей армии были колоссальными. Это и стало одним из камней, заложенных в фундамент будущей экономической мощи США. Юг ощущал нехватку практически всего. Блокировка его портов военно-морским флотом США парализовала внешнюю торговлю Конфедерации. Надежда Джефферсона Дэвиса и его администрации на то, что Великобритания присоединится к войне, встав на их сторону, поскольку ее текстильная промышленность не могла обойтись без хлопка с Юга, оказалась тщетной. Это не произошло даже несмотря на то, что британское правительство, а также знать и некоторые представители экономической элиты проявляли сочувствие к якобы «аристократическому» высшему классу Конфедерации.

Железная дорога приобрела совершенно новую роль. Благодаря широко простирающейся по Северу сети железных дорог, перебрасывать большие войска на огромные расстояния удавалось в кратчайшие сроки. Свет увидели также многие военные технологии, которым предстояло сыграть важную роль в ХХ веке. Оглядываясь назад, можно сказать, что первое появление броненосца и подводной лодки стали самыми яркими событиями. Обе боевые системы использовали впервые, потому без абсурдных происшествий не обошлось. 9 марта 1862 года недалеко от Хэмптон-роуд у побережья Виргинии бронированный пароход Конфедерации, носящий название этого штата, встретил корабль «Монитор» военно-морских сил Соединенных Штатов: они обстреливали друг друга крупнокалиберными снарядами с очень небольшого расстояния в течение нескольких часов, не имея возможности нанести противнику значительный урон. На этом «Виргиния» и «Монитор» разошлись – классическая ничья между первыми испытателями новой технологии. Первое использование подводной лодки в войне также не имело прямых последствий, если не считать потери человеческих жизней с обеих сторон. Ночью 17 февраля 1864 года с помощью подводной лодки конфедератов «Ханли», приводимой в движение вручную с помощью рукоятки, удалось прикрепить взрывчатку к корпусу «Хаусатоника», блокировавшего порт Чарльстон. Корабль северян был потоплен, однако «Ханли» также пошла ко дну вместе с восемью членами экипажа; на «Хаусатонике» тогда погибло пять моряков.

Совершенно иное количество убитых и раненых приносили сухопутные сражения гражданской войны. Это были числа, представлявшие собой беспрецедентный вызов для военно-санитарного дела и возможностей медицинской помощи. Обе стороны пытались отвечать требованиям таких масштабов, которых никто не ожидал. В ходе войны 13 000 врачей в полевых лазаретах и крупных госпиталях, возникших в городах за линией фронта, служили на стороне Соединенных Штатов под предводительством Линкольна; со стороны Конфедерации насчитывалось около 4000 врачей, большинство из которых были способны проводить хирургические операции. Они прошли обучение в сокращенной форме в лекционных залах университетов; большая часть учебного процесса протекала во время практики в лазаретах. Многие пациенты были им благодарны. Общественность же была слишком восхищена «доблестью» генералов: южан – Томаса Джексона по прозвищу Каменная Стена и Роберта Эдварда Ли, а также северянина Улисса С. Гранта, чтобы по достоинству оценить героизм хирургов.

Вопреки мифам и легендам, возникшим после Гражданской войны, полевые хирурги были не черствыми и некомпетентными мясниками, бравшимися без долгих раздумий за хирургическую пилу, а людьми, которые добросовестно трудились и справлялись со своей работой – учитывая зачастую ужасные условия – вполне успешно. Как и во время Крымской войны, «инновации» в оборонных технологиях создавали огромные проблемы для хирургии и медицинского персонала, которому поручалось заботиться о раненых. Одной из таких инноваций стал относительно тяжелый снаряд конической формы, изобретенный французом Клодом Этьеном Минье. Кости, пораженные так называемым шаром Минье, чаще всего разлетались вдребезги; выстрел в нижнюю часть живота разрывал внутренние органы и фактически означал смертный приговор для раненого.

Немногочисленные фотографии из полевых госпиталей вряд ли могут дать достоверное представление о работе хирурга; большинство из них выставляло хирургов не в лучшем свете. «Мы оперировали, – вспоминал один из врачей много лет спустя, – в старых халатах, измазанных кровью и гноем; мы использовали недезинфицированные инструменты из недезинфицированных контейнеров, набитых плюшем. Когда губка (если таковая вообще имелась) или инструмент падали на землю, их споласкивали в баке с водой, после чего те снова считались чистыми» [5]. Рана одного высокопоставленного пациента оказала значительное влияние на ход войны. Командующему главного войска Конфедерации, сражавшегося в Виргинии, генералу Джозефу Джонстону прострелили плечо. Ему удалось избежать ампутации, но продолжать командование он не мог. Джонстона сменил Роберт Эдвард Ли, чей талант полководца снова и снова приносил успех южанам, несмотря на превосходящую мощь северян, и трагически продлевал войну и страдания.

Во время самого важного сражения Гражданской войны, трехдневной битвы при Геттисберге в Пенсильвании с 1 по 3 июля 1863 года, ужас охватил даже представителей значительно улучшенного со временем военно-санитарного дела, несмотря на то что система скорой помощи на тот момент была уже довольно неплохо отлажена. Возникла необходимость позаботиться о 14 500 раненых солдатах США и 12 600 раненых конфедератах (те во время отступления смогли взять лишь часть раненых). Кроме того, более 3100 погибших северян и 4700 павших южан ждали хоть сколько-нибудь достойного погребения. В конце концов, «Санитарной комиссии Соединенных Штатов», контролирующему уход за ранеными органу, назначенному правительством Линкольна, в кратчайшие сроки удалось направить в поездах особого назначения большое количество перевязочных средств и продуктов питания, а также 1200 костылей, что было разумным решением, учитывая многочисленные ампутации. Битва при Геттисберге завершилась победой армии Севера, в тот же день войска под предводительством генерала Улисса С. Гранта взяли крепость Конфедерации Виксберг на Миссисипи. После получения этих вестей 4 июля 1863 года на Севере устроили большой праздник.

Уход за ранеными не был уделом исключительно мужчин, несмотря на то что хирургами, за редким исключением, являлись именно они. Больницы скорой помощи в некоторых местах были огромными и отстраивались буквально с нуля. В них ухаживали за солдатами, которым уже оказали первую помощь на полях сражения. Там ощущалась колоссальная потребность в младшем и среднем медперсонале. В США новаторская система медицинского обеспечения, которую ввела Флоренс Найтингейл во время Крымской войны, также принесла свои плоды: недавно появившаяся в кризисный период профессия медсестры вскоре стала весьма уважаемой, вопреки тому, что пуритане поначалу жаловались, что у раненых мужчин – по крайней мере, у тех, чьи ранения не были серьезными – вид женщины вызывает непристойное желание плотских утех. В штате армии Севера числилось в общей сложности 18 000 наемных медсестер (практически ни одна из них не имела адекватной медицинской подготовки). Число помощниц, работавших на общественных началах, исходя из представлений о христианской добродетели и патриотического чувства долга, могло быть даже больше.

Родившаяся в 1832 году доктор Мэри Эдвардс Уокер училась в Медицинском колледже Сиракуз и пыталась вести медицинскую практику в Цинциннати, что было весьма затруднительно из-за предубеждений со стороны мужчин – пациентов и в особенности коллег. Когда разразилась война, она пошла добровольцем в армию, но ей разрешили работать только медсестрой. В сентябре 1863 года военное руководство наконец назначило Уокер исполняющей обязанности помощника хирурга, что сделало ее первой женщиной – военным врачом в США. Уокер, охотно носившая мужскую одежду и в повседневности, в 1864 году была схвачена конфедератами, поручившими ей уход за ранеными южанами. Вскоре Уокер освободили в рамках обмена пленными. После войны она стала ведущей суфражисткой и вела борьбу за избирательное право женщин, однако ее воинственность отпугивала большинство единомышленниц, равно как и мужчин. Ее видение предполагало Эдем без Адама, своего рода колонию или пристанище исключительно для женщин. Конгресс одарил ее высшей наградой США – медалью Почета. Незадолго до ее смерти в 1919 году награда была отозвана, но в 1977 году президент Джимми Картер присудил ее Уокер вновь.

Солдатам Гражданской войны угрожали не только вражеские пули и раневая инфекция, следовавшая за ампутацией. Смерть выкашивала людей еще и благодаря ужасающим гигиеническим условиям, царящим в лагерях армий. Вдоль линии фронта возводились целые палаточные городки, и снабжение солдат едой зачастую обеспечивали кажущиеся бесконечными, образовывавшие на улицах пробки колонны телег, заряженных волами. В целом система была хорошо отлажена, вот только неразрешимую проблему представлял собой сопутствующий получению солдатами продовольствия фактор. Во время войны, особенно в начальные годы, не существовало никаких упорядоченных принципов устройства сортиров или других отхожих мест. Солдаты нередко испражнялись в местный водоем, в такие реки, как, например, Раппаханнок или Потомак, из которых в нескольких сотнях метров ниже по течению набиралась питьевая вода для полков. Инспекция военно-санитарных служб армии штатов в конце 1861 года описала их полевой лагерь как «территорию, покрытую отходами, испортившимися продуктами и прочим мусором, иногда в отвратительном состоянии разложения; груды экскрементов и останков животных находятся в непосредственной близости от лагеря» [6]. В результате этого понос (диарея) во многих подразделениях был практически непроходящим явлением, что подтверждают появившиеся эвфемизмы вроде quickstep[111] и flux[112]. В полковой истории подразделения из Висконсина точно подмечено, что «злейшим врагом, с которым столкнулись солдаты, была лагерная диарея. Под ее влиянием быстро исчезали сила и храбрость; мужчины превращались в скелеты и несли службу в слабости и страданиях. Когда болезнь становилась хронической, а происходило это часто, кожа на лицах несчастных жертв становилась похожей на измятый пергамент. Их губы были обескровлены, а мышцы полностью утрачивали свою силу. Невозможно было смотреть на них без сожаления» [7]. Однако самая чудовищная диарея театров военных действий становилась следствием тифа, ставшего причиной почти четверти всех смертей, наступивших за пределами полей боя.

Знания о микроорганизмах, вызывающих такого рода заболевания, в Америке в годы Гражданской войны были весьма поверхностными. Едва ли кто-то из военных врачей слышал об исследованиях француза Луи Пастера, а прорыв Джозефа Листера, о котором мы узнаем в следующей главе, произошел через несколько месяцев после того, как Америка сложила оружие. Само собой, военные врачи не знали и о микробиологической основе другого распространенного недуга – малярии.

В медицинской документации на стороне северян зарегистрировано 1,4 миллиона случаев малярии и 15 000 смертей; в сохранившихся документах южан говорится о 165 000 случаев заболевания и 1300 погибших только за первые два года конфликта. Разговоров о других двух инфекционных болезнях военные по возвращении домой, к семье, старались избегать. Поскольку походы в военные бордели или районы красных фонарей, которые множились как грибы после дождя, были излюбленным способом отвлечься от ужасов войны и страха смерти, в рядах солдат свирепствовали гонорея и сифилис. Между прочим, эта деталь Гражданской войны обогатила английский язык: согласно легенде, большая группа проституток преданно следовала за армией генерала США Джозефа Хукера и заслужила прозвище «бригада Хукера». Вероятно, генерал ненароком породил слово «hooker», обозначающее проститутку.

Одним из самых жестоких сражений Гражданской войны стала Battle of the Wilderness («Битва в Глуши»), бойня, длившаяся несколько дней в мае 1864 года в труднодоступном, известном благодаря своим зарослям регионе Виргинии. Это сражение плавно перетекло в битву при Спотсильвейни, длившуюся с небольшими перерывами почти две недели. В одном из полевых госпиталей на стороне северян, где военные хирурги почти безостановочно ухаживали за ранеными, работал человек в синей форме военного врача, который не брал в руки скальпель. Его присутствие и совершенно особенная деятельность встречали одобрение у корчившихся от боли солдат: это был Уильям Томас Грин Мортон, который после изнурительных споров о приоритетности изобретения наркоза нашел себе новое дело на войне. Мортон использовал свои знания об эфире на благо раненых и был, возможно, первым специализированным военным анестезиологом.

Во время битвы при Спотсильвейни в письме другу он описал хорошо организованную работу медицинской службы на стороне северных штатов, упомянув и свою собственную роль: «Всякий раз, когда до нас доносится шум тяжелых боев, отряды скорой помощи отправляются к ближайшей зоне боевых действий на помощь раненым. Кареты скорой помощи останавливаются максимально близко к месту сражения, и рядовые медицинской службы бегут к пострадавшим с носилками. Обычно повстанцы не стреляют в тех, на ком есть знак скорой помощи. Когда поезд скорой помощи доставляет раненых в полевой госпиталь, их раны быстро осматривают, и тех, кто в состоянии перенести такую поездку, доставляют во Фредериксберг[113]. Затем принимается решение о том, какая именно операция должна быть проведена; это отмечается на небольшом листе бумаги, который прикрепляют к подушке пациента или одеялу, свернутому под его головой. И после этого я готовлю пациента к хирургическому вмешательству. Идеального эффекта анестезии в среднем мне удается добиться за три минуты; затем за дело берутся хирурги, демонстрируя поразительное мастерство проведения операций, а медсестры уже перевязывают культю [после ампутации]. Удивительно наблюдать за тем, с какой сноровкой и скоростью здесь выполняются многие хирургические вмешательства – будто врачи работают в привычных условиях мирных регионов» [8].

То, что его работа была высоко оценена командующим армией, после всех пережитых разочарований положительно сказалась на самооценке Мортона: «Меня представили генералу Гранту, когда тот был в Вашингтоне, теперь же он вспомнил меня и приветствие его было весьма дружелюбным. Он очень открыто говорил о военных вопросах и заявил: если мятежники хотят войны, они ее получат… Генерал выделил мне палатку, назначил ординарца и пригласил разделить с ним трапезу в лагере. Во время предыдущих посещений полевых лагерей я заметил, что генералы питались лучше, чем постояльцы вашингтонских отелей, но наш ужин в тот вечер состоял только из кофе, хлеба и масла. По словам генерала, масло делают прямо на поле боя» [9]. Улисс С. Грант, командующий Потомакской армией США, выступившей на главном поле боя в Виргинии, был известен своим прагматичным отношением к жизни и стал национальным героем Севера. Через три года после окончания Гражданской войны американцы избрали Гранта своим 18-м президентом.

О действиях Мортона северным читателям рассказало в статье информационное агентство Associated Press: «За этот период времени он собственноручно применил эфир более 2000 раз. Когда ему задали вопрос, в каких операциях он считает необходимым использование эфира, медицинский директор [армии США] ответил: „В любых“ <…> Мужчины сражаются лучше, зная, что за получением раны не последует мука [от операции], и многие жизни, которые могли оборваться из-за вызванного хирургическим ножом шока, были спасены – для их друзей и для всей страны» [10].

Об отсрочке не могло быть и речи – так Север решительно подтвердил свою веру в идеалы демократии и ви́дение Линкольна, которое он годом ранее изложил в Геттисбергской речи – своем самом известном выступлении: «Government of the people, by the people, for the people shall not perish from the earth»[114]. Президент не был уверен, что соотечественники выберут его снова на фоне конфликта, который длился уже более трех лет и принес множество потерь. Его не оставляли мысли о возможности прихода к власти демократов во главе с их лидером – генералом Джорджем Макклелланом. Он понимал, что такой исход выборов, скорее всего, будет означать компромиссный мир и окончательный распад США. Весть о том, что Атланту, железнодорожный узел Юга и столицу Джорджии, захватил генерал Уильям Текумсе Шерман (его марш по региону ознаменовала тактика широкомасштабного разрушения всех экономически важных объектов инфраструктуры, что тоже было характерной чертой «современной» войны), значительно улучшила настрой северян. Линкольн выиграл выборы, набрав около 55 процентов голосов, хотя на этот раз, в отличие от выборов 1860 года, голосовали только жители северных штатов.

На момент следующей инаугурации 4 марта 1865 года главная цель оказалась достигнута: 31 января палата представителей одобрила тринадцатую поправку к конституции, запрещавшую рабство на территории США. После ожидаемого окончания войны Линкольн призвал к национальному примирению – «With malice toward none; with charity for all»[115] – и использовал медицинскую метафору исцеления, рисуя перспективу ближайшего будущего страны: «…to bind up the nation’s wounds^»[116]. Готовность Линкольна осуществить это исцеление нации без злобы к кому бы то ни было, с милосердием ко всем разделяли не все современники и даже не все зрители, собравшиеся в тот день у восточной стороны Капитолия. Меньше всех к примирению был склонен молодой человек, которого можно увидеть на фотографии, сделанной во время произнесения Линкольном второй инаугурационной речи: тот расположился на несколько ступенек выше президента. Это актер Джон Уилкс Бут. Фанатичные приверженцы Конфедерации и сторонники рабства не могли вынести мысли о неминуемом крахе Old Dixie[117].

Это стало очевидным после капитуляции армии Северной Виргинии 9 апреля 1865 года во время сражения при Аппоматтоксе. После натянуто-вежливого разговора о былых временах (оба, будучи молодыми офицерами, сражались в войне против Мексики в 1847 году) генералы Роберт Э. Ли и Улисс С. Грант подписали документ, подтверждавший, что кровопролитный конфликт теперь завершался не только де-факто, но и де-юре – оставшаяся часть вооруженных сил Конфедерации не продолжила бессмысленную борьбу, как того опасались многие, и тоже сложила оружие. Грант безоговорочно поддержал своего президента, провозгласившего курс на примирение, и призвал своих солдат отныне снова видеть в бывших врагах «своих соотечественников».

Всего пять дней спустя нацию потрясла последняя жестокая расправа. Вечером Страстной пятницы Джон Уилкс Бут незаметно пробрался к ложе в вашингтонском Театре Форда, где Авраам Линкольн смотрел комедию со своей женой и парой друзей. Бут стрелял в упор в затылок президента из небольшого пистолета «Дерринджер». Несколько военных врачей, находившихся в театре, оказали помощь потерявшему сознание Линкольну, которого доставили в дом немецкого иммигранта через улицу. Все присутствующие медики знали: травма мозга такой степени тяжести неизлечима – Линкольна невозможно было бы спасти даже с помощью методов сегодняшней медицины. 16-й президент США, вероятно величайший из них, умер утром 15 апреля 1865 года.

Врачевание ран нации теперь было в руках других, менее значительных и не столь стремящихся к примирению политиков. Страна, вновь ставшая единой с политической точки зрения, была разделена в экономическом плане и будет таковой на протяжении десятилетий. Разорение на Юге было одной из основ отставания, сохранявшегося в этой части США до ХХ века. Север и Запад, напротив, вышли из братоубийственной войны с безудержной энергией. В следующие несколько лет большие части континента были открыты и «цивилизованны», что, правда, не исключало изгнание и переселение коренных народов в резервации на малоценные земли. Самым ярким символом динамичного развития нации стал рельсовый путь, выстроенный двумя железнодорожными компаниями: «Central Pacific» прокладывала путь с запада, от Сакраменто, а «Union Pacific» – с востока, от Омахи. 10 мая 1869 года, когда был забит последний золотой гвоздь, строительство первой трансконтинентальной железной дороги завершилось.

Пионер, открывавший новые пути к современности, не достиг этой исторической вехи. Уильям Томас Грин Мортон, обессилевший, измученный физически и морально, вечером 15 июля 1868 года ехал в экипаже через Центральный парк Нью-Йорка и перенес кровоизлияние в мозг. Такими были воспоминания его жены о его кончине: «Нас отвезли в больницу Святого Луки, где главный хирург и все остальные врачи сразу же собрались вокруг моего мужа, лежащего на носилках. Хирург тотчас узнал его и спросил: „Это доктор Мортон?“ Я ответила лишь „да“. После минутного молчания он обратился к группе студентов, обучающихся в клинике: „Юные джентльмены, вы видите перед собой человека, сделавшего для человечества и облегчения страданий больше, чем любой из когда-либо живших“. В тот горький момент я вынула из кармана три медали, присужденные иностранными академиями, положила их рядом с мужем и сказала: „Да, и вот все благодарности, которые он за это получил“» [11].

Одиннадцатилетнего Джеймса Гринлиса ждал полный приключений увлекательный летний день в бурлящем, суетливом мегаполисе – Глазго. Индустриализация охватила почти все Соединенное Королевство, позволяя городам расти и развиваться. Но нигде она не была настолько же неукротимой и хаотичной, как в этом шотландском городе, где располагался университет, основанный еще в 1451 году. Между 1800 и 1850 годами население Глазго увеличилось вдвое, что, кстати, до начала ХХ века произойдет еще раз. Промышленные предприятия выбрасывали темные клубы дыма в обыкновенно пасмурное небо Шотландии, а причалы порта были местом сосредоточения суматошно-деловитых людей и днем, и ночью. С Бьюкенен-стрит и других крупных улиц доносилось цоканье бесчисленных копыт и грохот колес: тысячи лошадей увлекали за собой сотни карет, экипажей и телег через город, нередко с максимально возможной для животных скоростью.

Пересекать улицы посреди этой суеты было не вполне безопасно. Возможно, Джеймс Гринлис на мгновение утратил бдительность, позволил себе отвлечься; возможно, булыжники все еще были мокрыми и скользкими после последнего шотландского летнего дождя. Он поскользнулся, в результате чего произошло столкновение с экипажем.

Увидевшие это прохожие вскрикнули от ужаса; водитель нажал на тормоза, вскочил с козел и поспешил к потрясенному Джеймсу. Для людей, не имеющих отношения к медицине, зрелище было поистине жутким. Мальчик получил открытый перелом левой ноги, и из раны торчал фрагмент большеберцовой кости голени – Tibia в медицинской терминологии. Кто-то нашел носилки, на них положили едва реагирующего на речь Джеймса и в экипаже доставили в Королевскую больницу Глазго, служившую на благо больных и раненых жителей города с 1794 года. Характер травмы не оставил у врачей и медсестер, а также свидетелей происшествия и тени сомнения: рана неизлечима, в ноге уже может быть заражение и ее придется ампутировать. Каждый понимал, чем это обернется: отныне мальчика начнут считать калекой, и он будет влачить существование на задворках общественной жизни в качестве, вероятно, попрошайки. Это случилось 12 августа 1865 года. Судьба маленького Джеймса Гринлиса была предрешена.

И все же удача улыбнулась мальчику в тот день, потому что его лечащим врачом стал главный хирург больницы Джозеф Листер. Его давно угнетала беспомощность медицины в отношении открытых переломов. Гнойное воспаление, болезненный отек травмированной конечности и в заключительной стадии гангрена, заставляющий темнеть пораженную ногу или руку процесс гниения, который вынуждает огромное количество хирургов незамедлительно прибегать к использованию пилы для костей. Так, согласно господствовавшей тогда доктрине, можно было, пожертвовав травмированной частью тела, спасти хотя бы жизнь пострадавшего. Кости гораздо более восприимчивы к инфекциям, чем другие ткани организма. Джозеф Листер догадывался, что нечто незримое проникает в рану, вызывая в итоге фатальные процессы. Он слышал об исследованиях французским химиком Луи Пастером ферментации и гниения и, конечно же, о детективной работе своего соотечественника Джона Сноу, установившего, что в питьевой воде содержится что-то, вызывающее холеру. Для Листера, который рос среди микроскопов, мысль о вездесущих микроорганизмах, невидимых для человеческого глаза, была логичной.

Так, как хирургия, не страдала ни одна другая (за исключением акушерства) дисциплина: после хирургического вмешательства в организме развивался «раневой жар», инфекция. Это сильное воспаление, приводящее к лихорадке и в итоге к коме, было основной причиной смерти в любой хирургической клинике. Тогда для хирургии установили жесткие ограничения: даже известные врачи обычно оперировали всего два или три раза в неделю.

Смерть таилась не только в хирургических отделениях, хотя в них ее присутствие ощущалось особенно сильно. Любой, кто мог избежать попадания в больницу, не пренебрегал этой возможностью. Флоренс Найтингейл, ставшая для Великобритании после Крымской войны своего рода святой покровительницей, за два года до несчастного случая маленького Джеймса констатировала: «Смертность в госпиталях, особенно больших и перенаселенных городов, фактически намного выше, чем смертность от того же типа болезни у пациентов, проходящих лечение вне стен больниц» [1].

Листер предположил, что с ними можно бороться, даже если они уже проникли в рану, подобную той, что у юного Джеймса. Исходя из этого, Листер взял в руки не пилу, а скальпель. Он ввел мальчика в наркоз, дав ему вдохнуть хлороформ, а затем начал осторожно очищать рану. Удалив грязь, сгустки крови и поврежденные ткани, врач бережно вернул голень в нормальное положение. В процессе Листер и его ассистент доктор Макфи снова и снова ополаскивали рану ароматно пахнущей жидкостью – карболовой кислотой. Этим же веществом была пропитана льняная ткань, которой врачи обернули ногу с наложенной шиной. Хлопчатая бумага, также предварительно смоченная в карболовой кислоте, образовывала следующий слой. На завершающем этапе наложили тонкую металлическую фольгу, плотно прилегающую ко всей повязке. Теперь оставалось только ждать. Ждать, пока рана не начнет издавать отвратительный запах, являющийся верным признаком гангрены, после чего придется провести изувечивающую операцию, которую Джозеф Листер так не хотел проводить, не попытавшись сделать что-то совершенно новое.

Джозеф Листер родился 5 апреля 1827 года в обеспеченной семье квакеров в деревушке Аптон, в то время находившейся за пределами Лондона, ныне же поглощенной мегаполисом. Его отец, Джозеф Джексон Листер, являлся успешным импортером портвейна и других вин, которыми так нравилось наслаждаться за ужином или после него ширившейся и все более процветающей буржуазии: ее представители видели в вине атрибут утонченного образа жизни. Однако у Джозефа Джексона было особое хобби, которому он посвящал время всякий раз, когда это позволяла сделать работа. Его восхищали микроскопы – он сам шлифовал линзы и собирал эти инструменты. Со временем он добился улучшений, которых давно ждали пользователи оптических приборов: ботаники, зоологи и, разумеется, некоторые врачи. С помощью ахроматических линз, разработанных Листером-старшим, можно было компенсировать так называемые аберрации, оптические явления вроде цветных теней на исследуемом объекте и ореолов, световых окаймлений подсвеченных участков. Увлеченность отца передалась сыну. Поместив краба под один из микроскопов отца, мальчик завороженно смотрел, как бьется сердце животного и, как он позже вспоминал, опираясь на знание анатомической терминологии, пульсирует аорта. «Микроскопы Листера настолько высоко ценились в профессиональном мире, что отец и сын представили свои экспонаты на Великой выставке 1851 года в Хрустальном дворце. Возможно, прогуливаясь по выставочному залу, королева Виктория благосклонно взглянула на них и их инструменты, а с просто одетым набожным молодым квакером королеве еще доведется познакомиться лично.

Листеры были увлеченной наукой и открытой миру семьей. Одним из ближайших друзей отца Джозефа являлся патолог Томас Ходжкин, который также состоял в обществе квакеров. Он обнаружил вид рака крови, который сегодня носит его имя – лимфома Ходжкина. Один из многочисленных участников революции 1848 года, оказавшихся в изгнании, имел счастье получить пособие благодаря Джозефу Джексону Листеру. Этим человеком был – венгерский борец за свободу Лайош Кошут, вынужденный покинуть родину после подавления революции в Венгрии австрийскими и русскими войсками. Желание юного Джозефа стать хирургом не встретило значительного сопротивления со стороны родителей, хотя они предпочли бы, чтобы сын овладел профессией «настоящего» врача. Отец настоял лишь на том, чтобы Джозеф изучил основы традиционных дисциплин, таких как классические языки и ботаника. В 17 лет юноша поступил в Университетский колледж Лондона, в учреждение, которое, в отличие от некоторых классических университетов, таких как Оксфорд и Кембридж, не настаивало на принадлежности к церкви Англии, и было открыто в том числе и для членов религиозных групп вроде квакеров.

Пока Джозеф Листер завершал курсы для получения степени бакалавра, брат по вере помог ему стать свидетелем исторического события. Эдвард Палмер, который был на восемь лет старше его, работал ассистентом известного лондонского хирурга Роберта Листона – так 19-летний Листер и оказался в зале для операций в тот момент, когда Листон проводил знаменитую первую операцию под эфирным наркозом в Европе 21 декабря 1846 года и позже восторженно воскликнул слова о Yankee dodge, уловке янки. Восторг Листера по отношению к хирургии был даже больше, чем когда-либо, вот только процесс обучения шел не вполне гладко. Проблемы со здоровьем заставили его сделать длительный перерыв. Крепкое экономическое положение семьи и их безоговорочная поддержка позволили Джозефу почти год путешествовать по Великобритании и всему европейскому континенту, чтобы восстановиться. Позднее в больнице Университетского колледжа он получил специализацию; через несколько месяцев ему предложили должность ассистента хирурга Джона Эрика Эриксена, на которую он с благодарностью согласился – это был тот самый Эриксен, который благодаря своим исследованиям «железнодорожного позвоночника» представил миру новаторские идеи не только о болезнях позвоночника, обусловленных травмами, но и о заболеваниях, вызванных стрессом. Эриксен видел пределы хирургии, не подозревая, что его молодой коллега с делом всей своей жизни, антисептикой, преодолеет их и, в долгосрочной перспективе, сделает доступными для хирургического вмешательства органы, которые Эриксен считал неприкосновенными: «Не до всех нетронутых полей можно дотянуться при помощи скальпеля; будут части человеческого тела, навсегда защищенные от его вторжения, по крайней мере, это вторжение не будет осуществлено рукой хирурга. Нет сомнений в том, что мы, пусть и не окончательно, но все же максимально приблизились к пределам. Брюшная полость, грудь и мозг навсегда останутся закрытыми для мудрого и человечного хирурга» [2].

В сентябре 1853 года Листер отправился на север. В Эдинбурге он стал ассистентом известного хирурга Джеймса Сайма. Листер получил великолепное образование и продолжал повышать уровень знаний; для Сайма это сотрудничество тоже было выгодным, поскольку он увидел способности молодого человека и его высокую мотивацию развивать хирургию как науку. Профессиональное сотрудничество повлекло за собой более тесную связь: в апреле 1856 года Листер женился на Агнес Сайм, старшей дочери своего наставника. Медовый месяц, как это нередко бывало у обеспеченных британских молодоженов, затянулся на четыре месяца: они отправились в путешествие по столь любимому туристами из Англии Рейну с его многочисленными руинами замков, а также по различным швейцарским озерам. Однако Листер не забывал о работе даже во время медового месяца: он посетил некоторые из наиболее важных европейских клиник, где его уважительно и дружелюбно принимали светила различных областей знаний, которым Сайм, несомненно, заранее разослал несколько рекомендательных писем. Таким образом он познакомился с несколькими важнейшими деятелями современной медицины в Берлине, Дрездене, Франкфурте, Амстердаме, Париже, Праге. И самое главное, в цитадели искусства врачевания – Вене. Пару приветствовали надворный советник Рокитанский вместе с супругой. Нет никаких сомнений в том, что в вечерних беседах Листера с известным патологом разбирались такие темы, как раневой жар и лихорадка – раневая инфекция современным языком – после несчастных случаев, операций, родов. И результатом обмена мнениями за австрийским вином должны были стать меры, которые бывший работник Венской больницы общего профиля, господин Земмельвейс, также пытался внедрить.

Эту тему Листер стал продвигать после своего возвращения и занимался этим на протяжении всего своего карьерного пути, набиравшего обороты. Листер стал членом Королевской коллегии хирургов и других профессиональных объединений, заслужив большое уважение коллег и пациентов. Его теплое отношение и полное любви внимание облегчали процесс восстановления больных после операций.

В 1860 году его назначили профессором хирургии в Глазго. В промышленном городе несчастные случаи на производстве были обычным явлением. Большинство пациентов приходили в Королевскую больницу Глазго с травмами, полученными на заводах или верфях, и нуждались в помощи хирурга. Листер понимал, что чаще всего прогноз для таких людей будет мрачным: «Частота катастрофических последствий при открытых фрактурах[118], в отличие от закрытых, при которых иммунитет способен сохранить жизнь и конечности, является одним из самых поразительных и печальных явлений хирургической практики» [4].

Листер давно убедился, особенно после прочтения работ Пастера, что в такие раны что-то попадает, некий возбудитель гниения, не идентифицированный и не имевший названия. Он исследовал многочисленные образцы тканей из инфицированных ран с помощью микроскопов, которые его отец усовершенствовал до наилучшего технического уровня, и обнаружил сходство с тухлым мясом, которое слишком долго лежало на неохлаждаемой витрине магазина мясника Глазго. Разложение, как он написал несколько лет спустя, начинается не из-за «кислорода или других газообразных компонентов воздуха, но из-за содержащихся в нем мелких частиц, а именно зародышей различных низших форм жизни. Их давно обнаружили под микроскопом, однако их присутствие в нагноениях считается чистой случайностью» [5].

Листер искал способ уничтожить эти микробы, прежде чем они смогут в большом количестве проникнуть в открытую рану. Ему помогла случайность. Он слышал об успехах, достигнутых в промышленном городе Карлайл на севере Англии. Там местные власти успешно противостояли зловонию сточных вод с помощью химического вещества, открытого в начале XIX века – и в то же время неожиданно, но очень кстати, решили ветеринарную проблему: «В течение 1864 года из новостей мне стало известно о значительных успехах, достигнутых в городе Карлайл при помощи карболовой кислоты, сливаемой в сточные воды. Добавление небольшого количества этого вещества не только устраняло смрад на полях, орошаемых канализацией, но, как сообщалось, также уничтожило эндопаразитов, обычно заражающих коров, пасущихся на таких полях» [6].

Джеймс Гринлис стал первым пациентом, при лечении которого Листер применил это вещество (фенол – другое, в наши дни более распространенное название карболовой кислоты) для профилактики раневой инфекции. Через три дня Листер осторожно удалил металлическую фольгу и снова полил повязку карболовой кислотой. Джеймс был слаб, поскольку в результате аварии потерял много крови, но лихорадка не наступала. Решающий момент наступил на четвертый день после несчастного случая. Листер медленно снял повязку, обнажив рану. Хирург на мгновение замер, обнаружив отсутствие чего-то ему хорошо знакомого – запаха, нет, даже зловония разложения и гноя. То, что вместо этого учуял чувствительный нос Листера, было карболовой кислотой. Рана покрылась коркой, кожа вокруг покраснела, но не было и следа нагноения. Листер глубоко вздохнул. Вероятно, он понимал: то, что он видел перед собой, было началом новой эры в медицине. Избежать этого столь распространенного осложнения было возможно. Однако успех принадлежал не только Листеру – многие врачи пытались совладать с гангреной, но лишь хирург из Глазго добился в этом прорыва. Так лечение юного Джеймса Гринлиса стало чем-то вроде зарождения антисептики. Листер напряженно следил за состоянием своего пациента каждый день, не будучи полностью уверенным в том, что воспаление не разовьется. Он понял, что карболовая кислота раздражает кожу – как пациента, так и его собственную – и разбавил химическое вещество оливковым маслом. Постепенно покраснение на ноге мальчика спало, рана полностью затянулась и теперь была чистой. Через шесть недель Джеймс Гринлис покинул больницу, опираясь на костыли, но на собственных ногах.

В начале 1860-х годов у Игнаца Филиппа Земмельвейса стали проявляться различные расстройства поведения. Точный психиатрический диагноз поставить невозможно; в литературе о Земмельвейсе есть предположения о депрессии, биполярном расстройстве, проявлениях нейросифилиса (сифилитического поражения центральной нервной системы), воспалении головного мозга (энцефалита) и многом другом. Немало спекулятивных умозаключений было и о ходе событий в последние недели его жизни. Несомненно, многие будапештские коллеги объявили его душевнобольным. Судя по всему, Земмельвейса уговорили поехать на курорт и расслабиться с помощью прохладных гидротерапевтических ванн. И, вне всяких сомнений, это являлось уловкой, в которой, вероятно, сыграли свои роли его жена Мария и старый венский коллега Фердинанд фон Гебра. Вместо курорта Земмельвейс 31 июля 1865 года оказался в психиатрической больнице Дёблинг под Веной. С горячностью, проявлявшейся в нем все сильнее, он сопротивлялся изоляции и заключению. Земмельвейса одели в смирительную рубашку и, по всей видимости, медперсонал обращался с ним жестоко. Остается неясным, произошло ли инфицирование из-за нанесенных травм или Земмельвейса доставили в психиатрическую лечебницу с уже воспаленной в результате пореза раной на среднем пальце правой руки, однако в больнице его состояние постепенно ухудшалось; у него поднялась температура и участился пульс, а в правой руке развилась гангрена.

Земмельвейс совершил свой последний путь к столу для вскрытий, где 18 лет назад лежал его друг Коллечка и бесчисленное количество женщин из акушерской клиники. В отчете о вскрытии Игнаца Филиппа Земмельвейса говорится об абсцессе размером с кулак в груди, из которого вырывались зловонные газы, об абсцессе на почке, гнойном воспалении костей (остеомиелите) и других симптомах генерализованной инфекции. Врач, спасший жизни стольких своих пациентов простым мытьем рук, умер именно от недуга, пиемии или сепсиса, борьба с которым была делом всей его жизни.

Джозефу Листеру также пришлось преодолевать сопротивление и враждебность, и его антисептические меры тоже ждали неудачи. Но положение Листера в борьбе за нововведения и революцию в медицине было гораздо более выгодным, чем его несчастного венгерского предшественника и коллеги. В отличие от Земмельвейса, он не был чужаком в своей профессиональной среде – Листер принадлежал к истеблишменту, в котором у него были друзья и спонсоры, в том числе тесть Джеймс Сайм. Листер обладал уравновешенным характером и стойким внутренним спокойствием, что, в противоположность вспыльчивому и отчасти озлобленному Земмельвейсу, придавало ему устойчивости даже при встречном ветре. Крайне важным было и то, что Листер умел правильно оценивать коммуникационные возможности и необходимость общения в медицине. Он понимал, что его крупное нововведение, его прорыв должен быть документально подтвержденной, своевременно представленной работой, которую он продемонстрирует широкой аудитории специалистов, опубликовавшись в наиболее авторитетном издании.

Листер выбрал один из самых уважаемых и старейших специализированных журналов: в период с марта по июль 1867 года в The Lancet под его авторством вышло шесть статей, сразу же ставших сенсационными. Под конец года Листер опубликовал краткое изложение наиболее важных результатов в журнале British Medical Journal под заголовком «On the Antiseptic Principle in the Practice of Surgery»[119]. Листер описал течение болезни маленького Джеймса, а также случаи, когда применение карболовой кислоты не могло предотвратить инфицирование раны. Однако он не оставил сомнений в оптимистичности своей базовой оценки метода: «Есть один момент, который я не могу оставить без внимания, а именно влияние данного метода лечения на общее состояние здоровья в больнице. До его введения два отделения, где проходила большая часть моих операций, были самыми нездоровыми в хирургическом отделении Королевской больницы Глазго. По всей видимости, это связано с неблагоприятной ситуацией с подачей свежего воздуха. Мне было стыдно представлять свои клинические результаты, потому что там весьма часто появлялись такие термины, как госпитальная гангрена и пиемия. Любопытно и в то же время грустно наблюдать за пациентами с открытыми ранами, поскольку каждому или почти каждому из них с высокой степенью вероятности поставят этот диагноз. Я по-настоящему радовался пациентам с неосложненными фрактурами – хотя они были не слишком интересны студентам, они снижали долю открытых переломов среди моих пациентов. Однако, поскольку антисептическая обработка у нас идет полным ходом, раны и нарывы больше не отравляют воздух гнилостными парами, обстановка в моих отделениях – где все остальное осталось без изменений – полностью поменялась. За последние девять месяцев не выявилось ни одного случая пиемии, госпитальной гангрены или рожистого воспаления. Не сомневаясь в причине этого изменения, важность данного факта невозможно переоценить» [7].

Листер не остановился на пропитывании повязок карболовой кислотой: он ввел систему антисептики, которая вскоре стала ассоциироваться с его именем по всей Европе и в других частях мира. Карболовая кислота (а позже и другие дезинфицирующие вещества) использовалась для очистки инструментов и рук хирургов от бактерий, а в дальнейшем и весь операционный зал стал обрабатываться этим средством. Листер разработал распылители, постоянно выпускавшие облака карболовой кислоты в области, где работали хирурги, будь то конечности или открытая брюшная полость, которая позднее, благодаря новым достижениям в техниках хирургии, также стала доступной для вмешательств.

Листера пригласили в замок Балморал в Северо-Шотландском нагорье – он стал частью команды врачей королевы, когда у нее развился абсцесс в подмышке, который она метко описала как «both painful and undignified»[120]. Вот что сообщила королева своей дочери Виктории: «Доктор Листер выразил мнение, что образование должно быть вскрыто… Я ужасно разнервничалась, потому что очень плохо переношу боль. Мне хотелось принять хлороформ, но только совсем немного, потому что после него я чувствую себя не вполне хорошо. Затем я попросила заморозить[121] эту область… Так мы и решили сделать. Сэр Уильям дал мне пару раз вдохнуть хлороформ, а мистер Листер охладил нужную область. Доктор Маршалл поддерживал мое предплечье, сэр Джон Форман – плечо. Абсцесс диаметром шесть дюймов рассекли, и я почти ничего не чувствовала. Боль появилась только в самом конце, но мне тотчас дали еще немного хлороформа, и я сразу почувствовала облегчение» [8]. На следующий день королева Виктория похвалила метод работающего уже в Лондоне хирурга: «Выпила чашку кофе перед тем, как была сделана эта ужасно долгая перевязка раны. При снятии повязки и наложении новой доктор Маршалл ассистировал доктору Листеру, который применил великое изобретение «карболовый спрей», уничтожающий все органические микробы» [9].

Любой, кто сегодня входит в кампус «Шарите»[122] в Берлине, на пересечении улиц Луизенштрассе и Шуманштрассе, может взглянуть на знаменательный памятник или, еще лучше, остановиться и полюбоваться каменным напоминанием о деле всей жизни одного человека. В отличие от других памятников, созданных в ту эпоху (монумент установлен в 1882 году), он не изображает ни генерала на коне, ни прусского короля, ни даже основателя империи Отто фон Бисмарка. В центре – не на пьедестале, а в нише – стоит высокий стройный мужчина с длинными немного спутанными волосами. Это и несколько впалое лицо указывают на трагичность его жизни: изнуряющий себя работой и уходом за пациентами доктор, осуществивший дело всей своей жизни под дамокловым мечом тяжелой

болезни. Он стал основоположником якобы «незначительной» для нашего самочувствия медицинской дисциплины, тем не менее неизмеримо важной для качества жизни. Он трудился, будучи истощенным заболеванием, характерным для того века: чахотка, Phthisis (лат.), или туберкулез (под этим названием болезнь более известна). Фигура врача держит в руке небольшой инструмент – офтальмоскоп. Врач окружен множеством людей, которые совершают к нему паломничество в надежде на исцеление, сохранение и восстановление самого важного человеческого чувственного восприятия – зрения.

При открытии памятника коллега доктора произнес речь на языке той эпохи, что сегодня звучит для нас несколько патетично: «Слава государству, в столице которого был воздвигнут такой памятник. Человек, чью память мы чествуем, не правил народом, не сражался в битвах. Он не создавал произведения искусства кистью или резцом. Он завоевал свои лавры, стремясь облегчить, предотвратить и прекратить человеческие страдания. Тысячи людей, прежде обреченных на слепоту, отныне могут быть спасены благодаря искусству, которому он обучал» [1]. Этим врачом был Альбрехт фон Грефе. Офтальмолог из Тюбингена и специалист по истории офтальмологии профессор Йенс Мартин Рорбах верно писал о мемориале в центре Берлина: «Этот памятник – один из самых красивых в мире, воздвигнутых врачу» [2].

Кроме того, в эпоху, когда индустриализация шла полным ходом в частях мира, преимущественно затронутых в этой книге, были усовершенствованы инструменты науки, включая медицинские. Великие открытия, часть из которых мы здесь рассматриваем, такие как анестезия и антисептика, открытие патогенов и механизмов заболеваний, сопровождались бесчисленными нововведениями, находками и идеями, кажущимися на первый взгляд менее выдающимися, но весьма ценными для общей картины. К ним относится доказательство Теодора Шванна о том, что все организмы состоят из клеток, а также концепция «целлюлярной патологии» Рудольфа Вирхова, которая заключается в том, что основа всех болезней состоит в патологических изменениях в клетках. Врачи стали лучше понимать процесс возникновения рака и воспаления, и прежде всего – инфекции, о чем будет рассказано позже. Основы генетики и вместе с тем наследование болезней с точностью продемонстрировал не университетский профессор, а августинский монах Грегор Мендель, проводивший частные исследования в Брно. Представления о строении различных систем органов, об анатомии и физиологии переживали тогда колоссальный подъем. Некоторые из учебников, впервые опубликованных в ту эпоху, остаются учебным материалом для студентов-медиков вплоть до наших дней, только в современной адаптации. Система обучения тоже была реформирована и адаптирована с учетом стремительно расширяющихся познаний. Одним из лидеров стала Пруссия, которая ввела новую, современную программу обучения в 1861 году, почти одновременно с приходом к власти выдающегося политического деятеля того времени – Бисмарка. Вместо прежде обязательных гуманитарных дисциплин доклинический период обучения теперь был посвящен естественным наукам: физике, химии, биологии и, конечно же, анатомии и физиологии. Другие германские государства последовали примеру не позднее объединения Германии в 1871 году, осуществленного тем же премьер-министром Пруссии.

В некоторых областях медицины познания расширились до такой степени, что появление специализаций стало неизбежным. До сих пор врачи были либо специалистами широкого профиля, такими как «семейные врачи» (и следовательно, охватывали то, что сейчас называется терапией), либо хирургами. Специалистами одной из немногих признанных дисциплин, как показывает пример Игнаца Земмельвейса, являлись акушеры и гинекологи (по крайней мере, в столицах и университетских городах). У постели роженицы на протяжении десятилетий можно было увидеть повитух и врача общей практики, например сельского врача, прибывающего на повозке уже к рождению ребенка. Однако в середине века стало очевидно, что для ухода за людьми с заболеваниями органов чувств, психики (в повседневной речи – души) или кожи необходимы специфические знания. Среди широко признанных дисциплин офтальмология отныне выходит на первый план, в разных странах с различной скоростью. Зрение имеет первостепенное значение для каждого человека. Страх потерять эту функцию, страх слепоты – один из базовых в жизни. Для существования наших предшественников это было еще весомее, поскольку большое количество слепых было типичным явлением и, подобно калекам (судьба, которой удалось избежать маленькому Джеймсу Гринлису), они часто жили на задворках общества.

Зачастую специалисты уже успевали отправиться в путь к следующему населенному пункту, прежде чем проявлялись ожидаемые осложнения, главным образом инфекции. Великий композитор Иоганн Себастьян Бах, возможно, скончался от осложнений раневой инфекции, полученных в результате таких манипуляций. «Сильную лихорадку» диагностировали врачи перед его кончиной в июле 1750 года.

Человек, считающийся основоположником современной офтальмологии, родился в известной семье врачей и, учитывая семейное прошлое, был достаточно состоятелен, чтобы в 1850 году при открытии своей первой врачебной практики, сразу в двух помещениях, разместить в двух берлинских газетах объявление со следующей пометкой: «Бесплатное лечение малоимущих больных, доктор А. фон Грефе, Беренштрассе, 48» [3].

Альбрехт фон Грефе родился 22 мая 1828 года в Финкенхерде – летней резиденции известного хирурга и профессора «Шарите» Карла Фердинанда фон Грефе, находившейся в ту пору на территории берлинского района Тиргартен (ныне это территория района Ганзафиртель). Почетным крестным отцом маленького Альбрехта стал прусский король Фридрих Вильгельм III, что многое говорит о социальном положении семьи. Отец был одним из самых известных врачей первой половины XIX века и среди прочего – пионером пластической хирургии. Примером тому служит тот факт, что Карл Фердинанд фон Грефе заложил в Центральной Европе основы ринопластики, восстановления носа, поврежденного в результате травмы или болезни. Еще одним из основных направлений его деятельности выступала хирургия катаракты – операции по удалению катаракты, при которых помутневший хрусталик удаляли из глаза и больше не «прокалывали», что было огромным улучшением с точки зрения шансов на выздоровление. Безупречная репутация Карла Фердинанда фон Грефе косвенно поспособствовала его преждевременной кончине. Его вызвали к английскому наследному принцу, чтобы тот избавился от глазного недуга. В поездке Карл Фердинанд фон Грефе заболел тифом и умер в возрасте 53 лет. Его сыну тоже было суждено рано уйти из жизни, и один из учеников почтил его строками, которые в качестве некролога для ученого могут быть восприняты как мрачно-насмешливые или не совсем уместные: «Что может быть лучше, чем скончаться в середине блестящей карьеры, быть оплакиваемым и желанным? Есть профессора, живущие так долго, что студенты говорят про них: если сделать из них чучела, то они будут приносить столько же пользы миру, сколько приносят сейчас» [4].

Известная фамилия отца ограничивала Альбрехта фон Грефе в выборе профессии. Альбрехт учился во французской гимназии в Берлине. В этом и в его имени, записанном в свидетельстве о рождении (Фредерик Гийом Эрнест Альберт), отразились космополитизм и франкофилия семьи фон Грефе, что было трудно представить в последние месяцы его жизни драматическим летом 1870 года в Берлине[123]. Это мировоззрение выражается и в направленности его дальнейшего обучения после успешного получения высшего медицинского образования в родном городе. Фон Грефе поехал в Париж на несколько месяцев и учился там у врачей, специализирующихся в области глаз и их заболеваний. Одним них был Юлиус Зихель. Он, родившийся во Франкфурте-на-Майне, в 1832 году основал первую глазную клинику во французской столице, а одним из его пациентов был живший в Париже поэт Генрих Гейне. Вена, как и Париж, также стала важным этапом для фон Грефе. Он, подобно Джозефу Листеру, несколько лет спустя был гостем у великого патологоанатома Карла фон Рокитанского.

«Практика» для глазных пациентов, открытая на Беренштрассе в 1850 году в доме, принадлежащем семье фон Грефе, была для него лишь временным местом работы. Молодой врач быстро приобрел репутацию, привлекавшую к нему пациентов на всех стадиях заболевания глаз – от воспаления до давно наступившей слепоты. Всего два года спустя Альбрехт фон Грефе переехал. Он открыл глазную клинику на Карлштрассе, 46 (сегодня Райнхардтштрассе), в итоге располагавшую 120 койками и привлекавшую врачей со всего мира. Не будет преувеличением сказать, что в этих помещениях целое поколение ведущих офтальмологов ассистировало фон Грефе, посещало его уроки и изучало методы обследования и операций. «Ученик Альбрехта фон Грефе» воспринимается как показатель качества в многочисленных биографиях врачей второй половины XIX века.

Вступление Альбрехта фон Грефе в профессиональную жизнь совпало с нововведением, которое произвело революцию в выбранной им специальности.

При помощи этого глазного зеркала, офтальмоскопа, и появившихся вскоре усовершенствованных модулей Альбрехт фон Грефе достиг настоящего мастерства. Впервые стало возможным посмотреть на сетчатку и место слияния зрительных нервов у живого человека. Фон Грефе обнаружил, что при распространенном заболевании глаз, известном сегодня как глаукома, зрительный нерв имел характерную выемку, углубление (экскавация), вызванное чрезмерным давлением в глазу. С помощью офтальмоскопа впервые стало осуществимым наблюдать совершенно неинвазивным образом кровеносные сосуды человека в действии, артерии и вены сетчатки. Альбрехт фон Грефе был одним из первых, осознавших диагностический потенциал: в этих сосудах можно распознать некоторые общие заболевания, такие как артериальная гипертензия и сахарный диабет. Глаза оказались не только зеркалом души, как писали поэты, но и отражением состояния здоровья многих пациентов. Изучив сущность глаукомы, фон Грефе изобрел иридэктомию – хирургическое вмешательство, которое помогло многим пациентам с глаукомой и сохранило их зрение. Он усовершенствовал процедуру операции гораздо более часто встречающейся катаракты. Рассказы пациентов, которые были фактически слепыми из-за этого заболевания и после операции на Карлштрассе смогли снова видеть (после операции требовалось использовать специальные очки), сделали фон Грефе легендой далеко за пределами Берлина и Пруссии.

Объем работы фон Грефе был просто невероятным. Помимо ухода за множеством пациентов, он находил время на исследования и распространение полученных результатов. Его научные эссе насчитывают в общей сложности более 2000 страниц, им впервые описаны многочисленные симптомы и клинические характеристики. Чтобы соединить поток информации в единое целое, он основал два специализированных журнала, существующих до сих пор – Graefe’s Archiv и Klinischen Monatsblätter für Augenheilkunde[124]. Для Грефе обмен научной информацией означал нечто большее, чем чтение статей и написание письма в редакцию. Ввиду динамичного развития медицины, он считал необходимым личное обсуждение и обмен опытом между врачами. Грефе общался с ограниченным кругом офтальмологов в Германии, Австрии, Швейцарии, Нидерландах и некоторых других европейских странах в эпоху, когда существовало всего несколько международных конгрессов, где «ярые приверженцы офтальмологии каждый год встречались в прекрасном месте, например в Гейдельберге, и проводили несколько дней, погружаясь в научные стремления, общение, а иногда и просто досуг. <…> Общество естествоиспытателей[125] слишком хаотично, чтобы обеспечить достаточную близость общения и действенность научных начинаний» [5]. Первая встреча десяти или двенадцати коллег в Гейдельберге в сентябре 1857 года считается моментом зарождения Немецкого офтальмологического общества, вероятно, старейшего профессионального общества в мире. Сфера деятельности Альбрехта фон Грефе расширилась еще больше, когда в 1868 году в «Шарите» ему предоставили койки для ухода за больными, включая собственное детское отделение.

Огромную нагрузку выполнял человек, который всю свою профессиональную жизнь практически никогда не был здоров. С 1854 года у него появились симптомы заболевания легких. Два года спустя во время отдыха в Ницце он писал другу: «К сожалению, я не могу сообщить ничего хорошего о своем самочувствии, так как уже три недели страдаю очень сильным атакующим кашлем… Впрочем, повторю, что я не нахожу это чем-то безнадежным, однако затяжное течение болезни и упадок сил при обычном бронхите вызывают сомнения» [6]. Он явно догадывался, что эти сомнения были оправданны и у него на самом деле было что-то неизлечимое. Когда даже сомнений уже не было в том, что это туберкулез, он регулярно отдыхал несколько недель в Хайдене в Швейцарии. Это тяжело назвать отдыхом, потому что там к нему тоже приходили пациенты, надеясь получить от известного доктора помощь и исцеление.

Это был год, ознаменовавший зарождение новой политической эры на родине фон Грефе, начало развития, за которым он, как член высшего общества, внимательно и с беспокойством следил. В сентябре прусский король Вильгельм I назначил премьер-министром Отто фон Бисмарка, прежнего посла страны в Париже. Бисмарк считался ярым реакционером. Предшественник и брат Вильгельма, король Фридрих Вильгельма IV, во время революции 1848 года оставил многозначительную запись на полях списка потенциальных министров: «От него пахнет кровью. Использовать только там, где властвуют штыки». На самом деле, вскоре после вступления в должность новый премьер-министр упомянул эту биологическую жидкость в речи 30 сентября 1862 года в прусской палате депутатов, произнеся знаменитое высказывание: «…Великие вопросы времени решаются не речами и постановлениями большинства – это была большая ошибка 1848 и 1849 годов – а железом и кровью» [7].

Негодование слушателей впечатлило власть имущего так же мало, как и неприятие, зачастую всеобщее, с которым он сталкивался не только в парламенте, но и при дворе – прежде всего со стороны королевы Августы, а также наследного принца и его жены Виктории, дочери британской королевы. Бисмарк не опасался конституционного кризиса, длившегося несколько лет, о чем пишет один из его биографов: «По сути, конституционный конфликт 1862–1866 годов был попыткой оппозиции сменить прусское политическое руководство без намерения изменения конституционного строя дуалистической монархии[126]. Сделав невозможным его правление, либералы надеялись вынудить Бисмарка уйти в отставку, а власть (будь то при Вильгельме I или при его возможном преемнике) передать новому правительству, которое будет готово уважать конституционные права парламента» [8]. Расчет не сработал, а либералы и другие оппозиционные партии вместо этого оказались вынуждены иметь дело с Бисмарком в течение следующих 28 лет.

Этот конституционный конфликт был вызван вопросом военной реформы и финансированием увеличенной армии. На арене пяти великих европейских держав Пруссия явно занимала пятое место. Бисмарку и военному министру Альбрехту фон Роону удалось без утверждения бюджета парламентом укрепить вооруженные силы. Премьер-министр вскоре нашел возможность воспользоваться данным инструментом власти. Обладая высоким дипломатическим мастерством и стратегической дальновидностью, он в течение шести лет развязал три войны, приведшие к объединению Германии и сделавшие из Бисмарка, которого часто высмеивали и который для многих был ненавистным политиком, национального героя. Первые две войны закончились в течение нескольких недель с относительно небольшими потерями. Весной 1864 года Пруссия и Австрия вместе выступили против уступающей им в военном и экономическом отношении Дании, формальным поводом для этого стал спор о статусе герцогств Шлезвиг и Гольштейн.

Военные планы, блестяще разработанные начальником генерального штаба Гельмутом фон Мольтке, обеспечившим передовую логистику (в первую очередь детальное расписание движения по железной дороге, с помощью которой большие армейские составы могли перемещаться с ранее невиданной скоростью), привели к битве при Кёниггреце в Бёмене 3 июля 1866 года. Прусская армия решительно победила австрийцев, практически разгромив их, а Бисмарк продемонстрировал свое превосходное стратегическое мышление, когда настоял на заключении «мягкого мира», несмотря на сопротивление своего монарха (король Вильгельм хотел вступить в Вену как триумфатор и провести там парад победы). Австрию нельзя было унижать: она представлялась потенциальным союзником Пруссии. В следующем конфликте, вырисовывающимся перед взором Бисмарка, с Францией в качестве противника, нейтралитет Австрии был бы неоценим. Здесь расчету Бисмарка также суждено было сработать. К другим государствам Германского союза, поставившим не на ту лошадь в этой войне, он проявил гораздо меньше снисхождения. Среди суверенных государств, теперь аннексированных Пруссией по итогам войны, были королевство Ганновер и вольный город Франкфурт-на-Майне.

Тот факт, что важный военно-политический вопрос в Центральной Европе был решен без участия Франции, без территориальной выгоды для нее или повышения ее престижа, вызвал сильнейший гнев Наполеона III. «Revanche pour Sadowa!»[127] – громкий крик раздался среди французской общественности, особенно в публикуемых мнениях, а именно в газетах. Садова – это общепринятое во Франции обозначение битвы при Кениггреце (Садова – соседний населенный пункт). Требование мести за событие, в котором требовавшие даже не участвовали и не пострадали, многое говорит о шовинистическом духовном климате, преобладавшем в некоторых местах той эпохи.

Ухудшение отношений между Францией и Пруссией превратило второстепенный династический вопрос в повод для войны. Испания искала нового монарха после отречения королевы Изабеллы II. Одним из кандидатов на эту «должность», не пользовавшуюся большой популярностью среди европейской знати ввиду отсталости страны, был принц Леопольд фон Зигмаринген из католической ветви дома Гогенцоллернов. Мысль о том, что родственник прусской королевской семьи будет восседать на троне к югу от Пиренеев, вызвала организованное возмущение во Франции. Вильгельм I не хотел войны и ввиду протестов Франции убеждал Леопольда отказаться от этой кандидатуры. В отличие от Бисмарка, французский император не обладал одним из важнейших навыков политика – пониманием, когда нужно остановиться. За дипломатическим провалом Пруссии последовало унижение. Французский посол в Пруссии Винсент Бенедетти отправился в Бад-Эмс, где лечился 73-летний Вильгельм, и во время разговора на прогулке потребовал, чтобы король навсегда отказался от кандидатуры Леопольда на испанский престол. Вильгельм был раздражен и вечером 13 июля 1870 года отправил Бисмарку телеграмму, в которой в недоумении описал разговор с французским дипломатом и, среди прочего, выразил пожелание, чтобы пресса была проинформирована. Бисмарк сделал это по-своему: он отредактировал телеграмму, ставшую исторической Эмсской депешей, так, чтобы она показалась намного более суровой, чем предполагал король. Последнее предложение звучало резко: «Его Величество король снова отказался принять французского посла и велел адъютанту передать, что Его Величество более не имеет ничего сообщить послу» [9].

Французская общественность и политический класс отреагировали негодованием, на которое и рассчитывал Бисмарк. 19 июля Франция объявила войну Пруссии. Таким образом, Наполеон III выступал агрессором, что дало другим германским государствам повод отнестись к союзу как к данности и встать на сторону Пруссии. Эти события заполонили страницы берлинских газет. Поэтому лишь небольшая заметка на дальних страницах сообщала о смерти одного из самых уважаемых горожан. Около трех часов утра 20 июля 1870 года Альбрехт фон Грефе скончался от туберкулеза. Врач, для влияния которого не существовало границ Европы.

Все произошло очень быстро. Армии германских государств и французов менее чем через три недели после объявления Францией войны столкнулись впервые в Вейсенбурге, в регионе Эльзас, 4 августа 1870 года. Мобилизация вооруженных сил происходила с эффективностью, которую обеспечивали передовые технологии той эпохи: прежде всего транспортные мощности и железнодорожная сеть, а также телеграфная связь, позволявшая передавать сообщения почти в реальном времени. Немецкой стороне удалось воспользоваться ими лучше, чем противнику: в начале августа в германских государствах (при Вейсенбурге помимо пруссаков воевала Бавария) на фронте было почти 484 000 человек, у французов – только 343 000. С продвижением германских армий на территорию Франции одно за другим завязывались сражения, принесшие огромные потери для обеих сторон, например битва при Марс-ла-Тур 16 августа.

Несколько дней спустя молодой прусский армейский врач писал своей жене с поля боя: «Наша армия сражалась с большими потерями, но, наконец, удержала за собой поле битвы. Запах трупов, множество мертвых лошадей, груды тысяч ранцев, оружие и шлемы у проселочной дороги – все, что можно было разглядеть в темноте. Так как не удалось найти путь, мы попытались добраться до одного из многочисленных сторожевых костров, которые нас окружали, и, наконец, заночевали под открытым небом у огня полевых вахт. Насколько легко привыкнуть к такой жизни, можно понять по тому факту, что я очень хорошо спал, несмотря на холод, ветер и дождь. На следующее утро мы узнали, что ночевали недалеко от Донкура (Донкур-ле-Конфлан), штаб-квартиры принца Фридриха Карла (вторая армия). На следующий день мы ехали под проливным дождем в сторону Сен-Прива и вскоре прибыли на поле боя, состоявшегося 18 августа. Здесь тоже уже были захоронены мертвые, и только несколько крестов на высоких могильных холмах указывали на места, где они мирно покоились рядом друг с другом. Но оружие всех видов, предметы одежды, мертвые лошади и повозки вперемешку, а также следы от выстрелов на домах в деревне Сент-Мари-о-Шен и особенно в Сен-Прива указывают на, возможно, самую кровавую битву за всю эту войну. Сен-Прива как минимум наполовину сожжен или уничтожен снарядами» [1].

Как и трое его братьев, Альберт, Эрнст и Хуго, которые вызвались ехать на фронт, когда разразилась война, Роберт Кох, будучи истинным патриотом, отправился служить своей стране – королевству Пруссия.

Среди них были такие великие медицинские имена той эпохи как, например, знаменитые хирурги Теодор Бильрот и Фридрих Эсмарх. Роберт Кох же, напротив, был никому не известным деревенским врачом. Пока что.

Роберт Кох родился 11 декабря 1843 года в Клаустале в горах Гарц (ныне Клаусталь-Целлерфельд). У него было не менее семи братьев, двое из которых эмигрировали в Америку. Он тоже мечтал о далеких странах, но только в более зрелом возрасте ему удалось отправиться в подобное путешествие. Он поступил в Геттингенский университет недалеко от родного города, но в первом семестре быстро обнаружил, что профессия учителя, к которой он изначально стремился, вероятно, для него не подходит. Кох переключился на медицину и еще в студенческие годы открыл для себя интерес к научной работе, главным образом, в институте анатома Фридриха Генле, одного из выдающихся еврейских медиков того времени. После успешной сдачи экзамена в 1866 году Кох поехал на несколько месяцев в Берлин и был впечатлен прусской столицей с первого взгляда, о чем писал отцу: «Вчера я рассмотрел город с его красивыми улицами, площадями, дворцами и другими великолепными зданиями, а также множеством статуй, памятников и тому подобным. Фрески в музее, множество чудесных объектов превзошли ожидания от Берлина, красоту которого я представлял себе по образу Ганновера и Гамбурга» [2].

Поработав в Гамбурге и Лангенхагене близ Ганновера, Кох вместе с женой Эмми, которую он знал с детства, отправился в Раквиц в провинции Позен, где начал работать сельским врачом в довольно отдаленном районе. Ему удалось вылечить местного аристократа, барона фон Унруэ-Бомст после того, как тот случайно выстрелил в себя из револьвера, и этот факт, несомненно, способствовал его репутации среди населения. Начало войны с Францией в июле 1870 года не только принесло желанные перемены, но и познакомило Коха с его будущей специальностью – исследованием инфекционных заболеваний. В лазарете недалеко от Меца, а затем в больнице в Нёшато, которая использовалась военными, Роберт Кох столкнулся с эпидемией тифа и дизентерии среди солдат, особенно раненых, находившихся в ограниченном пространстве. Считается, что одним только тифом заболели во время войны около 73 000 немецких солдат.

Кох заметил, что несмотря на все трудности, медицинское обслуживание армий было организовано лучше, чем во время предыдущих конфликтов. В германских землях призвали на службу около 5500 врачей и 3000 медбратьев и медсестер. Развитая сеть железных дорог также сыграла важную роль в оказании помощи раненым и больным. Благодаря железным дорогам многих из них после оказания первой медицинской помощи на фронте или непосредственно за ним переводили в пограничные города с гражданскими больницами, такие как Карлсруэ, Франкфурт или Кобленц. Профилактическая мера, принятая германскими государствами, оказалась полезной для их солдат: им пришлось сделать прививку от оспы. Единственную вакцину, существовавшую в то время, создал несколько поколений назад, в 1798 году, английский провинциальный врач Эдвард Дженнер. Современный историк подчеркивает важность этой меры, ставшей одним из решающих факторов в ходе конфликта: «В отличие от Наполеона[128] некоторые правительства недооценивали важность массовой вакцинации. Это создало огромную асимметрию: немецкие солдаты, вышедшие на поле боя против Франции в 1870 году, почти полностью находились под защитой двойной вакцинации. Во Франции же, наоборот, большая часть солдат не была вакцинирована. В то же время в некоторых частях страны снова вспыхнула оспа. Франко-прусская война происходила в разгар острого эпидемиологического кризиса. Односторонняя защита способствовала поражению французов. Во время войны французская армия понесла потери от оспы в восемь раз больше, чем немецкая. Кроме того, 200 000 мирных жителей, возможно, умерли от оспы во Франции в 1869–1871 годах. Затем оспу завезли с военнопленными в Германию. Гражданское население там было защищено гораздо меньше, чем солдаты. В результате с 1871 по 1874 год более 180 000 человек стали жертвами серьезной эпидемии. Защищенность от оспы не была напрямую связана с уровенем экономического развития. Так, бедная Ямайка избавилась от оспы на десятилетия раньше, чем богатая Франция» [3].

Война закончилась капитуляцией основных французских вооруженных сил около города Седан 2 сентября 1870 года. Одним из 100 000 французских военнопленных стал и Наполеон III, «гостивший» в Касселе до конца войны при своем прежнем звании и комфорте. Его прежнее звание – императорский титул – не пережило военную катастрофу и на 48 часов. 4 сентября в Париже вновь провозгласили Французскую Республику. Крупным, если не глобальным политическим итогом войны было провозглашение прусского короля германским императором и, таким образом, создание Германской империи 18 января 1871 года в Зеркальном зале Версальского дворца.

Официально война закончилась Франкфуртским миром, заключенным 10 мая 1871 года в отеле «Шван». Передача Германии Эльзаса и Лотарингии, а также выплата пяти миллионов золотых франков почти сразу породили во Франции стремление взять реванш. Эта жажда расплаты охватила и ученого, который на долгие годы должен был стать источником вдохновения и заклятым врагом для Роберта Коха, занявшего после заключения мира должность окружного врача в Вольштейне (ныне Вольштын на западе Польши). Химик Луи Пастер сказал, что будет подписывать все свои будущие письма словами «Haine à la Prusse. Vengeance. Vengeance»[129] [4]. В первые месяцы конфликта Пастер отослал обратно в Бонн свой диплом почетного доктора наук Боннского университета.

Пастер родился во французском департаменте Юра в 1822 году, стал доктором естественных наук, для чего написал две диссертации: одну по физике и одну по химии. После преподавания в Дижоне и Лилле его пригласили в Высшую нормальную школу (Эколь Нормаль) в Париже в 1857 году. Там он основал лабораторию, где проводил эксперименты по ферментации, в том же году прославившие его, вначале в основном среди экспертов.

Маленьких живых организмов, чье воздействие Пастер анализировал, но которые он в то время еще не мог видеть. Гниение, по сути, было не чем иным, как брожением. С одной лишь разницей: здесь микроорганизмы выделяли газы, которые пахли гораздо менее аппетитно, чем от спиртового брожения. Прославились попытки Пастера доказать деятельность этих микроорганизмов и способы ее приостановить. Он на короткое время вскипятил жидкость, сахарную воду, и герметично ее запечатал. Это предотвратило гниение на длительный период времени. Такую предварительно обработанную жидкость он налил в сосуд с открытой, но искривленной шейкой (колбу с «лебединой шеей»). Плесень не образовывалась. Воздух, очевидно, не переносил бактерии по этому извилистому пути. Если же он сломает шейку, вскоре начнется брожение или образование плесени – свидетельство того, что микроорганизмы могут проникать через воздух.

Обработка продуктов и вина Пастером, заключавшаяся в кратковременном нагревании до температуры чуть ниже 100 °C, имела успех в продлении срока хранения продовольствия. Этот метод до сих пор носит его имя – «пастеризация». Повсеместность микроорганизмов, по мнению Пастера, должна иметь последствия для врачебной деятельности. Те, что сначала внедрил Земмельвейс, а затем Листер. Пастер был горд услышать признание Листера в том, что на мысль об антисептике его навели именно исследования Пастера по ферментации. Пастер подчеркнул: «Если бы мне выпала честь стать хирургом, я бы не только использовал абсолютно чистые инструменты, но и после тщательного мытья рук применял бы только те бинты и губки, которые ранее подвергались воздействию тепла от 130 до 150 градусов. Настолько я убежден в опасности патогенов, присутствующих на поверхности каждого объекта, особенно в больницах» [5].

В отличие от Роберта Коха, который был на 21 год младше, Пастер, призванный на службу в Сорбонну в 1867 году, участия в войне не принимал. Он провел эти месяцы вдалеке от военных действий в своем родном альпийском регионе, чтобы исследовать основы пивоварения, практикуемого тысячелетиями и основанного на процессе брожения. Он разработал лагер, которому дал название, отражающее его настроение: «Bière de la Revanche Nationale»[130] [6]. Политический реакционер, суровый шеф лаборатории, Пастер большую часть своей колоссальной научной деятельности осуществил, несмотря на физический недостаток: в 1868 году он перенес инсульт, после которого у него наступил односторонний паралич.

У молодой Французской Республики были задачи для Пастера, заключавшиеся в предотвращении опасностей для сельского хозяйства. В 1860-е Пастер исследовал болезни тутовых шелкопрядов, нанесших значительный ущерб текстильной промышленности Франции и других стран. Это был не последний раз, когда выдвигались обвинения в плагиате в адрес Пастера, который, мягко говоря, в своих более поздних исследованиях неоднократно несколько небрежно документировал вклад других – своих сотрудников и независимых исследователей. Сегодня историки науки считают его «неоднозначной фигурой в дебатах о научной этике» [7].

В отличие от таких болезней сельскохозяйственного скота, сибирская язва (anthrax, греч. «карбункул», особо опасная инфекционная болезнь сельскохозяйственных и диких животных всех видов и человека) была эпидемией, одинаково поражавшей как животных, так и людей. В XXI веке болезнь под названием «антракс» – в основном элемент сценариев возможных биотеррористических атак. В США вскоре после терактов 11 сентября 2001 года несколько писем, содержащих порошок сибирской язвы, вызвали опасения по поводу выхода терроризма на новый уровень. В XIX веке разновидностями кожной, кишечной или легочной сибирской язвы в основном страдали люди, работавшие в сельском хозяйстве или смежных отраслях. Легочная форма сибирской язвы была особенно страшным и смертельным заболеванием, которое в основном вызывалось вдыханием пыли, содержащей споры возбудителя. В течение нескольких часов у пострадавших развивались симптомы пневмонии, часто с кровянистой мокротой. В эпоху до антибиотиков (они в больших количествах появились только после окончания Второй мировой войны) смерть обычно наступала через несколько дней. Сибирская язва была давней знакомой Луи Пастера: его отец был кожевником, а работники этой отрасли постоянно заражались этой инфекцией. Идентифицировать возбудителя поставил себе целью другой исследователь – Роберт Кох.

Окружной врач из города Вольштын основал в дополнение к своей успешной, иногда прямо-таки переполненной клинике небольшую лабораторию, которую авторы наиболее детальной биографии ученого (и вместе с тем превосходной работы по истории эпидемий), Йоханнес Грюнциг и Хайнц Мельхорн наглядно описывают: «На маленьком столике у окна лаборатории стоял микроскоп. Изнутри окно можно было закрыть светонепроницаемыми деревянными ставнями. Небольшое квадратное отверствие использовалось для экспонирования микрофотографий. Кох мог быстро его открыть, когда жена или дочь кричали ему из другого окна, что освещение подходящее. Это был их вклад, за который они получили благодарственное прозвище „разгонятели облаков“. Рядом с окном находилась стальная ванна для мытья фотопластинок, обшитый войлоком инкубатор для культур, а в дальнем углу – узкая деревянная камера с черными стенами и окнами с красным остеклением, служившая темной комнатой для проявления снимков. Однако она была достаточно большой: дочь могла наблюдать за ним, пока он работал. Только ей и ее матери разрешалось входить в небольшую лабораторию, где он экспериментировал, среди прочего, с чрезвычайно опасным возбудителем сибирской язвы» [8].

С 1873 года Кох работал над определением возбудителя сибирской язвы с помощью своего нового, более мощного микроскопа. Наконец, он нашел удивительную форму жизни, бактерию, которая в неблагоприятных условиях, таких как засуха и холод, превращается в практически неподвижные споры, а затем, проникая в тело животного, снова переходит в форму, способную вызывать болезнь. Коху удалось выделить возбудитель, который он назвал Bacillus anthracis, в чистую культуру. Он также вызвал сибирскую язву у подопытных животных, введя раствор, содержащий бациллы. Конечно, Кох знал, что простой деревенский врач, который в одиночку вдали от университета проводил свои исследования, вряд ли сможет привлечь внимание научного сообщества. Возникла необходимость в уважаемом покровителе. Им стал Фердинанд Юлиус Кон, преподававший в университете Бреслау в Институте физиологии растений. В 1872 году он опубликовал статью, состоящую из нескольких частей, под названием «Исследования бактерий», которая наряду с работой Коха считается основополагающим документом бактериологии.

После предварительной дружеской беседы в день прибытия, в воскресенье, он уже в понедельник начал опыты в доме Кона под бдительным взором хозяина, его сотрудников и многочисленных коллег, включая профессора патологии Юлиуса Конгейма и его докторанта, молодого студента по имени Пауль Эрлих. Показ микроскопических образцов, с которых Кон сразу же сделал зарисовки, и их передача животным произвели большое впечатление. «Мои эксперименты, вероятно, были зафиксированы на бумаге» [9], – писал Кох в своем дневнике. В тот вечер его пригласили в буржуазный дом Конов на званый ужин, и он мог быть уверен в поддержке великого ботаника. В октябре 1876 года работа Коха о возбудителе сибирской язвы и его циклах появилась в журнале, опубликованная Коном.

Поскольку эта статья предназначалась в первую очередь биологам, а не медикам, Кох разослал копии таким корифеям, как гигиенист из Мюнхена – Макс фон Петтенкофер. Он также пытался убедить ведущую фигуру немецкой медицины того времени, однако это обернулось неудачей. Происходящее образно описывают Грюнциг и Мельхорн: «Несмотря на блестящие научные успехи, Кох не добился профессионального роста в немецкой академической среде. Возможно, он невольно вызвал зависть у Рудольфа Вирхова, слывшего негласно непровозглашенной главой немецкой медицины. 3 августа 1878 года Кох продемонстрировал ему свои уникальные образцы сибирской язвы в клинике «Шарите». Кабинет известного патолога выглядел как музей: повсюду валялись скелеты и черепа. По преданию, от волнения Кох столкнул при входе один из бесчисленных черепов со стола. После чего Вирхов сердито зарычал, лишь поверхностно взглянул на его образцы и попрощался с ним без какого-либо признания. Помощники Вирхова даже издевались над Кохом за его провинциальный вид. Когда он закончил демонстрацию вежливой фразой: „Господа, у кого-нибудь еще есть вопросы?“, Вирхов промолчал. А один разодетый ассистент глумился под ревущий смех остальных: „Вы не одолжите адрес Вашего сапожника?“» [10]. Коху потребовалось еще одно открытие, на этот раз касавшееся еще более распространенного заболевания, чем сибирская язва, чтобы его признали выдающимся бактериологом.

Нельзя с уверенностью определить, слышал ли Луи Пастер об исследованиях Коха, и когда; либо же он проигнорировал их. Пастер совершил еще один прорыв, создав вакцину против сибирской язвы животных. Вакцины против куриной холеры и сибирской язвы стали первыми вакцинами, произведенными со времен Эдварда Дженнера, более чем за 80 лет. После того как сообщения об экспериментах Пастера в его лаборатории на улице Ульм в Париже стали достоянием общественности, местное министерство сельского хозяйства пригласило его в начале лета 1881 года на публичную демонстрацию в Пуйи-ле-Фор, почти в 50 километрах от Парижа. Эта демонстрация стала одним из самых выдающихсяэкспериментов перед большой аудиторией за всю историю науки. Пастер и его сотрудники вакцинировали на местной ферме 25 овец (согласно другому отчету 24 овцы, шесть коров и одну козу) против сибирской язвы. Через две недели животных вакцинировали повторно. А еще через две недели им и такому же количеству непривитых особей он и его помощники ввели растворы с бациллами сибирской язвы. В течение двух дней 23 овцы из невакцинированной группы погибли, а среди привитых животных заболела только одна овца, да и то, вероятно, совсем другим заболеванием.

На международном медицинском конгрессе в Лондоне в 1880 году оба исследовательских вклада оценили по достоинству. В конгрессе приняли участие около 3000 врачей, а проходил он под патронажем принца Уэльского, который позже, уже став королем Эдуардом VII, оценил достижения медицины того времени в качестве хирургического пациента. Именно Джозеф Листер, ныне один из самых почтенных врачей Великобритании, где сопротивление антисептике в значительной степени ослабло, позаботился о приглашении Коха и Пастера. Во время конгресса Кох продемонстрировал свои успехи в лаборатории Листера, в первую очередь питательные среды, которые он и его помощник разработали для создания клеточных культур, а также усовершенствование микрофотографии, технику которой изобрел, по всей видимости, Альфред Донне почти сорока годами ранее. Это были методы, с которыми Кох, наконец, мог работать в действительно профессиональных условиях после того, как его назначили советником имперского управления здравоохранения в Берлине. Кох под бдительным присмотром Листера показал свои препараты участникам конгресса, интересующимся бактериологией. Его риторические и дидактические навыки описываются как ограниченные, а когда он наклонялся над одним из микроскопов и давал краткое описание зафиксированных и окрашенных видов бактерий, его немного бормочущий голос мог быть услышан только стоящими в непосредственной близости. Пастер был настолько впечатлен, что впоследствии пожал ему руку, сказав: «C’est un grand progrès, Monsieur»[131] [11].

Тот факт, что у Коха не было таланта показывать шоу, едва ли оказало какое-либо влияние на его, возможно, самый большой публичный успех. Как ученый он сосредоточил свое основное внимание на возбудителе туберкулеза. Прорывом стал разработанный молодым Паулем Эрлихом метод окрашивания метиленовым синим, к которому Кох добавил второй, коричневатый краситель. После бесчисленных попыток под микроскопом в туберкулезном материале удалось увидеть слегка изогнутые палочки. Вечером 24 марта 1882 года Кох прочитал в Институте физиологии в Берлине лекцию под названием, которое в приглашениях не выглядело особо сенсационно – «Этиология туберкулеза». Ожидалось около двух десятков участников, но приехало больше сотни. Многочисленным слушателям приходилось довольствоваться стоячими местами за рядами стульев в лекционном зале. Кох начал выступление с указания на эпидемиологическое значение туберкулеза: «Если важность болезни для человечества измеряется числом жертв, то туберкулез следует классифицировать как более важный, чем такие опасные инфекционные заболевания, как чума и холера. Каждый седьмой человек умирает от туберкулеза. Если вы взглянете на группы людей среднего возраста, то туберкулез убивает каждого третьего из них и более» [12]. Затем он представил присутствующим свои результаты. Его помощники установили в зале серию микроскопов, через которые любой мог взглянуть на этого врага человечества – туберкулезную палочку. Когда Кох закончил свою лекцию, в зале воцарилась тишина. Аплодисментов не последовало, присутствующие осознали: они стали свидетелями исторического события. Позже Пауль Эрлих сказал, что этот вечер стал самым важным научным событием в его жизни. В течение следующих нескольких недель газеты сделали Роберта Коха национальным героем, а император присвоил ему чин тайного советника. Сельский врач из Померании стал визитной карточкой науки в молодой Германской империи.

Один выдающийся человек не поздравил Коха с его лекцией 24 марта 1882 года и не рукоплескал ему. Рудольф Вирхов был светилом немецкой науки, многие считали его высшим авторитетом и «отцом медицины» несмотря на то, что за свою долгую жизнь ученого он почти никогда не лечил пациентов. Как правило, к нему, самому главному патологу эпохи, больные поступали только после смерти, и то лишь тогда, когда причина ее казалась интересной. После короткого периода работы младшим врачом в хирургической клинике Берлинского университета Вирхов сразу по окончанию учебы стал прозектором в «Шарите», учреждении, с которым за исключением нескольких лет, проведенных на должности профессора патологии в Вюрцбурге, он оставался связанным до конца жизни.

Вирхов в 1856 году вернулся в Берлин ординарным профессором патологии, а два года спустя представил самую известную работу за десятилетия своей чрезвычайно прибыльной публицистической деятельности. Деятельность, помимо патологии, охватывавшая множество других областей, таких как гигиена, антропология, археология, социальная этика, система здравоохранения и история медицины. В книге «Die Cellularpathologie in ihrer Begründung auf physiologische und pathologische Gewebelehre» («Целлюлярная патология как учение, основанное на физиологической и патологической гистологии»), которая обращается к его лекциям, он сделал заявление, столь важное для этого золотого века медицины: «Мы находимся в самом разгаре серьезной реформы медицины. В наше время, впервые за тысячелетия все области этой обширной науки подверглись научным исследованиям». [1] Клеточная патология, основанная Вирховом, рассматривала изменения в клетках организма, такие как их чрезмерный и недоброкачественный рост при раке, как причину болезней.

Отличительной чертой новой эпохи, в которой если не все, то очень многое в мире казалось излечимым, Вирхов считал объективное и беспощадное сомнение в устаревшей мудрости и псевдознании: «Догмы, принадлежащие к древнейшим преданиям человечества, подвергаются суровому испытанию не только опытом, но и в большей степени экспериментом. Для опыта требуются доказательства, для эксперимента – надежные методы» [2]. Вирхов осознавал важность своего учения для понимания расцвета, угасания и смерти человеческого тела, а также то, насколько непохожим стал его век на предыдущие, в том числе благодаря ему самому: «Все предыдущие попытки найти единый принцип провалились, потому что не было возможности получить какую-либо ясность относительно того, из каких частей тела исходит действие, какая часть активна, а какая болезненна. Это кардинальный вопрос всей физиологии и патологии. Я ответил на него, указав на клетку как на истинное органическое единство… Клетка действительно является последним элементом формы всех живых явлений как у здоровых, так и у больных. Из клетки происходит вся жизнедеятельность» [3].

Знания Вирхова о болезненных изменениях, разнообразных проявлениях патологии как на макроскопическом, так и на микроскопическом уровне были энциклопедическими. Его коллекция препаратов (пропитанных спиртом или формальдегидом) и костей (включая череп, случайно сбитый нервным Робертом Кохом со стола Вирхова) была, вероятно, самой полной в мире. Фотография Вирхова в его кабинете в «Шарите» 1895 года выглядит как картина из музея естествознания: пол завален коробками с человеческими черепами, рядом с не очень высоким Вирховом стоит группа скелетов: у части из них сильно искривлены позвоночники. В конце его долгой карьеры коллекция Вирхова насчитывала более 20 000 экспонатов, большинство из которых сейчас хранится в месте, где он проработал много лет – в «Шарите», в Музее истории медицины. «Шарите» основали в начале XVIII века за стенами города Берлина как чумной лазарет и хоспис, из которого впоследствии образовалось учебное учреждение для военных врачей. С середины XIX века здесь располагались несколько клиник Берлинского университета, поэтому эти два понятия постепенно стали синонимами. Официально «Шарите» и университетская клиника стали единым учреждением только в 1951 году. Однако нынешний кампус уже не тот, что был в 1880-х и 1890-х годах. Здания того времени сносились, начиная с 1896 года и до 1917-го были заменены красными кирпичными постройками, которые все еще стоят после многочисленных бомбардировок Второй мировой войны.

Он не относился всерьез к открытым Кохом туберкулезным бактериям: для Вирхова эта болезнь была опухолевой. Кости, найденные в долине Неандерталь недалеко от Дюссельдорфа в 1856 году, представлялись ему не останками отдельного вида, а патологически измененными костями современного человека. Он скептически относился к теории эволюции Чарльза Дарвина, а также к учению Игнаца Филиппа Земмельвейса. Этот список можно продолжать. Вкратце: Рудольф Вирхов заложил основы понимания патологии многих болезней, но был противником ряда великих достижений эпохи и оставался загадочным и непреклонным, почти упрямцем.

Почитание многогранности Вирхова, которое часто можно заметить в его многочисленных биографиях, несомненно, связано с его общественной деятельностью. Вирхов также был политиком, много лет представляя берлинский избирательный округ в городском совете, в прусской палате депутатов (там он также представлял избирательный округ земли Саар) и, наконец, с 1880 по 1893 год в рейхстаге. В двух последних учреждениях он прославился как строгий критик премьер-министра Пруссии Отто фон Бисмарка, который в 1871 году стал рейхсканцлером. С точки зрения сегодняшней эпохи (это, вероятно, существенно поспособствовало выражению симпатии со стороны современных биографов и организаций) он находился на прогрессивной стороне в качестве соучредителя либеральной партии и участника революции 1848 года, в то время как Бисмарк – прусский юнкер[132] и «реакционер» с позиций XXI века – некоторым интеллектуалам кажется довольно странным и отталкивающим. Тот факт, что нацисты прославляли Бисмарка, а Вирхова изображали (по крайней мере, в двух художественных фильмах, снятых примерно в 1940 году: один – о жизни Роберта Коха, другой – о Бисмарке) скорее как сомнительного комичного персонажа, кажется, говорит в пользу Вирхова. Некоторые из его подходов и идей, представленных в парламенте, на самом деле актуальны скорее для далекого будущего, для времен, когда существовала Германская империя. Например, программа объединения Европы, права меньшинств и базовое медицинское обслуживание, гарантированное государством – для всего этого позже заложил основы именно Бисмарк.

Вирхов так наседал на своего оппонента Бисмарка в прусской палате депутатов, что летом 1865 года премьер-министр вызвал ученого на дуэль, которая, однако, не состоялась, поскольку Вирхов заявил, что он отвергает подобные методы спора. Требование Бисмарка, быстро становившегося вспыльчивым, тем не менее вызвало ажиотаж: «Спор разделил страну: с одной стороны, бурные демонстрации солидарности Вирхову, а с другой – выражение понимания Бисмарку. Конечно, весь этот скандал сразу же попал в заголовки газет. Отклик в прессе был огромным. Сам Вирхов сохранил подборку, по крайней мере, 29 газетных статей, посвященных этому событию». В прессе обсуждались смысл дуэли в целом и сатисфакция Вирхова. «Помимо более или менее официальных заявлений журналистов выступили и многие частные лица. В одном только наследии Вирхова в архиве Берлинско-Бранденбургской академии наук обнаружено 35 писем с комментариями и телеграммы из разных городов Германии и зарубежья. Писали как друзья, так и совершенно незнакомые люди… Некоторые из писем имеют сотни подписей, в них выражается благодарность за отказ от дуэли и среди прочего признается, что Вирхов, как превосходный представитель нашего законодательного собрания, показал согражданам прекрасный пример соблюдения законов» [4].

На пленарных заседаниях они часто стояли или сидели лицом друг к другу, и, учитывая славу Бисмарка после объединения империи, Вирхову оказывалось трудно его атаковать. Врач, возможно, озадачился, когда увидел канцлера: ярый политик Бисмарк, должно быть, казался Вирхову олицетворением нездорового образа жизни, предрасполагавшего ко многим заболеваниям, им изученным. Бисмарк страдал не только от сильного стресса, ставшего причиной сердечных и сосудистых заболеваний, но и от неоднократных нервных кризисов и срывов. Возможно, свою роль играло и поведение пожилого монарха, Вильгельма I, когда Бисмарку приходилось преодолевать его сопротивление инновациям, вынуждая его отказаться от парада победы в Вене в 1866 году и согласиться на объединение Германии в 1871-м. Об этих двух решениях Вильгельм высказался с глубоким вздохом: «Непросто быть кайзером при таком канцлере».

О том, что физическое состояние Бисмарка оставляло желать лучшего, свидетельствовала отнюдь не только психосоматика. Внешний вид могущественного человека красноречиво говорил о его нездоровом питании не только Вирхову, но и неопытным с медицинской точки зрения наблюдателям.

Жареный гусь, ростбиф, сельдь и икра в больших количествах являлись обычным делом наряду с обилием шампанского и других алкогольных напитков. В марте 1880 года служащий с раздражением заметил, что начальник снова выглядит ужасно. По словам его жены, накануне вечером он «…употребил бесконечное количество пунша с ясменником и съел шесть яиц с маслом». Жена посла Вюртемберга в Берлине, Хильдегард Фрайфрау фон Шпицемберг, тоже беспокоилась: «Если бы только эта гигантская фигура разумно соблюдала режим питания, питья и сна, он бы пережил всех нас. Но он привык в течение многих лет вставать в два часа дня, до вечера трижды обильно есть и выпивать, в перерывах заниматься волнующими важными государственными делами до 23:30, затем курить и принимать людей до часу-двух ночи. После всего этого, конечно, без сна лежать в постели до утра, думая, что наверстает ночной сон в могиле» [5]. Бисмарк страдал множеством недугов. Помимо боли в желудке и желчных колик, которые, определенно, были обусловлены питанием, добавились опоясывающий лишай и радикулит, от которых он принимал морфий. В конце концов, он осознал опасность для здоровья и с 1880 года начал все чаще, хотя и с рецидивами, прислушиваться к своим докторам Эдуарду Коэну и Эрнсту Швенингеру. Они посадили его на диету и успешно уменьшили его вес со 124 килограммов до примерно 103 килограммов при значительном росте в 1 метр 93 сантиметра.

Властный Бисмарк не имел большого влияния и практически не играл никакой роли в вопросе, указывающем путь для будущего Германии и Европы. Эта роль принадлежала Вирхову, но она не была счастливой.

В течение 1887 года стало ясно, что наследный принц Фридрих Вильгельм, ожидавший, что его девяностолетний отец, кайзер Вильгельм I, отойдет в мир иной и передаст ему престол, был очень болен.

В ожидающем престола 56-летнем принце многие, в том числе Вирхов, видели своего рода либеральную надежду, государственного деятеля, который после прихода к власти отвернется от консервативного Бисмарка, поддерживаемого прусскими юнкерами, и превратит Германию в прогрессивную конституционную монархию, возможно, даже в настоящую демократию. Примером для наследного принца была (по крайней мере, ходили слухи и этому верили) Великобритания во главе с королевой Викторией, чья тезка-дочь была его женой и, следовательно, будущей императрицей, а также премьер-министрами, такими как Бенджамин Дизраэли и Уильям Гладстон, имеющими опыт работы в парламенте и верными гражданским идеалам.

Долгие и драматические страдания чрезвычайно храброго наследного принца, перенесшего многочисленные болезненные вмешательства, а также вспыхнувший спор между немецкими и английскими врачами (который можно рассматривать как предупреждающий знак разделения двух великих держав, ведущий к мировой войне) я подробно описал в предыдущей книге[133] [6]. У Гогенцоллерна был рак гортани в стадии, недоступной для хирургического вмешательства. Слишком долгие колебания по поводу хирургического вмешательства, сложного и, возможно, смертельного при подготовке того времени, были также связаны с пророческим поведением Вирхова. Самому известному в мире патологу несколько раз не удавалось идентифицировать признаки рака в нескольких образцах ткани, взятых из опухоли пациента. Даже тот фрагмент ткани, который откашлял тяжело больной Фридрих Вильгельм на заключительном этапе своей жизни, не показал Вирхову под микроскопом никаких признаков рака. Его диагнозы говорили о папиллярных изменениях. Возможно, Вирхов не хотел признавать, какая судьба грозила известному пациенту, а вместе с ним и надежде на либерализацию?

В конце концов, Фридриху Вильгельму пришлось сделать трахеостомию, чтобы он вообще мог дышать. Он взошел на престол 9 марта 1888 года, в год трех императоров, будучи уже немым. На глазах врачей «Шарите» новый император угасал день за днем. Борода монарха скрывала серебряную трахеостомическую трубку от посторонних глаз, в то время как медики наблюдали за ужасными проявлениями заболевания и очищали ее от выделений с неприятным запахом. Известный хирург Эрнст фон Бергманн негодовал, потому что девять месяцев назад он поставил мрачный прогноз, но ему помешали сделать операцию из-за ошибочного диагноза Вирхова. Врач специально для высокорослого пациента тренировался на трупе, готовясь к сложной операции на гортани. Незадолго до вступления на престол смертельно больного пациента он прокричал: «Теперь каждый может видеть, что изо рта наследного принца течет раковый гной!» [7]

Несмотря на то что Германская империя получила проблемного императора в лице кайзера Вильгельма II, к 1890 году, когда он решил, что сможет обойтись без Отто фон Бисмарка, ее достижения не могли не впечатлять. Германия была экономической и промышленной державой, обогнавшей даже Британскую империю по многочисленным экономическим показателям. Она являлась Меккой для инноваций и науки, о чем свидетельствует, например, ежегодный рост регистрации патентов с 7000 в 1880 году до 45 000 в 1910 году. Основой стали процветающие университеты, которые, благодаря многоступенчатой прогрессивной школьной системе, становились все доступнее для детей из так называемых простых слоев населения. Медицинские факультеты славились во всем мире и привлекали студентов и врачей, желающих повысить квалификацию, со всех континентов. Среди них в основном были американцы, а также много японцев.

Кох и его коллеги проводили исследования в институте, основанном в 1891 году и по сей день носящем имя доктора. Усилия Макса фон Петтенкофера в Мюнхене в области практической гигиены, а также новаторские работы Джона Сноу и Луи Пастера внесли свой вклад в общеевропейское, если не глобальное переосмысление отношений между людьми и наиболее опасными инфекционными заболеваниями. Современные историки отмечают утвердившуюся в то время и распространившуюся на следующее столетие «готовность не рассматривать больше эпидемии как бич Божий или последствие индивидуальных и коллективных проступков, своего рода деморализацию медицинского понимания мира. По мере того как становилось ясно, что эпидемии реагируют на социальное вмешательство, росла поддержка государственных программ по созданию систем общественного здравоохранения. Решающим нововведением стало создание местных органов здравоохранения под центральным контролем, но с большой свободой действий для реагирования с учетом локальной специфики. Такие города, как Лондон и Нью-Йорк, лидировали в этой области во всем мире. Теперь ожидалась чистая питьевая вода из-под крана и организованная уборка нечистот, которых с недавних пор опасались и ненавидели. А клиенты были готовы тратить деньги на оздоровительные учреждения» [8].

Высококачественная медицина, практиковавшаяся в Берлине и в Германской империи, была доступной для людей из самых разных слоев общества. Медицина конца XIX века в этом отношении кажется более гуманной и доступной, чем медицина начала XXI века в странах, где она сильно коммерциализирована и недоступна для широких слоев населения из-за отсутствия страховки или из-за страхования, не покрывающего расходы. Например, в США с их многомиллионной армией вовсе не застрахованных людей. Отто фон Бисмарк как никто другой был ответственен за сопровождавшийся научным развитием социальный прогресс, который, казалось, гарантировал исцеление для всех. Бисмарк думал о «социальном государстве», и поэтому в начале 1880-х годов он начал разрабатывать новаторское для всего мира законодательство о социальном страховании. Наряду со страхованием от несчастных случаев и пенсионным страхованием 15 июня 1883 года появилось также медицинское. Оно было одним из столпов не имевшей аналогов в мире системы социального страхования, огромным шагом вперед, который кажется парадоксальным, если помнить, что Бисмарк тем самым надеялся еще сильнее привязать рабочих к государству и подорвать социал-демократию.

Должно быть, это случилось во время прогулки в обеденный перерыв по обширной территории Венской больницы общего профиля. Два молодых врача и хороших друга только начинали строить карьеры и оба ощущали себя аутсайдерами в столице многонациональной империи, невзирая на весь общественный прогресс. Зигмунд Фрейд и Карл Коллер были евреями, а антисемитизм не только имел в Вене давнюю традицию, но и стоял на пороге нового расцвета, что во многом было связано с деятельностью политика Карла Люгера, через несколько лет ставшего мэром столицы.

У 26-летнего Карла Коллера были четкие представления о своей будущей профессии. Он хотел стать офтальмологом и надеялся получить одну из двух существовавших должностей ассистента венского профессора кафедры Фердинанда фон Арльта. Арльт ясно дал понять Коллеру: он рассчитывает на его научный вклад. Независимое достижение, а еще лучше открытие, смогло бы усилить его заявку на должность ассистента, когда та станет вакантной. Профессор также сообщил молодому человеку об особой потребности в существенном улучшении такой молодой специальности, как офтальмология. Это необходимое улучшение касалось обезболивания при офтальмологических операциях. Анестезия эфиром и хлороформом оказывала воздействие на весь организм и была небезопасна. В случае операции катаракты или хирургического вмешательства, предложенного Альбрехтом фон Грефе для лечения глаукомы, требовалось обезболить только очень ограниченную область небольшого органа. Кроме того, под общей анестезией пациенты часто не оставались полностью неподвижными, они совершали бессознательные движения и кашляли. Эти моменты, возможно, не так существенны во время «большой» хирургической операции, но при офтальмологическом вмешательстве, где речь идет о миллиметрах, даже малейшие движения пациента мешали и были опасны.

Зигмунд Фрейд, который был всего на год старше Коллера, не имел таких четких представлений о своем будущем. Во время учебы он уже посещал лекции по другим предметам, а его врачебная деятельность до лета 1884 года не была особо целенаправленной.

Нахождение вдалеке от прекрасной Марты Бернейс, с которой тайно обручился два года назад, существенно способствовало его довольно печальной оценке собственного положения. Марта переехала вместе со своей матерью, стремившейся помешать дочери выйти замуж за бедного ассистента, в Вандсбек – недалеко от Гамбурга, но на значительном расстоянии от Вены. Итак, Фрейд оказался в положении, похожем на ситуацию своего друга Карла Коллера. Ему нужен был прорыв, признание, а вместе с тем и финансовая поддержка.

В похожих на парк двориках главной больницы между двумя друзьями в обеденный перерыв состоялся разговор, имевший в итоге большие последствия. Точно датировать эту беседу нельзя. Фрейд рассказал о проводимых им в то время экспериментах. Их предметом было вещество под названием кокаин. Испанские конкистадоры Франсиско Писарро, которые в 1530-х годах завоевали империю инков в Южной Америке и принесли с собой эпидемии, истребившие значительную часть населения, наблюдали привычку туземцев жевать листья коки. По наблюдениям испанцев, это повышало работоспособность местных и улучшало настроение. Из этих листьев двум немецким химикам, Фридриху Гедке и Альберту Ниманну, в 1850-х годах удалось выделить вещество, для которого Ниманн ввел название «кокаин». Почти в то же время в 1859 году итальянский хирург Паоло Мантегацца, много лет проработавший в Южной Америке и наблюдавший использование этого растения, опубликовал статью, где описал его эффект и называл средством от усталости. Лишь мимоходом он описал, что жевание листьев вызывает во рту и на языке онемение, длящееся некоторое время.

Зигмунд Фрейд тоже заметил это после того, как раздобыл дозу всего в несколько граммов у единственного производителя, компании «Мерк» из Дармштадта, и попробовал ее в растворе. Его единственной целью была помощь другу, доктору Эрнсту Флейшлю фон Марксову, страдавшему от морфиновой зависимости. Эти попытки поначалу зарекомендовали себя вполне успешно. В мастерски рассказанной истории Юргена Торвальда, подобной истории из романа, но в то же время фактически обоснованной, на первый план выходит эйфория Фрейда по поводу своего открытия и облегчения страданий его пациента: «Когда Фрейд предложил ему принять кокаин, Флейшль схватил вещество с жадностью утопающего. Поскольку у него было достаточно средств, он заверил Фрейда, что заплатит за любое количество кокаина, которое «Мерк» сможет достать. Спустя некоторое время он стал употреблять один грамм в день и как будто получал облегчение. Фрейд почувствовал прилив уверенности. Чтобы набраться опыта, он раздавал кокаин коллегам, друзьям, пациентам и своим сестрам. Теперь он и сам регулярно его принимал. Он даже послал большую дозу Марте для „укрепления организма“» [1].

Фрейд начал рассматривать кокаин как лекарство и внезапно стал смотреть в будущее немного более оптимистично, что ясно из строк, адресованных Марте в далекий Гамбург: «Если дела пойдут хорошо, то напишу об этом в своей статье. Я рассчитываю, что препарат найдет свое место в терапии наряду с морфином или даже потеснит его. С ним я связываю и другие свои надежды и намерения. Я регулярно принимаю малые дозы этого вещества… Короче говоря, дорогая, только теперь я ощущаю себя врачом, так как помог одному пациенту и надеюсь помочь многим другим» [2].

Фрейд также дал небольшой образец средства Карлу Коллеру. Но внимание Коллера на этой прогулке привлекло не описание эффекта. Фрейд рассказал ему (как это однажды мимоходом упомянул Мантегацца в своей статье) об онемении языка и облегчении боли, вызванной гингивитом, после приема препарата. Вскоре после этого разговора Фрейд отправился в Гамбрург, чтобы наконец-то снова увидеть Марту, и таким образом не вошел в историю анестезии.

Тем временем Карл Коллер загорелся идеей. Его первым подопытным животным была лягушка, на глаз которой он поместил каплю раствора кокаина. Вместе со своим коллегой Густавом Гертнером Коллер проложил новый путь, что по прошествии многих лет Гертнер оценил по достоинству: «После нескольких секунд ожидания рефлекс роговицы был проверен иглой… Настал исторический момент. Я смело могу назвать его таковым. Прикосновение и даже повреждение cornea[134] у лягушки происходило без какого-либо рефлекса или попытки защититься, в то время как другой глаз реагировал на малейшее прикосновение. С большим воодушевлением, оправданным данными показателями, эксперименты продолжились. Такие же опыты были проведены на кролике и собаке с одинаково хорошими результатами… Теперь нам нужно было сделать шаг дальше и повторить эксперимент на человеке. Мы закапали раствор друг другу под приподнятое верхнее веко. Затем мы сели перед зеркалом, взяли в руку иглу и попытались коснуться роговицы ее головкой. Практически одновременно мы с восторгом заверили друг друга: „Я ничего не чувствую!“ Мы нажимали на роговицу без малейшего ощущения или дискомфорта. На этом открытие местной анестезии было завершено. Я счастлив, что мне удалось первым поздравить благодетеля человечества, доктора Коллера» [3].

С этими знаниями Коллер обратился к Августу Леопольду фон Рейссу, заведующему второй глазной клиникой Венского университета, который сразу же осознал потенциал открытия. 11 сентября 1884 года в присутствии Коллера провели первую офтальмологическую операцию под местной анестезией. Новость об инновации распространилась даже быстрее, чем 38 годами ранее известие о первой общей анестезии: на этот раз не было океана, который нужно было пересечь, а только расстояние до Гейдельберга. Там, как и каждый год, заседало Немецкое офтальмологическое общество, предшественниками которого были от десяти до двенадцати офтальмологов, впервые собравшихся здесь в 1857 году по предложению Альбрехта фон Грефе. У Карла Коллера не было финансовых средств для спонтанной поездки в Баден-Вюртемберг, но он смог убедить офтальмолога Йозефа Бреттауэра, который ехал из Триеста в Гейдельберг и ненадолго останавливался в Вене, доложить коллегам об открытии вместо него. 15 сентября 1884 года, то есть всего через четыре дня после первой операции под местной анестезией, Бреттауэр выступил на конгрессе с докладом Коллера под названием «О применении кокаина для анестезии глаза». На следующий день в лекционном зале перед собравшимися офтальмологами пациенту глазной клиники Гейдельбергского университета, изъявившему на то желание, успешно провели операцию под «местной анестезией». В зале стояли аплодисменты.

И, конечно же, стоматология стала идеальной областью для этого нововведения. Каждый пациент, подвергающийся вмешательству в стоматологическом кресле, от простого сверления до лечения корневых каналов или удаления зубов мудрости, должен быть по-прежнему благодарен Карлу Коллеру. Уже в 1889 году немецкий ежемесячный журнал стоматологии опубликовал опыт применения более 3000 местных анестезий с использованием раствора кокаина. Еще до того, как век подошел к концу, ввели два варианта: разработанную Карлом Людвигом Шлейхом в 1892 году инфильтрационную анестезию, которая представляет собой инъекцию в ткани оперируемой области; и спинальную анестезию с введением анестетика в спиномозговой канал, примененную в 1898 году Августом Биром.

Вернувшись в Вену после посещения Марты, Зигмунд Фрейд был удивлен вниманием и восторгом, которого достиг Коллер. Фрейд, который до середины 1890-х годов регулярно принимал от мигрени кокаин в виде назального спрея, но не стал зависимым в отличие от несчастного Флейшля, много лет колебался между похвалой и признательностью Коллеру и легким раздражением из-за того, что не он стал выдающимся знаменитым врачом благодаря местной анестезии. Однако он придумает нечто другое.

Зигмунду Фрейду повезло, что он не пристрастился к употреблению кокаина. У Уильяма Стюарта Холстеда все было иначе. На протяжении многих лет он был зависим от кокаина и морфия. Это сделало труд всей его жизни, за который он получил прозвище «отец американской хирургии», тем более примечательным. Он стал первым в США применять различные хирургические техники, изученные им по большей части в Европе. Среди них были оперирование грыж брюшной полости и паховых грыж, а также радикальная мастэктомия – редко проводимая в современном мире операция по удалению всей груди, включая подлежащие мышцы, в случае маммокарциномы (рака груди). Однако прежде всего стоит отметить его простое, понятное и превосходное в плане исполнения и эффективности нововведение, своего рода завершающий штрих, которым он усовершенствовал методы антисептики, направленные

на уничтожение микробов при проведении хирургических вмешательств. Холстед нацелился на хранилище микробов, которое сохранять в стерильности гораздо труднее, чем хирургический инструмент или воздух в операционной, и вокруг которого мысли Игнаца Земмельвейса вращались почти полвека: руки врача. На верную мысль Холстеда, гениального хирурга с непростым характером, навела женщина.

Уильям Стюарт Холстед родился в сентябре 1852 года в богатой нью-йоркской семье, жившей в великолепном особняке на Пятой авеню. Он посещал дорогие частные школы, многие выпускники которых в XIX и XX веках становились известными политиками, учеными, артистами и предпринимателями. После этого он ожидаемо поступил в Йельский университет в соседнем штате Коннектикут. Очевидно, к общеобразовательным дисциплинам он относился равнодушно, главными для него были общение и спорт – за четыре года юноша, как с удивлением замечает один биограф, по-видимому, не взял ни одной книги из университетской библиотеки [1]. Фотографии, сделанные во времена юношества Холстеда, демонстрируют элегантно одетого молодого человека с большими торчащими ушами, который кажется скучающе-надменным.

В течение последнего года обучения в Йельском университете Холстед заинтересовался медициной, без сомнения, к разочарованию его отца, надеявшегося, что молодой Уильям возглавит его торговую компанию. Вместо этого он выбрал медицинский факультет Колумбийского университета в родном Нью-Йорке, проявляя там куда большую амбициозность, чем в Йеле.

Годичная стажировка в хирургическом отделении больницы Беллвью, где Холстед получил свой первый опыт, вероятно, стала определяющей, но с особым восхищением он относился к принципам антисептики Листера, который в 1877 году прибыл в США.

Команда Беллвью разделилась: одни хирурги выступали за обширные меры предосторожности, принятые для устранения возбудителей заболеваний, другие – против. Холстед стал ревностным последователем учений Листера и применял их всю свою жизнь с решимостью, граничащей с фанатизмом.

За годом в Беллвью последовал еще один в госпитале Нью-Йорка, и это, согласно действующим правилам, сделало Холстеда врачом с разрешением на практику. Ему такие требования к профессии, связанной с жизнью и смертью людей, казались довольно ничтожными, а нерегулируемая система обучения медицине в Америке той эпохи – крайне несостоятельной. Во многих американских штатах люди спорной компетентности могли открывать медицинские школы и за определенную плату обучать других людей со столь же сомнительными знаниями и навыками, чтобы те стали практикующими врачами. Реформа системы и обязательное повышение квалификации для хирургов и других специалистов, чья деятельность предполагает хирургические вмешательства, стали одним из его приоритетов на многие годы.

Поскольку в США не было ни подобной программы специализации, ни большого количества по-настоящему авторитетных хирургов, Холстед поехал в Европу. Он обладал достаточными финансовыми ресурсами, потому мог позволить себе не торопиться. Холстед путешествовал по континенту около двух лет и учился у выдающихся хирургов, таких как Теодор Бильрот в Вене, Рихард фон Фолькман в Галле, Фридрих фон Эсмарх в Киле, а также у анатомов, например Альберта фон Келликера в Вюрцбурге и Эмиля Цукеркандля в Вене. Холстед вернулся в США в 1880 году и в течение следующих нескольких лет работал хирургом в различных больницах Нью-Йорка. Одним из хирургических вмешательств, которые он выполнил с применением современных техник первым или одним из первых в США, стало удаление желчного пузыря из-за скопившихся в этом небольшом полом органе камней. Равно как и воспаление слепой кишки (о котором я расскажу позже в истории одного известного пациента), воспаление желчного пузыря из-за камнеобразования было – и остается – частым и чрезвычайно болезненным состоянием (называемым «желчная колика»), устранение которого до недавнего времени, вплоть до введения анестезии и антисептики, было за пределами возможностей хирургии.

Трагичное совпадение: именно этот недуг и то, что встретить столь же талантливого хирурга, как он сам, ему не посчастливилось, в 1922 году будут стоить Холстеду жизни. Отвагу хирург проявил и в случае со своей сестрой, потерявшей много крови при родах и, казалось, уже находившейся на пороге смерти. Приняв смелое решение, он перелил свою собственную кровь сестре, а затем успешно ее прооперировал.

Уильям Холстед был великолепен, но еще и невыносим, потому что его ожидания – особенно в отношении сотрудников – едва ли можно было оправдать. Его жизнь приняла трагичный оборот, когда в октябре 1884 года в журнале Medical Record он прочитал отчет с конференции офтальмологов, на которой Карл Коллер представил местную анестезию с использованием кокаина. Холстед немедленно приступил к экспериментам с кокаином и быстро обнаружил, что, если ввести это вещество в любую область от десен до пальцев ног, практически каждый ее нерв лишится чувствительности. Он начал вводить себе препарат и быстро стал зависимым. Несколько его коллег, также пробовавших кокаин, умерли. Насколько сильно зависимость влияла на ментальное здоровье Холстеда, показывают, среди прочего, написанные его пером статьи, которые, по-видимому, не осмеливался исправлять ни один редактор и которые иногда представляли собой запутанную последовательность бессмысленных фрагментов предложений. В начале 1886 года Холстед решил сделал долгий перерыв в своей деятельности и на семь месяцев уехал в стационар клиники в Род-Айленде. Однако от зависимости он так и не излечился.

В 1889 году он наконец нашел свое место в недавно открывшейся клинике при Университете Джонса Хопкинса в Балтиморе. Целью деятельности этого учреждения была организация современной и всесторонней подготовки специалистов. Основным упором уважаемого университета, который в наше время считается самым важным информационным центром в мире, предоставляющим информацию относительно пандемии коронавируса, были исследования в различных областях, но прежде всего в медицине. Наряду с терапевтом Уильямом Ослером, патологом Уильямом Уэлчем и гинекологом Говардом Келли, Холстед почти сразу стал одним из четырех «великих врачей» госпиталя Джонса Хопкинса. Их реноме было настолько высоким, что самому выдающемуся американскому художнику эпохи, Джону Сингеру Сардженту, поручили навечно запечатлеть этих светил на своем холсте. Так появился групповой портрет четырех джентльменов в мантиях – сидящие Ослер, Уэлч и Келли и стоящий позади них Холстед. До сих пор живет слух о том, что для изображения Холстеда Сарджент использовал более тусклые цвета по сравнению с теми, которые использовались для портертирования трех других врачей, – быть может, художника злили не слишком обходительные манеры Холстеда.

Даже у такой безгранично самоуверенной, надменной, крайне неустойчивой по причине своей зависимости личности, как Холстед, была слабая сторона. Госпиталь Джонса Хопкинса привлек для развития карьеры другого человека, который, подобно Холстеду, родился, как говорится в таких случаях, с серебряной ложкой во рту.

Кэролайн Хэмптон родилась в Южной Каролине в семье, владевшей одной из крупнейших плантаций, на которой, как и повсеместно на Юге до Гражданской войны в США, работали рабы. Одним из ее дядей был военнослужащий Конфедерации Уэйд Хэмптон, которому в Гражданской войне суждено было получить звание генерала, а по завершении войны стать губернатором Южной Каролины и, наконец, сенатором. Одним словом, дядя Уэйд являлся ярким примером того, как быстро рабовладельческая элита смогла снова обрести политическую власть после конфликта. У родителей, братьев и сестер Кэролайн дела шли не так хорошо: генерал северных штатов Уильям Текумсе Шерман во время марша через южные штаты в 1864–1865 годах оставил за собой разрушительный след; одним из множества дотла сожженных объектов, ставших бесполезными для экономики Конфедерации, была плантация из детства Кэролайн.

После этого Кэролайн переехала к трем тетям. Девушка любила работать в саду, но обнаружила, что кожа ее рук была очень чувствительной, поэтому во время работы она обычно носила перчатки. К ужасу своей семьи, в 1885 году она переехала в Нью-Йорк, к янки, и получила образование медсестры. Сначала она работала в госпитале Маунт-Синай и Нью-Йоркском госпитале, а в 1889 году – в том же году, что и Холстед – прибыла в госпиталь Джонса Хопкинса в Балтиморе, где заняла должность старшей медсестры в хирургическом отделении. Однако в этой работе самой большой проблемой оказалась экзема кожи рук.

Правила Кэролайн по мытью рук перед операцией могли показаться слишком суровыми даже Земмельвейсу. После использования мыла следовала обработка рук в растворе перманганата калия, затем руки окунались в горячую щавелевую кислоту и снова омывались ядовитым раствором хлорида ртути (каломели).

Кожа Кэролайн стала красной как рак и начала шелушиться. Кэролайн была поглощена работой, но из-за таких серьезных симптомов стала думать об увольнении.

Это крайне обеспокоило ее начальника, что для Холстеда, кстати, было совершенно нехарактерно. Главный хирург (на этой должности в госпитале Джонса Хопкинса он оставался до смерти в 1922 году) отлично сработался с медсестрой Хэмптон и наградил ее похвалой, очень редко исходящей из его уст: «Unusually efficient»[135]. Кэролайн Хэмптон была не только необычайно умела, но и весьма привлекательна. Холстед давно пылал страстью, и в ее присутствии на его отталкивающие черты лица ложилось нечто вроде тени дружелюбия.

Настоящего гения отличает то, что даже в кажущихся безвыходными ситуациях ему на ум приходит какое-то решение. И у Холстеда появилась идея. Он сделал гипсовый слепок кистей и предплечий Кэролайн и отправил их в «Goodyear Rubber Company» – нью-йоркскую компанию, занимающуюся изготовлением предметов из резины. В сопроводительном письме Холстед недвусмысленно дал понять, что не имеет значения, сколько работа будет стоить. Компания была основана химиком Чарльзом Гудьиром, которому удалось вулканизировать каучук, после чего его инженеры смогли производить невероятно тонкие изделия из резины. Прежде всего резина нашла применение в производстве продукта, который в такой форме компания впервые представила на рынке. Продукт, как и придуманные для сестры Кэролайн перчатки, должен был надеваться на определенную часть тела, и до сих пор широко используется во всем мире. Для Холстеда и его операционной медсестры компания произвела нечто, тоже обеспечивающее исключительную чувствительность: перчатки, разработанные специально для Кэролайн, были настолько тонкими, что в них можно было почувствовать даже едва осязаемые структуры, такие как нить на хирургическом шве. В то же время они оказались достаточно прочными, чтобы их можно было стерилизовать водяным паром.

Это было чрезвычайно полезное изобретение по нескольким причинам. Кэролайн Хэмптон могла сберечь руки и продолжить работать в хирургическом отделении. В конце концов она сказала Холстеду «да», прекрасно понимая, что он обладал не самым легким характером для семейной жизни. Однако наибольшую пользу перчатки принесли пациентам – сначала в Балтиморе, а впоследствии, благодаря распространению этой простой и эффективной инновации, во всем мире. Коллега Холстеда, обладающий весьма подходящим для хирурга именем, доктор Джозеф Бладгуд[136], через несколько лет после появления резиновых перчаток в операционной госпиталя Джона Хопкинса доказал, что уровень инфицирования после операции по удалению грыжи опустился ниже 2 процентов, по сравнению с 17 процентами в эпоху, предшествовавшую применению перчаток.

Едва ли Кэролайн Хэмптон могла подумать, что в 2020-х годах люди, даже не будучи медиками, будут носить такие перчатки для защиты от возбудителей заболеваний вместе с аксессуаром, также заимствованным из хирургии, – медицинской маской. И носить их будут в супермаркете, на почте и в других местах, где может оказаться вирус.

Будучи химиком, Луи Пастер не сталкивался со знакомыми всем врачам случаями, когда пациенты стучат в дверь и просят о помощи. Однако, когда это произошло с ним в первых числах июля 1885 года, он действовал быстро и решительно. Неожиданными гостями Пастера в его лаборатории по адресу улица Ульм, 45 оказались врач из Эльзаса, его пациент, девятилетний Жозеф Мейстер, и мать мальчика. За несколько дней до этого Жозефа укусила соседская собака – не менее четырнадцати раз. Животное демонстрировало все признаки бешенства.

У врача, Пастера и семьи маленького Жозефа были все основания беспокоиться о жизни ребенка. Бешенство было относительно редкой инфекцией – по крайней мере, по сравнению с туберкулезом, – но его симптоматика и беспомощность медицины перед лицом этой болезни сделали ее настоящим кошмаром, особенно для сельского населения. Бешенство – это вирусная инфекция центральной нервной системы (во времена Пастера и Коха о вирусах еще никто ничего не знал), которой сопутствует ряд неврологических симптомов. Один из самых примечательных среди них – сильное отвращение пораженного к воде, потому эту болезнь также иногда называли гидрофобией, или водобоязнью. Затрудненное глотание пациента становилось одним из самых пугающих проявлений болезни для его семьи, равно как и психические расстройства. В финальной фазе наступает паралич, в итоге затрагивающий и дыхательные мышцы. Появление симптомов означает, что болезнь уже невозможно вылечить, и это по сей день так. Вот почему вакцина, разработанная Пастером, должна быть введена сразу после укуса предположительно зараженного животного. В случае с собакой, оставившей на теле мальчика 14 укушенных ран, подозрение на rage, как это называется на французском языке (международный термин, используемый специалистами – рабиес), было весьма оправданным.

Слух о том, что Пастер работает над вакциной против бешенства, распространился в медицинских кругах, дойдя и до Эльзаса. Детали были менее известны и, будь они обнародованы, их бы не восприняли с большим оптимизмом. Разработанную вакцину в начале мая 1885 года Пастер ввел человеку, или, возможно, он только организовал вакцинацию: поскольку Пастер не являлся врачом, введение его рукой было бы расценено как неэтичный поступок. Журнальная иллюстрация того времени показывает Пастера скорее на заднем плане, в то время как предположительно допущенный к врачебной практике сотрудник вводит сыворотку. Дальнейшая судьба пациента, по всей видимости, не известна. Попытка вакцинировать 11-летнюю девочку была предпринята слишком поздно: у нее уже были симптомы бешенства, и она умерла после двух инъекций.

Сильно переживая, как позже рассказал Пастер, он решил вылечить маленького Жозефа Мейстера, жизнь которого, по-видимому, находилась под угрозой. 6 июля 1885 года он попросил двух врачей сделать первую инъекцию вещества, полученного из спинного мозга инфицированных кроликов. Концепция вакцинации против бешенства Пастера заключалась в том, чтобы применять сначала более старый материал, а затем использовать свежую сыворотку, содержащую более активные патогены. Лечение Жозефа Мейстера Пастером не могло оставаться в тайне. Журналисты узнали об этом драматичном случае и начали буквально осаждать его лабораторию. Бюллетени о состоянии Жозефа – болезненность уколов, легкое повышение температуры – разносились телеграфами во французские редакции газет и за границу.

Этим поступком Луи Пастер утвердился в статусе национального героя Франции и не только – ученого чествовали во всем мире. Французская Республика предоставила средства для создания Института Пастера в Париже. Он открылся в 1888 году и почти полтора века спустя остается одним из крупнейших и наиболее уважаемых медицинских исследовательских институтов в мире. В новое великолепное здание несколько лет спустя Пастер нанял коменданта – им стал тот самый Жозеф Мейстер.

Роберта Коха же поиски способов лечения, терапии против возбудителя болезни, который он открыл, привели к гораздо менее отрадным результатам. Вспоминая об исторической демонстрации Кохом туберкулезной палочки 24 марта 1882 года, один из свидетелей рассказывал о реакции представителей высшего класса на открытие Коха: «Мне все время вспоминается, как наш старый добрый Император на торжественной демонстрации Кохом туберкулезной палочки внезапно подошел к господам с отрезвляющим вопросом: „Теперь вы знаете, как бороться с этим врагом?“» [1] Бывшего сельского врача Роберта Коха назначили директором недавно созданного Института гигиены при Берлинском университете в 1885 году. Таким образом он стал профессором – этот титул, наравне с высшими офицерскими и дворянскими званиями, вероятно, был одним из самых престижных в Германской империи.

К открытию возбудителя туберкулеза Кох добавил еще одно выдающееся свершение. Летом 1883 года и Германия, и Франция отправили научные экспедиции в Египет, где разразилась эпидемия холеры. Политическое соперничество между двумя нациями наконец переросло в состязание на научном поле. Группу французских ученых в собственной прессе окрестили Le Mission Pasteur[137], несмотря на то, что сам великий исследователь не смог принять участие в экспедиции из-за проблем со здоровьем в результате инсульта. Участникам экспедиции не сопутствовала удача: вскоре после прибытия в Александрию научный руководитель французской команды, которому едва исполнилось 27 лет, биолог Луи Тюилье, заболел холерой и скончался. Ужас преодолел национальные границы и взаимную неприязнь. Члены немецкой экспедиции были глубоко потрясены и выразили свои соболезнования французским коллегам; на похоронах Тюилье Кох вызвался помогать нести гроб.

Вместе с сотрудниками Кох отправился в Индию, где эпидемия также уносила много жизней. Он взял образцы тканей кишечника людей, недавно скончавшихся от холеры. О том, что из трупов, а также из организмов живых людей выделяется «подобная рисовому отвару жидкость с множеством бледно-серых склизких хлопьев» [2], Кох в красках рассказал контролирующему его работу в далеком Берлине чиновнику, которого эти подробности, скорее всего, неприятно поразили. Вовлеченность Коха в работу была колоссальной, потому в канун Рождества он прервал ее лишь ненадолго и с неохотой, чтобы написать письмо жене (та не любила поездки за границу и оставалась дома): «Я снова полностью погрузился в работу и в Святки буду усердно работать с микроскопом. Наш консул пригласил нас к себе на ужин, и это весьма любезно с его стороны, но, честно говоря, я бы предпочел побыть сегодня вечером одному, а не праздновать Рождество в чужом доме, надев белый галстук и фрак. Однако ко мне проявляют такое дружелюбие, что приходится все это терпеливо сносить. Работы мне хватает, так как от холеры здесь постоянно умирает довольно много людей, а с нашими обследованиями все идет как нельзя лучше. Из-за того, что я постоянно занят научной работой, мне так и не довелось узнать получше город и его жителей. <…> Мы живем в так называемом пансионате, своего рода отеле-гарни[138]: постояльцам предлагают меблированные комнаты и еду за общим столом. Обслуживают себя все сами» [3].

В январе 1884 года он был убежден, что нашел виновника этой великой эпидемии XIX века: «Во всех случаях обнаруживается бацилла в виде запятой и только она. Эти результаты вместе с результатами, полученными в Египте, показывают, что мы обнаружили патоген, спровоцировавший эпидемию холеры» [4]. Об обнаружении возбудителя кричали заголовки газет во всем мире; о том, что итальянец Филиппо Пачини опознал его 30 лет назад, упоминалось нередко, но лишь en passant[139]. Возвращение Коха и его коллег домой, в Германию, было сравнимо с триумфальным шествием. Наследный принц почти сразу пригласил Коха на обед 6 мая 1884 года, и в дополнение к многочисленным почестям исследователь теперь также получил весомую мирскую награду: «На основании положения от 27 мая сего года, изданного в отношении комиссии, посланной для изучения холеры, Его Величество Император всемилостивейше соблаговолил одарить Ваше Высокоблагородие наградой в размере 100 000 марок» [5].

Новый император не отнесся к Коху столь же благосклонно, когда тот решил увенчать дело всей своей жизни, исследование туберкулеза, созданием терапии от чахотки. В августе 1890 года в жаркий летний день в Берлине состоялся Десятый Международный медицинский конгресс. Местом проведения стал переоборудованный для этого мероприятия цирк Ренца – здание на Фридрихштрассе вместимостью почти 6000 человек. Примерно такое количество участников и ожидалось на том медицинском конгрессе. Кульминацией стал несколько таинственный намек Коха на то, что лекарство от туберкулеза, которое он мимоходом назвал туберкулином, уже испытывается на морских свинках.

О составе средства, равно как и о полученных результатах его тестирования, Кох рассказал лишь немного. Вероятно, он недооценил внимание прессы и ажиотаж вокруг препарата (который состоял из ослабленных туберкулезных бактерий, смешанных с водой и глицерином), а также деловую хватку коллег-медиков, пытавшихся заполучить и применить его препарат, и шарлатанов, почти во всех уголках мира предлагавших бесполезные препараты, названия которых должны были вызвать ассоциацию с Кохом и созданным им туберкулином. По этому поводу Кох дал комментарий уважаемому специализированному журналу, попытавшись сделать осторожную оговорку в отношении преждевременных выводов, растиражированных в прессе: «На самом деле, я намеревался довести исследования до конца, получить достаточный опыт применения средства на практике и его производства в более крупных масштабах, прежде чем публично его презентовать. Но, несмотря на все меры предосторожности, слишком много информации дошло до общественности в искаженном и преувеличенном виде, потому, чтобы не создавать ложных представлений, мне представляется необходимым дать ориентировочный обзор текущего положения дел. Однако в данных обстоятельствах он может быть лишь кратким, и некоторые важные вопросы должны остаться без ответа» [6].

Вероятно, самым важным «вопросом без ответа» был вопрос об эффективности и безопасности туберкулина, ответ на который оказался получен в течение следующих нескольких месяцев. Ожидаемого прорыва не произошло; туберкулез удастся излечить только антибиотиками, которые разработают в следующем столетии. Ситуация приобрела противоположный ожидаемому оборот: некоторые пациенты, лечившиеся препаратом Коха, тяжело болели и умирали. Репутации исследователя навредил не только промах с туберкулином, но и перелом в личной жизни, произошедший в то же время. Кох влюбился в Хедвиг Фрайберг, которой едва исполнилось 17. Их познакомил художник Густав Греф: у него девушка работала моделью. Кох, будучи человеком целеустремленным, решился на развод, что в то время воспринималось обществом как пятно на репутации. Три года спустя он женился на Хедвиг, которая была не только на 29 лет моложе самого Коха, но и на четыре года младше его дочери Гертруды. Многие современники видели в разводе и новом партнерстве скандальное происшествие. И едва ли кто-то отмечал то, как Хедвиг поддерживала Коха в его работе (что было куда менее характерно для его первой жены Эмми), и ее готовность выступать объектом научных исследований. Находясь под сильным давлением из-за истории с туберкулином, Кох решился на эксперимент над собой, введя препарат себе и Хедвиг. У Коха симптомы были незначительны или отсутствовали вовсе, а вот молодая женщина серьезно заболела. Правда, впоследствии ее здоровье восстановилось, и она сопровождала исследователя в его далеких странствиях.

Однако прежде Коху пришлось столкнуться с неожиданной эпидемиологической проблемой на родине. Гамбург стал мегаполисом, процветавшим благодаря промышленности и торговле. Из местного порта немецкие промышленные товары доставлялись на все континенты, а в попытках начать новую жизнь вдали от дома сюда прибывали иммигранты. Одной стороной города было процветание высшего сословия, другой – вопиющие условия жизни и полное отсутствие гигиены в густонаселенном пролетарском Квартале аллей с невиданно узкими улочками. Жители часто добывали питьевую воду из каналов, загрязненных экскрементами и прочими отходами. Почти 60 000 человек жили в таких удручающих условиях. В августе 1892 года здесь разразилась эпидемия холеры, распространявшаяся с молниеносной скоростью. Австрийский журналист, работавший санитаром-носильщиком, писал следующее: «В качестве транспортных средств использовались экипажи со снятой мягкой обивкой, и больные, которых мы заворачивали в одеяла, укладывались на каркас сиденья. Уму непостижимо – в днище экипажа высверливали от пяти до семи отверстий, чтобы испражнения вытекали на улицу… За время работы санитаром я перевез 132 больных человека, почти половина из которых умерла в пути» [7]. Сенат призвал на помощь Роберта Коха, ужас которого в отношении увиденного в Квартале аллей не позволил сдерживаться в выражениях: «Господа мои, я забыл, что нахожусь в Европе!» [8] Эта последняя вспышка холеры на немецкой земле унесла жизни около 8600 человек. Одним из ее последствий стал принятый в 1900 году закон об эпидемиях, который предусматривал такие меры, как изоляция больных и наблюдение за предположительно заболевшими. Он послужил основой для государственного вмешательства в случае эпидемий. Его эпигоны – это законы о защите от инфекций, вроде той, которая весной 2020 года вошла в нашу жизнь в неведомых масштабах.

С первых дней зарождения медицины целители древнейших развитых цивилизаций, будь то Месопотамия или Египет, Индия или Китай, а позднее представители врачебного искусства Нового времени мечтали о возможности заглянуть внутрь человеческого тела, чтобы определить, где кроется симптом, и оценить, какой орган может быть поражен болезнью.

В течение многих эпох медицинские знания о строении тела были в зачаточном состоянии или основывались на совершенно неправильных представлениях. И не в последнюю очередь потому, что во многих культурах изучение анатомии, то есть вскрытие, осуждалось или считалось грехом. Началом научного исследования тела можно считать публикацию в 1543 году великой работы родившегося в Брюсселе Андреаса Везаля (латинизированный вариант фамилии – Везалий) «De Humani Corporis Fabrica»[140]. Она была напечатана в швейцарском городе Базеле, где климат был более либеральным, чем в других европейских университетских городах, и анафема католической церкви оставалась бессильной; в то время Базель считался оплотом научных публикаций.

Веками исследование внутренностей живого организма было для врачей недоступным. Глазное зеркало, офтальмоскоп – который изобрел Герман Гельмгольц, а пионер этого метода и офтальмологии в целом Альбрехт фон Грефе каждый день использовал при диагностике, – стал первым инструментом, позволявшим хоть как-то увидеть внутреннюю часть органа. Тем не менее он был, если использовать современный термин, совершенно неинвазивным. Практически полностью забыли то, что врач Филипп Боццини, живший во Франкфурте, еще полвека назад разработал предшественника современных эндоскопов. Приблизительно в 1807 году он сконструировал инструмент, который назвал «световод»: его следовало вводить в отверстия тела, такие как ухо, прямая кишка и даже уретра. Учитывая грубую обработку материала, соотношение размеров даже самой тонкой металлической трубки с последним из названных органов и, прежде всего, отсутствие какого-либо местного обезболивания, становится ясно, что использование такого инструмента оборачивалось невыносимой пыткой для любого пациента. Правда, в итоге урологи почитают Боццини как родоначальника эндоскопической диагностики в своей области [1].

Мечта заглянуть в человеческое тело все же осуществилась. Вместе с ней было положено начало одного из важнейших методов медицинской диагностики. Произошло это не в клинике и не в медицинском научно-исследовательском учреждении, а в лаборатории профессора физики Вюрцбургского университета.

8 ноября 1895 года Вильгельм Конрад Рентген, как и прежде, экспериментировал с катодно-лучевыми трубками. На сей раз в затемненной комнате он заметил кое-что необычное. Экран из платино-цианистого бария, случайно оказавшийся вблизи экспериментальной установки, загорался, когда в трубке происходили газовые разряды. Его ассистент покрыл трубку плотным картоном, поэтому никакой свет, даже невидимый глазу ультрафиолетовые лучи, не мог проникнуть сквозь эту изоляцию. Рентген перевернул экран – его обратная сторона, повернутая к так называемой трубке Гитторфа, при включении устройства продолжала светиться. Рентген мгновенно утвердился в мысли, что это признак нового типа излучения.

В течение следующих нескольких дней и недель Рентген не занимался ничем, кроме лучей, ранее не известных науке. Он был заядлым фотографом, поэтому исследование воздействия странного излучения на фотопластинку напрашивалось само собой. Незадолго до Рождества – точная дата не известна – он вытянул руку перед такой пластинкой после активации трубки. 22 декабря 1895 года он предложил своей жене Берте сделать то же самое, попросив держать руку как можно более неподвижно на протяжении 15 минут. Берта с ужасом увидела результат: могло ли это быть признаком ее скорой смерти? Фотография детально показала каждую кость руки и круглый объект на ее безымянном пальце – кольцо, являющееся самой темной частью изображения, поскольку лучи не проникали сквозь него. Фотография стала поистине исторической, ведь это было первое изображение внутренних структур анатомии живого человека. И создание этой призрачной картины прошло совершенно безболезненно. К счастью, и Рентгену, и его жене было неведомо, что это было не вполне безопасно, потому что для создания снимка использовались дозы облучения, о потенциальных рисках которых еще никто не знал.

Рентген хотел как можно быстрее обнародовать открытие и через несколько дней после Рождества принес рукопись в типографию журнала, издаваемого Физико-медицинским обществом Вюрцбурга. Статья под заголовком «О новом виде лучей» вышла в свет уже 1 января 1896 года. Рентгена нельзя назвать склонным к восторженным изъяснениям человеком, потому его сообщение миру начинается сухим тоном естествоиспытателя, описывающего свои эксперименты без пафоса и тени ликования: «1. Если пропускать разряды довольно крупной катушки Румкорфа через вакуумную трубку Гитторфа, достаточно разреженный прибор Ленарда, Крукса или аналогичный прибор, и накрыть трубку плотно прилегающей к ней оболочкой из тонкого черного картона, в абсолютно темной комнате будет виден помещенный рядом с прибором, покрытый платиново-синеродистым барием бумажный экран, который ярко светится, флуоресцирует, при каждом разряде, независимо от того, обращена покрытая сторона экрана к разрядительному прибору или нет. Флуоресценция заметна и на расстоянии двух метров от прибора» [2]. Его аудиторией, очевидно, были физики: спустя несколько недель после открытия Рентген еще не придумал, как применить его в медицине. Остальная часть текста, описывающая эксперимент, была такой же сухой. Указание на взаимодействие лучей, названных им X-лучами (как они называются и сегодня на большинстве языков), со структурами человеческого тела появляется только на предпоследней странице статьи под пунктом 14, будто это было каким-то пустяком: «Много подобных теневых изображений я видел, а в создании некоторых даже принимал участие, и этот процесс вызывает особый трепет. Так, например, у меня есть фотографии силуэта двери, разделяющей комнаты, в которых с одной стороны был размещен разрядительный прибор, а с другой – фотопластинка; фотографии силуэтов костей рук, намотанной на деревянную катушку проволоки, набора гирь, сложенных в коробочку, буссоли, магнитная стрелка которой полностью закрыта металлом, кусочка металла, неоднородность которого заметна на рентгеновских лучах и прочее» [3].

В науке, точнее в физике, он имел превосходную репутацию и до статьи о «новом виде лучей» уже опубликовал более 40 работ, посвященных самым разным феноменам. Однако они предназначались для ограниченного количества физиков и химиков, занимающихся исследованиями в университетах той эпохи. Среди них такие достойные труды, как «О непрерывных разрядах электричества» (1874), «О связи поперечного сжатия с линейным расширением каучука» (1876) и «О влиянии давления на гальваническую электропроводимость электролитов» (1893). Все они оказались практически полностью забыты в свете небольшой публикации начала 1896 года.

Учитывая натуру ученого, не кажется удивительным то, что он так и не запатентовал ни лучи, в немецком языке носящие его имя, ни способы их использования. Таким образом, человечество получило к ним беспрепятственный доступ. Получение материальной выгоды от открытия было чуждой ему идеей, что могло быть связано с его происхождением. Вильгельм Конрад Рентген родился 27 марта 1845 года в богатой семье; его отец был зажиточным владельцем текстильной фабрики на окраине Бергишес-Ланда. Местом его рождения стал Леннеп – сегодня это район Ремшайда, где расположен весьма достойный посещения музей Рентгена. В наши дни в его биографии особенно впечатляет то, что Рентген был настоящим европейцем. Благодаря своей матери, родившейся в Амстердаме, он обладал тесными связями с Нидерландами, а также нидерландским паспортом; благодаря жене Берте, чей отец управлял рестораном в Цюрихе, он установил столь же близкие отношения со Швейцарией, куда неоднократно на протяжении многих лет отправлялся отдыхать, чаще всего в Понтрезину. В Нидерландах Рентген также провел детство и юность. Когда ему исполнилось три года, семья переехала в Апелдорн: там его отец построил дом. Юный Вильгельм Конрад учился в частной школе этого города в провинции Гелдерланд, а в возрасте 17 лет пошел в техническую школу, для того времени это был новый тип школы, в Утрехте.

Техника его восхищала, поэтому он начал учиться в одном из самых передовых учебных заведений для будущих инженеров и представителей смежных профессий – в Швейцарской высшей технической школе в Цюрихе. Получив диплом инженера, в июне 1869 года он стал доктором физических наук. Он последовал за своим учителем и наставником Августом Кундтом в университеты Вюрцбурга и Страсбурга. В 1875 году Рентген получил звание профессора Гогенгеймской сельскохозяйственной академии. В 1879 году наконец стал профессором физики Гиссенского университета, а с 1888 года перешел на кафедру Вюрцбургского университета.

Несмотря на довольно сухое описание эксперимента в журнале Вюрцбургского физико-медицинского общества, Рентген осознавал огромный интерес, который вызовет его открытие в кругах специалистов и за их пределами. «Теперь дьявол вырвется наружу» [4], – сказал он Берте, отправившись в почтовое отделение Вюрцбурга сразу после наступления нового, 1896 года и разослав около 90 писем со специальными штампами для публикаций, в основном своим коллегам. Некоторые из них содержали нечто еще, возымевшее ошеломляющий эффект, как писали два голландских биографа Рентгена: «Вероятно, двенадцать из этих конвертов, адресованных друзьям и выдающимся ученым, таким как лорд Кельвин[141], также содержали девять фотографий. Когда его помощник был в отпуске, Рентген сам проявил изображения. Должно быть, проявление более ста изображений потребовало немало усилий. Он делал различные фотографии, в большинстве своем на них были внутренние части металлических предметов. Но снимок руки Берты превзошел все ожидания» [5].

Открытие новых лучей стало мгновенно и интенсивно освещаться прессой, что явственно свидетельствует о важности науки в общественном дискурсе конца XIX века. О научных открытиях кричали заголовки газет. Теперь они были не только предметом обсуждения одних лишь экспертов – научные открытия становились резонансными явлениями и для широкой общественности. В подобных новостях общество видело свидетельство того, что на дворе золотой век, и все будет становиться только лучше. Уже 5 января 1896 года венская газета Die Presse разместила на первой полосе заголовок «Сенсационное открытие». Двумя днями позже газета Frankfurter Zeitung дала следующий комментарий: «Если описанное открытие осуществит то, что предвещает, это означает эпохальный прорыв в области точных наук, применение которого будет иметь благоприятные последствия для медицины и физики» [6].

Представители высшего класса тоже слышали об открытии Рентгена и попросили о частной лекции: император Вильгельм II пригласил его приехать в Берлин. Скромный ученый, не склонный низкопоклонничать перед высокопоставленными особами, 12 января встретился в Звездном зале королевского дворца с монархом и высшими чиновниками, чтобы объяснить явление X-лучей и продемонстрировать их. Один из заданных вопросов – вероятно, характерный для способа мышления императора, – касался потенциала применения лучей в военных целях. Как бы то ни было, император был впечатлен и без такой перспективы и сразу же наградил Рентгена прусским орденом Красного орла второй степени. Насколько малое значение Рентген придавал успеху и славе, показывает тот факт, что он прочитал только одну публичную лекцию о своем открытии: 23 января выступил перед Вюрцбургским физико-медицинским обществом. Он принес с собой трубку Гитторфа и перед публикой сфотографировал руку профессора анатомии и физиологии Вюрцбурга Альберта фон Келликера. А тот предложил назвать открытие рентгеновскими лучами. Интервью Рентген также дал лишь единожды; интервьюер, американский журналист, описал ученого так: «Это высокий стройный мужчина, весь внешний вид которого излучает энтузиазм и энергию. Его голос полнозвучен и глубок, он говорит быстро и создает впечатление человека, который, напав на след завораживающей его тайны, преследует ее с чрезвычайной решимостью. Его глаза, добрые и проницательные, смотрят по сторонам, и нет никаких сомнений в том, что он предпочел бы смотреть на трубку Крукса, чем на посетителя, одного из тех, что в настоящее время отнимают у него большую часть его драгоценного времени» [7].

Первые рентгеновские аппараты – как их называли в Германии – быстро нашли применение в медицине: прежде всего с помощью сделанных снимков они четко и ясно документировали переломы и другие обнаруженные в скелете отклонения. Новая технология также быстро стала незаменимой для диагностики крупной эпидемии века – туберкулеза легких.

У части пациентов обнаруживались изменения кожи, которые люди, недооценивая их серьезность, называли «рентгеновскими солнечными ожогами». У врачей, часто работавших с новым методом, не предпринимая никаких защитных мер, появлялись ожоги, выпадали волосы, менялся вид рук и зачастую развивался рак.

Открытие Рентгена было не единственным изменившим жизнь человечества излучением, привлекшим всеобщее внимание в 1896 году. Совпадение, подобное тому, что произошло в лаборатории Рентгена, произошло 1 марта 1896 года в месте работы физика Анри Беккереля в Политехнической школе в Париже. В тот день ученый, работая с солями урана, обнаружил, что фотопластинка, на которую он поместил один из образцов, почернела, хотя свет на нее не попадал. Так Беккерель сделал вывод, что эти вещества испускают излучение, которое, в отличие от излучения, открытого Рентгеном (о нем Беккерель читал), не создавалось искусственно в катодной трубке – оно было естественным, поскольку представляло собой одно из свойств урана. Этот час в лаборатории Беккереля знаменует открытие радиоактивности. И оно возымеет колоссальные последствия. Описание этого природного явления и способов обращения с ним человека навсегда будет связано с названиями Хиросима и Нагасаки, Фукусима и Чернобыль.

9 сентября 1896 года Людвиг Рен едва ли нуждался в новом методе диагностики. Имевший разрешение на частную практику в Грисхайме и Редельхайме опытный врач, который через несколько лет выучился на хирурга и наконец был назначен главным врачом хирургической клиники при муниципальной больнице Франкфурта-на-Майне, профессиональным взглядом оценил пациента, лежащего перед ним, и понял, что тот близок к смерти: «В этом безнадежном случае колотой раны правого желудочка, сопровождающейся длительным кровотечением, я вынужден был осуществить хирургическое вмешательство. Я хотел сделать все возможное, чтобы спасти пациента, поэтому в ходе операции мне пришлось наложить шов на сердце. Как бы трудно это ни было, у меня не было иного выхода, потому что пациент истек бы кровью у меня на глазах» [8].

Пациентом стал 22-летний помощник садовника Вильгельм Юстус. Вечером 7 сентября, после посещения франкфуртского квартала красных фонарей, он, будучи уже довольно пьяным, стал участником стычки в пивной. Сбежав оттуда, он споткнулся и упал на гравийную дорожку. Пока юноша лежал в ближайшем парке, над ним склонилась темная фигура и ударила ножом в грудь. Полицейский обнаружил почти не реагирующего молодого человека около трех часов ночи. Юстуса госпитализировали в городскую больницу, где дежурный хирург осторожно ввел зонд в канал колотой раны между четвертым и пятым ребрами. Когда врач отпустил довольно глубоко помещенный зонд, тот принялся ритмично двигаться внутрь и наружу. Это был ритм бьющегося сердца. Вильгельма Юстуса поместили в тихую комнату – умирать.

Сердце представлялось terra incognita[142], вместилищем души, чувств, любви, сокровищем, закрытым от вмешательства медицины. Сама мысль о том, чтобы прикоснуться к нему, вызывала протест, в том числе и у хирургов. Великий Теодор Бильрот еще в 1882 году постулировал, что вскрытие околосердечной сумки немыслимо: якобы это была бы «операция, которая, по моему мнению, позволила бы достичь того, что одни хирурги называют проституцией хирургического искусства, другие – хирургической фривольностью <…> Эти операции представляют больший интерес для анатомов, чем для врачей <…> Некоторые врачи планируют рискованнейшие операции. К счастью, они до сих пор не проводились. <…> Хирург, который попытается зашить рану на сердце, потеряет уважение своих коллег» [9].

О проклятиях, которые обрушат на него некоторые коллеги, если он нарушит предписание о неприкосновенности человеческого сердца, Людвиг Рен, разумеется, тоже думал. 9 сентября он вернулся из поездки и увидел перед собой обессиленного Вильгельма Юстуса, чей пульс был слабым и нерегулярным, а кровотечение остановлено с помощью повязки. Рен не нуждался в рентгеновском аппарате – он сделал выводы с помощью стандартного обследования, предполагавшего аускультацию (прослушивание стетоскопом) и перкуссию (простукивание с целью выяснить, где в груди находится воздух, а где скопилась жидкость, например, кровь). По-видимому, в околосердечной сумке, которая как бы ограничивала кровь, выходящую из раны в стенке камеры сердца (в отчете Рена эта область обозначена как «желудочек»), имелось лишь очень маленькое отверстие, потому наружу вытекало сравнительно немного крови. Разумеется, функционирование сердца в околосердечной сумеке, наполненнной кровью, которая как раз-таки и обеспечивала тампонаду, было ограничено и Рену приходилось считаться с тем, что через день после травмы сердце, вероятнее всего, перестанет биться.

Рен попросил доставить Вильгельма Юстуса в операционную и ввести его в состояние общей анестезии. Затем он вместе со своим ассистентом сделал разрез длиной 14 сантиметров между двумя ребрами. Когда околосердечная сумка обнажилась, из раны хлынула кровь. Убрав кровь и кровяные сгустки на правом желудочке бьющегося сердца, они увидели рану длиной около сантиметра. Рен – вероятно, первый врач в истории, сделавший это – осторожно приложил указательный палец к бьющемуся сердцу. На сердечную деятельность это касание не повлияло, кровь не вытекла из маленькой прижатой раны. Рен решился на новаторское деяние – зашить бьющееся сердце. Он вводил иглу в доли секунды, называемые диастолой – когда сердечная мышца расслабляется и кровь поступает в камеру, прежде чем мышца с силой сокращается во время систолы и выталкивает кровь в систему кровообращения. Как только был наложен первый шов, рана перестала кровоточить, после третьего шва она полностью закрылась. Ассистент сразу сообщил Рену, что у пациента стал прощупываться отчетливый пульс. Рен очистил открытую грудную полость, ввел дренаж для выведения раневой жидкости и закрыл операционную рану.

Ему и его сотрудникам предстояло несколько тревожных дней: у пациента иногда слегка поднималась температура, а сердцебиение становилось нерегулярным. Однако потом состояние стало улучшаться. Шесть месяцев спустя Рен сообщил Немецкому обществу хирургии следующее: «Сегодня я счастлив представить вам вылеченного пациента. Он выглядит превосходно. Физические нагрузки пока не разрешены, он занимается только легкой работой. Сердце работает исправно, как до травмы… Таким образом, у пациента есть все шансы остаться здоровым» [10]. Так родилась кардиохирургия. Для многих она по сей день является символом высочайшего уровня мастерства, отваги и навыков в медицине, а хирурги обрели образ полубогов в белом (чему, в частности, способствовал с 1967 года известный хирург Кристиан Барнард[143]).

Британский естествоиспытатель Альфред Рассел Уоллес – тот самый ученый, разработавший теорию эволюции одновременно с Дарвином и едва его не опередивший, опубликовав свою теорию первым (тогда, как уже рассказывалось ранее, было достигнуто дружеское соглашение), – в 1898 году выпустил книгу с примечательным названием «The Wonderful Century»[144]. Благодаря такой характеристике приближающегося к своему концу столетия Уоллес, должно быть, снискал одобрение большинства образованных современников. Вспоминая минувшие десятилетия примерно в 1900 году, пожилые люди, особенно британцы, немцы, французы или американцы едва ли могли дать им какую-то другую характеристику, ведь именно тогда человек стал свидетелем эпохи беспрецедентного прогресса. Вероятно, большинство ожидало, что все будет

продолжаться в том же духе, и условия жизни человечества в наступающем ХХ веке приблизятся к идеальным.

Конечно, книга Уоллеса не представляла собой исключительно хвалебную оду завершающемуся столетию. Исследователь, которого считают одним из первых экологов из-за его небезучастного отношения к природе и ее сохранению, ясно видел проблемы индустриализации и безжалостной эксплуатации ресурсов планеты, предостерегая от последствий в другой своей работе. «Это должно побудить нас к тому, чтобы все творения природы, одушевленные и неодушевленные, воспринимать так, будто они наделены определенной святостью. Мы должны пользоваться ими, но не злоупотреблять, не подвергать безжалостному уничтожению или обезображиванию. В загрязнении источника или реки, в убийстве птицы или животного должно видеться моральное злодеяние и социальное преступление» [1]. В подзаголовке портрета прекрасного века, который хотя и был богат на свет, все же имел и темные стороны, Уоллес привел слова «Its Successes and its Failures»[145]. К успехам, достигнутым в XIX веке, он причислял Modes of Travelling (способы передвижения), а именно железную дорогу и пароход, Labor-saving Machinery (устройства, экономящие труд) и, прежде всего, немыслимый для многих современников способ Conveyance of Thought (передачи мысли), революцию в коммуникации, которую произвел обмен сообщениями посредством телеграфа, а в последние годы уходящего века – и телефона. Работавший в свое время государственным служащим в Индии высокопоставленный рецензент книги Уоллеса описал, что даже много лет спустя все еще очарован нововведениями, которые когда-то позволили получить королеве Виктории первое телеграфное сообщение из Калькутты через кабель, проложенный по морскому дну. Оно было отправлено в Индии до захода солнца и прибыло в Лондон в 12 часов дня, то есть с учетом разницы между часовыми поясами на пять-шесть часов раньше времени отправления! [2] Другими неоспоримыми успехами Уоллес считал открытие рентгеновских лучей, триумф учения о клетках и germ theory – понимание того, что микроорганизмы могут вызывать заболевания, а также создание анестезии и антисептики.

Этим и другим достижениям вроде электричества, фотографии и, конечно же, прогресса в понимании природы, в который Уоллес внес свой вклад, он противопоставил неудачи и угрожающие тенденции эпохи. С сегодняшней точки зрения в некоторых моментах он допустил ошибку: так, например, Уоллес отказался от прививки против оспы; сожалел по поводу того, что люди без должного внимания отнеслись к френологии – разработанному немецким анатомом Францем Йозефом Галлем в начале XIX века (лже)учению, согласно которому характеристики человека имеют четкую взаимосвязь с определенными областями мозга, а выводы о характере индивида можно сделать по форме черепа. Другая позиция Уоллеса оказалась куда более справедливой: он обвинял общество в том, что greed, жадность, имеет слишком большое влияние на современный мир. Два других упрека ученого словно были родом из будущего: он выражал сожаления по поводу хищнического отношения человека к природе и называл милитаризм проклятием, лежащим на цивилизации.

Эти темные стороны не оказали значительного влияния на общую оценку эпохи, которую подтвердили и другие современники, обращая сквозь временной разрыв полный ностальгии взгляд в прошлое. Намного позже, например, когда разразилась еще большая катастрофа, чем Первая мировая война – второй, куда более серьезный всемирный конфликт, сопровождавшийся методичным геноцидом, – писатель Стефан Цвейг за год до того, как положил конец своей жизни, вспоминал царившие около 1900 года настроения с чувством тоски и печали: «Девятнадцатый век в своем либеральном идеализме был искренне убежден, что он находится на прямом и непогрешимом пути к „лучшему из миров“. Люди пренебрежительно смотрели на более ранние эпохи с их войнами, голодом и восстаниями, им они виделись временем, когда человечество было еще незрелым и недостаточно просвещенным. Но теперь оставалось подождать лишь несколько десятилетий, прежде чем последние проявления зла и насилия будут окончательно преодолены…» [3].

В последние несколько лет этого более или менее прекрасного века, который Стефан Цвейг также назвал золотым веком надежности, прогресс, казалось, становился все более и более стремительным, почти лихорадочным. Все чаще на улицах, особенно в городах, появлялись транспортные средства, доставлявшие водителя и, возможно, нескольких пассажиров к месту назначения даже без упряжного животного – если только этому не препятствовала одна из многочисленных поломок или повреждений двигателя ранних автомобилей.

Согласно архивным данным области, первая поездка состоялась 18 марта 1895 года, однако в том же году автобус вывели из эксплуатации из-за технических неполадок. Автомобиль, часом рождения которого считается момент подачи Карлом Бенцем заявки на патент в январе 1886 года, по-прежнему повсеместно производил фурор, особенно в сельских местностях. В эпохальном 1900 году во всем мире произвели около 9500 автомобилей с двигателями внутреннего сгорания. Судьба Бриджит Дрисколл стала мрачным предзнаменованием: 44-летняя женщина была сбита и смертельно ранена автомобилем во время его демонстрации в Лондоне 17 августа 1896 года. Миссис Дрисколл считается первым человеком, погибшим из-за машины. Несчастного водителя оправдали в суде: он признал свою вину; судья выразил надежду, что подобное никогда не повторится – надежда, как известно, не оправдалась. Заставляет задуматься то, что произошло это трагическое событие именно на территории Хрустального дворца, где проходила Всемирная выставка 1851 года.

Ее преемница, Всемирная выставка 1900 года, стала витриной прогресса. Она проходила в Париже, который благодаря своему культурному богатству и образу жизни обрел славу мировой столицы, невзирая на тот факт, что чисто демографически Лондон по-прежнему занимал первое место в мире. На обоих берегах Сены возвели гигантский выставочный комплекс с павильонами различных стран-участниц, выставивших в качестве экспонатов гигантские паровые машины, быстрые локомотивы, электрические генераторы, самые большие телескоп и аквариум той эпохи. Для посетителей, которых масштабы выставки удручали из-за больших расстояний, проложили движущийся механический тротуар с деревянным покрытием, состоявший из четырех уровней, едущих с разной скоростью. Толпы людей неспешно скользили по выставочному комплексу при помощи этого нововведения, словно в замедленном воспроизведении. Такой же темп, казалось, был и у проходивших в то же время в Париже Олимпийских игр, которые стали вторыми подобными играми современности – да, идея растянуть это спортивное мероприятие на пять месяцев хорошей не была; вскоре от нее отказались, потому что события Олимпиады оказались лишены всякого драматизма.

Для публики одним из самых любимых выставочных залов – Всемирная выставка 1900 года привлекла сюда более 48 миллионов посетителей – был отсек в галерее машин, где можно было полюбоваться французским новшеством, предоставленным братьями Люмьер. Короткометражные фильмы двух изобретателей демонстрировались на огромном экране из льняного полотна в сопровождении музыки или соответствующих кадрам киноленты звуков фонографа, еще одного нового инструмента для развлечения буржуазии. Огюст и Луи Люмьер, унаследовавшие от отца статус промышленников и производившие фотопластинки, разработали способ воспроизведения на экране движущихся объектов, который технически превосходил методы других пионеров кинематографии, например Макса Складановского из Берлина. Первый публичный показ фильма во Франции состоялся в декабре 1895 года в Париже; лента длиной 46 секунд показывала, как рабочие покидают фабрику «Люмьер».

Братья один за другим снимали короткометражные фильмы, некоторые из которых произвели неизгладимое впечатление на публику, например, «L’arrivée d’un train en gare de La Ciotat» – «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьота»: снятая сцена демонстрирует подъезжающий к вокзалу поезд с выбрасывающим клубы пара локомотивом. Говорят, он неоднократно становился причиной беспорядков, если даже не паники, среди аудитории и заставлял сидящих в первых рядах людей бежать в заднюю часть зрительного зала (что некоторые более поздние историки кино отвергают как основополагающую легенду этого вида искусства). Во время Всемирной выставки в Париже Люмьеры сняли почти тысячу подобных короткометражных фильмов, отправляя для этого операторов в разные отдаленные уголки мира. Несомненно, это положило начало не только невиданной прежде технологии, но и совершенно новой форме массового развлечения. Первая крупная студия по производству коммерческих фильмов открылась двенадцатью годами позже – не в Париже или Лионе, где располагалась фабрика «Люмьер», а в Бабельсберге, недалеко от Потсдама.

Зарождение около 1900 года мира грез кино совпало с исследованиями иного мира грез, начатыми врачом из Вены. Эти грезы дали название работе, опубликованной в том же году (фактически она вышла в свет в ноябре 1899 года, однако датирована была следующим годом). В отличие, например, от книги Чарльза Дарвина «Происхождение видов», она изначально не привлекла общественного внимания. Прошло почти десять лет, прежде чем удалось распродать 600 экземпляров первого издания – это был долгий путь к признанию ее «одной из самых читаемых и влиятельных книг XX века», как сказано в немецкой «Википедии» [4]. Название этой работы – «Толкование сновидений», а ее автор – доктор Зигмунд Фрейд.

За последующие девять лет в браке родилось шестеро детей. Дочь Анна, младшая, впоследствии стала главной опорой в долгой профессиональной жизни Фрейда, последние два десятилетия которой ознаменовались болезнью (у Фрейда, который курил много сигар, развился рак нёба, который в 1920-х годах приводил к удалению определенных частей верхней и нижней челюсти) и эмиграцией. Доход – критически важный аспект для его тещи – представлялся надежным, поскольку Фрейд открыл свою практику в Вене и участвовал в создании детской неврологической амбулатории. Интерес к болезням нервной системы зародился у него благодаря поездке к одному из выдающихся представителей этой еще относительно новой дисциплины. Осенью 1885 года Фрейд на несколько месяцев уехал в Париж, чтобы работать и учиться у Жана-Мартена Шарко в знаменитой больнице Сальпетриер. Это была одна из первых специализированных психиатрических клиник, заслуживших такое название: там психически больных людей лечили в соответствии с полученными наукой знаниями и, по крайней мере, с определенной долей сочувствия и сострадания. Это ознаменовывало отход от бесчеловечного помещения человека в madhouses, «сумасшедшие дома», которые были обычным явлением на протяжении веков. Среди крупных медицинских и технологических прорывов клиники, подобные Сальпетриер, явились прогрессом, принеся пользу маргинализованной, опороченной и лишенной гражданских прав группе населения.

Основной упор в Сальпетриер делался на лечение и исследование истерии. Согласно доктринам того времени, страдать ею могли только женщины. Эту позицию отражает и сам термин: в его основе лежит греческое слово hystera, то есть матка (удаление которой гинекологи во многих странах теперь называют гистерэктомией). Шарко, изначально профессор патологической анатомии в Париже, все больше времени стал уделять заболеваниям нервной системы, в том числе тем, о которых патолог и невролог не могли сделать никаких заключений на основании вскрытия, – нейропатии, попавшей в его время под эгиду психиатрии.

Одним из ярких моментов обучения у Шарко были его демонстрации пациентов в кругу избранных коллег и продвинутых студентов-медиков. В соответствии с его специализацией зачастую это были истерики. Фрейд завороженно следил за взаимодействием Шарко с пациентами, особенно когда профессор применял гипноз – метод, который не является ни общепринятым, ни бесспорным. Подобные сеансы с пациенткой Бланш Виттманн через два года после пребывания Фрейда в Сальпетриер вдохновили художника Андре Бруйе на создание картины, считающейся одной из классических иллюстраций к истории психиатрии[146]. Шарко и его методы оказали на Фрейда воздействие. 24 ноября 1885 года, всего через два месяца после прибытия в Париж, гость из Вены сделал следующую запись: «Шарко, один из величайших врачей, человек, наделенный рассудительностью гения, просто перевернул мои взгляды и намерения. После нескольких лекций я уезжаю словно из Нотр-Дам, преисполненный новым пониманием совершенства. Однако он подавляет меня; уходя от него, мне больше не хочется заниматься своими глупостями; вот уже три дня я ленюсь, не упрекая себя в этом. Мой мозг переполнен, как после вечера в театре. Я не знаю, принесут ли однажды эти семена плоды, но я точно знаю, что ни один другой человек никогда не оказывал на меня подобного влияния» [5]. Семена принесли плоды.

Частым диагнозом была неврастения, и это в некоторой степени отражает дух того времени. На рубеже XIX и XX веков многие утверждали, что страдали от нее. В первую очередь это было нервное, реже физическое состояние изможденности, вызванное условиями «современности»: лихорадочный темп жизни, неимоверная в сравнении с прежними временами скорость, с которой двигались люди, иногда вынужденные подчиняться заданному темпу, совершенно новое чувство постоянной доступности в эпоху, о которой буквально трезвонил телефон (даже больше, чем телеграфисты) – все это делало многих людей нервнобольными. Или заставляло их чувствовать себя таковыми; симптоматика или подобное состояние сегодня называют синдромом выгорания. В неврастении Фрейд во многих или даже во всех случаях, как он писал своему другу, отоларингологу Вильгельму Флиссу, видел сексуальный невроз.

Значение сексуальной жизни и многочисленные формы подавления полового влечения становились центром его исследования бессознательного. Для обозначения подобного рода исследований с середины 1890-х годов Фрейд использовал термин «психоанализ» – способ сделать бессознательное осознанным. Обителью, или цитаделью, этого нового исследовательского подхода на стыке медицины и психологии стала его практика, расположенная на улице Бергассе в доме номер 19. Фрейд и его постоянно растущая семья в 1891 году переехали в многоквартирный дом представителей крупной буржуазии. Здесь он в течение 47 лет принимал пациентов, во время аналитического разговора часто располагавшихся на его знаменитом диване, сейчас находящемся в лондонском музее Фрейда. Так было до тех пор, пока ему не пришлось покинуть родину в 1938 году после аншлюса Австрии нацистской Германией. Во время летнего отдыха у друзей семьи за пределами Вены в июле 1895 года ему открылся смысл собственного сна, опыт, ставший отправной точкой для его исследования сновидений. Во сне Фрейд искал и находил следы бессознательного, которые стали основой работы всей его жизни, а именно значение человеческого либидо и детской сексуальности.

Книгу по толкованию снов, появление которой официально датировано 1900 годом, Фрейд назвал своей «Царской дорогой»[147]: «Толкование сновидений – это Via Regia к познанию бессознательного в духовном мире. Анализируя сновидения, мы получаем некое представление о структуре этого самого чудесного и загадочного инструмента. Хотя это лишь малая часть, она дает начало возможностям дальнейшего разбора других, называемых патологическими, явлений. Ведь болезнь – по крайней мере, состояние, обоснованно считающееся таковым, – не требует разрушения этого аппарата, создания новых разрывов внутри него; она должно проясняться динамически, путем усиления и ослабления компонентов игры сил, от которой при нормальном функционировании скрыто так много эффектов. <…> Бессознательное на самом деле является реальным психическим, столь же не известным нам с точки зрения его внутренней природы, как реальное внешнего мира, и предоставляется оно с данными, получаемыми из сознания, в таком же неполном виде, как и внешний мир, сведения о котором мы получаем с данными, предоставляемыми нашими органами чувств» [6].

Не бессознательное, а явственное ощущение цезуры, конца одной эпохи и начала другой вызвала у людей на пяти континентах окаймляемая черной траурной рамкой новость о том, что фигуры, считавшейся символом целого века, внезапно не стало. Ранним вечером 22 января 1901 года королева Виктория скончалась в Осборн-хаусе на острове Уайт. При этом присутствовал германский император Вильгельм II (он, по некоторым сведениям, держал ее руку до конца) – тот правитель, которого связывали с землей его бабушки искреннейшие любовь и ненависть, зависть и восхищение, ставшие фатальными для двух народов. В то время вряд ли мог найтись человек в Великобритании или где-либо еще, способный вспомнить время, когда Виктория не восседала на троне и не представляла империю мирового масштаба. Четыре десятилетия спустя Стефан Цвейг с грустью вспоминал завершившуюся с уходом королевы Виктории эпоху как время международной безопасности. Это было обусловлено также мировым господством (относительно) либерального государства во главе со знаковой фигурой, олицетворявшей что угодно, но только не деспотизм, и давшей свое имя городам, озерам и провинциям во всех частях света. Историк Ричард Дж. Эванс резюмировал положительное влияние Pax Britannica[148]: «Мир, обеспеченный британским господством в Мировом океане, позволил проложить телеграфные кабели, судоходные и торговые пути и межконтинентальные железные дороги, что еще больше стимулировало экономический рост и создало прочную сеть быстрых каналов связи. В этих условиях мировая торговля росла взрывными темпами – такое развитие было бы невозможно, если бы крупные промышленно развитые страны воевали друг с другом» [7].

Представители этих промышленно развитых стран снова встретились на погребальной церемонии королевы, чьим местом упокоения стал мавзолей Фрогмора. Похороны проходили в морозную погоду, любимую погоду королевы, в присутствии большого количества сочувствующих людей. Три казавшиеся могущественными империи, представленные членами правящих династий, перестанут существовать к 1919 году, когда королева могла бы отметить столетний юбилей. Она стала очень закрытой после безвременной кончины ее супруга Альберта, что также сказалось на ее отношении к медицине. Она позволяла врачу прикасаться к ней только во время ее девяти родов и вскрытия абсцесса в присутствии Джозефа Листера. Когда ее последний личный врач, сэр Джеймс Рид, готовил ее бренное тело в Осборн-хаусе к последней поездке, медик заметил рядом с грыжей брюшной стенки (выпячивание содержимого брюшной полости через отверстие в брюшной стенке) пролапс органов малого таза, а именно выпадение матки.

Предрасположенность королевы Виктории к выпадению матки обуславливали многочисленные роды и избыточный вес; она, очевидно, никогда не обращалась за медицинской помощью с этим недугом, казавшимся ей неловким.

Новый король, чей образ жизни отметило явное тяготение к удовольствиям, после своей матери, восседавшей на троне 64 года (этот рекорд побила только королева Елизавета II в 2015 году), почти установил антирекорд. Эдуард VII, любитель французских застолий с изысканными блюдами и публичных домов, не стал одним из английских монархов с самым коротким сроком правления только благодаря колоссальному росту возможностей хирургии при его жизни. Прооперировать аппендицит вряд ли было возможно до введения анестезии и антисептики; перитонит (воспаление брюшины), который, как правило, развивается из-за него без лечения, обычно становился для пациентов смертным приговором. Истории об успешных операциях, таких как предположительно первая аппендэктомия, проведенная в 1735 году французским хирургом Клавдием Амьяном, работавшим в Лондоне, – это лишь байки о редких исключениях из фатального правила.

Аппендицит у нового английского короля возник крайне не вовремя: летом 1902 года подготовка к его коронации шла полным ходом. 14 июня, за две недели до запланированной церемонии, Эдуард почувствовал недомогание и боль в животе. К нему вызвали сэра Фредерика Тривза, самого уважаемого хирурга Великобритании, того самого врача, который некогда позаботился о Джозефе Меррике, «Человеке-слоне»[149]. К моменту приезда Тривза состояние Эдуарда улучшилось, и монарх стал настаивать на посещении празднества с венценосными главами, прибывшими в Лондон. Однако 23 июня его состояние ухудшилось; теперь Тривз и другие врачи были убеждены, что имеют дело с аппендицитом, который вот-вот превратится в перитонит. Было рекомендовано провести операцию, но Эдуард заявил, что не хочет разочаровывать население и гостей государства и что в Вестминстерское аббатство он приедет вовремя. Однако резкие слова Тривза помогли ему осознать серьезность ситуации: «В таком случае, Ваше Величество, туда повезут ваше мертвое тело» [8]. Это убедило монарха.

Тривз и команда врачей получили у Джозефа Листера, ставшего к тому времени бароном Лайм-Риджиса, лучшие рекомендации по применению антисептических мер в соответствии с научными познаниями того времени. Операция Тривза и выполнение указаний Листера, направленных на уничтожение микробов, заняли 40 минут. Все прошло успешно. Коронацию устроили в августе, однако церемония уже была не столь торжественной, поскольку повторный визит князей, принцев, королей и президентов не представлялся возможным. Выгодой «воспаление слепой кишки» короля обернулось для бедных жителей Лондона, которым раздали еду, купленную и приготовленную для торжеств и банкетов. Так к началу непродолжительной эдвардианской эпохи представители низшего социального класса, вероятно, впервые в своей жизни попробовали фуа-гра и фаршированные перепелиные грудки.

Смена поколений в политическом руководстве в 1901 году произошла и в США. В отличие от Великобритании здесь с приходом молодого главы государства резко помолодело и высшее руководство; более того, пост президента имел под собой реальную политическую силу, не являясь одним лишь представительным институтом, таким как британская монархия. Когда в Белый дом внезапно вошел самый молодой (по сей день) президент всех времен Теодор Рузвельт, которому едва исполнилось 42 года, казалось, что он олицетворяет дух предпринимательства и динамизма молодой американской нации, открывшей и покорившей Североамериканский континент. Однако причина наступивших перемен и вступления в новую должность бывшего вице-президента Рузвельта оказалась трагичной: предыдущего американского президента постигла участь Авраама Линкольна и Джеймса Гарфилда – он тоже был убит.

Президент Уильям Мак-Кинли, избранный в 1896 году и переизбранный в 1900 году, во второй половине дня 6 сентября 1901 года провел публичный прием на Панамериканской выставке в Буффало, многочисленные посетители которой выстраивались в очереди, чтобы пожать ему руку. Организаторы рассчитали, что за минуту радость рукопожатия с Chief Executive[150] смогут испытать 50 американцев и американок. Мак-Кинли протянул свою, вероятно, уже ослабевшую правую руку мужчине, чья рука оказалась обернутой в носовой платок. Так анархист Леон Чолгош замаскировал небольшой револьвер, из которого дважды выстрелил в живот Мак-Кинли с очень небольшого расстояния. Первая пуля не причинила вреда, вторая же угодила в поджелудочную железу и тонкий кишечник. Несколько хирургов, быстро прибывших на место происшествия, в тот же вечер прооперировали президента. На этот раз медики вымыли руки и применили антисептику, насколько это позволяли ограниченные условиями возможности. Мак-Кинли находился под эфирным наркозом добрых два часа, однако врачи не могли найти пулю: для зондирования не было ни подходящих инструментов, ни хотя бы отчасти приемлемого освещения; отделение неотложной помощи в госпитале выставки не имело достаточного количества источников искусственного света. Операционное поле очистили перекисью водорода и другими антисептическими веществами, рану в кишечнике и сделанный хирургом разрез длиной почти двенадцать сантиметров зашили. Мак-Кинли хорошо перенес операцию и был доставлен на электрической карете скорой помощи в частный дом, особняк Милберна, где провел следующие восемь дней, ставших для него последними. Полное уничтожение микробов, попавших в организм из-за пули и хирургического вмешательства, было невозможно; Мак-Кинли умер 14 сентября от бактериального воспаления внутренних органов.

Можно смело утверждать, что в том же, 1901 году началась популяризация, а иногда и героизация науки и выдающихся исследователей. Впервые присуждались Нобелевские премии, что привлекло большое внимание общественности; отныне такая награда стала «мерой всех вещей» для широкой публики.

Премии получали люди, принесшие человечеству величайшее благо или, если говорить о категории мира, активно способствовавшие роспуску постоянных армий или сплочению народов. Церемония награждения впервые состоялась 10 декабря 1901 года, в пятую годовщину смерти Нобеля; за достижения в области науки и литературы лауреатов награждали в Стокгольме, а Нобелевскую премию мира получали в Осло (до 1905 года Норвегия и Швеция состояли в унии[151]).

Среди первых лауреатов были очень известные ученые. В наше время после ежегодного оглашения результатов научные редакторы газет – тех, что еще располагают такими редакторами, – и авторы специальных выпусков телевизионных программ добросовестно стараются популяризовать премиантов и их достижения среди далекой от мира науки аудитории, однако в 1901 году в этом не было необходимости, по крайней мере, в случае с лауреатами в категориях физики и медицины, которые уже обладали хорошей репутацией во всем мире. Первая Нобелевская премия по физике досталась Вильгельму Конраду Рентгену, а по медицине – Эмилю Адольфу Берингу, которому император Вильгельм II в том же году пожаловал дворянский титул, после чего его стали называть Эмилем фон Берингом.

Чтобы по достоинству оценить жизненные достижения Беринга, нужно поставить себя на место семей, родителей маленьких детей, ведь до его эпохальной инновации для них не было ничего страшнее дифтерии. В эпоху, описанную в этой книге, детская смертность являлась высокой по разным причинам – от инфекций до болезней, связанных с неполноценностью питания. Однако ни одна гибель маленького ребенка не была столь жестокой, как от дифтерии. Более старый немецкий термин «Rachenbräune» (что дословно может быть переведено как «коричневый зев») указывает на ужасные проявления болезни в дыхательных путях пораженного: возбудитель заболевания, Corynebacterium diphtheriae, открытый в 1884 году работавшим вместе с Робертом Кохом Фридрихом Лёффлером, выделяет ядовитое вещество, токсин, приводящий к характерному патологическому явлению – образованию так называемых псевдомембран на миндалинах, гортани, трахее и слизистой носа.

У детей не только появляется кашель, но и затрудняется дыхание. Ребенку тяжело даются вдохи, к тому же они сопровождаются ужасающим для родителей хрипом, а гнилостный запах изо рта приводит их к еще большему отчаянию. В финальной фазе, когда почти все участки дыхательных путей покрывают псевдомембраны, больной буквально задыхается, за что болезнь получила прозвище «ангел-душитель детей». Чаще всего болезнь поражала маленьких детей, реже новорожденных или подростков. Беринг описал возрастную группу, подверженную особому риску, в своей работе, опубликованной в 1893 году: «Итак, мы видим опасность для родителей потерять детей из-за дифтерии до того, когда они пойдут в школу. Этому заболеванию подвержены дети с третьего года жизни, и страх матерей перед таким ужасным заболеванием более чем оправдан. К тому же именно в этот период жизни ребенка пробуждение в нем духовного начала дарит радость близким, опасение потерять его из-за нарушений пищеварения отступает все дальше, а беспомощность младенца уступает место здоровому, отрадному процветанию и прекраснейшему развитию физических и психологических функций» [9].

То, что к соответствующим симптомам и клинической картине, как при многих инфекционных заболеваниях, приводит не само размножение бактерий, а выделяемый возбудителями токсин, в 1888 году доказали два коллеги Пастера – Эмиль Ру и Александр Йерсен.

Найти антитоксин, средство против производимого коринебактериями яда, было целью исследований Беринга, ведь это позволило бы наконец обрести оружие в борьбе с эпидемией, убивающей около 50 000 детей Германской империи в год.

Эмиль Беринг, родившийся в Западной Пруссии в марте 1854 года, происходил из многодетной семьи учителей и имел не менее двенадцати братьев и сестер. Поскольку финансовые средства были ограничены ввиду такого большого количества детей, молодой Беринг изучал медицину при поддержке армии[152], и взамен военной службы после успешного завершения учебы проработал восемь лет в войсках в качестве капитана медицинской службы. После чего он сначала работал в Фармакологическом институте в Бонне, а с 1889 года в Институте инфекционных болезней в Берлине, который возглавлял Роберт Кох (имя которого с тех пор носит институт). В число ближайших коллег Беринга почти сразу же вошли японский исследователь Китасато Сибасабуро и уроженец Силезии Пауль Эрлих: с ними Кох познакомился во время своего первого визита в Берлин в гостях у Пауля Конгейма. После многочисленных экспериментов с возбудителями дифтерии и столбняка (тетануса), проводимых на некоторых животных, например на морских свинках, ученым удалось выработать иммунитет против бактерий. В известной заметке, написанной на листе бумаги на лабораторном столе 23 ноября 1890 года, Беринг задал себе вопрос (без вопросительного знака), на который сразу ответил: «Может ли кровь иммунизированных животных нейтрализовать действие яда. Да, конечно!» [10]

Экспертному сообществу Беринг и Китасато сообщили о своем открытии одиннадцать дней спустя. Статья «О возникновении иммунитета к дифтерии и тетанусу у животных» вышла 4 декабря 1890 года в специализированном (издающемся по сей день) медицинском журнале Deutschen Medizinischen Wochenschrift, который читали многие, вероятно даже почти все врачи. Беринг и Китасато предположили: если животные смогли выработать антитоксин против дифтерии, циркулировавший в крови их организма, из сыворотки крови этих защищенных животных можно выделить агент, способный спасти болеющих дифтерией детей. Из-за своего небольшого размера морские свинки и кролики не подходили в качестве производителей такой иммунной сыворотки – вещества, способного обеспечить пациенту пассивный иммунитет, как бы взятую из другого организма иммунную систему, появляющуюся в отличие от активной иммунизации через вакцинацию, после которой иммунная система вакцинированного человека сама создает такую защиту. Итак, ученые решили использовать более крупных животных, таких как козы и овцы. Первые испытания на людях, проведенные в 1891 году с участием детей в Хирургической университетской клинике Берлина, не увенчались успехом. Причина заключалась в слишком низкой дозировке, однако эту проблему в конце концов решил Пауль Эрлих. На Международном гигиеническом конгрессе в Будапеште в сентябре 1894 года наконец-то можно было сообщить о прорыве. Дети с дифтерией впервые были вылечены; больше не нужно было разрезать трахею, чтобы спасти жизнь задыхающегося человека. Требовалась лишь доза сыворотки, вскоре ставшей тесно связанной с именем Беринга.

Беринг начал плотно сотрудничать с химической компанией «Farbwerke Höchst», которая запустила масштабное производство сыворотки, используя лошадей в качестве ее источника. К торжественному запуску производства в ноябре 1894 года по этому случаю подготовили 57 лошадей. В результате Беринг получил большое количество благодарственных писем, подобных посланию богемской дворянки, написавшей ему следующее: «Благодарная мать этих восьми больных дифтерией детей, на которых великолепно подействовали инъекции целительной сыворотки, просит вас, многоуважаемый господин профессор, подписать прилагаемую фотографию» [11]. Став «спасителем детей» и «благодетелем человечества», Беринг не только прославился, но и разбогател. До сих пор бывший холостяком, он женился на двадцатилетней Эльзе Спиноле в декабре 1896 года. Нобелевская премия стала одной из многочисленных наград, врученных этому бывавшему суровым мужчине.

Победа над дифтерией была одной из многих причин для того, чтобы уверенно смотреть в будущее на рубеже веков. В то время как для широкой публики ХХ век начнется с поразительного числа 1900, то есть около полуночи 1 января 1900 года, математические пуристы, конечно, знали, что фактически это произойдет только 1 января 1901 года – подобные же голоса раздадутся сто лет спустя, не снискав особого внимания, когда человечество будет праздновать начало нового тысячелетия 1 января 2000 года и облегченно вздохнет, поскольку предреченный выход из строя всех компьютеров не произошел. Идея газеты New York World к 1 января 1901 года спросить выдающихся авторов о том, каково их представление о надвигающемся веке, оказалась прекрасной. Передовая статья резюмировала их мысли: «Мир довольно оптимистично полагает, что ХХ век… преодолеет все трудности и окажется лучшим, что когда-либо видела наша непрерывно развивающаяся планета» [12].

В голливудском фильме 1940 года «Магическая пуля доктора Эрлиха», который даже спустя 80 лет после выхода остается достойным внимания произведением кинематографа, есть одна очень примечательная сцена. Пауль Эрлих, медик, известный и уважаемый благодаря многочисленным научным достижениям, одним из которых является разработанная совместно с Эмилем фон Берингом сыворотка против дифтерии, сидит вместе с высшим обществом Франкфурта-на-Майне за богато накрытым столом у вдовы состоятельного банкира Франциски Шпейер. В бокалах искрится шампанское, прислуга разносит деликатесы. Однако Эрлих пришел в этот вечер не ради кулинарных изысков – его исследовательскому институту требуется финансирование. Известная франкфуртская меценатка открыта для его предложения и спрашивает Эрлиха, над чем он сейчас работает. Ответ ученого мгновенно заставляет

стихнуть всех сидящих за столом, вызвав ужас и отвращение на лицах приглашенных гостей: «Сифилис!» В следующей сцене Пауль Эрлих и Франциска Шпейер сидят одни за все еще накрытым столом и подробно все обсуждают; представители местной знати и их жены, видимо, сбежали с банкета.

В фильме, как и в реальной жизни, замысел Эрлиха был успешно реализован при помощи филантропки. Исследовательский центр «Georg-Speyer-Haus», открывшийся в 1906 году под именем умершего четырьмя годами ранее мужа Франциски, был местом, где Эрлих совершил, пожалуй, самое известное открытие за все время его весьма плодотворной исследовательской деятельности. Этот центр до сих пор существует как исследовательский институт, специализирующийся на развитии химиотерапии, и его официальное название звучит так: «Дом Георга Шпейера – Институт биологии и экспериментальной терапии опухолей». Переехав из Берлина во Франкфурт в 1899 году, Пауль Эрлих завершил сотрудничество с Эмилем фон Берингом и таким образом вышел из его тени. Ученые, чью дружбу разрушили споры о полагающейся каждому доле прибыли от производства дифтерийной сыворотки, вместе проделали большой путь, для которого одно хронологически-биографическое совпадение является прямо-таки символическим.

На первых порах своей работы Эрлих делал упор на разработку методов окрашивания клеток – это сыграло важную роль в открытии Робертом Кохом бактерий туберкулеза. Успешное окрашивание различных клеточных компонентов крови стало важной вехой в диагностике разнообразных форм лейкемии. Эрлих оказался настолько увлечен техникой окрашивания, что даже при документировании использовал множество цветных листочков для заметок и буквально набивал карман своего халата мелками всех цветов. Кох относился к Эрлиху с большим уважением и был ошеломлен, когда с ним пришлось попрощаться из-за ухудшившегося состояния здоровья: в лаборатории Эрлих заразился туберкулезом. Вместе со своей молодой женой Хедвиг, урожденной Пинкус, на которой он женился в августе 1883 года, он почти на два года уехал в Египет, где сухой и жаркий климат, вероятно, способствовал выздоровлению Эрлиха больше, чем туберкулин Коха, который он принимал. К счастью, Эрлих не испытал серьезных побочных эффектов этого препарата, о которых вскоре стало известно. То была большая ошибка в жизни Роберта Коха. Женившись на Хедвиг, что оказалось полезно не только с человеческой, но и с финансовой точки зрения, Эрлих стал достаточно независимым, чтобы иметь возможность сделать длительный перерыв. Финансовое положение Эрлиха позволило ему почти два года провести в собственной лаборатории, не имея постоянной работы, прежде чем он стал профессором Берлинского университета и директором государственного института исследования сывороток.

Занятие окрашиванием клеток показало Эрлиху, что определенные молекулы, например красителя метиленового синего, который он часто использовал, были способны связываться с клеткой и вызывать в ней реакции – окрашивать ее отдельные компоненты, например ядро, в то время как другие молекулы этого делать не могли. Стало очевидно, что у клеток есть рецепторы, с которыми связывается определенная молекула, точно так же, как один ключ подходит к замку, а другой – нет. Эрлих, любящий классический язык, всегда говорил «corpora non agunt nisi fixata» – «тела не действуют, пока они не связаны». И под телами подразумевались не только красители, но и медикаменты. Исходя из этого, Эрлих развил идею, принесшую ему титул отца – или основателя – химиотерапии. Он искал химические соединения (которые, в случае успеха, стали бы лекарствами), целенаправленно связывающиеся с определенным типом клеток таким образом, чтобы не затронуть другие клетки и, следовательно, не повредить их. Это основная идея химиотерапии, которая в действительности зачастую наталкивается на границы из-за потенциальных побочных эффектов активных веществ, используемых по большей части при лечении рака. Раковые клетки были (и остаются) классической мишенью для химиотерапии, как и микроорганизмы, вызывающие инфекционные заболевания.

Один из таких микроорганизмов обнаружили в 1905 году в берлинской больнице «Шарите» дерматолог Эрих Гофманн и зоолог Фриц Шаудин. Через микроскоп они увидели спирально закрученную бактерию, спирохету. Этот вид наделен своеобразным двигательным аппаратом, позволяющим им очень быстро двигаться, что напоминает вращение штопора. Такая причудливая форма жизни получила имя Treponema pallidum[153]. То, что обнаружили Хоффманн и Шаудинн, было бичом человечества, преследовавшим Европу почти четыреста лет: Treponema pallidum – возбудителем сифилиса. Хотя историки медицины и антропологи давно спорят о предыстории и происхождении венерического заболевания, некоторые факты указывают на то, что оно прибыло в Европу вместе с командой Христофора Колумба, вернувшегося из Нового Света после первых экспедиций эпохи Великих географических открытий («открытия» и «Новый Свет» – с точки зрения европоцентризма). Если все действительно так, это весьма иронично, ведь в таком случае в сифилисе можно видеть своего рода месть коренных американцев европейцам, «белым», которые изгоняли, убивали, порабощали и маргинализировали так называемых индейцев в течение следующих четырех столетий. Как бы то ни было, привезенный в 1494 году сифилис оставил в истории Европы разрушительный след. Тогда сифилис распространялся молниеносно, гораздо стремительнее, чем нынешняя форма болезни; зачастую между заражением, появлением первых симптомов и смертью проходило всего несколько недель.

Отличительным признаком осознания этой новой опасности в начале раннего Нового времени стало почти полное исчезновение столь любимых всеми в Средние века (которые точно не характеризовались аскетичностью) бань, поскольку они являлись местом, куда зачастую люди приходили не только и не столько затем, чтобы искупаться. Никто не был застрахован от сифилиса, в списках больных значилось множество имен выдающихся людей, чью творческую деятельность прервала инфекция: Франц Шуберт, Поль Гоген, Оскар Уайльд – и это лишь часть из них. Эрлих и его коллеги почти каждый день встречали людей с тяжелыми формами инвалидности, развившимися в результате сифилиса. Поражение центральной нервной системы спирохетами приводило к слабоумию, слепоте, глухоте и другим проявлениям болезни. И, что особенно трагично, сифилис передавался не только при половом акте, но и ребенку в утробе матери. Перечень возможных нарушений у детей, получивших заражение, еще будучи эмбрионами в матке больной сифилисом матери, огромен и ужасен и варьируется от характерных бочкообразных зубов, проявлений паралича и умственной отсталости до глухоты и слепоты.

Пауль Эрлих и его сотрудники из Франкфуртского института, в том числе японский бактериолог Сахатиро Хата, искали молекулу, вещество, способное связываться с Treponema pallidum и влиять на жизненный цикл спирохеты таким образом, чтобы размножение и распространение возбудителя заболевания в теле человека прекращалось – «магическую пулю», как называли они искомую чудотворную материю. В основном они работали с морскими свинками и кроликами, зараженными возбудителем, подобным возбудителю сифилиса. Стало ясно, что молекулы, содержащие мышьяк, были более других способны связываться с трепонемами. Эрлих и его команда добросовестно пересчитали проверенные вещества. Это была долгая и тяжелая работа. Успешный результат дал препарат под номером 606 – соединение мышьяка в сочетании с красителем. Днем открытия считается 31 августа 1909 года. Спустя восемь месяцев Пауль Эрлих получил Нобелевскую премию за вклад в область иммунологии. Практически сразу же начались клинические испытания, окончательно подтвердившие эффективность для Эрлиха, его коллег и компании «Höchst».

Эрлих представил многообещающие результаты в 1910 году на Конгрессе внутренней медицины в Висбадене. Ранее он отправил врачам по всему миру около 65 000 образцов препарата, продаваемого как «Сальварсан». Отдельные результаты казались сенсационными: в кругу коллег Эрлих рассказывал историю пациента, который, выражаясь языком того времени, считался «калекой» из-за сифилитического поражения спинного мозга, однако после терапии лекарством ему удавалось запрыгивать в уезжающий трамвай. Тем не менее Эрлих также предупреждал о том, что мышьяк – сильнодействующий яд, постоянно фигурировавший в сенсационных новостях о громких убийствах того времени. Осложнения и летальные исходы действительно имели место. В следующем году на рынок вышел «Неосальварсан», препарат с меньшим количеством побочных эффектов. Осложнения, вызываемые новой терапией, пробуждали враждебность по отношению к Эрлиху, имевшую явно антисемитский оттенок. Ему отказывали в полном и непредвзятом признании совершенного им прорыва до самой его смерти в августе 1915 года. Инновация Эрлиха оставалась стандартным лечением сифилиса до появления антибиотиков после Второй мировой войны.

Пауль Эрлих и Зигмунд Фрейд являются, пожалуй, самыми известными врачами еврейского происхождения, внесшими столь большой вклад в золотой век медицины. Великое открытие Карла Ландштейнера не было таким же ошеломительным для широкой публики, как «магические пули» Эрлиха, которые, внезапно появившись в жизни людей, подарили сотни тысяч исцелений, хотя и со значительными побочными эффектами. Этот родившийся в расположенном недалеко от Вены Бадене врач в возрасте 22 лет обратился в католицизм, недолго проработал в больнице и полностью посвятил себя работе в лаборатории. С января 1896 года он занимал должность ассистента в Институте гигиены Венского университета; через два года перешел в Патологоанатомический институт; в 1911 году стал выдающимся профессором кафедры патологии.

Работая в госпитале Вильгельмины в венском районе Оттакринг, в 1908 году он и его коллега Эрвин Поппер доказали, что детский спинномозговой паралич, полиомиелит, является инфекционным заболеванием. Полиомиелит был широко распространенным неизлечимым заболеванием, и в том же году его жертвой стала маленькая дочь известного хирурга Фердинанда Зауэрбруха. Пятнадцать лет спустя, когда Ландштейнер переехал в США, чтобы работать в Институте Рокфеллера в Нью-Йорке, полиомиелитом заболел молодой политик, в результате оказавшийся прикованным к инвалидной коляске. Речь идет об избранном в 1932 году президенте США Франклине Д. Рузвельте[154].

Это было известно давно и рассматривалось как патологический процесс. Ландштейнер, однако, признал это физиологическим, естественным явлением. Своими исследованиями он смог доказать существование трех групп крови, которые назвал A, B и C. Последняя теперь считается нулевой группой крови, она не вызывает какие-либо иммунные реакции у реципиента, и поэтому фактически ее можно перелить любому человеку; люди с группой крови 0 являются универсальными донорами. У людей с позже открытой группой крови AB ситуация иная: они могут принять любую другую группу крови и являются универсальными реципиентами. Другой отличительный признак, резус-фактор (человек может быть резус-положительным или резус-отрицательным), Ландштейнер исследовал 40 лет спустя в Нью-Йорке. Установленное им различение групп крови стало основой трансфузионной медицины, которая ежегодно спасает жизни бесчисленных жертв несчастных случаев или пациентов во время сложных операций с большой кровопотерей. За это Ландштейнер получил Нобелевскую премию по медицине в 1930 году.

Символом прогресса медицины можно считать изменение общественного восприятия хирургии, произошедшего на рубеже веков. Сотни лет операция являлась крайней мерой, предпринимавшейся только в случае острейшей необходимости. С появлением анестезии и антисептики считавшиеся ранее неизлечимыми заболевания стало возможно лечить хирургическим путем, а органы, которых никогда или почти никогда не касалась рука хирурга, внезапно стали доступными для хирургического вмешательства. Людвиг Рен прооперировал бьющееся сердце; к другим вторжениям на некогда белые пятна карты возможностей хирургии относятся внедренные Теодором Бильротом хирургические методы лечения рака желудка, которые до сих пор носят его имя, а также удаление щитовидной железы, струмэктомия, пионером которой стал швейцарский хирург Эмиль Теодор Кохер. Однако примерно в 1900 году люди стали прибегать к хирургическим вмешательствам не только из-за серьезных, опасных для жизни заболеваний – так родилась элективная хирургия[155]. Причиной этого стремления мог быть даже недуг, не являющийся заболеванием: особенность внешнего вида, чаще всего лица и головы, отклонение от нормы, результатом которого становились социальная дискриминация и неприязнь, а также сильно заниженная самооценка. Пластическая хирургия стала для этих людей возможностью остаться частью общества, а зачастую даже спасала им жизни, и одним из пионеров такого рода хирургии был Жак Йозеф.

Врач Якоб Левин Йозеф, изменивший свое имя на Жак, вероятно, в гимназические годы, родился 6 сентября 1865 года в Кенигсберге в семье раввина. Когда ему было четырнадцать лет, родители посадили его в купе поезда и отправили в путешествие из восточно-прусской периферии Германской империи в ее столицу. Сперва Жак учился в престижной Софийской гимназии в Берлине, а в апреле 1885 года поступил в Университет Фридриха Вильгельма на медицинский факультет. После получения лицензии на медицинскую практику поначалу он работал ассистентом врача в детской клинике, затем открыл терапевтическую практику на Дрезднерштрассе. Прежде чем просить руки своей избранницы Леоноры Кон, дочери богатого торговца зерном, Йозеф, как и Зигмунд Фрейд, должен был убедить будущих тестя и тещу в своей способности обеспечить ей достойный образ жизни. Специализация, в отличие от скромно процветающей общей практики, увеличивала шансы на это, поэтому Жак Йозеф был крайне рад получить должность ассистента в Университетской ортопедической клинике в Берлине при профессоре Юлиусе Вольфе, еще одном еврейском медике, пользующемся большим уважением.

В этой должности в 1896 году Жак Йозеф провел операцию, которая едва ли укладывалась в дисциплину «ортопедия». К нему пришла мама с десятилетним сыном и пожаловалась на то, что его дразнят в школе из-за сильно оттопыренных ушей. Жак Йозеф был способен поставить себя на место мальчика-аутсайдера, понимая эмоциональное состояние, к которому может привести физическая или биографическая особенность, тем более при общении с не слишком толерантными сверстниками. Потому что, несмотря на ассимиляцию, равенство прав и наличие множества выдающихся личностей среди евреев, антисемитизм в Берлине был явлением обыденным. Йозеф прооперировал мальчика и сделал это успешно. И пациент, и его мать были вне себя от радости, когда через несколько дней Йозеф снял повязку и под ней не оказалось «ослиных ушей» (так он назвал недуг мальчика в заключении, оглашенном на ближайшей медицинской конференции). Недоволен и даже не на шутку рассержен был один человек – его начальник Юлиус Вольф. Он счел подобную «косметическую» операцию в Университетской ортопедической клинике неуместной и без лишних церемоний уволил Йозефа.

Врач, имевший суровый, почти отталкивающе пронзительный взгляд чуть ли не на всех сохранившихся фотографиях, не позволил сбить себя с однажды избранного пути. Теперь Йозеф сконцентрировался на пластической хирургии лица в своей собственной практике, позже расширившейся до клиники; в частности, объектом его работы стала та часть лица, которую часто называют выдающейся и которая расположена точно в середине человеческого лица, – нос. Решающим событием, определившем его карьерный путь длиной более 35 лет, стало лечение 28-летнего пациента, вошедшего в его кабинет в январе 1898 года. Проблема пациента оказалась слишком очевидной: размер его носа был ужасающим. Мужчина, который, выражаясь языком того времени, был «статным господином», носил огромные усы, кончики которых закручивались вверх – результат использования фабры (красящего воска), старательного подкручивания в течение дня, и наусника – на ночь. Но даже это украшение в виде усов не могло отвлечь внимание окружающих от огромного органа обоняния. Этот случай напоминал Йозефу, как много лет назад к нему привели мальчика с оттопыренными ушами: перед ним стоял человек с подаренной природой анатомической деталью, заставлявшей его страдать. Этот человек тоже мучался из-за реакции других людей на его внешний вид, что постоянно омрачало его психическое и социальное благополучие. Он был помещиком и, следовательно, занимал одну из самых знатных позиций в социальной иерархии Пруссии. Но, как сказал мужчина Жаку Йозефу при первой встрече, в последние годы он все больше терял радость от общения с единомышленниками и людьми из его окружения в целом – слишком сильно угнетало то, как другие таращатся, шушукаются за спиной. «Я не мог избавиться от ощущения, – рассказывал позже Йозеф на собрании Берлинского медицинского общества, – что этот весьма интеллигентный господин находился в состоянии тяжелой психологической подавленности из-за своеобразного строения своего носа. Я также был твердо убежден, что помочь пациенту можно было, только уменьшив нос хирургическим путем и никак иначе; и поскольку о том, как сделать большие носы или носы неординарной формы органами, не привлекающими повышенного внимания, я думал с момента первого уменьшения ушей, я решился на проведение этой операции» [1].

Накануне запланированной операции он попробовал провести аналогичную процедуру в институте известного анатома Генриха Вильгельма Готфрида Вальдейера, правда, на носу иной формы («точно такого же не сыскать») [2], принадлежавшему недавно скончавшемуся человеку. После этого он отправился оперировать помещика. Процедура заняла в общей сложности час. Как это было принято в то время, пациент остался в стационаре, и на 13-е сутки после операции его выписали. Осложнений не последовало. Заживление раны протекало без проблем, оставшиеся рубцы были линейными, невоспаленными и довольно незаметными. Йозеф, который, несмотря на свой вид замкнутого человека и зачастую резкое поведение, внимательно наблюдал за человеческими эмоциями, не смог скрыть от коллег удовлетворения относительно положительного воздействия вмешательства на душевное самочувствие пациента: «Эффект, оказанный операцией на психическое состояние, является весьма значительным. От мрачного настроения пациента не осталось и следа. Он счастлив, что отныне больше не является объектом пристального внимания. Его значительно возросшую жизнерадостность подтверждает и его жена, сообщившая мне, что пациент, который раньше избегал любых социальных контактов, теперь с удовольствием выходит в общество и принимает гостей. Одним словом, успешная операция сделала его счастливым» [3].

За следующие несколько лет Йозеф усовершенствовал свою технику и стал одним из самых известных экспертов в искусстве ринопластики, пластической хирургии носа, которой – в гораздо более сложных условиях – пробовал заниматься отец Альбрехта фон Грефе, Карл Фердинанд фон Грефе. В конце концов к Жаку Йозефу стали съезжаться пациенты со всей Германии и из-за границы. Он регулярно докладывал о своих пациентах местным коллегам на собраниях, обычно используя световую проекцию, показывающую людей до и после операции. Хотя члены Берлинского медицинского сообщества, вероятно, и без проекций поняли бы, под каким сильным психологическим давлением оказывались пациенты из-за изъянов своей физиономии. Йозеф был мастером образной речи и, описывая случаи из практики, всегда находил точные слова, помогающие в красках представить описываемое: 24-летний мужчина «обладал носом, крайне схожим с утиным клювом». 19-летняя женщина была наделена «крайне длинным и утолщенным в нижней части носом, что придавало ему сходство с колбой». И далее в том же духе: 26-летний инженер обладал «так называемым гансвурстским[156] носом» (заостренным), лопатообразный нос 38-летней женщины довершала горбинка, у 25-летнего художника он был просто «большой и безобразной формы» [4]. Он показал медикам значение чувство счастья, оздоровления души и тела, повлекшего за собой избавление от клейма: «В завершение скажу несколько слов о мотивах, которые побудили продемонстрированных людей сделать операцию. Непосвященные вполне могут посчитать желание нравиться людям единственной или преобладающей движущей силой, стоящей за решением подвергнуться операции. Однако это абсолютно несправедливое суждение о людях, которых я оперировал. Скорее даже наоборот: все дело в искреннем желании идти своим путем, не встречая преград, и иметь возможность общаться с людьми, не наталкиваясь на предубеждения. Особенно отчетливо это прослеживалось в случае 38-летней дамы. Когда она спустя 11 дней после операции вернулась после первого выхода в свет, то взяла обе мои руки, сияя от счастья, и произнесла: „Господин доктор, я могу сказать вам лишь одно: ни один человек меня не рассматривал“» [5].

В Берлине тогда еще никто и представить не мог (и меньше всего на это был способен сам Жак Йозеф [6]), что его искусство вскоре станет необходимым, чтобы проводить ринопластику не только исходя из соображений эстетичности. Его практику наводнят пациенты с разбитыми, изувеченными, обожженными лицами, чью внешность он будет пытаться восстановить иногда при помощи нескольких последовательных операций, которые ему не раз удастся провести удивительно искусно. В медицинских картах отмечались места, где были получены эти обширные травмы: Ипр, Марна, Сомма, Верден[157].

В среду утром мир человеческого прогресса, достижений науки и технологий нашел свою Мекку. Ею стал Саутгемптон. Еще на рассвете на причале собрались тысячи людей – они собирались ступить на борт символа новой эры и отправиться в незабываемое путешествие. Бесчисленные жители южного английского портового города, его окрестностей и прежде всего Лондона, откуда благодаря скорым поездам теперь легко можно было добираться в самые разные места, прибыли сюда, чтобы полюбоваться этим Левиафаном.

Огромный корабль совершеннейшим образом воплотил дух эпохи. Он был мощным, элегантным, и, как сама Британская империя – мир доминирующей западноевропейской современности, непобедимым или, говоря на языке мореплавания, непотопляемым. Как и на суше, общество на борту разделялось на классы. Но это также было доказательством триумфального прогресса: пассажиры третьего класса – на суше называемые низшим слоем общества – размещались в чистых каютах, а персонал относился к ним с уважением. Да, в их меню не было устриц и омаров, как у пассажиров первого класса, зато им подавали блюда, о которых пролетариат в лондонском Ист-Энде или в окрестностях завода Борзига в Берлине мог только мечтать или в лучшем случае наслаждаться ими по воскресеньям: бульон, ростбиф с фасолью, картофель и бисквитное печенье, сливы с рисом. Очертания новой жизни вырисовывались на горизонте.

Корабль, чудо эпохи и гордость инженерного искусства британцев, был построен в Белфасте на верфи «Harland and Wolff». Являясь самым большим и роскошным кораблем всех времен, он должен был произвести впечатление и на людей в Новом Свете, в Нью-Йорке, ставшем пунктом назначения первого дальнего рейса.

Его инициировал Морис Харви Кларк, сотрудник эмиграционной службы. Кларка интересовало лишь несколько моментов: не было ли у эмигрантов из Южной и Восточной Европы, желавших начать новую жизнь в Америке, вшей, чахоточного кашля и трахомы, страшного глазного заболевания субтропиков. Вывернув верхнее веко у трех сирийских детей, Кларк обнаружил характерные изменения, вызываемые трахомой. Троих детей и их семьи не пустили на борт. Это обследование, вероятно, спасло им жизни.

10 апреля 1912 года любопытные взоры расположившихся у пристани зрителей обратились на двух выделяющихся из толпы господ зрелого возраста, источавших достоинство и компетентность. На обоих была эффектная синяя форма, а старшего корабельного офицера украшала белая фуражка. Господам, которые, казалось, были друг с другом на короткой ноге (они и на самом деле дружили), было по 62 года. Они обладали седыми волосами, а также впечатляющими бородами. Человеком в несколько более торжественном головном уборе был капитан Эдвард Джон Смит. Для него предстоящий рейс стал кульминацией долгой и выдающейся морской карьеры. Впервые за годы службы этот спокойный и вдумчивый человек окажется под прицелом прессы: судоходная компания «White Star Line» позаботилась о том, чтобы газеты по обе стороны Атлантики подробно рассказали о путешествии стального титана. Предположения, что огромный корабль способен побить все рекорды скорости трансатлантического перехода во время своего первого рейса и получит желанную Голубую ленту[159], вероятно, были в интересах председателя компании Джозефа Брюса Исмея, который также находился на борту (разумеется, в первом классе), чтобы стать свидетелем ожидаемого триумфа.

Другой господин также отвечал за благополучие пассажиров и у него, как и у его друга капитана, за спиной была продолжительная и успешная служба судоходным компаниям и пассажирам. Его звали доктор Уильям Фрэнсис Норман О’Лафлин. Он был судовым врачом гиганта – или, обозначая его должность более точно на английском языке, с учетом образования и специализации доктора О’Лафлина, – ship’s surgeon[160]. В то апрельское утро и О’Лафлин, и капитан Смит при виде корабля и мысли о предстоящем путешествии испытывали гордость. Обеспокоенность при виде необъятного и в это время года все еще холодного Атлантического океана была совершенно чуждой эмоцией для обоих мужчин. Когда огромный корабль наконец отошел от причала под ликование зрителей и рев всех гудков и сирен Саутгемптона, а гигантские судовые котлы выдали часть своей максимальной мощности в 60 000 лошадиных сил, профессиональный оптимизм капитана Смита, вероятно, на мгновение угас. Носовая волна оказалась настолько мощной, что буквально сорвала с места стоявший на соседнем причале океанский пароход «Нью-Йорк», и столкновения едва удалось избежать.

А может, его хирургические навыки понадобятся кочегару или механику из машинного отделения, расположенного глубоко внутри корабля? Родом О’Лафлин, о чем свидетельствует его имя, был из Ирландии. Осиротев в раннем возрасте, мальчик попал под опеку дяди, отправившего его изучать медицину в Тринити-колледж в Дублине. Там, в ирландской столице (Ирландия была частью Великобритании до 1922 года), О’Лафлин, который в своем обучении сделал упор на хирургии, также стал членом Королевской коллегии хирургов. Молодой врач не отличался крепким здоровьем и убедился в пользе морского воздуха. Так он стал судовым врачом и оставался им на протяжении 40 лет.

Обратной стороной медали было отсутствие у О’Лафлина настоящего дома на суше: он не мог создать семью. Возможно, в те апрельские дни 1912 года он почувствовал, что такая жизнь ему поднадоела. На своем веку О’Лафлин повидал кризисные ситуации и бедствия на море. Драматическим событием, освещенным прессой, стал инцидент в ноябре 1906 года, когда пароход «Океаник», также принадлежащий компании «White Star Line», попал в сильный шторм, а его капитана Джона Дж. Кэмерона, находившегося на мостике, отбросило к шкафу с картами так, что тот потерял сознание. О’Лафлину за несколько минут удалось не только реанимировать капитана, но и со спокойствием профессионального хирурга обработать порезы на лице от разлетевшихся осколков стекла.

О’Лафлин не оказался один на один с потенциальными медицинскими вызовами при пересечении Атлантического океана – ассистентом стал 37-летний доктор Джон Эдвард Симпсон. Как и сам большой корабль, Симпсон был родом из Белфаста, где он прошел обучение в Куинс-колледже, предшественнике Королевского университета Ирландии. Симпсон получил звание капитана в Королевском армейском медицинском корпусе. Вспомогательный медицинский персонал представляли Кэтрин Уоллис, с особым вниманием относившаяся к пассажирам третьего класса и учившая их пользоваться туалетами со смывом, которые многие из них видели впервые, а также госпитальный стюард Уильям Данфорд и медсестра Эвелин Марсден.

Океанский лайнер располагал несколькими медпунктами; бóльшую часть времени О’Лафлин и его команда, вероятно, проводили в помещении, обозначенном как hospital, на правой стороне верхней палубы – это был корабельный лазарет для пассажиров первого и второго классов. В корабельном госпитале имелось двенадцать коек и шестиместный изолятор. Ближе к менее дорогим каютам располагался еще один лазарет для пассажиров третьего класса. Согласно планам (палаты для больных – одни из немногих отделений на корабле, фотографий которых нет), лазарет оборудовали столом, на котором О’Лафлин мог проводить хирургические операции. По-видимому, он имел все необходимые инструменты, в том числе для стоматологических хирургических вмешательств.

В то короткое время, которое он провел далеко в море, особых занятий для О’Лафлина, очевидно, почти не нашлось. Только одной пассажирке потребовалась экстренная медицинская помощь, но заботу о ней, вероятно, к профессиональному неудовольствию О’Лафлина, взял на себя коллега-медик из числа пассажиров. Дама из первого класса Ирен Уоллах Харрис утром 14 апреля упала с лестницы и сломала руку. Миссис Харрис наложил гипсовую повязку доктор Уильям Генри Фрауэнталь, известный ортопед из Нью-Йорка, также путешествовавший первым классом.

В 23:40 14 апреля 1912 года О’Лафлин, как и большинство других на борту, ощутили небольшой толчок, обернувшийся смертным приговором для корабля и 1514 людей на борту. Вскоре судовые машины перестали работать, и началась эвакуация. Через некоторое время после столкновения с айсбергом О’Лафлин тихим шепотом поделился со стюардессой Мэри Слоун своими мыслями: «Child, things are very bad»[161]. После всех хаотических событий следующих двух часов и сорока минут хирург остался на посту, помогая в спасательных операциях и выполняя свой долг до последнего не столько как врач, потому что травм на тот момент почти ни у кого не было, сколько как опытный моряк. Как и капитан Смит, доктор Дж. Уильям Фрэнсис Норман О’Лафлин со своим кораблем пошел ко дну.

Доктор О’Лафлин и многие его современники жили в мире, в котором они не могли представить себе катастрофу, крушение в прямом и символическом смысле. Он был представителем цивилизации, которая не готовилась к непредвиденному и не чувствовала себя способной ему противостоять. Нам известны последние, вероятно, слова О’Лафлина, которые услышал от него один из выживших. Когда тому протянули спасательный жилет, О’Лафлин сказал: «Не думаю, что надену что-то подобное» [1].

Сэр Эдуард Грей любил природу. Он мог часами ловить рыбу и наблюдать за птицами; это пристрастие сделало его одним из ведущих орнитологов Англии. Принадлежность к элите, стремление быть одним из лучших действительно было у него в крови. Его дед занимал несколько министерских постов, а двоюродный прадед, второй граф Грей, в 1830-х годах был премьер-министром Великобритании. Во время и после учебы в Оксфорде сэр Эдуард тоже доводил все до совершенства: с 1889 по 1896 год не менее пяти раз становился чемпионом Великобритании по теннису, после чего тоже ушел в политику. Выделялся он и на этом поприще, хотя даже представить не мог, что срок его службы будет рекордным: сэр Эдуард Грей стал британским министром иностранных дел в 1905 году и оставался им более одиннадцати лет. До XXI века таким сроком пребывания в должности не отличился ни один другой политик, даже его кузены

лорд Галифакс и Энтони Иден, которые позже также возглавляли министерство иностранных дел.

Между тем над сэром Эдуардом нависал дамоклов меч. У политика, предстающего перед внешним миром таким спортивным и жизнестойким, был секрет. Изучение гор документов явно давалось ему с трудом, а использование бинокля для наблюдения за миром британских птиц перестало казаться расслабляющим времяпровождением. Ухудшение зрения сэра Эдуарда вызывало тревогу. Медленно ухудшавшееся с годами болезненное состояние и неспособность врачей остановить заболевание свидетельствовали о глаукоме, «зеленой катаракте». Альбрехт фон Грефе разработал технику операции против этой редкой, зачастую протекающей в острой форме болезни.

Чаще всего применялся пилокарпин, появившийся в 1870-х годах: он сужал зрачки до размера меньше булавочной головки, ограничивая таким образом попадание света в слабеющие глаза – настоящее мучение для того, кому в поздние часы приходилось читать бесчисленные, напечатанные мелким шрифтом или рукописные документы

Тот факт, что у сэра Эдуарда все чаще и чаще темнело в глазах, был связан не только с его личным недугом, но и с развитием событий в мире, прежде всего в Европе. Министерство иностранных дел мировой державы номер один по-прежнему было тем местом, где связывались нити глобальной политики. Но протягивать эти нити становилось все труднее, даже для империи, над которой поистине никогда не заходило солнце, с владениями и доминионами от Австралии до Индии и от Африки до Канады. Даже эта империя, казавшаяся многим поколениям людей непоколебимой от природы, уже таковой не была. Великобритания, на ее взгляд, ценой колоссальных усилий и жертв принесла цивилизацию окутанным мраком, отстающим народам заокеанских стран. Но самоуверенное представление о себе как о благодетельной силе, выраженное Редьярдом Киплингом в стихотворении «Бремя белых» («The White Man’s Burden»), в начале века неожиданно наткнулось на решительное сопротивление – впервые со времен провозглашения независимости американскими колониями. Военная мощь Великобритании смогла справиться с восстаниями в Индии и небольшими войнами против коренных народов в Африке, хотя временами сама несла немалые потери, например, в англо-зулусской войне 1879 года. В войне против буров, голландских поселенцев на юге Африки, разразившейся в 1899 году и продолжавшейся почти три года, британские войска потерпели несколько позорных поражений. Флит-стрит, улица, где разместились редакции самых важных лондонских газет, штамповала заголовки, возвещавшие о национальном унижении, прежде чем существенно уступавшие британцам в численности противники были побеждены благодаря отправке крупных военных сил – к концу конфликта в 1902 году четверть миллиона британских солдат находились на театре военных действий. Особенно гнусно обращались с родственниками вражеских солдат: женщин и детей буров запирали в местах, получивших судьбоносное название «концентрационные лагеря»; жизнь примерно 28 000 из 120 000 заключенных закончилась там, за колючей проволокой, из более 100 000 темнокожих африканцев, которые также были интернированы, около 14 000 погибли.

Не прошло и двух лет, как другая крупная европейская держава оказалась втянутой в конфликт, исход которого потряс Европу и мир. Царская Россия повела войну против стремительно модернизирующейся Японии[162].

Уничтожение русского флота при Цусиме 27 мая 1905 года казалось устрашающим сигналом, особенно для европейских колониальных держав: впервые за долгое время азиаты одержали победу над «белой» великой державой. В дополнение к этому поражению царский режим, считавшийся в англосаксонском мире воплощением деспотизма и пользовавшийся весьма дурной славой даже в более спокойные времена, в том же году потрясла первая крупная революция.

Невзирая на эти события, Россия благодаря своим демографическим ресурсам оставалась весомым фактором в становящемся все более нестабильным европейском равновесии. Сэр Эдуард Грей, отвечающий за британскую внешнюю политику, возможно, чувствовал себя жонглером, теряющим контроль над пятью шарами, кружащими в воздухе. Великобритания преуспевала в течение почти столетия, в основном воздерживаясь от союзов и сделок на европейском континенте. В рамках своих полномочий она удерживала другие четыре державы (Францию, Россию, Австро-Венгрию и Пруссию или, с 1871 года, Германскую империю) от превращения в чрезмерно могущественную и доминирующую страну. Уже к первому десятилетию ХХ века эта четверка распалась на два блока, сравнимые с двойными звездами, вокруг которых, как планеты, витали меньшие государства[163]. В сущности разобщенная, не идущая ни в какое сравнение с более поздними альянсами вроде НАТО или Варшавского договора сеть конвенций и соглашений претворила в жизнь то, что Бисмарк называл «cauchemar des coalitions» – «кошмар коалиций», предполагающий создание враждебных коалиций с двумя или даже бóльшим количеством фронтов.

Мысль о том, что созданная им Германия будет окружена с одной стороны Францией, открыто жаждущей мести за войну 1870–1871 годов, а с другой – Россией, для первого рейхсканцлера представлялась кошмаром, который куда менее одаренные в плане дипломатичности и стратегического мышления его преемники не смогли предотвратить. Будучи человеком образованным, сэр Эдуард знал, что эти две страны фактически традиционно выступали основными соперниками Великобритании. Британские политические деятели рассматривали политику экспансии России в Азии как потенциальную угрозу, прежде всего для жемчужины империи – Индии. Франция, с другой стороны, была второй по величине колониальной державой – владения и стремление «grande nation»[164] к дальнейшему расширению территории становились причиной различных трений. Кульминацией этого соперничества в 1898 году стало противостояние британских и французских вооруженных отрядов в суданской Фашоде. Решение проблемы было многообещающим для Франции и Великобритании и зловещим предзнаменованием с точки зрения внешней политики Германии: обе «западные державы» опасались конфронтации и заложили основу для заключенного в 1904 году «Entente cordiale» («Сердечного согласия», Антанты).

Изрядная доля вины за растущее отчуждение Германии лежала на ее правительстве. Масштабное строительство военно-морского флота Германии, в котором британские политики, адмиралы и пресса видели угрозу своему господству в Мировом океане (что было сильно преувеличено, поскольку разрыв между двумя военно-морскими силами оставался значительным), вероятно, было главным фактором, который помимо множества других разногласий стал клином, вбитым между двумя странами. Губительную роль сыграл человек во главе промышленной и научной нации Германии. Император Вильгельм II стремился к личному господству. Его неуклюжая риторика породила и сравнение немецких войск с гуннами в речи перед высадкой с целью подавить Боксерское восстание в Китае в 1900 году (слово «гунны» молниеносно распространилось среди союзников в начале войны 1914 года и использовалось для обозначения всего немецкого), и хвастливо-бестактное интервью газете The Daily Telegraph в 1908 году. Этого оказалось достаточно, чтобы вызвать антипатию по ту сторону Ла-Манша и стать ужасом для либерального сегмента политической и интеллектуальной сцены в Германии. Великий социолог Макс Вебер мрачно предрек: «Величина презрения, которая к нам, как к нации, проявляется за границей из-за того, что мы „допустили“ режим этого человека, в конце концов, стала для нас фактором первоклассного глобального политического значения. Ни одна партия, которая в какой бы то ни было мере культивирует демократические и в то же время национально-политические идеалы, не может взять на себя ответственность за этот режим, чье продолжающееся существование угрожает нашему положению в мире больше, чем колониальные проблемы любого рода» [1].

Укрепление дипломатического фронта, череда мелких и крупных кризисов в Европе вплоть до Балканских войн 1912–1913 годов наложились на эмоциональное состояние общества: этот период времени историк Карл Лампрехт назвал эпохой раздражительности. Особенно ощутимо это было в таких быстро растущих крупных городах, как Берлин и Лондон – шум и суета все больше давили на людей, и непрерывно росло количество жалоб на неврастению. По оценке историка Фолькера Ульриха, одно из технологических достижений эпохи, фактически предназначенное для развлечения и расслабления истощенных современной жизнью людей, стало символом, если не усилителем симптомов изнурения: «Ранние немые фильмы с их мерцающими изображениями как ни один другой популярный вид развлечения отражали глубоко укоренившуюся нервозность времени. Их монтажный язык эхом отзывался на сбивающее с толку обилие сенсорных стимулов, среди которых жили обитатели из мегаполиса Молоха[165]» [2]. Многие из этих нервно возбужденных современников, читавших в газетах о грозовых облаках, сгущающихся над ареной очередного кризиса, об обмене возмутительными или даже ультимативными дипломатическими нотами между правительствами, стали относиться к возможному началу великой войны, которая, разумеется, должна была быстро закончиться и принести ясный результат, очищающую бурю.

Голоса, решительно призывавшие к войне, усилились. Вот как выразился английский писатель Хилэр Беллок: «Как сильно я жажду Великой войны! Она пронесется по Европе, как метла». В этой войне он потеряет двух своих сыновей. Начальник немецкого генерального штаба Гельмут фон Мольтке (младший, племянник одноименного прусского командира, участвовавшего в войнах 1864, 1866 и 1870 годов) в 1912 году записал в протоколе, что Германии пошло бы на пользу, чтобы война наступила «чем скорее, тем лучше». Давно служивший в британском военно-морском флоте первый лорд Адмиралтейства адмирал Джон «Джеки» Фишер вспоминал царившие около 1902 года настроения: «Мы готовились к войне с утра до вечера. Она захватила наши разговоры, мысли и надежды» [3]. В последнее мирное десятилетие Фишер был одним из величайших поджигателей войны и в итоге получил то, о чем мечтал.

Однако не все наблюдатели разделяли мнение о том, что Великая война, как называли ее в преддверии и сразу после начала, оставит после себя мир, «излеченный» скальпелями военных. В 1914 году в Париже Николай Александрович Врангель, российский дворянин, по происхождению балтийский немец, поделился со своим знакомым прогнозом, который мрачным образом в значительной степени претворится в реальность: «Мы находимся на пороге событий, невиданных миром со времен переселения народов. Все, что сегодня определяет наши жизни, вскоре окажется тщетным. Надвигается эпоха варварства, которая продлится десятилетия» [4]. Похожее представление было и у педагога-реформатора Вильгельма Ламсцуса. Его он обрисовал в весьма пророческой книге «Человеческая бойня. Картины грядущей войны», опубликованной в 1912 году. Ламсцус писал, что смерть отбросила свою косу и вернулась в качестве машиниста. Подобно тому, как машины изготавливают пуговицы и иглы, в грядущей войне они произведут огромное количество убитых и калек [5].

Причиной тому служил отчасти сам прогресс, отчасти некоторые из его последствий: слишком быстро наступавшие изменения вроде технизации разных сфер жизни, переселение жителей деревень в города и связанный с этим экспансивный рост больших городов, чрезмерно процветавшей жажды удовольствий, фривольности, цинизма. Особенно сильно отказ от устоев повлиял на немецкое искусство, приведя к расцвету новых течений вроде экспрессионизма и появлению на сцене новых имен – Эрнст-Людвиг Кирхнер, Эмиль Нольде, возникшее в Мюнхене объединение «Синий всадник», членами которого были Франц Марк, Василий Кандинский, Август Макке и другие.

Вероятно, ни в одном другом европейском мегаполисе настроение последнего времени среди деятелей культуры и ее многочисленных потребителей (вплоть до простых граждан) не было столь ярко выраженным, как в Вене. Чувство, что известное и знакомое утратило свою силу, подействовало на двухмиллионную «императорскую и королевскую»[166] столицу монархии как катализатор, позволив местным мыслителям и творцам вернуться к пику формы и одарив город в некотором роде болезненной, почти предсмертной порой расцвета на пути к государственно-политическому закату, которого, по мнению многих, было трудно избежать. Структуры власти Австро-Венгрии во главе с императором Францем-Иосифом, которому в 1914 году исполнилось 84 года, аристократическая и военная олигархия, господствовавшая в правительстве, все больше казались анахронизмом. Даже династия Габсбургов, правившая со времен Средневековья, казалась буквально обескровленной. Единственный сын, родившийся в браке императора с убитой в 1898 году Елизаветой Баварской, эрцгерцог Рудольф, в 1889 году ушел из жизни в замке Майерлинг. Предположительно это было самоубийство, однако до конца обстоятельства так и не были прояснены; страдающий, вероятно, от вызванного сифилисом поражения мозга эрцгерцог ранее, опять же по предположениям, убил свою 17-летнюю возлюбленную Марию фон Вечеру. В 1896 году наследником престола стал довольно непопулярный племянник императора, эрцгерцог Франц-Фердинанд, чьи дети, в свою очередь, не имели права на наследование, поскольку он женился на «несоответствующей его социальному положению» женщине, Софии фон Гогенберг. Армия императорской и королевской монархии по-прежнему впечатляла масштабами, но «афера Редля» в 1913 году обнажила слабые места в вызывающем всеобщее восхищение офицерском корпусе: полковник разведки Альфред Редль много лет старательно шпионил в пользу России.

Хотя эти признаки упадка и конфликтов в многонациональном государстве, казалось, предвещали его конец, Вена – названная Карлом Краусом «экспериментальной станцией конца света» [6] – была оплотом также психоаналитической школы. Та утвердилась здесь с появлением Зигмунда Фрейда, хотя Фрейд к своему огорчению обнаружил, что и в небольшом, сформированном энтузиастами-специалистами сообществе не исключены соперничество и обиды: двое из его ранних последователей, австриец Альфред Адлер и швейцарец Карл Густав Юнг, рассорились с ним и примерно в 1912 году образовали собственные школы. В Вене снова воссиял свет литературы и искусства. Драматург Артур Шницлер, поставивший перед обществом зеркало в виде пьесы «Хоровод», был, подобно Фрейду, психиатром, прежде чем стал представителем «венского модернизма». Наиболее значительными творцами этого направления искусства стали художники Оскар Кокошка и Эгон Шиле, а важнейшим представителем венского югендстиля («молодежного стиля», разновидности ар-нуво) – Густав Климт, о котором говорили как о человеке, «изображавшем дам, будто пришедших со сцены Шницлера или из практики Фрейда» [7].

В эти последние мирные годы медицина осваивала новые области. Роберт Кох умер в 1910 году, а Джозеф Листер два года спустя.

Кончина двух новаторов символизировала конец великой эпохи бактериологии и хирургии. Конечно, дальнейшие успехи, хотя и не столь громкие, имели место в обеих дисциплинах. Среди них можно выделить барокамеру, которую Фердинанд Зауэрбрух впервые использовал в 1904 году для проведения операции на легких.

Множество нововведений появилось и в консервативной медицине, терапии. Интерес все больше концентрировался на хронических заболеваниях, в более широком смысле на так называемых болезнях цивилизации, принесенных образом жизни «современной эпохи»: все более явственно ощущающийся стресс, увеличение числа людей в конторах и администрациях (работа в которых предполагала сидячее положение, из-за чего люди страдали от недостатка физической активности), рост количества людей с избыточным весом. Прогресс в сельском хозяйстве и производстве продуктов питания подарил состоятельным жителям городов не только богатый выбор продовольствия, но и его избыток, что проявилось в увеличении числа весьма тучных людей в городских пейзажах и на групповых фотографиях той эпохи. Многим людям пышная форма тела не казалась чем-то однозначно плохим, а представлялась символом статуса. Это было время, когда мужчины должны были быть «статными господами», а ведущие представители банков, экономики и политики, казалось, демонстрировали свой социальный вес при помощи соответствующей формы тела. Военные, во многом задававшие тон в большинстве стран, были в этом отношении исключением – даже высокопоставленные офицеры старались произвести впечатление энергичных, атлетичных людей.

На вершине рейтинга крупных фигур, несомненно, стоял Уильям Говард Тафт, занимавший пост президента США с 1909 по 1913 год. Государственный деятель, который, как и многие люди с избыточным весом, неоднократно и зачастую безуспешно садился на диету, в так называемые лучшие времена снижал вес примерно до 350 американских фунтов, что соответствует почти 160 килограммам. Он страдал от проблемы, типичной для очень полных людей, – синдрома апноэ во сне. Из-за плохого сна вследствие нерегулярного дыхания он, как и почти все страдающие от этого недуга, часто ощущал усталость в течение дня и иногда засыпал стоя. Это не причинило вреда ни его стране, ни миру; США в ту эпоху экономически процветали и избежали кризисов, ударивших по Европе.

В течение многих лет врачи, которые могли измерять его только кровавым и практически неприменимым методом, а именно введением инструмента в артерию, рассматривали повышенное давление как последствие заболеваний почек. Изобретение гениально простого устройства позволило отслеживать артериальную гипертонию (медицинский термин, обозначающий это заболевание) с помощью быстрого, необременительного для пациента обследования. Итальянский врач Шипионе Рива-Роччи в 1896 году разработал следующий метод: велосипедную камеру накладывали вокруг плеча пациента, надували до исчезновения пульса на лучевой артерии этой руки, то есть до полного сдавления плечевой артерии, а затем медленно сдували и измеряли давление с помощью манометра. Медленно выпуская воздух из камеры, врач чувствовал, как в определенный момент появляется пропавший пульс, а прикладывая головку стетоскопа (эту дополнительную меру ввел российский врач Николай Коротков) на временно «сдавленную» плечевую артерию, слышал, как появляются тоны пульсирующей артерии. Таким образом получалось определять давление в артерии во время сокращения сердца (верхний, систолический показатель), а также в момент расслабления сердечной мышцы (нижний, диастолический показатель).

В связи с быстрым распространением такого метода обследования высокое артериальное давление стало одной из наиболее актуальных проблем внутренней медицины. К тому же потребовалось некоторое время, прежде чем был достигнут консенсус о том, что атеросклероз выступает не причиной высокого артериального давления, а его следствием. Подобное образование отложений на стенках кровеносных сосудов («кальцификация артерий») стало определяться патологами как причина сосудистых заболеваний, например сердечного приступа и инсульта. Едва ли найдется еще одна выдающаяся фигура, которая представила бы такой же ясный наглядный материал, как перенесший несколько инсультов вождь русской революции Ленин: во время вскрытия его тела патологоанатомы обнаружили настолько затвердевшие, кальцинированные сосуды, что прикосновение к ним пинцетом сопровождалось таким звуком, будто пинцет касался металла. Тонометр Рива-Роччи (аббревиатура «RR» в международной медицинской литературе обозначает показатель кровяного давления в миллиметрах ртутного столба) в сочетании со стетоскопом стал символом практикующего врача и терапевта.

В далеком будущем появится массовое производство тонометров, и недорогой прибор для измерения давления обретет место во многих домах в конце ХХ и начале XXI века, нередко в комбинации с весами. Устройства стали своего рода контролирующей инстанцией, позволяющей человеку самостоятельно следить за своим здоровьем. Конечно, изобретение Рива-Роччи и его последующие модели, которые теперь можно найти даже в кофейнях, раскрывают дилемму медицинских тестов: чем они проще и чем чаще используются, тем больше данных предоставляют. Однако поток информации создает риск селективных оценок и неверных интерпретаций. Человек с давлением 160/110 может быть энергичным и ощущать себя здоровым; человек, чей ПЦР-тест (полимеразная цепная реакция) на наличие вируса оказался «положительным», также может находиться в добром здравии и не обязательно оказывается источником инфекции.

Лучшему пониманию работы сердца, а вместе с тем и его болезней главным образом способствовали исследования проводящей системы, которая делает возможной работу сердца. С помощью недавно изобретенного электрометра, прибора для измерения электрического напряжения, в 1887 году в госпитале Святой Марии лондонского района Паддингтон Август Уоллер зафиксировал электрические импульсы сердца: «Я не думаю, что электрокардиография найдет широкое применение в больницах… Скорее всего, она будет использоваться редко или от случая к случаю, когда нужно будет фиксировать редкие аномалии сердечной деятельности» [8].

Виллем Эйнтховен считал совершенно иначе. Родившийся в 1860 году в голландской колонии Ост-Индии (сегодняшней Индонезии) ученый (его дед, потомок бежавших из Испании в Нидерланды во времена инквизиции евреев, взял название своего родного города в качестве фамилии) еще в период учебы в Утрехте проявлял большой интерес к вопросам науки. В ранней публикации он описал положительное влияние физической активности на мышечную массу и функции суставов. Эйнтховен сделал для себя выводы из полученных знаний и продолжал заниматься спортом до старости; во время учебы он регулярно занимался гимнастикой и основал студенческий гребной клуб в Утрехтском университете. Его способности ученого были настолько впечатляющими, что в 25 лет, когда он обладал уже двумя докторскими степенями, он был определен на кафедру физиологии в богатом традициями Лейденском университете, где проработал до конца жизни.

В длительных экспериментах со струнным гальванометром, итогом которых стало изобретение электрокардиограммы, Эйнтховен зарегистрировал электрический потенциал сердечной деятельности и сообщил об этом профессиональному сообществу в нескольких публикациях. Его эссе «О форме электрокардиограммы человека» было опубликовано на немецком языке в 1895 году [9]. В первые годы ХХ века Эйнтховен усовершенствовал технику обследования и смог задокументировать нарушения сердечной деятельности с помощью введенных им производных. Он присвоил характерным колебаниям на записях буквы P, Q, R, S и T, и они до сих пор используются в ЭКГ, одном из самых важных методов медицинского обследования.

Примерно в 180 километрах к югу от Лейдена, где работал Эйнтховен, в госпитале Сен-Жан в столице Бельгии Брюсселе столь же страстно занимался наукой молодой врач. Родившийся в 1882 году недалеко от Виртона на юге Бельгии Альберт Хастин обучался в Брюсселе и, что к тому времени все еще казалось очень необычным, провел последний год обучения в Филадельфии. После окончания учебы он решил стать хирургом и устроился в Сен-Жан к уважаемому хирургу Антуану Депажу. В ближайшем будущем Депаж будет связан с двумя примечательными и противоречивыми событиями Первой мировой войны. Его операционной медсестрой стала англичанка Эдит Кавелл, в 1915 году казненная немцами как изменница, что вызвало возмущение во всем мире, нанесло ущерб репутации и вооруженным силам кайзера и наделило Кавелл статусом священной для англиканской церкви фигуры. Жена Депажа Мари тоже стала одной из жертв немецких вооруженных сил – немецкой подводной лодкой в том же году был потоплен корабль «Лузитания», где находилась супруга хирурга.

Благодаря своей работе Хастин осознавал, что потеря крови на операционном столе или в случае травмы выступает опасным для жизни состоянием, а сильное кровотечение во время операций на брюшной полости (абдоминальная хирургия в тот период активно развивалась) из-за повреждения крупного сосуда постоянно забирало человеческие жизни.

В Лондоне английский акушер Джеймс Бланделл спас жизнь пациентке, потерявшей много крови при родах, впервые совершив переливание человеческой крови; когда именно это произошло, в 1819 или 1829 году или же в этом промежутке, точно не известно.

Распространению такого метода мешало несколько серьезных препятствий. Одно из них – отсутствие техники, способной создать достаточное давление, чтобы кровь донора доставлялась непосредственно в вену реципиента. Можно было проколоть донорскую артерию – давление в артериях намного выше, чем в венах. Однако любой врач, пробовавший это сделать, знает, как много крови выходит из проколотой артерии. Перевязывать ее, чтобы остановить кровотечение, нужно было быстро, впрочем, в процессе трансфузии так нужно было делать все – в противном случае кровь сгущалась еще до переливания. Вторая проблема заключалась в том, что во многих случаях кровь донора и реципиента не подходила друг к другу, и трансфузия могла вызвать опасный для жизни шок. Открытием групп крови Карл Ландштейнер решил эту проблему: непосредственно перед переносом крови можно было проверить каплю донорской крови и крови реципиента на то, не вызывают ли они реакцию при объединении, совместимы ли друг с другом. Такую перекрестную пробу описал и рекомендовал американский врач Рубен Оттенберг в 1907 году.

Во всех предыдущих попытках переливания донор стоял рядом с реципиентом, практически рука к руке. Этот метод имел бы совершенно новый потенциал для спасения жизней, если бы кровь хотя бы на короткий промежуток времени можно было «консервировать», то есть предотвратить обычное свертывание в сосуде после забора. Именно Альберт Хастин в 1913 году после многочисленных попыток нашел решение. Он обнаружил, что после добавления цитрата натрия кровь не сворачивалась. Это позволило брать кровь у одного человека, например, в приемной врача, и передавать ее другому, уже находившемуся в операционной. Так стало возможным, по крайней мере, кратковременное хранение в течение нескольких часов. Всего два года спустя американский врач Ричард Вейл определил, что некоторое количество сданной крови с цитратом натрия – теперь известным как антикоагулянт, вещество, замедляющее свертывание крови – можно хранить в холодильнике даже в течение двух или трех дней. Однако поистине новаторское деяние осуществил Альберт Хастин в 30 лет. Пациенту, страдавшему острой формой анемии (малокровия, недостатка гемоглобина), он перелил 150 миллилитров крови с цитратом натрия гипертоника, человека с высоким кровяным давлением. Это была первая трансфузия, проведенная не напрямую от человека к человеку.

Это произошло 27 марта 1914 года.

Один день и три месяца спустя ни хирург, ни переливание крови не могли остановить ход событий – первый шаг в пропасть. Два выстрела в Сараеве эхом разнеслись по миру. События на политической арене развивались стремительно, за считаные дни и недели. Однако его патологически травматическое воздействие не могло быть более эффективным. Одна пуля разорвала яремную вену и трахею эрцгерцога Франца-Фердинанда, вторая (которая после пробития стенки автомобиля не потеряла своей смертоносной силы, а, деформировавшись, стала даже более заостренной и разрушительной) пробила несколько органов брюшной полости его жены Софии. Оба через несколько минут умерли от кровопотери – наследник престола от наружного кровотечения, судя по залитому кровью мундиру, а его жена – от внутреннего.

* * * *

«Нет ничего неизбежного, есть пока не произошедшее», – писал великий историк Голо Манн о начале лета 1914 года, которое все современники, оглядываясь назад, считали прекрасным. Из-за тоски по тому, что было утрачено. «Война чувствовалась в воздухе, – писал Голо Манн, – годами, десятилетиями. С каждым новым шагом „политики риска“ дипломатический спорт становился все более опасным, и, если так будет продолжаться, однажды дипломаты потеряют мяч и тот окажется на игровом поле поджидающих его военных. Чтобы это понимать, не требуется большая проницательность. Но в воздухе царил и мир, напоследок оставив людям выбор» [10].

Люди – правители, политики, принимавшие решения в течение пяти недель после событий в Сараеве, не выбирали мир. Людей, принимавших решения тем летом, историки нередко уже в самом названии своих работ наделяли заслуженными характеристиками, среди которых «лунатики» Кристофера Кларка – самая безобидная; до выхода книги Кларка американский историк Барбара Такман выпустила книгу под названием «Ода политической глупости». Мужчины (а то были исключительно они) в кабинетах и генеральных штабах устроили катастрофу, лишившую мир зарождавшегося будущего – мира надежды, для которого медицина в свой золотой век сделала так много. То, что люди могут исцелить мир, оказалось несбыточной мечтой: это подтвердил 1914 год и все за ним следующие. Метафора сэра Эдуарда Грея, произнесенная им 3 августа 1914 года, стала заключительной строкой несравненной эпохи, когда судьба министра иностранных дел с прогрессирующей слепотой была схожа с судьбой оступившегося континента. Простыми, но незабываемыми словами сэр Эдуард Грей подвел черту: «Лампы гаснут по всей Европе, и мы уже не увидим их зажженными» [11].

Черно-белые фотографии, которые позволяют взглянуть на встречающиеся теперь лишь в музеях автомобили вроде Ford Model T, кажущиеся унифицированными усы господ и старомодные юбки в пол дам внезапно, по всей видимости, приобрели новую актуальность. Однако взгляд приковывает элемент, снова необходимый более чем сто лет спустя, – защитные маски на лицах прохожих, полицейских, медработников, ожидающих рядом с каретой скорой помощи. Их носили даже дворники, что подтверждают сделанные в Нью-Йорке фотографии, изображающие тротуар опустевшего проспекта мегаполиса на Гудзоне, чьи жители утратили желание гулять там. На других фотографиях видны огромные импровизированные больничные палаты, одни с рядами коек, заполненных пациентами, другие пока пустуют в ожидании наплыва больных. Особенно близкой кажется сцена, которую можно увидеть на популярном сайте –

Википедии – в статье, посвященной этой теме: кондуктор запрещает мужчине садиться в трамвай, потому что на нем нет защитной маски. Фотография была сделана в 1918 г., но ситуация будто родом из настоящего [1].

С пандемией коронавируса так называемый испанский грипп пережил настоящий ренессанс в СМИ, но прежде всего – в общественной осведомленности. Едва ли найдется газета или телеканал, которые с завидной периодичностью в своих популярно-исторических статьях и документальных фильмах не вспоминали бы об этой вызванной возбудителем инфекции демографической катастрофе. Она была, вероятно, крупнейшей со времен чумы – возможно, в абсолютных цифрах другие эпидемии принесли больше смертей, но по смертности относительно численности населения чуме не было равных, по крайней мере в Европе.

Историю пандемии гриппа 1918–1920 годов я подробно рассказывал в другой своей книге [2]. Здесь же хочу привести некоторые важные особенности этой вирусной инфекции, охватившей весь мир. Как это часто бывает с историей медицины и восприятием общественностью медицинских фактов, в употребление вошло совершенно неподходящее понятие. Иберийская страна не была источником появления окрещенной испанским гриппом болезни, а также не способствовала ее распространению больше других. Поскольку в этом государстве, занимавшем нейтралитет во время Первой мировой войны, цензуры было меньше, чем в воюющих державах, испанская пресса имела возможность более свободно сообщать о новой эпидемии. Таким образом, это название прижилось в то время, когда участники войны уже достаточно долго регистрировали высокий уровень заболеваемости среди своих солдат на фронте, однако это не должно было становиться общеизвестным фактом, чтобы не обнаруживать свою слабость перед врагом.

Если же необходимо дать гриппу название, указывающее на его географическое происхождение, более подходящим будет «американский грипп». Из различных гипотез о происхождении гриппа наиболее вероятной сейчас считается одна из первых: передача вируса от животного к человеку в самом сердце США. В начале 1918 года в округе Хаскелл, вдали от мегаполисов, в крайне малонаселенной западной части штата Канзас, местный врач по имени Лоринг Майнер лечил нескольких пациентов, заболевших, по его словам, «тяжелой формой гриппа» [3] Некоторые из них были молодыми мужчинами; в следующие несколько месяцев эта группа населения особенно сильно пострадает от гриппа. Согласно одной из многочисленных версий, все дело было в иммунной системе молодых мужчин, особенно сильной и отвечавшей на появление в организме мутировавшего вируса чрезмерной реакцией. Майнер сообщил о своих наблюдениях в службу здравоохранения, опубликовавшую их в информационном бюллетене в начале апреля. Однако к тому времени «тяжелый грипп» уже нашел идеальный резервуар для своего распространения.

Неоднократно выдвигалось предположение, что пандемия гриппа могла наступить в 1918 году, даже если бы не бушевала Первая мировая война, однако никаких доказательств этому нет. Напротив, тесная связь распространения гриппа с наступательными действиями на фронте более чем очевидна. Некоторых уже инфицированных деревенских парней округа Хаскелл призвали в армию, как и миллионы других молодых американцев. Они проходили подготовку в Кэмп-Фанстоне, одном из крупнейших тренировочных лагерей вооруженных сил, располагавшемся в Канзасе. Он был так же переполнен, как и другие подобные лагеря: 65 000 молодых людей кашляли и потели в тесном пространстве. 4 апреля 1918 года в Кэмп-Фанстоне обнаружили заболевшего повара, и в течение трех недель в госпиталь попали одиннадцать сотен молодых людей с жаром. Это было только начало.

Американский президент Вудро Вильсон не прислушался к голосам врачей и эпидемиологов, советовавших не отправлять в Европу большое количество солдат на битком набитых транспортных судах (на больших пароходах размещалось до 9000 человек). Война была важнее, поэтому неудивительно, что одним из мест, где в августе хлынула вторая волна с более высокой смертностью, стал французский портовый город Брест, впустивший в Европу почти 800 000 американских солдат в течение нескольких месяцев. Население Германии узнало о масштабах волны гриппа только в октябре 1918 года, когда структуры имперского правительства под давлением надвигающегося поражения стали постепенно разрушаться, а пресса получила возможность более свободно писать о негативных событиях. В то время продовольственная ситуация для немецкого населения, вынужденного голодать из-за блокады союзников, была немыслимо плохой. Вопреки всем полученным знаниям о сопротивляемости организма воздействию возбудителей заболеваний и других причин болезней, ослабление иммунной защиты населения из-за недостатка пищи существенно не повысило уровень смертности от эпидемии. Плохо питающиеся граждане Германии умирали от гриппа реже, чем представители высадившейся на европейском континенте американской армии, которую на тот момент, вероятно, обеспечивали лучше всех. Сам Вильсон заболел гриппом во время визита на Парижскую мирную конференцию в 1919 году, и это было не единственным вторжением вирусов в историю американского президентства: в мае 1918 года одной из первых жертв последствия гриппозной инфекции, воспаления легких, в Нью-Йорке стал бизнесмен, оставивший в наследство жене и сыну значительное состояние. Сын в течение своей жизни настолько успешно его приумножал, что оно легло в основу сначала его популярности, а затем и политической карьеры его собственного сына. Умершего в 1918 году от гриппа мужчину звали Фредерик Трамп.

Этот масштаб разительно отличается от сегодняшней пандемии коронавируса. Однако значительно меньшая летальность от нынешнего вируса не умаляет его опасности. Вся радость лицезрения людей в масках на фотографиях 1918 года и приятное чувство, что в настоящем мы, практикуя использовавшие еще более ста лет назад методы (в том числе социальное дистанцирование), вероятно, идем правильным путем, не должны искушать нас видеть сходство там, где есть различия. Разумеется, медицина и возможности помогать больным, к счастью, продолжали стремительно развиваться даже после золотого века, описанного в этой книге. Более ста лет назад невозможно было идентифицировать истинный возбудитель заболевания, ведь мир вирусов удалось увидеть лишь после изобретения электронного микроскопа. Триггером эпидемий считали бактерии, способные разве что привести к появлению суперинфекции, дополняя уже имеющуюся вирусную инфекцию бактериальной. В настоящее время возбудитель стал известен, идентифицирован и подтвержден еще до того, как распространился по земному шару. Клинические ноу-хау и современное оборудование (например, аппараты ИВЛ) спасли жизни многих тяжелобольных. Если же говорить о терапевтических возможностях 1918 года, медицина была абсолютно бессильна.

Что с позиции современного человека кажется поразительным, помимо, разумеется, более высокого уровня медицины в наше время, так это пропасть, разверзнувшаяся между «испанским гриппом» и Covid-19 с точки зрения социальной и здравоохранительной политики, а также ментальном здоровье. В этом отношении, вероятно, наиболее удивительно с современной точки зрения то, что, каким бы ужасающим ни было количество жертв, люди за редким исключением не воспринимали пандемию того времени как поворотный момент. Несмотря на личные потери, на утрату членов семьи, умерших от гриппа, едва ли кто-то осознавал, что грипп поделил жизнь на «до» и «после». Когда заболевание окончательно ослабло в 1920 году, жизнь продолжалась, насколько позволяли обстоятельства того времени, которые между тем резко изменились, особенно в Германии и Австрии, где произошло падение императорских домов и установление республик. За пределами немецкоязычного региона крах Османской империи и падение царской империи в результате русской революции стали самыми значительными событиями в исторической перспективе. Таким образом, определяющим событием для поколения того времени был не грипп, а Великая война и последующая фаза революций и переворотов в некоторых странах. Подобной релятивизации, недостатку драматизма в восприятии событий, который современному человеку кажется удивительным, способствовал еще один фактор: люди привыкли к высокой смертности от другой поражающей дыхательные пути болезни – туберкулеза. По-прежнему свирепствовали и другие инфекционные заболевания, хотя дифтерию победили в Европе при помощи (в частности) Эмиля фон Беринга, а холеру – благодаря (среди прочих) Джону Сноу. Коронавирус же, по крайней мере в западном мире, настигает привилегированные слои населения, которым трудно осознавать, что их поражает стремительно распространяющееся инфекционное заболевание.

Самая большая разница между периодом после 1918 года и периодом после 2020 года, вероятно, будет заключаться в реакции политиков, правителей и средств массовой информации (в некоторых странах очень близких к правительству) на пандемию. Как бы ни увлекало желание увидеть следы локдауна в ту эпоху и, возможно, даже использовать прошлое в качестве обоснования мер настоящего, в 1918–1919 годах не было ничего сопоставимого с современным государственным вмешательством. Во многих местах закрывались школы, театры и кинотеатры, пользовавшиеся огромной популярностью. Да, спортивные мероприятия отменялись, явка избирателей, например, на выборах в Конгресс США в ноябре 1918 года снизилась. Но почти везде это были локальные меры, действия государства, направленные на защиту населения; они являлись исключениями, ограничивающимися небольшими территориями, о международном ответе на угрозу не шло и речи. Более чем сто лет спустя в Европе (и в других частях мира) произошло массовое государственное вмешательство, которого ни в мирное время, ни во время военных действий в таких масштабах никто никогда не испытывал. Тотальное выведение из строя целых секторов экономики, если не мировой экономики в целом, беспрецедентное разрушение компаний или угроза их существованию, потеря целых отраслей и бесчисленных рабочих мест были такой же исторической новинкой, как и временное лишение основных прав, гарантированных конституциями практически всех демократических государств и считавшихся в обществе неприкосновенными. Законы, принятые для противодействия эпидемии, вскоре приостановили действия прав на свободу собраний, передвижения, демонстраций и другие права, что, по-видимому, встретило широкое одобрение, а иногда и благодарность населения. По крайней мере, именно такие настроения чаще распространялись в СМИ, чем несогласие с мерами, в котором в некоторых странах, в том числе в Германии, мгновенно стали видеть простое упрямство. Совершенно недифференцированное отношение к инакомыслящим, среди которых есть не только люди с сомнительными подоплеками, но и ученые с хорошо обоснованными аргументами, точно не сохранится в истории как звездный час демократических идеалов в трудные времена. Остается надеяться, что когда-нибудь историки проведут анализ всех последствий пандемии и мер, принятых для ее контроля, выделив жертв среди приверженцев обеих позиций, и возможно, придут к более точной оценке, чем некоторые современные комментаторы на телевидении и авторы передовых статей, выражающие почтение и похвалу политическому классу.

И последнее, но не менее важное: отношение к пандемии сегодня намного более серьезное, даже несмотря на то, что в сравнении с 1918 годом количество инфицированных и умерших людей, к счастью, гораздо меньшее.

Разнообразие аналоговых и цифровых СМИ в XXI веке и упоминание в них понятий «коронавирус», «Covid-19» и «пандемия» в течение 24 часов и 366 дней (да, 2020 год был високосным) в течение долгих месяцев практически свело всю поступающую информацию к единой теме, создав для многих людей, никогда не «соприкасавшихся» с эпидемиями, альтернативную реальность: им открылся мир, полный опасностей и скрывающихся повсюду возбудителей заболеваний, от которых нужно забаррикадироваться в четырех стенах. В этом смысле ментально мы не так уж далеки от людей, переживавших эпидемию холеры около 1840 года, предшествовавшего великой эпохе медицины.

Одним из наиболее значимых писателей того времени считался британец Герберт Джордж Уэллс. Он нередко обращал взгляд в будущее, имевшее мало общего с оптимистическими утопиями многих его современников. В его романе «Война миров», где увлечение технологиями и наукой идет рука об руку со страхом перед ними, прибывшие с Марса инопланетяне атакуют Землю, чтобы подчинить ее себе. Объединенным вооруженным силам британской армии и королевского флота нечего противопоставить им с их невероятными технологиями. Так называемая цивилизация оказывается на грани исчезновения, но на помощь ей приходят природа и эволюция. Захватчики, как выразился Уэллс, были побеждены «после того, как все попытки людей потерпели неудачу, низшими существами, которых в мудрости своей создал Бог». У них не оказалось иммунитета к микроорганизмам, к бактериям, идентифицированным под микроскопом исследователями во времена Уэллса. Продолжил Уэллс так: «Эти зародыши болезней уже взяли свою дань с человечества еще в доисторические времена, взяли дань с наших прародителей-животных еще тогда, когда жизнь на Земле только что начиналась. Благодаря естественному отбору мы развили в себе способность к сопротивлению; мы не уступаем ни одной бактерии без упорной борьбы, а для многих из них, как, например, для бактерий, порождающих гниение в мертвой материи, наш организм совершенно неуязвим. На Марсе, очевидно, не существует бактерий, и как только явившиеся на Землю пришельцы начали питаться, наши микроскопические союзники принялись за работу, готовя им гибель. <…> Это было неизбежно. Заплатив биллионами жизней, человек купил право жить на Земле, и это право принадлежит ему вопреки всем пришельцам»[167][4].

Первородное право жить на этой Земле (и обязанность сохранять ее и видовое разнообразие на ней), развивая устойчивость к болезням, их возбудителям и причинам появления – это привилегия, которую снова и снова нужно завоевывать и ценить.

Историей медицины я занимаюсь со времен уже много лет как завершившегося обучения – и медицину, и историю я изучал в Дюссельдорфском университете. За более чем три десятилетия, прошедшие с тех пор, я имел удовольствие публиковать материалы о некоторых событиях и людях, описанных в этой книге; часто мои работы выходили в специализированных медицинских журналах, подобных Chirurgischen Allgemeinen издательства Dr. Reinhard Kaden Verlag в Гейдельберге, а иногда и в средствах массовой информации, таких как ZEIT (о введении наркоза). В тех редких случаях, когда мне были доступны оригинальные рукописи, я использовал их при написании некоторых глав, после переработки и при необходимости приведения в соответствие с выводами современной науки.

 Шутливое устаревшее название студентов. – Прим. ред.

 Дагерротипия – первый работоспособный процесс фотографирования, основанный на чувствительности йодистого серебра к свету. – Прим. ред.

 Городские прохожие, гуляющие для своего удовольствия. – Прим. ред.

 Эдинбургский эль (англ.). – Прим. пер.

 Жизнь хороша! (англ.). – Прим. пер.

 Мисс Эллен Милн, мисс Мэри Уотсон, мисс Уотсон, мисс Агнес Милн и Сара Уилсон (англ.). – Прим. пер.

 Женщина с зобом (англ.). – Прим. пер.

 Что сотворил Бог? (англ.). В оригинальном сообщении Морзе вопросительного знака не было; в русском Синодальном переводе эта фраза представляет собой восторженное восклицание: «Вот что творит Бог!» (Чис. 23:23). – Прим. науч. ред.

 У арабского кофейного дерева (нем.). – Прим. пер.

 Бидермайер – стиль, характерный для немецкого и австрийского искусства в 1815–1848 годах. – Прим. ред.

 Мошенничество, мошенничество! (англ.). – Прим. пер.

 Сосуд с длинным отогнутым в сторону горлышком, применяемый в лабораториях для нагревания и перегонки веществ. – Прим. пер.

 Джентльмены, это не надувательство! (англ.). – Прим. пер.

 Уловка этого янки, джентльмены, перещеголяла месмеризм! (англ.). – Прим. пер.

 Отец Н.И. Пирогова был военным казначеем, мать происходила из купеческой семьи. – Прим. науч. ред.

 Дневниковая запись от 28 марта 1881 г. Цит. по: Пирогов Н.И. Вопросы жизни. Дневник старого врача. – Иваново, 2008. – С. 294. – Прим. науч. ред.

 Цит. по: Пирогов Н.И. Отчет о путешествии по Кавказу. – СПб, 1849. – С. 23. – Прим. науч. ред.

 Цит. по: Пирогов Н.И. Отчет о хирургических пособиях, оказанных раненым во время осады и взятия укрепления Салты. Военно-медицинский журнал, 1847, т. 50, I. – Прим. науч. ред.

 Цит. по: Пирогов Н.И. Отчет о путешествии по Кавказу, содержащий полную статистику ампутаций, статистику операций, произведенных на поле сражения и в различных госпиталях России с помощью анестезирования, опыты и наблюдения над огнестрельными ранами и проч. – СПб.: типография Э. Праца; 1849. – Прим. науч. ред.

 Мой разум полыхает! (англ). – Прим. пер.

 Имеется в виду период до Гражданской войны в США (1861–1865), в результате которой рабство на Юге было отменено. – Прим. науч. ред.

 Христиан Альберт Теодор Бильрот (1829–1894) – немецкий и австрийский хирург, один из основоположников современной хирургии. – Прим. науч. ред.

 Инфантицидом называется любое детоубийство; для убийства новорожденного матерью существует особый термин – неонатицид. – Прим. науч. ред.

 Перевод Д. Д. Минаева. – Прим. науч. ред.

 Имеется в виду Германский союз – существовавшее в 1815–1866 гг. объединение независимых германских государств, включавшее и немецкоязычные земли многонациональной Австрийской империи. – Прим. науч. ред.

 Сторонники чартизма (англ. chartism), социально-политического движения в Англии 1830–1840-х гг., названного в честь поданной ими в парламент петиции – «Народной хартии» (англ. «People’s Charter»). Чартисты выступали, в частности, за реформу избирательного права. – Прим. пер.

 Речь о компании Schweppes, основанной Якобом Швеппе (1740–1821), но на момент проведения выставки уже принадлежавшей британцам. – Прим. науч. ред.

 Все красоты, польза вся, / Что может людям дать Земля (англ.). А. Теннисон. «Ода на открытие Всемирной выставки». В действительности эта ода была написана для следующей лондонской выставки, проводившейся в 1862 г. – Прим. науч. ред.

 Движущая сила, душа (нем. от лат.). – Прим. пер.

 Улица Куин-стрит, о которой здесь идет речь, получила свое название в середине XVIII в. в честь Шарлотты, супруги правившего тогда короля Георга III. – Прим. науч. ред.

 В России их называют щипцами Симпсона-Феноменова. – Прим. науч. ред.

 Я ангел! Я ангел! (англ.). – Прим. пер.

 Речь идет о «лампасных» разрезах – методе лечения газовой гангрены. Эти разрезы стали альтернативой ампутации конечности, то есть метод спас многих от ампутации. – Прим. науч. ред.

 Подмастерье хирурга (англ.). – Прим. пер.

 Хирург-фармацевт (англ.). – Прим. пер.

 Консервативное лечение – это все виды лечения, кроме оперативного (хирургического). – Прим. науч. ред.

 Без прикрас (англ.). – Прим. пер.

 Вид гравюры, техника создания которой предполагала углубленную печать. – Прим. пер.

 Дядей Наполеона III был император Наполеон I Бонапарт. – Прим. ред.

 Человек, добившийся доступа в аристократическую среду, не имея знатного происхождения, который в своем поведении старается подражать представителям этой среды. – Прим. пер.

 Величие (фр.). – Прим. пер.

  Речь о Крымской войне (1853–1856), которую историки считают девятой или десятой войной России с Османской империей. – Прим. науч. ред.

 Точнее The Grand Crimean Central Railway – Большая Крымская Центральная железная дорога (англ.), также известная как Балаклавская железная дорога. – Прим. науч. ред.

 Речь об отставке правительства графа Абердина в конце января 1855 г. после фактического вынесения ему вотума недоверия, спровоцированного новостями о поражениях британской армии в Крыму. – Прим. науч. ред.

 Речь о Уотергейтском скандале, разразившемся в США с подачи прессы в 1972 г. и завершившемся в 1974 г. отставкой президента Р. Никсона. – Прим. науч ред.

 Дарданеллы – пролив на территории современной Турции. – Прим. ред.

 Наше море (лат.) – так древние римляне называли Средиземное море, все побережье которого контролировала Римская империя на пике своего могущества. – Прим. пер.

 Это великолепно, но это не война, а безумие (фр.). – Прим. пер.

 Атака легкой бригады (англ.). – Прим. пер.

 Перевод Ю.И. Колкера. – Прим. науч. ред.

 Страдалец нынешней войны (англ.). – Прим. пер.

 Диакония – служба милосердия в лютеранской общине. – Прим. науч. ред.

 Речь о временах до появления современной антисептики, основы которой были заложены в 1867 г. англичанином Джоном Листером. Подробнее о Листере говорится в главе «Антисептика». – Прим. науч. ред.

 Это вы свергли правительство (англ.). – Прим. пер.

 В действительности Пирогов опроверг диагноз «туберкулез», обнаружив у Менделеева гораздо менее опасный порок сердца. – Прим. науч. ред.

 Встречается также утверждение, что Менделеев был семнадцатым ребенком в семье. Разночтения вызваны тем, что некоторые из его братьев и сестер умерли в младенчестве. – Прим. науч. ред.

 Менделеев Д.И. Исследование водных растворов по удельному весу. Цит. по: Менделеев Д.И. Избранные сочинения. – Л.: Госхимтехиздат, 1934. – Прим. науч. ред.

 Префиксы эка-, дви– и три-, от санскритских цифр 1, 2 и 3, предваряли название в зависимости от того, размещался ли предсказанный элемент на один, два или три места вниз от известного элемента той же группы в таблице. – Прим. ред.

 Средневековый немецкий поэт-музыкант (миннезингер), живший во второй половине XII – первой половине XIII в., то есть задолго до Бетховена. – Прим. науч. ред.

 Правь, Британия! (англ.) – британская патриотическая песня, написанная в 1740 году композитором Томасом Арном на стихи поэта Джеймса Томсона. – Прим. пер.

 Выход Великобритании из Европейского союза (от англ. Britain – Британия и exit – выход). – Прим. пер.

 Вид партнерства на взаимовыгодных условиях между государством и частными предпринимателями, предполагающий повышение эффективности использования государственной собственности или улучшение качество услуг, обычно оказываемых государством. – Прим. пер.

 Буйный бред (лат.). – Прим. пер.

 Речь идет о диэлектрической подставке, применяемой в помещениях с повышенной опасностью соприкосновения с токоведущими частями. – Прим. пер.

 У каждого купе был свой вход, обычных коридоров с отсеками еще не существовало. – Здесь и далее прим. автора, если не указано иное.

 Железнодорожный позвоночник (англ.). – Прим. пер.

 Болезнь Эриксена (англ.). – Прим. пер.

 О железных дорогах и других травмах нервной системы (англ.). – Прим. пер.

 То была энцефаломаляция – отмирание тканей мозга. К типичным причинам этого заболевания относятся недостаточное кровоснабжение в результате инсульта, проявление сифилиса в центральной нервной системе (нейросифилис) и травма – головного мозга, а не пальца.

 Элизиум (Элизий) – в древнегреческой мифологии аналог рая, обитель блаженных. – Прим. науч. ред.

 По-королевски (фр.). – Прим. пер.

 Поле Крейвена (англ.). – Прим. пер.

 Буквально: испытание крестом; решающий эксперимент (лат.). – Прим. пер.

 Грандиозный эксперимент (англ.). – Прим. пер.

 Не дай Бог (англ.). – Прим. пер.

 Вибрион (от лат. vibro – шевелить, извивать). – Прим. ред.

 Микроскопические наблюдения и выводы о патологических состояниях при азиатской холере (ит.). – Прим. пер.

 Вероятно, под «первыми лаврами» имеется в виду слава, пришедшая к Коху после открытия им возбудителя туберкулеза в 1882 г., за два года до извлечения холерного вибриона. – Прим. науч. ред.

 Карта призраков (англ.). Как и в названии главы, автор использует словосочетание «карта смерти». – Прим. ред.

 Сюртуки (англ.). – Прим. пер.

 Это время было лучшее из времен, это было худшее из времен, это был век мудрости, это был век глупости (англ.). – Прим. пер.

 Довольно плохое (англ.). – Прим. пер.

 Отвратительная профессия (англ.). – Прим. пер.

 Чарльз Дарвин. Воспоминания о развитии моего ума и характера. Перевод под ред. С.Л. Соболя. Цит. по: Дарвин Ч. Сочинения. В 9 т. Т. 9. М.: Изд-во АН СССР, 1959. – Прим. науч. ред.

 Бакалавр гуманитарных наук (лат.). – Прим. пер.

 Джентльмен в качестве компаньона для путешествия (англ.). – Прим. пер.

 Один из эпизодов жития апостола Павла, который сыграл важную роль в его обращении в христианство. Так выражение «путь в Дамаск» стало обозначать событие, знаменующее важный поворотный момент. – Прим. пер.

 Чарльз Дарвин. Путешествие натуралиста вокруг света, гл. XVII. Перевод под ред. С. Л. Соболя. Цит. по: Дарвин Ч. Сочинения. В 9 т. Т. 1. М., Л.: Гос. изд-во биол. и мед. лит-ры, 1935. – Прим. науч. ред.

 Социальная и субэтническая группа в Аргентине, Уругвае и Бразилии, возникшая в результате браков европейских переселенцев с местными индейскими женщинами и отчасти схожая с североамериканскими ковбоями. – Прим. ред.

 Чарльз Дарвин. Две карандашные заметки 1837 г. Перевод под ред. С.Л. Соболя. Цит. по: Дарвин Ч. Сочинения. В 9 т. Т. 9. – М.: Изд-во АН СССР, 1959. – Прим. науч. ред.

 Чарльз Дарвин. Происхождение человека и половой отбор. Введение. Перевод под ред. С.Л. Соболя. Цит. по: Дарвин Ч. Сочинения. В 9 т. Т. 5. М.: Изд-во АН СССР, 1953. – Прим. науч. ред.

 Ради общественного блага (лат.). – Прим. пер.

 Это максимальная цифра с учетом умерших от болезней; по другим оценкам, всего погибло не менее 700 тыс. человек, из них непосредственно в бою не более 400 тыс. – Прим. науч. ред.

 По другим оценкам, существенно больше – более 3 млн солдат только в годы Наполеоновских войн (1801–1815). – Прим. науч. ред.

 Христианский союз молодых людей. – Прим. пер.

 Аллюр – вид походки лошади. – Прим. пер.

 Все братья (искаж. ит.). – Прим. ред.

 Государственное знамя в позднеантичном Риме.

 Воспоминание о битве при Сольферино (фр.) – Прим. пер.

 Лемех – острый наконечник плуга. – Прим. пер.

 Букв. «своеобразный институт» (англ.) – эвфемизм, с 1830-х годов использовавшийся плантаторами Юга США для обозначения и оправдания рабовладения. – Прим. науч. ред.

 Рабовладельцы не голосовали за рабов напрямую, однако количество членов палаты представителей и коллегии выборщиков от каждого штата зависело от численности населения этого штата, включая жителей, не имевших права голоса. Таким образом, плантаторам было выгодно, чтобы при подсчете населения учитывались и их рабы, а представители северных штатов, где рабство было отменено, наоборот, призывали исключить рабов из статистики. «Компромисс трех пятых» заключался в том, что учитывалось только 60 % порабощенного населения. – Прим. науч. ред.

 Статус территории был присвоен региону до того, как он выполнил условия для приема в Союз в качестве штата.

 Circuit riding с английского языка дословно переводится как «объезжающий округ». Имеется в виду судебная практика в США, предполагающая, что служащий суда, называемый иногда circuit rider, объезжал судебные округа, чтобы участвовать в слушаниях. – Прим. пер.

 Так называется небольшое вставное действие между актами и картинами спектакля, преимущественно в опере. – Прим. ред.

 Цитата из Евангелия от Матфея (Мф. 12:25). – Прим. ред.

  Адвокат из прерий (англ.). – Прим. пер.

 Вероятно, речь о выборах президента США 2000 г., когда для определения победителя потребовались многочисленные пересчеты голосов, затянувшиеся на месяц. – Прим. науч. ред.

 Что ж, парни, ваши проблемы закончились, а мои только начинаются (англ.). – Прим. пер.

 Пилящий кости (англ.). – Прим. пер.

 Скорый шаг (англ.). – Прим. пер.

 Поток (англ.). – Прим. пер.

 Город в Виргинии, расположенный примерно по центру между Вашингтоном и Ричмондом.

 Правительство народа, из народа, для народа не должно исчезнуть с лица земли (англ.). – Прим. пер.

 Без злобы к кому бы то ни было, с милосердием ко всем (англ.). – Прим. пер.

 Перевязать раны нации (англ.). – Прим. пер.

 Старый Дикси (англ.). «Дикси», или «Диксиленд» – разговорное название южных штатов Америки. – Прим. пер.

 В медицинском лексиконе фрактура означает перелом. – Прим. науч. ред.

 О принципе антисептики в хирургической практике (англ.). – Прим. пер.

 Болезненно и унизительно одновременно (англ.). – Прим. пер.

 Местная анестезия с применением методов охлаждения.

 Университетский медицинский комплекс в Берлине, одна из крупнейших клиник Европы, действующая с 1710 года. – Прим. науч. ред.

 В июле 1870 г. Франция объявила Пруссии войну, продлившуюся до мая 1871 г. – Прим. науч. ред.

 Архив Грефе и Клинические ежемесячные записки офтальмологии (нем.). – Прим. пер.

 Междисциплинарное сообщество немецких естествоиспытателей и врачей, которое собирается ежегодно с 1822 года, но предоставляет мало свободного пространства для узких специальностей.

 Дуалистическая монархия (от лат. dualis – двойственный) – вид конституционной монархии, в которой монарх обладает ограниченной, но достаточно обширной властью, а правительство несет ответственность как перед ним, так и перед парламентом. – Прим. науч. ред.

 Месть за Садову! (фр.). – Прим. пер.

 Имеется в виду Наполеон I, назначивший вакцинацию от оспы своим солдатам в 1805 году, а не его племянник Наполеон III, правивший в 1870 году.

 Ненависть к Пруссии. Месть. Месть (фр.). – Прим. пер.

 «Пиво национального реванша» (фр.). – Прим. пер.

 Это большой шаг вперед, месье (фр.). – Прим. пер.

 Юнкеры – в Германии (прежде всего Пруссии) социальный класс дворян-землевладельцев. – Прим. пер.

 «Великие болезни и болезни великих. Как заболевания влияли на ход истории». На русский язык вышла в 2022 году.

 Роговица глаза, наиболее чувствительная часть человеческого тела, защищенная рефлексом закрывания век при малейшем прикосновении или даже ожидании такого прикосновения.

 Необычайно умелая (англ.). – Прим. пер.

 Фамилия врача на английском звучит как Bloodgood (blood – кровь, good – хорошо). – Прим. пер.

 Миссия Пастера (фр.). – Прим. пер.

 Термин, использующийся в Германии и Франции для обозначения гостиниц, в которых может предлагаться питание, но отсутствует собственный ресторан. – Прим. науч. ред.

 Мельком (фр.). – Прим. пер.

 О строении человеческого тела (лат.). – Прим. пер.

 Уильям Томсон, первый барон Кельвин, более 50 лет занимавший кафедру теоретической физики в Университете Глазго.

 Неизведанная земля (лат.). – Прим. пер.

 Кристиан Нетлинг Барнард (1922–2001) – южноафриканский хирург, в 1966 году первым в мире выполнивший пересадку сердца от человека человеку. – Прим. науч. ред.

 Прекрасный век (англ.). – Прим. пер.

 Его успехи и неудачи (англ.). – Прим. пер.

 Речь о групповом портрете Шарко и его ординаторов, известном под называнием «Клинический урок в Сальпетриер» (1887) и хранящемся в Университете Декарта в Париже. – Прим. науч. ред.

 Выражение «Царская дорога» (лат. Via Regia) появилось во времена Античности и означает самый быстрый, легкий и разумный способ достичь чего-то. – Прим. пер.

 Pax Britannica (по аналогии с лат. Pax Romana) – период доминирования Британской империи на море и в международных отношениях. – Прим. пер.

 Подробнее о Джозефе Меррике рассказано в его биографии в разделе «Судьбы». – Прим. ред.

 Глава исполнительной власти (англ.). – Прим. пер.

 Уния – союз государств, возглавляемый монархом. – Прим. пер.

 Беринг поступил в Военно-медицинский колледж, где хирурги учились бесплатно, но обязаны были по окончании курса отслужить в армии. – Прим. науч. ред.

 Бледная трепонема (лат.). – Прим. ред.

 Паралитическая болезнь поразила Рузвельта в августе 1921 г. после купания во время отдыха на острове Кампобелло. Вскоре у него был диагностирован полиомиелит. Ряд современных исследователей оспаривают этот диагноз. – Прим. науч. ред.

 Элективная хирургия – та, что не связана с неотложной медицинской помощью. – Прим. ред.

 Гансвурст – комический персонаж немецкого фольклора, обладавший длинным носом. – Прим. пер.

 Места крупных сражений Первой мировой войны. – Прим. науч. ред.

Не все пассажиры «Титаника» взошли на борт судна одновременно: в Саутгемптоне пароход принял 920 человек, остальные присоединились к ним во время остановок во французском Шербуре и ирландском Квинстауне. – Прим. науч. ред.

 Голубая лента Атлантики – приз, присуждаемый океанским лайнерам за рекодную скорость перечесения Северной Атлантики. – Прим. ред.

 То есть буквально «корабельный хирург» (англ.). – Прим. ред.

 Дела очень плохи, дитя (англ.). – Прим. пер.

 Япония первой напала на российский Порт-Артур в ночь на 26 января (8 февраля) 1904 года до официального объявления войны России. – Прим. науч. ред.

 Речь об Австро-германском (1879) и Франко-русском (1894) союзах, постепенно превратившихся в блоки государств, противостоявшие друг другу в Первой мировой войне (Четверной союз и Антанту соответственно). – Прим. науч. ред.

 Grande nation (с фр. – «великая нация») – выражение, которым в немецкоязычных государствах со времен Наполеоновских войн называли Францию, преимущественно с оттенком насмешки. – Прим. науч. ред.

 Бог древних финикийцев, которому те приносили в жертву людей. – Прим. пер.

 Императорский и королевский (нем. kaiserlich und königlich, k.u.k.) – официальная характеристика всего государственного в Австро-Венгрии, отсылавшая к двум главным титулам ее монарха (императора Австрии и короля Венгрии). – Прим. науч. ред.

 Герберт Уэллс. Война миров. Гл. 8. Перевод М. Зенкевича. Цит. по: Уэллс Г. Война миров. Когда спящий проснется. Рассказы. – М.: Правда, 1987. – Прим. науч. ред.

 Анимальные функции – деятельность скелетной мускулатуры, мышечные сокращения, движения, восприятие раздражителей из внешней и внутренней среды. – Прим. ред.

 Митральное лицо (лат.). – Прим. ред.

  Представления, на которых (в частности) демонстрировались люди с видимыми аномалиями развития или редкими заболеваниями, затрагивающими внешность. – Прим. пер.

 Речь о принцессе Диане (1961–1997), известной своей благотворительной деятельностью. – Прим. науч. ред.

 Дж. М. ДеВулф. Исполняющий обязанности помощника хирурга (англ.) – Прим. пер.

 Без отрыва от работы (англ.). – Прим. пер.

 Территория Дакота существовала в США в 1861–1889 годах, после чего была разделена на два полноценных штата (Южная и Северная Дакота). – Прим. науч. ред.

 Люблю и целую, дорогая. Твой любящий муж (англ.). – Прим. пер.

 С наилучшими пожеланиями всем. Твой любящий муж Дж. М. ДеВулф (англ.). – Прим. пер.

 Последний рубеж Кастера (англ.). – Прим. пер.