– Эй, детка, сколько хочешь за то, чтоб покрутиться на моем шесте?

Сальный выкрик сменяет неприятный хохот пьяненьких ублюдков. Уши режет.

Я заставляю себя не слышать голоса, слушать музыку. А не слушать, так хоть вспоминать…

Гибкое тело, блестящий купальник принцессы Леи и две завитушки волос по бокам. Из роскоши, доступной мне – золотая маска на пол-лица.

Я хотела на все лицо, но Марк – хозяин клуба – сказал, что с такими условиями я могу валить искать другую работу. Он не будет тратить свое время на стриптизершу, которая хочет показывать только тело.

– Пойми, киса, – он объяснил тогда снисходительно, – всем похрен на твои глаза, но не похрен на губы. Да, представь себе, наши клиенты хотят видеть рты девочек. Губки, на которые они хотели бы кончить. Хочешь скрывать лицо – иди в веб-кам. Там не важна эстетика, зато нужно уметь делать десять сквиртов на камеру за час. Сможешь?

Я не стала уточнять, что такое сквирт. Побоялась… Не пройти собеседование.

Золотую масочку он мне все-таки разрешил, но я в ней сомневалась. Бестолковая она была. Маска для антуража, не для того, чтобы хоть как-то защитить меня. Нет.

Все сейчас смотрят на меня и видят. И хотят. Судя по количеству летящего на подиум бабла – очень хотят.

Думать об этом тошно. Но реальности похрен на мою дурноту, не закончу номер – не получу денег. А деньги мне пиздец как нужны. Много!

Я научилась никого не видеть. Никого не слышать. Посвящать себя только танцу, твердому шесту, единственной своей точке опоры.

Ох, папа, папа…

Помню, как записалась на стрип-пластику вместо балета. Хотела тебе досадить.

Такая дура. Сейчас все бы отдала, лишь бы ты был жив. И вела бы себя как пай-девочка. И точно знаю – что узнав, чем я сейчас зарабатываю, ты – отлупил бы меня до синяков, даром, что дочка уже на третьем курсе института учится. И я бы вытерпела, правда-правда.

Лишь бы всего этого не было.

– Умница, Цыпа, – одобрительно роняет Марк, когда я прохожу мимо него к гримерке. Пытается хлопнуть меня по заднице, но я вертлявая – уворачиваюсь.

– Золотая у тебя задница, Цыпа, – слышу вслед, – дай подержаться на счастье.

Поднимаю над плечом средний палец.

Марк бесит, хоть и не самый сволочной мудак в моей жизни. И пусть его комиссия – больше на двадцать процентов, чем у других владельцев стрип-клубов, но Марк хотя бы не заставляет спать с клиентами. Ну, то есть другие девочки, конечно, трахаются, за “чаевые”, но можно и без этого. Мне это было важно. Потому что… Ну…

Должна же быть черта у падения, да? Красная линия, за которую не переходишь.

В гримерке становится чуть лучше. Тут правда теснота, на десять квадратных метров – семь баб по пуфикам, пудрятся, красятся, пошлят.

– А ты видела этого, качка из-за седьмого столика? Знаешь какой у него член? Семь сантиметров.

– Гонишь. Я у него на коленях сидела. Там прекрасный конский размер.

– Просто Линка у нас плохо старалась, вот и не встало у него, – хохочет Тома, смывающая с себя поплывший макияж гейши. Тома у нас на сцене Моника. Ну, не мне придираться, я у нас тоже на сцене Лея, а не Катя.

Со всех сторон раздаются ехидные смешки.

– Да нет, правду вам говорю, – вопит раскрасневшаяся Линка, – я вчера весь вечер его в привате обрабатывала, там сморчок.

Я нетерпеливо поглядываю на время. С Марком у меня договор, если за полчаса после выхода на сцену про меня никто не спросит, значит – я могу идти домой. Точнее – получать расчет за сегодня и идти в свою общагу.

И мне уже не терпится избавиться от этих тонких лямочек, которые красиво именуются моим “костюмом для выступлений”. Спрятаться в огромную толстовку, смыть вызывающий макияж, заделать волосы в хвост, надвинуть кепку на глаза, бегом пролететь два квартала от клуба и только там вызвать такси. Чтобы никто не догадался, даже не подумал, чем я зарабатываю.

В уведомлениях всплывает – “оплатить клинику до послезавтра”. Два дня осталось. Надеюсь, Марк сейчас порадует меня хорошим гонораром. Потому что иных способов достать пятьдесят штук за два дня я просто не знаю. Ну, зря, что ли, я выпрашивала у него это время в самый пик вечера?

В СМС-ках непрочитанное от неизвестного абонента.

“Надо поговорить, сестрица”.

“Иди на хер” – отбиваю кратко, сохраняю контакт как “Урод 19”, блочу и этот номер. После того, что мой драгоценный братец сделал с моей жизнью – говорить я соглашусь только с его телом в гробу.

Это он проиграл нашу квартиру, которую мама сдуру переписала на него.

Это из-за него мать уже полгода лежит парализованным овощем, и ради её лечения я пошла на то, от чего теперь всю жизнь не отмоюсь.

– Эй, принцесса, – Тома-Моника щелкает пальцами у меня перед носом, – Марк тебя зовет, спускайся с небес.

– Ишь ты, чего захотела, – хихикает Линка, – Катька у нас звезда. Будет она спускаться до нас, грязных шлюх.

Никогда не говорила им ни слова по поводу всех их развлечений и “подработок”. А вот им до меня дело почему-то есть. И до того, что я в этом клубе только танцую – тоже.

– Ну и зря, – хмыкает Моника, – глядишь, поумерила бы свой гонор, стала бы посговорчивей к клиентам, и не пришлось бы столько пахать за гроши. Сколько ей предлагал тот красавчик? Двадцать штук за ночь?

Вспоминаю “красавчика” – мужика с залысинами и пузом. Передергиваюсь. Да будь он даже Джонни Депп или Орландо Блум, все равно я не хочу продаваться. Хотя бы что-то чистое во мне должно остаться. Хотя бы одно спокойное место в той грязи, в которой я уже почти с затылком бултыхаюсь.

К черту их. К черту их всех. Монику, урода-братца и того козла с залысинами. Иду к Марку, он встречается мне почти сразу.

– Ну, что ж, пляши, цыпа, – скалится он белозубо, – тебя хотят в привате. На максимум.

Вот ведь черт, а я так хотела выспаться перед завтрашними лекциями. Ройх шкуры спускает тем, кто смеет на его парах зевать, а еще большего усугубления его неприязни я допустить не могу. Но отказаться от привата тоже нельзя, Марк мне просто не заплатит. А мне нужно, чтобы заплатил.

Хоть в привате и хуже танцевать. Страшнее.

– Ах, да, шмотки смени, – рявкает Марк мне вдогонку, – клиент хочет костюм “шлюшки-студентки”.

Переодеваюсь безразлично. Развратная Лея, студенточка в юбке, не прикрывающей трусы, полицейская в черном латексе – костюм значения не имеет. Уж коли зарабатываешь ты раздеванием и развратными извиваниями у пилона – чего уж тут строить? Только маску надо сменить. С золотой, на сетчатую кружевную.

– Улыбайся, Цыпа, – Марк успевает заметить меня перед дверью в номер, – что за кислая мина? Ты вообще зарабатывать сегодня собираешься?

– Разумеется, – нацепляю на лицо выражение для выступлений, – я выну из него все до копейки.

– Мою долю занести не забудь.

Черная ручка приватного номера мягко поворачивается под моей ладонью. Там в номере – только свет алых ламп, пилон и черный кожаный диван.

– Добрый вечер, – улыбаюсь откровенно, но глаз не поднимаю. Смотрю на туфли, только на блестящие мужские туфли.

Не видеть их лиц – так гораздо проще.

– И тебе привет, Иванова, – вальяжно и медленно тянет клиент с дивана. Голосом, от одного только звучания которого мое сердце прыгает в пропасть.

– П-профессор?

Он, точно он… Эти темные глаза столько раз снимали с меня шкуру на лекциях – невозможно ошибиться.

Господи, господи, господи…

– Профессор, – он издевательски это выдыхает, запрокидывая голову, – что, Иванова, за три года так и не удосужилась выучить мое имя-отчество? Как ты при этом дожила до третьего курса?

Хуже нет ничего – стриптизерше на смене встретить кого-то знакомого.

Но любой другой знакомый не оказал бы на меня такого эффекта.

Просто потому, что ни один другой мой знакомый не испытывает такого желания вышвырнуть меня из университета, как Юлий Владимирович Ройх.

Я… Ну, сама виновата в общем-то. Это моя выходка на первом курсе стоила ему места декана. Я это знаю, поэтому на зачеты и экзамены к нему я всегда хожу, выучив лекции на зубок. Просто потому что знаю, даже этого недостаточно, чтобы он поставил мне приличную оценку. Он меня ненавидит. Это все знают. Даже в деканате уже не удивляются, когда я прихожу оспаривать полученные у него тройки.

– Это твой план? – едко тянет Юлий Владимирович, обдавая меня таким презрением, что дыхание аж перехватывает. – Простоять столбиком все оплаченное время? Ты уверена, что ты выбрала правильное ремесло для заработка? Мне, наверное, стоит забежать к хозяину клуба, обсудить твою “профпригодность”.

Нет, этого я точно допустить не могу…

Из десяти клубов, в которые я пробовала устроиться, только Марк не настаивал на “дополнительных услугах” для клиентов. Только Марк не отпускал похабных намеков и ограничивался только шуточками, не приглашая к себе в кабинет, чтобы “обсудить рабочий график”. Только Марк выдает девочкам браслеты с кнопкой безопасности, на которую можно нажать, если клиент позволяет себе лишнего.

– Что вам нужно? – шиплю я, отчаянно желая провалиться сквозь землю. Сама еще не понимаю, насколько глубоко вляпалась. То, что вляпалась – точно.

Господи, если в универе узнают…

Хотя почему “если”, Катя? Узнают! Непременно узнают. Глянь в лицо Ройха, видишь – глаза горят предвкушением? Вот.

Меня выгонят. Со скандалом. Сбудется его мечта.

– Я оплачивал два часа приватного танца, Иванова, – Ройх расслабленно разваливается на кожаном диване, – не трать мое время, начинай.

Это ведь месть. Да-да, это точно месть. Как хорошо он её охладил. До температуры льда. Разумеется, он понимает, что разоблачения такого уровня – унизительны. Танцевать перед ним – унизительно. Впрочем, по идее – не мне кривить губы. Какая разница? Вот именно что никакой.

Ну что ж. Места в универе я лишусь, но работу потерять точно нельзя. Иначе мамино лечение оплачивать будет нечем. Значит, Ройх должен уйти отсюда удовлетворенным. Насколько это вообще возможно.

– Хорошо, – скалюсь в злой улыбке, – только держите свои руки при себе, профессор! Вам полагается только танец.

Я вижу, как вздрагивают тонкие губы. Брезгливо, неприязненно, но болезненно. У меня есть право на эти слова, он знает.

Только потому, что у меня были эти права – ему не удалось вышвырнуть меня из универа. Просто потому что все знали, что в вопросе меня он предвзят.

– Меньше слов, больше дела, – презрительно бросает он, – это тебе не зачет. Придется постараться, чтобы заработать свои чаевые!

Ну что ж…

Неважно кто он. Мой профессор, папа римский или король Георг четырнадцатый – неважно. Такой же, как и все, мудак с похотливыми глазами. Из тех, кто подается вперед, когда я ставлю ногу на “случайно” забытый стульчик, чтобы поправить якобы сбившийся чулок. Конечно, все это потому, что номер уже начался.

Двухчасовой приват – на самом деле крайне дорогая из-за своей длительности программа. По сути, любой, кто её заказывает, хочет томления на медленном огне, с докаливанием до температуры вулкана.

Да пожалуйста.

Я в этом “шоу-бизнесе” девятый месяц. Я уже знаю толк. Недаром другие стриптизерши из клуба меня не любят. Слишком быстро учусь.

Марк называет это моим талантом. Я – считаю настоящим проклятием. Наверное, не получайся у меня это – я бы не стала даже пытаться. Не подсела бы на эту иголку быстрых денег, способных оплатить счета за мамино лечение.

Но у меня получается.

И бросить сейчас – все равно что приговорить мать к смерти. Долгой, мучительной смерти на улице, потому что квартиры у неё теперь нет, а в мою общагу её не пустят. Да и на работу не возьмут. Сомневаюсь, что пенсии по инвалидности хватит на съем жилья. Оно в Москве дорогое.

А так – врач говорит, у мамы есть шанс на восстановление…

Мои ноги страстно стискиваются на пилоне, я вращаюсь вокруг своей оси и думаю о маме. О счетах, которые смогу оплатить.

О…

– Отвратительно, – едко комментирует Ройх, – Иванова, ты – как вялая рыба. Никаких эмоций. На клиента не смотришь, смотришь сквозь него. Тебе вправду платят за эту халтуру? По-моему, это ты должна приплачивать.

Сволочь. Ему нужно, чтобы я на него смотрела. Ему нужны мои эмоции. Нужно, чтобы я сделала вид, что умираю от желания ему отдаться?

Поднимаю глаза, встречаю взгляд профессора, облизываю губы.

Раз вы так хотите, Юлий Владимирович. Сами пожалеете. Точно знаю. Знаю, что вы – не образцовый, приличный препод. А кобель озабоченный, только и всего.

Искренние чувства?

Что ж, их есть у меня. Правда не вожделение, ни разу, но ненависть к скользкому ублюдку, уклонившемуся от справедливости, у меня была. Очень-очень много.

Уж больно хорошо врезалась мне в память рыдающая навзрыд Анька. Моя подруга, которой этот озабоченный кобель предложил проставить оценку за зачет после того, как он ей “билеты поможет повторить”.

Конечно, она не согласилась. Конечно же, он её завалил. И даже поставил вопрос об отчислении, пользуясь положением декана.

Но боже мой, как отчаянно я ненавидела Ройха в тот момент. На что угодно готова была пойти, чтобы эту сволочь сняли с деканства и вообще вышибли из универа. Таких нельзя пускать к преподаванию. У них внутри все сгнило.

Тогда мы с Анькой и придумали тот план.

Безумный, отбитый, примерно, как мы в то время.

На следующий его экзамен я пришла в полной боевой готовности. Дерзкое мини, яркие губы и диктофончик включенный в кармашке темного жакета.

Шла последней, вопреки себе, когда аудитория уже совершенно опустела. Никогда еще так не лажала с изложением материала, как в тот экзамен. Дождалась, пока Ройх, озадаченный моей феноменальной тупостью, сведет брови над переносицей и спросит.

– Да что с вами такое, Иванова? Вот эти задачи вы на лекциях на раз щелкали.

Я облизнула губы тогда. Изобразила волнение. Созналась, что переволновалась, пожаловалась на проблемы с пониманием материала.

Спросила, не может ли Юлий Владимирович мне как-то помочь. Лично.

Он долго молчал. Смотрел на меня. Потом встал из-за стола, обогнул стол, остановился рядом, все так же глядя на меня сверху вниз, заставляя меня испытывать острейшее желание сбежать куда-нибудь подальше.

А потом жесткие пальцы легли ко мне на подбородок, горячие губы впились в мои. Мой первый поцелуй… Не думала, что просру его настолько бездарно. На ублюдка, который вообще не заслуживал ничего подобного.

Странно, наверное, слушать такие откровения от студентки, но тогда…

Я только выпустилась из школы. А папа у меня отличался довольно жестким характером и выбраться погулять с мальчиками у него смог бы только суперагент. Так что да. Ройх был первым мужчиной, который меня целовал. И только за это я его ненавижу. Потому что весь этот хмель первого мужского прикосновения, жажды и трепета перед большей силой… Нет, не должно было со мной всего этого происходить из-за озабоченного кобелины в кресле декана. Он не был достоин.

Да-да, не для него моя роза цвела. Для кого угодно, но не для такого морального урода.

И все же… Он меня поцеловал. Нетерпеливо, не давая отстраниться, и – судя по наглым лапам, обжимавшим меня тогда – хотел он большего.

Спасибо хоть за то, что остановился.

Остановился, выдохнул, что-то вроде “Нет, не здесь”, проставил мне зачет и выставил, пообещав перезвонить в ближайшие дни.

Не перезвонил конечно.

Ему быстро стало не до этого, потому что запись нашего разговора, включая и ту часть, где он роняет, что зачет – дело ерундовое, и предупреждает меня, чтоб я не распространялась о поцелуе – все это улетело в деканат тем же вечером.

И даже сейчас, уже пережив то, что пережила, о сделанном мной выборе я не жалею. Еще бы раз так сделала, лишь бы добиться его увольнения.

Его не уволили. Сняли с деканства, влепили выговор. Но не уволили. Потому что у урода оказалось слишком много связей. Потому что он слишком дорог для кафедры.

Потому что… Да какая разница.

Важно, что сейчас он сидит на кожаном диване напротив меня, и поедает глазами. Наслаждается моментом моего унижения. Упивается тем, что сейчас может швырнуть мне пару тысяч и почувствовать себя хозяином положения.

Липкий, мерзкий хищник. С каждой секундой, с каждым движением, с каждой новой связкой, я понимаю – меня тошнит от него все сильнее. Настолько, что еще чуть-чуть – и я просто хлопну дверью привата и вдрызг разругаюсь с Марком. И это будет такая катастрофа!

Дальше ведь только панель.

Что мне делать?

Хочу прекратить эту пытку сейчас. И чтобы он больше не приходил.

Значит, придется делать то, что я совсем не хочу – идти в атаку. Провоцировать его. Да так, чтобы Марк потом, проглядев записи с камер, ко мне не приебался. Значит, все, что я должна себе позволить, должно смотреться как элементы номера. Отлично. А еще – можно поболтать. Девочки это обожают – личный контакт с клиентом всегда помогает опустошить его карманы.

Главное что? Чтобы он сам зашел за красную линию.

Впрочем, развести такого озабоченного ублюдка будет несложно. Один раз я его уже развела. И сейчас – тоже справлюсь. Тем более, что делать ничего не надо. Вполне характерная выпуклость на брюках уже имеет ярко-выраженный характер. Все что мне надо – слегка его подтолкнуть.

– Профессор, – тяну игриво. Делаю вид, что не знаю его. Потом буду врать Марку, что просто приняла правила игры клиента. Ну, захотел он сходу отыграть препода, и что? Ну, угадал мою фамилию. Скажем честно, более известной фамилии чем Иванова на свете просто нет. Петрова, разве что.

– Неужели вы все еще недовольны, профессор? – сладко тяну, прокручиваясь на пилоне медленно, зацепившись за него одним носком. – Я так старалась, так готовилась, а вы – недовольны? Ну же, скажите, какая у меня оценка?

Ничего не говорит. Просто подбирается вперед, таращась на меня еще пристальней.

Боженька, боженька, и почему ты всегда пихаешь моральных уродов в эстетичную упаковку? Потому что вот по нему – презентабельному роскошному мужику – даже моя матушка не могла сказать, что он лазит студенткам в трусы за зачеты.

– У такого хищника вообще проблем с бабами быть не может, – протянула она тогда, когда огрызки скандала в универе долетели до нас и мне пришлось объясняться.

Мне много тогда перед кем пришлось объясняться. Перед деканатом – в том числе. И в том, что это была осознанная провокация – тоже. И что на самом деле я прекрасно знала билеты, могу ответить не выходя из преподавательской.

Он и вправду похож на хищника, поджарый, мускулистый, темноглазый, источающий странное чувство опасности.

И как только он поднимается на ноги – мое сердце отбывает куда-то в Африку, не удосужившись написать мне прощальную записку.

Шаг, второй, третий…

Он все ближе, мне – все страшнее. Но я не антилопа, я не имею права дать деру тут же, как заметила гепарда. Мне нужно еще немножко потерпеть и потанцевать. Плеснуть ему еще моей кипучей неприязни, что я выдаю за страсть, пусть подавится…

Он выбирает для атаки момент промежуточной связки, предназначенный больше для моего отдыха и разгрузки кипящих от напряжения мышц. Падает вперед, до боли стискивает мои пальцы на пилоне, замирает в нескольких сантиметрах от моего лица.

– Сколько хочешь за ночь, а, Иванова? – шипит сквозь зубы.

– У вас столько нет, – скалюсь я, делая шаг назад. Зря. Потому что он надвигается на меня, преследуя.

– Просто назови мне сумму, Иванова, – настойчиво требует он, зажимая меня у стены, – так сложно? Циферки в твою пустую голову не помещаются?

– Оставьте меня, – вскрикиваю, пытаясь его оттолкнуть, – я не хочу. Не хочу, слышите?

– Какая удивительная разборчивость для шлюхи, – тихо шепчет Юлий Владимирович, все ниже склоняясь к моему лицу, – и чем же я тебе не угодил, можно спросить? Или ты разборчивая? Какие члены предпочитаешь, толстые, тонкие?

Нервы сдают. Я зажимаю левой рукой кнопку на браслете. Эту цацку с кнопочкой, замаскированной под камушек на круглом центральном элементе, выдают всем, кто идет в приват. Когда клиент отказывается слышать слово нет. Именно благодаря ему спустя уже две минуты в номер вламывается мордатый амбал Ванечка. Вообще-то он меня бесит – слишком часто подкатывает яйца, но вот сейчас – рада ему.

– Слышь, мужик, тебе популярно объяснить, что означает слово “нет”? – воодушевленный перспективой разборки рычит Ванечка.

– Я вообще-то знаю, – сухо комментирует Ройх, не разворачиваясь к гостю, – шли бы вы, любезный…

– Это ты сейчас пойдешь, – бодро скалится Ванечка, – ну, или поедешь. Чего выбираешь?

Ройх бросает на него задумчивый взгляд, будто прикидывая весовую категорию. Снова кидает взгляд на меня. Потом – делает три шага от меня, в сторону двери.

Неужели все? Неужели уходит?

– Иванова! – вздрагиваю, услышав его голос. Поднимаю глаза. Вижу, как он швыряет на пол между нами несколько купюр.

– Заслужила, – цедит с бесконечным презрением. И сваливает.

– Это что, все? – Марк смотрит на выложенные мной на его столе купюры с совершенно отчетливым разочарованием.

Мало, конечно. Пять тысяч всего. С учетом того, что он забирает семьдесят процентов – копейки. Обычно из привата приносят минимум двадцатку.

– Он полез меня лапать, – хмуро бурчу я, пытаясь затылком уйти глубже в широкую толстовку, – я вызвала охрану. Посмотри по камерам, если не веришь.

– Я уже их видел, Цыпа, – Марк красноречиво щурится, напоминая, что на слово он мне верить не собирался, – и уже успел понять, что ты его осознанно дразнила. Обещала дать и не дала. Это постоянный клиент, между прочим, был. Уже два месяца у нас пасется, спускает на “бонусы” хорошие суммы. Если этот его приват станет единственным заказанным – получается, ты его разочаровала. Спугнула нам клиента.

– Мне надо было с ним переспать, что ли?

– А ты у нас что, дохуя щепетильная, Цыпа? – рявкает Марк. – Так я могу напомнить тебе, что такое – остаться исключенной из списка допускаемых в приват.

– Не надо, пожалуйста.

Выдыхаю раньше, чем понимаю, насколько жалкой сейчас смотрюсь. Но если говорить правду – основные деньги действительно крутятся в привате. Когда ты на общем подиуме, деньги, конечно, летят. Но только при личном контакте из клиента можно вытянуть действительно много.

– Ты говорил, что оставляешь это решение за мной, – произношу немеющими губами, – и мы договаривались…

– Откровенно говоря, Цыпа, трепет твоей целки меня не особо трогает, – Марк неприятно кривится, – не хочешь трахаться с клиентами – твоя проблема. Только в этом случае, будь добра, не распугивай моих клиентов. Не заходи за грань.

Ну вот как ему объяснить…

Да насрать ему на те объяснения, я понимаю.

– Я не буду больше, клянусь, – подаюсь вперед, надеясь, что мое отчаяние его разжалобит, – Марк, пожалуйста, ты ведь знаешь мою ситуацию. Я не могу…

– Мне похуй на твою ситуацию, Цыпа, если ты ложишь на мою, ясно?

Пару минут он молчит, потом вытягивает из кармана несколько денежных пачек. На каждой резиночкой пришпилено имя девочки, чей танец собрал эту кассу. От моей пачки он отнимает аж половину. А ведь это уже после его комиссии.

– Это штраф, Цыпа, – заявляет Марк, швыряя мне скудный остаток от гонорара, – пятерку свою, так и быть, забери. Но еще один такой раз, и я тебя вышвырну с голым задом. И это тебе не блядская метафора. Как есть выкину, в одних трусах. Поняла?

Киваю молча, сглатывая бешенство.

Спасибо, Юлий Владимирович, благодаря вашему без меры озабоченному члену я остаюсь при жалких пятнадцати тысячах. Нет даже половины необходимой для продления месячного содержания мамы в клинике суммы. Блядь!

– До конца недели свободна, Цыпа.

– Но как же смена в среду? Ты обещал…

– До конца недели, Цыпа, – Марк безжалостно смотрит на меня, – ты слишком охуела. Подумай над своим поведением. Надеюсь, на субботнюю смену придешь голодной и рвущейся в бой.

Куда я, твою мать, денусь, а?!

Как договариваться с клиникой – ума не приложу. Я их основательно достала вечными просьбами о переносе платежей.

Вот только если Марк что-то решил – хрена с два он отступится. Пощады от него ждать не стоит, у него таких как я – восемнадцать в основном составе и двадцать четыре в запасе. Мое место есть кому занять. Все хотят денег.

Во мне сложно узнать стриптизершу, когда я выхожу из гримерки. На одну толстовку я надеваю вторую, чтобы скрыть контуры тела. Джинсы надеваю самые бомжатские, мешковатые. Кепку надвигаю на лицо, волосы завязываю в узел.

Не хочу, чтобы хоть кто-то меня узнал, не хочу, чтобы вообще со мной хоть кто-то заговаривал. Для этого проще быть этаким человеком-мешком.

Никогда не вызываю такси у клуба. Не дай бог. Ухожу в сторону квартала на три, забираюсь в какой-нибудь тихий двор и только оттуда вызываю машину. Жаль, что смены поздние – в три утра здесь еще не ходят автобусы. Иначе здорово бы экономила. Но увы. До метро здесь далеко, а я и так дергаюсь от каждого шороха.

А в этот раз за мной еще и увязывается какой-то хмырь.

Сначала я, конечно, путаю его с Ройхом – озабоченному преподу ничего не стоит подождать меня и опознать за этим мешком. Я примерно так хожу в универ, всякий раз, когда его лекции возникают в расписании.

Нет. Один раз только глянула назад, поняла – не он. Мой мудак-профессор на голову выше. И более… Атлетичен, что ли. За мной идет какой-то коренастый тип.

Прибавляю шагу, надеясь, что ошиблась, и что парень просто идет по своим делам по совпавшей траектории. Слышу, как за моей спиной преследователь переходит на бег. Сука!

Срываюсь с места, набирая скорость. Не успеваю далеко убежать, мужик меня нагоняет, хватает за плечо, дергает назад.

– Эй, ты, мне твой брат денег должен.

– Да похуй, – пытаюсь вырваться, но мужик оказывается сильнее. Заламывает мне руку, толкает к оказавшейся так близко пластиковой стене остановки.

– Он сказал, ты расплатишься, – рычит утырок, шарит по моим карманам. Я лягаю его в ногу, не целясь, куда то попадаю, но тут же огребаю тяжелым кулаком между лопаток.

Больно так, что в голове кровавый туман стелется.

Самый пиздец в том, что, судя по всему, Вовочка все-таки узнал, где я работаю, и прислал ко мне своих кредиторов. Значит, мне пора менять работу. И сучий же он потрох, что никак не может оставить меня в покое! Мало ему проигранной квартиры. Мало ему маминых сбережений. Мало ему… всего, пущенного на ветер отцовского наследства.

Теперь он берет в долг и переадресует ко мне дружков-ублюдков.

Мои деньги, мои пятнадцать тысяч оказываются в руках у утырка, а я – только жалко скулю, пытаюсь совладать с дыханием.

– Где еще? – мне сильнее заламывают руку. – Он мне сотню должен, а это что за хуйня?

– У меня ничего нет, – шиплю зло, – и не будет. Я не плачу по его долгам.

Понятия не имею, до чего бы дошла эта дивная беседа, если бы именно в это время рядом с остановкой не взвизгнули тормоза, втопленные в пол на полном ходу.

– Эй, уебок, отвалил от неё, быстро.

Даже не знаю, чему я удивилась больше.

Лютой матершине из уст препода, который на людях весь из себя культурный и приличный человек? Или тому, что я сейчас была готова разрыдаться от радости, услышав голос ненавистного мне Юлия Владимировича Ройха.

– Не лезь, мужик, – бритоголовый хмырь пытается строить крутого, – курва мне денег должна.

– Ничего я тебе не должна, – вскрикиваю яростно, и тут же расплачиваюсь за поданный голос.

– Заткнись, – мудак снова прикладывает меня об пластиковую стенку. Потрох сучий. Ладно, в универ, но как я перед клубом-то эту мерзость замажу?

За моей спиной кто-то рычит, хлопает бешено дверца машина, я ощущаю движение спиной. А потом хмыря швыряет назад, и он все-таки выпускает мою руку из захвата.

Я действую как-то заторможенно, по крайней мере – мне так кажется, когда оборачиваюсь. Потому что позади меня обнаруживаются два тесно переплетенных мужских тела, сцепившихся в такой яростной драке, будто оба они хотят угробить друг друга. А может… И правда хотят…

А я как дура, стою, смотрю, хотя по идее, мне бы бежать отсюда…

– В машину лезь, безмозглая, – через силу, но я опознаю в этом злом, жгучем до боли приказе голос Ройха. И прихожу в себя. Бросаюсь к его тачке – ни в жизнь бы не села, если б не ситуация, ныряю на сиденье рядом с водителем, снова прижимаюсь к стеклу, чуть ли не носом.

Господи, никогда бы не подумала, что наш озабоченный мудак не только в черчении спец, но и в кулачных боях. Или это он просто злой настолько?

Как бы то ни было, дерется он так, будто в свободное от преподавания время проводит время на боксерском ринге. И явившийся ко мне за Вовкиными долгами кредитор, которые смотрится более мощным, раз за разом пропускает по морде. Раз, еще раз…

В моей крови медленно закипает кайф. Была б моя воля, сейчас бы рядом попрыгала, и даже помахала бы Ройху помпонами. Потому что… Единственным человеком, которого я ненавижу больше, чем тех, кто дает моему уроду-братцу в долг, является сам мой братец.

И это такой кайф – видеть, как Вовочкин дружбан огребает по самое не могу. В следующий раз он подумает, стоит ли давать Вовочке в долг.

И даже плевать, что выписывает животворящие пиздюли не кто-нибудь, а тот, кого я ненавижу и презираю. От взглядов которого каждую пару хочу помыться.

Похрен.

Сейчас я им любуюсь. Как никем. Не ожидала, вот правда.

В какой-то момент удар бритоголовому наносится близкий к критичному. Он валится на землю и не торопится встать. На месте Ройха – я бы пару раз двинула упавшей мрази в брюхо, до того ненавижу всю эту шваль, что пытается забрать у меня последнее, но Юлий Владимирович только сплевывает и быстро шагает к машине.

Садится, заводит двигатель, на меня не смотрит.

Машина трогается с места, и все что мне остается – смотреть, как бритоголовый слабо шевелится на тротуарной плитке.

– Пристегнись.

Сначала не очень получается осознать это слово. Что?

– Тебе все повторять по двести раз надо, Иванова? – выдыхает Ройх, и у меня от его бешенства мороз идет по коже. – Пристегнись уже.

Мои пальцы кажутся мне ужасно неуклюжими. Впрочем – не только мне, и совсем не кажутся.

Ройх бросает на суетливую и такую неловкую меня косой взгляд и брезгливо морщится.

– Что, с пилоном тебе сподручней справляться? Или ты все-таки члены щупать предпочитаешь?

Заливаюсь жарким румянцем, ежусь, пытаясь справиться с вернувшейся неприязнью. Не надо было его слушаться. Надо было сваливать и вызывать такси. А сейчас…

– Что, ни ответа, ни спасибо я от тебя не дождусь? – ядовито цедит Ройх.

– Спасибо, – благодарность выходит вымученной. Благодарить его мне по-настоящему сложно, потому что самое последнее, чего бы я хотела в своей жизни – это быть обязанной Юлию Владимировичу Ройху.

Хотя нет – быть избитой кредитором моего ушлепка-братца, пожалуй, хотела бы чуточку меньше.

– Охуенная из тебя собеседница, Иванова, – с кислотным сарказмом роняет Ройх, с какой-то совершенно отчетливой жесткостью выкручивая руль на перекрестке, – ничуть не удивлен, что стриптиз – все на что тебя хватило. С такой коммуникабельностью больше никуда тебя не возьмут. Даже не понятно, на кой хер ты учишься. Какой из тебя архитектор?

– Не ваше дело.

Хочется вцепиться ему в глотку, а лучше – броситься на полном ходу из машины. Только вот беда – у меня нет девяти жизней, как у кошки. Приходится терпеть. И огрызаться хотя бы не на каждое его слово.

На мое счастье – Ройх затыкается в кои-то веки. Так и едет, обливая меня презрительным молчанием. Похрен. Пусть будет презрительное молчание, лишь бы не приебывался.

Сижу на своем месте, делаю вид, что смотрю вперед, а на самом деле – на разбитые в хлам костяшки кулаков профессора. Снова и снова вспоминаю тот жестокий восторг, который меня одолевал, когда я наблюдала за дракой. За меня… Уже давно никто не заступался. Даже Анька, с которой с начала года резко ухудшились отношения. Видимо, слишком разные мы стали.

Я – слишком зациклилась на заработке, стала слишком душной для легкой на подъем Аньки. Ну и правильно, ее родители были живы и здоровы, и продолжали быть вполне обеспеченными людьми. Настолько, что Анька по праву считалась мажоркой. Я не была такой, пока папа был жив, но вполне себе принимала стипендию за прибавку к личным деньгами. Сейчас – уже не до этого. Сейчас – учусь на эти деньги жить, каждую заработанную копейку откладывая в кошелек под неудобным общажным матрасом. Для мамы.

Резкая остановка выталкивает меня из мыслей, в которых предпочла спрятаться. Смотрю в окно, вижу светящуюся вывеску какой-то гостиницы.

– Куда вы меня привезли? – дергаюсь, совершенно позабыв про ремень безопасности.

– Туда, где я смогу тебя наконец трахнуть, – глухо отвечает Ройх, глядя прямо перед собой, – и выкинуть уже из головы, к чертовой матери.

В ушах звенит, щеки пылают.

– Ну что ты так на меня вытаращилась, Иванова? – холодный голос Ройха, как ушат воды. – Ей богу, не видел бы своими глазами, как ты вьешься на пилоне без лифчика – подумал бы, что ты в монастырь собралась. Не строй целку. Можно подумать, для тебя это в новинку.

В том-то и дело, что да…

Но говорить это, даже яростно, с напором – сознаваться в собственной неопытности именно Ройху…

Я вылетаю из его машины, быстрее, чем успеваю сообразить. Хлопаю дверью с размаху, оглядываюсь, вижу стоящее на краю стоянки такси и водителя, жрущего шаурму, бросаюсь к нему.

– Свободен?

Водила умудряется утрамбовать себе за щеку остаток шаурмы и торопливо кивает. Видимо, с заказами совсем пиздец.

– Катерина! – слышу голос сзади, но только голову в плечи втягиваю. Игнорирую. Лучшее, что могу.

Что будет в универе – даже думать не хочу. Но теперь уже ничего не поделаешь.

– Кто это был? Парень твой? – отъезжая, водитель начинает проявлять любопытство.

– Нет. Просто козел, – отвечаю тихо, закапываясь глубже в недра толстовки.

– За нами едет.

Оборачиваюсь к заднему стеклу, и по спине медленно начинает течь холодный пот. И вправду едет, заоблачно понтоватый Ройховский Лексус. Повторот за поворотом, квартал за кварталом. Отстает ненадолго, потом снова нагоняет.

– Сука… – тихо шепчу, впиваясь ногтями в кожаную обивку сиденья. Ну вот что ему от меня надо? Мало, что ли, дур на нашем архитектурном, которые не могут сдать Юлию Владимировичу графику, физику зданий или термех? Почему я, почему я, почему я? Мне и так как-то дохуя проблем по жизни.

Картинки рисуются совершенно безрадостные. Вот сейчас мы доедем до общаги. Ройх выйдет из машины, дойдет до дежурной коменды и своим преподавательским авторитетом продавит идею оставить меня ночевать на улице. Там сегодня Мария Петровна, она вообще-то пускает меня, хоть я и возвращаюсь в общагу позже оговоренного часа. Но если свидетелем того будет преподаватель – не пустит.

Может, конечно, у Ройха в планах и нет переться за мной в общагу. Просто хочет зажать меня до неё. И… Это, пожалуй, еще хуже. По крайней мере, я могу прикинуть, к кому на первом этаже могу постучаться, чтоб меня пустили. А вот как отбиваться от озабоченного козла – представляю слабо.

Нет, надо было все-таки заняться самбо, папа ведь говорил, что девушке это не будет лишним, а я…

На стрип пошла.

Сама, блин, путь выбрала.

Да кто бы знал, что так занесет нелегкая.

Когда шла на стрип – с деньгами проблем не было. Ни у меня, ни у отца, который мне наличные подкидывал. Это потом у него проблемы начались. А уж после того, как он повесился, стало совсем худо.

– Приехали, девушка, – покашливает таксист, – с вас полторы тысячи.

– Сколько? – охреневаю. – Ты двадцать минут ехал.

– Ночной тариф, выходной день, – не мигнув и глазом сообщает мужик, – сами не заплатите, могу попросить заплатить вашего козла. Вон он, как раз паркуется.

Увы, он прав – черный Лексус Ройха и вправду ненавязчиво так выворачивает на край парковки. У меня в желудке будто кувыркается что-то склизское и холодное.

Шарюсь по карманам, нахожу выжившие от гонорара два косаря.

Чуть не реву, потому что это не просто не деньги, слезы просто. Надо было забрать у того утырка деньги хоть за сегодняшнее выступление. А это…

– У меня сдачи нет, – упирается водила. Мудила, блядь!

– А это моя проблема? – взрываюсь. – Я на эту пятисотку неделю жить буду.

– А у меня нет, – талдычит как баран.

– Ну и подавись ей, – вылезаю, хлопаю дверью со всей яростью.

Слышу, как меня обкладывают матом, но не трогаюсь абсолютно. С размаху пинаю шину, с трудом удерживаюсь от того, чтобы не поднять с обочины выщербленный кусок асфальта и не швырнуть его вслед уезжающей машине.

Эмоции эмоциями, а это уже готовый срок.

Срок, ну точно!

Если Ройх сейчас вздумает начать ко мне лезть, я буду орать, что накатаю на него заявление! Громко.

Оборачиваюсь к тому краю парковки, где стояла до этого машина Ройха. И к своему удивлению, вижу пустое парковочное место. Уехал. Убедился, что я вышла из машины, что водила уехал, и свалил сам?

Так не вписывается в портрет озабоченного кобеля, что я даже захожу в общагу в какой-то прострации. Может, я в чем-то с ним ошибаюсь? Может, он не настолько конченый, как я о нем думаю?

В комнату пробираюсь на цыпочках, чтобы не разбудить соседку. Падаю в кровать, только под одеялом стаскиваю толстовку. Усталость, много острых ощущений – наверное, потому меня так рубит, стоило только оказаться в горизонтальном положении.

Из последних сил дотягиваюсь до телефона, оставшегося в кармане сброшенных на пол джинс. Нужно поставить будильник на пары.

На экране – свежая СМС, от Ройха.

“Нужны будут деньги – знаешь, куда обратиться. Торговаться не буду”.

А, нет, показалось!

Профессор

Просыпаюсь как всегда, по будильнику. С настолько железобетонным стояком, что даже не надо спрашивать, кто именно снился. Хоть нихера и не помню, ни единой секунды сна, но с некоторых пор в этом вопросе у меня со своим телом четкое непонимание.

Ну как можно было из всего многообразия имеющихся в поле зрения нормальных баб выбрать это стервозное мелкое недоразумение?

– Ну куда ты, Юл? – плеча касается мягкая ладонь Веры. И тут я вспоминаю, что лег-то вчера нихрена не у себя дома. И надо было пойти вчера домой, да только неумолимая тяжесть в штанах перевесила.

– У меня лекции сегодня с самого утра, – произношу, доставая со стула рубашку.

– Может, хоть позавтракаешь с нами? Антошка будет рад. У меня каша в мультиварке настроена, уже готовая…

– Мне нужно еще успеть в душ и переодеться, – качаю головой.

– Ну тогда подожди, я хоть обед тебе достану. Все вчера приготовила.

– Да не надо.

Просьба опаздывает. Она уже вылетела из-под одеяла, и как есть, в одной футболке улетела на кухню. Не удивляюсь, абсолютно. Вера в такие моменты поразительно глуха и чудовищно настойчива.

Хорошо, когда ниже тебя живет симпатичная мать-одиночка, которая очень хочет замуж. Настолько, что даже обеды тебе умудряется готовить и завалиться к ней можно даже в три часа ночи, после того, как вдоволь набегался по злачным районам за одной маленькой дрянью.

Плохо, что ответить взаимностью я ей не могу. И сам при этом продолжаю по мудацки приезжать.

Удалось бы избавиться от проклятия "Ивановна" – стало бы проще дышать. И решения принимать.

Воскресенье вышло насыщенным, ничего не скажешь.

Сначала до меня доехал старый приятель, который тут собрался жениться, причем не где-нибудь – а где-то на островах, и мальчишник он желал устроить как полагается, но почему-то – в моей компании.

Устроили.

Пять стриптиз-баров прошли, сошлись на том, что набирают туда сейчас всякую бездарную шваль. По всей видимости, основным критерием отбора на данный момент считалась не грация и сексуальность, а готовность открывать рот и раздвигать ноги.

В шестом клубе задержались. Точнее, это Макс не смог меня оттуда вытащить. Потому что только оказавшись в затопленном красном свете клубном зале я замер, не в силах оторвать взгляда от фигурки на шесте.

Она? Да правда, что ли?

В золотых трусах и бесполезной масочке, на пилоне, спускающая лямку лифчика.

А танцует маленькая стервь лучше, чем врет.

Впрочем, будем откровенны, когда она врала при мне в последний раз – из меня был хреновый оценщик актерского мастерства.

Оказалось, что невозможно мыслить здраво, когда в голове взрывается алчная тьма, которую сдерживал три чертовых семестра.

Как я избавился от Макса – понятия не имею. Наверное, прозрение придало мне сил. Не смог допустить с собой в приват, туда, где маленькая гадюка извивалась на пилоне для меня. Пусть недолго. Похер.

Еду на работу – зверею все сильнее.

В голове – все еще вчерашний вечер, бесконечная беготня, и то, как Иванова, зарабатывающая себе на жизнь стриптизом, пыталась что-то из себя строить и что-то мне доказать. Как будто я не в курсе, какие именно “услуги” предлагают её “коллеги” в приватных номерах. Всегда так было. И маленькая стервочка, которая совершенно точно не первый раз была на сцене, пыталась мне доказать, что она не такая? Ну-ну.

Худо-бедно, на рабочий лад настроил звонок от проректора. Ну точнее, звонок раздался, и мне пришлось как-то избавляться от всего того бреда, что сейчас болтался в моей голове. Получилось почти быстро. Видимо, сказывался стаж, давно я воюю со всем этим дерьмом.

И еще повоюю, конечно.

Хотя насколько было бы проще оставить эту пагубную прихоть за спиной.

– Ты мне проспорил, Юлий Владимирович, – вместо “доброго утра” и “как дела” заявляет проректор.

– Васнецов, я поздно лег, рано встал и совершенно не настроен гадать, в каком из семнадцати наших с тобой заключенных пари мог проспорить.

– Семнадцати? Не тринадцати?

– Память подводит, Егор Васильевич? Старость и склероз? Вы уже готовы уступить дорогу молодым, а вашу прекрасную жену – более дееспособным любовникам?

Только кровожадное покашливание с той стороны трубки доносит до меня привет с земли. Нет, с женой я перебрал, пожалуй. Именно семейные вопросы у Васнецова считаются находящимися за красной чертой тем, над которыми шутить не полагается.

– Ладно, я пошутил, – мрачно сознаюсь, – что такого случилось?

– Собрание ученого совета по вопросу твоего возвращения к должности состоится через две недели. Если стоишь – танцуй. Если сидишь – кукарекай.

– Как тебе удалось? Я предполагал, что предельно выбесил пней в совете.

– Выбесил, конечно. Мог хотя бы что-то сказать в свое оправдание, чтобы противопоставить словам этой нашей “звезды”, – тон Егора характерно мрачнеет.

Увы, но это означало, что “звезду” выперли бы со скандалом. Громким таким. На все приличные московские вузы этого бы скандала хватило.

Тогда я еще не хотел так избавиться от неё, любой ценой, любыми средствами.

– Юл, только я тебя прошу, – напоследок просит Васнецов, – веди себя, пожалуйста, потише. Никаких новых скандалов. Поверь, твоя репутация сейчас ни одного не переживет. Даже маленького. На соплях держишься.

Обойтись без скандалов…

Хорошее пожелание. Главное – вовремя озвученное. В то время, когда я уже прикидываю, как мне воспользоваться полученным компроматом на Иванову.

Слава богу, совесть и жалость она мне сама отбила своим идиотским поведением.

Ладно, с этим можно подождать.

Можно все спланировать пограмотнее. Так, чтобы со мной никто не связал.

Разумеется – я планирую обнародовать “промысел” Ивановой. Выйдет хорошая месть для зарвавшейся стервозной дряни, возомнившей о себе невесть что.

У нас крупный, известный вуз. Студентка-стриптизерша для наших старых зашоренных хрычей в ученом совете – как красная тряпка перед носом дикого быка, выращенного для корриды. Или как жирное нефтяное пятно на безупречной университетской репутации.

Девчонку быстро сольют, а я наконец смогу дышать спокойно.

Эти мысли оказываются практически живительным эликсиром. И смаковать его по капле в предчувствии двух последних пар, и во время них, когда мне приходится поворачиваться лицом к курсу гребаной Ивановой, видеть её саму – бледно-зеленую от недосыпа, смотрящую на меня маленьким затравленным зверьком. Ну, все-таки явилась. Хватило остатков храбрости.

Особенно бесит, когда к её плечу склоняется Капустина, сладкая подружка моей заклятой “звезды”.

И правду говорят: скажи мне, кто твой друг – я скажу, кто ты. Вот и по парочке Иванова-Капустина диагноз выписывается очень просто. Две испытанные маленькие стервы. Причем пробы ставить на обеих уже некуда – а туда же, строят из себя чуть ли не родных сестер Девы Марии.

– Ничего, девочки, – мстительно улыбаюсь в мыслях, – всё вам обеим прилетит. Одну я уже придумал как слить, вторая без первой – махом сольется.

– Иванова, – когда я окликаю девчонку после пары – она вздрагивает будто от удара.

Нет, девочка, все предложения, которые я мог озвучить – сделал вчера. Сегодня ты для меня только раздражающая фифа, которую я не перевариваю. Не перевариваю, но все же делаю вид, что терплю.

– Капустина, вам чего? – спрашиваю холодно у замершей сурком за плечом Ивановой блондиночки. В пустой аудитории остались только они две. Все остальные радостно рванули домой. Четыре пары… Я бы и сам пошел, да только кто ж меня отпустит? Васнецов чуть не шантажирует, требует, чтобы к заседанию ученого совета у меня все дела были в идеальном состоянии.

А тут еще эти две… По кой хрен мне тут вторая?

– С вами, профессор, девушкам вредно оставаться наедине, – тоном настоящей полицейской заявляет дрянь, – вы уже приставали к моей подруге. При свидетелях не будете.

«Когда-нибудь ты попадешься, маленькая стерва», – проговариваю мысленно, глядя в глаза Анны Капустиной, и медоточиво улыбаюсь.

– Да сколько угодно. Торчите, если вам так приспичило. Иванова, не расскажете, что это?

Катерина ежится, но все еще следит маленьким побитым зверьком за всяким моим движением. Будто ждет, что я сейчас швырну на стол перед ней её золотые стринги.

Увы, кто б мне дал их снять. Я бы, может, и кинул.

На стол ложится другое – черная папка-скоросшиватель, набитая исчерканными моей рукой листами. Чья-то курсовая по геометрии зданий. Точнее – пародия на курсовой проект.

Кто с первого раза угадает, чья именно это пародия?

Признаться, я давно не испытывал такого разочарования, когда листал эту хренотень.

Да, я валил Иванову на каждом экзамене и зачете. Методично валил и на пересдачах, дожидаясь, пока она не явится ко мне и экзаменационной комиссии, но и “звездой” преподавательский состав её называл не просто так. Она и вправду ею была. Собственно, я поэтому терпел полтора года, хотя первые глюки со стороны моего либидо начали появляться уже в первом семестре. Даже в уме не укладывалось, как я закручу роман с такой образцовой и подающей столько надежд студенткой.

И потом… Вот это вот. С кривыми эскизами. С расчетами, сделанными по формулам не её варианта. С подогнанными чертежами.

Звезда родилась – звезда умерла.

А потом я открыл курсовик Капустиной – и все понял. Понял, куда ушел ресурс. Что ж, мне давно было понятно, что если из этой парочки убрать Иванову – Капустина сама завалится. Просто некому будет её вытягивать на экзаменах.

Да – Иванова все понимает. Красная от стыда тянется к курсовику и тащит его на себя не раскрывая. И это все? А раскрыть? Я же там живого места не оставил, все до последней страницы прочел. Красную ручку до конца истратил, и вторую нашел.

– Я переделаю, – тихо-тихо обещает мне Иванова.

Другой вопрос – нахрена она мне это вообще принесла? Чтобы я окончательно перестал её уважать? Так зря надеялась, я даже не начинал.

Катя

– Нет, это просто возмутительно! – Анька стоит рядом со мной в коридоре и никак не может успокоиться. – Он же тебя одну только так и травит! Тебе надо написать на него жалобу в деканат. Я попрошу папу, он поможет раздуть из этого большую историю.

– В прошлый раз не раздул, – тихо отвечаю, проглядывая пометки Ройха и предсказуемо кривясь. Нет, ну… Я знала ведь, что он не примет. Просто первый вариант курсовика нужно было сдать именно на прошлой неделе. Иначе Ройх обещал, что не допустит на экзамен. Хотя, конечно, вот такого презрения от него я и не хотела.

– Это потому что ты запись сразу в деканат отдала, – возмущается Анька, – надо было папе отнести. Он бы её по своим каналам распространил, и Ройха бы выперли наконец.

Отец у Аньки – какая-то важная шишка на каком-то из довольно известных каналов. То ли на НТВ, то ли на России-1 – не суть. Суть в том, что раздуть он действительно может. Даже не скандал – скандалище. Но, как показывает практика – ему для этого нужна куча дополнительных каких-то доказательств.

– Ну, а что, твое свидетельство уже не годится? – спрашиваю. – Это сейчас вроде слово против слова. А с тобой нас было бы уже двое.

– Ну ты что, меня нельзя привлекать. Иначе папа будет заинтересованное лицо, – Анька округляет глаза, – я же тебе говорила.

Я вздыхаю. Эти аргументы я действительно уже слышала. И уже успела с ними смириться.

– Слушай, давай о деле, – Анька плюхает на подоконник рядом со мной сумку. Неаккуратно плюхает – прямо на мои листы. Ладно. Пофиг. Аккуратно отвоевываю себе курсовик. Тем более, что Анька вытягивает из сумки три пятитысячных купюры и сует их мне в карман джинсовки.

С ума сойти. Она достала. Я и не ждала. Впрочем… Мы сейчас будто с разных планет. Её родители – состоятельные люди, каждый высоко забрался по карьерной лестнице, так что не мне рассуждать об Анькиных возможностях.

– Держи. Тебе точно хватит?

– На первый взнос хватит, – невесело киваю, – остальное постараюсь закрыть сама.

– Ну, если не сможешь – обращайся, – Анька виснет у меня на плечах, – я тебя всегда выручу, ты же знаешь.

– Знаю, – поглаживаю подругу по руке, – только и ты знаешь, что я не знаю, когда верну.

– Ну, ты мне с курсовиком помогла, – она безмятежно улыбается, – и расчеты по вышмату за меня делала. А на материаловедении поможешь?

– Помогу, конечно, – вздыхаю.

– А сможешь курсовик на мой вариант рассчитать? – Анька чуть закусывает губу, смотрит на меня умоляюще. – Я просто в ужасе, когда вижу те цифры. Совсем не понимаю, что там делать.

– Ну, не знаю, – я растерянно кошусь на курсовик для Ройха. Мне бы его переделать. И работы – как раз до конца этой недели, до конца которой я не работаю.

– Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – канючит подружка, складывая ладони вместе, – давай так, ты сделаешь, и половину этой суммы можешь не возвращать. А поможешь подготовиться к защите – считай, что десятку я тебе забыла.

Снова вздыхаю, прикрывая глаза. Может быть, удастся разобраться с материаловедением быстрее?

Тем более, что совершенно не понятно, что задумал Ройх. У него на руках – информация обо мне. Лютейший компромат. Пока он молчит, но нет никаких гарантий, что он будет делать это дальше. И если я все равно, не сегодня так завтра, вылечу из универа – то какая мне разница, сдан у меня курсовик или нет? А деньги, которые мне занимает Анька – их и правда ведь надо как-то вернуть. Не вернуть – так отработать.

– Скинь мне свой листочек с заданием.

Лицо подруги будто солнцем освещается. Она тут же хватается за телефон, вытягивает из сумки затребованный мной листочек.

– Сколько времени у тебя это займет? – спрашивает, во время отправки фоточки мне в мессенджер.

– Не знаю, – виновато поджимаю губы, – я еще свой не делала. Я пишу с нуля, ты же знаешь. Брать у прошлых курсов старые курсовики – это вообще не мой вариант.

– Ты просто гений, Катена, – Анька посылает мне воздушный поцелуйчик, бросает взгляд на гламурные часики на запястье, – ох, прости, там за мной, наверно, уже Илюха приехал. У него такая туса на вечер намечается, а я еще не переоделась.

– Беги, беги, не жди меня, я все равно прямо сейчас в общагу поеду, – пожимаю плечами.

– Ну, Катя, – подружка тянется ко мне, виснет на шее, складывает губы для поцелуя, – давай ты с нами пойдешь? Ты столько времени с нами не оттягивалась!

– Извини, много работы, – с сожалением покачиваю головой. Да и не хочется мне ей рассказывать, что пришлось распродать через мешок все мало-мальски сносные для тусовки платья. Для выступлений в клубе ведь тоже нужны были наряды. Платила за них сама. И пошлые дешевые “горничные” тут не канали.

– Ну ладно, – Анька строит мне щенячьи глазки, и так не дотянувшись до меня губами, чмокает воздух и стартует в сторону выхода.

Понимаю. Илюха ждать не любит.

Бросаю взгляд в конец коридора – вижу там Ройха. Стоит у двери в преподавательскую, смотрит на меня. На губах такая презрительная усмешка – хоть наизнанку выворачивайся.

Я отворачиваюсь. Быстро, торопливо сгребаю с подоконника курсовик и тетрадь с конспектами и тоже бросаюсь прочь из универа. Убегаю правда недалеко. На верхней ступеньке высокого крыльца налетаю на шагнувшего мне наперерез парня.

– Эй, смотри куда прешь, осел, – вскидываюсь и тут же делаю шажок назад.

– И я очень тебя рад видеть, сестренка, – скалится в нехорошей улыбке Вовчик. Мой драгоценный братец, умудрившийся и квартиру проиграть, и мать до инсульта довести.

Шаг влево, вправо – Вовчик повторяет за мной зеркально. Потом и вовсе борзеет настолько, что хватает меня за куртку и волочет в сторону от двери. Ну и конечно – за пределы поля зрения камеры над входом.

Не сказать, что я уж очень оптимистка, знаю, что университетский охранник обычно сериальчики с большей охотой смотрит, чем за камерами следит. Но все-таки.

– Да отвали ты от меня, – дергаюсь, но, увы, пусть брат младше меня на два года – он тяжелее и сильнее. И даже, кажется, на какой-то бокс ходил. А может, даже и сейчас ходит. Мутные его дружки у него, кажется, после того бокса и появились.

– Т-с-с, Катюха, – Вовчик хохочет, толкая меня к стене, – ты что, мне не рада? А я так соскучился, так соскучился!

– Нету у меня денег, – рявкаю во весь голос, надеясь, что хоть кто-нибудь из выбегающих навстречу долгожданной свободе однокурсничков обернется и решит вмешаться.

– Ну что ты, сеструха, – Вовчик улыбается, вроде как даже мирно, – у меня тут клевый проект намечается.

– Ставочка стопудовая? – я кривлюсь от этого его бреда – он реально хуже аппендицита. – Как та, из-за которой ты папину квартиру проиграл?

И ведь смог же тогда убедительно набрехать маме, что у него действительно какой-то бизнес там. Что ему надо взять кредит под залог недвижимости. И мы сразу заживем как белые люди, как при папе было!

Мама искренне верила, что у Вовчика хватка. Что Вовчик в отца пошел. Ни хрена меня не слушала. До тех пор пока братки к нам под дверь не постучались и не показали дарственную, подписанную моим дорогим братцем. Подарил квартиру вместе со всем имуществом.

Мы тогда с мамой только и смогли, что по сумке вещей сгрести, пока братки над душой стояли. Да до остановки автобусной дойти, а там маме плохо стало.

– Катюха, ты что, не слыхала примету, кто старое помянет – у того со здоровьем проблемы, – Вовчик угрожающе щурится, – не беси меня. Я просто повидаться пришел. А ты косяками мне тыкаешь.

– Это твои косяки, – тыкаю пальцем в цветущую на левой скуле россыпь синяков, – какого хрена твои дружки ко мне лезут? Долги твои с меня требуют. Я тебе говорила, Вовчик – знать тебя не хочу. Видеть не желаю.

– Понятия не имею, о ком ты.ужно сказать, дурака мой братец изображает первоклассно. Вот только меня от его актерской игры априори тошнит.

– Катюх, ну че ты ерепенишься, завязал я, – льстиво так, почти подобострастно шепчет Вовчик, – лучше б ты сказала, где мать лечится. Я б её хотя б навестил. А то дожили, полгода уже родную мать не видел.

– Справочку от психиатра принесешь, что встал на учет и проходишь лечение – может быть, я и подумаю. Пока нет – иди нахрен.

Мои истерические нотки все-таки привлекают внимание. Но увы – совершенно не того персонажа. Тощеватый очкарик Сергиенко останавливается в трех шагах от первой ступеньки, смотрит на меня в упор.

«Ну давай, Женек, подай голос. Хоть кто-то из наших да откликнется», – умоляю про себя. Мне не нужно, чтобы Сергиенко пытался за меня впилиться, увы, братец мой понимает только язык грубой силы и такую слабую угрозу он не особо оценит.

Нет. Сергиенко выстаивает пару минут, потом хлопает себя по лбу и бросается обратно в здание. Ну, блин. Опять что-то забыл, склеротик. Даже не факт, что реально обратил на меня внимание. У Женьки вечно какие-то завихрения в голове. Что ни ляпнет – все не в тему.

– Эй, куда уставилась, сестрица? – Вовчик встряхивает меня за плечо.

– Нету больше сил на твою рожу смотреть, – огрызаюсь зло. Досадую на Сергиенко, на себя, что на него понадеялась, на весь гребаный мир, который не может избавить меня от компании моего мудака братца.

– Ты себя не по-людски ведешь, Катюха, – наконец-то сквозь фальшивую гримасу на лице Вовчика проступает настоящее его лицо – ублюдка, который распускал руки, стоило только нам одним остаться дома, – я просто с матерью хочу повидаться. Хер ли ты ерепенишься?

– Потому что ты к ней за деньгами пойдешь, – пожимаю плечами, – потому что последний раз, когда я только тебя упомянула – ей стало хуже. Потому что её опекун сейчас я, и иди ты в жопу, Вовчик.

– Слышь, родная, – Вовчик с силой встряхивает меня, прихватив за куртку, – ты видать забыла свое место, да? Я могу напомнить. Ты после этого на своей блядской работке еще долго жопой не покрутишь. Она у тебя черная будет.

Где-то внутри меня поднимается страх. Холодный такой, до костей пробирающий. Потому что это раньше Вовчик бил в полсилы, так чтоб синяков не оставалось. Боялся отца. А сейчас – да похуй ему. Я ему сдачи дать не смогу. Никогда не могла.

Сжимаю зубы отчаянно. Нихрена я ему не скажу. И он, наверное, не осмелится бить меня прямо тут, но так ли далеко – затащить за угол? И ори не ори – у универа сейчас уже и народу нет. Все кто освободился – уехали. Только Сергиенко и пробежит. А ему – просто похер.

– Где лежит мать? – Вовчик переходит на откровенное шипение. – Я тебя в последний раз спрашиваю, Катя.

– Извините, – от резкого холодного голоса сзади и над нами вздрагиваем мы оба. Даже я, обмирая от страха и предвкушения пиздеца, не смотрела туда, смотрела на злющую рожу мудо-братца.

Ройх стоит в двух шагах от Вовчика, скрестив руки на груди. Глаза леденющие, скальп на лету срезающие.

Господи, а его-то как сюда принесло?

И почему именно его, блин, опять?!

– Слышь, мужик, не лезь не в свое дело, – мирным, но угрожающим голосом советует Вовчик, – это моя сестра. У нас тут семейные вопросы решаются.

Попутно мне сжимает руку – такой четкий намек: “Вякнешь – втрое опиздюлишься”.

Я даже глаз поднять не могу. Как омертвела вся.

– Да мне похер, кто ты там, мальчик, – скучающе комментирует Ройх, – но если ты от неё клешни свои не уберешь, челюсть с асфальта собирать будешь.

Господи, что угодно мог сказать ведь.

Что он мой препод, что вызвал полицию, или что сейчас охрана подойдет.

Почему сказал это?

Да еще и пальцами медленно перебирает. На той руке, которую вчера от Вовкиного кредитора расхерачил.

Пальцы Вовчика с такой злобой стискиваются на моей руке – я почти уверена, что сейчас кость под ними лопнет. А потом он резко сплевывает и шагает в сторону.

– Ебнутые вы тут все какие-то, – роняет напоследок и бочком-бочком протискивается мимо Ройха. Сваливает прочь.

А я…

А у меня подгибаются ноги. И в глазах резко темнеет. Сил моих больше нет. Кончились.

– Профессор? – снова замираю в дверях привата. Снова чувствую сакральный ужас от того, что вижу.

– А, Иванова, – Ройх неохотно приподнимает лицо из декольте сидящей на его коленях медсестры, – не стой столбом. Давай сюда зачетку.

Он – в темном жилете. Рукава белой рубашки закатаны. Такой он всегда приходит к нам на экзамены. Халатик медсестрички – явно ей мал. И короток. И разрезов на нем слишком много!

– Я забыла, – мямлю, а сама думаю – блин, когда эта Лара успела сиськи нарастить? Я помню, что у неё была максимум двоечка, и та с натяжкой, а сейчас – из расстегнутого чуть не до пупа халата вываливается роскошный четвертый размер.

– Господи, Иванова, на экзамен без зачетки? Где твои мозги вообще? – Ройх закатывает глаза.

– Вы не примете? – чувствую, как душу парализует лютый ужас. Мысль о том, что я могу не сдать ему экзамен – ужасна.

Стипендия! Я потеряю стипендию!

– Что с тобой делать, Иванова? – Ройх даже не смотрит на меня, вовсю тискает демонически хохочущую Лару. – Ну давай, отвечай билет.

Он кивает влево, и, повернувшись, я вижу там пилон. И сразу начинает ныть запястье. Кажется, я его потянула где-то…

– Ну же, Иванова, не тяни время, не готова – иди с моста прыгай.

С моста я не хочу. С моста мне нельзя. Мне еще двадцать тысяч для маминого лечения где-то достать надо!

Иду к пилону. Чем ближе к нему, тем хуже себя чувствую. Уже не только рука болит, но и нога, и в груди колет.

Касаюсь шеста пальцами, понимаю, что он весь смазан маслом. Не возьмешься!

– Профессор, – оборачиваюсь к Ройху, – тут масло, я не могу…

– Боже, когда у тебя закончатся оправдания, Иванова? – он закатывает глаза и шлепает медсестричку по накачанной заднице. – Лара, покажи ей, как у меня получают “отлично”.

Ту дважды просить не надо. Она вскакивает и отталкивает меня от пилона. Я падаю, ударяюсь спиной. Боль какая-то странная, приглушенная, но мне не до неё. Мой взгляд просто отказывается отрываться от того, как стискиваются на пилоне ноги сексапильной Лары. Как сладко и призывно улыбается она Ройху, медленно обнажая свое совершенное тело. Как он пожирает её глазами.

– Вот. Вот это отличница. Сразу видно, что готовилась, – хрипло тянет он и хлопает в ладоши, – браво, Ларочка, браво. Давай зачетку.

Ларочка умудряется вытянуть зачетку откуда-то из декольте. Где она там её прятала – тайна покрытая мраком.

Ройх что-то пишет в зачетке, а я чувствую, что уже лечу с моста. Оказывается – это так быстро.

Последнее, что вижу, как Ройх отбрасывает зачетку Лары, и она с восторженным визгом прыгает к нему на шею. И он начинает сдирать с неё последние тонкие ниточки, оставшиеся от её и до стриптиза – весьма скудного наряда.

– Катюха…– кажется, это шепчет ветер. Бездна тьмы, в которую я падаю.

– Катюха!

Вскакиваю на постели и испуганно ору, заметив над головой странное белое пятно.

– Ты дура, что ли? – Оксанка, моя соседка по общажной комнате, смотрит на меня как на ненормальную. – Чего орешь, психическая?

– А ты чего посреди ночи будишь? – ругаюсь, пытаясь продышаться.

– Какая ночь, мать? – Оксанка крутит пальцем у виска. – Долбанулась, что ли? Полвосьмого уже.

– Полвосьмого? Как? – если бы на моей заднице росли волосы – сейчас они встали бы дыбом.

– Так. Я в душ ходила, у тебя будильник орал. Пришла – ты спишь. Мечешься. Стонешь. Будильник нахер послала, видимо, – бурчит Оксанка. – Ладно, в следующий раз не буду тебя будить. Хочешь к Ройху опоздать – твое право. Я думала, ты еще пожить хочешь.

– Прости, – хватаюсь за телефон, чтобы убедиться в её правоте, – спасибо, что разбудила. Я в полшестого сегодня легла, – глаза просто слипались. – Совсем нихрена не соображаю. Да еще дрянь какая-то снилась.

– Да я заметила, – Оксанка фыркает, – стонала все “Нет, нет, не надо”.

Ой, бля… Хорошо, что она еще контекста сна не знает.

А я, конечно, хороша! Не надо, бля!

Да если Ройх с меня на эту шалавистую медсестру переключится – я ж только перекрещусь от радости. Да что там, перекрещусь. Постриг приму. Из чистого восторга божественным провидением!

По комнате летаю так, будто меня в жопу ужалили. Скидываю Аньке курсач, дитя моих ночных страданий, со слезной мольбой: “Родная, распечатай”. Она еще, наверное, не выехала из дому. Она недалеко от универа вместе с Илюхой живет. И уж принтер у них есть. У меня – только папин ноут и остался. И то потому, что буквально за неделю до того, как к нам пришли Вовкины кредиторы с его распиской, я этот ноут дала чуваку из общаги. На время давала, у него сгорел, а курсач нужно было срочно писать.

Кто знал, что именно этот ноут станет для меня позже чуть ли не основным моим артефактом. Самой ценной вещью. Потому что те бандиты, что пришли нас выдворять – только по сумке шмотья и разрешили взять. Еще и проверяли, нет ли в наших с мамой сумках чего ценного.

Зубы чищу так старательно, будто вместе с эмалью надеюсь вычистить и мысли. В них полно послевкусия сна и какой-то лютой бредятины. Не удивительно для человека, проспавшего два часа, но быть мной сейчас – неприятненько.

– У тебя телефон бренчал, – предупреждает меня Оксанка, уже застегивающая молнии на ботинках. Черт. Она уже выходит. А я еще даже не расчесалась!

– Спасибо, – одной рукой хватаюсь за расческу, второй – за телефон. Надеюсь, это Анька отписалась, что получила мое письмо.

Сообщение с неизвестного номера сразу портит мне настроение. Удалила бы не читая, вот только слишком оно короткое. Даже открывать не надо, чтобы узнать о чем.

“Вчера мы не договорились. Поболтаем в выходные. Ты ведь не берешь старпера с собой на работу? Братишка”.

А ведь чисто по логике утро хоть чуть-чуть должно быть добрым!

Если жизнь хочет вас отмудохать – она делает это с удовольствием и по всем больным местам.

Я не выспалась. У меня болит голова и просто паскуднейшее настроение. А первой парой – клятая геометрия зданий. Прекраснейший предмет. Интересный. Только преподает его…

– Надо же, Катерина, решили почтить нас своим присутствием? – едко спрашивает Ройх, демонстративно бросая взгляд на часы. – Что ж, я надеюсь, ночь потрачена не зря. Сгораю от нетерпения увидеть ваш курсовой проект. Займите ваше место.

Смотреть на него с каждым днем – все неприятнее. А после сна я еще почему-то и краснею, вспоминая как откровенно эти руки мяли прелести той медсестрички.

– Катерина, вы замерзли? – Ройх снова разворачивается ко мне. – Может, хотите сами задачу разобрать?

– А хочу, – почему-то это я произношу с вызовом. Немногие с курса так ему ответить решатся. Честно говоря, сегодня все настолько плохо, что я хочу хоть одну маленькую победу одержать. Потому что задачи… Их я действительно люблю. Когда в пальцах мел, а перед носом формулы – не надо думать, где искать деньги и как мне отделаться от Вовчика. И в мире строгих расчетов я – своя. И точно не зарабатываю тем, что снимаю лифчик перед тремя десятками озабоченных козлов.

Иногда – ненавижу Ройха за то, кто он есть. Потому что до того, как вскрылась истинная его сущность – я обожала его лекции. В рот смотрела. Из шкуры готова была выпрыгнуть, лишь бы пролистав мой проект он одобрительно кивнул.

Все знали, что преподает он из любви к самому процессу обучения. Зарабатывал Ройх частными проектами домов для олигархов. Единственный, кто в профессорате имел тачку представительского класса. На такого спеца хотелось равняться.

Впрочем, я теперь знала, из любви к какому искусству он реально преподает. И все восхищение им уже распустила на полосочки. Правда на парах все равно было паршиво.

А чего может быть хорошего в том, что я точно знаю, что сейчас он во мне видит не перспективную студентку, а задницу в облегающих джинсах? Одну из тех, кого он не прочь нахлобучить.

Задача сложная. И алгоритм её решения – новый. Так как я опоздала, Ройх персонально для меня диктует пояснения для решения.

– Понятно?

Когда я заканчиваю, он смотрит на меня с таким необыкновенным презрительным одобрением, изобретенным специально для меня. И так меня это бесит, что сдержаться просто невозможно.

– Понятно, – киваю, – но по идее, эту задачу и старым алгоритмом можно решить. Только коэффициенты сменить.

– Да ну? – Ройх язвительно приподнимает бровь и щедрым жестом указывает мне на доску. – Рискнете доказать утверждение, Иванова?

За партами тихо воют – причем так, что совершенно точно понятно, кто-то из моих однокурсников понял, что живыми они отсюда сегодня не выйдут.

Насрать. На все насрать.

Я просто хочу стереть с лица неуважаемого Юлия Владимировича эту паскудную улыбочку. Он так смотрит на тех, от кого вообще ничего не ждет. И нахрен пусть катится с этим своим отношением.

Старое решение погибает от моей безжалостной руки с классной тряпкой. Доску покрывают новые ряды формул и поясняющих схем. Новое решение в полтора раза короче, и ответ у него точно такой же.

Выписав последнюю цифру, я сама нацепляю гримасу снежной королевы.

– У вас есть замечания, Юлий Владимирович?

Смотрит на меня, и сразу становится понятно – за эту сессию он выпьет из меня абсолютно всю кровь. Не пожалеет. И по уму я должна бы вести себя потише. Вот только потише я не могу. Слишком уж глубоко меня задевает этот сраный конфликт. И тот факт, что озабоченного козла не уволили. И тот факт, что я – лохушка, повелась на обещания проректора и отдала им запись. Стерла из памяти своего телефона.

Они обещали во всем разобраться. Не изменилось вообще почти нихрена.

– Что ж, надеюсь, курсовой проект у вас так же самобытен и состоятелен, – Ройх едва-едва кривит губы, – жду после пары. Потом уже не приму.

Приебался ведь со своим курсовиком…

Заранее предвкушаю, как швырну его ему в рожу.

Ну, не швырну, конечно, просто положу, но настроение будет примерно будто швырнула.

Наконец-то свободная прохожу к своему месту, падаю на стул, понимаю, что ноги меня едва-едва держали. Ройх возвращается к доске и даже удосуживается откомментировать мой способ решения, советуя его записать.

– Ты все-таки совершенно отбитая, Катюха, – шепчет Анька тихонько, склоняясь к самому моему уху, – могла бы и повежливее быть.

Повежливее…

Фыркаю.

Анька ведь не знает, сколько раз за последние несколько дней Ройх назвал меня шлюхой. Сколько раз предложил деньги за перепих, смазывая то минимальное добро, которое буквально мне навязывал.

Нахер вежливость. Устала.

– Нют, ты мне курсач распечатала? – тихо спрашиваю шепотом. Надо уже получить на руки то оружие, которым я буду атаковать Юлия Владимировича.

– Курсач? Какой курсач? – подружка удивленно поднимает брови. Как первый раз слышит.

– Я ведь тебе скидывала на почту. С утра, – произношу холодея.

– Ой, прости, я думала, это ты мой с корректировками прислала, – Анька строит виноватую мордашку, – хотела вечером посмотреть. Он ведь нам на завтра консультацию поставил.

– Вам на завтра, – шепчу тихонько, – мне-то на сегодня. Без права переноса во времени.

Интересно, когда уже жизнь мне подлянки перестанет подкидывать?

Конечно, Ройх даже и не пытается меня выслушать. Криво ухмыляется, пожимает плечами.

– Я предупреждал, Катерина. Проекта нет – на экзамен не допущены. Увидимся на допсессии.

Встает из-за стола, прихватывает кожаную папку, в которой носит заметки к лекциям, уходит.

А я же остаюсь в аудитории – смотреть в ненавистную спину, пытаюсь ровно дышать и прямо сейчас не удариться в истерику.

Я. Не. Могу. На допсессию.

Я каждый гребаный семестр бьюсь на переэкзаменовках, оспаривая предвзятость оценок Ройха, который единственный лепит мне пары на экзаменах.

Стипендия у меня не бог весть какая, но все же, когда я выворачиваю карманы, из последков оплачивая мамины счета, иметь несколько тысяч на еду – спасение.

Рожи у моих одногруппников как назло – злорадные. Хоть бы делали вид, что им меня жалко. Нет. Им поперек горла “мои выебоны” и умение практически в любой ситуации, кроме этой, доказать свою правоту. Когда был жив папа и жили мы на широкую ногу – мне прощали эти косяки за то только, с какой отдачей я клубилась на вечеринках. Сейчас я “загордилась” – так они думают. Не догадываются, что мне просто некогда, да и нет никаких сил зажигать. Плевать им. Только в радость, что Ройх меня срезает.

Из двадцати человек лишь Анька поглаживает меня по плечу, с виноватой полуулыбкой. А я изо всех сил стараюсь удержать в себе неумолимое желание на неё рявкнуть. Да, она проебалась, не подумала, не открыла мой файл. Но она единственная меня сейчас поддерживает.

– Кать, Кать, – чуть пониже локтя касается подрагивающая ладонь. Оборачиваюсь, смотрю в глаза Варе, нашей рассеянной принцессе.

– Я на той неделе в библиотеке распечатывала документ, – тихо улыбается она, – только ты скажи, что по учебе, Марина Анатольевна и сделает.

Такое ощущение, будто в глаза мне ударили слепящие лучи уже нежданного солнца.

– Господи, Варька, как я тебя люблю, – бросаю уже на лету, уже почти за дверью. Потом заобнимаю её.

У нас так-то не идут на уступки студентам. Считается, что для учебных вопросов мы должны суетиться сами, а у деканата не хватит финансирования. И если старостам еще иногда улыбается звезда милосердия, то все остальные, а особенно скандальные особы вроде меня, должны изыскивать средства сами. И тут… Библиотекарша. Боже, только б Ройх не ушел. У него, кажется, еще одна пара должна быть, у магистров, я могу успеть…

Марина Анатольевна – наша библиотекарша, с романтичными глазами тургеневской барышни, действительно оказывается настоящей Матерью Терезой и не только соглашается распечатать для меня учебный проект, но и в почту с её рабочего ноутбука разрешает зайти.

Когда старенький Кэнон начинает скрипеть костями и тянет первый лист бумаги в свое нутро – я снова готова разрыдаться, только на этот раз – от счастья.

Нет, спать все-таки надо больше двух часов в сутки, совершенно ни к черту становится эмоциональное состояние.

Я влетаю в преподавательскую за две минуты до звонка к началу второй пары. Прижимаю к сердцу злополучный курсач и имею несгибаемое намерение его Ройху втюхать не потом, так кровью. Костьми лягу поперек прохода. Вот только вместо Ройха наблюдаю там удивленную преподавательницу по информатике, с факультета айтишников, и не менее офигевшую моим эпичным появлением секретаршу.

– Мне бы Юлия Владимировича, – нервно выдыхаю, ощущая как горит под ногами земля, – вопрос жизни и смерти. Он в какой аудитории сейчас?

– Ни в какой, – покачивает головой Ольга Юрьевна, наш бессменный секретарь, – они поменялись парами с Глебом Андреевичем, и Юлий Владимирович на сегодня уже уехал.

Новость такая – хоть стой, хоть падай и начинай орать.

Почему, почему, почему все именно сегодня так по-дебильному складывается?

Видимо, ощущение разворачивающегося в моей душе конца света как-то отображается у меня на лице, потому что информатичка с секретаршей переглядываются с неожиданным сочувствием.

– Если у тебя срочный вопрос – попробуй заглянуть в кафе “Афродита” через дорогу, – советует Ольга Юрьевна, – Юлий Владимирович говорил, что не успел позавтракать. Он всегда только там и ест, если рядом с университетом.

Неожиданный квест, обрушившийся на меня с утра, получает новое продолжение. Я покрепче перехватываю скоросшиватель, в который загрузила распечатку, и иду в гардероб за курткой. Честно говоря, уже не особо надеюсь, что застану Ройха в долбаной кафешке. Просто хочу пройти все положенные мне круги ада до конца и осознать тщетность своего бытия на все сто процентов.

Под ногами – грязь и ноябрьская слякоть. Настроение – с каждым шагом к “Афродите” становится все мерзотнее. Так за ним бегаю. А зачем? За тем, чтобы он снова меня послал? Я же знаю, что он любыми средствами пытается выжить меня из универа. И не будь я настолько убийственно упряма – уже бы выжил. Только впереди еще год бакалавриата и два – магистратуры. Еще три года войны, а ведь у меня уже сейчас не хватает на неё никакого ресурса.

Так зачем я так упрямо шлепаю по этим гребаным лужам, в это гребаное кафе? Мне всерьез нужно озаботиться вопросом грядущей встречи с Вовчиком, потому что не могу же я вторые выходные подряд расставаться с полученной на смене выручкой только из-за того, что у моего братца есть чересчур глубокая привязанность к моим деньгам.

Наверное, это просто в очередной раз обострилась моя идиотская принципиальность. Никому не нужная!

Просто мне зачем-то нужно все-таки дойти до кафе, замереть на входе в зал, обвести его взглядом, не найти там нужного мне мудака.

Почему-то ощутить слабое удовлетворение, будто я – мазохистка и обожаю обламываться.

А потом – подскочить чуть не до потолка от внезапно упавшей мне на плечо жесткой ладони.

– Так кто из нас кого преследует, Иванова?

Профессор

Смотрит на меня темными своими, триста раз мной проклятыми, безднами. Столько проблем у меня из-за них эти три с лишним года. И сейчас только в них и смотрю. Нихрена больше не вижу. И не помню. Вроде пришел-то пожрать, а так и хочется рявкнуть официантке, чтобы не спешили с заказом.

Все, что я хочу съесть – вижу сейчас перед собой. И мое вожделенное блюдо стоит передо мной, губы свои сухие облизывает.

Пришла. Сама ко мне пришла. С пар свинтила даже. Поняла, что я уже всякое терпение от её выкрутасов теряю? Все еще хочет жить и чтобы её грязные дела остались секретом? Устала строить из себя умницу-разумницу?

Пальцы сами с её плеча на шею переползают. Знала бы эта девочка, сколько раз я мысленно смыкал эти пальцы на её горле и выжимал из него весь воздух. Даже сегодня, когда она передо мной выкаблучивалась, зная прекрасно, что выполнить мои условия у неё понтов не хватило.

– Ну что? Зачем пришла? – я шепчу вкрадчиво, а мои пальцы не успокаиваются, продолжают путь, перебираются на спину девчонки, ползут по ней вниз, – неужто ты надумала договориться, Катерина?

Молчит. И смотрит на меня как кролик на удава. Не хамит. Не орет. Не бежит.

Конечно, это не “да”. Но во всем, что её касается – мне просто отказывает разум. А сейчас я не в вузе. И маска, которую с таким трудом держу там, на лекциях, трескается все сильнее.

Все на что хватает – не сгребать маленькую дрянь в охапку прямо здесь, в дверях в кафе. А вот толкнуть её в сторону, под прикрытие угла, чтобы уже тут впечататься в её тело своим…

Девчонка выдает тихий стон, а я – ненавижу её лишь сильнее. Потому что так мало с её стороны, а у меня уже все шлицы сорвало.

Год себя убеждал – это просто аморально, настоящий кошмар, так свихнуться на студентке, да еще и на этой. Умнице-красавице, гордости курса. Такие как она даже не на одном курсе ведь бывают.

Сколько-то выдержал. И наверное, еще бы продержался. Если бы только раз не дал себе волю…

Чтоб потом узнать, что меня просто поимели. Чтоб подставить.

И за это я её порву, сожру, ни клочка живого не оставлю, в пыль кровавую разотру, только… не сейчас.

Самое отвратительное – ничего не поменялось. Все как было, так и осталось. И те конвульсии, что сейчас бьют мое тело, как двести тысяч вольт разом – это совесть меня карает. За то, что не удержался. За то, что держу маленькую дрянь, гребаную гордость всего факультета строительства и архитектуры, на весу, за то, что пальцы мнут её задницу, будто это тесто, за то, что зубы впиваются в тонкую кожу шеи.

Я почти хочу, чтобы она заорала, снова брыкаться начала, а она – ногами меня обнимает и снова тихонько постанывает.

Дьявол. Снова я в это… Без права на пробуждение…

Но так её хочу… Если бы не два слоя ткани между нами – прямо сейчас ей бы и засадил. Натянул бы на себя по гланды, так чтоб с первого же раза сил орать не осталось.

Знаю, что сделать. Хоть что-то взять сейчас, чтобы хоть как-то дать себе передышку. Накрыть налитые, пухлые, спелые губы ртом и достать языком до гланд.

Сладкая дрянь.

Столько раз других трахал за эти три года, представляя её – самому противно. А сейчас в руках держу. На вкус пробую.

Еще один стон. Выгибается мне навстречу. Ноги крепче стискивает на моей поснице. Да что ж ты со мной делаешь, маленькая стерва! Я ж с тебя кожу сниму и на коленях заставлю стоять, пока они синие не станут. Ты вообще забудешь, что у тебя хоть какие-то другие клиенты были!

– А ну-ка прекратите сейчас же, – возмущенный голос за моим плечом в первый раз я воспринимаю как досадную раздражающую помеху.

– Прекратите, а то я полицию вызову. Здесь вам не бордель. Мужчина, я к вам обращаюсь.

Меня бесцеремонно за плечо трясут. Отвлекают. Выдирают из судорожного кайфа обладания вожделенной моей дрянью. Отпускаю её рот, чуть поворачиваюсь. Вижу хозяйку кафе, полноватую женщину. Обычно вполне терпимой её нахожу, сейчас хочется посоветовать ей собой лучше заняться, чем ко мне лезть.

– Убирайтесь немедленно, – возмущается тем временем тетка, праведно пламенея лицом, – как не стыдно. Взрослый мужчина. Профессор. У меня тут семьи с детьми приходят! А вы что тут творите?

Совершенно неожиданно у меня в мозгу матфильтр находится. И четыре фразы подряд, которыми я хочу ответить отвлекающей меня хамке, этот матфильтр не проходят. Чересчур матерные даже для этой уебанской ситуации.

А потом – дело решает Иванова. Совершает какой-то дикий рывок, выворачивается из моей хватки, хлопает дверью кафе, оставляя меня один на один на один с краснорожей драконихой.

– Ну хоть у кого-то стыд проснулся, – удовлетворенно кивает тетка, скрещивая руки на груди.

Смотрю на неё секунды три, потом – посылаю в жопу. Она начинает раздуваться как воздушный шар, я только морщусь и выхожу на крыльцо кафе. Оглядываюсь. Хочу убивать. Сбежала Иванова, ну конечно, ни следа не видать. В университет рванула или куда-то еще?

– Эй, вы, мусор свой заберите, – стопку белых листов в синем скоросшивателе фурия из кафе чуть не в лицо мне швыряет, только из-за того, что я к ней поворачиваюсь с весьма ядовитым видом – передумывает и просто молча пихает в руки.

– Прошмандовка ваша выронила, – шипит она зло, – чтоб я больше здесь вас обоих не видела.

– Была охота травиться, – холодно роняю, сам без особого трепета прощаясь с этим посредственным заведением. Всех и плюсов было, что в районе университета здесь кормили худо-бедно съедобно и в меню что-то кроме шоколадных кексов имелось.

Папку открываю только в машине. Недоверчиво пролистываю страницу за страницей. Откладываю, испытывая желание побиться головой об стену.

Господи, вот ведь ебнули гормоны в голову. Решил, что девчонка капитулировать явилась. Зажал, облапал, даже не целовал – рот языком трахал. А она курсовик принесла. И теперь имеет возможность устроить в университете именно такой скандал, который мне накануне ученого совета вообще не нужен.

Катя

Сама не знаю, как добралась до общаги. Это была какая-то глубокая, темная кома, огненная агония, отнявшая у меня несколько часов жизни. Я и осознаю-то себя уже не где-нибудь, а в темени под одеялом общажной комнаты.

Осознаю и тут же буквально судорогой сводит от захлестнувшего с головой воспоминания. Безмолвная, бестолковая оторопь, одолевшая при встрече с самым ненавистным человеком в моей жизни. Даже Вовчика не ненавижу так, как Ройха. Потому что Вовчик ни за что в жизни не заставит меня испытать в его адрес хоть что-то человеческое. Я презирала его в детстве, ненавидела за то, что мама смотрит ему в рот. Знала, что это неправильно, так относиться к брату, но… Ни один брат моих подруг не бил сестер тайком. Не воровал их кукол, чтобы выжечь им глаза окурками, не подкидывал сигарет, чтобы влетело еще и от мамы, не отнимал личных денег под любым благовидным предлогом.

Вовчик таковым был. И я этого никогда не забуду. Злопамятная сука, да, это я.

А вот Ройх…

Что он со мной сделал?

Что такого произошло, что со мной вдруг случилось… Это!

В какой момент из той, что с удовольствием врезала бы неуважаемому профессору куда удастся – по морде, по яйцам – все хорошо, все на пользу, – я вдруг превратилась в постанывающую, захлебывающуюся каким-то совершенно немыслимым жарким удовольствием потаскушку?

Господи, я даже курсач выронить умудрилась! Как? Это ведь было вообще единственное, зачем я к нему пришла.

От вопросов гудит в голове. Пока нет Оксанки – я даже бессильно вою и луплю кулаками подушку. Честно говоря, помогает это не очень. Да и что вообще может помочь? Что вдруг заставит меня забыть, как я цеплялась за Ройха, выгибалась ему навстречу и думала…

Господи, лучше даже не вспоминать, что я при этом думала. Это что-то безумное было. Не мое. Пьяное и неадекватное. Совершенно необоснованное.

Приходит Оксанка – я заставляю себя встать. Не хочу её пугать. Она не с нашего потока, что я прогуляла почти весь день – просто не знает. Но если заметит, что я дрыхну в дневное время – и коменду поднимет, и в скорую позвонит. Шило в жопе беспокойное ей спать не даст.

Правда – хер разберет, что я и кому пытаюсь доказать тем, что пытаюсь что-то из себя строить. Из рук все равно все валится. И Анькин курсач, который я пытаюсь делать – совершенно никак не желает двигаться с места. Даже просто перенабрать нужные формулы из лекций никак не получается…

Когда начинает звонить телефон – я даже трубку брать не хочу. Потом вспоминаю, что возможно это из клиники звонят – дергаюсь к телефону. Если маме стало хуже или лучше – хочу быстрее об этом узнать.

Увы.

Фамилия абонента оказывает на меня такое действие, что я от ужаса чуть не швыряю телефон под батарею, только в последний момент спохватываюсь.

Ройх, конечно, та еще сволочь, но обрекать себя саму на покупку нового смартфона, да даже на ремонт этого – я не готова. Просто вырубаю звук и откладываю телефон в сторону. Сейчас он не дозвонится и отвяжется…

Ну, да, щас, размечталась, Катя!

Звонит и звонит. Аж пять прозвонов подряд до отбоя делает. А потом присылает СМС. СМС не страшно, так и быть, открою.

Лучше бы не открывала!

“Или ты через три минуты вытащишь свою задницу из общаги, Иванова, или я сам зайду”.

Волосы чуть не дыбом встают.

Чтобы потом по всей общаге ходили слухи, что ко мне препод “в гости” ходит?

Урод он все-таки. Совершенно выбора не оставляет!

Когда иду на подгибающихся ногах навстречу ужасу и смерти – отчаянно и бессмысленно надеюсь, что на самом деле – это какой-нибудь пранк. И не думал он приезжать, просто… Зачем-то мне мозг выносит.

Да, дебильный вариант, я понимаю. Просто это сейчас хоть как-то утешает. А мысль о том, что я хоть сколько-нибудь пробуду в компании этого озабоченного козла – нет. И думать при этом обо всем, что сегодня в кафе случилось… Просто ужас.

Конечно же, утешиться мне нечем. Ройх ждет меня на самом краю парковки. Как раз там, где пару дней назад парковался ублюдок-таксист. Стоит, курит.

– Пожалуйста, оставьте вы меня в покое, – прошу отчаянно, останавливаясь в трех шагах, – ну что вам от меня надо-то?

Он молчит, то ли разделывая меня взглядом на части, то ли раздевая – а я с перепугу в длиннющий пуховик влезла, который мне еще отец покупал. Затягивается так нарочито вдумчиво, будто специально время тянет.

– Ты ужинала?

Вопрос застает меня совершенно врасплох. Настолько, что я сначала головой покачиваю, а потом спохватываюсь – зачем это сделала. Это ведь Ройха совершенно не касается.

– Садись, – он кивает влево, так спокойно, будто и не сомневается, что я поспешу его послушаться, – я знаю неплохой ресторан в конце улицы.

– Никуда я с вами не поеду, – мой голос дрожит, и я на самом деле близка к истерике, – с вами – никогда в жизни.

Смотрит на меня так – хочется пристрелиться. В одних только темных глазах все уничижение мира. Внутренне почти готова слать его матом, во всех мыслимых и немыслимых направлениях, если снова начнет меня прессовать.

– Ладно, – наконец криво ухмыляется Ройх, – значит, будет не ресторан. Будет кафешка, до которой мы догуляем пешком. Это достаточно безопасное место, чтобы поговорить, на твой вкус, Катерина?

– Нет, конечно, – категорично мотаю головой, – с вами я вообще никуда не пойду. С места не сдвинусь. И говорить нам не о чем.

– Думаешь? – темная бровь Ройха выразительно изгибается, и он на несколько секунд ныряет в машину, чтобы потом выразительно стукнуть по ладони папкой с моим курсовиком, – что, и даже свой проект ты совсем обсудить не хочешь?

Вот уж чего не ожидала увидеть в его руках, так это чертову многострадальную папку, потерянную самым позорным образом.

– Вы можете просто его забрать… – тихо произношу, ощущая собственное бессилие, – и проверить к консультации.

– Даже не знаю, ради чего мне это делать, – Ройх позволяет себе холодную улыбку, – ты не сдала проект в установленные сроки. Вот это – было найдено в кафе. И никто в университете не в курсе, при каких условиях. Я легко могу отправить эту папочку в ближайшую помойку, и сказать, что её не было.

– Это нечестно, – шепчу, только истинным чудом удерживаясь от того, чтобы разрыдаться.

– Диктофон под юбкой тоже не был честным ходом с твоей стороны, Катерина, – он невозмутимо разводит руками, – так что или мы с тобой сейчас идем в кафе и разговариваем, или я твой проект даже в глаза не видел. Выбирай сама.

Первый свой обреченный шаг делаю в совершенно непонятном направлении. Потом только соображаю спросить.

– Куда вы хотите?

Ройх самодовольно кривится, оглядывается, и сам шагает в нужную сторону, прихватив меня под руку. Кажется, его пальцы сквозь куртку меня прожигают.

– Ну, только не надо так демонстративно умирать, Катерина, – роняет он колко, – ничего с тобой не случится от получасовой беседы. И от ужина в моей компании твоя умная голова вряд ли взорвется.

Ну, это как посмотреть. Сейчас в этой якобы умной голове только ужас-ужас-ужас и поиск путей отступления. Вот только ради курсача приходится терпеть.

Терпеть и думать, где провести границу. Потому что если он думает, что ради курсача я снова ему позволю… Нет уж, брр. И руки пусть уберет.

Локоть я себе все-таки отвоевываю. Ежусь и до самого кафе иду как дура, обняв себя за плечи, с такой прямой спиной, будто шваброй обедала.

Кафе оказывается приятным. Приятным и дороговатым для заведения, расположенного рядом со студенческой общагой. И это хорошо. Хоть никто из моих знакомых меня здесь с преподом в одной компании не увидит.

– Мне самому тебе заказать или ты все-таки сама выберешь, что хочешь?

– Сама, – огрызаюсь и назло Ройху набираю полный поднос десертов. И похрен на все. Пусть платит, раз меня сюда притащил. Должна же я какое-то моральное удовлетворение от ужина в его компании получить.

Ройх и ухом не ведет. Только посмеивается.

– Ужасно интересно, куда в тебя влезет столько пирожных.

– В рот, исключительно, – огрызаюсь, встряхивая головой.

– Не думал, что он у тебя такой вместительный, – Ройх расплывается в очередной пакостной улыбке во всю рожу, – как это поднимает… настроение, Катерина, даже не представляешь.

С трудом удерживаюсь, чтобы не взять милое пирожное с клубничным желе и не размазать его по профессорской физиономии. Вместо этого подцепляю завиток сливок пальцем и демонстративно неторопливо их слизываю, глядя Ройху в глаза.

Зачем?

Да затем, чтобы подавился воздухом, гребаный озабоченный козел! И тьма в его глазах плеснулась, пытаясь подняться в цунами.

– Нарываешься, Иванова? – сипло шепчет Ройх, глядя на меня неотрывно.

– Что вы, Юлий Владимирович, – холодно улыбаюсь, – настроение вам поднимаю. Оно там как, поднялось? Хорошо поднялось? Вам уже жмет?

Злой ликующий смех рвется из меня наружу, когда Ройх смотрит на меня сквозь темные холодные бойницы собственных глаз. Сам захотел, козел. Сам меня вызвал, притащил, и что думал? Думал, я на бис повторю тот ступор, что меня в кафе одолел? Щас!

– Вы мне что-то важное сказать хотели, Юлий Владимирович? – произношу, нарочито раздражающе растягивая звуки. – Или просто импотенцию полечить?

– Что ты несешь, Иванова? – его глаза яростно вспыхивают.

– Правду-матку, конечно, – кривлю губы, игнорируя его настрой, – вас же заводят молоденькие телочки, так? Иначе на кой хрен вы за мной столько времени таскаетесь. Лярву еще эту аж при мне сняли вчера. Ну, я надеюсь, ей хорошо обломилось? Не зря вчера меня таскали, грыжу зарабатывали?

– Не волнуйся, – Ройх криво ухмыляется, принимая подачу, – не пропали втуне твои великие усилия. Ларе все понравилось. Телефончик дала, перезвонить просила. Спину мне под хохлому расписала. Смотреть будешь или на слово поверишь?

Кровь бросается мне в лицо, потому что ладонь Ройха и вправду касается воротника, будто он и действительно хочет продемонстрировать мне исцарапанную медсестричкой спину. К горлу тошнота подкатывает.

– Спасибо, я переживу, – говорю с глубочайшим отвращением. Отворачиваюсь. Утыкаюсь взглядом в стену, пытаюсь просверлить в висящих на ней часах сквозную дырку.

Тикайте быстрее, ходики. Мои полчаса и так будут похожи на гребаную вечность.

А Ройх скрипит стулом, придвигается ближе, склоняется к самому моему уху.

– Не ревнуй, Катерина. Только тебя я на её месте и представлял. От начала и до конца.

Снова опаляет огнем. Да что он о себе возомнил?

– Я? Вас? Ревновать? – повторяю в ужасе, отодвигая свой стул подальше. – Вы бредите, Юлий Владимирович.

– Да ну? – Ройх только едко бровь задирает. – Совсем-совсем необоснованно брежу? И ты этим утром не цеплялась за меня аж ногами? Не скулила как течная сука, жаждущая только скорейшей случки?

– Нет! – рычу, вскакивая на ноги и почти готовая к тому, чтобы броситься на него с кулаками. – Не было такого. Я растерялась, не дала вам отпор. Но вот эти свои мерзости… Оставьте для своих престарелых дур, которые вас уже не заводят.

– Оставлю, не переживай, – кивает Ройх глядя на меня все так же – презрительно и ехидно, – как скажешь, Катерина. Хорошо, что ситуация в кафе не оставила у тебя каких-то иллюзий. Собственно, это я и хотел обсудить. И если ты уже прооралась – сядь. Поговорим о делах, без эмоций. Тебе это по силам вообще?

Задает вопрос он – и на него у меня нет однозначного ответа. Вот только чего я меньше всего хочу, так это проигрывать Ройху. Уступать. Не справляться с тем, что под силу ему.

Именно поэтому я цепляю пальцами спинку стула, отодвигаю еще дальше от Ройха, приземляюсь на мягкое сиденье, задираю брови.

– Чудеса, – Ройх округляет глаза изображая удивление, – что ж, раз у тебя получилось, значит, проговорим вопрос сразу. Все, что было сегодня в кафе, после лекции – обсуждению не подлежит. Ни с мамой, ни с папой, ни с сестрой, ни с лучшей подружкой. Тебе вообще об этом лучше забыть.

– И чего ради? – откидываюсь на спинку стула, скрещивая руки на груди. – Чего ради мне забывать, что вы в очередной раз решили, что нормы морали и правила приличия не про вас? Я, может, очень хочу написать еще одну жалобу в деканат. Может, они вас наконец уволят?

Конечно, я пока об этом не думала. Не очень верится в успех этого мероприятия, если честно. Но если Ройх сам пришел – значит, опасается. Значит, попытаться все-таки стоит.

– Чего ради? – он криво улыбается, склоняя голову набок. – Например, ради того, чтобы на твои выступления в клубе по-прежнему приходил только я, а не весь деканат полным составом. Ради того, чтобы не было в нашем прекрасном престижном университете ужасного скандала о студентке-стриптизерше, которая попирает наши высокие идеалы и не соответствует моральному облику нашего учебного заведения. Ради того, чтобы у тебя по-прежнему были возможности бесконечно меня бесить, Иванова. Потому что я-то без работы не останусь, если ты рот свой откроешь. А вот тебя ни один приличный универ уже не возьмет, если всплывет, чем ты занимаешься в свободное от учебы время. Впрочем, если для тебя это не работа, а хобби – кто знает. Может, тебе понравится заниматься только им?

Встает, коротко ухмыляется, окидывая меня презрительным взглядом, и уходит. Он все сказал, а значит – разговор окончен.

Забавно. Я-то думала, уже не смогу его ненавидеть сильнее, чем раньше. А ведь могу. Могу! Получается!

– Иванова, – горячий шепот заставляет кожу покрыться мелкими мурашками. Я чувствую тяжесть чужого тела, чувствую, как расползается молния на спинке платья.

Почему я в постели в длинном блестящем платье – это, конечно, другой вопрос. Хотя… Платье и платье. Отлично в нем спится. А что еще в нем делать, ходить, что ли?

– Иванова-а, – мягкий вкрадчивый голос снова превращает мои мысли в густой кипящий кисель. Я понимаю, что твердые костяшки ведут мне по спине, а потом – и вовсе ныряют под платье и сжимаются на груди.

Приятно, черт. Выгибаюсь призывно, требуя не останавливаться, подставляю шею раскаленным губам.

– Молодец, Иванова, – одобрительно шепчет голос, заставляя меня чуть ли не замурлыкать, – зачетку давай.

Зачетку?!

Ледяной душ и тот не заставил бы меня проснуться так быстро, как этот отголосок праведного ужаса, что ярким заревом озарил пустоту в моей голове.

Я сижу на кровати, жадно хватаю воздух ртом, и по-прежнему явственно ощущаю следы прикосновений на коже. Там, где жадные, грубые руки прикасались и мяли меня во сне. Так приятно было…

Чтобы привести себя в чувство – закусываю зубами тонкую кожу с тыльной стороны кисти. Только боль вытесняет фантомные ощущения, только боль заставляет кожу на шее гореть огнем в тех местах, где меня во сне целовали.

Молодец, Иванова, давай зачетку!

Господи, ну я ведь ошибаюсь, да? Ройх ведь мне не снился? Не снился мне опять? Это просто ужас какой-то!

Падаю обратно, на кровать, пытаюсь снова заснуть. Вот только – хрен мне, а не сон. Кровь в венах шумит, бурлит, кожа пылает, а еще… Это противное чувство внизу живота. Мучительная, тянущая, жгучая пустота.

Господи, как же от этой дряни избавиться?

Переждать?

Сейчас это кажется таким нестерпимым. Недостижимым. Ладно, может, тогда…

Зубы закусывают уголок подушки, пальцы ныряют вниз, под тонкую резинку, поглаживают-похлопывают такую горячую, такую ставшую вдруг чувствительной плоть.

Эй? Ты там с ума сошла, сестренка? Давай-ка уймись уже. Нам бы всем поспать, и тебе, и мне… Завтра сложные лекции. И номер для воскресного выступления хотелось бы прорепетировать. И к маме заехать!

Нет. Моя собеседница не хочет думать о каких-то там проблемах. Она хочет, чтобы я закрыла глаза и глубже нырнула под одеяло. Там, под одеялом, можно и грудь под тонкой футболкой пальцами сжать. И представить, что это не мои пальцы стискивают сосок. А другие. Грубые, жадные, почти жестокие…

Сжать, закусить губу, зажмуриться до ярких, оранжевых точек под темными веками.

А потом, осознав, чем именно занимаюсь, с грацией мешка с картошкой свалиться с кровати. Только ударившись коленями об пол, слегка прихожу в себя. На всякий случай – отвешиваю себе пощечину. Не сильную, но ощутимую.

– Ты с ума сошла, мать? – шепотом себя спрашиваю. – Серьезно, что ли? Других проблем нет? Обязательно надо подрочить в три часа ночи? Да еще и этого козла при этом представлять?

Можно, конечно, прикинуться, что я не понимаю, кого именно представляла, чей хриплый шепот так хотели услышать уши, чей бесцеремонный напор вызывал все эти настроения. Но уж сейчас, в три часа ночи, когда моя соседка сопит рядом, я могу быть откровенной хотя бы с самой собой?

Нет, это просто…

Он меня за шлюху держит! А я его держу – только за озабоченного козла, которому сначала моя подруга не дала, потом я не дала – вот он теперь и бесится.

Организм же мой – какой-то кретин. Вот прямо сейчас требует вернуться под одеяло, снова закрыть глаза и продолжить начатое.

А может, мне еще и кончить, выдохнув “Профессор” напоследок?

Вопрос задаю себе риторический и, к своему гневному возмущению, понимаю, что эта фантазия мне нравится.

Господи, да что за блядский такой настрой?

Ах, так!

Буквально назло себе – хватаю с батареи полотенце, ноги сую в сланцы и тащу свою задницу в душ. Тут главное, чтобы коменда не проснулась. Она не то чтобы против ночных купаний, но периодически насчет них орет. Но если не застукает и не проснется – тогда история о жестоком обращении со своей озабоченной тушкой останется моим маленьким секретом.

Душ принимаю такой ледяной, такой долгий, что когда возвращаюсь из душевой – почти час лежу под одеялом, лязгаю зубами, пытаясь согреться. Это, конечно, помогает, но не то чтобы очень.

В конце концов, когда Оксанка начинает ворочаться и переводить будильник, оказывается, что я так и не смогла уснуть. Просто лежала гребаных четыре часа в кровати и гонялась за всякой еретичной мыслью чуть ли не с топором.

– Ты чего? – Оксанка удивленно лупает на меня глазами, когда я резко сажусь и начинаю одеваться. – Чего ты так рано сегодня? Тебе ж ко второй паре?

– Похабщина всякая снилась, – сознаюсь честно. Мы вполне нормально общаемся для таких секретов. Если не конкретизировать – можно и объяснить, – как проснулась, так и не могу уснуть.

– Ясно, – Оксанка корчит сочувственную рожицу, – знакомая проблема. Особенно посреди цикла бесят такие штуки. Такая лютая вещь – все эти гормональные перепады.

– И чего с ними делать? – спрашиваю, прежде чем соображаю, что вопрос дурацкий. Соображаю. Поздно. Оксанка уже успевает прыснуть хохотом и даже завалиться обратно на кровать.

– Трахаться бывает полезно, Катюха, – выдыхает она просмеявшись, – как рукой обычно снимает.

– Да ну тебя нахрен, Оксана, – с трудом подавляю желание придушить насмешливую стервь подушкой. Озабоченная дура, блин.

– А ты попробуй, откроешь для себя много нового, – хихикает Оксанка и с демоничным хохотом сама уносится в душевую. Затем она в такую рань и встала, чтобы башку помыть.

А я…

А я задумчиво зависаю.

Не сказать, что я очень уж верю в то, что животворящая дефлорация что-то изменит в моей жизни. Но верю в прикладную психологию, которая неплохо объясняет рефлексы психологической защиты. Просто Ройх слишком долго меня прессует. Это все – стокгольмский синдром, не иначе. Я уже просто не представляю, какой может быть жизнь, в которой нет его пошлостей и унизительных знаков внимания.

Да и гормоны игнорировать просто нельзя. Третий курс и девственница, о таких вещах в нашем веке просто не рассказывают, чтоб не засмеял никто. Помню, созналась Марку, когда он мне предлагал и “дополнительным сервисом” подрабатывать. Как он хохотал – стены шатались.

Может…

Может, если я разберусь с этим вопросом – удастся выселить Ройха хотя бы с территории моих сновидений?

На пары иду, стараясь себя накрутить, как можно сильнее.

Решила – так делай, тем более, как Анька говорит – мне уже давно пора. Прихожу, стараюсь следить за лекцией, но украдкой постреливаю глазами по сторонам. На курсе архитекторов много парней. И из них уже не один ко мне подкатывал, то в кино приглашая, то на тусовку – на что характера хватало, туда и звали. Правда после пары таких тусовок я прослыла лютой динамщицей, но этот имидж мне до сегодняшнего дня не натирал.

А вот сегодня…

Смотришь и думаешь, что, может быть, я это зря, а?

– Эй, ты чего? – Анька толкает меня локтем, и я понимаю, что уже десять минут таращусь на сидящего впереди нас Костю Артамонова. Хороший парень, кстати, серьезный. Правда занят. За те полгода, что прошло с последнего его подката, замутил с Варей. И до того они сладко за ручки держатся, что вклиниваться между ними сможет только откровенная сука.

Я не настолько беспринципная.

Да я вообще не беспринципная, что уж там. Перед каждой сменой в стрип-клубе чуть не панические атаки ловлю о том, как папа с того света явится и придушит меня за это вот все.

– Да так, ничего, – соображаю, что Анька все еще на меня смотрит, краснею и утыкаюсь в тетрадь. Философичка гневно прокашливается, намекая, что еще чуть-чуть – и возьмет болтающих нас на карандаш. Лучше бы нет – уж больно въедливая тетка.

Впрочем, от Аньки так просто не избавиться. Анька пихает меня локтем и берется за телефон.

«Что-то с мамой?» – прилетает мне в Вотсап.

«Все нормально, – набираю, – мне не звонили из клиники, значит, все в рамках допустимого. В её положении отсутствие негативной динамики – это хорошо».

«Не заговаривай мне зубы, – прилетает в ответ, – я же вижу, что ты мутная какая-то. Чего ты задумала?»

«Да так», – пытаюсь уклониться от ответа, но напору Аньки еще никогда не могла противостоять.

Она атакует меня кучей стикеров и сообщений.

«Говори, говори, говори!»

Если бы меня когда-нибудь спросили, какой птицей стала бы моя лучшая подруга, я бы сказала, что стаей чаек. Эффект примерно тот же. А еще когда её распирает от любопытства – она начинает щипаться. Прямо на лекции. Потому что нельзя так мучить бедную её, которой ужасно интересно.

Такая несносная бывает – прям капец. Но лучшим друзьям прощают такие недостатки. Иначе вообще никого в жизни не останется.

– Скажу, скажу, скажу, – шиплю на ультразвуке, так чтобы философичка не услышала, а Анька наконец успокоилась – все плечо мне уже исщипала.

«Ну?!!» – нетерпеливо подмигивает мне Вотсап и начинает прыгать по экрану озабоченный пингвин.

«Обдумываю кое-что», – отбиваюсь, пытаясь понять, как это вообще сформулировать.

«Что? Что? Что?» – Анькиному напору носорог позавидует.

«Да вот думаю… – приходится зажмуриться, чтобы это озвучить, – думаю, что кое с чем мне надо расстаться».

«С чем?» – сначала Анька не понимает. Приходится два раза состроить говорящую физиономию, двух разных степеней досады. Ну как можно не понять.

«Бооооооже!!!!!!!!!!»

Вотсап должен был просто умереть от такого количества восклицательных знаков, сколько она мне прислала.

«А с кем, с кем, с кем?» – нетерпеливый таран Анькиного любопытства продолжает терзать мои стены.

«Не знаю, – досадливо морщусь, набирая, – это ведь нифига нельзя так вот решить».

«Конечно, можно, – Анька безмятежно отмахивается, – киса, тебе ведь не тридцать лет. Только не говори мне, что ты веришь в эту старперскую чушь про “первый раз только с мужем” и “только по любви”».

Ну, раз ты так просишь, Нюта, я, конечно, не буду это говорить.

«Сексом и для настроения занимаются, – прилетает мне веское сообщение, – относись к этому легче. Как к чистке зубов. Нужно для здоровья».

«Тебе легко говорить, – замечаю я, – ты с Илюхой уже второй год встречаешься».

«Ну так только встречаюсь! – Нюта выделяет последнее слово кучей восклицательных эмоджиков, – и то только потому, что он отлично трахается. Если ты думаешь, что я собираюсь за него замуж, детишек нарожать – зря. Я не настолько дура».

– Иванова! Капустина! Положите-ка телефоны мне на стол, – голос преподши по философии обрушивается на наши головы словно гильотина, – заберете после второй пары.

– Твою мать, – Анька морщится и выключает телефон перед конфискацией.

– Ну, мы и правда охренели в край, – замечаю. Анька морщится, но кивает. Разошлись ведь и вправду.

– Не ссы, подруга, – шепчет она, подталкивая меня локтем, – твое горюшко не горе. Найдем мы тебе мальчика для перепиха.

Эй-эй, что это еще значит “найдем”?

– Может быть, Макс, из параллельного потока?

Я смотрю, куда указывает Анькина вилка, и морщусь.

– Он же страшный, как смерть, – ужасаюсь шепотом.

– Зато высокий. И в баскетбол играет. Знаешь какая долгая у спортсменов эрекция? Это тебе не какой-нибудь лузер, который три раза ткнул и кончил. И вообще мужик для траха не должен быть особо хорош. Стремного и бросить можно без особого повода.

– Потише, пожалуйста, – оглядываюсь и втягиваю голову в плечи. Болтать о сексе посреди университетского кафе совершенно ужасная затея. По крайней мере, у меня есть ощущение, что все слышат звонкий Анькин голос и оборачиваются именно на нас.

– Хорошо, тогда, может быть, наш Пашка? Половинкин, который. Сколько раз он к тебе подкатывал? Шесть? Даже после второго динамо надежды не теряет. И сейчас он ни с кем не встречается, я узнавала. Никто к тебе не придет, чтобы глаза выцарапать.

– Не-е-ет, – со стоном утыкаюсь лбом в ладони, – он же дурак полнейший. Рассказывает только о себе любимом. Сколько кило от груди жмет, сколько нокаутов на тренировке прописал сопернику. Самое главное – врет, как дышит. Если бы он столько народу нокаутировал, Кличко бы у него автограф брать пришел.

– Ну и пусть врет, если член не восемь сантиметров, – практично роняет Анька, выдув последний компот из стакана и поднимается из-за стола, – придержи мое место, я за эклером себе все-таки схожу.

Уф-ф-ф, можно подумать, у меня на некоторое время бетонную глыбу с плеч сняли. Пять минут, пока Анька торчит в очереди, можно передохнуть.

– Кэтти! – только я расслабляюсь – и один большой кабздец обрушивается на мою голову. Один большой кабздец – это Андрей Костров. Из всех заносчивых придурков на нашем курсе – он просто чемпион всего факультета. Еще и называет всех вот так, на американский манер. Утверждает, что его папаша заберет его сразу после универа в Америку, где у него строительный бизнес. У меня, конечно, вопрос – нахрена нужны в Америке такие бестолковые архитекторы, но пусть уж американцы сами с этим разбираются.

– Чего тебе, Костер, – зыркаю на него недовольно, – это Анькино место. А ты вообще-то не замечал меня. Можешь и дальше не замечать.

– Кэтти, Кэтти, Кэтти, – Андрюха укоризненно покачивает головой, – это не я тебя не замечал. Это ты перестала приходить на мои тусовки.

– Жизненная ситуация изменилась, – отрезаю холодно.

– Бывает, – широко улыбается Костров, и двигается ко мне ближе, – я понимаю. Не обижаюсь. Даже хочу загладить эту свою вину. Мне предки тачку купили. Не хочешь её обновить?

– В каком это смысле? – приподнимаю брови недоуменно.

– Ну, – пальцы Кострова касаются моего плеча, выписывают на нем какую-то загогулину, – покатаемся, на город посмотрим. А потом… Может, еще чего придумаем. У меня задние сиденья такие широкие, много чего на них нафантазировать можно.

– Костер, иди в баню, – предлагаю устало, – ну или в сауну, куда там вы с парнями недавно проституток вызывали? Пройдет спермотоксикоз, тогда приходи, пообщаемся.

– Кэтти, ну чего ты ломаешься? – возмущается Костров. – Я же слышал, что ты думаешь, с кем бы тебе без обязательств пар спустить. Чем я тебе плох?

– А чем хорош? – язвительно окидываю его взглядом.

– Да хоть чем, – Костров нахально задирает футболку, демонстрируя кубики пресса, – смотри, шесть штук. А поедешь со мной кататься – разрешу тебе их потрогать.

Смотрю. Наклоняю голову вправо. Наклоняю влево. Фыркаю.

– И в скольки случаях это обычно срабатывает, а, Костер?

– В ста, конечно, – самодовольно лыбится этот павлин, – это вообще мое секретное оружие, когда морды лица и слов “новая тачка” уже не хватает. Уж если дошло до этого – отказать мне просто невозможно. И ты давай, не порть мне статистику.

Смотрю на него и ужасно хочу… Да-да, взять и испортить эту самую статистику. Потому что, ну что этот смазливый мажор о себе возомнил? Что до приторности сладкая физиономия ему обеспечит без меры сладкую жизнь?

– Костер, – модный Анькин ботиночек пинает ножку стула, – ты чего это тут свою задницу запарковал? Это мое место. Сгинь.

Спорить с Анькой не любит никто. Потому что её тусовки самые веселые, потому что её папа – самый влиятельный из влиятельных пап на курсе, да и потому что её парень-хоккеист вообще не любит, когда у его девушки плохое настроение. И разговор у него простой, выбесил Аньку – получи по зубам. Трое таких везунчиков у нас на курсе уже есть. Хочет ли Костров стать четвертым? Да нет, конечно! Он своим оскалом дорожит, он у него недешевый.

– Ладно, ладно, Энни, не сердись, – примиряюще тянет он, поднимаясь, – я всего лишь понял, как жутко по Кэт соскучился. Решил поздороваться, – а потом, склоняясь к самому моему уху шепчет, – если надумаешь – садись со мной на паре. Пита я уже согнал.

– Чего хотел-то? – Анька с подозрением щурится Кострову вслед.

– Да так, – закатываю глаза, – покататься звал. На новой тачке. Ну и… Сама понимаешь.

– Оу, – Анька ликующе округляет глаза, – слушай, это же просто отлично. Ты только надумала – и тут он. На ловца и антилопа скачет, так ведь говорят?

– Говорят “и зверь бежит”, – занудно ворчу я, – ну не знаю, Ань. Он такой придурок местами.

– Кисуля, – Анька издает мученический стон, – я тебе гарантирую, с твоей переборчивостью, ты помрешь девственницей. Потому что Костров – прикольный чел, и очень симпатичный. С ним тебе не будет ни скучно, ни противно. Чего тебе еще надо-то?

– Не знаю, – поднимаюсь из-за стола, – если б знала, не было бы у меня этих проблем, Ань.

– Ты куда? – Анька обеспокоенно смотрит на меня. У неё еще недоеденный эклер и недопитая чашка кофе. Ей не хочется дергаться с места.

– Я в библиотеку зайду за методичкой, – улыбаюсь, – не парься, Нют, я не потеряюсь. Просто после следующей пары библиотекарши точно не будет. Она всегда на час раньше сваливает.

– Ла-а-адно, – тянет Анька не особо радостно, – К Ройху только не опаздывай. С дерьмом же опять сожрет. Бегом беги.

Бегу. И честно говоря, испытываю облегчение. Наконец-то одна.

И даже могу обдумать предложение Кострова без дурацких комментариев.

Профессор

– И тебе привет, холера.

Говорю медленно, наступая на Иванову, заставляя её пятиться. Убить бы её нахрен. Чтобы не реагировать вот так, когда идешь по следам, как только завидишь знакомую задницу в конце коридора. Не хочу ощущать себя настолько рабом своей одержимости.

– Почему… – она находит в себе силы зашипеть, но я прижимаю указательный палец к пухлым губам..

– Почему холера? – заставляю её прижаться задом к подоконнику. – А как еще назвать стервь, из-за которой мне двадцать минут выносили мозг?

– Вам? Из-за меня? – девчонка не понимает. Но правила игры понимает, переходя на такой шепот, который не услышит никто кроме нас.

А кому еще будет жаловаться на развязность нынешней студентоты почтенная преподавательница по философии? Конечно же первому кандидату на пост декана. Декан-то в больнице лежит. Третью операцию на сердце позавчера перенесла.

– Значит, перепихнуть приспичило, да, холера? – шиплю на ультразвуке, склоняясь ближе к лицу девчонки. – Так приспичило, что эту тему ты обсасываешь на всю столовую, не давая обедать приличным взрослым людям?

По лицу девчонки разливается мертвенная бледность.

– Я не… – снова жму палец к её губам, снова она послушно замолкает, сглатывая.

А один на один не такая и наглая, как на парах.

Хотя похрен мне сейчас на то, какая она на моих парах. Не похрен, что между нами сейчас сантиметра два. Не похрен, что у меня снова железобетонный стояк, который и эти два сантиметра к нулю приговаривает.

Два дня её не видел.

Два дня думал о ней.

А ведь мне её нельзя. Только вчера заседание кафедры было, на котором мою кандидатуру на деканство приняли к рассмотрению. Мне сейчас со студенткой трахаться – вкапывать в землю и себя, и Васнецова, который за меня поручился.

А я на губы холеры своей смотрю, а на внутреннем табло обратный отсчет идет, когда я на них рухну. Все с ней обострено, все инстинкты, все чувства. Слишком она хороша, слишком заманчива. Слишком долго ее хочу и не получаю желаемого.

– У тебя проблемы, Катерина? – спрашиваю, чтобы отвлечься.

– Это вопрос? – тонкие бровки нахальной паршивки поднимаются выше. – Или вы мне угрожаете, Юлий Владимирович?

– Вопрос. – Сжимаю пальцы на её колене. Явственно ощущаю дрожь, любуюсь расширенными зрачками, пересохшими губами.

Девочка хочет. Меня или просто? Судя по возмущениям моей коллеги – Ивановой особо плевать. Так почему бы и не я, не так ли?

– Допустим, – холера побеждает порыв и дерзко задирает подбородок, – а вам какое дело?

– Интересует цена вопроса, – пальцы медленно ползут выше по колену девчонки, – сколько тебе нужно, чтобы решить свои проблемы, Катерина?

– Вас не касается.

– Я удвою сумму, – шепчу прямо в её ухо, – удвою, если перестанешь ерепениться.

– Сто штук дадите? – она беззвучно смеется, запрокидывая голову. – За перепих?

– Дам, – без тени сомнения откликаюсь. Конечно, девочки по вызову обычно дешевле. Но девочки по вызову не вызывают у меня и десятой части нынешней похоти.

– Кинете, – она качает головой. Неужели сейчас она сомневается только в этом.

– Тебе предоплату внести? – с язвительной улыбкой спрашиваю. – Сколько надо? Половину? Сто процентов?

– Двести, – нагло сверкает глазами паршивка, – двести и я вся ваша. В любое время и в любом месте.

Смотрю на неё, смотрю, а потом широко улыбаюсь.

Если она думала меня этим подрезать – ей придется обломиться. Всем на кафедре известно, что зарабатываю я отнюдь не только преподаванием. Потому меня и держат, что я могу выдрочить из безмозглой студентоты специалистов первого класса.

– Дай мне минуту, Иванова, – говорю с ухмылочкой. Девчонка на меня недоверчиво смотрит. А я берусь за телефон.

Когда в кармане ее черного жакетика вибрирует телефон – мы чувствуем это оба.

– Ну что ты тормозишь, холера? – шепчу с издевкой. – Проверяй.

О это непередаваемое зрелище – смотреть, как бледнеет при взгляде на экран смартфона наглая дрянь. Практически садистское удовольствие.

– Двести тысяч, – первым делом прохожусь языком по чувствительному ушку, – получи, распишись, отрабатывай. Ну, или возвращай, если твои слова были трепом, холера.

Она молчит, тяжело дышит, а я вдумчиво спускаюсь по её шее, слабо закусывая кожу. Пока не беру. Просто предвкушаю пир. Пока она не вернула мне деньги – имею право.

Давай же, делай свой ход, девочка! Еще чуть-чуть – и выбора я тебе просто не оставлю.

– Когда? Где? – почти задушено, едва слышно шепчет моя холера, а внутри меня поднимается ликующее пламя. Пальцы крепче стискиваются на бедрах, затянутых в серую джинсу.

– Сейчас. Здесь, – шепчу в полураскрытые губы прямо перед тем, как в них впиться.

Она тихо вздрагивает, но поздно. Её мосты уже сожжены. Останавливаться я уже не намерен.

Теплая. Сладкая. Бездонная, моя пропасть. Как давно я хочу её себе. Присвоить, забрать и драть её без всякой жалости до тех пор, пока голод не перестанет пожирать меня с такой яростью.

– Ты сама сказала. Любое место, любое время, – отпустив её рот, напоминаю я, усаживая холеру на широкий подоконник за её спиной. Хорошо, что жалюзи есть. Хорошо, что они так прекрасно защищают этот библиотечный пролет от любопытных вечно шныряющих студентов. И хорошо, что наша библиотека – это не настолько популярное место, чтобы здесь толпами паслись ненужные зрители

– Вы, вы… – девчонка задыхается от бессильной злости. Не ожидала, что я так выверну её слова. Смешно, конечно. Но я совершенно не в том настроении, чтобы откладывать то, без чего подыхаю столько месяцев подряд.

– Тише, Катя, тише, – ласково шепчу, ныряя ладонями под тонкую шелковистую блузку, – ты в библиотеке. Или ты не знаешь, что книги ценят тишину? Тогда просто представь, что будет, если Марина Анатольевна услышит шум, оторвется от своего романа и явится посмотреть, чем это мы тут занимаемся?

– Вас уволят, – слабо выдыхает моя холера. Под моими пальцами – её голая спина. Спина, которая вздрагивает от каждого моего прикосновения. Будто я не поглаживаю её, а ремнем полосую.

– Уволят, – соглашаюсь невозмутимо, – но и тебя не оставят. Ты и так на волоске висишь. Я принимаю свои риски. А ты нет? Хочешь вернуть мне деньги?

– Ненавижу вас, ненавижу, ненавижу, – шепчет она как мантру, запрокидывая голову. Еле слышно. Только для меня.

– Знаю, крошка, – ухмыляюсь, с оттягом проходясь языком по красивой шее, – а я тебя хочу. Так давно хочу. И возьму сейчас. А ты – ты для меня кончишь.

– Что? Нет! – и она ведь еще смеет спорить. Хотя я её купил. Хотя пять минут назад шипела тут язвительно, что вся моя будет.

Хотя… Не похрен ли мне, что она там думает? Сделка заключена. И все будет так, как я хочу. Даже если мне этот оргазм из неё выжимать придется. Тем более – у нас не так много времени, как мне бы хотелось. Все придется делать “по-быстрому”.

– Ты будешь просто сидеть, холера? – шепчу в её ухо. – Или сделаешь что-нибудь? Я ведь могу подумать, что ты не стоишь своих денег.

– Возврата вам все равно не светит! – исступленно шипит она.

– Ладно, пусть так, – киваю, запуская пальцы под мягкую чашечку лифчика. Только на подступах уже вижу отчетливую дрожь. Надо же. Что, прям так от меня трясет?

От этой мысли только садист во мне и обостряется. Это значит, любой её клиент ей лучше, чем я? Что-то сомневаюсь я, что обычной шлюшке-стриптизерше хоть кто-то бы спустил все эти закидоны. Тем более по такой ставке. А значит, и я не буду.

Пальцы одной руки переключаются на застежку джинс. Расправляются с ней. Ныряют внутрь, в такой острый влажный жар, что я не удерживаюсь от вопроса.

– Ты там вулкан, что ли, прячешь?

Вместо ответа холера подается вперед и в шею мне вгрызается. Будто вампирша, только что осознавшая свой лютый голод. Сама ко мне прикасается. Рубашку когтями скребет в бессильных попытках мне навредить.

– Там пуговицы есть, – милосердно ей шепчу, – спереди. Можешь ни в чем себе не отказывать.

Кретин, конечно. Ну какое в её положении “себе не отказывать”. Она тут для меня. Вся. По гланды мной оплачена. И хорошо бы до тех гланд членом добраться, да некогда.

Думал – придется долго её заводить. Думал, а потом добрался до точки назначения, и сам охренел от того, какой потоп у неё там происходит.

– А тебе ведь нравится, Катерина, – тихо-тихо над ней смеюсь и получаю второй укус. Крепче первого. Что ж, будь по-твоему, холера!

Засадил в нее пальцы так глубоко, её аж выгнуло. Вот теперь, кажется, верю, что было за что платить. Столько эмоций. Шлюхи так не могут. Шлюхи могут первоклассно имитировать, но ты это знаешь, знаешь и почти что слышишь ту фальшивую мелодию, в ритме которой они играют. А тут – чистый, незамутненный кайф, острый и невыносимый, лично для холеры. Потому что же это я её пальцами трахаю, это мне она едва заметно, но подмахивает.

Не терпится. Больше хочется. Будет тебе больше, холера! Столько будет – дно твое найду и головкой члена пощупаю.

Все восприятие кипит. Нужно ведь не только делать свои грязные дела, но и вслушиваться – не доносится ли издалека постукивание каблучков библиотекарши. Или чей-то другой топот.

Впрочем, обед. Студентота не спешит за знаниями, а Мариночка Анатольевна не хочет отрываться от романа. Мне помогать незачем, Иванова, кажется, тоже тут в фаворитах, раз её до священных полок одну пустили.

Хорошо. Лучше просто не бывает. Никто не мешает мне делать то, что вообще-то в библиотеке делать не полагается. А как хороша холера сейчас – словами не описать. Можно только любоваться.

Бросаю взгляд на часы и понимаю – еще чуть-чуть, и я не то что её кончить не успею заставить, так и презерватив не надену. А значит, надо ускоряться.

Джинсы с неё долой. Трусы… Да черт с ними, не помешают. Судя по глазам девчонки – она где-то в районе “отчаянно мечтаю упасть в обморок”. Да кто ж тебе даст, кошка ты мартовская? Ты еще минуту назад на пальцы мои насаживалась. Губу закусывала, чтобы не орать.

– Иди сюда, – двигаю к себе, крепче стискивая ягодицу. Господи, какая же задница роскошная, хоть вообще от неё рук не отрывай. Так и ходи, держись за неё, как приклеенный. А надо оторваться. Штаны сами себя не расстегнут. И холера не расстегнет – у неё руки трясутся. Да-да, я знаю, она же в мою шею ими цепляется.

Возня с презервативом – торопливо-дерганная, невыносимо-долгая. Тому, кто три сраных года терпел одержимость, и двадцать секунд – вечность.

– Ну же! Давайте уже! – вот чего не ожидал, так это то, что из холеры моей это вырвется. Краду себе секунду, чтобы глянуть на неё. Вся горит, дрянь моя заклятая. Губы кусает, глаза блестят лихорадочно, щеки румянцем пылают.

А ведь правда хочет. Правда не терпится! Настолько, что даже забыла, где я её трахаю. Или не забыла? Шепчет-то все так же. Тихо-тихо, едва слышно, только для меня.

– Как скажешь, холера, – крепко стискиваю обе ладони на её заднице и толкаюсь внутрь.

И вот тут у нас находится тема для разговора…

– У тебя совершенно нет мозгов, холера.

Меньше всего ожидаю услышать в эту секунду от него именно эти слова. И встретить этот взгляд – пронзительный, но абсолютно безжалостный. Без тени сочувствия.

А потом становится больно. И он оказывается внутри. Будто на части меня сейчас раздирает. И зажимает мне рот. Рот, в котором почему-то солоно.

Ничего как прежде уже не будет. И мое самоуважение сегодня сдохнет уже насовсем. Потому что сегодня я отчаялась окончательно. Сломалась. Сдалась. Пробила последнее дно.

Он во мне. Он во мне! Мой лютый враг, самый ненавистный для меня человек сейчас находится внутри меня. Его член там, медленно движется. А сам Ройх смотрит в мое лицо своим холодным акульим взглядом. А еще, он мне за это заплатил. Какую-то совершенно ебанутую сумму. А мне… Мне просто жарко. Настолько, что я отталкиваю его руку ладонью, освобождая рот. Хватая губами воздух.

Господи, как же жарко. И безумно. И сдохнуть хочется.

Самое ужасное – мне не стыдно сейчас. Не противно. Думала – тошнить будет, если он ко мне хоть раз еще прикоснется.

Но нет, он касался, и казалось, что мое тело вновь и вновь ласкают молнии. Именно их жестокие, мучительные, но почему-то такие сладостные прикосновения достаются мне. И еще хотелось. Бесконечно…

Правда это было “до”. До того, как мучительная, но все же приятная истома сменилась этой болью. Болью, которую так сложно терпеть. Еще и молча.

– Смотри на меня, холера.

Желание покупателя – закон, да?

Что-то внутри сводит аж до крови. Ну а снаружи я открываю глаза на тихом рваном выдохе, совпавшем с еще одним вдумчивым толчком.

Бог мой, какой же он все-таки огромный… Я не смотрела, не хватило мне отваги, но по ощущениям – непонятно, почему еще член многоуважаемого профессора не проткнул меня насквозь.

И вот сейчас и его глаза нанизывают меня будто на невидимую нить. Темно-серые глаза, чьи радужки почти не видны из-за расширенных дыр-зрачков.

– Больно еще?

Киваю, не разжимая губ. Боюсь – что из них только крик и вылетит. И чуткая к громким звукам Марина Анатольевна придет и нас застукает.

– Так же?

Чуть дергаю подбородком из стороны в сторону. Боль и вправду медленно, но отступает на второй план. Я привыкла к боли. Не к такой. К боли от синяков – кулаки у моего братца всегда были тяжелые. К боли от отцовского ремня – он тоже никогда не отличался особой легкостью характера. К мышечной боли наконец. Два раза по будням я тренируюсь на пилоне по три часа к ряду. В субботу – четыре. После такого мышцы, разумеется, не рады моим пробуждениям с утра. Но именно поэтому сейчас я постепенно отстраняюсь от боли. Извлекаю из неё крупицы удовольствия. Хоть что-то…

Все происходит беззвучно.

Если до этого я еще пыталась огрызаться, а он – что-то говорил, сейчас – слов нет. Просто нет. Есть просто узкий темный пролет между книжными полками и беззвучный ритм неспешно ускоряющихся толчков.

Ни слова. Ни звука. Просто нельзя!

И глаза не закрыть – хищный взгляд мужчины, что сейчас лишает меня девственности, этого не позволяет.

Господи, какой же сильный. Я почти на весу. В его руках. Он меня держит. На себя надевает. К себе прижимает. Кожу на спине до боли стискивает.

– Дыши для меня, девочка, – требует голодным шепотом, – не можешь кончить – дыши.

Я не смогу. Рта раскрыть не смогу! Мне нужно хоть что-то, чтобы сдерживаться.

Кажется, он всегда от меня будет требовать слишком много. Все, что можно, и все, что нельзя – бонусом. Конечно. У него же олл-инклюзив. А я не могу в олл-инклюзив, я же ничего не могу. Это же мой гребаный первый раз…

Первый раз, который я представляла совершенно другим. Не знаю каким. Не таким…

Резкое движение члена внутри снова отдается болью, слепит, дробит мысли на куски. Ройх с такой жесткостью вдалбливается в мое тело, что кажется – размазать меня хочет.

– Дыши, – это уже почти разъяренный рык. Ройх умеет рычать почти что беззвучно, и от этого меня словно кипятком окатывает.

Дышать. Я должна. Сейчас должна. Для него…

Первый мой выдох – сквозь его пальцы, только чудом не стон. Потому что когда он двигается так резко, мне не удается справиться с болью.

Второй – более долгий, вдумчивый, потому что внезапно, вместе с воздухом из меня и боль вытекает. Становится проще. Особенно если о ней не думать. Если раствориться в этом моменте…

Что еще остается? Лично мне-то?

Он не шепчет мне сладких слов. Он вообще ничего мне не говорит. Так. Приказывает. Все что мне полагается, я ведь – купленный им товар…

Меня можно кусать в шею. Мять бесцеремонно. Раз за разом в меня вдалбливаться. Заставлять дышать.

А я…

А я дышу.

Вдох. Выдох. Вдох…

Ритм уже торопливый, Ройх смотрит на часы и кривится.

– Придется нам ускориться, девочка, – шепчет и действительно ускоряется.

На самом деле – это хорошо. Мне кажется – он до дна меня опустошил. Уже почти. И с каждой секундой сил во мне остается все меньше. Долго я не выдержу. Долго – было позади. Сейчас – хочу финал. И получаю желаемое.

Выдох, выдох, выдох…

Перед глазами звездочки, в голове – кровавый туман, в ушах – только жадное дыхание Ройха, который никак не может остановиться. Срывается. И толкается, толкается, толкается раскаленным своим членом в меня.

А потом замирает все… И агония моя заканчивается. И уже абсолютная, терпкая тишина окутывает нас с головой. А потом – я слышу звонок к началу пары. Каким-то краем затуманенного сознания.

Собирайся, Катя. Вставай, поднимайся, шагай, вот это все! Пора! Всем плевать на твою в кровь размазанную гордость. В конце концов, ты ведь это решение сама принимала.

Я осознаю, что прячу лицо в сгибе шеи Ройха. Вдох за вдохом пробую на вкус солоноватый пряный запах его кожи. И его плоть во мне пульсирует и медленно слабеет. Его руки прижимают меня к мужскому телу, так тесно, что вдох сделать сложно. Будто решив меня допечь – мои руки цепляются в плечи Ройха, как в спасительный островок надежности.

Вот что делает с тобой настоящая агония. Испытывая её, можно не одно дно пробить.

Когда я шевелюсь – клещи ройховских рук смыкаются вокруг меня сильнее. Он будто требует от меня оставаться на месте. Без слов. Я вообще ничего от него не слышала с того самого момента, как он кончил. Только отрывистое дыхание человека только что пробежавшего не один десяток километров на предельной скорости.

– Звонок был, – тихо замечаю я, – если Марина Анатольевна вспомнит про меня, она придет напомнить про пару. Мне нужно успеть одеться.

Хриплый недовольный вздох обжигает мое ухо. И все же голос ройховского рассудка соглашается с моим. Он ослабевает хватку. И его член покидает мое тело.

В этот момент я поневоле замираю, даже дыхание перехватывает. Но это затмение не длится долго. Я соскальзываю с подоконника, ощущая ноющую, болезненную пустоту там, где еще несколько минут назад был мужчина.

Ничего. Вытерплю. Главное – джинсы побыстрей надеть. Вот этими вот трясущимися руками.

Я нарочно не смотрю на Ройха. Яснее некуда, что сейчас он меня уважать будет еще меньше, чем до этого. Или наоборот? Будет сильнее неуважать?

Да, пожалуй, так вернее.

Я застегиваю джинсы, поправляю блузку, замечаю размазанную кровь на подоконнике. Роюсь в рюкзаке, чтобы найти салфетки.

А он все стоит за моей спиной и молчит, молчит, молчит…

И чего ему надо? Все, гештальт закрыл, задорого причем, мог бы уже давно валить на все четыре стороны, приглядывать себе новую смазливую первокурсницу.

Движения, которыми я уничтожаю останки своей почившей девственности, становятся рваными и раздраженными.

Держи себя в руках, Катя! Ты ведь и сама понимаешь, что вот это вот – бессмысленное и вообще самое отвратительное, что ты можешь почувствовать.

Долго ждала, пока за спиной моей раздадутся шаги, только когда дожидаюсь – никакой радости не испытываю. Ройх не спешит уходить, хотя ведь лекция сейчас у него тоже есть. У моего курса.

А ему – будто плевать. Он снова оказывается прямо за моей спиной. Опускает тяжелые ладони на мою талию. К себе прижимает.

– Какого хрена ты молчишь? Говори со мной, холера! – требует уже в голос.

Что я должна сказать, по его мнению? Расплакаться? Деньги ему вернуть?

– Оставьте отзыв о полученной услуге на сайте нашей компании, – едко откликаюсь, запихивая использованные салфетки в боковой карман рюкзака. Надеюсь, библиотекарша не заметит. Надо просто этим боком к ней не поворачиваться.

– Почему ты не сказала? – такой требовательный тон, будто я и вправду его обманула. Что, так задело отсутствие моего оргазма? Да не, навряд ли. Свое удовольствие он получил. Какое ему дело до моего вообще?

– Мы в расчете, – разворачиваюсь к нему лицом. Смотрю в глаза. В моей ситуации, наверное, так странно что-то из себя строить, но растекаться унылой лужей я почему-то не могу даже сейчас, – вы получили то, что хотели, я получила деньги. Все остальные мелочи – не важны по своей сути.

– Мы не в расчете, – рычит Ройх понижая голос, надвигаясь на меня. Бог ты мой, да неужели он еще хочет?

– Что ж, – улыбаюсь криво, – возможно, если вы хотели от меня больше, чем один раз – вам стоило говорить об этом сразу? Тогда и моя цена была бы другой.

Сама не знаю, откуда во мне силы глядеть ему в лицо после всего произошедшего? Я ведь ненавижу его еще сильнее, чем раньше. Просто за то, кто он есть. Озабоченный мудак, охочий до молоденьких студенточек. Поправочка: Ройх – красивый озабоченный мудак.

Мы могли бы вечно играть в эти гляделки, источая глубокую взаимную неприязнь друг к другу, но именно в эту минуту издалека доносится таки тяжелая поступь нашей Марины Анатольевны.

– Катя, Катя, – зовет она издалека, – ты что, звонок не слышала?

Ройх вздрагивает, разворачивается в ту сторону, и я использую этот момент, чтобы проскочить уже наконец мимо него и пулей броситься вон из библиотеки. От него подальше.

– Ты ничего не нашла? – удивляется моим пустым рукам Марина Анатольевна, когда я пролетаю рядом с ней. Черт! Надо было хоть какой справочник взять, для убедительности.

– Не успела. Придется зайти в понедельник.

Наверное, стоит сразу лететь в аудиторию, чтобы оказаться там раньше Ройха, чтобы никто из одногруппников даже не подумал, что опоздала на пару из-за того, что он трахал меня в библиотечном закутке, но…

Нет.

Все-таки нет.

Даже не соображая ничего, я влетаю в женский туалет, оказавшийся так близко, и только тут, заперевшись на все шпингалеты, позволяю себе бессильно сползти на корточки. Не плачу – нет сил.

Ну что, Катя, допрыгалась? Допрыгалась!

Но откуда же я знала, что он вот так запросто возьмет и переведет мне деньги? Я же нарочно загнула такую сумму, чтобы он просто охуел от моей наглости. А он…

Ну, теперь-то он точно будет считать меня шлюхой. Шлюхой, которая девственность за двести косарей продала.

Что ж…

Зато мой враг не предполагает, что на самом-то деле мне просто крышу снесло от его напора. От его горьковато-пьянящего мужского запаха. От… От него всего.

Я его хочу. Вот что я осознала, глядя в глаза Ройха, когда он зажимал меня у подоконника. Так хочу – язык отнимается, ноги подкашиваются. Хочу того, кто домогался до моей подруги!

Хочу ли я, чтобы он осознал эту свою власть надо мной? Нет. Пусть он лучше шлюхой меня считает.

Профессор

– Нам нужно чаще куда-то выбираться вот так, – Вера мурлычет как кошка и прижимается теплой грудью к моему плечу. На неё косо смотрят – многие выхолощенные старые кошелки, заявившиеся сегодня в театр, демонстративно презрительны к такому откровенному проявлению эмоций.

Мне в общем-то насрать на их осуждения. И Вере – точно знаю, что тоже плевать. Она вообще почти победительница в долгом спринте за звание замужней женщины. Пожалуй, если б не холера, одолевшая меня два года назад – я бы уже на Вере женился. Потому что на самом деле хороший вариант. Симпатичная, сообразительная, в постели – очень даже. У неё есть характер, я даже могу вслух сказать, что уважаю её – о предыдущем муже, любителе заложить за воротник, в курсе, знаю, в каком состоянии Вера от него уходила. И молодец, что ушла. Её уход происходил при мне, и в какой-то момент мне пришлось даже пару раз приложиться к морде того алко-спортсмена кулаками, чтобы не долбал мозг подавшей на развод жене.

Тогда-то, конечно, ни о каком романе между мной и Верой речи не было. Сейчас поменялось столь многое. Сейчас я уже в курсе, что с Верой Лемешко не только в постели время проводить приятно, но и в театр выбраться или на шашлыки к друзьям. Сын у неё – умный, не по годам для своих семи лет развитый парень. По весне мы постоянно с ним в футбол гоняем по выходным. И знаю я, что Вере очень хочется привнести стабильность в свою хаотичную жизнь разведенки. И очень даже положительно относился к тому, что в своих этих фантазиях она представляет меня. До того, как в моей жизни появилась холера…

– Так рада, что ты меня пригласил, – шепчет Вера, пока я вытягиваю из кармана жилета наши с ней билеты, – сколько времени мы никуда вместе не ходили? Года два?

– Третий пошел, – откликаюсь отстраненно, но одергиваю себя и поощрительно поглаживаю Веру по руке. В конце концов, сколько можно ей нервы трепать?

И вправду же уже третий год, как у нас с ней происходит не пойми что в отношениях. Паузу я вроде как и обозначил, но при этом потрахаться захожу с потрясающей регулярностью.

Хотя в последнее время не заходил…

Ложа, в которую мы заходим – не пуста. И я этому не удивляюсь, а вот обернувшийся ко мне чуть полноватый, слегка похожий на усталого бульдога мужик – очень убедительно округляет глаза.

– Юлий Владимирович, какой сюрприз, – Филимонов поднимается, подавая мне ладонь для рукопожатия, – не думал, что мы с вами встретимся в выходной.

Не думал он. Собственно – это его требование было, чтобы я сюда заявился, да еще не один, а со спутницей.

– Васнецов уступил мне билеты, – улыбаюсь я спокойно. Чувствую, как напрягается рука Веры на моем локте, перекладываю ладонь на её талию, – Павел Андреевич, позвольте представить вам эту дивную женщину. Вера. Подруга дней моих суровых. И утешение ночей.

– Не перебарищивай, Юл, – смущенно шепчет моя спутница, – прям-таки утешение.

– Не скромничай, дорогая, – покачиваю головой, – кстати, Павел Андреевич – ректор моего университета. Повелитель двадцати тысяч душ, включая студентов и весь педагогический состав.

– Ты особенно разошелся сегодня, Юлий, – Павел Андреевич покачивает головой, а потом пожимает плечами. Подзывает жену. Представляет ей Веру.

Я с Альбиной Филимоновой знаком – эта худая женщина, как будто перепутавшая эпохи и родившаяся в нашем суровом веке чопорной леди – давно мне симпатична.

Конечно же, занимая положенные места, я оказываюсь рядом с Филимоновым. Вера, конечно, тоже рядом, но Альбина мастерски занимает её беседой о предстоящем спектакле.

– Ну, и что вы мне скажете?

Филимонов задумчиво поглядывает на Веру, постукивает пальцами по подлокотниками.

– Хороший вариант, – произносит он с авторитетным одобрением, – безопасный.

– Я вообще-то про другое, – замогильным голосом озвучиваю.

– Знаю, – наш ректор вообще-то не любит растекаться мыслью, он вообще настолько прямой, если бы не прилетало регулярно – восхищался бы им всей душой. Мне прилетает. Восхищаюсь процентов на шестьдесят души.

– Хреновы твои дела, Юл, – Павел понижает голос, чтобы занятые своими беседами дамы не особенно уловили, о чем у нас тут речь, – те члены ученого совета, с которыми я говорил, в большей степени “против” твоей кандидатуры, чем “за”.

– И это связано?..

– Сам знаешь, с чем это связано, – голос ректора падает аж до шепота, – обвинение в домогательстве, помноженное на попытку воспользоваться служебным положением, никуда не делось. Ты сам знаешь, какой ценой мы тогда добились того, что тебя на кафедре оставили и даже ставку не срезали. Если бы было хотя бы заявление в полицию – поверь, нам был бы полный трындец.

– Я работаю без осечек. Ни единого сомнительного случая за два года.

– Юл, это я добивался того, чтобы тебя не увольняли, – напомнил Филимонов цепко, – я тебя знаю. Мне ты можешь не доказывать ничего. Как мужик понимаю, почему произошел тот инцидент. Честно говоря, мне-то абсолютно похер, сам знаешь, интрижки со студентками случаются. Тот же наш Васнецов – яркий пример. Крепкая семья. В Татьяне наши души не чают. Обожают, когда Васнецов с ней на корпоративы приходит. Вот только старперам из совета до моих вольных взглядов далековато. Они считают, что ты все еще недостаточно надежен. Не остепенился. И потому – бес в ребре у тебя может обостриться.

– И что вы предлагаете?

– Женись, – Филимонов кивает на Веру, – на нормальной зрелой бабе женись. Чем быстрее – тем лучше.

Судя по всему, мое глубокое охренение как-то отражается на лице, потому что Филимонов разводит руками.

– Это не требование, Юл. Это путь решения твоих проблем с репутацией. Тем более, ты ведь давно с этой девушкой?

– Порядочно, – озвучиваю глухо. Павел Андреевич кивает.

– Это заметно. Мне заметно, значит, и другие не заподозрят ничего преднамеренного.

– И как скоро это необходимо сделать?

– Ну сам посуди, если ученый совет через две недели? Я могу потянуть время, выкроить еще неделю, но это – максимум. И все надо провернуть до этого. Чтобы на совете все уже были благостные и со всех сторон к тебе расположенные.

– Нас так быстро не поженят, – произношу мрачно.

– Да брось, – Филимонов досадливо кривится, – в ЗАГСе можно договориться. Везде можно договориться, сам знаешь. Не за деньги, так за услугу. Поженят, куда они денутся? Только сейчас за дело берись, а не потом. Потому что или так, или надеяться тебе останется только на то, что Иванова сама придет каяться в том, что намеренно очернила твое имя. С учетом ваших с ней войн – что-то мне сомнительно, что у неё вообще может настолько проснуться совесть.

Я практически не замечаю, что происходит на сцене. Не потому что постановка неинтересная, наоборот – очень даже оригинальная пьеса в современном стиле, просто…

Это ведь моя должность. Была моя. И должна быть моя.

– Ну что, поужинаем вместе? – после окончания спектакля я помогаю Вере надеть пальто, а она – смотрит на меня в зеркало со вполне понятно выраженными надеждами.

Смотрю на время. Внутренний таймер работает идеально – именно сейчас он полыхает красным перед мысленным моим взором.

Я опаздываю!

– Я тебе такси вызвал, – сообщаю спокойно, – давай уже завтра пообщаемся, я зайду к тебе после работы.

– Тогда… – Вера тянется ко мне, обвивая шею руками, – я с утра зайду. Занесу обед.

– Просил ведь завязывать с этим, – недовольно напоминаю.

– Мне не сложно, – Вера смеется, – я и Никитке в школу готовлю, он их еду не ест. По инерции готовлю много. Я столько не ем. А что, тебе не нравится? Плохо готовлю?

– Хорошо, – фыркаю невесело, а потом – чтобы заставить её улыбнуться, роняю, – ты всё хорошо делаешь.

Она смущенно улыбается. Все взрослые люди, все понимают, что можно иметь под словом “всё”.

Но если я и вправду соберусь поднимать свою репутацию через женитьбу – надо, наверное, оставить в покое традицию с её обедами.

– Твое такси подъехало, – не без облегчения сообщаю, когда в кармане с аналогичным уведомлением вибрирует телефон, – идем, я тебя до дверей провожу.

Она уезжает. Я же занимаю свое место за рулем. Дожидаюсь, пока машина Филимоновых вывернет с парковки, достаю телефон.

Чисто для того, чтобы убедиться в неизменности некоторых жизненных фактов – набираю номер холеры. Слушаю гудки, потом вежливый голос оператора сообщает мне, что абонент в данный момент занят, и лучше перезвонить ему попозже.

Интересно, она серьезно? Всерьез думает, что у неё еще долго получится не давать мне объяснений? Так ведь только хуже себе делает. Я еще даю ей время перевести дыхание.

Впрочем, ладно, у меня есть кому позвонить. Контакты студентов моего факультета остались в памяти телефона еще со времен деканства. И я ими периодически пользуюсь. И злоупотребляю иногда.

В отличие от соседки Оксана Соколова сразу берет трубку. И слава моему авторитету – заговаривает слегка с опаской.

– Здравствуйте, Юлий Владимирович.

Можно было, конечно, без имени-отчества – я уже в красках представляю, как холера сейчас подскакивает и начинает лихорадочно делать подруге знаки, что её нету и все такое. Ну, ладно, это не стопроцентная вероятность. Есть и другие.

– Оксана, я еще вчера звонил вашей соседке, хотел обсудить её курсовой проект по моему предмету. Она не берет трубку. Не подскажете – она сейчас в общежитии? Или, может быть, она работает где-то?

– Катя? – немножко удивленно, но все-таки с большим облегчением переспрашивает Соколова. – Да, Катя работает. Официанткой в клубе. Только я не знаю, в каком. И сегодня у неё смена ночная.

– Спасибо, Оксана.

Говорю спокойно, но на самом деле спокойствие то – пальцем деланное.

Не понятно, как вообще жениться, если вот такой трындец у меня происходит с этой проклятой девчонкой. Если стоит сейчас глаза прикрыть – и я перед своими глазами увижу гибкую фигурку, которая вьется вокруг блестящего шеста. Обнимающую этот пилон ногами, которые мне сейчас так жутко хочется выдернуть нахрен.

Значит, моих денег тебе не хватило, чтобы отказаться от “призвания”, да, холера? Снова пошла сотне липких взглядов подставляться ради сомнительной чистоты купюр, в трусах?

Что ж, хорошо. Значит, мы сегодня снова увидимся. И на этот раз ты мне свой эксклюзивный номер в привате до конца исполнишь.

Препоны всегда возникают там, где их совсем не ждут.

– Я тебя помню, – восклицает амбал на фейсконтроле, перекрывая мне дорогу, – это ты на прошлой неделе в Синей Комнате нашу Лейку облапал.

– Это проблема? – спрашиваю без особой радости. Честно говоря, по ощущениям – да. Да и по задумчивой морде охранника – тоже да. Приходится расстаться со свеженькой красной купюрой, заправленной в кармашек бдительного охранника.

– Смотри не бузи сегодня, мужик, – говорит амбал мне в спину, – у нас после двух залетов все – черный список, и фейс-контроль ты больше не пройдешь.

В стрип-клубе полно девиц шалавистого вида. Здесь работают не только на сцене, но и в зале тоже, разумеется. Девочки в кружевных каких-то тряпочках, чуть что – норовят потереться, задеть грудью, а то и на колени присесть.

– Хочешь, я для тебя потанцую, красавчик? – шепчет томным голосом симпатичная блондинка с роскошной гривой, выгодно выпячивая накачанный зад.

– Нет, спасибо, – мажу взглядом мимо предложенных к любованию прелестей. Жадно впиваюсь взглядом в главный подиум – сейчас еще пустой.

– Уверен? – она цепляется за руку, прижимается к плечу, трется призывно щекой. – Тебе я могу не только станцевать.

– Сгинь, – стряхиваю с себя назойливую девицу.

Тем не менее, отвязаться от настойчивого сервиса до конца не удается. За сорок минут напряженного ожидания приходится отшивать аж четверых. И при этом – сдерживать агрессию. Ибо напугаешь такую фифу – вот тебе и “второй залет”. А мне его пока рано получать.

Мне удается занять хороший столик с прекрасным видом на главную сцену этого клуба. В прошлый раз проверил.

Как назло – на подиум выходят все не те. Какая-то Рамона, Фрейя, Космея… Палисадник феи Фиалки, мать её.

В какой-то момент начинаю сомневаться. Может, холера просто предупредила соседку, чтобы если что – врала про рабочую смену? Догадалась же наверняка, что я слышал часть её разговора по телефону в библиотеке. И сейчас здесь я просто трачу время. Надо было сразу в общагу ехать.

– А сейчас на нашей голой сцене несравненная Лея, – раскатисто и смакуя каждое слово объявляет местный диджей.

Волшебное объявление. Прям-таки животворящее.

От него просыпаюсь я, просыпается эрекция…

В прошлый раз холера называлась именно Леей, и не мудрено, не настоящим же именем ей в стрип-клубе называться, да?

Стучат тонкие каблучки. Блестят черные блестки на блядском купальнике, который будто краской на её теле нарисован. Чеканным шагом испытанной стервы холера выходит к пилону. И масочку свою кружевную не забыла, надо же!

Тонкие пальчики многообещающе пробегаются по шесту, прежде чем за него ухватиться. И сама холера цепляется за шест коленом и воздушной бабочкой кружится вокруг него, посылая томные взгляды окружащим её зрителям.

Замечает меня. Я так явно вижу, как она вздрагивает, пролетая мимо – что мгновенно расплываюсь в язвительном оскале.

– Привет, детка. Скучала? – произношу одними губами. Публика тем временем одобрительно улюлюкает.

И вот вопрос, кого же я хочу убить больше – тех озабоченных утырков, что сейчас лапы тянут к холере, лишь бы заправить пару купюр за тонкую блестящую лямочку, или её саму, что так призывно и маняще извивается на шесте.

Её. Только её. Это ведь она сейчас призывно крутит задницей, лишь бы денег на подиум побольше налетело. Она крутится на пилоне, распахнув ноги в вертикальный шпагат. Она зарывает пальцы в свою темную блестящую гриву, чтобы посексуальнее её встряхнуть.

– Смотри на меня, – шепчу чисто для себя, подаваясь чуть вперед. Холера, конечно, не слышит. Не может слышать – через такой-то шум.

Но именно в эту секунду она сползает на колени у пилона и стреляет в меня глазами.

– Умница, – произношу одними губами, – давай еще!

Жаль – не могу убить всех лишних зрителей. Но хотя бы её танец, распутный, развязный, откровенный врежу в память до последней секунды.

А потом – потом я до неё доберусь и придушу, конечно. И ноги эти бесконечные вырву нахрен. Чтобы никогда больше!

Программы для зала – короткие. Приват можно заказать у бармена. Я встаю из-за столика чуть раньше, пока прочие зрители озабоченно улюлюкают, глядя, как покачивает своим роскошным задом холера, удаляющаяся с подиума. Не хочу, чтобы её взял в приват кто-то кроме меня. В прошлый раз едва успел – даже от барной стойки не отошел, а Лею уже спросили. И тот мужик был очень недоволен, что его кто-то опередил.

– Её на максимум в приват, – киваю на подиум, где именно в эту секунду оборачивается для пущего эффекта холера. Оставляю деньги – и быстрая ладонь бармена тут же сметает купюры со стойки.

– Все будет готово через десять минут.

– Извините, – над моим плечом покашливает кто-то, я аж вздрагиваю. Оборачиваюсь, вижу того самого охранника, которому оплатил “входную пошлину”.

– Что?

– Мне очень жаль, но у хозяина клуба к вам еще есть вопросы по прошлому инциденту, – мрачно бормочет он, – не могли бы вы с ним их разрешить.

– Я только что оплатил два часа в привате. Этого недостаточно для разрешения? – приподнимаю бровь.

– Достаточно, – энергично кивает охранник, – только сами ему об этом скажите. Он у нас бабки любит, прекратит доебываться. А то ведь распорядится в следующий раз не пускать.

– Ладно, где он?

– Курит сейчас, – тут же оживляется охранник, – на улице. У главного входа.

Я гляжу на часы.

В принципе, могу успеть уладить этот долбоебизм до того, как холера зайдет в вип-комнату.

Забираю со стойки синий ключ от випа, сбрасываю его в карман.

Быстро шагаю в сторону выхода.

На улице оглядываюсь.

– Ну и где тут ваш хозяин?

– К машине, видимо, отошел.

Делаю еще пару шагов в сторону парковки, потом понимаю, что нет, нахрен оно все пошло. Разворачиваюсь к охраннику и успеваю заметить, как мне в лицо летит его кулак. Увернуться успеваю, но не до конца. Скользящий удар все равно заставляет мир подернуться легкой звенящей дымкой. Хорошо у мужика удар поставлен. Как у профи.

– Ну-ну, Ванек, мне немножко оставь, – раздается как сквозь вату неприятный голос подошедшего к нам с парковки человека, – я по этому старперу всю неделю скучал. Кто ж знал, что он придет на зад моей сестрицы полюбоваться.

Ну и где он?

Когда пятнадцать минут я совершенно как дура торчу в пустом привате – поневоле возникает ощущение, что Ройх надо мной издевается.

Мало того, что снова приперся. Мало того, что все мое выступление я чувствовала себя так, будто мне горло сжимают его жесткие руки, мало того, что он снова оплатил мой приват – сама видела, как к барной стойке ходил. Так еще и не пришел. И не понятно, что это значит. Это он так меня оскорбить пытается? Так не выходит ни хрена, мне же лучше!

Хотя…

Какое там лучше!

Если бы не знала, что нельзя так явно выделять одного клиента в толпе – нарочно бы напротив его столика остановилась бы и так бы и выступала. Просто назло многоуважаемому профессору, чтобы у него штаны прям на нем и загорелись!

А сейчас сижу как дура оплеванная, и внутри как эхом об стенки бьется холодная, но такая жгучая мысль.

Он. Даже! Не пришел!!!

А меня так трясло, когда своими полутрясущимися руками костюм полицейской из черного блестящего латекса напяливала. Это ведь была бы первая встреча после первого нашего раза.

Первый наш раз! Катя, прекрати так говорить, звучит так, будто ты уже в уме планируешь второй. Не с ним. Ни в жизнь.

И все-таки где он? Почему до сих пор не здесь, не смотрит на меня, не осыпает своими издевками? Или вот это вот его отсутствие издевка и есть? Так зачем он тратился на приват, лишние деньги, что ли, карман жгут?

Не выдерживаю. Выхожу из номера, шагаю к Марку. Он смотрит на меня кисло – передавая мне про приват, предупреждал меня, чтобы в этот раз все было без фокусов. И тут я. Явно приперлась раньше, чем могла бы закончиться полная двухчасовая программа.

– Не ори, пожалуйста, – говорю, устало падая в одно из кресел напротив его стола, – глянь по камерам, где моего клиента носит. Он не пришел.

– Не пришел? – Марк недоуменно повторяет, а потом переключает на экране приложение, переходя на видеонаблюдение. Выбирает камеры в зале, отматывает время…

Я осторожно присаживаюсь на подлокотник его кресла. Ноги уже от каблуков гудят. А Марк вот это неправильно понимать не будет. Села и села. Устала просто.

– Это что еще за херня, – мрачно спрашивает он. А на экране у барной стойки с Ройхом разговаривает Ванечка, выставленный сегодня на фейс-контроль. Говорит, говорит, а потом – вместе с Ройхом шагает на улицу.

– А на входе тоже камера есть?

– Цыпа, не елозь, есть, конечно, – щелкает нужными клавишами и переключается на камеру над центральным входом. Точно так же на ускоренной промотке находит нужный кадр.

– Вот сука, – тихо шепчет он, когда Ванечка машет рукой в сторону парковки и шагающий туда Ройх выходит из поля зрения камер. И обратно не заходит.

– Думаешь, он специально?

– Цыпа, ты, вроде, умная у нас, – Марк кривится и резко встает, – конечно, он, блядь, специально. Думаешь, не знает, что в поле зрения камер попадает, а что нет?

– А зачем он вообще его вывел?

– Мне тоже интересно! – почему-то Марк смотрит на меня так пристально, что даже не по себе становится. Но он резко шагает к двери, а я… А я пулей несусь за ним. Сама не своя от беспокойства. Я и вправду не понимаю. Почему Ройх не вернулся? Что ему там Ванечка набрехал, что он не пришел. Или…

– Цыпа, жопу прикрой, – через плечо бросает Марк, и я чуть на лету не спотыкаюсь. Ну точно, конец ноября, не особый сезон для латексных шортиков.

Джинсы напяливаю прям поверх наряда для привата. Куртку надеваю без толстовки, прямо так, на голые плечи, и снова бегом лечу на улицу, на парковку, чтобы увидеть, как Марк за шкирку поднимает с мокрого асфальта Ванечку с разбитой мордой.

– Где клиент? – рычит Марк, а я осоловело таращусь на пятна крови на асфальте. Тут драка была? Драка?! С Ройхом?!!

Сердце в груди начинает стучать так сильно – мыслей за этим стуком не слышу.

Слабый стон заставляет вздрогнуть. Туда я лечу уже сама, отчаянно надеясь, что если стонет, значит, дышит.

Правда, когда вижу, кто на самом деле копошится за бампером серого гелендвагена – шарахаюсь назад.

Вовчик. С расквашенным носом и явно – хорошенько уделанный под орех, потому что он с трудом стоит на четвереньках.

Морда у моего братца в уличном освещении смотрится так, будто его темными красками расписали. На самом же деле – кровоподтеки и ссадины, но как инфернально их высвечивает фонарный свет.

Смотрю на него придирчиво, а потом сама с размаху пинаю его в бок. Потому что… Потому что ненавижу его, да. Потому что очень хочу поквитаться хоть за что-то. И пусть удовлетворение слабое, но все-таки…

– Ты охуела, что ли, курва? – ладонь Марка сгребает меня за шиворот, поднимает меня над асфальтом. – Я тебе что сказал, блядине, насчет неприкосновенности наших клиентов?

– Это не клиент, – взвизгиваю отчаянно, потому что настрой сейчас у Маркуши таковой – он сначала раскатает по асфальту тонким слоем, потом только начнет разбираться, чем его версия происходящего отличается от реальности.

– А кто, блядь! – рычит Марк, но тем не менее присматривается к валяющемуся на асфальте Вовчику и унимается. – А! Вспомнил. Твой мразотный братец, которого ты просила на порог не пускать.

– И между прочим, десятку в месяц только за это тебе оставляю, – лягаю Марка в голень, – отпусти, придурок, куртку мне порвешь!

– Где наш клиент? – повторяет Марк оглядываясь. – Он уделал Ванечку, он уделал твоего брата. А где сам? В зал вернулся?

– Но мы ведь не видели, как он входил, – напоминаю я и лихорадочно верчу головой. Вижу в дальнем углу парковки темную тачку Ройха, несусь к ней, наплевав на каблуки, больно отдающиеся в ноги.

Вы мне, Юлий Владимирович, еще пару туфель для выступлений будете должны. Они же, блядь, стоят, как крыло самолета!

Правда, когда я вижу на асфальте тянущуюся к машине тонкую цепочку темных пятнышек, которые вряд ли могут быть хоть чем-то кроме крови – мысли про туфли как-то испаряются из головы.

Господи, я надеюсь, он хотя бы целый там? Живой? Дышит?

Вижу его и будто светлеет мне от облегчения. Потому что он по крайней мере сидит. Вертикально сидит на пассажирском сиденье. И даже шевелится. Делает что-то, что мне не видно.

– У вас в порядке все, профессор? – выдыхаю, подлетая. Явственно вижу, как Ройх вздрагивает от звука моего голоса.

Разворачивается ко мне лицом, и я непроизвольно охаю, рассмотрев на челюсти его крупную ссадину. Нет, я понимала, что вряд ли он вышел из драки целым, но все-таки оказываюсь не готова наблюдать ущерб.

– Иди в приват, холера, – хрипло выдыхает Ройх, глядя на меня своими как черный перец жгучими глазами, – я скоро буду.

Сама не знаю, почему не верю ему. То ли эта странная, неуклюжая поза меня напрягает, то ли лишенный привычной ядовитости тон, в котором сквозит что-то… Болезненное.

И потом – мне до сих пор не понятно, откуда кровь была.

В общем, я не слушаюсь. Огибаю дверцу его машины и заглядываю внутрь. Стискиваю дверцу пальцами так, что даже не знаю, почему под пальцами металл не мнется. Я вижу кровь. На светлой рубашке, на обивке кресла… И красную черту на его боку вижу тоже.

– Господи, вы же ранены!

– Просто царапина, – безразлично жмет плечом Ройх, – у тебя очень своеобразный брат. Любит начинать знакомство с того, чтобы потыкать в нового знакомого заточкой. Я правда не поддержал, почти отвел её.

– Почти? – истерично всхлипываю, глядя на пятна крови.

– Почти, – спокойно кивает он и опускает взгляд. Только сейчас понимаю, что он все это время пытался сам себе эту свою рану перебинтовать. И ему неудобно, потому что его рабочая рука – левая, а пострадал именно левый бок.

– Давайте я, – быстрее, чем он отвечает – подаюсь вперед, перехватываю бинт. Потому что мне и вправду сподручнее же! Только потом понимаю, что стою согнувшись не пойми в какой позе и кручу бинты вокруг тела не кого-нибудь, а Ройха. Ройха!

Хотя…

Мне что, ему надо позволить кровью истечь, пока он сам там ковыряется?

– Перекисью намочи, – губы Ройха вдруг находятся рядом с моим ухом, – мне было неудобно.

Так близко. И не хочу вроде, но понимаю, что медленно, но верно, мое лицо заливает краской. Хорошо, что вечер вокруг. Он не видит.

Не видит. Но замечает, кажется, как подрагивают мои пальцы, когда передает мне пузырек с перекисью.

– За братца переживаешь? – снова горячий шепот проходится по коже. – Сильно расстроишься, что по его душу сейчас менты приедут?

Господи.

Из меня вырывается такой ядовитый смешок, что Ройх удивленно вздергивает бровь.

– Я, видно, очень хорошо себя вела в этом году, – откликаюсь шепотом, не отвлекаясь от своей “первой помощи”, – чтоб его посадили – с десяти лет мечтаю. Хотя тогда объективно из всего криминального он только кулаки распускал да сигареты у отца воровал. Но лучше позже, чем никогда.

– Он тебя бил? – что-то в тоне Ройха неуловимо клацает, будто медвежий капкан. – А родители куда смотрели?

– Ну, – удивляясь своей откровенности, пожимаю плечами, – не верили, в основном. Я оторвой была, да плюс еще спортивные кружки… Сама по себе вечно в синяках, синяком больше, синяком меньше. Как тут докажешь, что это Вовка меня в бок пнул, а не я сама на тренировке упала? Эй-эй, вы куда?

Мне приходится ладонями налечь на плечи вставшего на ноги Ройха, чтобы хоть как-то его задержать. У него такой напор, как у танка…

– Уйди, холера, – хрипло выдыхает он, глядя на меня сверху вниз, – мне кажется, я кой-кому не досыпал кармического воздаяния. Надо додать.

– Из-за меня, что ли? – округляю глаза. – Даже не марайтесь. Я его уже сама в печень пнула. Мне полегчало. А так, в глобальном смысле, будет круто, если он сядет. Да постойте вы хоть минутку, я закончу!

Ройх так и остается стоять, не спуская с моей щеки внимательного взгляда. А я – закругляюсь с бинтованием, расстригаю тупыми ножницами из аптечки бинт напополам. А потом мою ладонь перехватывают пальцы Ройха. Перехватывают и прижимают к голой коже над бинтом.

– Что вы делаете? – шепчу, поднимая взгляд, практически сразу теряясь в этой темной пропасти. А он давит на мою ладонь, вынуждая меня касаться его кожи. Чувствовать, как под ней подрагивают жесткие его мышцы. На ощупь он рельефный, почти сухой. Даже тонкого слоя жирка нет, что обычно придает телу мягкость. Напротив. Все, что под моей ладонью – твердое. И то, что рядом с моим бедром, кажется, уже тоже тверже некуда. Он что, с ума сошел?

– Вам в больницу надо! – почему-то продолжаю говорить исключительно шепотом. И даже не моргаю.

Он покачивает головой.

– Нет.

– Нет? Вы ранены!

– Это пустяковая царапина, – он резко покачивает головой, – я переживу. А ты – мне два часа танца должна, холера. В этот раз я намерен получить то, за что заплатил.

– Господи, – издаю отчаянный стон, – да я вам где хотите станцую. Даже без пилона могу. На столе, со стулом, даже на коленях у вас. Только давайте я все-таки в больницу вас отвезу.

– На коленях, говоришь? – он так паскудно ухмыляется, что я сразу понимаю, что зря решила побросаться такими опрометчивыми обещаниями. – Что ж, хороший вариант, меня устраивает. Ты везешь меня в больницу, а потом танцуешь для меня там, куда я тебя отвезу. Уговор?

Смотрю на него и понимаю – торговаться бесполезно. Я еще по универу это знаю. Ройх поставил условие, и ты или его выполняешь, или…

– Если пообещаете, что не полезете лапать, – обреченно выдвигаю свое условие.

– Хорошо, – неожиданно спокойно кивает Ройх. Господи, этот его взгляд. Как я под ним не сварилась еще?

– Хорошо? – повторяю удивленно. Такой быстрой уступки я не ожидала. И получается, мы… Договорились?

Думал – сразу снимет эти свои джинсы, под которыми спрятала наряд для привата. Нет. И не подумала. И кофточку свою светлую поверх оставила. Только туфли снова надела.

Думал – встанет на стол в полный рост и будет смотреться нелепо. Она же уселась на колени ко мне спиной. Пальцами растормошила темную гриву своих волос. И прямо сейчас у меня на языке становится сухо. Потому что паршивка явно хорошо знает, что делает. И села она так выгодно, так волнующе выставив задницу, что бывалая модель не смогла бы лучше.

Правда вместо того чтобы начать, холера зачем-то зависает в телефон. Причем настолько надолго, что я даже нетерпеливо покашливаю.

– Ты хочешь, чтобы я заснул от скуки?

– Вы в ресторане у шеф-повара тоже над душой стоите и торопите?

– Я просто хочу наконец получить свой заказ.

– Одну минуту, – сказала-то она это бесстрастно, но так на меня косо глянула из-под ресниц. Да еще и такой дивный ракурс точеного профиля продемонстрировала…

Волосы блестящим свободным водопадом струятся по спине. Густые ресницы взволнованно дрожат. Пухлые губы чуть приоткрыты, будто требуют, чтобы их немедленно раздвинул шире… язык. Для начала, язык.

Она еще не начала, а у меня снова начинает посвистывать внутренний чайник самообладания.

Господи, вот зачем ты послал на мою голову эту красивую дрянь? Мне так прекрасно жилось до этого. До того, как жизнь моя превратилась в эту бесконечную охоту.

Первые аккорды мелодии дают нам “команду” к старту. Именно после них холера откладывает телефон и заставляет гриву своих волос веером взметнуться в воздух.

Не то чтобы я сомневался, что она справится в отсутствии пилона. Но то, как охуенно она справляется – заставляет меня податься вперед и впиться в гибкое тело глазами. Сейчас все это – только мое. И господи, как же я завидую сейчас своему столу! Потому что такой неторопливый разврат холера на нем вытворяет – только смотри и дымись… И хорошо, что у стола кованые ножки. Потому что даже надежная Икея вот этого всего бы не выдержала. От стыда бы сгорела.

Ясное дело, кофточка была оставлена, чтобы медленно её расстегивать. По пуговке. Спуская рукава то с одного, то с другого плеча. И раз за разом призывно стрелять в меня взглядом, томно закусывая губу. Будто спрашивая безмолвно: “Хочешь? Хочешь, расстегну еще одну?”

Под светлым невинным трикотажем у холеры – черный кожаный лифчик. И я бы с удовольствием посмотрел, как она немедленно снимет его, но…

Но естественно, теперь пришла очередь джинс.

Можно подумать, я до этого заблуждался насчет того, какая роскошная у этой паршивки задница. Именно сейчас мне её демонстрируют во всей красе. Холера ею крутит. Холера прогибается к полу, выставляя свое достояние. Да еще и оглаживает попку руками, зараза, будто и сама наслаждается собственной охуенностью.

С джинсами все оказывается чуть проще. Она спускает их за один раз, низко прогнувшись и лишний раз продемонстрировав загорелые сильные ноги. Длинные, как космос. И я даже помню, как крепко она ими может стискивать тело.

Я отчаянно хочу, чтобы она облажалась. Чтобы что-то у неё пошло не так, чтобы я хотя бы моргнуть наконец смог. Да боже – хоть бы вдох нормальный сделать.

Нет. Небрежное движение ножки – и ненужные джинсы летят к стене. И я совершенно уверен, что нашлись бы и те, кто хотели бы и на месте джинс сейчас оказаться. Лишь бы эта девочка коснулась их носком шипастой черной туфли.

Танец продолжается. Накал его откровенности повышается с каждой секундой. Короткие шортики отлично сочетаются с лифчиком.

От издевательств над моим столом холера переходит к надругательству над стулом. Делается еще на шаг ко мне ближе.

Мне осталось ждать совсем немного. А пока я могу наслаждаться зрелищем.

Музыку она подобрала ровно такую, какую нужно. Она прекрасно чувствует или знает наизусть все акценты трека, подгадывает под них самые удачные элементы танца.

– Хлоп, – ладонь холеры смачно приземляется на собственную ягодицу, обтянутую черным латексом. – Хлоп, – и вторая её рука делает то же самое, вызывая у меня внутренний спазм.

Сам этого хочу.

Положить её животом на мои колени и выдрать. Отходить по этой упругой заднице, наслаждаясь возмущенным писком. За то лишь, что посмела со мной играть. За то, как жестко меня поимела. И дело ведь даже не в должности…

А потом – содрать с неё трусы и полюбоваться румяными от этой простенькой порки половинками одного роскошного целого.

Все, что происходит сейчас – это почти агония. Агония, каждой секундой которой я наслаждаюсь. То она ближе, то она дальше. То, казалось бы – вот-вот уже закончит со стулом, то снова возвращается за его спинку. Задевает её вершинками лифчика, заставляет меня гадать – напряжены ли сейчас соски, спрятанные под черной блестящей тканью. Откидывается на спину, выгибаясь и сексуально переплетая ноги.

Когда с её задницы наконец-то сползают шорты – я испытываю что-то вроде катарсиса. Господи, как же стринги эти охуенно на ней смотрятся… Как бы слюной не захлебнуться уже сейчас.

Нет. Нельзя. Тем более, что терпеть-то осталось совсем чуть-чуть. Еще чуть-чуть – и она окажется в моей власти.

И точно. Холера небрежно с истинно королевским видом ступает на спинку стула и вместе с ним – оказывается на полу. Отточенный фокус, видно сразу!

Она была бы не собой, если бы не устроила из своего приближения целый спектакль. Извивается на полу так откровенно, будто не ко мне идет, а без члена прямо сейчас умрет. По пути со сладкой и мучительной неторопливостью избавляется от чулок. Которым, наверное, мучительно терять контакт с этой гладкой кожей. Мне бы на их месте точно было бы…

Только после этого холера оказывается настолько близко, что впивается ладонями в мои колени и мягко подтягивается, чтобы опуститься на них.

Она, конечно, намерена продолжать. Но у меня уже почти истлел фитиль терпения.

– Вы обещали не лапать, – шепотом напоминает мне девчонка, когда я стискиваю свои ладони на её ягодицах.

– Да ну, – я удивленно округляю глаза, – скажи, давно ты мне веришь?

От чего совершенно невозможно оторвать глаз – так это от расширенных до предела зрачков. Я почти не вижу радужек.

– Хочешь меня, девочка? – спрашиваю шепотом, сжимая её тело со всем рвущимся наружу голодом.

– Я…

Она не успевает ответить словами. Я впиваюсь в её губы ртом. Пусть отвечает делом. Я понятливый. Разберусь!

Когда я просыпаюсь утром – у меня ломит каждую мышцу. Будто уголь неделю разгружала утром и вечером.

Я лежу долго, смотрю в едва-едва светлеющий воздух, пытаюсь осознать, что конкретно произошло вчера. Как до этого дошло? Я вроде просто Ройха в больницу отвезла, потом – он потребовал оплаченный им приватный танец, и я все исполнила в лучшем виде, а потом…

С содроганием вспоминаю, как кончила в первый раз. Как лежала, опустошенная, всхлипывала, мир из мелких пазлов перед глазами выкладывала. Пять минут лежала. А потом настойчивые руки Ройха заставили меня перевернуться на живот и на четвереньки встать.

Я шептала что-то отчаянное, что не могу, совсем не могу, но слова резко кончились, когда настойчивый мужской язык провел по ноющим и измученным моим складкам. Все я смогла. И потом еще раз смогла. Потому что Юл хотел еще и еще, вертел меня, мял, снова и снова заполнял собой и никак все не кончал сам.

Только в три часа ночи сжалился. Позволил уснуть.

Юл…

Боже…

Это ведь полное дно…

Он ведь враг для меня… Препод мой. Сволочной, озабоченный… Какой еще нафиг Юл?

Диван у него хоть и очень крутой – но все же спать на нем вдвоем можно, только прижавшись плотно друг к другу. И я сейчас ощущаю спиной, всей задней поверхностью тела – его тело. Горячее такое. Тяжелое…

Стоит мне чуть-чуть приподняться, как на бедро ложится настойчивая рука. Ройх приподнимает голову, смотрит на меня пристально. Будто и не спал совсем.

– Я только попить, – шепчу заплетающимся языком. Даже в потемках его взгляд будто насквозь меня пронзает, – я быстро вернусь.

Ладонь разжимается, и Ройх опускает голову обратно.

– Быстро! – хриплым шепотом напоминает он. И я – внезапно послушная девочка пулей лечу по его темной квартире. Только в ванной и спохватываюсь, что не так уж и принципиально – держать данное Ройху слово.

Долго шарюсь по стенам в поисках выключателя, наконец нахожу, щелкаю, и первое, что видят мои глаза – я сама. В зеркале. Голая. На шее засос. Волосы – темной взлохмаченной гривой, пребывают в жутком хаосе. Ничего не скажешь. Красотка. Глаз не отвести!

Первый порыв – бежать. К чертовой матери бежать. Подальше от него. Туда, где удастся утопиться в горячей воде, попытаться смыть с себя следы вчерашнего безумия.

Безумия…

Кажется – насквозь меня прожигает острый вкус ночных воспоминаний. Потому что такое… Даже не сравнишь ни с чем.

Он целовал меня – и выпивал дыхание, выпивал жизнь, выпивал душу, но вкус его губ того стоил.

Он мял меня как тесто, вил из меня послушную веревку, его слова раскатывали меня тонким слоем и заставляли полыхать огнем на тысячу градусов.

Вчера я все что угодно была согласна сделать для него, лишь бы он ни на секунду не отпускал меня от себя. Лишь бы продолжал называть своей…

Господи…

Я смотрю на себя в упор, качаю головой.

– Катя, ты рехнулась! – сообщаю своему отражению твердо. – Какой еще к черту своей.

Своей девочкой, своей холерой, своей заразой…

Господи, господи, господи…

От ужаса прижимаю к горящим щекам ладони.

Это ведь трындец!

Срочно надо…

Что?

Мозг свой сменить, потому что этот бракованный?

Ох…

От зеркала отворачиваюсь, чтобы лишний раз себе в глаза не смотреть. Потому что то, что сейчас роится в моей голове – это неправильно, это нужно оттуда выгнать как можно скорее.

Ройх приставал к моей подруге!!!

А мысли в голове о том, что нет смысла никуда бежать. Я не могу бежать вот так – с голым задом. Придется возвращаться в гостиную, а там чутко спит на диване Ройх. И он наверняка проснется, если я начну шебуршиться по комнате в поисках разбросанной там одежды. А там… Он вряд ли даст мне куда-то сбежать. Ну, по крайней мере я старательно себя в этом убеждаю. Он ведь приказывал быстро к нему возвращаться…

А вдруг он это по инерции? Спросонья за мной повторил?

Ну ведь не о том ведь думаю.

А когда замечаю брошенную на стиральной машине темную футболку – и последние разумные мысли из головы испаряются. Пальцы так и тянутся к находке, встряхивают ее, любуются.

Обычная футболка, синяя, с готическим росчерком какой-то рок-группы на груди. Да и плевать бы на неё. Суть не в этом. Суть в том, что на стиралке брошено. А значит, Ройх её носил. Бросил походя, не закинув в барабан.

Прижимаюсь носом к ткани – и сама ощущаю, как внутри начинает что-то тихонько побулькивать. Восторженное. Потому что…

Да, это его запах. Терпкий такой, солоноватый, смешанный с запахом какого-то парфюма. Такого непередаваемого…

Футболка оказывается на моем теле быстрее, чем я успеваю осознать желание её примерить. Просто бац – и все. Готово. Будто кожу снова окутывает невидимой аурой Ройха, и нет его вроде рядом, но в то же время – запах его чувствую, даже жар его тела мне мерещится…

Ох, блин… Понимаю, что глажу эту чертову футболку, верчусь в ней перед зеркалом и любуюсь тем, как она сидит. Хотя просто ведь футболка, не по фигуре даже. Мешок мешком. Но такой прекрасный мешок… Внесите второй, пожалуйста…

Нет. Бессмысленно бежать. Я этого не хочу. Я сама не понимаю, чего на самом деле хочу. Точно не бежать. Вернуться. А там…

Не буду ничего загадывать. Будет как будет.

Выскальзываю из ванной на цыпочках.

Видимо, меня не было достаточно долго, потому что Ройх опять спит, крепко, не просыпается, пока я осторожно пробираюсь к столу и нахожу на нем свой телефон. Разблокировываю экран и чуть не вскрикиваю от удивления. Шесть пятнадцать? А ведь сегодня понедельник! Где будильник, почему не сработал?

А кто его ставил вообще? Мне вчера вообще не до будильников было. Ройху…

Ему, видимо, тоже. Он ведь сразу со мной улегся, не ходил никуда. Точно помню. Ну и…

Смотрю на него растерянно. Я понятия не имею, во сколько он встает обычно, когда пары в универе в девять-двадцать. Ему же не надо на метро хрен пойми сколько до универа ехать от общаги. Наверное… Наверное, еще поспать можно. Часик. А там…

Требовательный стук перебивает мои мысли. Я вздрагиваю и оглядываюсь. Ройх продолжает дрыхнуть, так крепко, что аж завидно. Даже если заподозрить его в какой-то паскудной шутке – нет вблизи него ничего, обо что бы можно было постучать.

Пока я верчу головой, стук повторяется. Из прихожей он. Я медленно выхожу туда, с такой осторожностью, будто из дверного глазка ружье сейчас высунется.

Приникаю к этому самому глазку. Вижу на затопленной желтым светом пролете женскую фигуру. И кто это у нас шляется в шесть утра по соседям? И зачем? Вроде не сверлим, не топим, да и нас не топят…

– Юл! – по какой-то неведомой мне причине женщина подает голос. – Юл, я вчера обещала тебе занести обед. Извини, что так рано, меня срочно вызывают на смену. Но я все еще вечером приготовила, забери пожалуйста.

Чего-о-о?

Это что еще за кошка драная Ройху обедики готовит? Да еще и зовет его так по-свойски, будто с ним еще и трахается!

Боже, благослови замки, которые без ключа изнутри открываются.

Если бы не они – явившаяся к Ройху баба не порадовала бы меня настолько вытянувшейся мордой лица. Ужасно было жалко, что не могу зафоткать.

Ну, конечно, пришла-то она к мужику, а получила взлохмаченную босую девицу в его футболке. Угадайте с трех раз, чем это мы всю ночь занимались?

– А… Где… – она заглядывает за мое плечо, будто надеется там найти Ройха. Не находит. Огорчается.

– Юл спит, разумеется, – улыбаюсь развязно, – ему нужен отдых. Он так утомился. Всю ночь мне покоя не давал.

Мертвенная бледность разливается по лицу этой тетки. Нет, она симпатичная так-то. Моложавая, незатасканная. Волосы светлые, длинные, личико – как у русской красавицы из книги сказок. Только как же я не люблю всех этих… сказочных.

– Кто ты, детка? – она пытается что-то у меня разузнать. – Ты племянница Юлия? Надолго приехала?

Я вздыхаю. Как же тяжело с этими, правильными, которые до последнего будут уверены, что “всю ночь не давал покоя” значит “до часу ночи заставлял решать уравнения”. А то, что мы орали всю ночь – так это мы не сходились в выборе математического метода. Вели строго научный диспут, ага-ага.

Склоняю голову набок, обнажая шею. Там самый темный засос из всех, что остались на моем теле после ночи.

– Как думаете, племяшкам любимым такое оставляют? – спрашиваю снисходительно. – Или у вас люстра недостаточно шаталась сегодня ночью? Ай-яй-яй. А я-то думала, что мы хорошо старались.

– Нет, нет, – она трясет головой, сопротивляясь из последних сил, – он не может с тобой. Ты же такая…

– Какая? – с интересом переспрашиваю и тут же подсказываю подходящие эпитеты: – Красивая? Сексуальная? Ну, это вы еще как я танцую не видели.

– Ты совсем девочка, – стонет женщина у дверей. Её натурально трясет. Как бы скорую не пришлось вызывать.

– Ну знаете, – я начинаю придирчиво изучать собственные ногти, – некоторым мужчинам, знаете ли, нравится, что из бабы в постели песок не сыплется. Вам не говорили? Ну, так это они чтобы вас не обидеть.

– А ну-ка отойди с дороги, дрянь, – вдруг свирепеет моя соперница, – где Юлий? Я хочу его видеть!

Она прет как танк, но… Весовые категории у нас одинаковые, только я поспортивнее буду. Не двигаюсь с места, разворачиваю плечи, враждебно щурю глаза. Вывожу на лоб мысль: “Сейчас вцеплюсь в волосы”.

Я-то готова драться, а вот эта курица, кажется, уже отвыкла от таких прямых методов решения проблем. Как начинает напирать на меня, так и сворачивает все свои наступательные маневры.

– Шли бы вы отсюда, тетенька, – шиплю я яростно, подаваясь вперед, – пока ваш супчик с вермишелькой у вас на ушах не оказался. Где ему самое место.

– Это… Это… Я обо всем расскажу Юлию, – задыхаясь шипит женщина, а я бесцеремонно отдираю от дверного косяка её пальцы.

– Обязательно расскажите. Я ужасно этого боюсь. А сейчас – валите уже наконец. Дайте человеку выспаться.

Закрываю дверь, запираю замок как можно тише. Слушаю медленно удаляющиеся шаги – будто ушедшая баба не сразу уходит к себе, а останавливается, оглядывается на дверь Ройха и гадает – не примерещилась ли я ей? Не приснилась? А если не приснилась – так может, как-то по-другому можно объяснить мое поведение?

Слушаю эти шаги, а уши-то горят.

Господи, что на меня нашло? Зачем подошла, зачем открыла чужую дверь, зачем наговорила этой незнакомой тетке всякого?

С другой стороны, в вопросе, что я задала себе перед тем, как открыть, больше нет никаких свободных вариантов ответа. Баба эта точно с Ройхом трахается. Слишком моложавая для его матери, слишком ревнивая для другой родственницы. И уже это отбивает у меня желание вообще думать о ней. Сама дура, что на кобеля запала.

А он-то… Не профессор, а просто секс-гигант. И медсестричку нахлобучивает, и эту вот Мисс Средний Возраст, и на меня потенция остается. Что ж, значит, не ему предъявлять мне претензии. Хотя… Может, он и не подумает мне их предъявлять? Ну, вдруг ему будет плевать, что я послала эту наглую бабу, с этим её супчиком в круглом контейнере?

Нет.

Ему было не плевать. И он явно слышал почти весь наш разговор.

Это становится очевидно, как только я оказываюсь в комнате. Там буквально у самой двери я натыкаюсь на Ройха. Сам он – голый абсолютно, но в руках у него ворох моих вещей. И их он швыряет мне.

– Одевайся, – рычит он совершенно яростно, – одевайся и убирайся вон.

Я смотрю на него ошалело, с оторопью.

Вся моя жгучая злость, что кипела внутри меня, когда я глядела в глаза явившейся с обедом тетке, подевалась куда-то, бесследно сгинула.

Меньше всего я ожидала, что он меня выгонит, да еще вот так. Это после всего что было ночью? После данного им разрешения называть его по имени? После этих его “моя девочка”, будто огненными клеймами на моем теле отпечатавшихся? После…

– У тебя со слухом проблемы, Иванова? – глаза Ройха выглядят как узкие, яростные бойницы, из которых на меня льется чистая незамутненная злость. – Убирайся из моего дома. Или ты думаешь, я должен поаплодировать твоему выступлению перед моей соседкой?

А. Так в этом дело. У меня снова вспыхивает лицо.

– Интересно, сколько ваших соседок носят вам супчик перед рабочей сменой, – шиплю я сквозь зубы.

– А это, – Ройх окидывает меня презрительным взглядом, – не твоего ума дело, Иванова. И с чего ты взяла, что вправе задавать эти вопросы?

У меня во рту пересыхает. И действительно. С чего я это взяла? Подумаешь, ночь напролет трахались. Для него это, похоже, в норме вещей. “Для здоровья”.

– Я подумала… – лепечу бессильно, пытаясь начать возражать. Хоть что-то бы сказать. Вот с ушедшей теткой не приходилось искать слова, они сами из меня лились, до того отчаянно я хотела, чтобы она убралась. А сейчас…

– Тебя никто не просит думать, Иванова, – безжалостно перебивает меня Ройх, – я плачу тебе за то, чтоб ты раздвигала ноги. Ни за что больше.

Мне кажется – у меня деревенеет лицо. Где-то внутри меня что-то чпокает, наверное – мои иллюзии, которые сейчас в кровавые клочья разлетелись…

Что ж…

Это было полезно. Говорят, если раненую конечность поразила гангрена, её в ином случае лучше ампутировать, чтобы спасти жизнь.

Вот и тут. От гнилых эмоций к этому мудаку мне надо было избавиться. А то… Одна ночь бурного секса, и мне совершенно снесло крышу. И вот, пожалуйста, скальпель, справедливый и беспощадный, отрезает от меня то, что убило бы меня непременно.

Я одеваюсь. Руки неуклюжие, деревянные. Внутри от тяжелого взгляда наблюдающего Ройха разливается антарктический холод.

Будем считать, что курица с супчиками ему дороже.

Он наблюдает за мной, не останавливает, захлопывает дверь сразу за моей спиной.

И выйдя во двор я бессильно задираю голову и показываю фак темным окнам. Даже не знаю, выходит ли квартира Ройха на эту сторону дома. Но пусть все равно будет. Хоть маленькая капелька удовлетворения падает в черную бездну, что сейчас распахнулась внутри меня.

Зря я, конечно, вышла. Зря наговорила незнакомой тетке кучу гадостей. Но внутри меня такой ураган бушевал – никак не смогла остановиться.

В кармане телефон вибрирует. В первую секунду сгребаю его так отчаянно, будто если это и вправду Ройх звонит – я сейчас же брошусь обратно. Конечно же, нет. Я так на него зла, что и шага навстречу ему не сделаю. Даже если он там в петлю уже залез и если я не вернусь, с табуретки шагнет.

Это я размечталась, конечно. Ройх и не думает звать меня обратно. И вообще – это не звонок, а СМС. Из банка.

“На ваш счет зачислены средства, в размере…”

Бля…

Одновременно гудит в висках и режет в глазах. Мозг не может понять, как Ройх так бездумно швыряется в меня такими суммами. А глазам… А что глаза. Из них пытается вытечь боль. Потому что это… Деньги, оставленные на тумбочке. То, чего я заслуживаю.

Конечно. Сама себя так с ним поставила. Девственность за двести штук продала, ночь бурной любви – за четыреста…

Первая реакция – отправить ему деньги обратно. С припиской: “Да подавитесь вы ими к чертовой матери”.

А потом… Внутри меня шевелится практичность.

Во-первых, если отправлять ему деньги – нужно отправлять и за первый раз, и за второй. Потому что только в этом случае жест будет смотреться действительно красиво и четко. А я не могу вернуть ему деньги за первый раз. Я ими уже вперед за содержание мамы счет оплатила.

Ну, а во-вторых…

Есть кое-что еще.

Я стискиваю телефон немеющими пальцами. Обдумываю свою мысль еще три минуты. Потом решаюсь и нажимаю кнопку быстрого вызова. Нетерпеливо жду ответа.

– Добрый день, Екатерина, – приветливо откликается Борис Анатольевич. Как я оплатила счета вперед – у него резко поднялось настроение.

– Ой, – до меня внезапно доходит, что времени всего-то семь утра, и человек возможно спал, – я вас не разбудила?

– Нет, – невозмутимо отзывается врач, – я сегодня дежурил в реанимации. Еще на дежурстве. Что вы хотели? Узнать о самочувствии вашей мамы?

– Нет, – произношу я отрывисто, и тут же поправляюсь, услышав удивленное хмыканье врача, – то есть не совсем. Борис Анатольевич, в прошлом месяце вы говорили, что можно попробовать сделать маме повторную операцию на мозге. Как там его… Дренирование?

– И его тоже, да. Но я помню, что вы тогда отказались. Сказали, что стоимость операции…

– Она не повысилась? – перебиваю нетерпеливо. Это на самом деле важно.

– Нет, повышения цен не произойдет раньше начала следующего года.

Прекрасно.

– А что по маминым показаниям? – продолжаю я допрос. – Её состояние позволяет ей пережить операцию? Какова вероятность, что после неё она выйдет из комы?

– Вероятности, – Борис Анатольевич невесело вздыхает, – Катя, вы ведь понимаете, что она уже не один месяц в коме находится. И это на самом деле сильно снижает её шансы.

– Скажите просто, – произношу, выключая к чертовой матери скепсис, – есть хоть малюсенький шансик, что деньги будут потрачены не зря?

Он молчит некоторое время, и это хорошо на самом деле. Потому что примись он тут же меня убеждать, что конечно, шансы есть и очень высокие – мне пришлось бы заставлять себя верить. Но что хорошо, Борис Анатольевич и вправду врач от бога. И он не врет. Ну, или делает это убедительно.

– Конечно, шансы месяц назад были выше, – скептично произносит он, – но даже с учетом этого, мы проводили достаточно эффективную лекарственную терапию, чтобы минимизировать отмирание клеток мозга. Попробовать стоит. Если вам это по карману.

– Подготовьте контракт, – прошу я, растирая виски ладонью, – приеду к десяти и все подпишу и оплачу.

– Хорошо, Екатерина, я вас дождусь.

Я сбрасываю вызов и плотно сжимаю губы. Внутри меня сражаются гордость и практичность.

К черту. Если я верну Ройху деньги – он еще, не дай бог, поймет, что мне не плевать на его мнение. А я… Пусть лучше думает, что плевать. Пусть и дальше свой гарем разводит, а я одной из его потрахушек больше быть не хочу.

А что касается денег… Гордость моя сейчас, конечно, сдохнет, и делать это она будет долго, в страшных муках. Ну, и пусть. Если есть хоть один маленький шанс, что этот Новый год я встречу с мамой? Пусть она хотя бы в себя придет.

Господи, ну пожалуйста!

Я помню, как в первый раз приехала в эту клинику. Когда мне в госбольнице сказали, что оставят маму еще на неделю, но потом я буду обязана забрать её домой, потому что запланированный курс лечения пройдет, дальнейшего – обычный полис не предусматривает. Как одна из медсестер украдкой сунула мне визитку частной клиники. Как подкосились у меня ноги, когда я увидела местные расценки. Как сидела и не понимала, что дальше делать.

Я писала Вовчику. Километры СМС старшему брату, в котором тогда еще видела остатки человечного. Просила помочь. Но помогла себе в итоге исключительно сама. Вспомнила, как девица, что вела у нас занятия по стрипу, говорила, что я гребла бы деньги лопатой, если бы попробовала “монетизировать хобби”.

Ну, скажем честно, про “грести лопатой” – она сильно преувеличила. Хотя кто знает, если бы я не выгребала все до копейки на мамино лечение – может, и чувствовала бы себя “в шоколаде”.

Самое паршивое, что появилось в моей жизни после того, как начала первые свои выступления – так это снисходительные взгляды окружающих. В частности – персонала этой клиники. Секретарши, которая приносит бумаги. Главврача, с которым я встречалась пару раз всего. Все они смотрели на меня так…

Будто знали единственный способ для студентки заработать деньги на лечение в их понтовой больничке.

Ладно.

Плевать на их осуждение.

Не плевать на маму, согласие на операцию которой я сейчас подписываю.

– Как быстро все происходит? – произношу, когда ставлю последнюю подпись. Гляжу в это время персонально на Бориса Анатольевича. Он хотя бы на меня как на человека смотрит.

– Мы уже сегодня начнем подготовку, – он разъясняет буднично, спокойно, как равной объясняет, – проведем предоперационную лекарственную терапию. Послезавтра проведем операцию.

– Так быстро…

– В её ситуации каждый лишний день стоит отмерших мозговых клеток, – Борис Анатольевич невесело вздыхает, – да и к чему отсрочки? Вы ведь внесли плату в полном размере. Мы должны сделать то, за что вы нам заплатили.

Ага. Все остатки с карточки выложила. Даже пятихатку со свежеприлетевшей стипендии докидывала, чтобы тык в тык по сотням сошлось.

Нарочно увожу взгляд влево, впиваюсь глазами в гигантский аквариум почти во всю стену. Из него на меня пронзительно лупает зенки упоротый красно-полосатый клоун.

– У неё большие риски?

Борис Анатольевич молчит с минуту. Значит, приличные.

– Катя, вы ведь и сами понимаете, что она вряд ли придет в себя без нашей помощи. Конечно, мы можем сейчас отменить соглашение, если вы боитесь и хотите рассчитывать на чудо, но…

– Нет, не стоит, – я качаю головой, – чудо – это хорошо. Но я в них не особо верю.

Вообще уже ни во что не верю. Ни в людей, ни в справедливость, а чудеса – это и вовсе что-то за гранью. Врач ободряюще сжимает меня за плечо.

– Держитесь бодрей, Катерина. В конце концов, у вашей мамы кроме вас никого нет. Вы её опора.

Ничего не говорю. Просто болезненно кривлю губы.

– Зайдете к ней? – Борис Анатольевич настойчиво смотрит на меня. – Вы давно её не навещали.

А вот это на самом деле больной вопрос.

– Иванова, королевы не опаздывают, королевы задерживаются?

Смотрю в холодные глаза Ройха и еле дышу, до того горло мое сводит ненавистью.

У меня мама сегодня будет лежать на операционном столе и какой-то хирург влезет ей в голову, чтобы прочистить сосуды мозга от застоявшейся крови, а после – вырезать кисту в височной доле.

Но это знаю только я. Всему остальному миру дела до этого нет. А ему – ему и вообще на все плевать. Я, похоже, все. Исчерпала ценность в его глазах. По крайней мере, за эту неделю наши с ним стычки ограничивались только пикировками. Не было вульгарных СМС, никто нигде меня не караулил.

Вот и сейчас, он ничего не говорит, ни единый мускул в холодном лице не дергается. Просто указывает мне подбородком на нашу с Анькой партой.

– Сядьте уже, Иванова. Хоть к середине пары с этим справитесь?

Ненавижу его.

Ненавижу.

Смотрю на руки эти его жилистые, крепкие, что исчеркивают формулами доску, на спину широкую, на которой так здорово сидит рубашка и…

Господи, как же мне прямо сейчас не сдохнуть?

Шкуру бы с него сняла.

Потому что задолбал мне сниться.

Целую ночь. Напролет. От вечера и до утра. Мокрые сны, в которых я снова и снова оказываюсь в постели с ненавистным мужчиной, чередуются со снами, в которых я раз за разом оказываюсь им отвергнута. В последних снах у него на коленях вечно сидят то шалавистая медсестра, то курица с супчиками, то почему-то вдруг – Анька, отрастившая воистину бесконечные ноги.

– Кать, ты чего, – Анька толкает меня локтем, и, сморгнув, я вдруг понимаю, что на щеках моих внезапно красуются влажные росчерки. И на дождь тут не спишешь. Я смотрела в спину Ройха и ревела. Беззвучно, молча, но Анька это видела.

Трындец!

– Ничего-ничего, – качаю головой, быстро и украдкой уничтожая следы случившейся со мной крамолы, – с настроением что-то. Эти дни, наверное, на носу.

Анька смотрит на меня недоверчиво. Я буквально силой заставляю себя уткнуться в тетрадку с лекциями. Так, пожалуй, лучше. Лучше на него даже не смотреть. Хотя какая разница. Будто ему не плевать.

В какой-то момент какой-то блик мажет мне по глазам, и я вздрагиваю. Вздрагиваю и понимаю, что именно отбросило тот блик. Золотой ободок на безымянном пальце Ройха. Обручальное кольцо.

Ну, класс.

Идеально же – поразвлекался со студенточкой, можно жениться на приличной курочке с супчиками. И так тошно становится – невозможно терпеть.

Сегодня же его футболку на клочья распущу и в первую попавшуюся урну вышвырну!

Звонок к окончанию пары становится вожделенным освобождением. Временным, увы. Всего на десять минут я могу выйти из аудитории и подышать воздухом. А потом опять к Ройху, на вторую пару.

– Катерина, – ровный голос Ройха догоняет меня у самой двери. Приходится остановиться и стиснув зубы повернуться к нему лицом.

Он на меня не мигая смотрит. Но уже ни тени нет той тьмы, в которой я тонула ночью воскресенья. В глазах только скепсис и упрек.

– Вас не было с начала недели, – замечает он. И ручкой бесяче по столу постукивает.

– И что с того? – я неприязненно кривлю губы.

Ну, не говорить же ему, что во вторник я сдавала для мамы кровь, потому что у Бориса Анатольевича были опасения, что их запаса может не хватить, а в среду – в лежку лежала, пытаясь оклематься от кроводачи.

Ройх смотрит на меня так неприятно, что у меня снова внутри начинает клубиться боль. Так смотрят на что-то бесконечно разочаровывающее. И его взгляды такого характера причиняют мне особенно много неприятных ощущений.

Да, я дура. Это я в курсе!

– Через неделю начнется зачетная сессия, – проговаривает он тоном уставшего человека, – я так понимаю, вы её сдать не намереваетесь?

– Вообще-то намереваюсь, – смотрю на него с вызовом, – всегда сдавала и нынче сдам.

– Ваш настрой, конечно, вселяет надежду, но посещаемость убивает на корню, – Ройх снова поднимает на меня глаза, – сдается мне, вы слишком много личного привносите в процесс обучения.

Я смотрю на него, воздух тяжелым комком застрял в моей груди.

– Слишком много личного? – повторяю осатанело. – Это так теперь называется.

Мы трахались! Он меня своей девочкой называл! Девственность мою на свой счет записал. И вот. Это, оказывается, личное, которое не надо привносить в образовательный процесс.

– Да. Так. И никак иначе, – Ройх же выдерживает мой огненный взгляд блестяще.

Я хочу заорать ему в лицо, ударить, раз-другой-третий, чтобы смазать эту маску равнодушия с его лица хотя бы кровью, но именно в эту секунду звенит звонок к началу пары. Ну что ж, я отдохнула. Ничего не скажешь.

– Займите свое место, Катерина, – все тем же ужасно разочарованным тоном советует Ройх. И я на самом деле первым делом собираюсь послушаться. Шагаю в сторону нашей с Анькой парты. А потом вдруг резко прозреваю. Сгребаю со столешницы пенал и тетрадь для конспектов, сдергиваю сумку со спинки стула. Шагаю на два ряда дальше, паркуюсь на еще не занятый стул.

– Эй! – над моим ухом возмущается только подошедший Ванька Сухов. Это вообще-то его место.

– Ванюш, – я наивно хлопаю ресницами, – ты же можешь с Аней посидеть? Мы с Андреем договаривались, что он мне по курсачу поможет.

– Андрюха? – Сухарь удивленно округляет глаза, пытаясь осознать, с каких пор его сосед по парте Костров вдруг прокачал интеллект и теперь может мне помогать по учебе.

– Сухарь, не тупи, – шипит подошедший Костров и пихает приятеля кулаком под ребра, – Вали к Капустиной. Не мешай.

Все складывается ровно так, как я хочу. Я улыбаюсь Кострову, он радостно лыбится, паркуя свой зад со мной рядом.

Ройх смотрит на это пристально, с ничего не выражающим лицом. Что я могу сказать?

Долг платежом красен. Кушайте, профессор, не обляпайтесь.

Кто сказал, что месть хороша холодной и подготовленной?

Горячей и сотворенной по наитию она тоже вполне ничего.

– Андрюш, а покажи мне формулу, пожалуйста? Я не успела записать.

Я дарю Кострову самую очаровательную улыбку, из всех, которые вообще есть у меня в запасе. Андрюха – рад радешенек. Сияет. Двигает ко мне тетрадь. И сам двигается. Роняет левую ладонь на спинку моего стула, чтобы потом переложить её на мое плечо.

Я смущенно улыбаюсь и убираю волосы с лица, с той стороны которая ближе к Кострову.

“Завязывай”.

Короткая емкая СМС мне прилетает на сороковой минуте пары. Я поднимаю голову. Ройх непринужденно сидит за столом, смотрит на мучающуюся у доски Маринку. Пальцы нетерпеливо постукивают по скрытому под ладонью смартфону.

Ну нихрена себе он там умудряется у всех на виду сообщения строчить?

“С чего бы?”

Посылаю и еще ближе придвигаюсь к Кострову. Локтем его задеваю. Встречаюсь с ними глазами. Улыбаюсь. Получаю ответную улыбку.

Как просто флиртовать, оказывается. Всего-то губу чуть-чуть прикуси, и во взгляде сидящего рядом парня плеснется его разогревающееся либидо.

Телефон в кармане жакета снова вибрирует. На этот раз он приносит сообщение подлиннее.

“Тебе надоело жить, холера?”.

Какая педантичность. Даже на знаки препинания ловкости пальцев хватает. То есть он меня выгнал. Назвал шлюхой. Швырнул в меня баблом своим. С кольцом этим своим приперся. И что теперь? А теперь мы угрожаем?

“Не тащите личное в учебный процесс, профессор”.

Отправляю и снова поднимаю взгляд “на доску”. Хотя, конечно же, на Ройха смотрю. Хочу видеть, с каким лицом он будет читать мой ответ.

Вижу. Вижу, как сужаются опущенные его глаза. Вижу, как плотнее стискиваются губы.

Хочу, чтобы посмотрел на меня.

Хочу, чтобы прямо сейчас посмотрел и…

…И словно грудью на стену налетаю на пронзительный Анькин взгляд. Она сидит двумя рядами ниже и плевать ей десять раз на то, что там Маринка пытается сделать с задачей на доске. Она смотрит на меня. В упор.

У меня начинает холодеть внутри. Догадалась? Неужели? Да нет. Не могла. Не…

Анька взглядом указывает на мой телефон, бросает взгляд на Ройха. Она видела переписку. По всей видимости, проследила, когда я набирала сообщение и когда на столе Ройха заметно включался экран телефона.

Красноречиво задирает бровь. Беззвучно припирает к стенке.

Я округляю глаза. Мол, не понимаю о чем ты.

Она кривит губы и качает головой. Не верит.

Ох, черт. Ну только этого мне еще не хватало.

Не могу же я ей сказать правду! Что уже не один раз переспала с мудаком, до неё домогавшимся. Вот только что можно сказать сейчас?

– Костров, к доске, – резкий голос Ройха заставляет нас с Анькой взять паузу в происходящем разоблачении, – следующая задача ваша.

Судя по резко потухшей улыбке Андрюхи, он к такому раскладу готов не был. Судя по неприятной улыбке Ройха – сейчас с Кострова шкуру спустят за меня. Час от часу не легче.

Не одну шкуру. Ройх будто прилюдно устраивает публичную казнь, и бедный Андрюха не отходит от доски аж до конца пары. Честно говоря – даже не знаю, как мне теперь извиняться. Да и как объяснишь Кострову, что я его подставила? Я представляю, как это будет звучать.

“Прости меня, Андрей, я тут переспала с нашим долбанутым преподом, и он с чего-то решил, что ему можно ходить по бабам и ноги об меня вытирать, а мне – нет”.

Кошмарно звучит, честно скажем.

Смотрю на несчастного Кострова – и сердце кровью обливается. От Анькиного настойчивого взгляда зудит висок, от бомбардирующих её сообщений плавится вотсап.

От проблем, мягко говоря, продышаться невозможно.

Как доживаю до звонка – сама не знаю.

– Прости, Катюха, но я иду курить, – тяжело вздыхает Костров, подходя к своему месту, – потому что меня будто без смазки сейчас поимели.

Андрюха говорит со мной, а я украдкой кошусь на Ройха, неторопливо собирающего со стола конспекты лекций.

Судя по мерзкой ухмылочке на роже – он подслушивает. И ему понравилось сравнение.

– Иди кури. Я пока по своим делам сгоняю, – улыбаюсь я охотно. И вылетаю из аудитории до того, как Анька успевает освободиться от подскочившей к ней с каким-то вопросом Маринки.

На первой космической лечу до деканата. Останавливаюсь у самой двери, и сама не знаю, почему пришла именно сюда. Что я хочу сказать? Преподаватель, с которым я переспала, доканывает парня, который ко мне подкатывает?

От переформулировки история краше не стала.

Так и стою как дура, прижавшись спиной и затылком к стене, пытаясь что-нибудь придумать, а вместо этого – ощущая, насколько быстро пролетают минуты перерыва между лекциями. Могла бы потратить его полезнее – хоть бутерброд сожрать, в больницу позвонить.

Негромкий ядовитый смешок проходится по коже моей наждаком, заставляет прийти в себя. Тремя дверями левее у двери кабинета декана строительного факультета стоит он. Ройх. И улыбка у него все та же, пакостная, неприятная, но удовлетворенная.

На моих глазах он открывает дверь деканского кабинета и шагает туда.

Я что, пропустила его повторное назначение? Хотя если честно, у меня есть более актуальный вопрос.

Зачем в этот чертов кабинет меня несут мои сумасшедшие ноги?!

Это похоже на… смерть.

Жгучую, жадную, ледяную смерть.

Между нами было расстояние – и нет его больше. А смерть – смерть есть. Иного и не бывает, когда сходятся в смертельной битве непримиримые враги.

Его руки так крепко впиваются в мои бедра, так жадно – кажется, он меня разорвать хочет. На две половинки. И бросить так.

Мои зубы отчаянно пытаются сделать из его рта кровавое месиво. Изгрызть до беспамятства!

Пускай вернется к женушке с рассаженными губами. Пускай объясняет ей, откуда на шее и морде столько царапин. Пускай!

– Идиотка, – шипит он яростно, шипит – но ровно после этого впивается губами в мою шею, – что же ты делаешь, безмозглая девчонка?

– А ты не ведись, мудак, – с бешенством выдыхаю. Выдыхаю и тут же давлюсь судорожным стоном. Все мое существо только что скрутило жарким спазмом. – Не ведись. Что, слабо тебе?

– Слабо, – хрипит, накручивая мой хвост на кулак, карая меня болью, – слабо, дрянь ты мелкая. Слабо. Рада слышать? Зато мне не слабо прямо здесь и сейчас тебя выебать. Так, что ты на ноги встать не сможешь.

– Ой ли? – с оттяжкой скребу когтями под его рубашкой. Снимаю тонкий слой кожи с тех рельефов. – Голос я не сорвала в прошлый раз. У вас громкие рекламные слоганы, профессор, а на деле…

Господи, зачем я надела юбку сегодня? Так подставилась…

Я даже договорить не успеваю, как жесткие резкие пальцы оказываются там, где, будь на мне джинсы, им пришлось бы пробиваться сквозь молнии и тугую ткань. А с юбкой – всех и делов, просто задрать подол…

Бля…

– Извини, кажется, я тебя перебил, холера, – пока я задыхаюсь, Ройх с жесткой улыбкой вглядывается в мое лицо, – повтори. Я слушаю!

Сука. Сука. Сука…

Его пальцы и мой клитор оказываются слишком хороши вместе. Настолько хороши, что у меня все в глазах плывет.

Не. На. Ви. Жу!

Каждый волос на его голове. Каждый атом в его теле. Этого мужчину придумали для ненависти и секса. И в обоих искусствах он чрезвычайно хорош…

– Ну же, давай, – он продолжает издеваться, – спорим, ты кончишь раньше, чем сможешь сказать мне “на надо”?

– Н-не… Н-не… – не желаю отдавать ему победу так просто. Но шансов нет. Стоит только шевельнуться моим губам – как Ройх резко двигает локтем. И я снова давлюсь раскаленным жидким воздухом.

Только бы не заорать…

Господи, как же сложно…

В ярких сполохах и ощущениях я захлебываюсь. Тону. Меня рвет на части.

Я не должна с ним…

Вообще ничего.

Тем более это…

Но… Боже…

Руки цепляются в его плечи, губы сами тянутся к его рту. Я того и гляди сдохну, не выдержу, взорвусь от острого кайфа. Будто он – мой наркотик, и сейчас у меня лютейший приход…

И доспех мой, все, что я держала так долго – трещит, скрипит, трухой рассыпается.

– Еще, еще, пожалуйста…

Мольбы, которыми я задыхаюсь – как контрольный выстрел в голову. Я с ума по нему схожу. Вот сейчас, здесь, все что мне надо – его пальцы, что жестко меня трахают. Грубые. Бешеные. Такие горячие…

Нет больше сил на него рычать. Еле-еле хватает, чтобы сдерживаться.

– Ох, девочка… Думаешь, я могу остановиться? – только раздавшийся в ответ стон меня и успокаивает. Не мне одной сейчас сорвало крышу.

Ногти до боли впиваются в ткань его пиджака. Изо рта вырываются уже не рваные выдохи, а высокие всхлипы. Того и гляди умру…

– Так хочу, чтобы ты кончила сейчас, – шепчет отчаянно, а пальцы его ускоряются, – нихрена мне больше не нужно. Только это. Можешь?

– Да. Да. Да!

То, что было моим ответом, становится капитуляцией. Потому что именно в эту секунду белая смерть выкручивает, выгибает меня дугой, зажимает мне рот жесткой ладонью, впивается в шею острыми зубами.

– Тише, холера!

Тише…

Как это тише?

У меня одно сердце сейчас в груди барабанит так, что его с улицы должно быть слышно.

Жизнь в меня возвращается медленно. Маленькими порциями. Мир собирается из мелких кусочков перед глазами. Воздух медленно-медленно остывает.

Хорошо на его руках. Так хорошо – так бы и осталась. И пусть его пальцы вот так же нежно меня поглаживают все там же, где и сейчас, заставляя даже от этого все мое существо нервно, но сладко подрагивать.

– Глупая, глупая девчонка, – шепчет Ройх, а губы его скользят по моей шее, то и дело прижимаясь к ней плотнее, – такая красивая, такая горячая… И без мозгов совершенно.

Что-то случилось с нами обоими. Что-то заставило нас прекратить грызню. Размазало нас тонким слоем по этим стенам. И восстановиться пока не получается.

– Ты… Первый начал, – тихо откликаюсь я, пытаясь начать ровно дышать. Не получается. Один нормальный вдох приходится на три мелких, судорожных.

– Что, Кострова своего пожалела? – тон Ройха становится жестче. – Жалеешь, тогда не подходи к нему больше. Не разговаривай. Не улыбайся. А то я с него скальп сниму, и на стену прибью. Хочешь?

– То есть вы, Юлий Владимирович, будете по вечерам к женушке возвращаться, потрахивать её по графику, а мне ни улыбнуться, ни слова сказать никому нельзя? – настроение снова неумолимо портится.

– Какая ж ты наивная, холера, – он обреченно вздыхает и поправляет мою юбку, голодно гуляя пальцами по моему бедру, – это где бы я успел жениться, за трое суток? И на ком?

– На курице своей! С супчиками! – шиплю, но в то же время – позади меня будто свет начинает брезжить.

– После того, что ты устроила в понедельник? – насмешливо фыркает Ройх. – Там нет уже речи про супчики, которые тебя так бесят. Там со мной и парой слов обменяться больше не хотят. Потому что я извращенец, который тащит в постель малолеток.

Кажется, с моих плеч сваливается что-то бесконечно тяжелое. Пара-тройка мешков картошки, не меньше.

Но зачем тогда…

Резкий бесцеремонный стук в дверь у самого моего уха встряхивает и меня, и Ройха, словно удар током. Словно застуканные с поличным убийцы мы уставляемся друг на друга.

У него – следы от укусов на губах и следы моего блеска на скулах. Я торопливо пытаюсь их стереть, а он головой встряхивает.

– Юл, ты здесь? – голос нашего проректора узнать легко, его у нас в универе все в лицо знают. – Я зайду? Кое-что обсудить надо!

– Под стол, живо! – тихим, но в тоже время пронзительным шепотом приказывает мне Ройх.

Под стол! Мне! Да за кого он меня держит?

По всей видимости – за куклу резиновую. Потому что он меня волочет за руку и быстро запихивает под широкий деканский стол. Будто там мне самое место.

Улиточка в домик марш!

Спрятал меня, и сам падает задницей в деканское кресло. Двигается вперед, так, что я оказываюсь зажатой в тесной маленькой клетушке из трех деревянных стенок и мужских коленей.

Между мужских коленей…

– Заходи, Егор Васильевич, заходи, – хрипло произносит Ройх где-то сверху, над столешницей. Вроде бы невозмутимо. Но, я слышу, как он барабанит по столешнице пальцами. Тревожно!

Я будто забившаяся в угол зверюшка. Скукожилась, сжалась, боюсь дышать лишний раз, чтобы не быть услышанной. И навострив уши, стараюсь не упустить ни единого звука.

…Мерные шаги проректора от двери.

…Скрип пожилого, но очень солидного кресла, которое стоит напротив деканского стола

…Тишину – задумчивую тишину, в которой мне мерещится, что я слышу, как жадно втягивает воздух носом мой враг.

Вообще-то проректор – симпатичный мужик. Приятный. Из тех, кто всегда старается разобраться в ситуации и вникнуть в позицию студента.

Но вот сейчас – он явно мой враг. Враг, от которого меня скрывает только одна задняя стенка письменного стола.

– Что-то не так, Егор? – хмурый голос Ройха разбавляет гнетующую тишину, в которую мне выдохнуть-то было страшно. – Ты, кажется, говорил, что у тебя есть вопросы, не терпящие отлагательств.

– Да, есть вопросы, – лениво откликается проректор, – я задумался. Ты и в деканском кресле. Будем считать, я скучал по этой дивной картине.

Значит ли это, что насчет повторного назначения я угадала?

– Не каркай, – ровно откликается Ройх, – заседание совета только в следующий четверг. И на нем меня даже с исполняющего обязанности запросто снимут. Но расписание сессии само себя не составит.

Еще не декан.

А я, оказывается, обнимаю его за ногу. И к колену щекой прижимаюсь.

– И тем не менее, смотришься ты в кресле уверенно, – насмешливо возражает Егор Васильевич, – хотя, кажется, ты и на моем месте будешь уверенно смотреться, паршивец.

– Уже видишь во мне угрозу? – в тоне Ройха слышится кривая улыбка. – Это лестно, Васнецов. Но все-таки, что у тебя за вопрос ко мне?

– Как дела с Ивановой? – слышать свою фамилию из уст самого проректора – почти то же самое, что получить приводящую в себя оплеуху. – У неё нет наготове лишней порции компромата на тебя?

О-о-о, интересно, а что будет, если я сейчас подам голос и вылезу из-под стола? Это ведь компромат, да?

Я метко пришибаю всколыхнувшуюся внутреннюю стерву тапком и позволяю себе чуть-чуть воздуха из груди выдохнуть. Не дышала минуты три. Перед глазами уже точки черные…

– Я держу с ней дистанцию. У неё нет и не будет ничего такого, что она могла бы мне предъявить.

Ройх говорит сухо, а внутри у меня обостряется язвительность.

Дистанцию он держит.

Это интересно когда? Когда я на его колени задницей садилась? Или вот сейчас когда я почти лицом в его пах уткнулась?

И вправду, дистанция экстра-класс, куда уж дальше?

Из чистой вредности я касаюсь противоположного колена Ройха пальцами. Касаюсь, вижу, как нога его вздрагивает от прикосновения, а я веду ладонью выше.

Да-да, профессор. Я ничего вам не могу предъявить. Только ваш стояк железобетонный, вот прямо сейчас!

И это до того, как я к прикоснулась к особенно выпирающей зоне на его брюках. А потом – положила руку и замерла, кожей ощущая, как вздрагивает и пытается прорваться сквозь плотную ткань раскаленное чудовище. Прорваться и поздороваться.

Мне показалось – или я слышала, как едва слышно, с ощутимой силой выдохнул Ройх? Ну, да, из нас двоих только я кончила.

– Смотри, – в тоне проректора слышится сомнение, – ученому совету будет достаточно малости. Ты сам знаешь. Один намек на то, что ты домогаешься до студентки – даже я тебя не спасу.

– Я тебя умоляю, Васнецов, – с напускным безразличием, делая вид, что расписывает ручку, Ройх кривит губы, – не до чего там домогаться. Обычная же девчонка. Приятная, конечно, но ничего особенного.

О-о-о!

У меня перед глазами снова сгущаются черные тучи. Только теперь – не от нехватки воздуха, а от бешенства.

Не до чего домогаться?

Ничего особенного?

Вот ведь кому-то врать не стыдно! Сам при всем при этом бесится, даже когда со мной рядом парень с моего курса сядет!

Идея наказания приходит внезапно. Обжигает мой разум внезапностью, яркостью, ошеломительностью. И нравится мне безумно.

В конце концов…

Какая разница, а?

Все равно же за шлюху меня держит! И прячет под столом, как маленький свой гадкий секрет, который стыдно признавать перед приличным обществом.

Так почему бы не придать этому их нудному разговору градус бесстыжей пикантности? Зря, что ли, он меня именно под стол запихнул?

– У тебя все в порядке? – Егор вглядывается в мое лицо пытливо, а я – мысленно перебираю самые лютые из известных мне матюгов.

Что творит эта маленькая дрянь?

Когда она коснулась моего бедра там, под столом, когда переложила мягкую свою ладошку в самую горячую зону – тогда уже у меня в глазах мир начал подергиваться дымкой. А сейчас…

– Кажется, у меня свело ногу, – хрипло выдыхаю, ныряя ладонью под столешницу – якобы для того, чтобы растереть пораженную судорогой мышцу, а сам ловлю тонкие пальцы, предостерегающе их стискиваю и сбрасываю с паховой зоны.

Пекло за моей спиной разочарованно выдыхает. Ненадолго впрочем, потому что я же не могу изображать перед Васнецовым судорогу слишком долго. Он ведь и скорую может захотеть вызвать.

– Тебе помочь? – Егор приподнимает бровь.

– Нет! – я отвечаю резче, чем должно бы, а все потому что снова чувствую, как наглые пальцы кое-кого касаются ширинки на моих брюках. До этого расстегнула на треть. Сейчас спокойно продолжает свое грязное дело.

Безмозглая девчонка. И ведь не вытащишь её из-под стола за волосы, куда уж больше компромата. Тем более самого основного моего союзника я терять не хочу. А Васнецов ведь просил меня не делать ничего, что могло бы закончиться скандалом.

– Извини, – проговариваю я для Егора, – все на самом деле нормально. Я лучше еще посижу.

Тем более, что вставать из-за стола с расстегнутыми штанами будет стремно.

Господи, да что творит эта паршивка? Уже и за резинку боксеров взялась и вниз потянула.

– Значит, с Ивановой – не будет конфликтов? Сможете тихо провести эту сессию?

– Сложно сказать, – произношу, а сам только и чувствую, что мягкие нежные пальцы, трепетно прикоснувшиеся к чувствительной коже моего члена. И все мое существо рефлекторно начинает мелко и нетерпеливо дрожать, ожидая продолжения. Как хорошо, что это удается оставить только внутренним ощущением.

Я её убью. Убью, точно! Ноги выдергаю!

– Нам нужно показать, что ваш конфликт с ней закрыт, – Егор покачивает головой, – я, конечно, понимаю, что вы с ней вряд ли начнете приветливо раскланиваться при встрече.

– Да… Вряд ли… – отрывисто отзываюсь. Думал, только подразнит и уймется, вот только то, что нежно и легко касается головки – мягче и влажнее, чем любые пальцы, – я бы сейчас её просто прикончил…

Нужное слово проговариваю с большим давлением. Лелею надежды, что услышит и поймет. И прекратит нарываться!

– Да… Встречаются такие… Студентки, – Егор насмешливо хмыкает, – но как потом жалеешь, что они встречаются так редко. Да?

Мягкое шелковое кольцо девичьих губ, только-только пригубившее кипящую мою плоть, дразня расслабляется. Кончик проворного язычка шутливо толкает головку члена.

Да?

– Такие как она встречаются очень редко, – говорю, а язык медленно но верно тяжелеет. Все больше точек перед глазами. Все выше градус жара в моей крови.

А дрянь там под столом развлекается. Берет первый свой урок по искусству минета. Неторопливо проходится по нежной головке влажным своим языком. Осторожно вбирает её в рот…

То, что происходит, прожаривает меня насквозь. Потому что я не один раз представлял, как имею в рот одолевшую меня холеру. И что будет вот так, охеренно до самого предела, догадывался. С ней во всем так. Но что первый раз это случится во время моей рабочей беседы… Да еще и в такой форме, что нельзя отказаться.

Может… И хорошо, что нельзя…

Мне кажется, что её шевеления слышны, и совершенно по-дурацки щелкаю ручкой, чтобы на это отвлечь своего собеседника.

– Если ты действительно так считаешь, Юл, будь еще аккуратнее. В том, что ты действительно выделяешь одну студентку из толпы, не стоит сознаваться никому в этих стенах. Кроме меня, конечно, – задумчиво откликается Васнецов, и мне становится не по себе от его долгого взгляда.

Будто он на самом деле в курсе, что под моим столом сидит моя неизлечимая холера и беззвучно насаживается сладким своим ртом на мой член. Не успокаивается. С каждой секундой будто сильнее в раж входит. Хочет, чтобы я подыхал, вынужденно удерживая себя в руках. Мстит мне, явно. За первый раз в библиотеке, да и за все остальное.

Моя маска дрожит, трясется, все-таки держится на моем лице. Хотя честно говоря, оставаться в этом состоянии мне очень сложно. Никогда у меня не было такого…

Нет, точно её убью…

Каким-то чудом я умудряюсь не сойти с ума. Каким-то истинно невозможным усилием воли умудряюсь не сползти затылком на спинку кресла и не застонать от этого бесконечного кайфа. Отдаться с головой ощущениям, что дарит мне щедрая безумная холера. Но нет, нельзя, нельзя.

Разговор продолжается. Надо отвечать. Я и отвечаю. В основном коротко, почти односложно. Из-за кружащегося от происходящего мира, из-за требующих немедленно броситься в гормональный трип мыслей сложно разобрать адекватные слова.

Васнецов все смотрит, и смотрит, и смотрит на меня непонятным своим взглядом.

Холера под столом развлекается с моим членом без остановки. Дразнит. Лижет. Снова глубоко погружает в рот. Будто любимый леденец только сейчас развернула и дорвалась после двухмесячной диеты. Нет. Не стоит ей останавливаться сейчас. Ради того, чтобы она не останавливалась, я даже готов отсрочить её смертную казнь.

Наконец Васнецов поднимается, кивает, идет к двери.

– Труба зовет. Тем более, что сегодня новая англичанка должна прийти, я обещал с ней познакомиться.

– Иди-иди, – стараюсь говорить так, чтобы радость от ухода старого приятеля не перла изо всех щелей.

Наверное, не было в моей жизни более долгих двадцати секунд, чем то время, что Егор Васильевич шел до дери.

– Ах да, еще, – Егор останавливается, уже взявшись за ручку, прямо на меня смотрит, – мои двери открыты для любых нерешенных проблем. – Взгляд вниз, на стол. – От кого угодно.

Случайный взгляд? Нет, вряд ли, я не думаю.

Хотя что там… Я вообще не могу думать сейчас. Только нырнуть руками под стол, нашарить лохматую башку Ивановой. И натянуть её рот на свой член до самого предела. Ощутить сильный горловой рефлекс, мстительно улыбнуться и не отпустить рук. Потому что маленькая стерва сама напросилась!

Она задыхается, от того что член мой таранит её глотку. Давится. Слезы текут по лицу градом. Но в глазах – такая непримиримая жажда крови. Кажется – она удовлетворена, но в тоже время не насытилась этой своей подлостью.

И даже то, что рот её сейчас я бесцеремонно использую для своего удовольствия – её не смущает. Даже напротив, жажда моя, грубый напор будто что-то распаляют в ней. Иначе откуда вот эти разрастающиеся искры на дне зрачков?

– Нравится тебе? – шепчу, не отрывая взгляда от этих искр, раз за разом вбиваясь в вожделенный до безумия рот. – Нравится, что я из-за тебя с катушек съезжаю? Нравится, что так тебя хочу?

Почти умоляю, чтобы ответом было нет. Чтобы она замычала, укусила, головой, что ли, дернула.

Мне нужна боль, хоть какая-то, чтобы очнуться. Чтобы в голове было хоть что-то. Потому что сейчас – нет ничего.

И вздумай кто-то сейчас войти в кабинет – он увидит, как первый кандидат в деканы отчаянно и самозабвенно долбит в рот лучшую студентку следующего выпуска…

Ну укуси, девочка, ну же…

Умоляю!

Она двигает языком. Неумело, неловко, но как свойственно всякому новичку – попадает в цель, проходясь по особо чувствительному месту у основания члена.

Твою мать…

От вскипевшей внутри меня жары дышать просто нельзя.

Нет. Не в рот. Сейчас я так не хочу. Значит…

Выдернуть член изо рта – ощутить, как резко стискивается мир.

Сгрести девчонку за тонкий её жакет, вздернуть на ноги, и тут же с них уронить. Прямо на стол. На планы и бумаги, на все уже плевать сейчас! Юбку снова задрать, наотмашь рвануть колготки. Тонкая лайкра рвется под пальцами, ну и плевать на неё.

Когда первый раз вгоняю в нее член – слепну. Просто теряю способность видеть и слышать, мне остается только одно ощущение – нега. Жаркая и бескрайняя, чистая и незамутненная радость от одного только обладания этой маленькой гадюкой.

Она…

Так роскошна, глаз не отвести. Встрепанная, с недосохшими потеками слез от горлового минета, истерзанная и нанизанная на мою плоть моя прекрасная бабочка. Комкает пальцами какие-то бумаги. И мне уже плевать. Даже если это квартальный отчет какой-нибудь. Даже если он существует в единственном экземпляре. Напишу заново.

– Господи, как я тебя хочу, – сознаюсь со стоном и без спешки толкаюсь, – так вообще нельзя никого хотеть. А я тебя хочу. Слышишь?

– Слы-ы-ышу, – холера откликается шепотом и со вкусом тянет звуки, растягивая их до конца моего путешествия.

– Тогда принимай подачу!

Лучше ничего нет – брать её вот так, на бывшем моем столе, отчаянно, под звонкий треск расползающегося на куски мира.

Я хотел бы, чтобы она орала. Как было у меня дома – в полный звук сильных своих легких, так что мне и оргазм-то становился не нужен, лишь бы она не затыкалась. Но мы не у меня дома. Поэтому…

– Дыши! – не прошу, требую. То, что мне по праву положено за то лишь, какие гримассы кайфа с каждым моим толчком проступают на её лице.

– Дыши! – и сам пытаюсь делать это. Хотя бы это. Все остальное, увы, недоступно. На мой рык сбежаться могут все местные самцы. Даже те, которые лет двадцать назад уснули.

– Дыши… – и наконец получаю то, что хочу. Отчаянный выдох из самой её глубины. Тоненький всхлип – потому что не со всем своим кайфом холера справилась.

– Я… Не могу медленнее.

– Не надо, – шепчет, изнемогая, – лучше давай быстрее. Пожалуйста.

Знала бы сама, чего просит. Обрушиться на неё снова, снова войти в раж, снова и снова входить в неё, пока бьющееся подо мной девичье тело не забьется в сильнейшей из агоний…

Нет, девочка. Об этом меня просить не надо. Я сам с удовольствием в тебя сорвусь. Потому что больше я ничего не хочу. Только увидеть, как ты еще раз кончишь.

Она кончает так ярко, что насытиться этим зрелищем просто невозможно… Я ловлю каждую секунду её удовольствия, стараюсь впитать в себя как губка. Красивая. Растрепанная. Покрытая бессчетным количеством следов моих поцелуев и моих укусов. На моем столе, с задранной юбкой и расстегнутой блузкой. Губы искусаны, в глазах один только туман похоти. От каждого толчка в неё выгибается и бьется в последней стадии агонии. А уж как ей идут оргазмы…

После этой мысли раскаленной волной накрывает и меня.

– Девочка моя, – в голове ни единой мысли. Только жажда бесконечная, самая что ни на есть естественная жажда, которая может терзать мужчину.

Обладать. Своей. От и до!

Осознаю себя, навалившимся на холеру, распластанную по столешнице. Она еще тихонько похныкивает, подрагивая от затухающих последних волн оргазма. И у самого меня весь мир перед глазами кружится.

– Ты совсем с ума свихнулась? – шепчу тихо. – Ты что вообще натворила, дуреха? Зачем?

– А что? – Катерина не была бы в своем репертуаре, если бы тут же в её голосе не забряцали готовые к бою ятаганы. – Неужели вам не понравилось, профессор?

Понравилось ли мне? Такой риторический вопрос. Сейчас уже риторический. Когда внутри меня – бесконечная бездна удовлетворения плещется. Я бы даже повторить был готов сейчас.

Но когда её губы в первый раз касались моего члена, а я был должен смотреть в глаза Васнецову и говорить с ним – настроение было совершенно другим.

– Так все было для меня? – уточняю со всем имеющимся в запасе скепсисом, касаясь губами нежного плечика, с которого так красиво сполз рукав блузки, – Не для того, чтобы я перед проректором спалился, что у меня студентка под столом сидит? Лестно, холера, лестно. Было бы, не будь это враньем твоим очередным.

Она напрягается, пытается меня с себя столкнуть. Я выдерживаю паузу, не давая ей добиться желаемого, но дав ей минуту на осознание того, кто в нашей ситуации держит в руках вожжи, все-таки выпрямляюсь, позволяя ей сесть.

Пока сам застегиваю все расстегнутое, смотрю на неё почти безотрывно. Как приводит себя в порядок. И если застегнуть блузку и поправить юбку у неё отлично получается, то прочесать пальцами ее спутанную гриву – нет. Я покачиваю головой, тянусь к ящику стола. Бросаю рядом с её бедром расческу.

Она сначала смотрит на меня удивленно, потом берет в руки расческу, и степень её удивления утраивается.

– Холера, ты меня глазищами своими просверлить решила, что ли? – ворчливо интересуюсь, падая в кресло и отодвигаясь от неё от греха подальше. Уж больно искусительны эти красивые коленки в драных колготках.

– Я эту расческу еще год назад потеряла, – тихо проговаривает она, не переставая на меня таращиться.

– Ну и? – я поднимаю бровь насмешливо. – В чем твой вопрос? Ты потеряла, я нашел. Еще вопросы есть?

– То есть вы не знали, что она моя? – девчонка смеет так нахально на меня смотреть, что уже только за это хочется послать её нафиг со всем её допросом.

Пожимаю плечами. Пусть понимает, как её душе угодно. Хотя сложно тут как-то ошибиться. Я, например, прекрасно помню, как она хвасталась своей драгоценной Капустиной, что сама расписала деревянную свою расческу на каком-то мастерклассе. Красиво расписала кстати. Очень изящные у неё вышли незабудки. Жалко было оставлять её так по-дурацки валяющейся под столом.

– Какой же вы все-таки извращенец озабоченный, – ехидно роняет холера вместо «спасибо», первый раз проходясь по темной как смоль, блестящей и роскошной своей гриве.

– Сказала девочка, по доброй воле сделавшая мне минет в присутствии проректора, пользуясь тем, что он не видит, – я ухмыляюсь, – холера, не тебе мне читать морали. Очень сомневаюсь, что твои моральные принципы выше моих.

Смотрит на меня, не мигает. Пытается прожечь насквозь. Бедная девочка, кто бы ей рассказал, сколько таких ядовитых взглядов уже пережито моей дубовой шкурой.

– Это вы решили меня спрятать от него, – уязвлено произносит, наконец, – не надо было прятать.

– Ох, холера, – я с трудом подавляю смешок, – может, мне тебя всему преподавательскому составу представить как свою девушку?

– А что? – безумно приторно улыбается она. – Стыдно признаться, что трахаете свою студентку?

– Стыдно ли? – повторяю. – Стыдно ли признать, что я трахаю стриптизершу из дешевого борделя? Ту, что за пару лишних косарей покажет сиськи любому?

– То есть вопрос только в этом, да? – она зло щерит зубы. – То есть если я завяжу со стриптизом, перестанете делать из меня маленький грязный секретик?

– Ты не завяжешь.

– Или вы не захотите признавать отношения со мной? – она высоко задирает подбородок. – Потому что это ведь помешает вернуть кресло декана, да? Для декана нужна приличная женушка? С супчиками? Вы поэтому кольцо носите? Надеетесь выиграть время и уболтать ту курицу вас простить и расписаться?

– Говорите? – требовательный голос молоденькой продавщицы для меня сейчас – как нежданный луч света посреди царства кромешной тьмы.

По крайней мере, та бабка у витрины с рулетами смотрит на меня с откровенным осуждением. Будто вот таких как я она бы на костре сжигала. Ну…

Может, и правильно.

– Колготки, пожалуйста. Семьдесят ден. Единичку, – вымученно улыбаюсь я, и протягиваю вперед всю, выскребенную из карманов куртки мелочь. Вернуться в лекторий в том виде, в котором я вышла из кабинета Ройха – я не могла. И если размазанный макияж я благополучно смыла в ближайшем туалете, то драные колготки и очередной засос на шее скрывать было нечем. Господи, они у меня светлеть не успевали, его засосы. Вот сейчас в разных местах красуются уже три. Причем два из них – сегодняшние.

– У вас сорока рублей не хватает.

Ох… Как гром среди ясного неба. Или молния посреди ровного поля. Ровно по темечку…

– У меня нет больше с собой, – лепечу совершенно разбито. Кошелек с мелочевкой и картой остался в сумке, сумка – в лектории. Будут косые взгляды, будут перешептывания. Не хочу сплетен. Я и так с недавних пор очень известная на курсе персона.

– Ладно, завтра занесете, – милостиво вздыхает продавщица, высунувшись из-за прилавка и оценив уровень моей “катастрофы”.

– Спасибо, – я благодарно выдыхаю, чуть не расцеловать готова эту незнакомую тетку с крашеными под седину волосами.

– Молодо-зелено, – насмешливо одобрительное замечание продавщицы обжигает уже мою спину. Ох! Кажется, она поняла, что не тупая псина мне порвала колготки. Ладно, будет чуть неудобнее завтра заносить деньги, но я все-таки принесу. Не буду подставлять тетку.

Иногда по утрам я хочу проснуться… Не в реальном мире. В какой-нибудь книжке, если можно. В такой, где нет необходимости ехать на другой конец Москвы, чтобы давать показания против родного брата – следователь позвонил буквально накануне, я попросила отсрочку до четверга. Кроме этого, никуда не делась ссора с лучшей подругой. Странная наша ссора, закончившаяся абсолютным молчанием с Анькиной стороны. Я все ждала, ждала, ждала, пока она хоть что-то мне напишет, хоть стервой или гадиной меня назовет хотя бы. Но… Не было ничего. Тишина была.

А еще… Надо к маме. Очень надо.

И так страшно ехать – сил никаких нет. Есть ведь шанс, что операция не помогла. И есть шанс, что она ухудшила положение. И…

А ну-ка, сжала ягодицы и пошла вон из-под одеяла!

Чудодейственный выходит пинок. Пусть и мысленный. Я резко сажусь на кровати, метко попадая обеими ногами в оба тапка.

Оксанка с самого утра развела какой-то безумный уборочный дзен. На неё временами находит, особенно, когда её прижимает какой-то нервяк. В эти дни с ней рядом лучше не находиться, если ты не хочешь, чтобы в твоем лбу протерли дыру, пытаясь добиться идеального блеска от кожи.

Вот сейчас она драит пол. И мгновенно вскакивает, когда видит, что я натягиваю леггинсы.

– Ты куда?

Смотрю на неё удивленно. Она, конечно, у нас девочка с завихрениями, но обычно не вела себя как обеспокоенная наседка.

– Бегать же, – отвечаю недоуменно.

– А! – Оксанка будто расслабляется и снова возвращается к своей возне с тряпкой. – Вернешься же еще в общагу?

– Ну, да, – киваю я, – и бахилы у меня с собой. Не волнуйся, не натопчу.

– Спасибо, Катюха, – Оксанка вроде улыбается, но как-то слегка натянуто. Да в чем дело? Она парня, что ли, завела и для него сейчас старается? Не знает, как сказать, чтобы я сегодня к кому-нибудь из наших девок поспать попросилась? Ладно, пусть дозревает пока, а пять километров сами себя не пробегут.

Я бегаю на износ, я бегаю так, чтобы воздух в легких кипел, а мышцы умоляли меня о помиловании. Я бегаю так, будто стая голодных собак гонится за мной по пятам. Просто потому что только так в голове не остается ничего. Ни страха, ни презрения к самой себе, ни чувства этой проклятущей неизбежности.

Но рано или поздно – приходится возвращаться. Приходится лезть в тумбочку, доставать черный томик “Шестого дозора”, проверять закладку. Нарочито неторопливо перебирать содержимое сумки, якобы вычищая её от чеков – а на самом деле, выигрывая себе время. Время до того момента, когда мне придется выходить.

– Я еду к маме, – сообщаю Оксанке перед выходом, – на ночь меня не жди, в розыск не объявляй. У меня ночная смена сегодня.

Насчет смены вру, конечно. Я не связывалась с Марком, не просила включить меня в субботнюю программу. Я обычно это в пятницу делаю, но вчера…

Вчера много всего было, мне было не до того.

Я так и не дождалась от соседки просьбы перекантоваться где-то, но… Зная Оксанку – она тихая. Будет молчать до последнего. Разве что её парень и скажет, когда завалится к нам с пачкой презиков, торчащей из кармана. Мне до этого доводить не хочется. В конце концов, где еще взять такую соседку, которая так охотно берет уборку в нашей с ней общей комнате на себя? Могу же я проявить чудеса эмпатии хоть раз?

Ну и пусть, что Оксанка на удивление спокойно кивает, не демонстрируя ни облегчения, ни радости. Пофиг. Не заради её благодарности я на это шла.

Просто, чтобы настроение было капельку лучше.

Я просила врача не сообщать мне об исходе операции. Хотела услышать это лично. Просто потому что понимала, если буду ждать звонка или СМС – бесполезно будет идти на лекции. Я не услышу ничего, я буду как заяц, дрожать, ожидая пока телефон в кармане не завибрирует. А мама… Мама терпеть не могла, если я пропускала занятия или не могла на них сосредоточиться. Хоть как-то я хочу уважать её мнение.

Наверное, любой, кто увидел бы меня сейчас со стороны – назвал бы меня трусихой. Я вылезаю на две станции метро раньше, чем это нужно. Я иду в клинику к маме прогулочным шагом и закладываю несколько крюков, чтобы “подышать воздухом подольше”.

И у самой больницы останавливаюсь и вдыхаю воздух в легкие поглубже.

Господи, пожалуйста, пусть меня там ждут хорошие новости. Ну, или хотя бы – отсутствие плохих.

И зачем я только дала согласие на эту операцию? Кто сказал, что решения такого рода мне по силам, и по праву принимать? Может быть… Может, у мамы и без того шансы были…

Ох…

Паника, паника…

Хочется надавать себе по щекам, хочется встряхнуть себя за плечи, рявкнуть: “Соберись, тряпка”, вот только эта мантра работает, увы, не всегда. Только в тех вопросах, когда что-то от меня зависит.

А в таких вопросах…

Мне даже не стыдно, что я верчу головой по сторонам.

Тут где-то рядом была какая-то пекарня. Мне бы не помешал какой-нибудь круассан или пончик с шоколадной начинкой. Порция сахара гарантирует хоть какое-то количество серотонина. И может быть, желудок мой прекратит так невыносимо урчать?

Пекарню я нахожу. Сложно её не найти – у неё совершенно похабное название “Между нами булочками”. Как-то раз я даже приезжала сюда вместе с Анькой, и она на тему этой зашкаливающей похабщины ужасно плевалась, а мне наоборот почему-то всегда хотелось сюда зайти. Потому что смешно же! И чужое чувство юмора дарило мне теплую искру, с которой было как-то проще заходить в клинику.

Странное дело – я вспоминаю про Аньку, и она почему-то мерещится мне в сидящей на подоконнике пекарни девице. Настолько явственно мерещится, что даже с каждым шагом ближе я не только не избавляюсь от наваждения, но и еще крепче в нем убеждаюсь.

Её любимый жакет. Обожаемая ею посадка джинсов на высокой талии. Ярко-желтые ботильоны, которые она надевает, только когда сама берет машину.

Я даже верчу головой и нахожу глазами красную бэху, притаившуюся с другой стороны улицы. Номер не выглядываю – это уже что-то за гранью.

Или у меня бесконечный глюк, или… Зачем она сюда приехала? Совсем не её район.

Когда я захожу в пекарню – у меня вообще начинает звенеть в ушах.

Потому что Анька здесь не одна. Она тут с Ройхом!

Он? И вправду он? В черном своем пальто, щетинистый и раздраженный Ройх стоит у стены, опираясь на неё плечом.

А Анька сидит на подоконнике и кусает белыми зубами рыжий промасленный пончик. Ох, е… Чтобы она, фитоняша и долбанутая зожница, в рот сунула “эту жареную дрянь”?

Кажется, кто-то здесь психует не по-детски. И этот кто-то здесь я.

Когда я заходила – брякнул над дверью пекарни колокольчик. Ко мне развернулись и Ройх, и Анька. И я сама так и не стронулась с места, пока не ощутила, что дверную ручку, за которую я держусь, кто-то с той стороны повернуть пытается.

Преодолеваю ступор. Подхожу.

– Что вы тут делаете? – спрашиваю ошалело, переводя взгляд с Ройха на Аньку. Видеть их рядом вне универа – чудовищно странно. Я была уверена, что моя подруга Ройха боится, после того случая.

– Судя по всему, мы тут ждем тебя, холера, – Ройх отвечает отстраненно, глядя куда-то мимо. Первый раз он называет меня так при ком-то… Чем дальше, тем страньше.

– И зачем же ждете?

– Ну, – Ройх слабо морщится, будто ему в голову пришла неприятная мысль, – судя по всему, для того, чтобы драгоценная наша Капустина начала нас с тобой шантажировать. Одним мной она решила не ограничиваться.

– Шантажировать? Чем? – сама слышу, как голос начинает подрагивать.

Анька все еще ничего не говорит, все еще жует свой пончик, и смотрит не на меня. На прилавок с выпечкой. Это мне совершенно не нравится.

– Давай обойдемся без идиотских вопросов, холера, – Ройх говорит вполголоса этим своим предельно задолбанным тоном, – сама подумай. Чем нас с тобой можно шантажировать? О чем ты по кой-то черт решила с этой стервой пооткровенничать?

На моей памяти, в первый раз он позволяет себе настолько прямое оскорбление в адрес своей студентки. Да еще и сказанное вот так, в лоб.

В первую секунду мне хочется заступиться, но я перевожу свой непонимающий взгляд на Аньку.

– Что ты сделала?

– Она тебя записала, холера, – Ройх продолжает отвечать на вопросы вместо той, кому они адресованы, – записала твой наивный треп про первый раз в библиотеке и послала мне. Потребовала сюда приехать, если хочу, чтобы полная версия не улетела нашему ректору на рабочую почту.

– Аня… – я не могу, не хочу в это верить… – ты правда… Записывала?

Первый раз с начала этого разговора Анька смотрит мне в глаза. Прямо и без страха, с таким бесконечным вызовом в глазах, что в ушах звенит.

А ведь она и вправду могла… Пока в сумке копалась, скажем. Включила диктофон, положила сумку на колени, разговорила меня прицельными вопросами…

– Да, – без обиняков кивает она, – в любой ситуации, в первую очередь позаботься о доказательствах.

Так вот ты какой – липкий воздух… Тот, который невозможно втянуть в себя – он оседает в легких противным налетом.

– Спасибо за откровенность, Катюх, – Анька широко мне улыбается. Будто за помощь с курсачом говорит, – я, конечно, рассчитывала на компромат. Но чтобы такой… Трах в библиотеке. Шикардос. Это не забудут еще года два. А если периодически поднимать тему – и все десять.

Смотрю на неё и никак не могу поверить. Понять, что это действительно происходит. Мы же… Так крепко дружили…

– Зачем ты это делаешь? – тихо произношу я.

Мне достаточно, что я чувствую на своей спине пристальный взгляд местной продавщицы. Привлекать дополнительное внимание совершенно не хочется.

– Так смешно… – Анька смотрит на меня и критично качает головой. В глазах ни искры смеха, но губы продолжают жить отдельной от всего остального лица жизнью. И смеются, смеются, смеются…

– С ума сойти, что он готов с тобой чпокаться, но не готов говорить, – Анька продолжает кривляться, – что же вы, Юлий Владимирович, не открыли глаза моей подружке. Глядишь, и допуск к телу получать было бы проще.

– Тебе не стоит мерять всех по себе, Капустина, – от Ройха веет только раздражением и отчетливой неприязнью, —по крайней мере, понятия о достоинстве у тебя точно неправильные.

– Да уж куда мне, – Анька кривит губы, отводя от меня взгляд, – скажите, а куда вы еще не поимели преподавательскую этику? С черного хода тоже уже попробовали?

– А, так вот зачем ты хотела личной встречи, – Ройх презрительно морщится, – имидж мой преподавательский решила спасти? Странно, что тебя это не волновало, Анна, когда на колени ко мне лезла прямо на экзамене.

Что?!

Я даже маленький шажок от неё делаю. Анька наблюдает за мной со странной, кривой ухмылкой. Неприятной какой-то.

– Ну, кто же знал, – насмешливо роняет она, – кто же знал, что в своих хотеньях вы ограничиваетесь одной студенткой, Юлий Владимирович. Мне думалось, что вы не столь разборчивы. И примете мое предложение. Вы не приняли. Сами во всем виноваты.

Такое ощущение, что по моему лицу сейчас лупят тяжелые боксерские перчатки. Бам-бам-бам…

– Ты… – у меня даже сил не хватает озвучить рвущийся из меня вопрос.

– Знала ли я, что он тебя хочет? – Анька склоняет голову. – Очень странно, что ты этого не знала. Хотя, может, ты не видела, как он поправляет ремень всякий раз, когда ты выходишь к доске. Прячет стояк. А еще он постоянно на тебя пялился. Странно, что это заметила только я. Впрочем, я привыкла. Люди в основном нихрена дальше собственного носа не видят.

– И ты… – я стискиваю в карманах кулаки. В крови только ярость и боль, ничего больше, – ты мне…

– Наврала? Что он меня домогался? Да, наврала. А как иначе ты бы согласилась его подставить? – она кажется такой веселой, упивающейся этим своим мигом славы…

Когда я еще жила с родителями, с Вовчиком – одно время я не умела защищаться от него. Плакала, жаловалась, злилась, что он постоянно избегает наказания. Но в какой-то момент у меня отказали тормоза. Тогда я первый раз ему врезала. Плохо получилось, честно скажем. Это была звонкая оплеуха, но мой братец настолько охренел, её получив, что целую неделю вел себя тише воды ниже травы. Конечно, это только в идеальном мире или сопливой мелодраме он испугался бы на всю жизнь и больше не трогал меня и пальцем. А на деле тот, кто наслаждается чужой болью, хуже наркомана. Он все равно захочет пережить момент власти над слабым снова.

Только я уже поняла, что в любой непонятной ситуации надо давать сдачи. Даже когда сил на успех ровно никаких. Даже если амбал-братец от моего пинка только сильнее взбесится.

С Анькой у меня весовые категории были примерно одинаковые. Поэтому от моей оплеухи она слетает с подоконника. Слетает, сшибает стоящий рядом автомат с фруктовыми жвачками под громкий визг продавщицы. А я размахиваюсь снова…

Бесцеремонная сильная рука сгребает меня за шиворот и оттаскивает от Аньки на два шага.

– А ну-ка уймись, холера, – шипит Ройх мне на ухо, но… Нет. В этом состоянии со мной диалоги вести бесполезно. В таком состоянии я хуже берсерка, пинаю, колочу, кусаю все живое, что оказывается в зоне поражения.

– Да что ж такое!

Он буквально сгребает меня в охапку, умудряясь даже руки к телу прижать и выволакивает на улицу. К холодному апрельскому воздуху, к мелкому влажному снегу в морду, подальше от бьющихся вещей.

– Пустите! – я все еще пытаюсь вырваться. – Отпустите меня немеделенно. Я ей сейчас…

– Если ты сейчас нанесешь ей хоть какой-то ущерб, то мне навряд ли хватит возможностей отмазать тебя от наездов её папаши, – рычит Ройх, стискивая руки крепче, потому что я умудрилась почти добиться вожделенной своей свободы.

– Будто вы будете меня отмазывать, – шиплю, пинаю его в голень и скулю от боли в пальцах. Берсерк-недоучка, блин…

– Конечно, буду, – Ройх припечатывает эту фразу кратким матерным словцом, – куда я денусь, придурочная?

Это…

Мне казалось, после Анькиных признаний – я уже ничему не удивлюсь. Казалось, что не найдется таких слов, чтобы снова так меня оглушить. Резко дернуть вниз рычаг эмоций и заставить мой гнев обрушиться в бездонную пропасть.

И все-таки это случилось…

Он что, серьезно?

У меня из груди будто взяли и выкачали весь воздух, всю мою чертову жизнь. И сердце мое замершее, бесконечно тяжелое, шевельнуться боится, не то что нормально забиться.

Я подставила его.

Я его подставила!

Я самолично стала причиной того, что его лишили должности декана.

И как оказывается…

Я защищала при этом лживую гадину…

Брякает колокольчик на двери булочной, я и Ройх одновременно разворачиваем к ней головы. Мои инстинкты снова выкручивают внутри пружину бешеной ярости, его рефлексы – стискивают мое тело в железных тисках крепких мужских рук.

Анька замирает у дверей, бледная, смотрит на меня огромными глазами.

Наверное…

Я бы хотела чего-то другого от неё. Неприятной улыбки например. Потому что… Чем не радость? Она ведь сделала все, чтобы испортить мои отношения с Ройхом. Он считает меня лживой дрянью, я – бесконечно долго считала его последним выродком.

И все-таки…

Триумфа в её лице я не вижу.

А вот испуг – да. Она боится. Меня боится. И даже это побуждает меня удвоить усилия.

Боже… Как же хочу… В волосы гадине вцепиться. Невозможно дышать от этого желания, раздирающего меня на клочья.

– Проваливай, идиотка, – Ройх рычит яростно, и это явно не мне, – проваливай, если дорожишь собственным здоровьем. Потому что даже я не смогу сдерживать эту бешеную гарпию вечно.

Иуда. Брут. Подлец!

Он еще и защищает её!

Дает уйти. После какой-то жалкой оплеухи!

Ярость накрывает пеленой слез, и меня саму начинает почти лихорадить от раздираемой изнутри боли.

Я ей верила.

Верила!

Я настолько безоглядно бросилась изобличать Ройха, что даже мысли не было, что Анька может врать. И из-за чего. Из-за зависти?

Ну, вот теперь точно завидовать нечему!

Меня трясет все сильнее. Рыданий из меня вырывается все больше.

– Может быть, вам помочь? – откуда-то доносится голос. Чужой голос.

– Нет, спасибо, я сам со своей девушкой разберусь, – отрывисто бросает Ройх, и эта маленькая ложь заставляет меня зареветь еще горше.

А ведь я почти… Почти спохватилась, что привлекаю слишком много внимания.

Но боже, как же… Невыносимо… Слышать эти слова и знать, что он точно говорит, только чтобы от него отвязались поскорей…

– Господи, девочка… – Он тихо стонет, и его горячее дыхание обжигает мою шею, – что сделать, чтобы ты прекратила рыдать? Неужели так хочешь драки с Капустиной? Хочешь, догоню её? Хочешь, сам ей что-нибудь оторву? Скажи уже. Все что хочешь, сделаю, лишь бы ты прекратила так душераздирающе реветь.

– Я… Я … – пытаюсь говорить, но слова тонут в спазмах раздирающего меня на части ужаса. С каждой секундой я все больше осознаю, кем все это время была для Ройха, и жить с этим становится все сложнее.

Он мне не поверит… Никогда не поверит… Никогда не глянет, как на кого-то достойного…

– Ну что ты плачешь? – стальные силки его рук в какой-то момент расслабляются и становятся для меня чем-то вроде теплого уютного гнездышка. – В чем твое горюшко, Катерина? Не держи в себе. Признавайся.

– Она… Она все расскажет, – выдыхаю я через усилие, – она все расскажет, и вы… Ваша должность…

– Моя должность? – он издает такой удивленный смешок, что меня начинает одолевать возмущение. Как он может демонстрировать такое пренебрежение к этому вопросу? Это помогает чуть-чуть взять себя в руки.

– Вы же хотели… Место декана, – все еще громко и судорожно всхлипываю, – и теперь… Из-за меня… Не договорились!.. Она отправит! Ректору!

Честно говоря, даже я сама не особо бы что-то поняла в этом сумбурном захлебывающемся нытье. Даже я, точно знающая, что хочу сказать, но потерявшая большую часть, отвечавшую за связь мыслей и речи.

– Тише, тише… – его руки крепче меня сжимают, длинные пальцы добираются до лица, проскальзывают по щеке, – это не твои проблемы, Катерина. Не тебе по ним рыдать.

– Но как же… Я же…

Я хватаю воздух ртом, как выброшенная на песок рыбешка. В голове – тысяча возражений. Но как уже говорилась, сформулировать я их не в силах.

А тут еще пальцы Ройха укоризненно падают на мои губы. Нет, он не зажимает мне рот, не прижимает к ним указательный палец, как это иногда бывает в фильмах. Но как будто перечеркивает мои губы наискось, требуя прекратить терзать мир собственными потугами в человеческую речь.

И я ведь слушаюсь, обмякая в его руках еще безнадежнее.

– Я не собирался с ней договариваться, – шепчет Ройх, задевая губами мое ухо, – слышишь, холера? Не реви. Ты ничего не испортила. Сегодня, по крайней мере.

Хорошая поправочка.

Сегодня – может быть и нет.

Но вчера, этими откровенностями с этой стервой…

И раньше, когда спровоцировала его на экзамене.

А он, получается, тогда… Ох…

Слезы вроде заканчиваются, но трясет меня с каждой секундой все сильнее. Потому что медленно, но верно до меня доходит, что именно я натворила.

А в кармане моем в истерике бьется телефон. Мамин лечащий врач. Я и так задержалась со всей своей рефлексией, а тут еще и Анькино разоблачение…

Вытягиваю из кармана телефон, трясущимися пальцами еще не с первого раза попадаю в нужный значок на экране.

– Катя, у меня уже закончилась смена, – нетерпеливо покашливает Борис Анатольевич, – мне ждать вас или я могу уехать?

– Я буду через три минуты, – выдыхаю своим полузадушенным голосом. Сама понимаю, что нельзя такой себя показывать миру, мир не любит чужой слабости. Но выбора у меня нет, и сил тоже.

А тем временем клещи рук Ройха сжимаются вокруг моей талии крепче.

– Что это за мудаки тебе звонят, холера, к которым ты по свистку срываешься? – голос его становится острее. Кажется, в его планы не входило отпускать меня так скоро. И боже, как же сильно он, оказывается, меня ревнует. Стоит ли удивляться, что Кострову устроили такой трэш. Если он так бесится от одного только мужского голоса из телефонной трубки.

– Может быть, вы хотите пойти со мной? – вымученно отвечаю вопросом на вопрос, поворачивая голову так, чтобы глазами встретиться со склоняющимся над моим плечом мужчиной.

Конечно, в мои планы не входило посвящать его в свои проблемы. Вот только я сейчас сама не в состоянии сделать хоть шаг без его поддержки.

– Извините за опоздание, Борис Анатольевич, – за те семь минут, что мы потратили на путь до больницы, холера успевает так хорошо примерить на свое личико маску невозмутимой бодрой девицы, что мне даже странно помнить, что именно она совсем недавно ревела так, что от издаваемых ею звуков нутро плавилось. А потом она крепче стискивает пальцы на моем локте, и…

Ладно, верю. Знаю ведь, что она прекрасная актриса. Сколько времени на неё смотрел и был уверен, что передо мной все та же дрянь, девочка-мажорка, не знающая меры в своих тратах и потому после смерти отца опустившаяся на самое дно.

А оказывается…

Холера заделывает волосы в хвост слегка подрагивающими руками. Прячет его под тонкой марлевой шапочкой, застегивает белый халат на… Груди, да. Неловко покашливает, заставляя меня поднять взгляд на её лицо.

– Тебе идет, – фыркаю я и не удерживаюсь от вопроса, – нет ли у тебя в арсенале образа бесстыжей медсестрички?

– Нужно поискать? – холера хоть и шепчет, но все-таки отвечает вопросом на вопрос.

– Я бы посмотрел, – выдыхаю, прежде чем успеваю сообразить, насколько палевный этот ответ.

С другой стороны… Больше, чем я сейчас вскрыт, просто невозможно. Все, что не сам сказал, сообщила дрянь Капустина, да еще и с издевочкой. Наверное, именно поэтому я и позволяю себе под шумок, пока врач, встретивший Катерину, отходит к стойке регистратора за какими-то свежими анализами, склониться к самому уху девчонки и шепнуть в него со всей откровенностью.

– Я бы на тебе все что угодно посмотрел. И без всего ты меня тоже прекрасно устроишь.

У холеры вспыхивают щеки. Она может и смогла притвориться невозмутимой, но вот это вот – знак того, что ничего еще не пережито. Внутри неё – бешеный ураган эмоций.

– Идемте, Катерина, – врач машет моей холере, и она, умоляюще глянув на меня, шагает за ним. А я за ней. Да и как бы я мог упустить возможность пройтись за ней следом и насладиться чудным видом самой роскошной задницы в этом гребаном городе?

Строго говоря, я замечаю не только это. Но еще и как уверенно холера шагает следом за врачом, будто наизусть выучила путь к нужной ей палате. Как приветливо ей кивает то медсестра, то санитарка. Как будто кое-кто тут завсегдатай. И как слабее становится её шаг, по мере продвижения.

В какой-то момент я даже жертвую видом. Нагоняю её, ловлю за плечо и прижимаю к себе. Темп становится медленнее, но холера так благодарно стискивает мой локоть, что я даю себе мысленный подзатыльник.

Надо было сразу рядом с ней и идти.

Знал ведь, что в клинику она не просто так зашла.

Не просто так, но я не предполагал, что к кому-то, а не из-за собственных проблем со здоровьем.

В реанимационную палату нас не пускают, конечно. Но благо частная клиника располагает достаточным бюджетом, и у реанимации оформлена и натерта до блеска прозрачная стена. К которой холера моя прижимается так же, как маленькая девочка к витрине магазинчика со сладостями.

И смотрит туда с такой же надеждой… Даже пальцы украдкой скрестила, только совсем забыла, что я рядом стою и вижу.

Женщина за стеклом – хрупкая и бесчувственная. Лежит себе на постели, укрыта одеялом по грудь, со всех сторон опутана шлангами и капельницами. Подключена к кардиомонитору, писка которого мы не слышим, но зато видим бегущие на нем цифры и пульсирующую линию сердечной активности.

Женщина достаточно взрослая, чтобы быть сестрой. А значит…

– Так надеялась, что приду и она тут пришла в себя, – тихо шепчет холера, нашаривая пальцами мою руку. Цепляется с совершенным отчаяньем. – Только, видимо, не заслужила таких чудес. Никаких не заслужила.

– Катя, вы не правы, – покашливает врач, оставшийся стоять рядом с нами, – операцию провели буквально в четверг. Вашу маму даже не начали выводить из критического состояния, мы ждем, пока её показатели станут нормализовываться.

Кусает губы. Они кривятся болезненно. Я будто слышу, как громко в груди моей девочки шумит кипящая горечь.

– Я могу к ней зайти сейчас? – холера спрашивает вымученно, устало. У неё вновь кончились силы, как и надежда, судя по всему.

– К сожалению, мы не приветствуем визиты в реанимацию. Слишком велики риски для здоровья пациента после операции, – врач явно не рад, что ему приходится холере отказывать, он явно очень ей сочувствует, – если восстановление состояния вашей мамы пойдет по графику, мы выпишем её из реанимации во вторник. Приедете?

– Приеду, разумеется.

Холера бросает еще один взгляд за стекло, а потом стискивает зубы и срывается с места. Почти убегает, оставляя меня у операционной в компании врача.

Я бросаю взгляд на лицо Бориса Анатольевича, вижу его скорбное лицо. Однозначно сочувствует.

– Док, я могу вас попросить кое о чем? – покашливаю я, обращая его внимание на себя.

– Информация о пациентах и их родственниках посторонним лицам не разглашается, – эхом откликается врач, будто ожидающий, что я начну его спрашивать о холере.

– Меня интересуют только вопросы оплаты счетов, – я покачиваю головой, – если возникнет необходимость…

– Катерина до сей поры справлялась с самостоятельной оплатой счетов, – ровно отрезает врач.

– Но мы ведь оба понимаем, что столь молодой девушке сложно справляться с этой задаче и не нарушать некоторых границ?

Да, оба.

И судя по взгляду врача – у него тоже гипотезы о промысле моей холеры не самые радужные.

– Просто наберите меня, если она будет задерживать оплату, – произношу, протягивая врачу визитку, – вы ведь явно ей сочувствуете.

– И чем же я объясню Катерине магическую оплату счетов? – врач уводит глаза в сторону. – Если вдруг вы с ней наиграетесь?

Из моей груди вырывается едкий смешок.

Наиграюсь.

Он бы еще сказал “переболеете”.

Я бы с удовольствием ей переболел, только она, кажется, – мое неизлечимое.

– Скажите, что получили спонсорскую помощь. Просто не выставляйте ей счетов, а выставляйте мне. Договорились?

Он смотрит на меня ровно столько времени, сколько нужно мне для формирования мысли, что придется и ему добавить свой процент от “проходящих операций”. Но одновременно с этим Борис Анатольевич быстро кивает головой.

– Хорошо. Но и вы тогда одну мою просьбу выполните.

Приподнимаю бровь. Неужели все-таки процент попросит?

– Позаботьтесь об этой девочке, – глухо произносит он, глядя мне прямо в глаза, – по-настоящему позаботьтесь. Она слишком давно тащит на своих плечах непомерную ношу.

Ну тут уж…

Что я могу сказать?

Спасибо, кэп? Нет, такие ответы успешным деловым отношениям не способствуют.

– Это у меня в планах первым пунктом, док.

А вот этот вариант, кажется, устроит всех.

Холера находится на крыльце клиники. Стоит себе с краешку, уронила руки на перила, и тяжко на них опирается. Ощущение такое, будто примеряется выкинуться с крыльца, благо оно тут высокое. Правда, не особо с него можно убиться, а вот свернуть себе что-нибудь – очень даже.

Одна моя рука падает слева от неё. Вторая – справа. Раз – и девчонка накрепко “пристегнута” ко мне моими же конечностями, как ремнями безопасности. Никуда теперь не прыгнет, ничего себе не свернет.

Честно говоря, не очень я в это верил. Просто придумал себе самый идиотский повод, чтобы заграбастать её в бессовестные свои руки.

Сейчас, когда на все уже стало плевать, отказываться от этого не хочется больше совсем никогда.

– Ты снова ревешь? – скептично уточняю, ощущая, как под тонкой курткой вздрагивает от соприкосновения с моим её тело.

– Нет, – отвечает шепотом. Врет. Ну, частично. Слышно, как подрагивает её голос, какое судорожное и неровное у неё дыхание. Но старается.

– Все будет хорошо, Катерина, – говорю, а сам жадно ныряю лицом в её волосы. Сейчас…

Сейчас я любой херни наговорю, лишь бы меня от этой мелкой дурынды не оторвал никто. Хотя… В то, что я ей сейчас говорю, я реально верю.

– Можешь даже не сомневаться, что мама твоя выкарабкается. Если будет шанс – она его не упустит. Ты бы не упустила. Ты боец. Ты не сдаешься. От кого-то же ты эти черты унаследовала?

– А почему не от папы? – холера с горечью кривит губы и жмется ко мне спиной. И мне должно быть стыдно, ведь она в лютейшем раздрае, а я и рад – захапал её себе и стою. Тискаю.

Не. Не стыдно!

– Это ведь твой отец с собой в прошлом году покончил?

А вот эта некорректность мне выходит боком. Катерина костенеет в моих руках. Не ровен час обидится и начнет вырываться.

– Извини, – работаю на опережение вспышек гнева, – я к тому, что он, кажется, далеко не боец, раз пошел на это, бросив на произвол судьбы и дочь, и жену, и сыночка-мудозвона, которого он явно мало драл. Ты не в него. Ты в маму. А это значит, она выкарабкается.

Холера проворачивается в моих руках ужом, задирает ко мне лицо, таращась на меня крыжовниковыми своими безднами. Смотрит.

– Почему вы меня утешаете? – шепчет растерянно, за перила все еще цепляясь. – Я вам жизнь испортила. А вы…

– А что я? – приподнимаю брови и чуть теснее прижимаю её к перилам собственным телом. – Что мне тебя, убивать? Я предпочту по-другому взять свое возмездие.

Одновременно с “возмездием” чуть покачиваюсь из стороны в сторону. Трусь своими очень палевно бугрящимися брюками о её тонкие джинсы. Господи, какой же трэш. Я хоть когда-нибудь попрощаюсь с этим вечным стояком? Пока она рядом – это кажется таким невозможным…

– И что, неужели вы мне верите? – жгучее смущение на щеках холеры так дивно сочетается с её болезненно-язвительным тоном. – Мне? Вы?

– Речь сейчас не идет о вере, Катерина, – у неё сужаются глаза, а я – напротив, само спокойствие, – речь сейчас о выборе. Выборе, который я сделал еще сегодня утром. Хочешь знать, каком?

– Хочу, – она отвечает еле слышно, кусает губы. Не думает, дурында, что этим только сильнее меня драконит. И я не удерживаюсь, прижимаю ладонь к её лицу, провожу большим пальцем по этим мягким, сладким, клубничным её губам. Налитым, будто самые спелые ягоды. Кажется, надавишь – и брызнет сок.

– Капустина все равно обнародует запись, – замечаю, любуясь зыбким туманом волнения, сгущающимся на самом дне крыжовниковых моих бездн, – и у меня есть два пути. Продолжать обвинять тебя во лжи и отрицать, что между нами что-то есть.

– Я сама могу сказать, – тихо шепчет холера и жмурится, словно прибалдевшая кошка, – скажу, что на спор эту ерунду наболтала. Или просто, хотела вас оговорить и передумала.

Мой палец недовольно шлепает её по губам.

– Ты не дослушала! – укоризненно покачиваю головой. – Да, мы можем утверждать, что запись Капустиной не имеет никакого отношения к реальности. Или…

– Или? – девчонка повторяет это с искренним недоумением.

– Или пошли они все в задницу, – со вкусом тяну я, с удовольствием сжимая пальцы на упрямом подбородке, – они пойдут, а я – буду всем подтверждать, что да, я тебя трахаю. В библиотеке, в кабинете, в своей постели. В любое свободное время, и жаль, что его у меня так мало.

– Вас уволят, – у холеры становятся такие огромные глаза, что если заглянуть в них попристальнее, можно увидеть тыльную сторону пяток.

А я накрываю ладонью её руку, все еще лежащую на металлической перекладине, и прижимаю её к собственной груди.

– Пусть, – слегка пожимаю плечами, – пусть увольняют. Значит, им придется посреди учебного года искать преподавателя мне на замену. Того, кто будет тащить на себе чертову дюжину дипломников. И возьмется делать конфетку из такой… свалки талантов, как наш архитектурный факультет. Пусть. Зато ты после лекций будешь садиться в мою тачку. И не приблизишься больше ни к одному сопливому мажору. А если приблизишься – у меня будет официальное право подправить ему форму носа, а тебе – выдергать ноги. Ты ведь этого хотела? Или уже не хочешь?

Рот у холеры жалобно округляется. К такому ответу она, кажется, не готова была.

– Я не понимаю, – пищит она, недоверчиво встряхивая головой, – вы… вы не хотели со мной… о… о…

– Отношений, – договариваю снисходительно прищуриваясь, – да, я не хотел. Позавчера не хотел.

– И что изменилось?

Ничего ей не говорю. Просто падаю вниз, на её губы. Слишком задолбался болтать. Хочу всего и сразу, но раз уж все нельзя – хочу хотя бы языком её рот трахнуть. Так, чтобы пищала, как сейчас, так, чтобы дрожала, как сейчас, чтобы несмело, осторожно, почти украдкой лезла мне в волосы длинными пальцами.

Ох, холера…

До чего ж мастерски ты сегодня меня размазала…

Слезами своими отчаянными. Болью. Мамой. Проступившими из-под кожи на спине даже не железными – титановыми позвонками. Знал, что я в тебя влип очень глубоко. Есть подозрение, что сегодня – утоп с ушами.

Иногда мне кажется, что эта девчонка – суккуба под прикрытием. Иначе почему каждый взгляд, каждое её слово, и уж тем более – прикосновение отправляют в такой одержимый трип.

А её рот… Моя личная клубничная бездна. До краев наполненная приворотным зельем. Будто я и так не схожу по этой девочке с ума, нет ведь. Кажется, каждое соприкосновение с её языком, небом, губами – отравляет меня сильнее. Делает меня еще зависимее.

Отрываюсь через силы, тяжело дышу. Ощущения – как после жесткого спарринга, во время которого меня вдосталь погонял по рингу мой заклятый тренер.

Дыши, Юл, дыши.

Прекрати уже заглатывать все, что ты можешь получить от этой девчонки одним жадным глотком. Никуда она больше от тебя не сбежит. Ни одна мелкая стервь между вами не встанет. Можно замедлиться.

– У тебя планы на выходные есть?

У холеры и самой-то дыхание рваное, беспорядочное. На её долю выпало слишком многое сегодня, а тут еще и я. Не отстаю. И не отстану.

– Нет, – качает головой, – только в клубе смена завтра.

Мир натягивается одновременно и для меня, и для неё. Я напрягаюсь, раздраженно сужая глаза, она – напуганно втягивает голову в плечи. Уже жалеет, что заговорила. Чего еще было от неё ждать?

– Пойдем, – пока девчонка не напряглась и не успела удивиться, сжимаю покрепче ее ладонь и увлекаю за собой.

Я припарковал машину на диво метко – даже на большем расстоянии от пекарни, чем от этой клиники. Чуйка у меня молодец. Почаще б так работала!

– А куда вы, собственно, решили меня отвезти? – озадачивается холера запоздало – только когда мы оба устроились каждый на своем месте. Я – в водительском кресле, она в переднем пассажирском.

– В лес, конечно, – скалюсь я во все свои имеющиеся зубы и блокирую её дверь, – куда тебя может еще отвезти озабоченный сексуальный маньяк? Ты ведь за него меня держишь?

– В лес? – холера задумчиво поднимает брови. – А пояс из собачьей шерсти вы с собой взяли, профессор? Ревматизм вас там не прострелит в самый интересный момент?

Вот паршивка! Это она на что наезжает сейчас? На нашу с ней разницу в возрасте? Намекает, что я для нее староват?

Еще и ржет удавшейся шутке так заразительно, что даже беситься на неё не получается.

– Что ж, надо будет найти по пути аптеку, – вздыхаю печально, – купим мне пояс, а тебе – витаминки для памяти. Потому что если в столь юном возрасте ты никак не можешь перестать называть меня профессором наедине – то какой же глубокий маразм тебя одолеет в мои годы?

– А я точно доживу до таких древних седин? – сомневается поганка, не желая униматься.

– Если я услышу от тебя хоть одного “профессора” вне универа – очень в этом сомневаюсь, – хмыкаю насмешливо.

Она вроде фыркает, но от неё все равно веет какой-то острой тоской.

Той, что убивает в зародыше вот это её шебутное энергичное настроение.

– Ты думаешь о маме?

– Я всегда о ней думаю, – Катерина прижимается щекой к плечу и смотрит на меня. Я чувствую её взгляд на своей коже как легкое прикосновение чего-то шелкового.

– Вы меня ненавидите, да? – спрашивает, нерешительно касаясь тонкими пальчиками лежащей на рычаге передач руки.

– Ты.

– Ты, – решимости в голосе холеры становится еще меньше, – ты меня ненавидишь?

Мог бы ответить ей встречным вопросом.

Хотел бы даже.

Потому что на самом деле хочу подтверждения всему тому, что я услышал на записи Капустиной. А там ведь я услышал не только про наш первый раз в библиотеке. Но… Нет. Этому разговору нужен вечер, нужно соответствующее окружение, нужно много чего.

– В иные дни я очень хотел тебя ненавидеть, Катерина, – сознаюсь без особой охоты, – по-настоящему. А не так, что смотришь в твои глаза, руками – задушить хочешь, а тем что ниже пояса…

Она сначала хихикает, а потом вздыхает без веселья.

– Я такая дура…

– Ну да, – честно соглашаюсь я и, заметив краем глаза, как на её личике проступает вселенская скорбь, милосердно добавляю, – не переживай. Дурой быть лучше, чем дрянью. Не согласна?

– Как думаете, Аня… Она уже выслала запись ректору?

– Возможно, – я пожимаю плечами, – если и да, ректор не прослушает её раньше понедельника, Филимонов не занимается рабочими вопросами в выходные.

– Так может, нам тогда… – в голове холеры будто оживляются все её гениальные тараканы.

– Что? – опережаю её поток мысли. – Проберемся в универ под покровом ночи, взломаем кабинет ректора, удалим запись из ящика?

Наверное, если я хотел ответа – мне стоило сдерживать сарказм. Я не сдерживаю, и потому холера уже по тону моему понимает, что план обречен на провал, как бы детально она его ни спланировала.

– Давай не будем тратить на такую херню наше время, Катерина, – смягчаюсь я. Хватит с неё нервотрепки, она и так как пыльным мешком стукнутая сидит. – Тем более, что провести выходные мы с тобой можем с большей и пользой, и удовольствием.

– И как же? – судя по тону, холера почти уверена в том, что она от меня услышит. И куда её привезу – тоже предполагает. Что ж, тем приятнее надругаться над её шаблоном.

– Например, провести время с моими друзьями, – отвечаю я с глубоким удовольствием, – за городом. Они пригласили меня на все выходные. Мы с другом планировали выбраться на охоту. Хочешь ли ты составить мне компанию?

Я просто не могу в это поверить. Ройх! Везет меня к своим друзьям. На выходные. Да он же меня только за шлюху и считал. За ту, кого даже девушкой называть стыдно. А сейчас…

– Кстати, – я тянусь и выгибаюсь на пассажирском кресле. Искушаю судьбу, потому что Ройх тут же начинает коситься в сторону моей выставленной вперед груди. Слава богу, что полоса перед нами просторная, чистая. И поворотов нет.

– Кстати, – мурлычу словно кошка и пробегаюсь пальчиками по плечу многоуважаемого профессора, – давайте, раз вы столь настойчивы— расценки мои обсудим, Юлий Владимирович? Работать за интерес будет крайне непрофессионально с моей стороны.

Я вижу, как каменеет его лицо. Вижу, как он жестче щурит устремленные на дорогу глаза. Резче выкручивает руль на повороте. Уже почти разочаровываюсь в его чувстве юмора, но он наконец заговаривает.

– Не шути с этим, Катерина.

Ну, хоть не холера.

Он настолько редко зовет меня по имени, что каждый мной зачитывается за отдельную победу.

– Почему нет? – с прохладной насмешливостью уточняю.

Надо же, какие мы критичные. Сам проходился на эту тему уже не раз, а мне, получается, нельзя?

– Потому что всякий раз, когда ты так о себе говоришь – ты равняешь себя с проституткой, – сухо отрезает Юлий Владимирович, так кровожадно глядя на дорогу, как я бы сейчас только на Иудушку-Анечку и смотрела бы.

– И что? – не унимаюсь я. – Некоторые вообще в такие ролевые игры играют. Почему я не могу на эту тему даже шутить?

– Потому что если я назову тебя грязной шлюхой, это тебя не заведет. Смертельно обидит – да. Но не заведет ни разу, – Ройх говорит с такой уверенностью, будто заучил этот факт на зубок.

Разговор из смешливого, наивного вдруг превращается в какой-то мучительный, неприятный. Такой, от которого хочется свернуться клубком и сесть к нему спиной. И точно не продолжать – нет.

Мои передвижения ограничены тугим ремнем, но я вполне себе могу отвернуться. И впиться взглядом в пролетающие мимо высотки, придорожные магазины, людей…

Эйфория от того, что Ройх сделал шаг ко мне навстречу – спадает. Отступает прочь, как море во время отлива. И я даже не знаю…

Может, стоит ему сказать, чтобы остановился у ближайшей станции метро? Поеду сразу в танц-класс, порепетирую номер на завтра…

В кармане куртки первыми резкими аккордами взрывается “Imagine Dragons”. Зимний их хит, написанный для опенинга моднявого мультсериальчика, влюбил и одержал меня с первого же прослушивания – хотя сериал я смотреть не хотела.

А сейчас – мало того, что бьет по ушам посреди напряженной тишины, пропитавшей воздух в машине Ройха, так еще и режет тугой струной по живой незакрытой ране.

Я этот гребаный Аркейн смотрела с гребаной Капустиной!

Сбрасываю вызов даже не глядя, кто звонит. Только когда снимаю блокировку, вижу на экране фамилию “Костров”.

Запоздало припоминаю, что после фееричного траха на деканском столе я Андрюхе даже не написала. Просто не нашла слов. А вот он мне и в Вотсапе, и в Телеге, и во всех доступных ему соцсеточках. В которые я специально не заходила теперь, чтобы не палиться онлайном.

Ладно, похрен. Ждал и еще подождет маленько.

А чтобы мне никто не мешал дуться, я выключаю звук. Вот. Теперь идеально. Пусть он там в кармане мигает, мне плевать. Я вне зоны доступа.

Снова запихиваю телефон в карман, снова натягиваю на лицо мину обиженной девочки, снова отворачиваюсь к окну.

Маска держится плохо.

Сама уже догоняю, что та чушь с “обсуждением цены” была более чем дурацкой. Тем более, что Ройх мог даже понять меня дословно. Ведь понял же в прошлый раз, когда я бросила бредовое “про двойную ставку”. А он все-таки понял, что я шучу. Прорыв, блин. И чего я дуюсь, спрашивается?

Да потому что!

Мог ведь сделать вид, что ему интересно мое предложение. Мог поторговаться, мог предложить оплатить мою натуру своей, в конце концов.

Я столько времени пялилась в его спину, обтянутую строгой белой рубашкой, что очень даже не против посмотреть, как эта рубашка с его плеч сползает. Но…

Как же теперь вырулить на прежнее настроение?

Задача и так-то была не из легких, но уже секундой спустя Ройх хмыкает и усугубляет мою ситуацию.

– Я не знаю, о чем ты думаешь во время этих шуток, – произносит он как-то отстраненно, – а я думаю про наш с тобой первый раз. Про твой первый раз. Когда я тебя считал именно такой, как ты говоришь. И девственности лишил на библиотечном подоконнике.

Сложно удержаться и не прикрыть глаза. Не вытащить из памяти это нестерпимо жгучее воспоминание…

Каждая деталь его – выкручивает душу сладко-мучительным послевкусием. Я помню. И никогда не забуду, наверное.

Тишину, которую ни в коем случае нельзя нарушать, а вот она – безжалостно рвала меня на мелкие клочья.

Острую боль, так тесно переплетенную с чистым кайфом, что невозможно было их оторвать друг от дружки.

– Дыши для меня, девочка… – голодный шепот, что растекался по коже горячей кислотой…

– И что же было не так тогда? – спрашиваю немножко устало. Так надоело с ним спорить, кто бы знал. Лучше бы он остановил машину, и свернулась бы клубком у него на коленях. В конце концов, он так долго меня обижал. Разве сложно ему меня погладить и показать, что он меня простил?

Или не простил?

– Тогда было не так все, – отрывисто бросает Ройх, не желая смягчаться, – начиная с того, что первый раз таким быть не должен.

– А каким должен? – скептично уточняю. – На это что, есть подписанные стандарты?

– Мелкая дурында, – он отчетливо морщится, чуть не глаза болтается, – впрочем, что с тебя взять?

– В каком это смысле, – сама понимаю, что лезу в бутылку, но удержаться просто нереально, – нет, мне даже интересно, почему это с меня вам взять нечего? Может, мне вообще плевать, каким там был первый мой раз.

– Так может, тебе и с кем плевать? – в тоне Ройха звучат первые грозовые нотки. И все. Я снова хочу в клубочек. И все-таки…

– Я этого не говорила, – бурчу совсем тихо, но так, чтоб он услышал и, отворачиваясь, добавляю окончательное: – и не дождетесь, что я это скажу. Вот!

Он ничего не говорит. Но хотя бы хмыкает не грубо. И на том спасибо!

Как-то… Не срастается у меня с тем, чтобы попросить его остановить машину. Потому что часть меня ощущает – все, что я выиграла сегодня, весь этот неожиданный буфер уважения, можно легко потерять снова. Утечет бесплотным дымом сквозь пальцы.

Да и… Не хочу я вылезать из его машины и тащиться в метро.

Мы даже не проговорили толком ситуацию с Анькой. Мы об этом молчим, и чувствуется, что осколки этой истории режут нас изнутри, обоих, но все еще никак не прорвутся наружу.

В какой-то момент Ройх щелкает кнопкой магнитолы и – о чудо. Из динамиков я слышу хриплый голос Дэна Рейнольдса*.

Да нет.

Да быть того не может!

И все-таки я это слышу…

Dreams will make you cry, cry, cry

Everything is temporary

Everything will slide

Love will never die, die, die…

Сама не замечаю, как начинаю подпевать. Тихонько, несмело себе под нос.

Люблю эту песню. Она красивая…

Далеко не сразу замечаю, что переливчатое “so fly high, so fly high” в последнем куплете мурлычу уже не одна. А когда замечаю… Просто тянусь к кнопке повтора трека.

Раз слова не клеятся, сейчас мы их споем!

Когда Ройх выруливает к заправке – от неловкости, вызванной дурацким разговором, не осталось и следа. Мы еще не говорим, но это потому что предпочитаем на два голоса напевать.

На стоянке обломщик Юлий Владимирович безжалостно тыкает в кнопку стоп.

– Все так хорошо было, – бурчу тихохонько, – или что, это вы стесняетесь того, что вам медведь на ухо наступил? Так вы не волнуйтесь, я никому об этом не расскажу. Мне и самой это имидж здорово подпортит.

– Пошли, холера, – Ройх огибает машину, прихватывает меня под руку и быстрым шагом ведет к магазинчику, – или ты собираешься провести все выходные даже без зубной щетки?

Мда. Даже как-то неловко, что он об этом вспомнил, а я нет. У меня, конечно, есть в сумке косметичка, там найдется и крем на ночь, и маленький флакончик мицеллярки, чтобы смыть с глаз тушь. Но зубная щетка…

Конечно, да!

Магазинчик на стоянке оказывается неожиданно путный. Здесь продаются вполне приличные бренды косметики, а на половине авто-кафе соблазняют коричными боками якобы шведские булочки. Смотрю на них, и желудок начинает жалобно поскуливать. Прикидываю остаток на карточке, вздыхаю и быстро-быстро иду в дальний угол. К зубным щеткам. Стою там, рассматриваю дизайны колпачков, нервно прокручиваю в пальцах телефон.

Как там недавно брякнул один из наших гениальных политиков? От чувства голода можно пить водичку? Вот это, кажется, мой вариант. И в сумке, кажется, лежит бутылочка.

Ройх как назло залип у кассы накрепко, ждет черный, как его душа, кофе, зыркает на меня выжидающе. Да, с зубной щеткой я и побыстрее могла бы.

Подхожу к кассе, но оплатить не успеваю. Охреневая любуюсь на бомбическую упаковку презервативов, выложенную рядом с терминалом безнала.

– А я думала, мы так… По тарелочкам едем пострелять…

– По тарелочкам, – с невозмутимой рожей кивает Ройх, – наша с тобой задача попадать только в них. Все остальные мишени лучше оставить на другое время.

– Девушка, у вас телефон мигает, – покашливает продавщица, наблюдащая наш с Ройхом диалог со скептической миной человека, который уже устал быть зрителем социальной мелодрамы.

Гляжу на дисплей – и вправду. Опять Костров. Седьмой вызов пошел уже.

– Ответь, – коротко приказывает мне Ройх, а я – исподлобья на него смотрю.

– Может, я не хочу с ним разговаривать?

– Ну, могу я с ним поговорить, – Юлий Владимирович пожимает плечами, – хочешь этого, холера?

– Нет, пожалуй, нет, – выдыхаю быстро и пулей вылетаю из магазина. Надеюсь… Надеюсь, стены тут толстые. А терпение у Андрюхи – не резиновое. Надеюсь, что я быстро его пошлю и снова вернусь к Юлию Владимировичу.

Разумеется, моему желанию не суждено быть исполненным.

– Ну чего ты мне трезвонишь, Костер? – рычу, ныкаясь за угол заправочного магазина-коробчонки.

– Ну, в смысле, – Костер с той стороны трубки даже звучит искренне обеспокоенным, – ты ж моя девушка. И пропала хер знает куда. Ты уже вторые сутки меня динамишь. Я волнуюсь, прикинь!

– Ну и сколько резинок ты использовал за время своего волнения? – сухо уточняю. Эскапады Костра никогда не производили на меня впечатления. Он знает, как нравится девочкам слышать слово «девушка» из его уст, и бросается им с такой легкостью, что будь это официальной брачной клятвой – гарема Кострова бы хватило, чтобы населить один небольшой, но очень амбициозный городок.

– Резинок нисколько. А вот работы заводам чулочно-носочных изделий обеспечил на год вперед, – Костров неожиданно находится с весьма годным ответом на шутку, а потом снова включает режим обеспокоенного парня, – где ты, Катена? Чем занимаешься? Почему не отвечаешь?

У меня ощущение, что я каким-то образом попала в веб-новеллу. И передо мной сейчас висит две кнопочки «соврать и спасти ситуацию» и «резануть правду-матку». Последняя, естественно, – подсвеченная кроваво-красным.

– Еду со своим настоящим парнем за город, – выделяю слово «настоящим», чтобы Костров ощутил сполна, какие чувства я вкладываю в это слово. – Ответы на все остальные вопросы ты сам придумаешь, Андрюх?

Судя по повисшему на «том конце провода» гробовому молчанию по запросу толковый словарь, Костров отправился в глубокий аут.

– Мы же… Договаривались. Я думал, ты со мной… – неожиданно сбивчиво бубнит Костров, и в голосе его с каждым словом становится все больше напряжения.

– Даже не знаю, что тут сказать, – откликаюсь недовольно, – что «думать – не твое» – это, наверное, слишком будет?

Как показывает любая практика общения с мужчинами, сдержанный, вежливый, корректный отказ они воспринимают только как вызов. За время своей динамо-практики на вечеринках я выучила на зубок: хочешь отшить мужика – выбеси его до ручки. Так гораздо надежнее, чем терпеть плотный и душный прессинг «ухаживаний».

– Ты у меня на плече лежала, – взвивается Костров, – я Ройха из-за твоей разводки выбесил. Рискнул ради тебя. А ты…

– Я впишу твою фамилию в список тех, кому я должна памятник в мраморе в полный рост, – отрезаю я максимально ядовито, – только учти, ты в нем будешь сто семьдесят первый.

– Ну ты и стерва, – злость Кострова прожигает насквозь, мне приходится плотнее скрутить свою душу, чтобы не разрыдаться. – Стерва и динамщица. То же мне звезда! Да что ты о себе возомнила?

– У тебя все? – скептично спрашиваю я. – А то мне уже ехать пора. А дослушать твой дивный монолог хочется.

– Ты пожалеешь, – обещает мне Костров напоследок и сбрасывает трубку, приложив к раздраженному тычку в экран смартфона еще и грязное ругательство…

Правду сказал Ройх – совершенно не заводит меня это словечко. Хотя сейчас даже не обидело, а вроде как успокоило даже. Если так на меня зол – точно не будет меня добиваться. Ура!

Выхожу из-за магазинчика и по-настоящему впечатываюсь мордой лица в черное ройховское пальто. Многоуважаемый мой сногсшибательный мудак стоял себе за углом и спокойно подслушивал.

– Держи, холера, – он впихивает мне в ладони бумажный пакет, из которого вовсю несет теплом и теми самыми коричными булочками, – ты, кажется, есть хотела.

_____________________________

Имеется в виду конечно, Дэн Рейнольдс, основатель инди рок-группы Imagine Dragons

Смотрит на меня в упор, и глаза темные-темные, как чернила.

– Вы подслушивали?

Цокаю и покачиваю головой. Вопрос не верен.

Хорошая девочка, отличная ученица, быстро понимает, на что я намекаю.

– Ты подслушивал? – тон холеры становится кислотно-обжигающим. Будто первые раскаты грома перекатываются у неё в горле.

Ей на самом деле не нужен ответ. Впрочем, какие уж тут ответы. Я так откровенно спалился с этим шпионажем. Ну, зато я ей булочки купил. Те самые, на которые она голодными глазами смотрела, не смея попросить. Чтобы иметь лишний повод пройти за ней следом за этот чертов угол.

– Думаешь, я стала бы… С ним? За твоей спиной?

– А почему нет? – произношу едва слышным шепотом. – Молодой, задорный…

– Придурок! – сквозь зубы шипит холера, сводя свои тонкие бровки над переносицей. – Костер – самый распоследний придурок в универе.

– На плече у него ты лежала с удовольствием, – напоминаю. Ревниво, конечно. Я помню, как смотрел на неё на той злополучной паре и хотел за волосы вытащить из лектория. Чтобы в первой попавшейся условно пустой кладовке вышибить из неё дурь самым любимым моим способом. Членозабивательным.

– А ты меня на курочку с супчиком поменял!

Я падаю на её губы обреченно, измученно. Потому что в моей крови слишком мало осталось этого наркотика, эйфории обладания ею. И единственный способ выжить – достать до глотки моей сладкой дряни. Чем угодно.

Да. Это помогает. Исцеляет. Она отдается поцелую так безоглядно, будто позволяет мне залпом осушить её душу, полностью передавая тело под мой контроль.

Ох, девочка… Что же ты со мной делаешь? Куда утекает весь мой рассудок, когда рядом появляешься ты?

Только энергичный стук в стекло рядом с нами и заставляет нас прерваться на середине. Смотрим с холерой на стучащего и сквозь стеклянную стену видим продавщицу, что пару минут назад пробивала мне чек на кассе. Думал, будет орать – по инерции вспоминаю истеричку в кафе, но девчонка за стеклом улыбается во весь рот и прижимает к стеклу записку: “Или езжайте дальше, или принимайте меня третьей. У меня как раз нет парня”.

Холера издает какой-то приглушенный гневный всхрип и хватает меня за руку, шагает, увлекает за собой. Была б моя воля – с места бы не сдвинулся, но в общем и целом направление наших мыслей совпадает. Я тоже уже хочу быстрей добраться до Макса. У него там отличная гостевая спальня на втором этаже, сам её проектировал. И дизайн-проект тоже сам составлял.

– Мы, надеюсь, идем принимать её предложение? – подтруниваю над надувшейся Катериной. – Мне она понравилась, тебе нет?

– У неё на башке гнездо, – в голосе холеры клокочет лава, – и вся морда лица в веснушках.

– Это даже мило, – мурлычу вкрадчиво. Катерина резко останавливается, оборачивается ко мне – в глазах её я вижу жажду крови. Кажется, все-таки перегнул.

– Господи, ну что ты, дурочка! – её шокирую, да и сам удивляюсь обострившейся мягкости. – Я плохо тебя целовал, что ты начинаешь меня ревновать так дико?

– Плохо! – рычит Катерина и подписывает свой приговор этим своим опрометчивым заявлением. В игру “трахни рот языком” я могу играть вечность, если только целую вот этот сладкий медово-вишневый рот. А уж если зажать её у моей машины, чтобы поменьше было пространства для “порываться”…

Целую до конца воздуха в её легких, до того мамента, как сам почувствую её ослабшее от недостатка дыхания тело, до того, как вдоволь наслажусь музыкой её возбужденного писка.

Отрываюсь – любуюсь одуревшим её лицом, всей ей, разомлевшей под натиском моих рук и губ.

Увижу Капустину – скажу спасибо. Так мастерски решила мои проблемы с холерой – почти как профессиональная сваха.

– Ну что? Успокоилась?

– Не знаю, – Катерина все еще пытается дуться, – все равно вы…

– Ты, – тоном “ну сколько можно уже ошибаться в одном и том же месте” замечаю я.

– Вы – свинья, профессор! – чеканит нахалка, нагло задирая подбородок.

Ох…

Драконит ведь меня.

Сам понимаю, что нельзя вестись, но как же хочется… Просто сделать вид, что я не понимаю ни черта, что я ни разу не взрослый и не разумный. А просто… Злой. Жаждущий возмездия. В одной единственной форме, в которой мне может воздать эта прекрасная гадюка.

Наверное, боги трех пантеонов, не меньше, собирали мой самоконтроль по крупицам. Меньшим даром небес я бы не спасся. И этого-то только-только хватило, чтобы прижаться губами к девичьему виску, сбежать по волосам к уху.

– Мы должны хотя бы к вечеру добраться до моих друзей, – шепчу тихо вполголоса, – так что давай сделаем вид, что бесить друг друга – не наш с тобой любимый вид спорта.

– А что мне за это будет? – холера нахально сверкает на меня красивыми своими глазами. Бог ты мой, она еще и торгуется.

– Член тебе будет, – уже теряя терпение припечатываю я, – большой, стоячий, на всю ночь вместо сна. Мой и только мой. Ни на чьи другие не рассчитывай даже.

Думал – увижу на лице её смущение. Или снова выбешу. Дождусь очередных закатанных глаз.

Но на губах холеры расцветает удовлетворенная улыбка.

– Договорились, – она весело скалится и юркой змеей вырывается из моей хватки. Мнда, оказывается, не так уж крепко я её и держал.

И еще раз мнда – уже в машине понимаю, что к губам намертво прилипла довольная и слегка пошловатая улыбочка. Мне нравится, как моя вишневая холера себя ведет сейчас. Я на это готов любоваться очень долго. Можно даже вечность.

Когда я приостанавливаюсь у загородного дома Вознесенского и принимаюсь сигналить со всей дури, холера высовывается из окна и таращится на его дом огромными глазами.

Хотя, кто её знает, может, просто оценила дорогую “фазенду”?

Ответ я получаю практически сразу, когда холера возвращает свою растрепанную ветром голову обратно в машину и начинает возиться с ремнем.

– Кажется, мне придется менять запланированную тему диплома, – ворчит она недовольно, – потому что в ближайшее время я точно ничего лучше на тему скандинавского стиля на современный лад не придумаю. А если буду пытаться – слижу. Нечаянно.

– Льстишь, холера? – хмыкаю не без удовлетворения, пока ворота медленно отъезжают в сторону.

– А это… Ваш? – Катерина хлопает глазами, вытаращившись на меня.

– Жаль тебя разочаровывать. Дом моего друга. Но строил его я, – ответ выходит насмешливым, пока мы осторожно въезжаем во внутренний двор. Вопреки ранней весне тут уже пытается зеленеть мужественная газонная трава.

Глаза и губы моей холеры складываются в одно восхищенное: “О-о-о”.

– И вам хватает времени? Тут и в универе…

– Когда начинается стройка – с трудом. Но я справляюсь, – улыбаюсь и сам нажимаю кнопочку на замке её ремня безопасности. Высвободившаяся Катерина тут же дергает ручку двери.

– Подожди…

Увы, я запоздало припоминаю, чем чреваты внезапные визиты незнакомцев в этот дом. Вот только поздно. Катерина бежит вперед паровоза и вылезает на улицу, явно чтобы поизучать плод дел моих поближе. Все что мне остается – торопливо путаться в собственном ремне и выскакивать из машины самому.

Увы – я опаздываю. И когда я уже опускаю одну ногу на ровный укатанный асфальт гостевой парковки – сначала слышу короткий напуганный взвизг, потом что-то вроде “плюх”…

– Упырь! – рявкает через весь двор еще не замеченный мной Вознесенский, вряд ли разглядевший опрокинутую на землю Катерину, но скорей заметивший, как резко сорвался его придурошный пес. Тоже впрочем тщетно.

Когда я наконец обхожу машину, чтобы сгрести за ошейник великое зло – моя Катерина уже успевает “пострадать” от этих восьмидесяти килограммов пятнистого слюнявого восторга.

– Упырь, ты совсем попутал? – спрашиваю у любимого кобеля Вознесенского, оттягивая его от сидящей на еще таком осеннем газоне Катерины, – Это моя девочка! Я её облизываю. Всем остальным я за это отрываю языки. Тебе в знак старой дружбы хвост могу оторвать. Ты как, согласен?

Холера, едва поднявшаяся с земли и только-только попытавшаяся очистить пятно грязи с пятой точки, преисполняется лютой кровожадности за мои откровенные намеки.

Нет, блин, на пилоне она крутиться голышом не стесняется, а мне и невинной фантазии вслух проговорить нельзя?

Упырь, впрочем, похабных шуток прекрасный ценитель, и разглядев меня, с удовольствием присваивает мне статус новой цели для облизывания.

Ох, черт!

– Я отомщена, – ехидно хихикает холера, разумно не приближаясь ко мне и к гребаной псине.

– Зато у меня штаны чистые, – отплевываясь от бесконечной далматинской любви я ищу взглядом свое спасение и нахожу.

– Снежок… – простираю к вышедшей на веранду дома богине умоляющую ладонь, и богиня решает смилостивиться над непутевыми гостями.

– Упырь, домой.

У Снежинки удивительно тихий голос, но удивительный дар – ей покоряются абсолютно все кобели, что его слышат. Включая хозяина дома, разумеется. Но сейчас речь не о нем, а о далматинце, который, только заслышав голос хозяйки, виновато прижимает уши к пустой своей башке и торопливой трусцой старательно, пусть и запоздало, отыгрывая благородного лорда трусит в сторону веранды.

– Богиня, спасибо, – выдыхаю и оглядываю пальто, сильно пострадавшее от чьих-то нечистых лап, – я принесу тебе в жертву барана, не меньше.

– Лучше познакомь меня с нашей гостьей, Юл, – мягко улыбается Снежок, впуская псину в дом, – это твоя племянница?

Совершенно неожиданно в разговор вмешивается неуемная холера. Цапает меня за локоть, прижимается головой к плечу, улыбается, вроде доброжелательно, но хищно.

– Катя. Его девушка!

Иногда мне кажется, что эта паршивка совершенно ничему не учится.

Я помню первый раз, когда она влезла вот так. “Поболтала” с Верой. Давненько меня соседи по такой дуге не огибали.

Впрочем, Снежинка не была бы собой, если бы сейчас принялась возмущаться и ставить нахальную собеседницу на место.

Она всего лишь выдает Катерине одну из своих нокаутирующих мягких улыбок.

– Снежана. Но ты можешь звать меня просто Снежок. Все друзья меня так называют. У тебя есть одежда на смену?

Иногда мне кажется, что Макс взял в жены гребаную выпускницу Хогвартса. Чем еще, как не пророческим даром объяснить этот вопрос?

– Боюсь, что нет, Снежок, – отвечаю за холеру, возвращаю ей должок за влезание в чужие разговоры, – можно сказать, я её практически с улицы, посреди бела дня похитил. Если бы мы поехали еще и чемодан собирать после этого, то мы бы до вас просто не доехали сегодня.

– Понятно, – Снежок кивает, и абсолютно светло, как ни в чем не бывало улыбается снова, – тогда я дам тебе свои, Кать. Ты не возражаешь? А твои в стиралку прям сейчас закинем. Через пару часов сможешь снова их надеть.

Все, кто с недавних пор бывают в гостях у Вознесенского, называют это “Снежной магией” – удивительный талант Снежаны обращать любую бурю в штиль и спокойствие.

Так и моя холера, еще пару минут назад явно принявшая Снежку за свою потенциальную соперницу – дурында мелкая – уже будто зачарованная приветливо улыбается и идет в дом за Снежкой, только один раз на меня оглянувшись.

Я машу ей рукой, ухмыляясь.

Честно говоря, я отчасти надеялся, что Снежок сможет пробиться сквозь толстый панцирь холеры. Потому что… Не могу же я с ней вечно воевать. Это интересно, кто спорит, но ни я, ни она не вытянем долго в таком режиме. А хочется долго. Хочется – вообще без конца.

– Это что, та самая стриптизерша, из “Нуара”? – задумчиво произносит Макс, обнаруживаясь вдруг за моим плечом.

Вот ведь черт!

А я-то думал, что в тот вечер в клубе холеры Макс уже был в ничто. А он даже название той забегаловки запомнил…

– Нет, нет, не вдоль волокон. Поперек, Катюш.

Да, блин!

– Оно же так не режется!

– Прекрасно режется, смотри!

Мне кажется, что я – как тот Упырь, что сейчас сидит в дверях кухни, вывалив язык, и огромными своими умными глазами смотрит не мигая на кусок чертовой бараньей вырезки, который в тонких эльфийских пальчиках Снежка как будто сам себя разделывает.

Впрочем, Упырь-то смотрит в основном с циничной точки зрения – может, какой-нибудь из кусочков хозяйка случайно на пол уронит?

Мне это без надобности, для меня её работа ножом – как шоу иллюзионистов. Даже если расскажут, откуда что вынули и где что подпилили – повторить не смогу. И даже не откажусь прийти на шоу еще разик. Зрителем!

– Нет, – так и не поняв, как она это делает, откладываю нож подальше, пока сама об него себе харакири случайно не сделала, – я и кухня по гороскопу не сочетаемся. Ни по обычному, ни по китайскому.

– Не говори ерунды, – хозяйка фыркает, – дай тебе батон колбасы и булку хлеба – неужели ты себе бутерброд не соберешь?

– Хлеб вредно, – практично развожу руками я, – а колбасу можно и так съесть. Без хлеба.

– Боже, я представляю эту картину, – Снежок еле заметно улыбается, хотя по голосу слышно – ей действительно очень смешно, – в одной темной-темной общаге, в темной-темной кухне, в темном-темном углу сидит голодная девочка. Она рычит, сверкает глазами, рвет кожуру колбасы зубами и жадно пожирает её нежную мясную плоть…

Мое живое воображение тут же накидало мне эту картиночку эскизиком. Хихикнула, но все-таки включила зануду.

– Я не сказала, что не буду пользоваться ножом. Только что хлеб не буду.

– То есть колбасы кусок ты отрезать сумеешь? – Снежок глянула на меня так, будто уже это было каким-то немыслимым достижением, – значит, с какой стороны за нож браться, знаешь. А чего ты тогда так себя обижаешь сейчас? Не сочетается она с кухней по гороскопу. Придумает же…

– Это я себе еще льщу, – мрачно пробурчала я и опустила взгляд на кусок мяса на моей доске.

Вот Катя, кто тебя тянул за язык?

Зачем, когда Снежок попросила тебя помочь ей по кухне, ты не пошла к раковине мыть посуду, а к столу за ней пошла как сомнамбула и позволила себе даже фартук предложенный надеть. И вот! Позорище, а не гордость курса! Где это видано, чтобы за пятнадцать минут смочь отрезать от куска только три жахлых треугольничка и те – какие-то совершенно кривые и неказистые. У Снежка они чуть ли не равносторонние вообще. Будто у неё не пальцы, а штангенциркули.

– Не напрягайся так, Катюш, – по-свойски советует эта профессиональная мучительница и своим ножом подталкивает ко мне второй, – меньше думай о результате. Поверь мне, в маринаде, под сыром, мужикам вообще будет плевать на то, как ровно у тебя мясо порезано. Лишь бы жевалось. И потому – против волокон, котик.

– Слушай, может, ты за меня замуж выйдешь, а? – мечтательно интересуюсь я и, когда Снежок замирает, опешив, строю дурацкую морду. – А что, готовишь ты отлично, милая – смертельно. К нам если полиция нравов придет, то они на тебя посмотрят, проникнутся твоей милотой и будут до конца жизни ловить только голубей. И тех – чтобы молодоженам было кого в небо запускать.

– Ой нет, – Снежок отчетливо вздрагивает, – давай все-таки без полиции.

– У тебя проблемы с законом? – я заинтересованно навостряю уши. – Ты в розыске? А Максим – он кто? Хакер? Черный риэлтор? Или какой-нибудь бухгалтер на серых схемах? И вы с ним вместе, как Бонни и Клайд? Забираете деньги у богатых и, может быть, иногда, по чуть-чуть отдаете их бедным?

– Нет, Максим просто адвокат по семейному праву, – Снежок косится на меня и покачивает головой, не осуждая, кажется – даже восхищаясь чему-то, – слушай, ты так легко разогналась. Ты случайно детективы не пишешь?

И как-то вдруг разом оказывается, что проще все-таки взять нож и начать пилить им несчастный кусок мяса. А щеки вдруг почему-то горят, как в первый раз, когда мама нашла у меня среди книжек тетрадку с первыми набросками к так и не написанной истории.

Вот как она так метко попала именно в ту точку, на которую нельзя нажимать? Я от многого могла отбрехаться. Но от этого…

– Пишешь? – интереса в голосе Снежаны становится в три раза больше. – И как? Участвуешь в конкурсах? Публикуешься?

Не хочу об этом говорить. Потому что это все – совершенно несерьезно, это все всегда говорили. Даже мама, хотя ей нравились мои рассказы. А сейчас я – стриптизерша. Девочка, которая крутится на пилоне и за брошенную щедро горсть мятых сотен снимет лифчик.

Еще не хватало – быть одной из моих “коллег”, которые периодически пытаются что-то из себя строить и вспоминают, что когда-то учились аж на технологическом. Ну и пусть они с того технологического только и вынесли что три слова – пироксид, усадка, термостойкость. Их хватает, чтобы парень проникся нереальным интеллектом, что прилагается к упругим сиськам и длинным ногам. Больше ведь и не надо. Ей ведь не нужно будет защищать докторскую, когда она на коленях перед ним стоять будет.

Вот и я не хочу сейчас говорить о забытом и оставленном в прошлом. Это всегда так унизительно выглядит…

– Знаешь, если ты никому о себе не расскажешь, никто и не узнает, – Снежок даже будто и не со мной говорит, а с куском мяса, что уже почти до последнего волокна в её чудо-ручках растаял, – а если люди ничего о тебе не знают, они могут взять и сами все придумать. Хочешь ли ты положиться на воображение других людей?

Пробую мысль на вкус – содрогаюсь. Слишком хорошо знаю большую часть общества пессимистов, к которым если честно, и сама отношусь. От других ожидай самое плохое – даже если нет никаких причин.

Так вот со Снежком было.

Увидела, как тепло Ройх на неё смотрит, психанула, взревновала, устроила сцену.

Хорошо, что сезон еще не тот. А то кто знает, может, Юлий Владимирович надрал бы крапивы у забора да погонял бы меня по местным газончикам, чтоб не повадно было вести себя как дуре!

– Ну так что, расскажешь мне о своем увлечении? – продолжает нежно, но настойчиво подталкивать меня к бездне Снежок.

Рассказать об увлечении…

Странное дело, но сейчас даже о профессии рассказать почему-то было бы легче…

– Так… Когда-то писала ерунду всякую, – произношу неохотно и трогаю кончик ножа пальцем. Может, он тупой? Может, у меня есть повод обвинить Снежинку в гнусном розыгрыше и попытке выигрышно смотреться на моем фоне?

Нет. Палец откликается мне болью, на коже проступает кровавое пятнышко.

Ну вот! Я же говорю, что безнадежна! Между прочим, когда я на кухню иду – все, кто живет рядом с ней, стремятся свалить погулять. А Пашка Краснов, наш штатный мастер по дебильным шуткам, где-то спер противогаз и неизменно пару раз за тот час, что я провожу на кухне – туда в нем заходит.

– Когда-то? Ерунду? – Снежок укоризненно цокает языком. – Катюша, нельзя так про себя говорить. Даже если ты лепишь из глины верблюжьи какашки, ты – не творишь ерунду, а занимаешься арт-релаксацией. И уж тем более нельзя так небрежно говорить про такое благородное занятие как сочинительство.

– Благородное, скажешь тоже, – фыркаю и в который раз принимаюсь пилить шмат мяса. Вот если бы Снежок не при мне разделила один кусок вырезки на две части – я бы подумала, что она специально мне подкинула эту подошву, но нет. Свою половину подошвы она кромсает быстро, почти прикончила уже.

– А чего же в писательстве неблагородного? – Снежана сбрасывает со своей доски кусочки мяса в большую глубокую миску.

– Между прочим, те же детективы считают бульварным жанром, – морщу нос, – хуже только женские романы.

– Но-но! – Снежана угрожающе воздела к потолку указательный палец. – Попрошу не трогать женские романы. Я, к твоему сведению, не засыпаю, если хоть часик не почитаю про какого-нибудь рокового миллиардера, который разглядел восхитительную женщину за серым комбинезоном простой уборщицы.

– Ты? Серьезно? – я озадаченно смотрю на собеседницу. А ведь взрослая, умная…

– О да, – Снежок мечтательно округляет глаза и седлает ближайший стул, нежно обнимая его спинку, – а когда Максим пропалил, что я после каждой эротической сцены в книге, начинаю грязно к нему приставать, знаешь, что он сделал?

– Ты меня заинтриговала.

– Он мне вот такую коробку самых свежих книженций подогнал! – Снежка расстроганно улыбается и очерчивает в воздухе размеры коробки. Которая в размерах не уступает сидящему в дверях мордатому далматину, между прочим. – У меня как раз еще две книжки из той коробки остались. Я тянула как могла. Но у меня день рождения скоро…

Она красноречиво поигрывает бровями, мол, есть чего ждать и на что надеется.

– А ну как не догадается?

– Ну в смысле, не догадается? Я что, сам себе враг, что ли? – вклинивается в наш разговор донельзя ехидный мужской голос.

Впервые оказываюсь лицом к лицу с хозяином дома.

– З-здравствуйте… – на вы я перескакиваю как-то машинально. Уж больно пронзительно смотрят на меня эти полные опасных чертей карие глаза.

– Сплетничаете, девочки? – в отличие от своего друга, Ройх появляется в кухне в кои-то веки с довольной физиономией. И… В компании то ли трех-, то ли четырехлетней девахи на плечах. Дочь Снежинки можно опознать без особого труда. Один только взгляд на снежно-белые веселые пучочки на маковке – и все вопросы снимаются.

– Мама, я жила-а-аф! – триумфальный вопль малышки разносится по кухне, и она от избытка чувств трясет в воздухе кулачками.

– Лоб не расшиби, жираф, – откликается мама, уже успевшая утопнуть в вымешивании соуса для маринада. Не ведет и бровью. По всей видимости, жирафа тут из Ройха делают частенько.

В кухне у Снежаны просторно. Настолько, что даже при том, что здесь сейчас находится аж трое взрослых и собака, все равно остается место, чтобы Ройх заложил два больших круга с тремя добавочными восьмерками и сгрузил восторженную девочку на диван. Выпрямляется такой довольный, что мне даже неловко становится.

Я его знаю как строгого, въедливого преподавателя, который частенько даже перебарщивает в том, как досконально нужно знать его предмет хотя бы даже для зачета. Знаю как мудака, который несколько недель очень активно до меня домогался. Знаю как любовника, сносящего мне крышу наяву и во сне. Но вот таким, расслабленным, веселым, наслаждающимся просто игрой с ребенком… Впервые вижу. И сложно отвести глаза…

Только ради того, чтобы посмотреть, кто это дергает меня за закатанный рукав свитера…

Опускаю глаза, встречаю уже знакомый мне пронзительный взгляд карих глаз, только теперь они смотрят на меня из-за густых черных ресничек белокурого ангелочка.

– Пливет, я – Ася, – голосочком человека, открывающего великую тайну, сообщает мне девочка, – а тебя как зовут?

Дети всегда вызывают у меня чувство какой-то необъяснимой оторопи. Особенно маленькие. Чем меньше ребенок – тем больше я притормаживаю. Что можно говорить? Как себя вести? Эта бомба не заревет, если я ей улыбнусь криво? И что со мной сделает её мама, если все-таки дитя разрыдается?

Стоит ли удивляться, что вместо своего имени, я почему-то вдруг выдала маленькой Асе:

– Холера. Меня зовут холера…

Боже, какой же взрыв хохота грохнул после этой моей фразы…

Кажется, где-то в кухонных шкафчиках даже забренчали боками бокалы, восхитившиеся таким фееричным фиаско.

Я очень запоздало поняла, в чем облажалась, и сконфуженно обернулась к Ройху. Обвиняюще. Это ведь он никак не может привыкнуть называть меня по имени и зовет только так. Скоро и вправду ведь забуду, какое имя у меня в паспорте записано! Из-за него!

И сам сейчас хохочет, даже слезы из уголков глаз вон пальцами промакивает. Довольный, гад! В веселых глазах нет ни грамма угрызений совести.

Ася, кажется, не поняла, в чем дело, и стоит, хмурит тонкие бровки, пробует на вкус мое “имечко”.

– Холела? – задумчиво повторяет она.

– Нет, нет, – сконфуженно трясу головой, – Катя. Катя. Извини, дружок, я немножко запуталась.

– А Холела? – малышка смотрит на меня внимательно и настойчиво, явно пытаясь разобраться, что творится в моей взрослой и полной всякой ерунды голове.

– А холерой меня… только дядя Юл называет, – примерить к Ройху “дядя” оказывается сложно, но я справляюсь.

– А! – Асю это объяснение очень устраивает. – А меня – снезной плинцессой.

– Кажется, он в тебя влюблен, – коварно бурчу я, – твое прозвище красивей.

Ася кивает с важным видом, будто и сама уже в курсе, что этот большой дядя-жираф к ней неравнодушен.

Ася отходит под тихие смешки, все еще пофыркивающих от моего феерического эпикфейла взрослых, начинает трогать за нос разлегшегося в углу далматинца. Я обеспокоенно кошусь на Снежку, но она все еще то и дело начинает хихикать, пытаясь охладить ладонями разгоряченные от смеха щеки. К тому, что её малышка начинает играть с собакой, Снежка относится флегматично.

– Господи, Катюша, ну ты даешь, – выдает она, и я начинаю чувствовать, как жар снова приливает к моим щекам. Боже. Такой дурой себя выставила. Может, сбежать? Отсидеться в комнате, сослаться на головную боль…

– А чем это ты тут занимаешься, Катерина? – мягко интересуется Юлий Владимирович, и его пальцы смыкаются вокруг моих, сжатых на рукоятке ножа.

– Мучаю мясо. Жду, пока Снежке станет его жалко и она спасет его от меня, – обреченно сознаюсь я. Его близость действует слегка успокаивающе. Он рядом. Не стремится быстрее запихнуть меня в машину, как поступил бы папочка, если бы я выдала что-то такое на публичном мероприятии.

– Мучать – это хорошо, конечно, – мурлычет Ройх, прижимаясь грудью к моим лопаткам, – но давай его все-таки сами приговорим, м?

Я помню, как задела его заминка с моим представлением. Настолько, что снова психанула, снова влезла, повела себя как ревнивая малолетка, но вот сейчас…

Кажется, он и не собирался ничего скрывать.

Прижимается ко мне откровенно. Сжимает мои пальцы. Вместе со мной в четыре руки начинает нарезать шмат вырезки.

– Отличное мясо, Снежок, – произносит Ройх, чуть проворачивая пальцами наш кусок, – сочное, упругое. Фермерское?

Он говорит так спокойно, так буднично, а я с каждой секундой краснею все сильнее и сильнее. Потому что в мое бедро упирается еще кое-что… упругое!

Эй! Ну тут ведь люди вообще-то! И ребенок…

Ну, ребенок, конечно с той стороны кухонного острова, она ничего не видит, но все-таки…

– Да, да, фермерское, – рассеянно откликается Снежок, глаз не поднимая от своей миски с соусом, – Макс, Асе надо искупаться перед ужином. От неё дымом пахнет.

– Ничего удивительного, мы ведь учились печь картошку перед пикником завтра, – Макс поднимается со своего дивана и сгребает Асю за бока. Девочка взвизгивает и начинает хаотично махать руками и ногами.

– Папа, я бабочка-а-а!

Интересно… Где-то на подкорке у меня отложилась мысль, что Снежка и Максим поженились недавно.

Я ошиблась?

– Не отвлекайся от инструмента, холера, – с мягкой укоризной роняет Ройх, а сам трется стояком своим об мою попу еще настойчивей. С трудом удерживаю в себе вопрос – от какого именно “инструмента” мне предлагается не отвлекаться. От ножа, или?…

– Ты поняла, как нужно? – от шепота Ройха у меня по коже бегут горячие мурашки.

Бросаю вороватый взгляд на оставшуюся в кухне Снежку, но она как раз стоит к нам спиной и колдует там что-то свое.

– Давай сама теперь, – Ройх отпускает мои пальцы, но сам даже не думает отодвигаться. Даже еще плотнее придвигается.

– А ты что?

– А я буду наблюдать, чтобы ты все делала правильно, конечно, – он не ведет и глазом.

На самом деле после его “мастер-класса” дело идет быстрее. И моя природная кулинарная криворукость будто засыпает, или сдается невиданной силе педагогических талантов Ройха. Мясо уступает ножу и моим рукам. Сначала – медленно, потом быстрее и еще быстрее. В конце концов, оказывается, что последний кусочек я сбрасываю одновременно с тем, как кастрюлька с соусом Снежки брякает об столешницу.

– Все! – радостно улыбаюсь и незаметно от собеседницы выгибаю спину чуть сильнее, чтобы теперь уже мне задеть бедром многоуважемого моего профессора. Как оно там?

Думала, там уже расслабилось, и с удивлением понимаю, что нифига подобного. По-прежнему дыбом. Кажется, еще тверже, чем десять минут назад…

– Вот видишь, – Снежана улыбается мне с доброй насмешкой, – а ты “не мое, по гороскопу с кухней не сочетаюсь”.

– Ну, я ведь не сама, – отвечаю ей смущенно. А за пределами видимости Снежки щиплет меня за ягодицу чертов Юлий Владимирович. Да он что, издевается?

– Да брось, ты больше боялась накосячить. Или меня боялась. С Юлом только расслабилась, – Снежна ставит на стол огромный глубокий противень, – а теперь сделайте одолжение – сгиньте на полчасика хотя бы. Я хочу помедитировать тут одна. Без обид?

– Ну что ты, Снежик, какие обиды, – Ройх обнимает меня за талию и увлекает к двери, – я как раз хотел показать Катерине комнату для гостей. Полчасика, говоришь? А тебе не мало? Может, нам час тебя не отвлекать? Два?

– Что ты там такое собрался Кате столько времени показывать, – насмешливо щурится Снежка, – неужто в гостевой есть тайный ход, о котором мы не в курсе?

– Тайного хода нет, – Ройх говорит это, практически выпихнув меня из двери в кухню, – но я найду, что ей показать. Даже не сомневайся.

– Кровать там не ушатай, экскурсовод, – доносится из-за двери смех уже невидимой мне Снежки. Она все поняла…

Конечно, поняла, Ройх ведь отпустил столько недвусмысленных намеков…

Мне кажется, с меня слезло три слоя кожи от чувства неловкости. Вот только когда Юлий Владимирович поворачивается ко мне – оно испаряется, как будто и не было его.

Потому что он на меня смотрит с лютым голодом. А я… А я как кролик. Не могу отвести от него глаз.

В светлой гостинной Вознесенских тихо, только издалека доносится радостный голосочек плещущейся в ванной Аси.

Но она меня сейчас занимает поскольку постольку.

Она далеко. И сейчас, здесь, только я и Ройх. И никого больше.

– Ты еще не бежишь, холера? – он говорит негромко, медленно ступая по темно-зеленому потертому ковру в мою сторону.

Точь в точь удав, уставившийся на жертву своим гипнотическим взглядом.

И подталкивающий меня, влево по коридору, к такой изящной белой лесенке, что я бы с удовольствием её рассмотрела поближе. Но это можно потом.

– А вы планируете для меня что-то ужасное? – говорю дрожащим голосом, округляю напуганно глаза. Как можно плавнее ступаю задом наперед. Нашариваю пяткой первую ступеньку.

– Конечно же, дурочка, – он скалит зубы, будто изображает готового к атаке волка, – ты заслужила просто грандиозную трепку. Будешь спорить?

– А если я скажу, что больше не буду? – наивно хлопаю ресницами.

– М-м-м, – Ройх задумчиво останавливается, будто мой умоляющий тон сыграл свою роль, – повтори-ка это еще разик, холера.

– Я больше не буду плохо себя вести, профессор, – выкручиваю мольбу на максимум, даже ладошки вместе в молитвенном жесте складываю, – буду послушной, образцовой студенткой. И никогда больше не посмею сказать хоть слово поперек.

Смотрит на меня. Взвешивает. А потом его улыбка сверкает хищным оскалом.

– Беги, холера!

На самом деле я была готова. Я просто заговаривала ему зубы. И была готова взвигнуть и сорваться с места, по проверенной тропке, по разноцветному полосатому коврику, что застилает весь коридор на втором этаже. К дальней синей двери, за которой меня ждет…

У которой меня настигают. Перехватывают до меня ручку двери и выкручивают её на максимум, чтобы не дать двери открыться.

И оказываюсь я практически распластана по двери огромным, рычащим, безжалостным чудовищем…

Быть может, он вампир? Иначе почему его укус обладает такой ядовитой незыблемой силой. Будто снова я проваливаюсь в сон, один бескрайний сон, в котором я… очень хотела отдаться этим двум рукам. Безумно. Так что жар нас с головой захлестывает и обдирает до костей.

– Катя!

Его тихий, такой исступленный шепот может содрать с меня кожу, но почему-то не сжигает своим жаром одежду.

– Юл… – задыхаясь, выгибаюсь к нему.

– Больше не могу терпеть, – шепчет и отпускает ручку. Дверь открывается, мы летим прямо на пол, точнее – на очередной ковер Вознесенских. На этот раз – цвета жженого сахара, с африканским узором.

Кровать, совсем недалеко от двери, широкая, двуспальная, застеленная лазурным прекрасным покрывалом. И я, приподнимаясь с пола, тянусь к ней, чтобы хоть за что-то зацепиться, но сильная рука сгребает меня за пояс, которым пришлось затянуть на моей попе широкие Снежкины джинсы, и дергает назад.

– Не-е-ет, – тянет Ройх с таким жестоким предвкушением, что почти по-настоящему по спине бегут мурашки, – так просто не уйдешь, Катерина.

– Сколько же мне для этого нужно ответить билетов, Юлий Владимирович? – спрашиваю, цепляясь пальцами за складки ковра и пытаясь выпутаться из его объятий.

– Никакой теории, сегодня ты будешь заниматься только практикой, – выдыхает он и снова дергает за мой пояс.

Цвинк.

Пряжка ремня то ли ломается, то ли просто сдается Ройховскому напору, и… Я остаюсь в одних трусах, а мы, между прочим, еще даже не поцеловались ни разу!

– Нечестно! – перекатываюсь через бок на задницу и нахально пытаюсь куда-нибудь лягнуть Ройха. – Вы меня заваливаете!

– О да! – с чувством откликается он, не особо оттягивая – нависает надо мной всей свой неслабой массой, – я тебя заваливаю. Но разве ты против, Катерина?

Мы не целуемся – мы соприкасаемся губами и отталкиваемся ими. Будто играем роль актеров, что вот-вот должны поцеловаться. Кажется, от нашего трения из наших с Ройхом губ вот-вот полетят искры чистого тока.

Нет. Не хватит у меня сил преодолеть вот эти вот двадцать сантиметров, оставшиеся до кровати. Я… тоже уже не могу терпеть!

– Посмотри на меня.

Обожаю смотреть в её глаза. В эти сладко-зеленые крыжовниковые озера. Особенно когда медленно, смакуя каждую секунду, погружаюсь собственной плотью в её тело.

Раздевал её – лихорадочно, жадно, чуть не рвал тряпки, что прятали от меня всю эту гибкую фигуристую роскошь.

А как дело дошло до самого интересного – замер, замедлился до неприличия, вглядываясь в её лицо.

Первый раз ведь…

Первый раз не кусает губы от досады.

Первый раз не старается чуть что увести от меня глаза.

Первый раз она моя не на тридцать-сорок процентов заглушенного гормонами рассудка, а вся. Вся!

И одна только эта мысль заставляет меня убавить огонь до минимума. Чтобы распробовать каждую секундочку нашего с ней прорыва.

Ну и пусть на ковре.

Ну и пусть не снимая трусов.

Пусть, пусть, пусть…

Зато насколько же глубоко отдается внутри каждый пока еще тихий стон, когда я достаю до бархатного её дна.

– Что же ты со мной творишь, Катя… – шепчу тихонько, а сам – чудом не содрогаюсь. С каждой секундой, с каждым миллиметром по пути в неё и обратно меня все сильнее корежит безудержный экстаз.

А ведь я предполагал, что когда она сдастся – мне станет лучше. Стало. Но не отказаться от неё, как я хотел. Наоборот!

И ведь дело отнюдь не в упругой заднице, не в длинных этих ногах, что я закинул себе на плечи, чтобы углубить наш с ней контакт.

Даже не в том, как щедро она мне себя сейчас отдает.

Хотя это, конечно…

Важно!

Не срываться. Ни в коем случае. А как хочется…

Надо, надо терпеть!

– Юл, – она тянет протяжно, так же долго, как и я в очередной раз медленно и со вкусом её на себя натягиваю.

Вот. Ради этого. Ради этого кайфа в её глазах. Ради собственного имени на обожаемых моих губах. Ради взаимной нашей неспешной агонии.

– Поцелуешь меня?

– С удовольствием!

Могла бы не просить. Но раз уж попросила, пусть получает самый глубокий поцелуй, на который я сейчас способен.

В её губах – крыжовенная нежность и слабый привкус приворотного зелья. Быть может, кто-то скажет, что я преувеличиваю, но должна же чем-то пахнуть эта чародейская субстанция. И уж наверное, это должен быть самый прекрасный запах в мире. Мое приворотное – моя холера.

– Ты моя, понимаешь?

– Да, – она шепчет и тянет, одно только слово растягивая на маленькую сладкую вечность.

– И как ощущения?

– Ты издеваешься, да?

Я смеюсь и толкаюсь самую чуточку сильнее. Стискиваю жадно пальцами прекрасные девичьи груди. Идеальный размер, прекрасно ложатся в ладошку. И чувствительные сосочки-ягодки: зажми между пальцами – и холера начинает дрожать и нетерпеливо ерзать, там, внизу.

– Юл, Юл… – хнычет, будто надеясь вымолить пощаду, а я – нарочно чуть оттягиваю нежную кожу. Девочка моя тихо охает и когтями пропахивает мое бедро.

– Гад, гад, – ругается, а сама – так и гнется навстречу моим рукам, трется сосками о пальцы.

– Да, Катерина, ты угадала, – веселье и триумф кипят в моей крови безудержной мощью, от медленной агонии мы перешли к бодрому, активному спринту, и теперь каждый раз подобен краткому разряду на двести двадцать.

Удар. Удар. Удар.

Почувствуй себя громоотводом, Юл. Пропусти сквозь себя добрую сотню сильнейших молний. И не кончись! Ну или хотя бы не кончи! Пока не взмолится о пощаде!

О, в этом вопросе мне не дают легкой победы.

Она – может ахать, может поскуливать, может жадно сжиматься вокруг моего члена еще туже, рисуя мне небо в алмазах, но боже… Как же долго она в этот раз выдерживает!

Будто мы с ней не трахаемся, а занимаемся реслингом, и от того, кто упадет и кончит первым, зависит ни много, ни мало, но чья-то огромная ставка.

И сегодня побеждаю я!

Хоть на последних секундах и казалось, что шансов почти нет.

Однако… Как её выгнуло, как глубоко вонзились коготочки моей сладкой кошки… Ошибиться просто невозможно.

Второй раз получается более цивилизованным – мы доползаем до кровати все-таки. Третий раз – уже более адреналиновый. Под струями воды в светлой душевой.

– Вы… Вы… – после третьего раза холера обессилено почти падает на меня, – сексуальный террорист, вот вы кто, Юлий Владимирович!

– Кто ж тебе виноват, что ты никак не можешь прекратить мне выкать?

Веду ладонями по мокрой и атласной коже её роскошной задницы, и буквально заставляю себя не заводиться снова. А внутри – ходят ходуном гормоны, мышцы сводит от подавленных инстинктивных движений, и мысли, пошлые и откровенные, плавятся на углях внутреннего цензора.

– Рядом с тобой я какой-то вечный мартовский кот, – выдыхаю и прижимаюсь губами к мокрым волосам на виске, – озабоченный до бесконечности.

– Мартовский кот? – холера паскудно округляет глаза. – Может, мартовский носорог какой-нибудь? А то котики – они милые бывают. Хотя бы иногда. За вами я такой черты не замечала!

Когда моя ладонь с размаху приземляется на её ягодицу, холера возмущенно взвизгивает. Вскидывает на меня огромные, обиженные свои глаза. И мне тут же почти мгновенно становится совестно. Господи, да что она со мной делает? У меня совесть же еще в десять лет отказала! Когда я с чистой совестью спер у двоюродной вредной сестры коробку с подаренными кавалером шоколадками.

А тут…

– Прости, холера, я переборщил, – ловлю её за подбородок и целую в губы и рядом, куда придется. Злится, морщится, губки сложила капризным бантиком.

– Хотя, боже, как же я давно хотел это сделать, не представляешь, – мурлычу опасно, напоминая, что виноватый я – это временное просветление, не стоит к нему привыкать, – твоя задница будто постоянно обещала мне, что за все твои косяки мне заплатит.

– Ну не так же, – возмущенно вскидывается холера, и тут же ойкает, заметив, как хищно вытягивается мое лицо.

– А как еще? Какие у тебя варианты, холера? Ну что же ты молчишь, я внимательно слушаю!

Стебусь, конечно. Грех упускать такой повод, грех – лишить себя возможности полюбоваться на предельно смущенную Катерину. Ну и потискать её, откровенно, грязно, с мимолетным касанием того самого места, на надругательство над которым я сейчас намекаю.

Хочу. Всю хочу. Сейчас и завтра, и чтоб не заканчивалось.

Вот такой у меня заказ. Вселенная, слышишь? Приняла к исполнению?

– Всему свое время, девочка, – шепчу, успокаивая Катерину, которой, с одной стороны, и хочется, с другой стороны – попа не велит так над ней измываться, с третьей стороны – я и так её предельно вымотал. Третий раз был самым долгим, я едва добился от неё оргазма. Вымучал. Выпытал. И сейчас она еле стоит на ногах.

Можно было сказать, конечно, что-то вроде: “Уже не помню, когда случалось вот так – чтоб возбуждаться за считанные секунды только от пары прикосновений или от глотка запаха, втянутого в ноздри”.

Это было бы ложью.

Потому что я вообще никогда ничего такого не помню.

Кем-то болел, и была эта страстная лихорадка, когда “хочу” перекрывало рассудок, но чтобы настолько. До зверской похоти, до бесцеремонной порывистости, до готовности драть на ней одежду голыми руками, чтобы только поскорей присвоить её себе самым естественным образом.

Все что было раньше – заканчивалось. Или я получал желаемое или посылал к черту, разочаровавшись.

Холера же совершенно не хочет меня отпускать.

Нужно было дать ей какое-то другое прозвище.

Это же будто приговором моим стало!

Роскошным, сладким приговором!

Где там на эту казнь абонемент купить можно? Какой максимальный срок?

– Эй, вы, там! – зычный голос Макса продирается сквозь шум воды и даже сквозь шум моих озабоченных мыслей. – Снежок уже второй раз разогревает вам ужин. К вашему сведению – я тоже люблю трахаться. А для этого было бы неплохо, чтоб моя жена покинула чертову кухню! Надеюсь, у вас есть совесть!

Мы с холерой задумчиво переглядываемся.

Потом уже она проходится пальцами по моему плечу вниз, далеко вниз, до самого основания члена добирается. Кажется – сама не ожидая от себя такой откровенности.

– У нас разве есть совесть? – задумчиво переспрашивает она, лукаво глядя на меня из-под своих густых ресниц.

– Да, я тоже удивился, – киваю, отчаянно пытаясь сдерживать вскипевшие от одного только легкого намека, – может быть, Макс надеется, что хоть у двоих у нас что-то да наскребется?

– Может, – Катерина кивает, соглашаясь, но тут же расцетает пакостной улыбкой, – только зря он это…

Ох, холера. Неисправимое мое безумие!

Выходить все-таки пришлось, разумеется. После четвертого раза холера решила, что хватит с неё моей тирании и взбунтовалась.

– Ты. Меня. Затрахал! – чеканит она, одновременно тыкая в мою грудь пальцем. – Если не дашь мне хоть что-нибудь сожрать, я от тебя кусочки отгрызать начну.

– Начнешь с мозгов, конечно? – фыркаю, любуясь тем, как гибкая моя кошка натягивает джинсы на свою дивную попку. Определенно она умеет красиво не только раздеваться. И делает это абсолютно автоматически, без оглядки на меня, без единого грамма фальши или нарочитости.

– С мозгов? – Катерина поднимает бровку и ухмыляется в стиле знакомой моей ехидны. – Уж не хочешь ли ты затрахать меня до состояния зомби?

– Устроить апокалипсис, не выпуская тебя из постели? – делаю вид, что задумался. – Даже не знаю, как быстро мне на это соглашаться.

– Не любите людей, Юлий Владимирович, – холера насмешливо сверкает на меня бесстыжими своими глазами. Знает, что меня бесит это её вечное «выканье» и нарочно достает.

Бесполезно.

После четырех оргазмов я настолько опустошен, что меня сейчас не выбесит даже Капустина, вместе со своим папашей и ректором, желающим поскорее замять скандал и женить меня на приличной женщине любыми средствами.

– В большинстве своем я к людям холоден, – пожимаю плечами флегматично, – но на тебя это, так и быть, не распространяется.

Она кусает губу, в глазах отображается смущенное удовольствие. Зрелище такое соблазнительное, хоть вовсе глаз не отводи.

– Идем. А то ты и вправду умрешь от голода, – рука не удерживается. С удовольствием хлопает холеру по смачной ягодице. На её возмущенный взгляд я отвечаю подмигиванием.

А на кухне нас встречает Снежок, уткнувшаяся в толстую книжку с какой-то целующейся парочкой на обложке. Поднимает глаза, светло улыбается, как умеет только она и, пожалуй, Аська.

– Какие вы молодцы, у меня еще и мясо не остыло.

– Макс сказал, что ты его второй раз разогреваешь уже.

Снежок покачивает головой, закатывая глаза, и снова утыкается в книжку.

Судя по тому, что глаза у неё блестят, а по губам взволнованно то и дело проскальзывает беспокойный кончик языка – молодая госпожа Вознесенская как раз добралась до волнующей сцены. А значит это, что друг мой имел наглость мне соврать, потому что предчувствовал скорейшее вознаграждение его предприимчивости.

И кстати…

– Снежок, моя матушка вернула два твоих романа. Ей понравились.

– О, ну наконец-то, – Снежок ликующе играет бровями, – я как раз хотела перечитать ту дилогию. Там такой шикарный роковой герцог-завоеватель!

Девочки, такие неисправимые девочки!

– Книги в машине, сейчас принесу, – киваю и бросаю взгляд на холеру. Точно видел, что Катерина стесняется оставаться одна с моими друзьями, но Снежка уже использовала магию своего запретного очарования, и ей оказывается достаточно только кивнуть на стул рядом с собой.

– Садись, Катюша, я тебе сейчас ужин положу.

И моя холера садится, невозмутимо и без опаски, и даже заинтересованный нос сует в оставленную на столе раскрытую книгу. И можно без опаски выйти в прихожую, открыть дверь нетерпеливо приплясывающему в коридоре далматину, выйти на крыльцо дома, глотнуть свежего воздуха.

Хорошо…

Так хорошо, как не было безумно давно, как будто наконец все стало как надо.

Охренеть не встать – я на грани увольнения, карьера в университете, которую я пестовал и лелеял на протяжении восьми последних лет, висит на волоске над пропастью, а я так спокоен, будто не происходит ничего страшного.

И мне хорошо, черт возьми, так хорошо, что будь я более стыдлив – непременно усовестился бы, что смею испытывать такое глубокое удовлетворение сегодняшним днем, в то время как в Африке голодают несчастные африканцы.

Долго не стою – внутри начинает мелко и нетерпеливо дрожать колокол моего голода. Сам уже хочу вернуться на светлую Снежкину кухню, увидеть раскрасневшуюся от очередного откровенного разговора мою холеру, прячущую засосы на шее под темным водопадом своих волос.

Но книги все-таки надо забрать.

Пусть это и два не самых толстых женских романчика в мягкой обложке – матушка моя была от них в восторге, да и Снежка ими дорожит…

К своему удивлению, не нахожу книг в сумке для бумаг на заднем сиденье.

А, точно, в бардачок же убирал!

Лезу в бардачок, и… Замираю, как будто меня кто-то пыльным мешком по голове приложил.

Нет, дело совсем не в том, что я увидел на обложке Снежанкиного романа роскошную рыжую красотку и воспылал к ней внезапной страстью. Дело в том, что вслед за вынутой книгой на пассажирское кресло выпала пачка презервативов. Купленная мной сегодня. Невскрытая!

Поздравляю, Юлий Владимирович, вы – озабоченный идиот! Совсем вам вашим недотрахом мозги застило!

Так отвыкла засыпать в тишине…

Когда была еще нашей отцовская квартира, была своя комната, возможность включить себе аудиокнигу перед сном «чтоб не скучно было», и только потом, уже в общаге стало ясно, насколько расточительно я обращалась с такой потрясающей вещью, как умиротворяющая тишина. Потому что в общаге никогда не бывает тихо. Тусовки за тонкими картонными стенками, рокеры с четвертого этажа, которые слушают рок на такой громкости, что просыпается даже коменда на первом, вечные Оксанкины сериальчики по ночам…

Я отвыкла засыпать в тишине. И кажется – мой организм, вымотанный сексом и количеством стресса, вожделел её больше, чем чего-либо другого. Иначе как объяснить, что я вырубаюсь, как только голова моя касается подушки. А ведь хотела подожда-а-ать…

Сон цветной, яркий, бессмысленный. Абсолютно незапоминающийся. Удивительно радужный после дня, наполненного трешэм и переживаниями.

Когда посреди ночи я просыпаюсь – резко сажусь на широкой кровати – даже не сразу вспоминаю, где нахожусь.

Оказывается, даже ночная темнота в разных комнатах совершенно разная. Будто интуитивно ты можешь ощущать, насколько высокие за этой темнотой скрываются потолки и как далеко располагаются стены.

Осоловело вожу головой, прижимаю одну руку к бьющемуся громко-громко сердцу. Что-то случилось. Что-то меня напугало. Но что?

– Разбудил тебя? – из темноты ко мне шагает тень и падает на край кровати рядом. У темноты этой пряный и мужественный запах Ройховского парфюма, смешанный со свежим ночным уличным воздухом. Точно. Был какой-то скрип, вот я и подскочила, тревожная зайчиха.

Мою щеку задевает широкая мужская ладонь, и я инстинктивно ловлю её и прижимаюсь к ней по-детски. Такая уютная рука. Вот прямо на ней и засну-у-у…

– Катя, не спи, – он треплет меня за плечо, жалит холодными своими губами мои щеки, – слышишь, не спи. Мне нужно, чтобы ты проснулась.

– Где ты бы-ы-ыл, – зеваю я сонно, пытаясь выполнить его просьбу. Усилий трачу бешеное количество, но глаза удается разлепить всего на долю секунду, потом они склеиваются обратно.

Вопрос не случайный. Просто я даже с ужином его не дождалась. Он принес Снежке книги, сказал, что ему срочно нужно отъехать, и ушел, даже не обернувшись на меня. А я хотела, чтобы он ко мне оберну-у-улся…

– Холера, не спать, – снова теребит меня. На этот раз бесяче шебуршит своими пальцами под волосами на шее.

– Профессор, простите, но я сейчас не готова-а, – снова зеваю. Так отчаянно – он запросто мог мне голову в рот засунуть, как цирковой львице.

– К чему не готова, – удивленно откликается он.

– Ни к чему, – емко вздыхаю, снова пытаясь прикорнуть у него на груди, – ни к зачету, ни к пересдаче, ни к сексу. Но если можешь – обними меня покрепче. Ты теплы-ы-ый…

– Обниму, конечно, я тебя обниму, котенок, – шепчет он в клятвенной интонации, – только можешь это выпить? Сейчас!

Приоткрываю один глаз, наблюдаю какую-то белую фигню у моего носа. В темноте толком не видно.

Ловлю её губами, ощущаю, как упруго пружинит под зубами какая-то капсула.

– Запей, – снова под нос, для пущей замечаемости Ройх подсовывает мне стакан. С водой. С теплой.

– Все? – сонно бормочу и снова падаю на него. – Ты отравил меня, теперь можешь дать мне умереть в твоих объятиях?

Интересно, то, как крепко он меня сжимает после этих слов – это мне снится? Или все-таки нет?

Нет. Не снится.

Я просыпаюсь, и не сразу понимаю, что это за такое тесное, стискивает меня так крепко. Оказывается – руки Ройха. Ни разу не расслабленные, жесткие, напряженные, и сам он – не спит, в полудреме, и вздрагивает, стоит мне только приподнять голову.

– Ты не спал? – я встревожено касаюсь его лба. Хотя это, наверное, глупо, какая может быть бессонница при температуре?

Нет… Кожа его прохладная, гладкая, и за неимением причин придраться я сползаю костяшками пальцев на наждачную его скулу. Трусь и тащусь.

– Ох, холера, – он тихо вздыхает и подается вперед, наваливаясь на меня всей своей массой.

– Что? – хохочу, с удовольствием гнусь к нему навстречу. – Юлий Владимирович, вы еще трахаться не затрахались?

Дурацкая шутка, но сейчас меня переполняет какое-то совершенно безудержное веселье. И хочется нести чушь, трогать его спину, смеяться и подставлять шею этим хищным губам.

– Этого ты не дождешься, – мурлычет он голодно и требовательно толкается своим бедром между моих.

Мы сливаемся воедино почти без прелюдий, просто потому что в них нет необходимости. Я и правда больше всего хочу ощутить его в себе, позволить новой волне бескрайнего наслаждения уложить меня на лопатки.

…И чтоб он двигался медленно.

…И чтобы я корчилась в сладчайшей из всех агоний.

…И чтоб это не прекращалось никогда.

…И чтоб реальный мир не смел стучать в наши двери…

Увы.

Моим мечтам не суждено сбыться даже по причинам моей же собственной несдержанности. Я просто не способна оттягивать свой оргазм до бесконечности. Я взрываюсь, бьюсь в заслуженном финальном припадке и растекаюсь, ощущая себя одним только мокрым пятном на прохладной сатиновой простыне.

– Как же с тобой хорошо, – Юл все еще на мне, полухрипит, полувздыхает, и вслед за его губами тянется жаркий след, – котенок ты мой. Не хочу даже из постели тебя выпускать, слышишь?

Слышу. Чувствую. Как мелко и сладко пульсирует мужская плоть во мне в долгой его разрядке.

– Кто-то сегодня на охоту собирался, – хихикаю я, хотя на самом деле – мне не хватает дыхания! Такое ощущение, что это утро я начинала c кросса.

– Ты хочешь схалтурить? – Юл фыркает мне в ухо и легко-легко кусает в плечо. – Хочешь сбежать от меня, холера?

– Ну, конечно! – я начинаю ерзать и пытаться высвободиться. – К твоему сведению, по количеству секса до конца следующего месяца план выполнила, между прочим.

– Какая чушь, – Юл ухмыляется и качает головой, – как ты можешь говорить о перевыполненном плане, если он у тебя даже не утвержденный.

– И кто же мне его утверждать должен? – спрашиваю, почти заранее зная ответ.

– Я, холера. Только я. Если ты, конечно, еще жить хочешь.

– Хочу, – я дотягиваюсь губами до колючего подбородка и из чувства кипучей вредности его кусаю, – долго и счастливо, к вашему сведению, Юлий Владимирович. Пустите в душ, а то умру от обезвоживания.

– И все-таки ты халтуришь, – его голос звучит так, будто он обвиняет меня в измене целой стране, – но так и быть, иди.

– Я одна пойду, – пользуясь удачным моментом – я отползаю на край кровати подальше, – с вами совершенно не до мытья, профессор. А мне надо маску для волос сделать.

Вот теперь и взгляд его становится таким трагичным, будто я не только страну предала, но и лично ему в грудь кинжал вонзила.

– Иди, – с бесконечной скорбью в голосе откликается Ройх, – иди и не тревожься. Я сохраню тебя в памяти такой, какой ты была до того, как решила, что твой удел – воздержание.

Вообще-то я могла бы вернуть ему эту подачу. Я и хотела. Но как раз именно в эту минуту я встала на ноги и…

Ох.

Мир вдруг стал слишком жарким, душным, липким. И как-то резко закружился. Будто земля под моими ногами решила, что вертится слишком медленно.

Меня шатнуло, но я успела удержаться за железную спинку кровати. Стиснула холодную сталь мгновенно вспотевшими пальцами, ощутила соль на языке.

– Котенок? Все нормально?

У встревоженного Ройха пальцы оказываются даже чересчур сильными. Но это кстати – легкая боль оказывается чем-то сродни нашатыря. А когда тебе становится чуточку менее хреново – уже можно жить.

Он за спиной. Достаточно близко, чтобы я позволила себе уронить спину на его грудь, а голову на плечо. И умирающим тоном простонать.

– Кажется, я буду с вами судиться, Юлий Владимирович. Я из-за вас не выспалась!

Впервые за утро шутка пропадает впустую, остается неотвеченной. Ройх озабоченно меня обнимает.

– Давай-ка все-таки я тебе помогу с душем.

– Поможешь? – скептично откликаюсь. – Это так называется?

Пиу, пиу – мои выстрелы раз за разом мажут мимо цели. Ройх без лишних слов обнимает меня за плечи и осторожно увлекает в ванную.

И…

Помогает, да.

Пока я, ощущая какую-то неприятную ватность в теле, стою и подставляю лицо тугим водным струям, его ладони скользят по моему телу и размазывают пахнущий мятой гель для душа.

– Ты ведь хотел меня облапать, да? В этом было дело? – ворчать ворчу, но даже не пытаюсь препятствовать. Я сейчас как та шоколадка, которую сжимают горячие человеческие пальчики. Таю, и это оказывается бесконечно приятно!

– Хотел, конечно, – фыркает Юл мне на ухо и с ощутимым удовольствием стискивает загребущей своей ладонью правую мою грудь, – а ты так кстати позеленела! Умница. Сразу видно, что тебе нравится меня баловать.

Ехидно фыркаю, выражая весь скепсис по отношению к этому заявлению, а душу тем временем сводит сладкая судорога.

На самом деле… Мне… Еще как нравится его баловать…

Жаль только, уже воскресенье. И часы тают так быстро, как мелкий белый песок, сквозь пальцы утекают.

Завтра уже так близко. Проклятое завтра, мы с ним сполна огребем неприятностей, Анька ведь наверняка исполнила свою угрозу и дослала свою запись до ректора.

Удивительно действует на меня мысль о стерве-бывшей подружке. Горячий, острый рвотный позыв так сильно скручивает внутренности – только в последний момент умудряюсь его удержать, выпрыгнуть из душевой и успеть склонится над унитазом.

Ох, блин…

Кажется, кто-то вчера переел жирного мяса. Мне так не казалось, но организм не обманешь. Для него это была явная перегрузка. И блин. Хороша я со стороны-то – голышом, на коленях у “белого друга”.

– Все? – тихий, терпкий и все такой же встревоженный голос Ройха касается моих ушей, и его пальцы тоже. Собирают в хвост мои мокрые, лезующие куда не надо волосы, придерживают их почти у затылка.

– Я… – хотела сказать, что да – все, но второй акт моего тошнотного спектакля решил все-таки состояться.

Только когда в желудке не остается вообще ничего со вчерашнего ужина – мне и удается справиться с дурнотой. Но еще секунд пятнадцать я выжидаю, дышу ртом, подавляя остаточные позывы.

Эх.

– Извини, – шепчу измученно, заползая обратно под душ, который, разумеется, все это время коварно тратил воду, – не знаю, что это. Несварение какое-то. Только Снежке не говори. Она расстроится – она вчера столько готовила. И как я буду с ней говорить, когда вы на свою охоту уйдете?

– Не волнуйся, котенок, – Ройх вздыхает так искренне, так тепло, что его беспокойство обволакивает меня почти как теплое одеялко, – ничего я Снежке не скажу. И охоту мы сдвинем на следующий раз, я думаю. Оставить тебя в таком состоянии я сейчас не смогу.

Конечно, я была против. Чтобы из-за меня рушились мужские планы? Да меня же муж Снежки наверняка сожрет! Ну, а если не сожрет – то весь вечер не будет со мной разговаривать. И смотреть волком.

И…

– Ну и крестоцветное с той охотой, – глубокомысленно изрекает Максим, когда Юл довольно непреклонно извещает его об изменениях в планах, – постреляем за домом по бутылкам. Можем прикинуть, из какого окна будет удобней стрелять по женихам Агнессы Максимовны.

– А не рано ты об этом задумываешься? – хмыкает Юл насмешливо, с явным облегчением. Кажется, он ожидал от приятеля большей настойчивости.

– Знаешь что? – Максим наводит на Юла сложенные пистолетиком пальцы. – Будет у тебя по дому бегать твоя мелкая принцесса, ты, я думаю, и до восьми лет ждать не будешь. Все зоны поражения разведаешь еще в три годика. Они ведь и из песочницы мужа привести могут. Чтоб ты знал!

– Можно подумать, ты об этом много знаешь, – насмешливо роняет Снежка.

Выражение лица Максима несколько усложняется, но глаза все еще остаются такими же веселыми и бодрыми.

– Много. Ты мне постоянно об этом рассказывала. Я все запомнил.

– А, ну-да, ну-да, – Снежка, как раз сейчас рисующая кремом розочки на кексах, насмешливо кивает, – прости, дорогой, это как-то ускользнуло из моей памяти.

– Ускользнуло? – Максим разворачивается к Снежке и берет её в прицел своего прищура. – А может, это было твое чистосердечное признание, женщина? Ты что-то утаила от меня о моей дочери?

– Эй, – Снежка сгребает в горсть сахарную пудру из ближайшей миски, и нахально швыряет её сладким облачком прямо в нос мужу, – я тебе говорила. Кто забывает выключить зануду-юриста на этой кухне, остается без завтрака.

Смотреть на них и не смеяться просто нереально.

Правда мне довольно быстро снова мутнеет, и я под предлогом мытья рук ускользаю в ванную, смотрю на воду, размышляю о вечном.

Быть или не быть? Будет тошнить или не будет тошнить?

Юл, конечно же, не отстает от меня, останавливается в дверях, смотрит как надзиратель за заключенной.

– А что Снежка имела в виду, когда говорила, что Максим не знает про женихов из песочницы?

Юл отвечает не сразу. Видимо, раздумывает, не слишком ли личная эта информация, чтобы делиться ею со мной. Ну и правда, кто я? Его студентка, его любовница…

– Макс встретил Снежку, когда Аське было шесть.

– Но он же говорил… У Аси его отчество. Он удочерил, что ли?

– Нет, – Юл пожимает плечами, – Аська – дочь Макса. Он экспертизу делал. Просто ты учти. Он долго вел кобелиный образ жизни. В постель тащил все что движется. Жениться – не собирался даже.

– Так почему же… Изменил планы со Снежком?

– Это долгая и очень интересная история. Которую я расскажу тебе когда-нибудь потом, холера.

Ну что за дела? Кто так вообще рассказ заканчивает?

– А может, сейчас?

Юл бросает косой взгляд на стену, соседствующую с кухней и покачивает головой.

– Нет, котенок. Не сейчас. А то Вознесенский услышит и обвинит меня в распускании сплетен.

– И обвиню, – утверждающе подвывает вездесущий хозяин дома – будто все это время у стены со стаканом подслушивал.

– И что? Обвинит и что еще? Засудит за клевету его доброго имени неужто? – смеюсь, но сомневаюсь вслух.

– Засужу-засужу, – снова гудит из-за стены, – всех засужу. А потом брошу работу и уеду на Мальдивы.

– Прости, Катерина, – разводит руками Юлий, – я не могу себе позволить оставить Москву без такого крутого специалиста по семейному праву.

Хм. Интересно… А как же познакомились декан строительного факультета и специалист по семейному праву?

Впрочем, у меня есть другая, более актуальная просьба. И тщательно вытерев руки, я подхожу к Юлу и берусь за пуговицу на вороте его светлого поло.

– Можно я тебя попрошу? Важное!

Коротко кивает, а глаза смеются. Кажется, «важное», по его мнению, у меня просто еще не выросло.

– Ты не мог бы… – заминаюсь, – когда мы одни…

– Там завтрак стынет, – мягко поторапливает меня Юл, – и вот-вот на глазах у ребенка случится непристойное действо. Может, все-таки…

– Не называй меня Катериной, – выпаливаю отчаянно.

Блин, ругаться с ним было гораздо проще, чем что-то личное просить.

– М? – его такие откровенные, такие насмешливые брови салютуют моим глупостям с собранного в удивленных складках лба. – Как же тебя называть прикажешь?

– Катя, Катенька, Катюша, Катена, Катюха, – подсказываю, не сдаваясь, – ну или холерой называй. Я не против. Тем более, что ты просишь называть тебя Юлом. И не на вы. Тебе ведь тоже… Не должно быть сложно…

Говорю и бодаю лбом его плечо. Не могу видеть это его лицо, на котором с каждой секундой все ярче зацветает скепсис

Фраза «боже, я связался с малолетней идиоткой» выведена на лоб и беззвучно помигивает…

– Просто Катериной меня отец звал, – мрачно бурчу я, делая вид, что переплетение нитей футболочной ткани – это ужасно интересное зрелище, – когда что-то случалось. Ему жаловались на меня на собрании. Или братец мой херню какую на меня вешал. Да и сама я частенько пакостила, что уж там. Чтоб уж если драли, то не просто так. Но до сих пор в голове как эхо от «Катерины». Я как будто слышу, как он ремень расстегивает.

Чего я совсем не ожидаю, так это того, что руки Юла так сильно стиснутся вокруг меня, что затрещат ребра. Я ожидаю какой-то реакции, слов, объяснений, но вместо этого получаю только клятву.

– Тебя больше никто и пальцем не тронет, слышишь?

– Слышу, слышу, – тоном зайца из известного мультика откликаюсь я, – все слышу. И что ты просьбу мою не пообещал выполнить, тоже слышу.

– Эй, а расписку тебе под подпись дать не надо? – Юл ловит кончик моего хвоста на спине и чуть дергает за него, дурачась.

– Давай, – феерично наглею, – и когда ты будешь забываться, я буду тебе расписочку под нос пихать.

Как бы я ни хотела… Как бы я ни цеплялась и старалась фокусироваться на происходящем…

Воскресенье заканчивается.

Проходит бесследно, оставляя в памяти только стопку мелких ярких моментов, как фотографии мгновенной проявки, яркие, красочные и такие же бесценные.

На одной из этих несуществующих фоток – огромное блюдо сладких пирожков. Я их лепила и пекла под руководством Снежки – ей ужасно хотелось доказать Юлу, что из неё учитель не хуже.

На другой фотке – разлетающиеся вдребезги бутылки на заднем дворе Вознесенских. Мужчинам очень уж хотелось спустить пар, и они вытащили ружья и ящик пустых еще ни о чем не подозревающих сосудов для вина. И мне тоже дали подержать. И пострелять. Правда…

Конечно, это для Ройха был такой удачный момент, чтобы постоять рядом, и под предлогом мастер-класса по стрельбе – меня потискать. И… молодец он, что не упустил возможность. Сама не знаю, как я, вся ватная от его близости, от горячего дыхания у самого уха умудрилась нормально на спусковой крючок нажать.

Но…

Это было…

И кончилось.

И вот пожалуйста, я уже обнимаюсь со Снежкой, а она щедро целует меня в обе щеки.

– Записала мой телефон? Молодец. Звони мне обязательно. Даже если ты прозреешь и бросишь этого озабоченного типа – все равно звони.

Вижу, как за плечом жены насмешливо покачивает головой Максим. В отличие от Снежки – он знает, где я работаю, это я успела понять по паре очень скользящих оговорок.

Скажет? Или нет?

Хочу ли я знать, какое мнение будет обо мне у Снежки, когда она узнает, что на её кухне начиняла кружочки из теста грушей с камамбером стритизерша из дешевой забегаловки?

Совсем не та, кто годится в подруги жене крутого адвоката.

Вот так и получается, что я её ввела в заблуждение. Снежка – романтичная фея, к которой не липнет грязь, считает меня стоящим человеком. Но я ума не приложу, как могла бы ей признаться. Не было для этого ни подходящей ситуации, ни безопасной формы.

Интересно, а как героиня Джулии Робертс в Красотке потом общалась с женами друзей своего мужа? И сколько вообще протянул их брак, если она все время себя чувствовала не дотягивающей?

– Катя, – слышу оклик Юла и выбрасываю из головы весь лишний хлам. У меня впереди – обратный путь в Москву. И все это время, пока я не вылезу из его машины у общаги, Юлий Владимирович Ройх будет для меня Юлом. На этом действительно стоит сосредоточиться!

В машине я первым делом лезу к его магнитоле. Вытягиваю его флешку, втыкаю свою, все-таки откопанную в недрах сумки.

– Это что еще за борзота? – Юл ловит меня за руку и щиплет за запястье. – Тебе кто разрешал музыку ставить?

– А что, нельзя? – наивно хлопаю ресницами, изображая из себя неискушенную девочку. – Совсем-совсем нельзя? А если я скажу, ну пожалуйста, Ю-у-ул.

– Ну все-все, – он встряхивает головой смеясь, – ставь свою Бритни Спирс или что там у тебя? Надеюсь, не полный комплект песен диснеевских принцесс?

– Отпусти-и-и-и и забудь… – дурачась напеваю, на что Юл закатывает глаза и зажимает барабанную перепонку ближайшего ко мне уха.

– Катюша, – терпеливым тоном проповедника произносит он, – тебе никто не говорил, что пение не твоя сильная сторона?

– Да, танцевать я точно умею лучше, – фыркаю и с удовольствием замечаю, как на лице моего собеседника проступает такое вкусное чувство согласия.

– Это однозначно, – произносит он вполголоса и машет в окно подошедшему Максиму, – да уезжаем мы, уезжаем!

– Ну и хорошо, – смеется в ответ Вознесенский, – потому что еще пару дней – и кровать в гостевой точно менять придется.

– Далась ему эта кровать, – ворчит Юл и разворачивается назад, чтобы аккуратно вывести машину из уже открытых ворот.

– Может, она ему от дедушки досталась. И он не хочет её потерять.

Юл бросает на меня короткий веселый взгляд.

– Тогда почему он поставил её в гостевой спальне, а не в своей?

– Понимал, что сам ухайдокает гораздо быстрее?

Он буквально давится смехом. Короткий задавленный приступ, ну точно, мы еще смутно помним, что по роли – строгий злющий профессор, а не вот этот обаятельный, щедрый на тепло и смех мужчина.

Смотрю на него, и где-то в груди, что-то тревожно щемит.

Потому что…

Давно уже не было так хорошо.

Давно уже я не могла просто так взять и забить на реальность и уехать из города, выключить телефон и не включать его больше суток. Потому что я…

Бывали времена, когда я едва заставляла себя подняться утром воскресенья. Потому что… Вечером на смену. Снова озабоченные козлы будут улюлюкать и кричать мне мерзости. Снова надо заставлять себя смотреть выше, улыбаться вопреки себе и думать о маме.

В этот раз так же тяжело мне дается утро понедельника. Я просыпаюсь по будильнику, выключаю его, и… не могу найти в себе силы выползти из-под одеяла.

Господи, какой же тяжелый день сегодня предстоит.

Сегодня всему универу станет известно, что я трахалась с Ройхом в библиотеке. Даже если Анька скинула запись только ректору, даже если ректор прослушает её не с самого утра – держу пари, до обеда Ройху устроят казнь, после обеда – эта сплетня сама собой разлетится от впечатлительных преподавательниц до озабоченных скандальными подробностями чужой жизни первокурсниц.

О вольном посещении библиотеки можно забыть. Хорошо если меня вообще туда на порог пускать будут.

Впрочем, это не проблема. И сплетни, шушуканья за спиной – тоже не проблема. Проблема в том, что начнется разбирательство. Обязательно начнется.

И вероятнее всего меня вызовут прямо к ректору на ковер. Могут даже отчислить. Но самое паршивое – придется встречаться с Ройхом. А меня сейчас даже от одной только мысли о нем тошнить начинает без всяких таблеток.

Он ведь…

Так вчера и не понял, почему я молчала все два часа, что мы ехали до Москвы.

Он говорил что-то там про универ, учебу, ответственность, что мне еще слишком рано даже думать о таких вещах…

Трахаться ночь напролет мне не рано – а думать о детях, рано, да-а-а!

И ладно, дети! Я же и вправду даже не думала, и понятия не имею, какое решение приняла бы, если бы это случилось.

Но ключевое тут – “я бы приняла”. Сама! Сама приняла решение, что мне делать с моим телом, принимать ли риски, пихая себе в рот всякую дрянь.

– Ты еще не можешь решать сама такие вещи, – твердил как заведенный Ройх, – не можешь, холера. Рано. Просто поверь мне на слово!

Возвращаемся к вопросу – если мне рано принимать важные решения, то за каким хреном мне не рано трахаться день и ночь? Что-то я не помню угрызений совести, даже когда он имел меня в библиотеке. Ни до, ни после, ни во время! Он ни в чем не сомневался, даже когда понял, что лишает меня девственности на библиотечном подоконнике.

Хотя, может, в этом и проблема?

Если совесть не просыпалась даже после таких морально не одобряемых вещей, то с чего бы ей просыпаться сейчас?

Просто – я девочка для траха. У меня не должно быть мнения, у меня не должно быть увлечений, я просто должна по щелчку его пальцев прыгать к нему – в постель, под стол, куда многоуважаемый профессор укажет.

И если профессор решил, что я не гожусь ни для чего больше, значит, я должна принять таблеточку. И не выпендриваться. И не задавать вопросов.

А чего я хотела? В отличие от той же Снежки, Ройх-то знает, чем я зарабатываю.

– Эй! – в мою спину прилетает тощая Оксанкина подушка, – еще две минуты, и ты даже кофе перед универом выпить не успеешь. Идешь?

Закрываю глаза. Хочу ответить “нет”. А потом понимаю, что руки отбросили одеяло, а ноги целенаправленно и деловито шарят по общажному линолеуму в поисках тапочек.

И правильно. Я и так уже дохрена прогуляла из-за Ройха. Этак я и вправду вылечу, и пилон станет не временным спасением, а единственным доступным средством заработка. Этого я допускать не собираюсь.

Если бы я знала, в какой улей тыкаю палкой…

Быть может, я бы усомнилась в том, стоит ли это делать. Ну, минут на пять. Потом бы все равно пошла. Потому что вопрос чистоты совести еще никто не отменял.

– Держитесь, Катя, – советует мне Васнецов, опуская на место телефонную трубку, – вам сейчас будет, ой, как непросто. Уверены, что готовы?

– Нет, – пожимаю плечами, запихивая под бедра мерзнущие ладони, – но я не собираюсь включать заднюю, если вы об этом.

Проректор смотрит на меня с сомнением.

И я его понимаю, на самом деле.

Я была так уверена тогда. С таким апломбом обвиняла. А теперь – хочу сжаться в комок и не говорить ни слова. Разумеется, так просто обойтись не может.

Для начала учебная часть собирает комиссию по этике, чтобы выслушать мое заявление. Пять свободных преподавателей – трое мужчин, две женщины – собираются в кабинете проректора в течение пятнадцати минут.

– Господи, опять Иванова… Опять из-за Ройха… – слышу перешептывание программистки и француженки.

Да, я на кафедре «звездный персонаж». А уж мои скандалы с Ройхом, пересдачи, оспаривания оценок ради стипендии… Легендарная личность. Легендарно торчу у профессорского состава поперек горла.

– И что у нас на этот раз? – интересуется профессор по архитектурному проектирования. Он был частенько третьим углом в наших стычках с Ройхом и регулярно выступал в качестве члена комиссии, принимающей у меня экзамены. Кажется, именно поэтому он единственный в кабинете, кроме самого проректора, кто смотрит на меня без осуждения.

– Повторите, пожалуйста, для членов комиссии ваше желание, Катя, – Егор Васильевич просит меня невозмутимо, даже нейтрально.

Я повторяю. На этот раз – не поднимая глаз, и до крови расцарапывая собственные пальцы.

Сначала – озвученные мной слова встречают тишиной. Враждебной, недовольной, и даже нейтральность нашего проектанта тает на глазах.

А потом на меня обрушивается водопад вопросов. И я даже не анализирую, чьи они. Просто отвечаю, кратко, бесцветно и бессильно. Наверное, чистосердечное признание и не должно быть другим.

– Вы понимаете, что признаетесь в том, что сознательно оговорили преподавателя?

– Да.

– Его сместили с должности из-за вашего обвинения.

– Знаю.

– Вам совсем не стыдно?

– Стыдно.

Сири и та бы вложила бы в эти слова больше интонационных эмоций. Я же – хуже чем робот. Силы хватает, только на то, чтобы выталкивать из груди звуки.

– Почему сознаетесь именно сейчас, Катя? – ровный голос ректора вклинивается между обвиняющими репликами членов комиссии, просто, как нож в масло входит.

Кажется, он спрашивает искренне.

– Совесть замучила, – мрачно бурчу я, – спать спокойно не могу и все такое.

– Вы пришли сюда по своему желанию? – продолжает донимать меня Васнецов, – и вам никто не угрожал?..

– Егор, Юлий не будет этим заниматься, – укоризненно вклинивается информатичка, – мы все его знаем.

– И все-таки я хочу услышать ответ Екатерины, – отрезает проректор, – и хочу проговорить для неё, что возможно, эта история закончится для неё отчислением. Если ей кто-то угрожает проблемами в учебе – это признание может выйти ей гораздо дороже.

– Сама, – измученно озвучиваю, – я пришла сама. Он даже не в курсе.

– Хорошо, – кивает Васнецов, снова берясь за телефон. Я обмираю, понимая, кому сейчас он будет звонить.

– Зайдите в мой кабинет, Юлий Владимирович, – очень официально требует Егор Васильевич, и сбросив вызов, смеривает меня испытующим взглядом, – вы готовы к очной ставке, Катерина?

Конечно, нет. Но кто ж мне даст от неё отвертеться?

С содроганием жду его появления.

Вроде совсем недавно разошлись, но… Я совершенно не знаю, как он может отреагировать на мою выходку. Хотя… Баба с возу – кобыле легче?

Ройх замирает в дверях проректорского кабинета, как только видит на стуле напротив стола меня. И это, наверное, единственный момент, когда я поднимаю глаза.

– Закрой дверь, будь так любезен, Юлий Владимирович.

– Что здесь происходит? – закрывая за собой дверь, негромко произносит Ройх, не спуская с меня прямого взгляда.

– А как ты думаешь? – заинтересованно уточняет Васнецов, прищуриваясь.

– Без вариантов, – хрипло отрезает Ройх, – предсказать можно только дураков, Иванова, увы, к этому сословию не относится.

Готова поклясться, что это «увы» разные слушатели слушают по разному. Я – скептично думаю, что, возможно, будь дурой – и забила бы на эту впихнутую без спроса таблеточку. И вправду – побеспокоился ведь, чего возмущаться.

Профессорат – они наверняка уверены, что Ройх все еще хочет меня отчислить. Васнецов…

Если он хотя бы догадывается про меня и Ройха…

От греха подальше опускаю глаза.

– То есть ты не в курсе, что Иванова хочет отозвать свою претензию на домогательство? – Васнецов даже не скрывает свой испытующий тон.

Я готова поклясться, что слышу скрип чьих-то зубов.

Интересно, ему вообще угодить можно?

Оговорила – ненавидит. Отзываю обвинение – зубами скрипит.

– Я никогда не отрицал, что тот случай действительно имел место, – наконец негромко произносит Ройх, – и сейчас проговорю это. Я действительно допустил тогда ряд вольностей в адрес Катерины. Ей нечего отзывать. Ту запись слышали все члены преподавательского состава.

Я отчаянно впиваюсь в его лицо взглядом.

– Что ты несешь? – спрашиваю мысленно.

– А ты? – так же беззвучно он двигает бровями.

– Иванова утверждает, что осуществила осознанную провокацию, – задумчиво произносит Егор Васильевич, – что сделала не один намек на желание… сдать зачет неинтеллектуальным способом.

Как виртуозно он это описал. Вах! А я-то использовала просто «переспать за зачет».

– Я вас умоляю, – Ройх насмешливо морщится, – её намеки не имели никакого значения. Она просто не замечала моих. Поступавших гораздо раньше.

Господи…

У меня волосы на спине дыбом встают.

От его откровений осуждения на лицах матрон из комиссии становится все больше. И адресовано оно уже не мне.

– Я предлагаю отправить Иванову на занятие, – Ройх бросает взгляд на часы, – меня сейчас подменяет наш аспирант Тищенко, лекцию он дочитает до конца. А мы урегулируем этот вопрос…

– Нет! – я вскакиваю на ноги, сжимая кулаки. – Я никуда не уйду, пока не будет зафиксирован мой отказ от всех претензий.

– Сама не уйдешь – я могу и вынести, – ровно произносит Ройх, глядя мне в глаза, – и хоть три обвинения в домогательствах потом строчи.

У меня в груди со звучным бульком лопается поднявшийся пузырь злости. Я прямо чувствую, как со дна моей души поднимается еще один.

– Я приду на ученый совет, – чеканю с вызовом, глядя Ройху в глаза, – и могу при тамошних старперах показать, как лезла к вам на колени, Юлий Владимирович. И поцелую вас как тогда. Думаю, все вас поймут. Вы же мужчина, а не евнух.

Ох, какой убийственный у него становится взгляд.

Мог бы уже понять, что я никогда не мелочусь со ставками.

Ройх размыкает губы…

Только звучный хлопок проректорской ладони по дубовой столешнице и спасает всех зрителей от еще одной нашей с Ройхом вербальной дуэли. Которых стены этого университета и так видели слишком много.

– Уважаемые члены комиссии по этике, – проговаривает Егор Васильевич отстраненно, – я прошу у вас прощения, но не могли бы вы оставить меня наедине с этими двоими. Это должно сэкономить время нам всем.

Члены комиссии, совершенно ошалевшие из-за нашей с Ройхом баталии, подчиняются проректору без всяких возражений. Только переглядываются и сразу же выходят.

В кабинете остается три человека.

А потом…

– Господа, меня мало волнует, что вы трахаетесь, – абсолютно бесстрастно озвучивает Егор Васильевич.

– Не трахаемся мы! – возмущаюсь я.

– Пока что… – нагло вворачивает Ройх с самоуверенной ухмылочкой. Руки прям чешутся засветить ему по морде.

– Пока, уже – мне это не интересно, – отрезает Васнецов так же нейтрально, – у нас ученый совет послезавтра по вопросу перевыборов декана для строительного факультета. Вы сейчас уже почти сорвали мне это мероприятие. Отсюда вы выйдете только после того, как мы разрешим эту вашу дилемму с домогательствами.

– Нечего разрешать, – Ройх пожимает плечами, – если меня не переизберут с имеющейся старой претензией – пусть не переизбирают.

– Ваш голос, Катерина? – взгляд Васнецова падает на меня. – Вы хотите сказать, что пойдете на любую идиотскую выходку, лишь бы доказать собственную виновность?

– Пойду, – киваю без сомнений. Сейчас – уже даже из принципа.

– Зачем ты в это лезешь? – интонации Ройха спускаются до тихого рыка. – Тебя никто не просил.

– А меня не надо просить, – огрызаюсь, скрещивая руки на груди, – если я могу хоть что-то исправить – сама все сделаю.

– Ничего ты уже не исправишь, холера, – цедит Ройх, глядя на меня с явным желанием высосать всю кровь, – после того, как ректор получит запись, в которой ты треплешься про библиотеку – я все равно не смогу вернуть должность. На кой ляд ты лезешь на рожон и пытаешься добиться собственного отчисления?

– Затем, что если я сейчас отзову претензию, тогда есть шанс, что тебя после этой записи хотя бы совсем не уволят, – рычу в ответ, потому что нет моих больше сил сдерживаться. Он меня уже конкретно достал.

Нах мне не нужно его благородство. Своего – хоть залейся, хоть упейся, хоть утопись!

Слева прокашливается проректор. Как гром среди ясного неба – напоминание, что мы вообще-то тут не одни. Забылись – причем оба, Ройх, как и я, откровенно сконфуженно косится на Васнецова.

– У вас все очень запущено, господа, – Егор Васильевич неодобрительно покачивает головой, постукивая ручкой о край стола, – но как я уже и говорил, мне на это плевать. О какой записи вы говорите? Что должно выплыть?

Так уж выходит – мы переглядываемся как сообщники.

– Ну же, – поторапливает Егор Васильевич, – господа, я не могу вам помочь, если не знаю, в чем именно вам нужна помощь.

– Вряд ли ты тут поможешь, – Ройх покачивает головой, – даже твои возможности не безграничны.

– И все-таки?

Под пытливым взглядом второго лица в университете стоять оказывается неудобно. Я бы с большим удовольствием спряталась от него куда-нибудь – хотя бы в шкаф, а лучше – за Ройха. Но я ограничиваюсь тем, что просто сажусь в кресло. Замечаю пристальный взгляд Ройха. Понимаю, почему он молчит. Это ведь не только на него компромат. Но и на меня. Информация о том, что я трахалась с преподавателем в библиотеке вряд ли хорошо скажется на моем личном деле. А сколько на мою голову выльется грязи…

– Расскажи, – я пожимаю плечами, – все равно все узнают уже вот-вот.

Ройх чуть покачивает головой, будто имеет какие-то возражения против этой мысли, будто знает способ, по которому я поднимусь со дна. Но все же начинает. Скупо, неохотно, выдавая Васнецову детали только благодаря его въедливым уточняющим вопросам.

– Ох, Юл… – в конце рассказа Егор Васильевич прикрывает глаза ладонью. Да-да, без фейспалма эту историю слушать невозможно.

– Я ведь тебя просил вести себя потише…

– Строго говоря, в тот раз мы и были тише воды, ниже травы. Нас никто не слышал. Да, холера? – от его развязного тона меня бросает в жар. Я понимаю, что он делает этим своим демонстративным пренебрежений правил и норм. Пытается переключить огонь на себя. Любыми средствами.

Впрочем, Васнецову, кажется, и правда фиолетово, что и как говорит Юл. Он явно где-то на своей волне. Минуту думает, потом встает из кресла. Зарывается в ящик стола. Достает ключи, а я успеваю заметить блестящий браслет наручников, прикорнувший сбоку от бумаг. Ох, ничего себе. Это ему зачем? Нерадивых студентов к граниту науки приковывать?

– Посидите тут десять минут, господа, – произносит Егор Васильевич, закрывая ящик и пряча от меня его интересное содержимое, – десять минут. Не убейте друг друга, умоляю. В этом году нет в смете ремонта моего кабинета.

– Ты идешь… – Ройх замолкает, предлагая другу самому закончить его вопрос.

– К ректору, – отрезает Егор Васильевич, – спасать ваши задницы от расправы. Если успею до того, как он или его секретарь прослушают запись – вы спасены, нет – рекомендую вам обоим готовиться к худшему. Филимонов и так на пределе терпения, и вы уже в печенках у него засели.

Тишина, в которой Егор Васильевич нас оставляет – глухая, густая, колючая. Я не смотрю на Ройха, а вот он на меня очень даже. И взгляд у него, ой, какой недобрый.

– И почему это я не помню, как ты ко мне на колени лезла на зачете, холера?

– Откуда же мне знать, – с вызовом отвечаю, – очень похоже на ранние признаки склероза. Вы с врачом советовались? Может, он вам витаминки какие пропишет?

– Я тебе сам сейчас пропишу витаминок, – в его голосе тьма и бешенство, от них бежит по спине волна за волной мелких мурашек.

Я кошусь на висящие на стене часы.

– Восемь минут в резерве. Даже если я буду согласна – вы почти нихрена не успеете. А я не буду согласна, так что…

Вижу краем глаза, как меняется его лицо. Он согласен. Ну и ладушки.

От греха подальше отхожу к окну. Это на самом деле самый удобный способ под предлогом праздного любопытства отвернуться от собеседника.

Другое дело, что это дает лишь повод на него не смотреть. Но остаются и другие чувства.

Скрип… Паркет в кабинете проректора красивый, но не новый. И требует ремонта. И даже под неторопливыми, осторожными шагами половицы поскрипывают.

Скрип. Скрип. Скрип.

Я могу сказать себе, что ненавижу его, что не хочу быть его развлечением, что могу просто взять и уйти. Я все что угодно могу себе сказать. Это не изменит того, что от одного только запаха соли и эвкалипта – горьковатого и терпкого его парфюма, обволакивающего меня почти осязаемым облаком, у меня во рту становится суше, чем в самый жаркий день в Сахаре. А еще…

Я его чувствую. Не только запах, но еще и жар, сухой и терпимый, когда между нами хотя бы шесть шагов, и достигающий температуры вулканического пекла, как только он оказывается рядом. Так близко, что ему не приходится тянуться, чтобы провести пальцами вдоль по моей спине.

Черт…

Тихий всхлип срывается с моих губ бесконтрольно. Придушенное удовольствие, задавленная, но не убитая насмерть ответная реакция. Мое чистосердечное признание и мой приговор.

– Что, совсем-совсем не согласилась бы? – Ройх шипит мне на ухо жестоким пьянящим шепотом, а сам – уже стиснул и прижал меня к себе. Пока еще не лапает, просто скользит по моему телу змеями-руками. И такая в нем сила, что гордость решает даже не разлеплять глаз. Ори не ори, брыкайся не брыкайся – это мертвая хватка спрута. У меня нет шансов выбраться из неё. Тем более сейчас, когда задремавший было яд снова зашумел в моей крови.

– Кажется, у меня вполне себе были шансы, – шепчет Ройх, смакуя свой триумф, упиваясь каждой секундой слабости, за которую я себя презираю.

Нельзя быть такой, нельзя поддаваться на желания клятого женского «передка»!

– Знаешь, ты просто могла бы спросить, как ты можешь сгладить свою вину, – мурлычет Ройх, а губы, жаркие его губы находят уже по привычке чувствительную точку под мочкой моего уха, – я бы с удовольствием подсказал тебе пару способов. Нарываться на неприятности было необязательно.

Можно подумать – ничего не произошло. Можно подумать, полчаса назад я не сказала ему, что сближение с ним было плохой идеей. А еще можно подумать – он телепат, потому что именно в эту секунду он произносит.

– Мне плевать, сколько ветра в твоей голове, холера. Но я тебе не позволю рвать то, что между нами. Слышишь?

– Я. Не. Ваша. Вещь.

Я пытаюсь просто выпутаться из его рук, но с учетом того, что Ройх оказывается против – это перерастает в очень сдержанную потасовку. Когда я изо всех сил раз за разом отталкиваю его от себя, а он – настойчиво пытается удержать меня в своих тисках.

Сложно.

Но получается.

И в какой-то момент у него кончается терпение, он останавливает свой носорожий натиск, замирает в паре шагов от меня и буквально стискивает мою душу яростным взглядом.

– Ты…

– Я все вам сказала! – резко перебиваю его. – Я не согласна быть девочкой, за которую вы все решате – когда трахаться, когда принимать таблетки, когда беременеть. Вам абсолютно плевать на мое мнение. Ни черта у нас с вами нет. И ни черта не выйдет.

– Холера! – он требует моего внимания, но я прекрасно знаю, что не могу себе этого позволить. Встряхиваю головой.

– Мы потрахались. Было весело. Но пора остановиться. Услышьте меня хотя бы сейчас.

Он молчит. Молчит, и от этого мне на самом деле жутковато. Потому что все это время его глаза сосредоточенные… И совсем не добрые!

– Ты сама об этом пожалеешь, холера, – произносит, наконец. Это похоже… На согласие? На угрозу?

Я не успеваю обдумать это плотнее. Именно в эту секунду дверь проректорского кабинета распахивается, и проректор в компании… ректора.

Круть.

Как кстати окошко рядом – очень хочется выпрыгнуть.

– Вы! – Павел Андреевич Филимонов, при котором все нерадивые студенты нашего Универа не только открывают в себе тайные скважины со знаниями, но и натурально учатся проходить сквозь стены и проваливаться под пол, останавливается чуть ли не на пороге и обозревает нас с Ройхом концентрировано гневным взглядом. – Вы знаете, как мне надоело постоянно слышать ваши фамилии?

– Не пугайте девчонку, господин ректор, – отстраненно комментирует Ройх, – лучше давайте по делу. Вы меня увольняете? Отчисляете Иванову?

– Я бы вас обоих выпер, – мечтательно вздыхает Филимонов, – быстрое и качественное решение проблемы, – со вздохом косится на скептическую физиономию проректора, – да уж больно надежные у вас заступнички.

– Это имеет значение при выясненном факте аморального поведения в стенах университета? – Ройх говорит устало – кажется, его ужасно притомил этот вопрос. Впрочем, меня тоже. Я сама устала. Хочу на лекцию. Согласна даже на три экзамена за день. Лишь бы от ректорского убийственного взгляда подальше.

– А ты не веди себя аморально в стенах университета, Юлий Владимирович, – веско припечатывает ректор, потом оборачивается к Васнецову, – я не думаю, что выступление Ивановой на ученом совете необходимо. Пусть пишет отказ от претензий и льет туда как можно больше сожалений и раскаянья. Дисциплинарку она получит, но без отчисления.

Господи. Честно говоря… И не надеялась это услышать. Думала, если ректор лично пришел – точно выгонят. И четвертуют на дорожку.

– У меня сложилось ощущение…

Ройх заговаривает, только когда ректор, обдав нас праведным взором на дорожку, отчаливает, а Егор Васильевич кладет передо мной белый лист бумаги для покаяния.

– У меня сложилось ощущение, – проговаривает Ройх медленно, пока я строчу свой отказ от претензии, – что ректор не в курсе, что я уже…

– Вертел на болте и этику, и уважение к университету? – насмешливо заканчивает Васнецов. – Да. Не в курсе. Никакой записи в его почте, в почте его секретаря, и вообще на учебном сервере обнаружено не было. Ни одной анонимки. Ничего. Вы уверены, что компромат вообще был?

– Я сам лично его слушал, – тихо произносит Ройх, – мне было озвучено, что если я не выполню условия, запись полетит к ректору на личную почту.

– Я все забываю озвучить очень важный вопрос, – Егор Васильевич приземляется за свой стул с очевидным облегчением – он, кажется, от ректора ожидал скандала, – кто является нашей угрозой? У кого запись? Я так понимаю, не у Ивановой?

Я кошусь на Ройха украдкой.

За все это время ни имя, ни фамилия Аньки не озвучивались ни мной, ни им. Мной – просто потому, что я понимаю, если что – она легко выйдет из воды сухой. Папа-журналист вполне себе состряпает для доченьки оправдательную статейку, изобличит меня как легкомысленную студенточку, решающую свои промахи в учебе с помощью симпатичной мордашки, и вуаля – я получу приказ на отчисление, Ройх – приказ на увольнение, наш дивный, престижный универ – жирное пятно на карме.

Почему не озвучивал Анькину фамилию Ройх? Да уж навряд ли одна я такая умная и осознаю рискованность этого хода. Он наверняка тоже понимает. Опять-таки если что, меня и в попытке побоев можно обвинить.

Хотя мало я и нанесла ей тех побоев. Прикидывающаяся лучшей подружкой дрянь заслуживала гораздо большего.

– На текущий момент я не думаю, что мне стоит сдавать тебе этот источник, – ровно отвечает Ройх Васнецову. И тому, кажется, не особо приятно это слышать. Потому что лицо у него сразу меняется.

– А потом, когда запись все-таки выплывет, мне за тобой разгребать?

– Нет, Егор Васильевич, ни в коем случае, – чопорно, и очень-очень сухо откликается Ройх, – я разберусь сам.

– Я тебя убью когда-нибудь. Тоже сам! – проректор убийственно щурится. – Изыди, Юл, терпения моего уже нет на рожу твою смотреть.

– А комиссия?

– Без сопливых с комиссией разберемся, – мстительно откликается Егор Васильевич, и я не удерживаюсь – хихикаю, и тут же прячу лицо от двух пылающих негодующих взглядов.

– Иванова, кайтесь, не отвлекайтесь, – мученическим тоном советует мне проректор.

– Да каюсь я…

Каялась письменно, каялась устно – при комиссии. Члены комиссии посматривали друг на друга, хмыкали многозначительно, думали… совершенно не то они думали.

Что молодо-зелено, что, ну, Юлий Владимирович и отжег – закадрил студенточку, что ну и страсти у нас тут творятся, как в мексиканском сериале.

Какие страсти…

Если бы!

Увы, но ими у нас даже и не пахнет.

Страсть может свернуть горы, не то что чью-то заоблачную гордыню.

Мне хочется в это верить, по крайней мере. Может, лет через двадцать я и одумаюсь, и буду с тоской вспоминать свой бурный роман с университетским преподавателем, а сейчас – я даже романом его назвать не могу. Так. Безумной интрижкой, в ходе которой я случайно сожгла свое сердце до черных углей. Ничего особенного. Время, говорят, лечит такие болячки.

Я не выхожу из кабинета проректора, до тех самых пор, пока мне не дают собственноручно пропустить злополучную свою претензию через офисный шредер.

– На память возьмете? – насмешливо спрашивает Васнецов, кивая на горсть бумажных полосок, оставшихся от моей претензии.

– Будто бы я эту историю без напоминалок смогу забыть, – сметая мусор в урну, откликаюсь я невесело. Обреченно встаю, понимая, что кровь из носу – а на вторую пару к Ройху мне идти все-таки придется.

– Катя! – проректор окликает меня через несколько шагов.

Я оборачиваюсь. Ему еще галочку в графе “и душу свою согласна продать на веки вечные” поставить нужно?

– Егор Васильевич?..

– Будьте осторожны с красными юбками, Катя, – туманно и очень загадочно советует Васнецов, – кто знает, где они мелькнут. Кто их увидит… Мы сгладили текущий конфликт, но… Это не дает вам повод вести себя… опрометчиво.

Красная юбка… Опрометчивое поведение…

Вор всегда знает, когда на нем горит шапка. Вот и я мгновенно понимаю, что речь о том незабываемом дне в кабинете декана, когда я сидела под столом у Ройха. И… не только сидела.

– Я… Буду осторожна… Да… – краснею как рак, бормочу какую-то ересь и из проректорского кабинета вылетаю пробкой. Останавливаюсь только пролетев поворот коридора. Боже… А проректор-то все знал, получается… Капец! И как я ему теперь в глаза смотреть буду?

Как хорошо все-таки, что он это откровение мне после покаяния сказал. А то бы я и двух слов не связала.

Вытаскиваю из сумки телефон, чтобы оценить, сколько времени осталось до конца пары и стоит ли на неё идти, если осталось мало, и к своему удивлению вижу на экране СМС от Ройха.

У нас с ним… Похабная переписочка, если быть откровенной.

И только последнее сообщение более-менее похоже на сообщение преподавателя студентке.

“Найди Капустину и спроси, что она хочет за запись. На паре её нет. Была, да сплыла”.

Хорошее ЦУ.

На самом деле – сама хотела это сделать.

Миссия – найти и не прикончить…

Честно говоря, пока я планировала свои «розыскные мероприятия» – придумала сразу несколько последовательных маневров, что буду делать, если простейшее – взять и позвонить, по хорошо известному мне номеру – не сработает.

В конце концов, я знаю, в каком доме Анькин парень снимает квартиру. И знаю, что консьержа там нет, а вот бабушка-соседка, глухая и открывающая всем без разбору – очень даже есть.

А если Аньки нет на квартире Илюхи, то можно же и до её маменьки дозвониться. Маменька у Аньки беспокойная. И очень печется, чтобы беспутная дочечка все-таки получила образование. За новость о прогуле – может словить мегеру и отнять у Аньки её модненькую машинку. Для Капустиной это почти то же самое, что ампутировать ноги. Как же она, и на новой вписке без тачки появится?

Размышляю об этом, и ощущаю, как же сильно я на неё по-прежнему злюсь. Она бесит меня всем. Особенно тем, что я не разглядела в ней двойного дна. Гнили вот этой стервозной.

Ладно!

Зачем бесцельно булькать ядом внутри себя, если им можно прицельно плюнуть в своего обидчика? Пора приступать к реализации своей мести, и первый шаг на этом пути – позвонить бывшей подружке. А уж потом…

К моему удивлению, Анька берет трубку после третьего гудка. И обламывает мне такой продуманный план возмездия.

– Я уж думала, не позвонишь, – её голос звучит язвительно, – боже, неужто ты мне деньги вернуть решила?

– Только после того, как ты вернешь мне все курсачи, что я для тебя делала, – холодно отрезаю я. Совесть даже не шевелится. Она у меня такая – любит спать в тени моей злопамятности.

– Ух-ты, ух-ты, какие мы грозные, зу-у-убы отрастили, – Анька хихикает, и именно в эту секунду я понимаю, что её голос звучит не очень-то и трезво, – и чего ты хочешь от меня, свет моих очей, лучшая подружка, сестрица моя не по крови, а по духу?

Слушать вот это все – почти то же самое, что ощущать, как тебя распарывает острый нож.

Ага. Именно так мы и считали, сдружившись насмерть с первого курса. Ночевки, девичники, совместные тусовки… Мы даже ради хохмы придумали свое приветствие, как подростки, просто потому что это прикольно же!

Как можно думать об этом и не испытывать боль – не понимаю.

– Я знаю, что ты не послала ректору ту запись, – произношу сквозь зубы, – что ты за неё хочешь?

– А кто спрашивает? – Анька опять-таки пьяненько хихикает. – Катя Иванова или Юлий Владимирович?

– А ты что, решила у него выбить поблажки на экзаменах до защиты диплома? – язвительно уточняю я. – Что, на свои мозги уже нет надежды?

Это казалось обычной грызней двух рассорившихся девиц, но… Закончилось это странно. Ни привет, ни до свиданья, просто глухой удар чего-то твердого в динамик и обрывок пронзительного, протяжного воя на фоне. И лай. Высокий такой, визгливый, знакомый…

Это лает шпиц ПростоФиля, противная псина той самой глухой бабуленции.

Что ж…

Значит, бухает Капустина уже дома.

Как хорошо, что снимают они недалеко от универа. Дойду до неё прям щас. На пару к Ройху опоздаю – что ж, он ведь сам меня послал о судьбе записи справиться.

Только бы не убить её… Только бы не убить…

А еще – желательно не покалечить. С неё ведь станется – и в полицию пойти, и побои снять, и в меня пальчиком тыкнуть. И идти мне с моим «любимым» братцем по этапу, в соседней шеренге – которая только для девочек…

Какая удивительная вещь – мой боевой настрой. Я искренне уверена, увижу Капустину – буду едва сдерживаться от того, чтобы не отпинать её ногами. Потому что… Столько вранья! И ради чего?

Ради того, чтобы отомстить преподу, который не позволил залезть к нему в штаны?

Блин, когда я складываю два и два – меня снова начинает подташнивать от ярости.

Господи, как же долго она прикидывалась другой. Не этой, долбанутой стервой, что не принимает отказов, а… другой. Отзывчивой, верной подругой. Из тех, что сныкает случайно выпавшую на экзамене шпору или прикроет перед навязчивым придурком на вечеринке, послав его подальше.

Мне даже было несложно ей помогать, несложно объяснять простейшее – а по началу она не знала даже азов геометрии, мягко говоря, вводя меня в ступор – это ведь профильный предмет, по нему очень жесткий вступительный…

Неважно.

Все это неважно.

Я не должна думать о том, какой Капустина для меня притворялась.

Лишь о том, как мне не допустить нанесения урона моей нынешней жизни. И… Ройха все-таки хорошо бы выручить. Он мудила, конечно, и относится ко мне как к какой-то безмозглой дурочке. Но все же…

Преподаватель он крутой.

Специалист – тоже. Я все воскресенье в любую свободную от встреч с белым другом минуту любовалась на потрясающе легкую, изящную в своей элегантности и современную фазенду Вознесенских.

Я бы хотела продолжать учиться у такого крутого архитектора.

Хотя бы учиться…

Я налетаю на эту мысль как на риф посреди тихой заводи. Останавливаюсь, чтобы перевести дух и сосредоточиться на цели снова… И… Понимаю, что не одна стою посреди двора Анькиного дома.

У её подъезда неожиданно для середины рабочего дня толпится человек пятнадцать. И все какие-то… Охреневшие. И то и дело задирают головы вверх.

– Что там такое, – тереблю я дворника за рукав, одновременно пытаясь выглядеть – как при минимуме толкучки добраться до подъезда?

– Девка какая-то. Прыгать собралась.

Чего-о-о-о?!

Я пячусь назад, задираю голову и сама.

Вижу её…

Стоит на внешнем краю балкона, смотрит вниз, со своего восьмого этажа. Ветер полощет в своих струях светлые её волосы.

Впрочем, видеть цвет волос мне не было нужды – я узнала Капустину по одним только штанам кораллового цвета. Вместе покупали.

Нет слов, один вопрос только.

– Аня, ты ебанулась?

И надо скорей его задать лично. А то… Могу и опоздать!

Я вхожу в толпу словно раскаленный нож в масло. Знаю, что так всех распихивать локтями невежливо, но… Мне надо! Мне очень надо! Прям щас!

– Вызвали уже полицию, – слышу за спиной голос дворника, – а так хата заперта, без них не вскрыть!

– Откройте, – я лихорадочно сгребаю за рукав первого попавшегося мне на глаза знакомого. Точно видела в лифте, точно из этого подъезда. Парень и так-то выглядел очешуевшим, а моя вставшая дыбом сучность явно впечатляет его еще сильнее. Двери подъезда открываются передо мной с противным писком. Будто бы даже слегка издевательским.

– Ты не успеешь! – слышу я, кажется, даже в шевелении воздуха.

Лифт – сволочь, еле тащится. Но на восьмой, по лестнице, бегом… Я точно не заберусь быстрее. Господи, только бы не застрять…

Весь свой хлам из сумки я вытрясаю, как только вылетаю на лестничной площадке. И все летит во все стороны, второй раз за сегодняшний день. Только сейчас ловить разлетевшиеся листы мне некогда.

Мне надо… Да где же!

Тысячу лет назад, кажется, в прошлой жизни, я возвращалась с Анькой из клуба с шумной, развеселой тусовки. Подружка была навеселе и не могла удержать ключ ровно, чтобы в скважину вошел. Я – смогла. И по инерции сунула связку её ключей в свою сумку. Потом вернула, но ключ от входной двери зацепился за скобу скоросшивателя и слетел с брелочного кольца.

Позже, я не один раз натыкалась пальцами на дурацкий ключ, думала, что надо бы его вернуть, и почти сразу теряла эту необходимость из головы. Анька – давно сделала новый дубликат, и сама постоянно забывала напомнить.

И…

Господи, как хорошо, что я сегодня сумку взяла. Могла же взять рюкзак!

Как водится, скотский кусочек металла не находится сразу,находится спустя долгих несколько минут розысков, да не где-нибудь – а за покладкой, так что приходится искать, в какую это дырку он умудрился провалиться.

Ура!

Руки с ключом трясутся почти так же, как у Аньки после той вечеринки. Но я каким-то чудом попадаю. Проворачиваю. Дергаю тяжелую дверь!

Господи, какое счастье, что вторую дверь никто не запирал!

Лечу сквозь квартиру, перескакивая через раскиданные шмотки… И… Бутылки… Добрую дюжину винных бутылок темного стекла. Охренеть не встать…

Да, Капустина не аккуратистка, да, «творческая преисподняя» – самый комфортный стиль жизни для неё, но… Чтобы так… Да еще и такое ощущение, что сюда заглянул облезлый зверик – запой…

Куда Илюха смотрит?

Ответ на этот вопрос я получаю, когда замедляю шаг, проходя через спальню, ведущую к балкону. Когда вижу опустевшие книжные полки, на которых раньше Илюха выставлял свои томики современных лит-РПГшников, пустую и настежь распахнутую его половину шкафа.

Он ушел? Бросил Аньку? Так она из-за этого?..

Мысль я додумать не успеваю. Замираю на балконном пороге, глядя на напряженные, уже начавшие синеть костяшки Анькиных пальцев вцепившиеся в перила.

Ничего не говорю, но Анька все равно ко мне оборачивается. И её глаза – они пустые-пустые, только ветер в них и свистит.

– Привет, Катена, – буднично улыбается, будто и не стоит над гребаной восьмиэтажной бездной, – не поможешь мне?

– Помочь? – спрашиваю растерянно, потому что стоило подойти к ней – и одолел ступор.

Что вообще предлагается говорить в такой ситуации?

Может, она случайно туда вылезла? И обратно уже не может?

Как можно на ту сторону балконных перил на восьмом этаже вылезти случайно?

– Толкни меня, пожалуйста, – Анька произносит это спокойно, как будто просит списать задачку, – я… Мне пиздец как страшно…

– Ты с ума сошла? – спрашиваю сипло, ощущая, как мелко дрожат руки.

– Что, не хочешь мараться? – Анька приподнимает бровь. – Да, понимаю. Еще посадят из-за меня… Ладно. Я сама. Сейчас…

Все происходит быстро, в считанные мгновения.

Она покачивается вперед, в последний момент – не выпускает перил, но… срывается ногой с мизерной бетонной кромки.

Я слышу короткий Анькин вскрик.

Я вижу лишь только смазанный воздух.

А потом – ощущаю себя у стальной балконной “оградки”. В три погибели согнувшись, повиснув на пузе, обеими руками стискивая… запястье этой идиотки!

Поймала. Я её поймала!

Только вот… Бля!

Дальше-то что…Глаза медленно, но верно осознают высоту на которой мы висим. Мозг в панике отмечает, что перила подо мной пошатываются.

Мы снова с Анькой встречаемся глазами.

Самый кошмар в том, что я не вижу в них страха.

Слышала, самоубийцы могут в последний момент испугаться за свою жизнь. А она…

– Отпусти, – то ли просит, то ли требует… А у меня руки, сука, потеют!

– Нахер иди! – рычу и пытаюсь подтянуть её повыше. Ну давай, Катя! Ты же тренируешься! Ты же только силой сжатых бедер можешь держать вес своего тела на пилоне.

Ага! Только пилон-то не находится на высоте двадцати четырех гребаных метров. А меня от высоты уже начинает подташнивать.

– Отпусти, я…

Анька не успевает заговорить. Два мужика в МЧСовской форме, невесть откуда взявшиеся, берут меня в клещи. Меня – за шкирку, Аньку – за руку, выволакивают нас наверх. Никогда не думала, что буду бесконечно счастлива тому, что меня практически швырнут на кафель. Более того – лежу на нем, смотрю в гребаное небо, и смеюсь как истеричка.

Господи, я надеюсь, вот на этом припасенный для меня трэш у тебя закончился?

Зря надеюсь!

– Ну и какая из них наша прыгунья?

– Грузим обеих, разберемся в отделении…

– Ваши подписи нужны тут, тут и вот тут…

Мне приходится сосредоточиться на листе, который ко мне пододвинули. А то черт знает, может, мне какое чистосердечное признание суют, видя, в каком я раздрае. Подпишу, и заломают меня!

Даже не думала, что меня так размажет.

Хуже ничего нет, чем неоправданные романтические ожидания.

Романтические, так точно. Спорить с этим бесполезно уже.

Только любовь может закрыть тебе ладонями глаза, только любовь может оспорить очевидные вещи, только любовь может так мучительно выворачивать тебя эмоциями наружу из-за всякой ерунды.

Откуда я знаю? Я великий теоретик! Именно поэтому, прямо сейчас, я понимаю, что все плохо. Я по уши влюблена в Юлия Владимировича Ройха. А ему на меня плевать!

– Тот перец из новостей говорил кому-то, что будет вам награду выбивать, – шепотом комментирует капитан, протокол которого я сейчас читаю.

– Да шел бы он со своими наградами, – вздыхаю и неуклюжими пальцами берусь за ручку. Все вроде в норме. Угон мотоцикла, кража буханки хлеба и разбойное нападение в моем протоколе не упоминаются.

Шутки получаются несмешными даже для самой себя.

Но я наконец-то свободна. И наконец-то одна.

Да-да, Капустину отец увел почти сразу. У неё, мол, психотравма, она не готова к допросу, но по повестке они придут, разумеется. А меня попросили остаться и подписать показания. Я осталась.

Честно говоря – не очень-то и хотелось уходить одновременно с Капустиными. Анькин отец еще с прошлого года ведет в отношении меня какую-то странную ледяную войну. То есть не только всячески игнорирует мое присутствие рядом, но и раз в две недели стандартно заводя с Анькой речи про то, что не стоит дружить со всякими отбросами.

Что ж. Он, наверное, должен быть счастлив сейчас!

Я выхожу из участка в ночную весну и замираю на разбитых ступеньках. Внюхиваюсь в темноту.

Москва не умеет спать, у неё вечная бессонница. И не сиять она не умеет – эта вечно молодящаяся престарелая светская львица, которая даже спит в полном макияже, на случай «а вдруг умру и поеду в морг некрасивая». Но ночь все равно хороша. Больше тишины, больше уединение, больше…

– Би-бип!

Звук автомобильного клаксона оказывается настолько неожиданным, что я аж подскакиваю. За пять секунд, что ищу глазами на парковке сигналившую тачку, успеваю и разочароваться и обнадежиться. Он? Неужели он? Почему так поздно? Но ведь приехал же!

Увы. С парковки от темного джипа мне машет Анькин отец.

– Тебе не стоит в такой поздний час ходить одной по городу, – произносит он, когда я подхожу и выжидающе на него уставляюсь, – я подвезу тебя до общаги, Катя.

– Метро еще работает.

– Да, но в метро мы не сможем поговорить.

Я не хочу сейчас говорить. Я хочу спать и под одеяло. И чтоб Юл меня обнял так, как он умеет. Так что весь мир вздыхает и соглашается ждать. Столько, сколько нам требуется.

Впрочем, ладно. Разговоров я не боюсь.

– А Аня?

– Аня уехала с матерью домой, – Игорь Андреевич улыбается мне как своим зрителям. Да что с ним такое? Он что, забыл, что на дух меня не переносит?

Эта загадка кажется настолько интересной, что я как-то быстро оказываюсь в пассажирском кресле и ловлю себя на том, что просто таращусь на пролетающие мимо огни.

– Вы поговорить хотели, – напоминаю я.

– Да, да, – Капустин-старший недовольно морщится, будто мысли его коснулись какой-то не самой приятной темы, – хотел извиниться, Катя. Ни я, ни Маша не поощряли вашу дружбу с Аней.

– Это слабо сказано, – критично замечаю я. Мне сейчас нечего терять, и потому я позволю себе быть откровенной. Анька рассказывала, её даже шантажировали порой, то содержанием, то еще какой-то херней, лишь бы она поменьше со мной общалась.

– Катя, ты вообще знаешь, чем занимался твой отец? – тон Игоря Андреевича становится каким-то очень острым. Испытующим. И сразу становится ясно, что это не просто вопрос.

Так устала от тайн. Но в последние сутки они буквально из рога изобилия сыплются на мою несчастную голову. И от них уже даже тошнит слегка. Но… Тупо молчать, когда мне задают такие вопросы, у меня не получается…

– Мало, если честно, – пожимаю плечами, – папа занимался бизнесом. Говорил про торговлю акциями, когда мы спрашивали, но вопросов не любил.

– Что-то такое я и представлял, – Анькин отец кивает, будто и вправду получил подтверждение каким-то своим мыслям.

– Это не так? – осторожно спрашиваю. – Вы спрашиваете, значит, знаете что-то еще?

– Знаю, – ровно отвечает Игорь Андреевич, – я стараюсь интересоваться жизнью своей дочери.

– Давно? – не удерживаюсь от шпильки. Получаю вполне закономерную реакцию от моего собеседника – недовольно вздувшиеся крылья носа, сжатые губы. Он понял, что я в курсе того, что случилось с Анькой.

– Не настолько, чтобы считать себя образцовым папашей, – хмуро отрезает он, – но после того, что с ней было, она больше года выходила из дома не дальше ближайшего фитнес-клуба. Только когда вы познакомились – начала снова походить на себя. Снова начала жить, даже на вечеринки эти ваши выбираться с тобой за компанию. Мы боялись за неё. Что ты будешь плохо на неё влиять. Поэтому я решил навести справки о тебе и твоей семье. Это была обычная формальность. Я не ожидал, что отец новой подружки моей дочери окажется серым бухгалтером мафиозной группировки.

– Кем-кем?

Я охреневаю настолько, что аж глаза на лоб лезут. Благодаря сверкающему нам издалека светофору, притормозивший Игорь Андреевич получает возможность глянуть на меня искоса и усмехнуться.

– Да, реакция неподдельная. Впрочем, я и не думал, что папаша тебя в эти дела посвятит. Папенька твой, Катя, наркоторговцу бабло отмывал. Хорошо отмывал, качественно. Акциями больше для прикрытия торговал. Он пытался натаскать твоего братца, только не вышло у него ни шиша.

– Вовчик был в курсе?

– Был, – Игорь Андреевич коротко кивает, – но отцовской хватки у него не было, мозгов не хватило. Да и после того, как вылезло, что твой папаша свои схемы тайком от дружков проворачивал – доверия его сыночку не было. Его развели, обобрали, вышвырнули вас на улицу. Сделали мелким нарко-курьером. Честно скажем, такая твоя родня не очень-то льстила тебе, Катерина. А уж когда ты сама в стриптиз пошла…

Он тоже знает…

Это не удивительно – он вынюхал столько информации, что мне и не снилось. А мой секретик я и не так сильно хранила, как папаша свои тайны…

Я чувствую себя слегка обреченной. Рассказывать ли Капустину, что у меня не было выбора? Что мне дали отсрочку в маминой клинике, но найти за неделю пятьдесят штук было практически невыполнимой задачей? Что в неурочный час я вспомнила про стритизершу из кружка, и… Это оказалось моим светом в конце тоннеля.

Нет. Никаких объяснений. Не хочу так унижаться. Было бы за что! Мама не была виновата в том, что с нами случилось. Ну, может, только в том, что Вовчик был и её любимчиком, но… Разве можно было только из-за этого позволить ей умереть? Я могла побороться за её жизнь – я и боролась. По той же самой причине, по которой я ловила сорвавшуюся с балкона Капустину.

Человеком так просто перестать быть, на самом деле…

Один раз ты сделаешь неправильный выбор в таких ситуациях, и до конца жизни из глаз твоих на мир будет смотреть равнодушное зверье.

– Игорь Андреевич, – пальцы ковыряют дырку на джинсах, на колене, – вы говорите, папины… дружки узнали, что он проворачивает серые схемы. С чем? С их деньгами?

– Честно, я знаю немного, – с сожалением откликается Анькин отец, – и все, что я узнавал, я узнавал лишь по факту случившегося. Обрывками. Я и говорю— то тебе это все, потому что хочу попросить прощения. Я долгое время настаивал, чтобы моя дочь прекратила с тобой общаться. Но только благодаря тебе я сегодня не в морг на опознание ездил, а всего лишь в полицию.

– Я была не одна. Были спасатели.

– Свидетели в один голос говорят, что спасатели помогли тебе Аню вытащить. А удерживала её уже ты. Хотя сама могла сорваться.

– Я действовала на инстинктах.

– Похвальные инстинкты. Я бы сказал – очень героичные, – настаивает Игорь Андреевич. Я тихо вздыхаю. Знала бы, что он этим меня прессовать будет – под любым предлогом на метро бы убежала.

В голове и так гудит. Откровение про папин промысел вызывает огромное количество вопросов. А тут еще Капустин со своим желанием воздать мне должное. Ну какое тут вообще должное?!

Ловила придурочную бывшую подружку я и не из-за ожидания благодарности. А потому что иначе просто не могла.

– Не сердись, – устало просит Игорь Андреевич, – этот день был сложным. Моя дочь хотела кончить жизнь самоубийством. Мы должны принять меры. Впереди тьма тьмущая проблем и ни единого лучика надежды на что-то адекватное.

– Отлично держитесь, – замечаю я, потому что на самом деле он выглядит человеком в колее. Хотя он, можно сказать, отделался просто испугом.

– После четырех таблеток успокоительного как не держаться, – ухмыляется Капустин, – если бы не они, я бы просто прибил эту… мою дочь. И за руль бы не сел.

– После успокоительного тоже не рекомендуют за руль, – мрачно откликаюсь я. Вздыхаю. Сжимаю пальцами переносицу. Надо успокоиться.

– Катя? Катя? Проснитесь же…

Я не хочу реагировать на голос, что так настойчиво пытается меня разбудить. Все мое существо – инертное, тяжелое, измученное. Я устала. Боже, как же я устала.

И все-таки… Надо!

Сажусь. Тру кулаком глаза, понимаю что сама – смертельно замерзла, а глаза опухли самым страшным образом. Спала на улице. На лавочке. Скукожившись в клубок. И как не околела – тот еще вопрос. Наверное, дело в том, что я просто не успела. Ноги никак не давали мне упасть и уснуть, ноги несли меня, несли, несли. А принесли куда?

– Так, давайте вставайте, – жесткая мужская рука сжимается на моем плече, – вам срочно нужен горячий чай.

К своему удивлению я понимаю, что голос-то не чей-нибудь – а Бориса Леонидовича Куприна, лечащего врача моей мамы. И ведет он меня не куда-нибудь – а в светлый холл их частной клиники.

Боже, вот это принесло меня! А ведь точно помню, как выгружалась полуослепшая от шока из машины Капустина тык в тык перед общагой. Как пронзительный и похабный присвист одного из курильщиков хлестнул по лицу пощечиной.

Как развернулась и пошла куда-то, не разбирая куда.

Как услышала за спиной шаги, голоса с предложениями “огласить мой прайс”. Как развернувшись с отчаянной дури врезала наглому мудозвону сумкой по морде. И кулаком потом. И ногами, когда каким-то чудом сбила его с ног.

Наверное, именно это и называют состоянием берсерка – когда рвущийся наружу гнев и боль, ослепляют, лишают рационального мышления. Зато дают силу, бескрайнюю – и возможность не чувствовать боли.

От мудозвона меня отшвырнули.

По всей видимости – я выглядела достаточно стремно, чтобы никто из его дружков-утырков не рискнул продолжать.

Я смогла уйти.

А прийти в себя – не смогла.

– Извините, – шепчу и пытаюсь как-нибудь аккуратно выбраться из настойчивой хватки Бориса Леонидовича, – я… я не должна была так заявляться… Не надо мне никакого чая.

– Какая чушь, – Борис Леонидович встряхивает головой категорично, – только чай вам сейчас и нужен. И шоколад. Знаете, это ведь самое лучшее средство от дементоров?

– Дементоров? – колкие, истеричные смешки слетают с моих губ. – Тех самых? Из сказки?

– Не только в сказках водятся кошмары, – весело откликается Борис Леонидович и кивает проходящей мимо него медсестре, – а о магических и антидепрессивных свойствах шоколада написано не одно мистическое и научное исследование. Не капризничайте, Катя, мне вчера презентовали коробку швейцарского первоклассного шоколада. Я собирался угощать им возможных девушек, но вам оно, кажется, нужнее.

Упертый все-таки мужик. Зевнуть не успеваю, как оказываюсь в огромном кресле— мешке в его кабинете. И на колени мне опускают пресловутую коробку.

И чайник начинает уютно шуметь.

Как отсюда сбежать?

А может…

Устала бегать…

– Простите, Борис Леонидович, боюсь, что вашим девушкам шоколада не останется. Мне нужны все ваши стратегические запасы, – произношу обреченно, понимая, что ноги не хотят никуда идти, да и вообще – больше всего я хочу пледик. Укутаться, согреться и уснуть. Лет на сто. Пока из памяти людей этот позор не сотрется и из интернета запись не удалится.

– Без проблем, – врач пожимает плечами и улыбается, – будем считать, что вы меня спасаете, Катя. Мне нельзя столько сладкого. А вы – молодая, красивая, вам можно! Угощайтесь. Только я хочу кое-что взамен?

– Что? – моя пасмурная натура вскидывается настороженно, чуть не иголки растопыривает.

– Расскажите, что у вас случилось. – просит Борис Леонидович, – на вас лица нет. А вы боец – это совершенно на вас не похоже.

Смотрю на него минуту, смотрю другую. Думаю.

Наконец пожимаю плечами.

В конце концов, какая разница? Об этом уже знает пара тысяч человек народу. Узнает еще один. И пусть после моего рассказа обеспокоенность в его глазах наверняка сменится брезгливостью. Пусть.

Я хотя бы выговорюсь.

К моему удивлению – рассказ не производит на Бориса Леонидовича грандиозного впечатления. Он не меняется в лице, просто слушает, а когда дело доходит до финала вчерашнего дня – достает из ящика стола серебряную гравированную фляжку.

– Вам ведь есть восемнадцать, Катя? – зыркает на меня испытующе, потом морщится, ловя себя на глупости. – Ну точно есть, вы же являетесь нашим клиентом. И контракт на вас оформлен.

– Ага, – без лишних слов и реверансов подставляю чашку под фляжку. Чай с коньяком сейчас – не такая и плохая идея.

– И что вы думаете? Это ваш профессор выложил ту запись? – осторожно спрашивает Борис Леонидович, когда я замолкаю и утыкаюсь в чашку, пытаясь утопить в ней моё горе. – Но зачем ему это?

– Эта запись… Она с самого первого моего выступления в образе космической принцессы, – неохотно поясняю, – именно на этом выступлении он оказался в клубе. Именно после него заказывал первый свой приват.

А на вопрос зачем я отвечать не хочу.

Он ведь…

Он ведь специально вчера удалил меня с поля, послал за Анькой. Лишь бы глаза не мозолила, после отказа. А еще – это он сказал мне напоследок, что я пожалею.

Если вдуматься – это ведь звучит как угроза. Он защищал меня – да. Но ровно до той поры, пока я не дала ему понять, что не хочу продолжать с ним спать на текущих условиях. А потом…

А потом меня можно послать по его нужде, но когда я сама оказалась в сложной ситуации, он не приезжает.

У него дела.

А потом раскрывается тот секрет, который и знал-то только он. Для чего? Да хотя бы для того, чтобы все-таки вышвырнуть меня из универа. Почему бы и нет, если я ему глаза режу?

– Что вы будете делать дальше, полагаю, тоже лучше не спрашивать?

Да.

Лучше не спрашивать.

Потому что я понимаю, что себя перебороть надо, но сама идея, что придется возвращаться в университет, туда, где меня опозорили. Где все и каждый без зазрения совести будут тыкать в меня пальцами, слать похабные сообщения – а даже если сменю симку – просто перейдут на записочки.

Да и потом. Скандальное видео в группе университета с моим участием. Насколько сильно я хочу получить свой приказ на отчисление лично в руки? Да вообще не хочу.

Я понимаю – надо что-то делать, как-то двигаться дальше, хоть даже вещи из общаги забрать…Но прямо сейчас ресурса на это у меня нет. Совсем-совсем-совсем.

– Ладно, Катя, тогда давайте я буду тем, кто позволит лучу свету пробиться в ваш беспросветный мрак, – Борис Леонидович говорит это высокопарно, судя по всему – чтобы я лишний раз усмехнулась, хоть и через боль, – у меня для вас хорошие новости.

– В вашей клинике появились скидки для малоимущих и отчисленных студентов? – мрачно шучу, на сколько вообще хватает чувства юмора.

– Идемте, – Борис Леонидович поднимается, энергичный как кролик из рекламы типа-вечных батареек, – лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

– Да я и на то, и на то согласна, – недоверчиво откликаюсь, но иду следом.

И все же он ужасно таинственен. И ведет меня куда-то по незнакомым мне закоулкам коридоров. Останавливается у совершенно незнакомой мне палаты с ужасно довольным видом. Смотрит на меня.

– Вы готовы, Катя?

– Я готова вас убить, Борис Леонидович, – тихо выдыхаю, потому что нервы ни к черту – устала я от сюрпризов.

– Не-е-ет, это неправильная готовность, – широко улыбается врач и распахивает передо мной дверь в палату.

Я захожу, ничего не понимая. А может быть – не смея верить. Лишь потом, когда я обозреваю обстановку, кучу мониторов и приборов, и… голову своей мамы на подушке, где-то на горизонте моей души и вправду начинает золотиться закатная кромка надежды.

А уж когда она, пусть и опутанная шлангами и проводами, приподнимает голову – я чудом не падаю в обморок.

Очнулась! Очнулась!

Моя мама вышла из комы!

– Не шевелись, только не шевелись, – произношу и понимаю, что уже сижу на краю маминой кровати и отчаянно сжимаю её тонкие пальцы. Боже. Все время её болезни так боялась этих прикосновений, потому что с каждой неделей мне казалось – мама все меньше принадлежит реальному миру. Кожа бледнела. Будто начала просвечивать сильнее. И сейчас у меня натуральное ощущение, что держу за руку призрака.

Мама не говорит, её лицо скрыто под кислородной маской – она все еще на искусственной вентиляции, видимо, легкие не справляются. Но её глаза, огромные, отчаянные…

Боже, я представляю, в каком состоянии она очнулась. Имея в голове последнее воспоминание почти годичной давности. Господи, мамочка…

Прижимаюсь щекой к её ладони, такой хрупкой, такой тонкой, и задыхаюсь от рвущегося наружу со слезами вместе бесконечного облегчения.

Живая, живая! И не в состоянии овоща, как я боялась – она проведет остаток своих дней, а по-настоящему живая! В сознании. Даже пытается шевелиться.

– Алина Сергеевна пришла в себя еще в ночь с субботы на воскресенье, – меж тем почти не скрывая гордости в голосе рассказывает Борис Леонидович, – у нас были основания для беспокойства, мы не стали отрывать вас от учебы до того, как проведем весь комплекс мероприятий по выводу пациента из комы. По всем показателям оказалось, что сегодня уже можно перевести вашу маму из реанимации в палату интенсивной терапии. Собирались сообщать уже сегодня, но вы пришли к нам сами!

– Насколько долгий возможен визит? – оборачиваюсь я к доктору. – Я точно её не переутомляю?

Мамины пальцы, слабые и тонкие, неожиданно настойчиво сжимаются на моем запястье.

– Кажется, она не хочет, чтобы вы уходили, Катя, – Борис Анатольевич улыбается мне обнадеживающе, – побудьте с ней, пока она не уснет.

Я торопливо зарываюсь в сумку Там еще с субботы лежит томик «Шестого дозора». Тот самый, который я маме читала.

– Смотри, – поднимаю книжку на уровень маминых глаз, – я его тебе читала. Ты помнишь?

Дурацкий вопрос. Человек только из комы вышел, а я…

А я пытаюсь делать хоть что-то кроме бессмысленных рыданий.

К моему удивлению, мама опускает веки на пару долгих секунд. Это выглядит как что-то вроде кивка. Где-то я читала, что больные, не имеющие сил двигаться, отвечают именно так – движением глазных яблок.

– Помнишь? Точно? Хочешь, сейчас почитаю?

Голос ломается и срывается от волнения. Я так переживала за неё! Я не хотела себе признаваться, но еще несколько месяцев назад потеряла надежду. Когда услышала, случайно пройдя мимо сестринской, их рассуждения на тему того, что человек, больше полугода пролежавший в коме, – уже вряд ли из неё выйдет, и таким бы лучше эвтаназию…

Я бы не согласилась, даже если бы эвтаназия была не запрещена у нас.

Хотя после услышанного и не находила в себе силы верить.

Мама снова надолго опускает веки. Это еще одно «да»?

– Зайдете ко мне после, – явно радуясь, что у него больше нет необходимости подтирать мои сопли, Борис Леонидович решает отчалить.

– Да, непременно зайду! – киваю торопливо. Не буду сейчас говорить – что я пока совершенно не представляю, куда мне уходить из клиники. В общагу идти не хочу. В универ – не посмею. К Ройху – даже не подумаю.

Даже если он не причастен к публикации записи – хотя кто, кроме него, может быть к этому причастен – то сейчас он уже наверняка о ней знает. И даже не подумал меня набрать.

Пора принять как данность – чувство безопасности и защищенности, что я чувствовала рядом с ним, было самообманом. А настоящее – оно вот. Рядом с мамой.

Я открываю текст в том месте, где у меня торчит закладка. И начинаю.

Не уверена, что мама понимает, что я ей читаю, но кажется – мой голос служит для неё чем-то успокоительным. Она героично борется со сном – я вижу, какие усилия ей приходится прикладывать, чтобы хотя бы открыть глаза, которые так и норовят слипнуться, но спустя двадцать минут все-таки проигрывает своему состоянию.

Только я еще минут пять рядом с ней сижу, смотрю на бледное её лицо, на синюю венку, бодро бьющуюся на виске. Смакую этот момент чайной ложечкой, по капельке. Я… Я его заслужила. И я совершенно точно буду жить дальше благодаря ему. Потому что ей богу, ночью, самой в какой-то момент хотелось повеситься.

Но если я позволю себе такую слабость, что с мамой будет? Кто о ней позаботится?

Кроме меня просто некому.

Ну, не Вовчик же из тюрьмы будет счета на её лечение оплачивать.

– Ну вот, другое дело, – Борис Леонидович встречает меня приветливой усмешкой, – вот теперь я вас узнаю. Будем жить?

– Будем, куда мы денемся, – вздыхаю и устало падаю в сохранившее еще форму моей пятой точки кресло— мешок, – вот бы еще начать новую жизнь где-нибудь подальше от Москвы.

Замолкаю сама, потому что вопрос риторический, и мне надо подумать. Пока есть возможность думать, утопая в удобстве – надо пользоваться ситуацией.

После пары минут сосредоточенных, и увы – бесполезных размышлений, понимаю, что Борис Леонидович как-то очень подозрительно молчит. И задумчиво на меня таращится.

– Я вас задерживаю, да? – виновато вздыхаю и начинаю торопливо соскребать в себе силы, чтобы встать на ноги.

– Да нет, не в этом дело, – Борис Леонидович покачивает головой, – просто я думаю. Вы и вправду готовы рискнуть и уехать из города?

– Было бы чем рисковать, – улыбаюсь бледно, – мне не за что держаться. Я и так была на грани отчисления, сейчас меня точно выпрут. Из близких людей у меня только мама. Что, конечно, накладывает свой отпечаток. Куда я от неё?

– Можно уехать вместе с ней, – задумчиво замечает врач, откидываясь на спинку кресла.

– Как?

– В рамках оплаченного вами контракта на операцию входят и два месяца реабилитационных процедур. Наша клиника является частью целой сети, и мне недавно предложили рассмотреть идею перевода на должность заведующего санатория для больных, восстанавливающихся после выхода из комы. Под Петербургом. Если хотите, мы можем подготовить для вас дополнительное соглашение на перевод вашей мамы туда. Это достаточно далеко?

– Но не слишком ли рискованно? – спрашиваю я, нервно сковыривая заусенец. – Она только-только вышла из комы.

– Мы организуем перевозку самым бережным образом.

– Заманчиво, – выдыхаю, пытаясь унять гул тревоги в голове, – может, вы мне еще и работу предложите? Или у вас там даже утки выносят академики с двумя высшими образованиями?

– Ну, требования, конечно, высокие, – Борис Леонидович пожимает плечами, – но если вы умеете варить кофе и готовы в сжатые сроки усвоить базовые навыки секретаря-делопроизводителя, могу взять вас к себе помощницей. В обход конкурса, конечно. По знакомству.

– Почему? – вырывается из моей груди недоверчивое. – Почему вы предлагаете мне помощь? Чего вы хотите? Меня хотите? Я не собираюсь ни с кем спать, даже ради мамы.

Борис Леонидович вздыхает и меряет меня усталым невеселым взглядом.

– Я хочу помочь молодой девочке, которая и так тащит на себе слишком много, – медленно проговаривает он, – больше ничего я от вас не хочу, Катя. А насчет ваших подозрений – скорей я увлекусь вашей мамой, нежели вами. Она мне хотя бы по возрасту подходит. Но я понимаю вашу подозрительность. Вся она растет из того, что слишком долго вам приходилось выживать и нести на своих плечах непомерную ношу. Ну что? Вам нужно время на раздумья? Могу дать вам три дня, у самого осталось столько же времени. Я-то все решил, но могу подождать.

Молчу минуту, молчу вторую.

Встряхиваю головой.

– Не надо мне времени на раздумья. Я согласна уже сейчас.

Так просто рисковать, когда нечего терять. Моя жизнь сожжена дотла, рассыпалась в пепел. Хуже уже просто не может быть! Значит, я или толкнусь и выплыву, или…

Нет никаких «или»!

Будем выплывать!

Полтора месяца спустя.

– Десять… Одиннадцать… Двенадцать…

Выставив бутылку с водой на положенное ей место, я останавливаюсь, дабы окинуть взглядом конференц-зал. Вода, стаканы, блокноты, ручки… Напротив каждого места выложена подробная копия истории болезни пациента. Проектор уже настроен, только щелкни – и на белом экране вспыхнет крупная, ровно отмасштабированная томограмма из первого слайда презентации. Презентацию, кстати, собирала тоже я. Старательно, выверяя каждый слайд. Все готово к консилиуму.

Сегодня – предварительное обсуждение судьбы пациента. Если не придут к общему решению – завтра Борис Леонидович будет вести второй акт уже в операционной.

В кармане жакета начинает вибрировать телефон.

Я вздыхаю, стискиваю виски, заставляю себя сосредоточиться и прижимаю телефон к уху.

– Я сейчас подойду, Борис Леонидович. И мы с вами вместе выберем вам самый лучший галстук. И я его даже завяжу.

– Катюша, ты просто ангел, – раздается благодарное с той стороны трубки.

Вот как может нейрохирург с такими волшебными руками не справиться с примитивными узлами?

Ответ прост – его пальцы мастерски владеют скальпелем, а галстук – это приблуда пижонов и мажоров. А цвета – цвета важны хирургу, когда это цвета сосудов, цвета кожи, цвета глазных белков. Для всех остальных случаев у Бориса Леонидовича есть я.

Когда я захожу в его кабинет, он растерянно стоит у стола и покачивает в руках фиолетовый галстук в узкую полоску, и черный с тонким черным же блестящим принтом.

Я покачиваю головой и выдвигаю второй ящик его стола.

– Зеленый, Борис Леонидович, зеленый. К этой рубашке – зеленый подойдет идеально.

– Вот я и думаю, что-то не то, – шеф облегченно выдыхает, когда я справляюсь с узлом на этой их удавке. Нарочно не подтягиваю очень высоко, потому что знаю уже, что у Бориса Леонидовича проблемы с щитовидкой. Тугие узлы на горле её раздражают.

Хороший он все-таки…

До сих пор стыдно, что на старте подозревала его в крамольном интересе. Мировой мужик. Зарплату мне выбил шикарную, для выскочки без образования. Плюс льготы как сотруднице на медобслуживание в рамках медицинской сети – я без страха ждала, когда закончатся два месяца маминой реабилитации. Теперь я точно знала – оплатить счета смогу. И к пилону возвращаться нужды не будет.

Даже сейчас, когда не дотянув узел на пару дюймов, я пошатываюсь, и снова прижимаю пальцы к вискам, Борис Леонидович не делает мне замечаний. И не торопит. Просто терпеливо ждет, когда я справлюсь с моментом слабости и закончу “пытку галстуком”.

– Ты пьешь железо? – негромко спрашивает он, когда я, виновато потупившись, отхожу к кулеру за стаканом воды.

– А? Да, конечно пью, – откликаюсь я, – только не трехвалентное. Хелатное. На Сорбифер я уже смотреть не могу. Тошнит даже от запаха.

– Фолиевую кислоту добавь к своему курсу. Вам лишним не будет.

Вам.

Оговорочка по Фрейду.

Я допиваю воду из стакана и бросаю косой взгляд на шефа.

– Откуда вы…

– Я врач, Катя.

– Вы нейрохирург, а не гинеколог.

– Боже мой, – Куприн паркуется в кресло и ехидно закатывает глаза, – а ты думаешь, у тебя такая уникальная симптоматика? Ты вчера позеленела, только когда в столовую зашла.

– У них там жареным луком воняло ужасно! – возражаю сконфуженно. В мои планы не входило вскрываться так скоро.

– Катя, Катя, – Борис Леонидович покачивает головой, – неужели за полтора месяца ты не усвоила, что меня ты можешь не бояться. Я тебя не съем. И с работы не выгоню.

– А вы и права не имеете, – бурчу из честной вредности, – я уже читала. По Трудовому Кодексу нельзя.

– Ты посмотри, какая шельма, – Борис Леонидович хохочет, – Кодекс она читает. На учет-то встала уже?

– Я… Собираюсь, – с каждой секундой смущаюсь все сильнее, – я еще не все обдумала.

– Понимаю, – взгляд шефа становится пронзительным и серьезным, – это сложное решение, даже для тебя. Обратного пути не будет. Что бы ты ни решила.

Он, конечно, понимает неправильно. У моего вопроса не два пути решения. А только один единственный, который меня устраивает.

Раз уж так вышло…

– Так, давай-ка сюда пульт от проектора, – у Бориса Леонидовича неожиданно вдруг просыпается буйный варяг в крови.

– Но как же… – я торопею, когда он буквально вытаскивает пультик у меня из пальцев, – это же моя обязанность! Я переключаю слайды. И воду подаю, если у кого закончатся.

– Перебьются! – отмахивается Куприн категорично. – У кого закончится – тот к кулеру подойдет. А слайды я и сам переключу. А ты иди погуляй. С утра носишься, как ужаленная сама знаешь куда.

– Так ведь консилиум же!

– Гулять! – шеф практически выталкивает меня из своего кабинета, отжав даже мой органайзер с пометками. – Увижу в приемной в ближайший час, уволю нафиг. Поняла меня?

Блин! Вот веселый же мужик, вдохновенный. Знает сотню баек про рыбалку и две сотни похабных анекдотов. Но когда ловит шлею под хвост – совершенно невыносим. И ведь не поспоришь же – он мужик слова, сказал уволит – значит, уволит. В прошлом месяце так администратор на ресепшене с места слетела. Он её чай пить послал, сладкий, чтоб уровень глюкозы восстановить, а она осталась на месте и через пятнадцать минут прилегла в обморок. Нашатырь ей принесли вместе с заявлением на увольнение.

Ладно. Гулять так гулять! Кто я такая, чтобы сопротивляться таким прихотям своего начальства?

Наливаю себе уже из своего кулера еще один стакан воды – жажда в последние недели стала моим постоянным спутником. Забираю из принтера свежую распечатку. С чистой совестью иду навещать маму.

Время утреннее, и потому искать маму не приходится. В это время нет особых вариантов, где она может быть. После завтрака она терзает инструктора по лечебной физкультуре. Ей говорят – не надо так усердствовать, но… Да, я вот сейчас понимаю, в кого я такой упрямой козой уродилась.

А ведь совсем недавно врачи опасались, что она вообще на ноги не встанет – слишком уж долог был срок комы. И вот нате вам!

Её руки – все еще тонкие, напоминают ручки привидения, но за прошедшие полтора месяца она все-таки начала набирать вес, а не терять. И даже эти худые руки умудряются очень цепко держаться за поручни тренажера, очень похожего на балетный станок. Её ноги – еще не очень уклюжие, быстро устают, большинство времени медсестры все-таки возят её в кресле, но мама с боем вырывает у своего тела каждый нерв, каждую мизерную возможность движения. Три недели назад она сделала свой первый шаг. Сейчас – уверенно перебирается приставным шагом от одного конца станка к другому и обратно.

– Котя, скажи ей! – при виде меня Кира, инструктор по восстановительной физкультуре, светлеет челом, и явно обретает надежду, – Ей нужно сделать перерыв. Она опять переутомится, и кровь из носу опять пойдет.

Я вздыхаю. Да-да. Вся в меня, мамочка!

Беру два кресла-мешка, что навалены у дальней стены высокой горой, и тащу их к станку, паркую рядышком, делаю маме приглашающий жест.

–– Demande, – приглашаю на французском.

– Merci, – негромко откликается мама и, разжимая руки, позволяет себе рухнуть в уютные объятия мешка.

И я, и мама учили этот язык, но я – подзапустила, а она – в принципе плохо помнит его после комы. Но очень хочет восстановить. Психолог нам сказала “без перегибов”, и мы абсолютно без перегибов начали вводить в бытовой лексикон по одному-два слова в неделю.

Спасибо, привет, как дела, прошу…

Мелочь, а мозги радуются новому занятию.

Я люто скучаю по учебе. Знаю это, осознаю, но понимаю – в ближайшее время не готова к ней возвращаться. Для этого придется возвращаться целиком – восстанавливать старый номер, разгребать треш в соцсетях…

Не хочу.

А вот с мамой рядом сидеть хочу.

Она устала, хоть и пытается показать себя “бодрячком”. Пальцы, которыми она держит мою ладонь, то и дело подрагивают. Ума не приложу, как она справляется. Она же все делает через боль, причем через адскую. У неё там куча проблем со спиной, пролежни, а она…

– Ты принесла… Новое? – мама спрашивает отрывисто и тянется к трубке из бумажных листов в моей руке. – Почитай.

– Это на вечер, – я покачиваю головой и пытаюсь сныкать распечатку куда подальше, но не тут-то было. У мамы нет былой ловкости, но есть напор и желание добиваться цели. Она перехватывает мой “свиток” и требует снова.

– Почитай. До вечера долго.

Речь тоже восстанавливается не быстро вблизи с одним из речевых центров ее мозга был участок застоявшейся крови. Но после операции его прочистили, и мама восстанавливается, это уже хорошо.

– О, это то, что я думаю? – Кира подходит ближе, и вид у неё хитрый— хитрый, как у лисицы, – Котя, нам Алина говорила про твои рассказы. Давай читай. Мы тоже хотим послушать.

– Кто это “мы”? – мрачно интересуюсь я, но красноречиво вычерченный Кирой круг по залу подтверждает мои опасения. Уши греют все, кто тут собрались. Пользуются мной как фактором отвлечения Киры – и бессовестно халтурят. И конечно же, мгновенно начинают с важным видом кивать. Да-да, нам интересно!

Интересно им! Пофилонить им интересно!

И все же, когда на тебя с таким интересом смотрят аж двенадцать пар глаз – поди-ка повыеживайся. Я вздыхаю, разворачиваю листы и начинаю читать…

Все начиналось с безобидного. Однажды вечером я бессовестно эксплуатировала стыренный из приемной служебный ноутбук, а мама возьми и спроси:

– Что ты там печатаешь?

Я смутилась, рассказывать про этот дурацкий способ выхлестнуть эмоции не хотелось, но мама так настойчиво на меня смотрела…

Я раскололась.

А потом прочитала маме два свежих написанных рассказа, про молодого, но очень амбициозного детектива Степу Нахлобучко. Рассказы были больше юмористические, чем детективные, расследовались какие-то мелочи, и назвать из серьезной работой было сложно.

Мама дослушала.

Мама попросила еще.

Так и вышло, что теперь я ей читала не Лукьяненко, а одну-две главы свеженаписанного текста. Да-да, от рассказов я уже перешла к полнометражным книгам, они давали мне больший простор для разгула фантазии. Писала по главам. Маме нравилось. Но вот за то, что она вынудила меня читать мои дурацкие словоизлияния перед кучей народу… Даже не знаю, когда я её прощу за это.

Когда я заканчиваю – понимаю, что вокруг меня царит мертвая тишина. Все сидят молча, Кира – даже дыхание затаила. Когда я сворачиваю листы в трубку снова, в этот раз куда более смущенная, чем в начале этих дурацких чтений, Кира обиженно выпячивает губу.

– Ну это! А кто убийца-то?

– Дворецкий, – вредным голосом сообщаю я, и когда Кира начинает таращиться на меня еще сильнее, вздыхаю.

В истории моей, конечно, нет никаких дворецких. Какие дворецкие, в книге у меня Степка на дачу выехал, маме картошку помотыжить, а там кто-то соседа лопатой по темечку прибил.

И думали все, что это из-за картошки, пока на территории его участка не нашли два схрона с золотишком и третий – вскрытый, без золотишка.

– Я до завтра еще продолжение напишу, – милосердно предлагаю я, и Кира второй раз за полчаса светлеет челом.

– И к нам принесешь? Почитаешь?

– Да куда ж я денусь? – кошусь на маму. – Мы в ответе за тех, кого прикормили. Хоть даже и текстами.

Мама устала, мама хочет “домой” – то есть к нам в палату. Вообще-то совместное проживание тут не приветствуется, но мне как сотруднице санатория и родственнице пациентки не только разрешили, но и комнату побольше нам с мамой выделили.

До комнаты я маму везу сама. Тут провожаю до ванной, помогаю умыться. Отвожу в спальню, даже одеяло подтыкаю.

Мама засыпает не сразу. Сначала стискивает мою руку крепко и требовательно.

– Ну что, ты решила?

Она волнуется. Ей я сказала о своем маленьком секрете несколько дней назад, как только тест сделала и она… Она почему-то плакала. И который день спрашивала меня, что я решила, хоть изо дня в день и получала один и тот же ответ.

– Я не собираюсь делать аборт, мам. И не собиралась.

– Ничего не бойся, детка, – шепчет мама негромко, и глаза её слипаются, – мы со всем справимся.

Ох, мне бы такую уверенность!

Я выжидаю несколько минут, чтобы она заснула покрепче, и только потом вытягиваю руку из её пальцев, таких цепких даже во сне…

Уползаю на свою половину комнаты, смотрю на часы. Борис Леонидович, конечно, сказал час, но консилиум его не кончится быстро. Телефон в приемной сейчас отключен, никто не умрет, если я еще часик похалтурю.

Я сбрасываю балетки, заползаю на кровать, подбираю ноги под себя.

Достаю с тумбочки ноут.

Когда он запускается, несколько минут сижу и просто смотрю на фотографию, стоящую в качестве заставки на рабочем столе. Эта фотка – удачный кадр, схваченный во время лекции Ройха. И он на этом кадре очень даже хорошо получился. Вдумчивый такой, серьезный.

Когда я говорю, что не все еще обдумала, я решаю совсем не то, делать ли мне аборт. Нет. Меня одолевают совсем другием мысли.

Говорить или не говорить?

Сообщать ли одному мудаку, что он опоздал со своими таблеточками? Что, видимо, в его кабинете, на его столе, получилось то, чего он со мной отчаянно хотел избежать?

Или, может, не стоит?

Уезжая из Москвы, я сменила телефон. На моей новой странице в ВК вместо аватарки – рисунок ленивца и пять друзей, только с новой работы. Найти меня сможет только Степа Нахлобучко, и то потому что он гений сыскного дела. Я сама его таким придумала.

Ладно. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. В конце концов, что с меня убудет от этой информации?

Выдыхаю, открываю браузер. С новой страницы нахожу страницу Ройха.

Неосторожно проматываю скроллером страницу, и вместо кнопочки “послать сообщение” вижу…

Немеющие пальцы скользят по тачпаду вправо и вверх, с силой бьют по пластиковой панельке, чтобы прожать красный крестик.

Закрыла браузер.

Вот бы это еще помогло развидеть!

Я не ходила к нему на страничку раньше, просто потому что не хотела травить себе душу. Мне рабочего стола хватало, но сил удалить его фотографию с него просто не было. Зато… теперь есть, да!

Потому что…

Все.

Я не могу смотреть на эту фотку, потому что у меня перед глазами сразу будет всплывать та другая. Та, из вконтактика. На которой он, в черном смокинге нежно обнимает за талию ту блондинистую курочку. Курочка в фате, в белом платье. На фоне – гребаный лимузин, с переплетением колец на крыше.

Супчики – маст-хэв, как ни крути!

Он на ней все-таки женился!

Принял решение. Идет по своей дороге уверенным шагом. И мне надо это сделать. Убить последний росток дурацких чувств к мудаку-профессору и идти дальше.

Слезы жгут изнутри, но я не плачу. Так устала это делать, что даже научилась удерживать их в себе. Некоторое время смотрю на черный, освобожденный от обоев экран ноутбука и с осатанелым зверством клацаю на иконку ворда.

Сегодня я кого-нибудь в тексте непременно убью.

Возможно, даже какую-нибудь парочку молодоженов!