Макс

Макс Гордеев пил третий день. Не то, чтобы запойно или до беспамятства. Скорее, с толком, с чувством, с расстановкой. С мятными акцентами. Апельсиновыми нотами. Лимонными оттенками. А ещё немного Бахово и Бетховеново, а когда душа просила изящества – Моцартово.

Есть в этом какой-то незабываемый кайф – мешать водку с музыкой. Причём с классической. В камерном исполнении, когда плачут скрипки, вздыхают тромбоны, поскуливают кларнеты. А кто-то там кашляет на заднем фоне. Обязательно кашляет, искажая восприятие прекрасного и подчёркивая несовершенство мира своим задушенным «кха-кха».

Макс шагал по цветам радуги и уже доходил до ступеньки, когда всё фиолетово. Ни плохо и ни хорошо. Никак.

Стены комнаты ещё не наезжали, но уже покачивались. Хотелось чего-то тоскливого или наоборот – жёстко-рокового, но он держался из последних сил, балансируя на грани, чтобы не осквернить классику воем электрогитары.

Она появилась под музыку Глюка. Соткалась из пылинок солнечного луча и плача флейты. Бледная, как привидение, и такая же страшная. Но Макс не дрогнул. Не родились ещё в аду те черти, что смогли бы его напугать.

– Какая неожиданная встреча, – проговорил он непослушными губами и мрачно ухмыльнулся. Интересно, если закрыть глаза, она исчезнет?

Привидение молчало. Пялилось на него не мигая. Нескладная фигура в свитере не по размеру. Из растянутых рукавов видны лишь тонкие пальцы, а где-то там, гораздо ниже, кажется, есть ноги.

– Выпьем за наше случайное знакомство, – не сдавался Макс. – Выпьем, или проваливай! Здесь и без тебя хватает молчания. И вообще, откуда ты взялась?

– У тебя дверь открыта.

О, заговорила. А он думал, что допился.

– И это повод, чтобы вваливаться ко мне без стука?

– Я стучала.

– А я не слышал.

Макс не сводил с неё глаз. Давил взглядом, как букашку. Рвал на части, как тигр – кусок мяса. Раскладывал на атомы. Развеивал, как пыль.

– Чем, собствнно, обязан? – можно не стараться выговаривать все звуки. Сложно и бесполезно. И по хрен, если она его не поймёт.

– Наверное, сейчас не самое лучшее время.

У неё глазищи, как две чёрные космические дыры. Засасывают. От этого нехорошо кружится голова и подташнивает. А может, пора заканчивать пить.

– Время никогда не бывает лучшим. Оно либо есть, либо его нет. Выпьем? – он покачал полупустой бутылкой и поискал взглядом стакан. Тщетно. Он пил один и даже ради прикола не ставил посуду для виртуального друга.

– Выпьем, – неожиданно согласилось чучело с коллапсирующими звёздами вместо глаз. Ловко выхватила бутылку. Сжала её тонкими длинными пальцами, покачала из стороны в сторону, словно раздумывая, как осуществить совместное распитие. А затем молча направилась из комнаты вон. Видимо, искать чашку.

Макс поковылял за ней вслед. Зря он это сделал. Нога, как назло, подвела, и он чуть не растянулся у этой мымры на глазах. Успел ухватиться за дверной косяк. Лицо вспыхнуло, как красный сигнал светофора. Он бы сейчас лучше сквозь землю провалился, чем вот так, под её немигающим взглядом.

– Что ты делаешь?.. Ах, ты, зараза!

Пока он терзался стыдом, эта крыса выливала в раковину остатки водки. Последняя бутылка, между прочим.

– Тебе уже хватит, – вытряхнула капли, завинтила аккуратно крышку и выкинула стеклотару в ведро. Деловито, нагло, со святым упрямством на узком лице.

– Я сам решаю, хватит или не хватит! – если бы не нога, он бы схватил её за шкирку, за тот самый растянутый до безобразия свитер крупной вязки, и выволок из квартиры, как нашкодившего котёнка. Ещё б и пинка дал. – Вали давай! Вон! – прорычал он в ярости и неловко упал на табурет. Хорошо, что тот стоял рядом с дверьми. Здесь теперь всё рядом. Под рукой. Чтобы удобно. Тошнит. От всех и вся.

Она замерла возле раковины, сложив руки на животе. Словно прикрывалась. Будто ожидала, что он ударит. На лице – непроницаемая штора. Никаких эмоций. Безмятежный идиотизм чокнутой сектантки. Вероятно, она одна из этих, что бродят улицами, пристают к людям и рассказывают о конце света. И как-то всё встало на свои места. Ну, не драться же ему с этой блаженной? Не настолько же он низко пал?

– Поиграла в спасение моей души? Можешь считать, что миссию выполнила. И тебе зачтётся. А теперь проваливай.

Она мотнула головой. Так отчаянно, что светлые волосы взметнулись веером и опали на хрупкие плечи.

– Ты прав. Всегда будет не время. Чем это хуже других? Во второй раз я могу не прийти.

– Сделай одолжение, – съязвил Макс. – Во второй раз двери будут закрыты, а я вряд ли тебе открою.

– Тем более.

– Тебя как зовут? – зачем ему имя этой чокнутой?

– Эсмеральда, – немного с вызовом, в ожидании насмешек.

– Да ладно? – не удержался Макс. Ну, как тут не съязвить? – По ходу, твои родители – большие оригиналы. Они вообще чем думали, когда давали тебе имя?

– Папа – поклонник Гюго, – она забавно складывала губы трубочкой, когда выговаривала фамилию.

– Рок-музыкант? Футболист? Гонщик? – Макс не давал ей раскрыть рот. – Неа, не слышал о таком. Г’го. Язык сломать можно.

– Друзья зовут меня Эс. Эсми, – она явно подсказывала ему. Сердобольная какая.

– Фу. Звучит избито и пошловато. Нафталиново и на чужой манер. Я буду звать тебя Альда. Не спорь. Я лучше знаю. Альда, – пощёлкал он языком, словно пробуя имя на вкус. – Да, однозначно! – затем вперил в неё тяжёлый взгляд исподлобья. – Ну, и чем обязан? Пить ты не хочешь. Богу молиться тоже. Ведь не хочешь, нет?

Девушка отрицательно качнула головой.

– Тогда чего хочешь?

Она помедлила, словно перед выходом на сцену. Он знал эту серию вздохов-выдохов, поджатый к хребту живот и ноги в первой позиции.

– Я хочу, чтобы ты танцевал со мной.

На секунду Максу показалось, что он оглох. Затем – что биение собственного сердца разорвало барабанные перепонки. А потом снова мелькнула мысль, что он допился до галлюцинаций. Нет, ну правда. Эта ненормальная явилась под музыку Глюка. Имя у неё неестественное. А уж то, что ему померещилось – так вообще из области фантастики.

Альда стояла не шевелясь. Напряжённая тонкая фигура. Длинная шея держит изящную голову. Светлые волосы мягкими пушистыми волнами падают на плечи. Она даже не смотрела на него. Тупила глаза в грязный пол, как скромная девственница из восемнадцатого века.

– Что, прости, ты сказала? – медленно, растягивая каждое слово, произнёс Макс.

Она вскинула голову. Бездонные тёмные глаза бесстрашно заглянули ему в душу, от которой – только лопнувший сдутый шарик. Синяя тряпочка на верёвочке. И тем безжалостнее в кромешной тишине отражаются от стен её слова:

– Я хочу танцевать с тобой, Макс.

Макс

– Если ты так шутишь, то шутка не удалась. Я не тот, кто смеётся над собой.

– Это не шутка, – Альда снова качает головой.

– Издеваешься? – вот чёрт. Водка на ветер. С Макса даже хмель слетел.

– Нет.

– Ну, тогда я напомню, если ты такая невнимательная или тупая, – он задирает штанину на левой ноге. Он бы даже ею покачал, если бы мог. – У меня нет ноги.

– Я не тупая и не слепая, – возражает Альда так тускло, что Макс тут же сомневается в её умственных способностях.

– Тогда проваливай и не трави душу.

– Нет.

Если бы она стояла ближе, он бы смог добраться до её шеи. А так… Ну, разве что в прыжке дотянуться. Но Макс сейчас сомневался, что способен на такой подвиг. Костылём её подцепить, что ли?..

Он откидывает голову. Касается затылком стены. Это даёт ему ощущение твёрдости. Да и мир не так плывёт перед воспалёнными глазами. Откуда она взялась, эта идиотка настырная?

– Ты не знаешь, что значит жить без ноги. Ты не знаешь, каково это – чувствовать себя беспомощным в сильном и здоровом теле. Ты не знаешь, как это – забыть о движении, об игре мышц, прыжках и поворотах. Я не помню, как пружинит земля под ногами. Но она, – Макс яростно хлопает себя по колену, – она помнит. Болит. Хочет достать туда, куда ей никогда не дотянуться.

Зачем он ей всё это рассказывает? Мерзко. Словно давит на жалость. Он умолкает, пытается удержать судорожный вздох и ловит движение. Пытается сфокусировать взгляд и мотает головой, не веря глазам. Нет, она точно чокнутая. Больная на голову.

Альда спускает вниз гетры. Полосатые. Жёлто-чёрные. С котиками и бантиками по чёрному полю. Затем она задирает свитер и молча начинает стягивать с себя лосины.

Это что, акт милосердия?.. Он настолько жалок, что она решила его пожалеть таким образом?..

– Спасибо за стриптиз, – делает он три громких хлопка. – Но это уже лишнее.

Девчонка не останавливается. Точно сумасшедшая. Цирк подзатянулся, и Максу до ужаса хочется её выпереть поскорее и выпить ещё.

– Хватит! Прекрати! – он зол не на шутку, но Альда уже спустила штанишки и стоит перед ним, как ребёнок: лосины внизу, пальцами она аккуратно придерживает длинный свитер. Задрала его почти до трусиков. Но Макс туда не смотрит. Взгляд его прикован к уродливому шраму – сине-красному, что опоясывает правое колено, как змея.

Макс слышит, как капает вода. Противно, мерно, очень громко. Тикают часы на стене. А его будто привязали к сине-красной змее. Словно она ужалила его и парализовала. Всё плывёт перед глазами. По виску течёт капля пота.

– Я балерина, – Альда говорит так, будто находится под водой. Медленно, плавно, без эмоций. Ровный голос, неподвижное лицо. Только губы шевелятся, как створки раковины. – Как видишь, бывшая. Я больше ничего не умею. Да и не хочу. Ты поможешь мне. Я помогу тебе. Поэтому скажу ещё раз. Я хочу танцевать с тобой, Макс. Хочу, чтобы ты танцевал со мной. Даже не для того, чтобы кому-то что-то доказать. Хотя и это тоже. А… чтобы жить и дышать. По-настоящему.

Она разжимает пальцы. И растянутый свитер падает вниз. Прикрывает колени. Наклонившись, Альда поднимает лосины. Подтягивает их повыше под свитером. Не спеша поправляет гетры – смешные полосатые гольфы с ярко-жёлтыми котятами и бантиками на чёрном фоне. А затем идёт к двери. В проёме останавливается и оборачивается.

– Ты подумай, – прожигает карими глазищами, – а я приду ещё. Дня через два.

Максу не хватило духу ни окликнуть её, ни остановить. Он так и сидел на табурете, с ненавистью поглядывая на костыли. Чёртова дура. Такой день испортила. Нарушила его личные границы. Тщательно лелеемое забытье. Не дала дослушать музыку. И вообще.

Он добрался до комнаты. Рухнул в компьютерное кресло на колёсиках. Крутнулся пару раз. Но в голове и так шумело и вертелось, как в балагане. Порывшись в плей-листе, врубил Моцарта. Погромче. Ту самую часть из «Реквиема», что стонала и оплакивала. Тянула, зажав в кулаке, нити души. И тот самый синий сдувшийся шарик поволокла за собой, как на аркане.

На столе – недопитый стакан с водкой. Макс зажимает его в руке. Смотрит, как плещется на дне прозрачная жидкость, а затем с силой запускает его в стену. Звякают осколки, вплетаясь в хор, что выводит заупокойную песнь.

Макс выключает музыку. Закидывает руки за голову. Пялится в потолок. Сидеть в тишине больно. Быть одному – невозможно.

– Приезжай, пожалуйста, – просит он сестру, как только та берёт трубку. – Я тут… в общем, приезжай, Лизхен.

Только ей он доверяет и может позвать. Только она не будет смотреть на него с жалостью, причитать, пугаться, записывать к психологу или психиатру. Мать совершенно не годится для специфических поручений. А младшая сестра – вполне.

Пока она добирается, лучше привести себя в порядок. И музыку повеселее. Конец классике. Привет, рок.

Макс опускает голову под холодную воду. Правда, отрезвлять уже почти нечего, разве что воспалённым глазам хорошо. Он всегда пьянел медленно, трезвел быстро и никогда не упивался до невменяемости. Всегда умел изъясняться почти чётко и здраво. Разве что замедленная речь его выдавала.

Сестра тоже влетает без стука. Он так и не закрыл дверь после блаженной Альды.

– Ну? И что тут у нас на этот раз?

Она чутко водит носом, морщится, сразу же идёт открывать окна. Распахивает настежь. Холодный воздух тут же врывается в квартиру, надувает парусом тюль.

Лиза без просьб хватается за веник, убирает осколки, с сожалением оглядывает пятно на обоях. В её движениях нет суетливости и ни одного лишнего жеста. Убирает, пылесосит, моет посуду и пол, собирает в пакеты бутылки и мусор. Чётко, как робот. А затем садится в кресло, раскачивается из стороны в сторону, пристально изучая его лицо. От этого взгляда неуютно.

– Узнаю, кто тебе водку приволок – вырву печень и сердце. А лучше – ноги, чтобы больше не смел потакать тебе.

Зная Лизу, можно и не сомневаться. Ей всего двадцать, но хватка, как у бульдога. Или питбуля. И жалости от неё не дождаться.

– Спасибо, – Максу больше нечего сказать. Стыд душит. Но без её помощи ему не обойтись.

– Пожалуйста, – слишком вежливо. Видимо, перед взбучкой. – Ну, и долго ты собираешься киснуть? Жалеть себя? Потакать своему скотству? И почему, спрашивается, ты без протеза? Опять на этих костылях прыгаешь.

Сестра напоминает ему вредную собачонку, что кидается грудью на слона, как моська.

– Не могу с этим протезом, – упрямо сжимает губы Макс. – не чувствую ногу, теряю ориентацию.

– Да что ты говоришь! – всплескивает руками противная Лизка. – Ориентацию, говоришь, теряешь? Именно с протезом? А без протеза, значит, мачо, как и был? Точно?

– Я не шучу, – злится Макс. – Это… отвратительно. Но я как будто теряюсь в пространстве. Не нахожу точек соприкосновения с землёй. Так дети, наверное, начинают ходить – их штормит и шатает. Поэтому они падают.

– Дети учатся ходить. Шаг за шагом, Макс. Падают и встают. Снова и снова, пока не начинают топать. То же самое нужно делать и тебе. И однажды всё получится. Знаешь, в чём отличие? Дети не боятся. А ты – да. Их ведёт вперёд любопытство. А тебя тормозит страх.

Лиза заправляет за ухо прямую тёмную прядь, облизывает губы и складывает руки на груди.

– Я сейчас скажу крамольную вещь, брат. И даже не боюсь быть удушенной или побитой. Пока ты не перестанешь себя жалеть и отстраняться от всего мира, у тебя ничего не получится. Ты даже не понимаешь, какой счастливчик. Ты потерял лишь часть ноги. До колена. И вполне можешь быть нормальным – прыгать, бегать, жить полноценной жизнью.

– Ещё скажи – танцевать, – кривит он язвительно губы и почему-то перед глазами у него – Альда. Чучело без груди и в растянутом свитере. С красно-синим шрамом возле колена.

– Да! И танцевать! – горячо хватается за опасную мысль сестра. – Всё, что угодно! На руках ходить. Пить кофе в кофейне напротив. Целовать девушку и бродить по лужам в дождь, без зонта. Помнишь, как раньше?..

– Как раньше уже никогда не будет, – во рту становится горько. Привкус степной полыни и сухого ветра.

– Ну и по фиг, – Лиза зло сверкает глазами. – Будет ещё лучше. Только в это надо верить и меняться. Не оглядываться. Не вернётся уже ничего, ясно? И нога не отрастёт. И ты либо живёшь с этим, либо катишься вниз.

До него пока не доходили её правильные слова. Не трогали. Проходили мимо, как товарный поезд, у которого нет остановки, а есть какая-то далёкая станция прибытия. Но в груди засел жуткий дискомфорт. Ворочался и цеплял внутренности. Корёжил орган, который называют сердцем. Альда. Чёртова ведьма. С глазами-пропастями и козырем из рукава. Сине-красной змеёй, что ужалила его и смотрела, как он корчится в муках, пытаясь переварить смертельный яд.

– Ладно, – Макс хлопает себя по коленям. – Я тебя услышал. Мне надо подумать, с чего начинать.

– С улыбки, – у его несносной сестры всегда есть ответ. – Начни с улыбки, Макс.

Альда

Он двигался как бог девяносто восьмого левела. Пластично, размеренно, с затаённой страстью. Под загорелой кожей бугрились мышцы, ягодицы сжимались ритмично. Аххх… оххх…Да-а-а-а…

Но это не секс, нет. Всего лишь танец. Хотя и в сексе он также хорош. Как перепетуум мобиле. Как отбойный молоток. Вдалбливался, проникал, вжимался. Дышал, группировался, красовался. Делал технически великолепные позы – недоступные простым смертным ухажёрам с неразвитой мускулатурой.

Он двигался как бог девяносто восьмого левела – не дотягивал совсем немного до сотого. Был хорош во всём и, наверное, для многих. Эс ничего не чувствовала с ним ни в танце, ни в сексе. Но если в первом случае она была жестока и придирчива, не умела притворяться и лгать, то во втором – знала – он не виноват.

Это она неправильная. С изъяном. Фригидная. И, как бы он ни старался, она могла только артистично стонать и сжимать стенки влагалища, имитируя оргазм.

Эс ненавидела ложь. Умирала внутри, когда приходилось говорить хоть слово неправды, но в сексе ей приходилось скрывать маленькую тайну большой ущербности. Кажется, успешно.

Ник ничего не замечал. Впрочем, его мало интересовали чьи-либо эмоции или страдания, душевные метания или тревога. Он в окружающем мире и в людях любил только себя. Единственного и неповторимого. Великолепного и сияющего.

При этом он не хвастался и не бахвалился. Скромный. Вежливый. Бесконечно внимательный. Но Альда научилась со временем читать его. Узнавать по почти неуловимым приметам, когда он притворялся. Делал вид. Играл мышцами лица, изображая то участие, то сожаление, то скорбь. Иногда – улыбку. Ничего нового – всего лишь правильная группировка мышц. Жаль только, глаза не умели притворяться так же искусно.

– Никки, дорогой, перерыв на пять минут! – холодная рыбина с глазами стервы Стелла Перовская только с ним разговаривала ласково, отчего казалась карикатурой – безобразной тварью, фальшивящей каждым звуком.

– Эсми, подождёшь меня? – он вытирает белоснежным полотенцем лицо и тёмные волосы.

– Да, конечно.

Зачем она продолжала ходить сюда – одному богу известно. На неё не смотрели. Отводили взгляд. Часто конфузились. Те, кто помягче. А так она давно чувствовала себя пустым местом. Коля нуждался в ней. Наверное. Иначе бы он понял, как эгоистично и жестоко заставлять приходить на репетиции и смотреть, как танцуют другие.

Колю любили родители и сжимали ей горло, прямо-таки навязывая «хорошую партию». И это была не партия в шахматы. Это была игра в жизнь, в которой она не чувствовала себя живой.

Она могла порвать отношения. Послать Колю подальше. Но не стала. В ней поселилась мечта, и Эс давала ей возможность вырасти, созреть, родиться.

Чтобы выносить ребёнка нужно много сил и терпения. Чтобы родилась мечту, нужно просто не отказываться от неё.

– Ты видела, Стелла звереет? В последнее время она хочет выжать из меня максимум. Скажу по секрету: она замолвила обо мне словечко перед Гайшинским, а это перспективы, ты же понимаешь. Конечно, это закономерность, но я и не надеялся, что это случится так быстро.

Он надеялся. Но продолжал лукавить даже перед ней. Да и Стелла перед ним разве что на пузике не ползала по сравнению с тем, как она себя вела обычно, с другими учениками.

– Я хотел посоветоваться с тобой, Эсми.

А вот это главное, зачем он захотел видеть её именно сегодня.

– Ты всегда можешь на меня рассчитывать, – она не лукавила.

Когда человека знаешь так долго, он практически становится родным. Ну, если не считать, что они года четыре активно трахаются. Не живут вместе, нет. Кочуют туда-сюда, хотя Коля и настаивал. Ему было бы удобнее. Но Эс осталась непреклонной: жить под одной крышей с ним не хотела она. Нуждалась в свободе и личном пространстве, чтобы не потеряться, остаться собой, а не чьей-то матрицей – формой под кого-то. Вмятиной на гладкой глянцевой поверхности.

Он останавливается, берёт её за руки, и Эс внутренне сжимается. Если сейчас он попросит стать его женой, ей придётся отказать ему. Коля смотрит ей в глаза. Очень серьёзно и взволнованно.

– Эсми, дорогая, – ему, наверное, будет больно, очень больно. А ещё может накрыть депрессией и прийти творческий кризис. Ему и так пришлось нелегко, когда с ней случилась беда. – Ты же понимаешь: жизнь не стоит на месте. Если бы я мог, я нашёл бы рычаг и отмотал время назад. Предотвратил бы. Уберёг бы.

Тут самое важное слово – частица «бы», которая означает условие, которое помешало. Она переводит дух. Это не предложение руки и сердца. И её настолько легко, что остальное проходит мимо – заглушается шумом в ушах.

– Эсми, – сжимает он её ладони. И в глаза заглядывает с тревогой. Закусывает губу, и лишь она знает – это знак сильнейшего волнения, когда Коля почти не может владеть собой. А такое случается редко. Что она пропустила? – Ты слышала меня?

Эс кивает, затем отрицательно качает головой и улыбается. Наверное, улыбка сбивает его с толку.

– Я повторю: Стелла нашла мне новую партнёршу.

Эс моргает. Снова кивает. А затем ответно стискивает его пальцы.

– Да, конечно. Не переживай так сильно. Это закономерно. Так должно было случиться рано или поздно. И если ты думаешь, что я буду против…

– Я не отказался бы от этого предложения, даже если бы ты была против, – крутит он смущённо головой, но позволяет себе быть честным. Жестоко честным и в этот раз.

Что таится в его неподвижных зрачках? Он ждёт её реакции? Надеется, что она заплачет или устроит истерику? Нет же, нет. Это не в её характере. И он это знает. Малоэмоциональная. Сдержанная. Холодная. Снежная Королева – так иногда зовёт её Коля.

– Пойми меня правильно, Эсми. Этот шанс… я не должен упустить его. Ради будущего. Ради нас.

О, вот это лишнее. Чем дальше, тем «нас» становится меньше. Эс это видит. А Коля играет в благородство? Вряд ли он действительно искренне верит в то, о чём сейчас пытается вещать. Пафосно. Наигранно. Слегка жертвенно – так ему, вероятно, кажется. Он любит местами побыть жертвой. Особенно, если потом можно выгодно обыграть роль святого мученика.

– Коля, – Эс легко касается его щеки и поправляет ему растрепавшиеся на ветру волосы. – Я всё понимаю правильно. Делай так, как считаешь нужным. Тем более, что я тоже должна тебе признаться.

Она смотрит куда-то мимо человека, с которым её свела судьба на несколько долгих, местами счастливых лет. Что осталось от них? Кучка смазанных воспоминаний, больше напоминавших скромное пепелище. Размером с костерок, который когда-то светил, но плохо грел.

– У меня скоро тоже будет новый партнёр, – произносит чётко, словно рисуя в воздухе замысловатые вензеля. Снова гладит его по щеке, почти жалея. Нет, она никогда не чувствовала его. И он – всё же стажёр девяносто восьмого левела. До бога ему не дотянуться. Потому что бог в танце вовсе не он. И жаль, если Коля этого не понимает.

Макс

Она не пришла ни через два, ни через три дня. Не то, чтобы Макс ждал эту сумасшедшую, но всё же нет-нет да вспоминал. Невольно. Даже не её саму, а слова, что сказала. Бред, конечно, и он это понимал, но живший в нём темпераментный неистовый Макс из прошлого поднимал упрямо голову. А ему казалось, что он умер – тот самый парень, способный на безумства и нечеловеческий по своему накалу драйв.

Макс Гордеев был из тех, о ком говорят: родился с золотой ложкой во рту. Папа, мама, сестра – крепкая семья, где водились деньги и чувства. Замес любви, понимания, искренности. Такое нечасто встретишь в их среде.

Он их обожал – своих родных. Он всё делал со страстью, не признавая полутонов и полумер. Половинчатость – не для него. Незачем жить или любить, если не умеешь полностью отдаваться. Без остатка, без запаса. Без заначки на потом. Только так можно почувствовать вкус и увидеть яркость красок. Ощутить, осязать не только кожей, но и чем-то намного глубже, куда не каждому достучаться. Но если кого Макс и пускал в своё сердце, то надолго, если не навсегда.

Он выкатил гантели из-под дивана. Сдул пыль. Смотрел на них с сомнением, как на чужие предметы в собственном интерьере. А затем на автомате сделал серию упражнений. Тело помнило. Тело не хотело забывать.

Она появилась на его пороге, когда он лежал на коврике мокрый и красный. Майка на груди потемнела от пота. Снова вошла без стука. А может, стучала, а он не услышал: чтобы отгородиться от всего, воткнул в уши наушники и забивал мозг роком.

Макс не удивился. Такие, как она, не отступают. Но всё же – надо признаться честно – побаивался, что она не придёт. Побаивался?.. Хм…

– Какие люди, – пробормотал беззлобно, срывая наушники и бросая гантели. Пониматься с пола не спешил. Смотрел, как она осторожно ступает, будто под ногами у неё не линолеум, а лёд. А может, это привычные штучки бывших балерин – ходить воздушно и немного вкрадчиво.

У неё длинные красивые ноги, хоть и скрытые гетрами и всё тем же растянутым свитером. Уродливо она одевается, но это сугубо её проблемы. И ему по фиг на самом деле. Пусть хоть заплатки у пугала огородного одолжит.

– Ну, что топчешься? Проходи, раз пришла. Я сегодня трезвый, а поэтому злой и жестокий. Ты готова к моему дурному настроению и беспощадному языку?

Макс улыбался криво, рассматривая нагло её снизу вверх. Ему не видно её лица. А посмотреть хочется. Поэтому он перевернулся на бок и, подперев голову рукой, продолжил ощупывать взглядом фигуру. Не спеша. Куда торопиться? Впереди вечность. Пусть весь мир подождёт.

Худая, как доска. Безгрудая. Огромный свитер только подчёркивал её бестелесную хрупкость. Наверное, её можно сжать в кулаке, и она хрупнет, как яичная скорлупа.

Острый подбородок. Изящные скулы. И контраст из желто-белых волос и карих глаз. Вероятно, в «девичестве» она брюнетка. Но разница хороша, если приглядеться. Интересно, как сильно ей хочется приставать к нему со своими дурацкими мечтами? Танцевать. Воздух из дымного колечка от сигареты ей.

– Раздевайся, – равнодушно, почти буднично. И холодными глазами её на полосы рвёт. Чтобы прониклась и замерла. – Секса хочу. У меня давно не было бабы.

Сейчас она заверещит, встанет в позу, начнёт рассказывать, что она «нитакая и ждёт трамвая». Пока Макс с наслаждением рисует картины возмущённой целомудренности, эта ненормальная, взявшись за край своего вязаного балахона, начинает стягивать его. По-девчачьи. Перекрестив тонкие руки.

И надолго балеринам завозят храбрость? Или они, как резиновые пупсы, сдуваются, стоит только прикоснуться пальцем? Ему интересно, как далеко она готова зайти.

Под свитером у неё футболка – тоже не по размеру. Макс невольно раздражается. Как вообще можно рассмотреть её фигуру, если она так шифруется? Неужели всё печальнее, чем это выглядит на первый взгляд?

– Давай, давай, – подстёгивает он её и, усаживаясь поудобнее, делает энергичные взмахи руками, призывая поэнергичнее раздеваться.

Под футболкой у неё спортивный лифчик. И да, он ошибся: грудь у неё всё же есть. Небольшая, но это всё же округлости, а не два соска на грудной клетке. Самое страшное – он завёлся. Прямо-таки с полуоборота, как только узрел эти круглые булочки с проступающими сквозь ткань сосками. Каменный член вжался головкой в резинку трусов. Болезненно, остро, до темноты в глазах.

А она не остановилась. Избавилась от лифчика. И вот теперь села на пол рядом с ним, и упругие грудки с бледными ореолами и острыми маленькими сосками маячат прямо перед его носом.

У неё глазищи, как два мощных пылесоса – засасывают. Смотрит прямо, и взгляд какой-то отстранённый, словно она – механический паяц, который делает то, что заложено в его программу. Никакого волнения, смущения, частого дыхания, румянца на щеках. Ей не стыдно. Она просто выполняет работу – может, грязную и неприятную, но необходимую.

Ослица. Сумасшедшая. Дура.

– Альда… – она не сразу услышала его хриплый, севший до сиплости голос. Её тонкие пальцы уже поддевают эластичную резинку лосин. – Альда! – погромче, чтобы очнулась от медитативного транса. Девушка вздрагивает. Взгляд становится осмысленнее, живее. – Всё, хватит. Одевайся.

Она ни о чём не спрашивает. Так же послушно начинает натягивать свои шмотки назад.

– Ты всегда такая?

– Какая такая? – слышит он впервые за сегодня её голос. Глубокий и низковатый для такой пичужки, как она. Впрочем, она не малышка, не миниатюрная крошка. Для балерины даже высоковата, наверное.

– Отмороженная. Или ты знала, что я тебя остановлю?

– Не знала, – на лице её нет эмоций. Гладкая кожа. Великолепные скулы. Хочется провести по ним пальцем, но Макс давит в себе подобные мысли, как клопов. Не хватало ещё нежничать с этой трахнутой на голову.

– И что, пошла бы до конца? Стала бы подстилкой на час? Только потому, что какой-то левый незнакомый козёл приказал тебе? – он начинал реально злиться, гневаться на эту простушку.

Точно у неё ку-ку не хватает. Болт вылетел, гайка ослабла в мозгах. Может, у неё психическое расстройство какое? Вон, лицо неподвижное, как маска. Нормальные люди с такими лицами свободно не бродят.

Альда пожимает плечами.

– Если бы тебе это помогло – да. Я пошла бы до конца.

– Почему? – никакой гнев не помогает угомонить окаменевший член у него в штанах.

Альда смотрит ему в глаза. И что-то такое мелькает в её взгляде – неуловимое, но живое. Мелькает и прячется за ширмой тёмных ресниц.

– Потому что когда есть цель, её нужно добиваться любыми способами.

– Даже переступая через себя? Свои принципы? Устои? Мораль?

– Есть вещи, которые легко могут подвинуться, когда я шагаю к мечте.

Она улыбается так, что Максу кажется, будто его кто в солнечное сплетение саданул двумя кулаками со всей дури.

Точно чокнутая. Но только откуда этот свет и восторг, который рождается при виде её лица, которое преображается и словно расцветает всего лишь оттого, что растягиваются в улыбке её губы?..

Макс

– У нас ничего не получится, – заявляет он без обиняков, не сразу соображая, что объединил их в единое целое. «У нас» – вот же чёрт. – Точнее, у меня, – поправляется поспешно. – У тебя одной – возможно. С кем-то другим – вероятно. А ты и я – заведомо провальная идея.

Она не возражает. Смотрит лишь на него, как на неразумное дитя, которое ещё не понимает, как нужно правильно поступать. Накручивает на палец прядь своих волос. Рассеянно и машинально. И жесты её тонких пальцев притягивают взгляд.

– В чём я ошиблась? – задаёт вопрос, а в уголках её губ тлеет улыбка, как кончик тонкой дамской сигаретки с ароматом тёрпких вишнёвых веточек.

– Я… не смогу, – выдавливает из себя через силу. Трудно, но зато правда.

Больше всего хочется послать её матом, вытолкать за дверь, но Макс не собирается потакать низменным порывам. Нужно смотреть на всё спокойнее – пора уже. Принять реальность, проговорить самые тяжёлые моменты вслух, чтобы освободиться и как-то ползти дальше. Безногие живут. Это не конец света. Нужно только об этом почаще говорить самому себе.

– Почему?

Макс с трудом возвращается к разговору, прерванному на размышления. Роется мучительно в мыслях, чтобы дать достойный ответ, но ничего умного не находится. Лучше правду. Может, отстанет, оставит в покое.

– Потому что у меня проблемы, – пожимает плечами. – Я ходить толком не могу, а ты танцевать… Я ненавижу этот протез, а он ненавидит меня. Я не чувствую устойчивости. Теряюсь. Падаю. В общем, все тараканы здесь, – он стучит пальцем по лбу.

– Значит, настала пора избавляться от них, – в её голосе – ослиная уверенность и непоколебимость. Безмятежное спокойствие. Именно это запускает его взрывной механизм.

– Ты меня не слышишь, да? Не понимаешь и не хочешь понимать! – горячится он. Желваки ходуном ходят, а зубами Макс не скрипит только потому, что не позволяет себе впасть в буйство, когда пелена застилает глаза и поступки не всегда адекватные совершаются. – Я больше, чем инвалид, я неадаптированный инвалид с нарушением координации движений, фантомными болями и неадекватными реакциями на пространство. Я будто инопланетянин, что попал в чужую, враждебную среду и никак не может привыкнуть к новой реальности.

– Что ещё ты придумаешь, чтобы я от тебя отвязалась?

Он даже не нашёлся, что ответить. Завис, как глючная операционная система. Для острастки мог и синий экран смерти выкинуть, если бы был бездушной машиной.

– Ты мне не веришь? – гнев резко сменился апатией. Не хотелось ничего ни доказывать, ни объяснять. Зачем он вообще попытался? Надеялся, что она его поймёт? Утешит? Погладит по голове? Развернётся и уйдёт, оставив его наедине с проблемами, которые никак не хотели решаться.

– Верю, – это прозвучало так, словно она клялась на Библии. – А ещё больше я верю в тебя, Макс. В того парня, что рвал на части танцевальные баттлы. В того, кто на спор выигрывал конкурсы. Кто танцевал на мостовых города и собирал вокруг толпы людей. Кто не пропускал ни одного марафона и флэшмоба.

– Ты следила за мной, что ли? – он даже злиться на неё не мог сейчас. Альда цепляла за самое больное и лезла туда, куда он не позволял и себе заглядывать, поэтому на смену злости пришла апатия. – Слишком много обо мне знаешь.

– За таким следить не нужно. Ты всегда был на виду.

С этим трудно спорить.

– Я не помню тебя. Совсем. А ведь ты должна была быть где-то рядом. Но я точно не учился в балетной школе.

Макс позволил себе короткий смешок. Спрятал глаза, уткнувшись в собственную руку. Запястья ослабли. Ладоням не хватает крепости, а ему самому – солнца. Чтобы загореть до черноты, как раньше. А то слишком бледен стал, как умирающий от голода вампир.

– Зато я училась во «Вспышке».

Кажется, Макс уже ничему не удивлялся, но она заставила его брови полезть на лоб. Она и «Вспышка»? Это тонкокостная эфемерная балеринка среди мышц, ора, энергии через уши?

– Недолго, – уточнила Альда. – Я посещала вольные занятия Грэга по выходным.

– Зачем? Говорят, у вас там жёстко. Учитесь сутками.

Альда склоняет голову. У неё длинная шея. Даже безобразный свитер этого не скрывает.

– Хотела преодолеть барьер. Испытать себя. Посмотреть, способна ли я на что-то другое.

– Преодолела? – Макс не может скрыть скептицизм, хоть и старается.

– Можно сказать и так, – поводит она мягко плечами. И от этого жеста у Макса опять болезненно сжимается в паху.

Кажется, пора завязывать с добровольным затворничеством. Расслабиться и оттянуться. Благо, есть пара-тройка некомплексующих подружек, которые готовы утешить бедного Макса.

Печально, что его заводит вот такое невзрачное создание: Макс упорно не желал видеть лучшие стороны её внешности. Предпочитал остановиться на первом образе: бесформенное нечто с личиком-треугольником, бледной кожей и не впечатляющей внешностью.

– Мой ответ «нет», – решил он покончить с этой тягомотиной и поставить точку в тягостном разговоре. Слона нужно есть по кусочкам, иначе можно заработать несварение. Слишком много прошлого и печального настоящего – убивает.

– Ты даже не хочешь попробовать? – Альда сидит неподвижно. Одна нога – под ней. Вторая, та, что со шрамом-змеёй, вытянута вперёд.

Они сейчас как в позе «шестьдесят девять». Валетиком. Невыносимо рядом друг к другу и абсолютно далеко, словно за барьером.

– Нет. Не хочу ни разочарований, ни лишней боли. Если ты скажешь, что я слабак, соглашусь. Никаких слабо̀, на спор, испытательных сроков. Нет, Альда, нет.

– Ладно, – соглашается она ровно. Почти равнодушно, словно не пришла уговаривать его, а только послушать отказ и уйти не солоно хлебавши. – Нет так нет.

Макс не может понять, что чувствует. Разочарование? Он был твёрд в своём намерении не бередить старые раны, но сейчас, когда чёртова девчонка даже не попыталась его переубедить, внутри растёт глухое раздражение. Ждал, что начнёт уговаривать? Его тошнит от самого себя. Гадливое чувство по отношению к собственным словам и поступкам.

Он смотрит, как Альда плавно поднимается с пола, опираясь на здоровую ногу. Вторая почти не участвует в этом процессе. Наверное, немного жаль, что она сейчас развернётся и уйдёт. Он больше никогда её не увидит. Не принц из её выдуманной сказки Макс Гордеев, увы.

И пока он крутит в голове горькие мысли, наблюдая за девушкой, пропускает момент, когда она молниеносно наклоняется, хватает за руку и дёргает на себя, вынуждая подняться.

Тело не забыло. Тело среагировало. Макс машинально повторил то, что буквально минуту назад видел. Крепко вцепившись в тонкую руку Альды, он упёрся здоровой ногой в пол и поднялся. Практически без усилий. Будто только этого и ждал.

Альда

Она ничего не планировала заранее. Знала: будет нелегко. А ещё догадывалась: переломить упрямца может только ещё больший упрямец. Эс всегда была из тех, кто гнётся, но не ломается. И многого добивалась трудом, нечеловеческим упорством, умением трезво смотреть на мир и хладнокровно принимать решения.

Это был экспромт. Вспышка. Спонтанное решение. Даже если бы он не поднялся, она, по крайней мере, вздрюкнула бы его. Попыталась растормошить или хотя бы вогнать в стресс. Но он поднялся легко, считай, без усилий.

– Должен тебя огорчить, – лицо его близко-близко. Эс чувствует дыхание. Видит губы, сломанный когда-то нос и глаза с густыми ресницами – красивые, как у девчонки. Правда, сейчас они злые, но разве её напугать? Даже если ударит – она выдержит. – На здоровой ноге я стою нормально. И на костылях прыгаю достаточно сносно. Так что если ты пыталась меня выдернуть, то ошиблась.

Они так и стоят – держась за предплечья друг друга. Эс делает шаг назад, Макс, покачнувшись, следует за ней. Мягкий прыжок. Пластичный и сильный – ничего не изменилось.

– Хочешь поиграть? – сдувает Макс с глаз упавшую чёлку. – Ты проиграешь, так и знай!

Вот таким она хотела его видеть – неистовым и заводным. Немного с чертовщинкой.

– Напугал. Уже боюсь, у меня всё трясётся, – делает Эс ещё шаг назад. Она не хочет его дразнить – всего лишь заставить двигаться. Эс просчиталась только в одном: Макс не тот, чьё имя «терпение». Ещё один шаг – и он схватил её за талию, поднял вверх, сделал прыжок и больно приложил её спиной о стену. От неожиданности Эс прикусила губу.

Макс тяжело дышал. Руки – клещами на талии. Тело – всем весом на ней. Он медленно разжимает пальцы, опирается ладонью о стену, позволяя ей наконец-то почувствовать землю под ногами.

– Испугалась? – голос у него хриплый, с низкими завораживающими нотами. Яростно помотала головой. – Испугалась, – утверждает он и проводит большим пальцем по губе. Эс замирает, прислушиваясь к ощущениям. – У тебя кровь. Альда?

– Что? – у неё тоже голос сбоит и кажется почти мужским – настолько низко и гортанно звучит короткий вопрос.

– Ничего, – выдыхает Макс почти ей в губы и впивается поцелуем. Жадным, горячим. Нет в нём ни нежности, ни трепета. Только мужская сила и грубость – животная, низменная, похотливая. Он вжимается в неё всем телом, и Эс чувствует его возбуждение и невыносимо горячее тело. Жар проникает даже сквозь слои всех одёжек.

Поцелуй-наказание. Поцелуй-ярость. Поцелуй-порабощение, когда насилуют языком израненный рот, зализывая попутно ранку.

Макс отрывается от неё нехотя, через силу. Влажная от пота прядь падает ему на глаза. Шумное, прерывистое дыхание опаляет кожу, шевелит волоски на висках.

– Альда, уходи, а? Или я тебя изнасилую. Уходи.

Эс приподнимается на цыпочки, отчего их тела трутся друг о друга и соприкасаются ещё теснее. Убирает непослушную прядь с глаз. Легко дует ему в лицо, отчего Макс прикрывает глаза. Ему нравится её дуновение, похожее на свежий ветер.

– Ничего ты подобного не сделаешь, Гордеев.

Она осторожно вжимается в стену и выскальзывает из-под тяжёлого твёрдого тела, но не убегает, как трусливый заяц, не дрожит и не мчится вон, теряя тапки. Не для этого она сюда пришла, чтобы изображать робкую девственницу, которая боится собственной тени.

Макс приваливается плечом к стене. Ему тяжело стоять. Она видит, как мелко подрагивает уставшая нога.

– А даже если б и сделал… Меня этим не напугать, – потирает она ноющую от удара спину и видит, как с тревогой он наблюдает за каждым её жестом.

– Ты сумасшедшая. Без башни.

Ей не впервой выслушивать подобные слова. Но от него она их стерпит. Без последствий. Все остальные, кто смел её оскорблять, получали сполна за свои опрометчивые слова.

– Думай, что хочешь.

– Больно? – не отрывает Макс взгляда от её руки, что потирает ушибленное место.

– Не больней всего прочего. Пара синяков – рассосётся. И, кстати, у тебя шикарная координация движений.

– Без протеза, – кривит он губы. – Я уже говорил. Правда, вот так упражняюсь, наверное, впервые.

Он делает несколько скованных прыжков и с облегчением падает на диван. Растирает бедро и голень, шевелит босыми пальцами.

– Я вернусь, Макс, – звучит, как угроза, но Эс уже ничего не может поделать – уходит прочь. С достоинством, не спеша, не давая ему опомниться и кинуть какую-нибудь гадость в спину.

Холодный весенний воздух забирается под свитер, овевает лицо. Голубое небо режет глаза своей незамутнённой чистотой. Ни облачка. На деревьях проклюнулись листочки. Будет жаль, если их побьёт ночной морозец.

Она бредёт, разглядывая город. Не садится ни в маршрутку, ни в трамвай. Не спускается в метро. Ей нужен сейчас ветер и холод. Ноет спина и нога, но идти важнее. Так мысли лучше укладываются на полочку её идей.

Эс замыкает круг, чтобы разорвать цепи былых обязательств, путы душащих отношений, паутину дурацких слов и лжи. Но чтобы проделать всё это, нужно пережить ураган. Что ж, она готова. Ни один удар не способен свалить её с ног. Ни одна буря не способна заставить её свернуть с намеченного пути.

– Партнёр?.. – растерялся до потери пульса Коля четыре дня назад. – Что ты задумала, Эсми? Ты консультировалась у врача? Ты знаешь, что любые нагрузки могут вызвать обострение и принести лишние страдания?

Она не собиралась ему отчитываться. И откровенничать – тоже. Всё, что хотела сказать, выдала, чтобы он не мучился ложными приступами мук совести, которой у Коли было откровенно мало.

– Всё хорошо, Коля, – снисходительно похлопала его по плечу, давая время очухаться и прийти в себя. – Ты же знаешь: я самая холодная и расчётливая, самая рациональная и меркантильная. Всегда пекусь о своём здоровье и никогда не позволяю ничего лишнего. Режим, правильное питание, здоровые нагрузки, трезвая оценка своих сил, возможностей и способностей.

Она сейчас лгала. Но Коле об этом знать не нужно. Именно такой он её видел и никогда не пытался заглянуть глубже. Ему не было до этого дела. Ни тогда, ни, тем более, сейчас.

Эс тогда так и ушла, оставив его в раздрае. Давненько она не видела Островского в расстроенных чувствах. Да-да. Николай Островский. Родители часто не задумываются, когда дают своим детям имена. Но ему шло. Звучало красиво. Особенно когда объявляли его выход.

То, что она совершила ошибку, рассказав о едва наметившихся планах, Эс поняла уже вечером. Ники ввалился к ней с букетом роз и чаем – тем самым сортом, который, как он считал, она любит. На самом деле, это был его любимый чай, а Эс никогда не переубеждала. Зачем? Её всё устраивало, а такие мелочи казались смешными и порой забавными: даже в таких мелочах Коля оставался верен себе на все двести процентов: любил только себя, прекрасного.

Он ни о чём не спрашивал. Не задавал вопросов. Но по тому, как кидал пытливые взгляды, Эс поняла: он помнит и хочет контролировать процесс. В его стиле. Но можно даже не знать Колю так хорошо, как она, чтобы понять: надолго его не хватит. Не тот характер и не тот стержень.

Той ночью он творил чудеса в постели: проделывал акробатические номера, чутко вслушиваясь в её дыхание и деланные стоны. Он ни черта не понимал, а ей не трудно было в очередной раз провести его вокруг имитированного оргазма. Нет, трёх лживых оргазмов.

Он впервые за много лет прикоснулся губами к почти сухим складочкам, раздвинул их языком и попытался ласкать клитор. И, наверное, ей бы понравилось, если бы не безнадежность её как женщины. Кажется, было немножко приятно. Какое-то время. А потом она снова почти ничего не чувствовала. И пришлось поднапрячься и изобразить. Великая порноактриса внутри неё рыдала бриллиантовыми слезами размером в три карата.

Коля обихаживал её как призовую элитную лошадь три дня. Таскал везде с собой, неизменно возвращался под вечер. Эс только улыбалась, глядя на его потуги уберечь волосы, когда голова с плеч уже снята.

На четвёртый день он расслабился, и тут-то она исчезла из поля его зрения.

– Где ты была? – задал он вопрос, как только Эс открыла дверь. Надо бы отобрать у него ключи, чтобы не смел вваливаться, когда ему заблагорассудится.

– Гуляла, дышала свежим воздухом, – почти сказала правду. Об остальном – просто умолчала. Не сейчас. – Как прошла великая встреча?

Отличный манёвр. Коля тут же забыл обо всём на свете и взахлёб начал рассказывать о Гайшинском. И о том, как Стелла подобострастно гнулась в пояс. Мерзкая тётка. Талантливая, но абсолютно неприятная, жутко беспринципная. Вот у кого кусок льда вместо сердца. Но она умела рожать сенсации и таланты, поэтому ей прощали всё.

Этой ночью Эс даже не старалась. Лежала бревно бревном и никак не реагировала на Колины потуги её возбудить и расшевелить. Надо бы сымитировать, но какая-то всеобщая апатия охватила тело. И пока он трудился, двигался ритмично и долго, непростительно долго, загоняя свой приличных размеров член в её горящую от сухости вагину, она почему-то вспомнила поцелуй Гордеева. Горячий и неистовый. Сумасшедший и злобный. И то, как он засовывал ей язык в рот – жёстко, собственнически. Как прикусывал нижнюю губу, обволакивая своим ртом так жарко, что где-то внутри ёкнуло. Ударило в низ живота незнакомой томительной тяжестью. Защекотало где-то под рёбрами. На мгновение.

И от воспоминаний жаркая волна прокатилась от макушки до кончиков пальцев на ногах. Ураганная, напористая, как и Макс. И тело непроизвольно дёрнулось, сжалось. Захотелось свести ноги и прикоснуться к себе там. Впервые. Никогда Эс ничего подобного и не делала, и не желала.

В этот момент, мощно дёрнувшись три раза, Коля наконец-то кончил. Видимо, его ввела в заблуждение реакция её тела на воспоминания. Коля кончал бурно, со стонами. И только потом, когда он расслабленно откинулся рядом, она заметила, что трахал он её без презерватива. Это что-то новенькое в его арсенале. Трахал и кончил внутрь. Интересно: он думал, что она не заметит?..

Макс

Она ушла, оставив винегрет в душе и каменный стояк в теле. Макс даже не попытался съязвить – не хватило ни сил, ни духу. Он не мог понять, почему не отшил её сразу. Не мог разобраться: хотел он её возвращения сегодня и хочет ли, чтобы она пришла ещё.

Закрыться на все запоры. Не отвечать на звонки в дверь. Притвориться ветошью в самом грязном углу и не реагировать. Запросто. Без вопросов. Так будет лучше для всех. Но это позже. Сейчас он действительно тупо хотел секса. Побольше и подольше.

– Кисуля, приезжай, – полупопросил, полуприказал, как только дикая кошка ответила на его звонок.

– Через часик, мурр? – проурчала томно Катька, и Максу стало жарко, как только он представил её ладное тело, упругие груди, шикарные ягодицы и смуглую кожу без единого волоска. Катерина любила секс, отдавалась этому занятию со всем пылом. Она заводилась с пол-оборота и умела заводить партнёра так, что сгорали все предохранители.

Катька трахалась как за деньги, так и из любви к искусству. Когда-то она училась в институте, потом бросила это гиблое дело и стала зарабатывать тем, в чём, без всяких сомнений, была хороша.

Как и положено, у неё имелся сутенёр, крыша, база богатых буратин, но у Гордея лично не поворачивался язык назвать Кисулю проституткой. Она какая-то особенная. Лёгкая. Воздушная. Никогда не грузила своими проблемами, всегда улыбалась, искрилась от счастья.

По жизни шла в ритме ча-ча-ча, покачивая бёдрами, на все проблемы махала рукой. Теряла деньги – не расстраивалась. Приобретала что-то – радовалась, как ребёнок: искренне и от всей души. Может, поэтому её любили. Может, поэтому у неё отбоя от мужиков не было. Да и «трудилась» она как прима: сама решала, выбирала, и никто и никогда её ни к чему не принуждал.

– Кто тут сидит голодный и несчастный? Кто хочет согреться и немножко пошалить? – Кисуля нарисовалась ровно через час, как и обещала. Дурацкая привычка не закрывать дверь. Нужно что-то с этим делать.

Макс уже принял душ и развлекался тем, что рассматривал фотографии в Интернете. Старые фотки уличных баттлов. Когда-то именно там он познакомился с Катькой. Она старая заядлая его фанатка. Она одна из тех, кто не бросил его и не забыл. А когда гнал всех от себя – не ушёл. Их таких осталось по пальцам одной руки пересчитать.

– Иди сюда, – отложил он в сторону ноут Ему сейчас не до прелюдий, и Кисуля охотно стягивает с себя платье: она всегда чувствует, понимает, умеет настраиваться на чужую волну. Возможно, именно из-за этого её ценят. Ну, и из-за солнечного улыбчивого характера, безусловно. Такое тёплое солнце всегда греет и качает на воздушных качелях-лучах. После Кисули очень остро хочется жить.

Она трётся об него всем телом. Ловко стягивает боксёры, любуется вставшим членом, оглаживает его рукой. Мягко, ласково, почти трепетно. Для неё детородный орган – чуткий инструмент. А она – мастер, умеющий с ним обращаться и настраивать. Поговаривали, она даже почти импотентов умела расшевеливать.

Кисуля проводит руками по его груди, улыбается, почувствовав нетерпеливую дрожь тела, и медленно насаживается сверху, отодвинув в сторону стринги. И с этого момента ему становится ни до чего. Только физическое удовлетворение. Только желание быть поглубже и получить разрядку.

Он загонял её, утомил.

– Неистовый Макс, – устало, но довольно мурлыкнула Кисуля. – Истосковался, бедный.

Она не читает ему лекций, не ездит по мозгам. Не рассказывает, что не мешало бы трахаться почаще, чтобы потом не оттягиваться вот так, до потёртостей и горения. Под конец уже пошёл в ход лубрикант.

– Накончалась до тошноты. Ну, ты даёшь, Максик! – пихает она его в бок и влажно хихикает. Развратно, с горловыми переливами. Он выдоен досуха, а уставший член вяло, но всё же реагирует на этот кошачий призыв. Если ещё раз – это растянется на часы. Он больше не сможет кончить. Нечем. И лучше отпустить всё же Кисулю – ей и так досталось. Она не в обиде – Макс знает. Катька как щедро давала, так и получала. Автомат для оргазмов. Богиня секса. Благодатная почва.

– Мне остаться или уйти? – Кисулька лежит на животе и болтает ногами. Заглядывает ему в глаза и улыбается. Она слишком хороша, чтобы быть настоящей. Вот же кому-то сокровище достанется, надумай она однажды выйти замуж.

– Лучше уйди, – хрипло смеётся Макс и не отказывает себе в удовольствии ещё раз впиться в распухшие от поцелуев Катькины губы. – Вряд ли от меня уже будет толк.

– Дурень, – проводит она пальцем по подбородку, где легла тёмной порослью щетина. – Уже и не нужен никакой толк. Так, тёплый бок под подмышкой. Да уши свободные, если они тебе нужны. Ну, и утренний секс, конечно же. По утрам всегда так сла-а-адко.

Он на минуту задумывается. Соблазнительно. Но потом всё же отрицательно качает головой.

– Нет. Мне побыть одному нужно. Подумать. Я вызову такси.

Кисуля никогда не обижается. Встаёт с кровати и натягивает на себя вещи.

– Ну, если что, звони.

– Кать, – останавливает он её на пороге.

– А? – живо оборачивается девушка и смотрит на него вопросительно.

– У меня немного дурацкий вопрос. Но ответь на него честно.

Кисуля поднимает бровки вверх и складывает губки бантиком.

– Хорошо. Хотя я и так вроде никогда тебе не лгала. Не за чем. Ты тот, кому можно стопроцентно и железно верить и доверять. И правду тебе говорить легко. Потому что не строишь из себя невесть что и не дуешься, как младенец.

– Если бы не танцы, ты бы обратила на меня внимание? В толпе? Просто так? Как на обычного парня, которых тысячи?

Катька на мгновение задумывается.

– Это сложный вопрос, – встряхивает она волосами, что рассыпаются красивым каскадом по плечам. Из толпы выделиться сложно. Там мы обычные. Спешим, не смотрим по сторонам. Редко притягиваем к себе взгляды. Теряемся в массе. Ну, возможно, заметила бы. Ты парень видный, хоть как ни крути. На таких оборачиваются вслед. Говорю это прямо, потому что ты нос не задерёшь. Но… то, что я увидела тогда, навсегда останется здесь, – Кисуля прижимает кулачок к сердцу с точно такой же страстью, как и отдаётся сексу. – Там та же толпа. Танцоров много. И это как в метро или на остановке. Но каждый что-то значит, что-то представляет собой. И понять, рассмотреть, почувствовать, наверное, гораздо сложнее. Ты был тем, кто сразу же ворвался сюда, – она снова ударяет себя в грудь. – Не оставил шанса, не дал подумать, сравнить, оценить, поставить какой-то балл. Это как пуля навылет. Как любовь с первого взгляда. Утоление жажды с одного глотка. И уже не важно, кто там есть ещё и что они покажут. Они могут быть техничнее, виртуознее, опытнее, но тебе не ровня. Понимаешь?

Макс только кивнул, боясь, что враз пересохшее горло выдаст его. Откашлялся, прочистил глотку и всё же спросил:

– А если я скажу, что снова буду танцевать?

Он боялся её ответа. Боялся, что она вот так же честно посмотрит на него с сомнением или жалостью. Или соврёт, пробормотав какие-то ободряющие слова. Но Кисуля не подкачала. Она улыбнулась так, что затмила лампочку в люстре.

– Я буду первой, кто встанет в первых рядах кричать «Браво!». Я буду счастлива, Макс. Счастлива оттого, что ты вернёшься. Станешь собой. Настоящим. Тем, от кого рвёт крышу и становится так же хорошо, как от самого сумасшедшего секса с затяжным нескончаемым оргазмом!

Кисуля ушла. Её слова ещё долго стояли в ушах. Тешили его самолюбие – что скрывать. Но ему вдруг подумалось, что никакой секс не может сравниться с тем, как он сегодня прыгал на одной ноге за подстрекательницей Альдой. И никакой оргазм не может сравниться с тем, что он чувствовал при этом.

Живое тело. Напряжённые горячие мышцы. И крышесносный, умопомрачительный драйв от этого топтания по комнате. От того, как он прижимал хрупкое тело к себе. От того, как поправляли тонкие пальцы его чёлку. Нет, определённо, это было куда круче целого дня, проведённого с Кисулей в постели.

Альда

– Да, мама. Нет, мама. У меня всё хорошо, не беспокойся. Я прекрасно себя чувствую. Мне не нужен плащ. И любимые кроссовки тоже не нужны: я купила новые.

Маму можно слушать часами. Её хлопотливый голос утомляет. Но она мама, поэтому Эс покорно делает вид, что внимает. У них так принято: уважать старших. У них в семье – старый уклад, который вряд ли сильно изменился с течением времени.

Следы старой аристократии растворились в веках. Отголоски прошлого сохранились только в гордой фамилии Щепкиных и в одной-двух родовых чертах, что нет-нет да всплывали во внешности отпрысков. Они уже мало походили на портреты предков – смешалось, выветрилось фамильное сходство.

Одно оставалось неизменным: девочек Щепкины отдавали в услужение Терпсихоре^[1], а мальчиков – Марсу^[2] или Аполлону^[3]. Как-то так повелось. Попытки «сходить налево» пресекались жёстко и на корню. Отступников предавали анафеме, а их осквернённые имена заносились в «чёрный список». О паршивых овцах семейства говорили только шёпотом и ужасались небывалой смелости: они посмели противостоять клану.

Родительская воля не обсуждалась: шаг влево, шаг вправо – расстрел. Слабостям не потакали. Из мужчин Щепкиных лепили мужей высочайшей пробы, как у редкого красного золота. Из девиц – высокоморальных леди. Девственно-холодных, эфемерно-прекрасных. Снежных королев, достойных войти в баллады и скрижали вечности своей непорочной чистотой и незамутнённостью.

Естественно, не все девы доживали до марша Мендельсона девственницами. Некоторые вообще не доживали до брачных уз, оставаясь одинокими. Но образ – всё, а физиология – ничто. Лучше остаться старой девой – холодной и неприступной, чем связать судьбу с плебеем.

Эсмеральде не повезло дважды: она родилась вторым ребёнком и девочкой. А старший брат стал той самой паршивой овцой, что не пала на алтарь военной профессии и не захотела рисовать. Валера стал программистом. Валеру отлучили от семейства, а Эс пришлось вынести на себе двойную ударную дозу родительской любви и пристального внимания. Чтобы не спрыснула. Не выкинула коленце. Ибо вольнодумие заразно.

Валера вырвался из душных семейных объятий в семнадцать, как только закончил школу. Вполне себе запланированный побег из тюрьмы – взлелеянный и тщательно продуманный.

– Никакой помощи! – бушевал отец и топал ногами. – Узнаю, что ты его подкармливаешь, паршивца, разведусь! – давил он на мать.

– Саша, ну как же так? – вопрошала растеряно мама, но против собственного диктатора пойти не посмела.

Эс тогда исполнилось одиннадцать, и Валерин побег от святых семейных ценностей казался ей чем-то совершенно фантастическим и нереальным.

– Он ещё на коленях приползёт, умолять будет, когдпоймёт, чего лишился!

Брат не приполз. Не вернулся. Ни разу не попросил ни копейки. Долгие годы она не знала о нём ничего: расспрашивать не смела, а говорить об изгоях не принято, разве что шёпотом да по углам. Эс скучала по Валере неимоверно. Он один понимал её правильно и никогда не обижал ни словом, ни делом.

Это в других семьях братья и сёстры как кошка с собакой. Вечно что-то делят и не могут найти компромисс. У них всё было не так. Он старший. Заботливый. Чуткий. И когда он исчез, мир стал другим.

Эс нашла его сама. Три года назад. Не так-то это и трудно, как оказалось.

– Тянка, – сразу же признал её брат, как только она нарисовалась на пороге съёмной квартиры. Детское прозвище вышибло слёзы. И Снежная королева растаяла, потекла рекой, как только надёжные руки Валеры заключили её в свои объятья. – А я на твои выступления ходил, – признался он, вытирая её слёзы. – Ну, что ты, ты же никогда не плачешь, стойкая девочка. Даже когда сдираешь в кровь колени или сбиваешь пальцы.

Иногда она всё же плакала. Так, чтобы никто не видел. Тогда она поняла очень ценную и нужную вещь: с Валерой она может не притворяться, быть собой. Может плакать или смеяться, шутить или грустить, пить чай в неположенное время и красить ногти в чёрный цвет. На несколько часов. Пока никто не видит и не осудит. Не станет качать головой или поджимать неодобрительно губы.

Они с Валерой делились всем. Есть в этом что-то прекрасное: тайно общаться без забрала и брони, не скрывая чувств и эмоций. Это он подбадривал, когда с ней случилась беда. Это он сказал ей самые нужные слова, когда стало понятно, что балериной ей больше не быть.

– Ерунда, Эс. Невозможного нет. Есть куча разных вариантов, как реализовать себя, даже если все, как попугаи, талдычат, что параметры несовместимы с жизнью. Это как виртуальная реальность: надо перебрать ключи и выбрать другой. Не искать тот, что ты потеряла, а подобрать тот, который идеально подойдёт к твоему замку.

– Отмычка? – ей всегда нравилось смотреть, как Валера жестикулирует при разговоре: увлечённо и живописно. Папа не зря бушевал: Валера всё же художник, хоть и программист. И его образное мышление никуда не делось. Ушло в другую область, не менее увлекательную. Жаль, что старые догмы не дают увидеть и расширить горизонты. Жаль, что папа так и не понял: веб-дизайнер и программист Валерий Щепкин идеально нашёл себя. Соединил два таланта воедино. И это куда увлекательнее, чем возить кисточкой по холсту.

– Нет! – упрямо мотнул головой брат. – Отмычка – воровской инструмент, способный любой замок вскрыть. Это неплохо, но неправильно, потому что нужен уникальный ключ.

И она нашла его. Ну, ей кажется, что нашла. Увидела правильный путь, по которому не только хочется идти, а расправить крылья и лететь. И почему-то зрела уверенность: у неё получится, обязательно получится задуманное!

Альда

– Ключи, – протянула она руку. Мягко, но твёрдо. У Коли на лице – застывший укор и упрямство. Обиженный, похожий на ребёнка. Вряд ли кто видел его таким. На людях он умеет складывать из лицевых мышц нужные комбинации. А тут разобиделся не на шутку.

– Я сделал что-то не так?

Святая наивность. Секс без презерватива – это для него в порядке вещей, оказывается. Главное – не проговориться. В то, что он «забыл» или «не заметил» Эс не верила.

– Всё так, Коля. Но мы договаривались. Мне нужно личное пространство, и я хотела бы какое-то время побыть в одиночестве. Ты душишь меня своим пристальным вниманием, – ну, вот. Она сказала эти слова. И мир не рухнул. Да и Коля выдержал. Почему она всё время боялась, что сделает ему больно? При всех его минусах Коля не тепличный цветок. Иначе бы не выжил и не смог добиться хоть каких-то результатов. Слабаки ломаются и не выходят на большую сцену.

– Это всё из-за партнёра, да? – злится Коля по-настоящему. У него даже кончик носа покраснел. Эс удивлена. Ревность и Коля не очень понятная ей совместимость. Ей казалось, он не способен на эти Отелловские страсти. – Решила меня выкинуть из своей жизни? Это ты так мстишь за то, что я иду дальше? Что у меня появился шанс?

– Остановись, – от металла в её голосе Коля быстро теряет запал. Эти властные замашки достались ей от отца. Она всё же его дочь. И в нужные моменты умеет замораживать ненужные вспышки эмоций или осаживать наглецов. – Не говори сейчас того, о чём потом пожалеешь, Николай Островский. Ключи! – требовательно протягивает тонкую руку и холодным взглядом наблюдает, как Коля, стиснув зубы, кладёт ей два ключика на брелке в ладонь.

Он выскакивает пулей. Хлопает дверью так, что её заклинило – сломалась «собачка». И Эс приходится ковыряться в замке, чтобы вырваться из плена, а потом приглашать знакомого слесаря, который починил ей дверь. Хмурый дядька улыбался в щетину, когда вынимал часть механизма.

– Эх, молодёжь, – ворчит он по-отечески. – Довела парня, да?

Эс молчит, но слесарю собеседник не нужен, он сам с собой неплохо ладит, бормоча под нос всякие приговорки да причитания.

Неизвестно почему, но душа у Эс танцует. Медленно кружится, выдавая осторожные па. Не то, чтобы она хотела насовсем избавиться от Коли, но определённой ясности в отношениях хотела.

Её вполне устраивала их жизнь почти без обязательств, а то, что Островский устроил ей в последнее время, больше напоминало семейную жизнь, к которой она была не готова. Какие-то обязательства. Расспросы. Контроль. Особенно сейчас, когда и так ничего не понятно. У него карьера, у неё – мечта. И как-то эти две величины не хотели приживаться. Конфликтовали между собой.

Думать об этом некогда. У неё теперь куча дел и забот. Немного помешкав, она впервые после аварии садится в машину. И вовсе это не страшно. К тому же, в тот день за рулём была не она, поэтому нет в душе её дискомфорта. Даже наоборот: некое облегчение: села – и поехала. И мир не перевернулся, и сердце не остановилось, а продолжает танцевать под неслышимую музыку, выдаёт что-то чёткое и правильное, красивое и эйфоричное. У Альды на губах улыбка. Альда… Ей нравится, как он её называет. Даже в этом Макс – оригинал.

Ей приходится звонить. Дверь в этот раз закрыта. Неужели испугался? Нет же, нет, быть того не может. Щелчок замка раздаётся ровно в ту секунду, когда она уже готова сдаться и уйти.

Он стоит, опираясь на костыли. Смотрит на неё исподлобья. Как ей нравятся его насупленные брови. Эти тёмные глаза, что готовы прожечь в ней дыру. Этот нос с чуть заметным шрамиком на переносице. Он чем-то смахивает на испанского гранда и корсара одновременно. Сейчас ему не хватает смуглоты, но эта бледность ненадолго – она уверена.

– Ну, раз пришла – заходи, – кивает небрежно и отходит в сторону. – Что это? – косится на супермаркетовские пакеты, которые она заносит вместе с собой. То ли она их, то ли пакеты её – не важно.

– Продукты.

Макс улыбается так искренне и широко, что у Альды сладко ёкает что-то внутри. Сердце сжимается в истоме, как экзальтированная барышня. Альда пугается. Нестерпимо хочется приложить руку к солнечному сплетению и сжать этот комок непонятной субстанции.

– Считаешь, я тут голодаю? – хмыкает он и, отобрав пакеты, ловко направляется в кухню. Она смотрит ему вслед. Сильный, мускулистый. Вон как легко прёт эти раздутые пакетищи да ещё с костылями.

Макс ставит добычу на стол и засовывает нос в каждый из пакетов. Иронично приподнимает бровь.

– Ах, да-да-да. Здоровое питание. Я ж тут совсем опустился, мышцы ослабли. Доходяга, короче. Дохляк-ляк-ляк.

Он и сердится, и иронизирует. Это хорошо. Сегодня он такой живчик. И музыка в сердце становится громче. Альда прислоняется к дверному косяку и жадно впитывает все его эмоции, смотрит, как меняется его лицо. На такое можно смотреть бесконечно. Искренний и живой. Настоящий.

– Улыбаешься? – супит Макс брови, но глаза его выдают – светятся мягким светом.

– Да, – пока он не спросил, она и не замечала, что невольно поддалась на его свет, потянулась, вынырнула из своей холодности.

– А кашку варить мне будешь? – спрашивает Макс, потрясая пакетом с овсянкой.

– Вряд ли. Кашку лучше по утрам. Боюсь, не смогу каждый день вставать так рано.

– А зачем мелочиться? Переезжай. Будешь контролировать каждый мой вздох, следить, не напакостил ли я, как шкодливый кот, не пью ли по ночам. Боюсь, я сам не справлюсь. Мне нужен тотальный контроль. Бери бразды в свои руки, пока я с ума сошёл и предлагаю.

Он всё так же посмеивался, но глаза следили за Альдой пристально, ловили каждое её движение. Сейчас главное не сфальшивить и не влезть на столб под напряжением, чтобы не шарахнуло. Она понимала: он её испытывает. Проверяет. Хочет понять, чего же на самом деле она желает больше всего.

– Я хочу, чтобы ты сам. Без давления. Прислушался к себе и понял, что хочешь перевернуть этот мир.

Альда пыталась подобрать правильные слова, а сердце почему-то рвалось из груди и мешало. Кажется, у неё даже румянец проступил – так она волновалась.

Макс насмешливо поднял брови, хмыкнул и взъерошил и так взлохмаченные волосы.

– И это говорит мне та, что дважды ввалилась в мой дом, нарушила порядок, диктовала условия. Дважды раздевалась догола и угрожала возвращаться вновь и вновь, пока я не передумаю.

– Иногда нужен толчок, – попыталась оправдаться. С ним никак не получалось быть ни твёрдой, ни холодной. Словно потеряла стержень и качается на ветру, как трава. Новое, непривычное ощущение.

– Нихерасе толчок. Да ты бульдозером разве что меня не переехала. Звезда балета. Из миномёта расстреляла. И пообещала шкуру спустить. Ты, считай, изнасиловала меня. Принудила.

Издевается. Ну, ладно.

– Заявление писать будешь? – склонила голову набок, внимательно всматриваясь в его лицо.

– Какое заявление? – на миг потерял он свой боевой сарказм.

– В суд. Про изнасилование там. Прочие вещи. А то я должна подготовиться. Учти: я никогда не сдаюсь и не проигрываю. Так что, боюсь, ты промахнулся.

– Смотри как заговорила! А то молчала всё. Я уж думал, у тебя с кукушкой проблемы. Подозревал, что ты из психушки сбежала.

Альда уходит глубоко в себя. Заныривает на несколько тягостных секунд. Макс чутко видит, как она меняется.

– Эй, ты чего?

Он порывисто вскакивает и хватает её за плечи. Встряхивает так, что мог бы вытрясти душу, если б она сейчас была на месте.

– Альда, Альда, я же пошутил, ну давай же, посмотри на меня. Ударь, если хочешь.

Он опять слишком близко. Стоит, прижав её телом к косяку. Так ему, наверное, удобнее стоять на одной ноге.

– Всё хорошо, – размыкает она онемевшие губы и пытается улыбнуться. Он не виноват. Он не знал. А то, что был жесток, – не специально же. Невыносимо хочется притронуться к нему. И Альда не может удержать руки. Проводит пальцем по шрамику на переносице, убирает прядь со лба. У Макса взволнованные глаза. – Ты не бойся. У меня нормально с головой, правда.

– А справка есть? – пожирает он взглядом её губы.

– Боишься, что заразно? – усмехается в ответ. Шутить сейчас – лучшее лекарство.

– Боюсь. Я вообще тебя боюсь. Спать не могу. Ты приходишь ко мне в снах и толкаешь в пропасть.

А теперь не понять: серьёзно он или продолжает подтрунивать.

– Я толкаю тебя вперёд, глупый ослик, – упирается обеими ладонями в горячую грудь, и Макс наконец-то отстраняется.

– И у тебя есть план? Ну, не считая здорового питания, – косится на стол, заваленный продуктами.

– Есть, конечно. Реабилитационный центр для людей с ограниченными возможностями.

Макс кривится, словно лимон сжевал. Альду таким не разжалобить.

– А ещё нас ждёт Грэг, – добавляет и видит, как у Макса вспыхивают глаза. Надежда? Радость? Ожидание долгожданной встречи?

– Он точно нас примет? – уточняет он. И сейчас по его лицу ничего не прочесть.

– Точнее не бывает. Если я что-то делаю или говорю, значит стопроцентно уверена в своих словах и действиях. А что, есть какие-то проблемы?

Макс молчит, затем, решившись, встряхивает головой.

– В последний раз, когда мы виделись, я послал его к чёрту, и Грэг сказал, что больше видеть меня не желает. Что… я больше не его ученик, а безвольная тряпка. Слабак.

– Он был зол. Прости его.

– Я-то простил. А вот он… – Макс тяжело вздыхает.

– Он сразу же согласился. Как только я произнесла твоё имя. Так что не всё так плохо в Датском королевстве. Собирайся.

Альда отклеивается от косяка и отправляется в комнату. Макс смотрит ей вслед – она чувствует и старается, очень старается идти легко и непринуждённо. И ей это почти удаётся.

Макс

У неё лёгкая походка. Интересно, сколько ей пришлось тренироваться, чтобы скрывать хромоту? Не подволакивать ногу? Ведь если не присматриваться, то заметить, что с ней не так, почти невозможно. Сколько силы воли нужно иметь, чтобы встать на ноги, пережить трагедию и мечтать?

Ею можно восхищаться. Если бы она не раздражала своей непогрешимой уверенностью и рациональными поступками. Она, наверное, покупки делает по списку, а расходы заносит либо в тетрадь, либо по-современному – в компьютерную таблицу. Какой-то калькулятор у неё вместо мозгов. Слишком собранная, точно знающая, какой следующий шаг сделать. Это бесит. И притягивает. Он сам толком не мог разобраться, что чувствует, когда видит её тонкий профиль. Одно мог сказать с уверенностью: эта девушка цепляет, как крюк.

– Я даже фамилии твоей не знаю, – заявляет Макс, как только устраивается на переднем сидении её авто. Шикарная машина. Он когда-то тоже любил гонять. А Альда, не изменяя своей холодности, ведёт аккуратно, педантично, останавливаясь на всех светофорах. – А то завезёшь меня куда-нибудь, не буду знать, на кого и жаловаться.

Альда смотрит на него искоса. В уголках губ таится усмешка. Сегодня она поживее будет, чем первые два раза. И это словно два разных человека. Отмороженное привидение и вот эта почти светлая девушка с туго затянутым пучком на затылке.

– Щепкина. Эсмеральда Щепкина. Вряд ли, конечно, ты слышал обо мне.

Она больше ничего не добавляет, но Макс понимает: не договаривает. Есть в её словах крохотное «но». Нужно расспросить Лизу – сестра фанатеет от танцев и любит балет. Возможно, слышала и об Эсмеральде Щепкиной.

Сегодня она не в своём дурацком свитере. Одета вполне прилично. Разве что широкая юбка скрывает ноги да свободный пиджак словно не с её плеча. Надо будет поговорить с Лизой. Пусть они поболтают как девочки между собой.

Макс ловит себя на мыслях, что планирует, думает наперёд. И уже впускает в свою жизнь странную Альду. Может, это и к лучшему. А там будет видно.

Они останавливаются возле реабилитационного центра, и Максу становится дурно. Хочется рвануть ворот рубашки. Так, чтобы вырвать пуговицу с мясом. Но на нём футболка и толстовка. Он бы малодушно сбежал, и лишь странная девушка, что сидит, положив худые руки на руль крест на крест, останавливает его панику.

– Послушай меня, – гипнотизирует она голосом. Тонкие пальцы ложатся на кисть. Тёплые пальцы с нежной кожей поглаживают успокаивающе. И то ли от этих мерных движений, то ли от тембра – спокойного и низкого, как гул больших барабанов, становится легче дышать. – Мы ненадолго. Никто не будет тебя рассматривать и мучить. Не сегодня. Всего лишь несколько вопросов и анкета. Нужно сделать этот шаг, понимаешь? Потом будет проще. Если захочешь, я всё время буду рядом.

– Захочу, – почему-то он решил ей довериться. Или вцепиться, как в якорь, который не даст пойти на дно. – Ты ведь это прошла? Выдержала?

– Мне было немного проще, – качает она головой. – Тяжелее было привыкнуть к мысли, что больше не смогу танцевать. Никогда не выйду на сцену.

– Не важно. Ты справилась?

– Да, – открыто Альда смотрит ему в глаза. Уверенность в её взгляде как укол, что вливается в вены надеждой и заставляет упрямо сжимать губы.

– Значит, справлюсь и я. Пошли.

Он больше не откладывает и не колеблется. Первым открывает дверцу машины. И радуется, что она не спешит ему на помощь, не мечется, как мать, не пытается подставить плечо, не путается под ногами, не жалеет. Оказывается, это очень важно. Жизненно необходимо – почувствовать пусть так, но почву под ногами. И поддержку на расстоянии.

Альда была права: никто его не покусал. И всё оказалось намного проще, чем он себе рисовал в больных фантазиях. И психолог оказалась женщиной с мудрыми глазами. А ещё он никак не мог понять, почему ничего не сделал раньше, сам. Наверное, до таких решений, как до некоторых книг, нужно дорасти. Созреть.

– Спасибо, – благодарит он Альду, когда она выруливает со стоянки. Он пока до конца не понимает, что чувствует. Усталость – однозначно. На такой крохотный шаг ушло слишком много сил.

– Пожалуйста, – принимает благодарность девушка с достоинством королевы. Не уверяет, что однажды он пришёл бы к такому решению сам. Не скромничает, что не за что благодарить. Это какая-то неведомая целостность. Монолитно-нерушимая, как высокая гора. И это опять выводит его из себя. Раздражает.

– Не могу сказать, что всё время буду таким послушным, – бурчит под нос. – Я не подарок.

– Я знаю, – снова эта уверенность. У Макса дискомфорт. Ощущение, что он для неё – открытая книга, из которой легко черпать информацию. А она – запертый наглухо сейф. Белое пятно на карте. Неизвестная земля. И ему нужно стать первооткрывателем, чтобы понять, что заставляет её цепляться за такое ничтожество, как он.

– Почему я, Альда? – задаёт он вопрос, который мучает его с того самого дня, когда она ввалилась в его дом и заявила, что хочет с ним танцевать. – Ты же знаешь: я никогда не танцевал в паре. Ну, настолько, чтобы быть полноценным партнёром. Это было бы слишком смело и однозначно проблематично, когда я ещё на двух ногах передвигался. Или выбор пал на меня именно потому, что у нас… общая беда?

Страшился услышать её ответ. Холодный и правдивый. Да, чёрт побери, он вообще боялся, что «танцевать» для неё сейчас – это что-то такое вроде терапии, когда пытаются одни понятия заменить другими, убеждая себя в том, что суррогат – это равноценная замена, здоровая и полезная еда, как те пресные творожки да овощи, что она припёрла ему сегодня с утра.

– Беда здесь не при чём. И я уже отвечала тебе на этот вопрос. Только ты не слушал и не слышал меня. Но я повторюсь, мне нетрудно на самом деле это сделать.

Альда на него не смотрит – она машину ведёт. Сосредоточенно и аккуратно. Может, поэтому фразы её звучат строже и холоднее, чем ему на самом деле хочется.

– Ты был прав, когда говорил, что я могу найти любого партнёра. Это не проблема на самом деле. Точнее, не такая уж, чтобы её нельзя было решить. В конце концов, никто не помешал бы мне танцевать соло. Но я не хочу выходить на сцену одна. После всего. И не хочу выходить с кем попало. Мне нужно только лучшее, что есть. На другое я не согласна. Ты – лучшее, Гордеев. Именно поэтому я выбрала тебя.

Он не знал, что ответить. Как-то… меркантильно всё это звучало. Словно она вышла и выбрала лучший кусок мяса в магазине. И чего-то в этой картине не хватало. Какого-то штришка, мелкой детальки – почти неприметной, но делающей очень важный и нужный акцент.

– И то, что я не партнёр, тебя не смущает?

– Нет, – не отрезала – отбрила. – Мы приехали, выходи.

Жёстко и по-деловому. Ей бы в армии молодёжь воспитывать. С хлыстом надсмотрщика стоять. Но додумать и пораздражаться как следует Макс не успевает.

– Ну, здравствуй, Гордей, – слышит он до боли знакомый голос.

Всё те же рубленые черты. Белые волосы затянуты в низкий хвост. Широкие плечи, узкие бёдра – скроенный из мускулов и затаённой энергии, что никогда не иссякала в этом человеке. Грэг. Ничуть не изменился за те почти два года, что он его не видел.

Грэг

Григорий Афанасьев, а попросту Грэг, в свои тридцать с крохотным хвостиком лет познал, можно сказать, всё. Выпил чашу жизни почти до дна и с размаху грохнул ею об пол. Ему нравилось жить неистово, с риском и шиком. В свои тогда чуть за тридцать ему было чем гордиться и чего стыдиться.

Вечная карусель, праздник с разноцветными витражами: конкурсы, победы, кубки, награды, снова победы. Он стал основателем нового движения в городе. Позже – открыл школу танцев, слава о которой летела не только по стране, но и за её пределы.

С его именем связаны громкие победы и не менее оглушительные скандалы. В какой момент гордыня и непокорность, безбашенность заслонили всё? Грэг начал прикладываться к бутылке. Сначала понемногу для драйва и куража. Позже – всё чаще и чаще. Стал приходить нетрезвым в школу. Попал в эпицентр нескольких некрасивых историй.

С каким восторгом его хвалили раньше, называя гордостью нации, талантом и молодым гением, точно с таким нездоровым интересом смаковали его эпатажные выходки, рылись в грязном белье, напропалую сплетничали и плели заодно небылицы.

Испытание славой Грэг не прошёл. Зелёный змий затягивал удавку на шее всё туже, скандалов становилось больше. В какой-то момент он почти слетел с катушек: бросил школу и танцы, в пьяном угаре гонял по ночам на байке.

Друзья отвернулись. Подобострастные жополизы растворились в пространстве. Последней ушла жена, не выдержав его образа жизни и диких выходок. Ушла и забрала с собой дочь. Да и правильно: зачем чистому и светлому зайцу видеть, как катится в пропасть собственный отец?

Наверное, он однажды разбился бы. Свернул шею, замёрз в канаве как бездомный пёс, но Бог и ангел-хранитель берегли его.

Он бросил элитный район и огромную квартиру, что напоминала ему выстуженный холодом и пустотой склеп, и переселился к единственному другу, что остался ему верен: мощный байк служил исправно, молча, любил его таким, какой он есть. Без купюр.

В гараже пахло бензином, деревом и металлом. Здесь он спрятался от всего мира. В этом тихом месте в одиночку боролся с зависимостью и победил. Как всегда. Но больше ему не хотелось ни славы, ни света софитов. Хотелось побыть самим собой. В тишине. Разобраться с жизнью и приоритетами. Днём он спал и читал книги. Думал и возвращался к истокам собственной философии. А по ночам, иногда под утро, выходил танцевать. Тело требовало движения, а душа рвалась на части и просила: ещё! Давай ещё! Жги! Сжигай дотла, разводи костры до небес!

Подчиняясь поступательному ритму, музыке, что рвала барабанные перепонки изнутри, рыдала саксофоном, плакала скрипкой и рвала струны электрогитары.

И он жёг.

Таким его и застал однажды Гордей. Увидел и не смог пройти мимо, свернуть, сделать вид, что не заметил.

Грэг помнит его глаза. Помнит упрямо сведённые брови и по-детски пухлые губы.

– Научи меня, – не попросил, потребовал этот мальчишка.

– Отстань, я больше не учу, – Грэгу хотелось избавиться от настырного щенка и забыть эти сумрачные глаза, что смотрели на него выжидательно.

– Научи! – упорствовал, не знающий отказа и не умеющий отступать и проигрывать золотой мальчик.

– Тебе уже поздно, – смерил холодно нескладную фигуру. Руки слабоваты, колени разболтаны. Ещё не подросток, конечно, но близко, очень близко.

– Поздно – это когда на кладбище лежишь, – высказал ему одиннадцатилетний пацан. И Грэга почему-то проняло. И этот не по-детски взрослый взгляд, и эти очень взрослые слова.

Макс Гордеев был первым учеником, которого он взял в обучение после перерыва. Мальчишка стал единственной опорной точкой, что позволяла Грэгу удержаться на плаву, балансировать на грани и не падать. Грэг пришёл в себя и отдался делу, которое получалось у него лучше всего – учить. Это было единственное, к чему он чувствовал желание. Это то, что называют высоким, как небо, словом – призвание. И Грэг наконец-то дорос до него окончательно.

Всё, что накопилось внутри, он ввалил в этого упрямого мальчишку: опыт, силу, энергию, философию, страсть. И Макс не подкачал: ходил за ним хвостом, смотрел в рот, падал и вставал, набивал шишки, но продолжал упорно заниматься танцами.

– Что говорят твои родители? – спросил однажды Грэг у Макса, когда тот неизменно нарисовался на пороге его гаража вечером. – Не боятся ли они отпускать тебя к такому неприятному и непредсказуемому типу, как я? Или ты скрыл от них, обманул?

– Нет, – сверкнул глазищами этот чудо-ребёнок. – Я сказал правду.

– И как? – невесело усмехнулся Грэг, представляя, как всполошились родители, начали шерстить Интернет и приходить в ужас от фактов его феерической биографии.

Макс пожевал нижнюю губу, встряхнул головой и выдал. Тоже правду:

– Мама расстроилась. Кричала. А папа сказал, что у человека должна быть цель. И что я должен сесть и хорошо подумать: хочу ли я к ней идти. И если хочу, то готов ли. Потому что Гордеевым не к лицу делать что-то плохо.

– Ну, и ты подумал? – косился Грэг на слишком серьёзное лицо Макса.

– Нет, – отрицательно покачал головой. – Нет, я не думал. Зачем? Я всё решил для себя ещё в тот самый день, когда увидел тебя на мосту. Я хочу танцевать как ты.

– Тогда открою тебе секрет, Гордей, – смежил веки Григорий Афанасьев, который в свои чуть за тридцать почти забыл, как его по-настоящему зовут. – Не надо танцевать как я. Ты должен танцевать только лучше и никак иначе. И только тогда ты дойдёшь до цели, к которой стремишься.

И Макс запомнил его слова. Запомнил и сделал всё, чтобы доказать: он лучший. Он не подведёт.

Природа одарила его красивым, сильным, гибким телом – благодатный материал, мечта для тех, кто захотел бы слепить из него что-то другое. Но мальчишка выбрал танцы, и Грэг это оценил. Точно так же, как и нечто более важное, чем хорошие физические данные. У Макса были и сила духа, и упрямство, и умение двигаться вперёд с азартом.

В нём горел огонь такой силы, что Грэг иногда побаивался пламени, что взвивалось до небес.

«Не сгори и не перегори», – нередко шептали его губы, когда он наблюдал за тем, как растёт и взрослеет его ученик.

Грэг никогда не поверил бы, что Макс способен сдаться. Но время показало: и таких неистовых косит судьба.

Он винил себя, что не смог помочь, что не вовремя столкнулись их два сумасшедших характера. Но Грэг отступил, а гордыня не позволила переступить через кинутое в сердцах слово. Поэтому он так обрадовался, когда пришла к нему эта тоненькая хрупкая девочка, которую он едва помнил.

– Привет, Грэг. Давно не виделись, – всё так же упрямо сверкают знакомые глаза.

А дальше… А дальше они вцепились друг в друга мёртвой хваткой. Макс – теряя костыли. Грэг – остатки самообладания. Они трясли друг друга, тискали в объятиях, пытаясь вот так выразить чувства, что никуда не делись. Спрятались и ждали, когда кто-то из них сделает первый шаг.

Тоненькая хрупкая девочка стоит чуть в стороне. Эсмеральда Щепкина. Теперь он знает, кто она. Ему понравилась её смелость и решительность. Такая и жемчуг со дна моря достанет. И то, какие эмоции он видит сейчас на её лице, ему тоже нравится.

Макс

– Эсмеральда Щепкина? – округляет глаза сестра. Черт, Макс не думал, что эти имя и фамилия вызовут такую бурю и переполох. Честно говоря, даже не надеялся, что Лиза ему поможет.

Надо было не полениться, и самому поискать в Интернете. Но ему в голову не пришла мысль, что Альда может быть настолько знаменита. Судя по Лизкиному лицу – настолько. Или даже больше.

– Ты что, её знаешь? – теребит его сестра, пытаясь выудить бессовестным образом информацию. – Ты с ней знаком? Иначе почему вдруг спрашиваешь? Тебя же никогда не интересовал балет!

Пулемёт, а не девушка, рта не даёт открыть.

– Что ты всполошилась так, будто перед тобой грузовик с пряниками опрокинулся? Она что, знаменитость? – равнодушия в голосе побольше. Иначе не переслушать Лизу до утра.

Лизхен на минуту затыкается. Трёт пальцами виски, бьёт себя раскрытой ладонью в лоб. Экспрессивная, зажигательная, как всегда. Темперамент достался им от матери – потомственной генеральской дочери в третьем поколении. И хоть внешне между Максом и Лизой сходство едва уловимо, их родство сразу же вычисляют по жестам и экспрессии.

– В общем, уже нет, – вздыхает сокрушённо, – а так-то да. Она была прима-балерина, Макс. Одна из лучших, талантливейшая, перспективная, мощная. А потом… несчастный случай. Почти в то же время, что и у тебя. И пропала. Столько сплетен ходило – у-у-у-у… Колись, Макс, что за интерес такой? Я ж не слезу!

Ему даже не нужно смотреть, чтобы видеть любопытную мордочку енотика и цепкие лапки, что готовы вцепиться в него мёртвой хваткой.

– Хочешь, познакомлю? – у Макса каменное безразличное лицо, но Лизу так и подбрасывает на месте.

– Ты! – больно тыкает она его пальцем в грудь. – Я, между прочим, на постановки с её участием ходила! А ты всегда пренебрежительно к классике! И ты её знаешь, а я нет?! Где в этом мире справедливость?

Патетически поднятые вверх руки, глаза – в потолок, скорбно опущенные уголки губ. И сейчас Лиза не играет, а по-настоящему обижена. Пытается лишь вот за этими резкими жестами спрятать, что её задела Максова новость.

– Она красивая, да? – мгновенно меняется, как вода в реке, настроение у Лизки. – Интересная, да? С ней небось нескучно? Что она любит? Что ей нравится? Какие книги читает? Пьёт кофе или чай?

Атака настолько неожиданная, что Макс теряется. Что он знает об Альде на самом деле, кроме того, что она холодная и целеустремлённая?

– Водку точно не пьёт, – крякает он и пытается уклониться от быстрых рук сестры: Лиза пихает его кулаками, куда попало. Шутливо, конечно, а он, оказывается, немного сноровку потерял – пропустил пару ударов. – Сказал же: познакомлю, зачем обязательно драться? Заодно и свои вопросы дурацкие задашь. Кофе там, чай, книги…

– Сегодня! Сейчас! Звони! – суёт она в руки телефон, и в глазах у неё столько азарта, что она может на одной ножке километр на спор проскакать, если её задеть.

– Сегодня уже нет, – прячет Макс телефон в карман.

Они недавно расстались с Альдой. Она подвезла его к родителям. Он уверил, что домой доберётся самостоятельно. О встрече не договаривались. Расстались как-то скомкано и сухо. Он даже не додумался у неё номер телефона взять. А сейчас понимал: наверное, ему бы хотелось услышать её спокойный голос на ночь. В виде обезболивающего. Слишком уж резко всё изменилось, и пока Макс толком не знал, что делать с неожиданностями, свалившимися ему на голову.

– Я позвоню тебе. Познакомлю с прима-балериной. А теперь отвези меня домой, пока родители не вернулись.

– Может, хватит бегать от них, а? – прикрывает Лизхен левый глаз.

– Я не бегаю. Просто у меня день тяжёлый выдался. А мама… ну, ты знаешь.

Лиза знала. Поэтому, вздохнув, накрасила губы, пошуршала в сумочке, и кивнула на дверь.

Пока ехали в машине, Макс молчал, переваривая события сегодняшнего дня.

Не думал, что встреча с Грэгом так всколыхнёт. Привык думать, что они расстались и больше никогда не пересекутся. Ну, разве что случайно. А если учесть, что Макс почти не выходил из квартиры, то шансы на неожиданную встречу стремились к нулю. Но, как оказалось, невозможного нет. У Альды хорошо получалось решать вопросы любой сложности.

Грэг не стал вспоминать прошлое. Они вообще говорили только о настоящем.

– Придётся вначале восстановить физическую форму, – Грэг деловито ощупывал его фигуру и не только глазами. Макс знал: ослаб, почти не занимался, махнул на всё рукой. Но не так всё плохо. Возобновить занятия ничего не стоит. Его больше пугало то, что должно прийти потом. – Ежедневно я жду вас здесь. Посмотрим, на что вы способны.

И всё. Никаких лишних слов. Никаких уговоров или сомнений. Будто решённый вопрос. Макса тогда это разозлило страшно, но он стерпел, не стал ни язвить, ни спорить. Подумал лишь, что в любой момент пошлёт их подальше, если поймёт, что нет ни сил, ни желания.

А сейчас, когда он сидел рядом с Лизхен в машине, пришло ему другое озарение. Не надо ничего менять. Его несут спокойные, но почему-то надёжные воды реки по имени Альда. У него нет выбора. Его прижали к стенке. И лучше смотреть на всю историю именно в таком ракурсе. Нет выхода. Точка. Он либо делает так, либо погибнет. Плыть по течению – это тоже неплохо. Нет нужды бороться. Надо лишь дождаться, куда вынесут тебя волны чужой реки.

– Ты чего-то не договариваешь, брат? – нарушает молчание Лиза. – Может, есть что-то, о чём мне следует знать?

Она временами настолько проницательна, что хочется посмотреть и пощупать: не вырос ли у неё посреди лба третий глаз. Но пока чересчур рано о чём-то говорить.

– Всё нормально, Лиз, правда. И когда будет о чём, я обязательно тебе расскажу.

– Темнишь ты, Максик, – Лиза вздыхает совсем как мама. – Но то, что ты вылез за столько времени из своей берлоги, уже что-то значит. Мама порывалась к тебе приехать. Не гони её, а?.. Она любит тебя. Мы все тебя любим. И ей, наверное, тяжелее всех. Она до сих пор не смогла смириться, что так всё случилось.

– А я, значит, смирился? – вот одно слово – и теряется хрупкое равновесие. В груди лава кипит. Макс не переносил все эти разговоры.

– Разные взгляды на одно и то же, – бесстрашно возражает сестра. Вот уж у кого силу духа обухом не перешибить. – Ты сдался, ушёл в себя. Окружил себя болью, как трёхкилометровым забором. Прости – наплевал на всех и наши чувства. Тебе кажется, что никто не может почувствовать того, что и ты. Но это неправда.

– Она жалеет меня, а я не переношу, не переношу этого!

– Конечно, жалеет. Как можно не жалеть своего ребёнка? Помнишь, когда ты сломал руку, она вставала к тебе ночью, потому что ты стонал от боли? Гладила тебя по щеке, давала лекарства и водичку подносила? И тогда ты почему-то не возражал. Позволял ей утешить тебя. А сейчас только грубишь и терпишь. Она не враг.

Макс скрипнул зубами. Это не первый разговор, но именно сейчас сестра решилась на открытую конфронтацию. Хорошо, что они приехали. Ему и так на сегодня достаточно впечатлений. Постепенно. Пошагово. Иначе голову потерять можно.

Лизка из машины выходить не стала. Смотрела ему вслед, пока он не скрылся в подъезде. Она всегда приходила на помощь. Стоило ему только пальцами щёлкнуть. Но никогда не бегала сама. А ещё он вдруг понял: даже сестра не побуждала его делать хоть что-то. Посуду, например, помыть. Или полы. А он же может. Сам. Без неё. И вообще без кого-либо. И в магазин может. И какое-то время он пытался адаптироваться, пока его не накрыло полным тотальным безразличием.

Он лежал на диване. В тишине. Смотрел в потолок и ничего не видел. Фрагмент за фрагментом складывалась картинка жизни после трагедии. И не очень-то приятно Максу было видеть себя в этих кадрах.

В какой-то момент он уснул. Отключился, как испорченное радио. А проснулся среди ночи от кошмара, всколыхнувшее тёмные воды его сознания.

Макс

Много лет назад

– Девчонка! Девчонка! – кажется, это противное слово скандирует весь класс. Хуже всего – девочки тоже. Но самое главное позорище – позже, когда мать пришла выяснять отношения к учительнице.

– Он самый маленький и слабый в классе, – пожала плечами тогда Майя Сергеевна – стокилограммовая слониха, прямолинейная, но добрая. – К тому же внешность у него… сами понимаете.

– Не понимаю, – маминым лицом в тот момент можно было гвозди забивать. – Что не так с его внешностью?

– Слишком уж он у вас хорошенький, – вздыхала Майя Сергеевна, – иногда это умиляет, а иногда – вот, как в нашем случае. Такие моменты не угадать. К тому же, характер. Обидчивый. Драчливый. За словом в карман не лезет. Я понимаю, мальчик защищается, как может, но пока он проигрывает толпе. У него есть сила духа, но физические данные, увы.

В тот день мать отвела его в секцию новомодного тайского бокса. Тренер им отказал. Но мать умела быть настойчивой.

– Ты должен научиться защищаться. Всё остальное – ерунда! – заявила она, приглаживая непокорные чёрные вихры у него на макушке.

И он научился. Правда, в первой же серьёзной драке ему сломали нос, но зато с тех пор он точно знал, что никто не посмеет безнаказанно его третировать.

Секцию он забросил после двух лет мучений.

– Есть данные, нет желания, – заявил тренер обеспокоенной матери. – Не его это.

И мать сдалась. Пыталась водить его в разные школы и кружки, другие секции, но Макс равнодушно воспринял её попытки «определить» хоть куда-нибудь, чтобы мальчик был «как все».

Макс сам определился. Но его увлечение вызывало больше беспокойства, чем радости. Может, из-за Грэга. Но другого учителя Макс не желал.

– Танец – это не просто владение телом и умение принимать нужные позы, вовремя выполнять необходимые па, – голос Грэга гулко звучит в пустом зале, дробится эхом, отталкиваясь от стен. Он умеет говорить так, что достаёт до сердца и уходит глубже, как тонкое шило, чтобы навсегда застрять там и напоминать о себе.

– Танец – это страсть, движение души, биение сердца. Танец – это любовь. Прислушивайся к себе, лови биоритмы, пусть музыка прорастает изнутри, раскидывает ветви, щекочет листьями.

Не думай о движениях – это всего лишь техника, механическая работа. Это всё равно что прийти в спортзал и научиться правильно отжиматься, дышать или группироваться. Это труд, мастерство – не спорю. Но танцору этого мало – правильно и чисто выполнять па, ставить ноги в нужную позицию, красиво пользоваться руками.

Каждое движение – акт любви. Если хочешь – секс, но не механический звериный инстинкт ради собственного удовлетворения, а для интимного, сокровенного соединения, когда отдаёшь больше, чем берёшь. Когда даришь себя любимому человеку и растворяешься в его глазах.

Покажи, как ты умеешь любить! Искренне, без лжи и фальши! Со всем накалом, на который только способен!

Макс

Семь лет назад

Они встретились случайно на пороге школы – столкнулись у двери, как две молекулы в хаотичном движении. Девушка прошла мимо, а Макс застрял прямо там, не смог с места сдвинуться.

Тогда он понял, что такое «молнией поражённый». Это когда, кажется, что ослепило, и на миг ты утратил связь с миром: не слышишь, не видишь, не осязаешь, только чувствуешь огромное сердце в груди, что выбивает рваный ритм: тудух-тудух, тудух-тудух.

Тогда он понял, что такое любовь с первого взгляда. Да и вообще – любовь. До этого он любил и понимал это чувство только в танце. Огромное, как Вселенная, горячее, как солнце.

Ему и до этого нравились девчонки. Но что это «нравилось» по сравнению с вот этим, просто необъятным и безразмерным чувством? Так, симпатия, первые поцелуи и обжимания по углам – волнение плоти, но никак не души. Видимо, Грэг говорил именно об этом. О том, что мимо настоящего ты никогда не пройдёшь мимо. Ощутишь его хоть с закрытыми глазами, хоть лишившись всех сразу всех чувств.

– Эй, ты что такой задумчивый? – толчок в плечо. Одноклассник Серёга приветливо улыбается, подмигивая. – Видел? Новенькая. Из параллельного класса.

Серёга знал всё, что творилось в стенах школы и за её пределами. Откуда он черпал информацию, оставалось тайной за семью печатями, но если хотелось узнать самые главные новости и сплетни – это к Серёге.

– Кто такая? – Макс даже не стал делать вид, что ему безразлично.

– Что, понравилась? – Серёга всё так же многозначительно подмигивал и цокал языком, выражая степень своего восхищения. Макс еле удержался, чтобы не двинуть кулаком ему в рожу. – Инга Калиновская. Переехали в наш город. Элитная девочка. Интеллигентная семья по линии матери. Как у тебя. По линии отца… эээ… ну, в общем, бабло там водится в немереных количествах. Крутой папашка, приехал бизнес серьёзный поднимать.

Серёга в своём репертуаре: снобизм из всех щелей. Он благородный во всех поколениях, и поэтому без конца расставлял на происхождении акценты и заодно не забывал пнуть тех, кто, по его мнению, обладал «нечистой» кровью и стоял по социальной лестнице ниже его, всего такого уникального.

Однокашник ещё о чём-то разглагольствовал, но Макс его не слышал. Инга – звучало как музыка. Инга – пело в груди, и становилось жарко.

Он не искал встреч – был убеждён: она предназначена ему судьбой, а значит они обязательно пересекутся. Так и случилось. В течение недели.

Сейчас Макс не видел в этом перста судьбы. Закономерность. Слишком плотно они общались внутри своего круга. И их следующая встреча – всего лишь логичное стечение обстоятельств.

В доме того же Серёги они собрались в пятницу. Вечеринка в честь начала учебного года. Стандартно. Банально. Скучно. Если бы не одно «но»: Инга тоже пришла, и всё остальное стало неважно.

Макс ощущал мир, будто сквозь толстый слой ваты. Где-то гремела музыка, кто-то кричал и танцевал, обливался шампанским и пил пиво прямо из бутылок. Чьи-то пальцы хватали бутерброды, куски пиццы, креветки и солёные орешки, но всё это происходило, словно за гранью. Будто на экране огромного телевизора: бормочет что-то в стороне, служит фоном для одного яркого, прорисованного во времени и пространстве места. Там, где сидела она. Немного отстранённая. Вежливо-прекрасная.

Инга не пила, не танцевала, не жевала. Она сидела в кресле как английская королева: спина прямая, руки на подлокотниках, красивые коленки плотно прижаты друг к другу. На всех девчонках демократическая одежда: легкие кофточки и короткие юбочки или джинсы с топиками. И только Инга сидела в классическом строгом платье до колен.

Макс пристроился рядом. Опёрся бедром о высокий подлокотник. Отличное место. В самом углу, и можно сделать вид, что всё остальное не существует.

– Говорят, ты танцуешь, – посмотрела вдруг Инга на него снизу вверх. И его затопило радостью. Он бы смотрел и смотрел в её голубые глаза. Любовался бы родинкой на изгибе шеи, тонкими ключицами, что выпирали почти эротично, вызывая желание встать на колени и прикоснуться к ним губами.

– Н-ну-у, – протянул он и тряхнул головой, прогоняя внезапно подступившую робость. – Танцую, да. Но не для того, чтобы поразить местную публику.

– Я несколько лет занималась бальными танцами. Люблю ощущать уверенного партнёра рядом.

Инга улыбалась. Призывно. И у Макса всё обмирало внутри. Он бы сейчас любой подвиг совершил по щелчку её пальчиков. Ему нравилось, как она дышит. Как шевелится в такт её дыханию цепочка на шее, как тяжело льнёт к коже круглый медальон с вензелем буквы «И» внутри.

– Станцуем? – неожиданно выдохнула она. Низко, с хрипотцой, с вызовом. – Так хочется подвигаться, но по-настоящему, не дёргаться как попало.

– Я не танцую в паре, – впервые Макс жалел, что это так.

– Ерунда, – отрезала Инга, протягивая ему руку. – Я поведу. И у тебя всё получится.

Он до сих пор помнит тот яркий, оглушающий миг, когда они вышли на середину комнаты. Ладонь в ладони. Затем – её дыхание где-то в области его шеи. Холмики грудей, мазнувшие по его футболке. И он подчинился, доверился ей. Это было здорово – чувствовать её уверенное гибкое тело рядом. В нём чувствовалась сила и энергия.

Узкая юбка с разрезом до самых упругих ягодиц не сковывала движения. И Макс чувствовал, как легко двигаются её ноги, как откровенно скользят её икры по его – напряжённым и остро чувствительным. Если бы кто сказал, что ноги не очень эрогенная зона, Макс бы поспорил и выиграл.

Кажется, ими восхищались. Кричали что-то бурно и хлопали по спине и плечам. Макс запомнил всё, что было после, как пёстрое пятно – ничего не значащий фон. Для него существовала только Инга – тоненькая, изящная, с осиной талией в его больших ладонях. И глаза. Голубые, мерцающие. И губы тонкие, слегка капризные. Хотелось попробовать их на вкус. Вот прямо сейчас, на глаза у всех. Но он пересилил себя. За что и был вознаграждён.

Они удрали с вечеринки через полчаса. Всё так же держась за руки. Шли по вечернему городу и молчали. И не было ничего тягостного в этом молчании: Максу казалось, с ними говорит мир. Шепчет что-то на своём языке, который вроде и понятен, и одновременно чужой. Он держал пальчики Инги в руке, и только это не позволяло ему утратить связь с реальностью.

– Поцелуй меня, Гордеев, – приказала его фея, как только он замер в нерешительности, проводив её до двери квартиры.

И он поцеловал. Не сомневаясь больше и не колеблясь. Взяв лицо её в ладони. Впечатав тело её в стену. Целовал крепко и безотрывно. Тёрся возбуждённой плотью о классическое платье и хотел большего. В глазах темнело. Дыхание сбивалось. А вкус Ингиных губ пьянил до головокружения. Если бы он не вжимался в неё, наверное, упал бы позорно.

Она прервала поцелуй. Провела пальчиком по его щеке. Облизнула губы и, словно что-то решив, кивнула.

– До встречи, Макс.

И, скользнув всем телом по нему – провокационно и дразняще, скрылась за дверью.

Что он чувствовал тогда? Счастье? Эйфорию? Радость? Однозначно мир стал ярче, налился красками, как плоды – соком. А внутри жила буря – со шквальным ветром, со свистом, с бурлящими клубами, пронизанными молниями и озоном. Хотелось петь и танцевать. Выплёскивать энергию – избыточную, шальную, разноцветную.

И он танцевал. На проспекте и на мосту. Обнимаясь с фонарными столбами и стволами деревьев. Никто и ничто не могли сбить его с бешеного рваного ритма, в унисон которому билось его влюблённое сердце.

Альда

– Как думаешь, у нас получится?

Вот уж она не могла предположить, что Грэг, взрослый и умудрённый, опытный и жёсткий, будет сомневаться. У него, наверное, уже седина есть. Ему, кажется, сорок три. Но белые, как у ведьмака Геральта, волосы скрывали всё. Или… это всё же такая белоснежная седина?..

– Всё получится, даю слово, – Альда никогда не разбрасывалась пустыми обещаниями, но сейчас чувствовала подъём. Сердце её билось уверенно и спокойно, а значит она обязательно дойдёт до цели. И Макс. Конечно же, Макс тоже. Без него она не стала бы ничего затевать. Отступила бы. На время. Но времени не понадобилось, и Альде казалось: это знак, хорошее начало.

В эту ночь она уснула легко. Не прислушивалась к тишине, не страшилась дурных снов. Не боялась засыпать. Ей чудилось, что над головой растянулась тонкая светящаяся сетка, сотканная из крошечных лунных светлячков. Альда уснула и проснулась с улыбкой на губах. Как, оказывается, это просто…

К Максу она заявилась с утра пораньше.

– Я думал, ты пошутила, – сладко зевает он, потягиваясь прямо у порога. Взъерошенный, домашний, с голым торсом.

– Я никогда не шучу, – ей хватает сил не улыбаться, но приходится хмурить брови и губы бантиком складывать. – Ты  – в душ, я –  на кухню. Чай заварю.

– А завтрак? – Макс пытается изобразить разочарование, но глаза сверкают недобро, и она понимает: сейчас будет битва.

– Завтрак после тренировки. Если заслужишь.

– Я тебе что, цирковое животное? – огрызается он, распрямляя плечи. – Ты что раскомандовалась?

Альда легко поводит бровями и замирает. Если ему надо, пусть выговорится. Выплеснет на неё раздражение. Она потерпит. Наверное, он что-то такое видит в её глазах, бьёт раскрытой ладонью в дверной косяк и скрывается в ванной. Вот и славно.

А затем они пьют чай. Сидят за одним столом. И Альду накрывает. Как-то чересчур уютно ей, хорошо. Словно они супруги, что живут бок о бок долгие годы. И эта чашка с еле заметной трещинкой внутри кажется ей знакомой. И Макс с мокрыми волосами. От него пахнет гелем для душа и кремом после бритья.

Хочется притронуться к его щеке ладонью. Попробовать, такая ли она гладкая, как кажется. И ощутить губы его на запястье.

От этих мыслей хочется плотнее сдвинуть ноги, потому что непривычно пульсирует внизу живота. И соски твердеют болезненно, словно им холодно, очень холодно.

– Эй, ты не сердишься? – его прикосновение к пальцам как ожог. Альда вздрагивает и проливает чай. Как хорошо, что он уже не горячий.

– Нет, конечно. Я знаю: тебе нелегко. К этому не привыкнуть сразу.

– К чему? – Макс прикрывает глаза, прислоняется спиной к стене, но руку не убирает. Тепло доходит до локтя, словно он – батарейка. Или источник тока – слабенький, но достаточный, чтобы её «щипало» и гнало по венам кровь, пронизанную этими микроскопическими разрядами.

– К тому, что кто-то будет надоедать и раздражать. Что-то требовать от тебя. Тормошить. Но с чего-то надо начинать, Макс. Иначе пропасть будет становиться шире, а возможностей выбраться из неё – всё меньше. Можешь сердиться. Гнать меня. Я всё равно не уйду. А если уйду, то вернусь.

– Почему? – он, наверное, не понимает, что стискивает её пальцы крепко. Так сильно, что вдавливает их в чашку до онемения.

– Потому что ты мне нужен, Макс. Всё просто.

Альда встаёт. Рука его, разжавшись, сиротливо падает на стол. Она берёт чашки и направляется к мойке.

– Я сам, – мягко отстраняет он её плечом. – Я должен сам. Ты мне не нянька. И больше никто не нянька.

Альда смотрит, как он моет чашки. Внутри пушистым комочком шевелится нежность. Он молодец. Он боец. А то, что на время сдался, не важно. У всех бывают сложные периоды. Главное, что они заканчиваются.

Макс

Он накрывает ей голову и плечи. Любуется каплями, что поблескивают на её бледной коже. На тонких ключицах, на вершинках сосков. Она не брюнетка и не крашеная – сейчас он видит это ясно: тоненькой стрелочкой уходит вниз от лобка светлая полосочка – красивая и аккуратная.

Макс подавляет в себе желание потрогать Альду везде. Ему кажется это неправильным, слишком поспешным. Она не заслужила ни его грубости, ни откровенной похоти. Он и сам не понимает, что чувствует, но в следующий миг запахивает покрывало, скрывая хрупкое тело. И только после этого позволяет пальцам прикоснуться к девушке.

Сквозь мягкую ткань это эротичнее, на его взгляд. Более соблазнительно. Он осторожно вытирает её, промокает бережно, чтобы не повредить нежную кожу. Почему-то ему кажется, что даже такая пушистая простынь может сделать ей больно.

У Альды лицо словно у маленькой девочки. Беззащитное и открытое. Как когда-то у Лизы в детстве. Черты разные, а выражение очень похожее. Альду хочется защитить, прикрыть собой, чтобы никто не смел ни тронуть, ни обидеть.

– Иди ко мне, – просит, почти умоляя. Не требует. И поймёт, если она отстранится. Но Альда делает крохотный, почти незаметный шажок навстречу, и он, облегчённо вздохнув, берёт её лицо в ладони. Припадает к розовым губам – мягким и нежным. Не впивается, а касается едва-едва. Водит своими губами по тонкой коже, ощущая щекотку и прислушиваясь к тому, что творится у него внутри.

Это так приятно – почти невесомо тереться, высекая крохотные искорки, от которых идёт тепло. А ещё он благодарен, что она тоже не спешит. Не вжимается в него, не запрокидывает руки, не вплетает пальцы в его волосы, не стонет, не жадничает, не торопится ощутить полновесный поцелуй. Он благодарен ей за тишину. За неприсутствие в его попытке изучить всю разноцветную гамму, что рождается сейчас от переплетённых воедино дыханий.

– Альда, – шепчет Макс и ведёт большим пальцем от корней её волос по виску, по щеке и шее.

Кажется, она вздрогнула. И зрачки у неё огромные, заполонили почти всю радужку, отчего её карие глаза кажутся почти чёрными, как горький шоколад. У неё и привкус такой – горьковато-сладкий, с кофейно-шоколадными нотками.

Она прикрывает глаза. Дышит часто-часто. Наверное, в такт своему сердцу. И тогда он решается – целует её по-настоящему. Захватывает губы, засасывает, кружит языком, но не спешит ворваться – ему сейчас и так хорошо. Ему нравятся ощущения. Нравятся губы, что попали в плен, но не спешат сдаваться.

У Макса вообще такое впечатление, что до него её никто не целовал. Понимает: чушь и жутчайший бред, но хочется в это верить почему-то. В холодную, немного отстранённую девственность хрупкого, неразбуженного никем тела. В чистоту и непорочность бледной кожи, которой никто и никогда не касался до него.

Он не хочет от неё страсти. Настоящей ли, наигранной ли – не желает. Ему сейчас хватает её присутствия, дыхания, тепла. Запаха геля для душа. Она пахнет им – и это возбуждает. Потому что на ней этот запах абсолютно другой. Тоньше, наверное, глубже. А может, так кажется из-за остроты восприятия. Но он бы не стал ничего менять. Идеально. В унисон его чувствам и дыханию мира.

Тоненькая ниточка, что протянулась из бездны и даёт шанс зацепиться, не упасть, выстоять, когда боль мешает думать и действовать.

Макс отрывается от Альдиных губ, но по инерции целует её веки, виски, щёки отрывистыми жадными поцелуями. Спешит насладиться. Потому что через мгновение всё изменится.

Альда, вздохнув, открывает глаза. Всматривается в его лицо. Хочет что-то сказать, но Макс кладёт ей палец на губы. Очаровательно припухшие от поцелуя губы.

– Моя очередь принять душ, – голос его не слушается, хрипит и срывается. Да и обманывать нет смысла: он возбуждён, и она чувствует это.

– Тебе помочь раздеться? – спрашивает эта удивительная девушка и приподнимает бровь. Ни тени улыбки в её холодном лице. Почему она казалась ему страшной в ту пьяную ночь?

У неё идеальные черты лица. Тонкие, как прорисованные остро отточенным карандашом или кончиком очень точной кисти. Шедевральная лепка гениального Мастера. О гибком теле Макс старается не думать – он и так очень хорошо помнит как легко она делает упражнения, как напрягаются её мышцы. И каждый раз ему открываются новые штришки. Шрам на колене. Русая стрелочка, что ведёт вниз. Туда, где, наверное, горячо и узко у этой Ледяной принцессы. Но пока лучше не думать об этом.

– Помоги, – просит он, опираясь поудобнее о стену.

Он позволяет касаться себя. И уговаривает не шевелиться. Упрашивает свои руки не трогать её. Главное – не сорваться. Выдержать. Больше всего ему хочется, чтобы она увидела его обнажённым. Без прикрас. С побледневшей кожей. С не очень прокачанными мышцами. С культей ниже колена на левой ноге.

Альда стягивает с него футболку. Он прогибается в пояснице, поднимает руки вверх.

Альда стягивает с него треники вместе с трусами. Ткань цепляется за возбуждённый член. Он сжимает ягодицы и пытается устоять на одной ноге – так остро это касание материи о нежную плоть.

Она тут же поддерживает его, подставляя хрупкое плечо. Но он выравнивается.

– Продолжай, – просит, наблюдая за ней из-под ресниц.

Альда доводит дело до конца. Касается изуродованной ноги без содрогания. Ведёт ладонью по бедру, освобождая его от одежды. И ему вдруг становится легко. Так, что светлеет вокруг. Будто кто-то взял и включил солнце, как огромную лампу.

– Спасибо. Дальше я сам, – целует он её в махровое плечо. Поправляет на ней покрывало. Берёт костыли и шагает к душу. Несколько шагов. У неё на глазах. Он чувствует: Альда смотрит. Непроизвольно сжимаются ягодицы. Каменеют мышцы на предплечьях.

Он уже поворачивает кран, когда слышит, как тихо притворяется за Альдой дверь. Скромная тактичная девочка. Другая бы на её месте присоединилась к нему. И неизвестно, чем бы это всё закончилось. Но Альда не другая. Она…

Макс мотает головой.

«Чёрт с ним со всем, – неожиданно думает он, – протез – это не так и страшно. Я должен научиться. Как там говорила Лизхен? Как дети – без страха. Возможно, мне не хватит любопытства и любознательности. Зато хватит упорства».

Он включает попеременно то холодный, то горячий душ. Ловит лицом водные струи и улыбается. Чёрт его знает, чему. Наверное, потому что впервые за долгое время у него хорошее, нет, отличное настроение. А ещё он голоден. Жутко голоден. И съест Альду на завтрак, если она не поспешит сварить ему чёртову кашу.

Альда

Он имел над ней власть. Господствовал. Может, подавлял немного. Но она никогда и ни за что не призналась бы в этом. Ни одной живой душе.

Он был для неё полубожеством, недосягаемой величиной, не человеком даже, а абстракцией. Как кумир для толпы, когда любят не человека, а его талант, а всё остальное придумывают, наделяя любимца теми чертами, какие хотят видеть в идеальном избраннике.

А сегодня Альда снимала с него штаны. Касалась крепких голых бёдер. Смотрела на возбуждённое естество и понимала: это она сотворила с ним такое. Это она вызывает в нём желание. Пусть не возвышенное, а низменное, с нотами животного начала. Может, это и к лучшему: ей намного понятнее материальное, то, что можно осязать, увидеть, пощупать, понюхать. Какие-то высокие эмпиреи – это не её совсем. Альда не признаёт то, чего нельзя прикоснуться. Даже мечта для неё – больше цель. Ставишь – и идёшь. Достигаешь – и планку повыше, к новым целям.

«Тут главное – не сорваться», – оставляла печальную ремарку мама. Да, мама права. Когда слишком высоко – и страшно падать, и больно.

Она сорвалась. Но выжила же. И на ноги встала, чтоб снова идти. По новым ступеням. Но в этот раз решила делать это не в одиночку, а с Максом. Очень сложный выбор, неоднозначный. Но она почти и не выбирала – решилось само собой и не подлежит обжалованию.

Сегодня Макс целовал её, и не первый раз. Но что-то такое творилось с ней невероятное. Словами не описать. Хотелось одновременно сбежать позорно и прижаться. Касаться его везде хотелось.

Её не удивить красивыми мужскими телами. В силу профессии на такое перестаёшь со временем обращать внимание. Тем более, Альду никогда не привлекали мужские тела в силу её холодности. Не вызывали ни восхищения, ни томления, ни восторга. Ей даже на них как на произведение искусства любоваться не хотелось. А тут… что-то неизвестное.

Это немного пугало. И будь она скромнее или впечатлительнее – сбежала бы. Но вместо этого вышла вон из ванной комнаты. Закрыла за собой дверь поплотнее. Чтобы не видеть широкого разворота плеч, бугрящихся мускулов, напряжённых ягодиц. У неё даже в пальцах покалывать начало – так хотелось погладить эту великолепную поджарую задницу.

И взять в руки член хотелось. И прикоснуться губами – тоже. Никогда не испытывала раньше ничего подобного. Она делала это раньше, потому что понимала: нужно. Как часть какой-то работы. Хочешь не хочешь, а надо сделать и как можно лучше. А сегодня… всё по-другому.

На кухне из крана капает вода. Надо пригласить знакомого дядечку. Пусть отремонтирует. Трезвый и цепкий взгляд замечает каждую мелочь. И снова накрывает ощущение, что она здесь жила. Живёт.

Альда безошибочно находит кастрюльку, словно сама её туда ставила. Всё остальное делает автоматически, погруженная в свои мысли. Каша, яйца, салат. Привычная монотонность ежедневного существования. Но сегодня она не одинока, и это рождает в ней яркую точку. Горячее блюдце, на котором плавает её подтаявшее сердце.

– Обещанная кашка? – мурлычет огромный кот ей прямо в ухо. Но она не вздрагивает. Привычка. – Кажется, я сейчас слона съем, – дышит горячо в шею и по телу бросаются врассыпную мурашки. И соски твердеют и натягивают ткань футболки.

А Макс довольный, улыбается. Настроение у него явно в плюс. Альда суетится, накрывая на стол, и приятно ей впервые в жизни – от того, как насыпает она в тарелки вязкую овсянку, как пытается поставить салат ровно по середине стола. Как ёрзают по плоской тарелке варёные яйца – приятно.

– Крутые или всмятку? – деловито интересуется Макс. И то, как он берёт яйцо, кидает её в жар. Его пальцы на белой скорлупе, словно на её мраморной коже.

– Вкрутую, – не может оторвать взгляд от его рук.

– Тогда бери яйцо, – приказывает, шевеля бровями. В глазах его прыгают черти, но Альда не понимает сейчас сигналов. Всё в ней обострено почему-то до чётких граней, словно на передержанной фотографии, когда линии перекрывают черты.

Она выполняет команды, воспринимая только его голос. Яйцо ложится в ладонь, как граната, и когда она «взрывается», Альда моргает, чтобы понять, что произошло.

– Я выиграл. А ты проиграла, – невозмутимо говорит Макс, показывая своё целое яйцо, как трофей. – Мы с сестрой в детстве часто мерились. У кого яйца крепче, – улыбка у него от уха до уха. Влажная прядь падает на глаза, и он небрежно откидывает её назад.

Альда смотрит на треснувшую скорлупу, и её начинает душить смех. Это Макс цокнул яйцо об яйцо. Напал коварно, пока она пребывала в прострации.

– Значит, говоришь, твоё яйцо крепче? – хохочет она, прикрывая лицо руками. Что-то мешает ей. И она судорожно пытается положить поверженное в бою яйцо на тарелку.

– Круче – однозначно, – бьёт он по скорлупе чайной ложкой, пряча улыбку. – Кстати, о сестре. Не хочешь познакомиться?

Альда замирает, пытаясь понять, что он только что сказал и почему ей кажется, что дистанция между ними с этими словами суживается до одной прямой линии, тонкой, как полоска бумаги.

– Ты серьёзно? – ищет в глазах шутку и не находит.

– Серьёзней не бывает. Лизе двадцать, она та ещё стерва и головомойка, но я люблю её, естественно. В детстве мы цапались, как сумасшедшие. Никак не могли поделить родительское внимание.

– А у нас наоборот, – неожиданно для самой себя признаётся, пуская его туда, куда другим заказан путь. – Мы с братом всегда ладили. Он… понимал и понимает меня лучше, чем мать и отец. Но у нас разница в возрасте – шесть лет. Может быть, поэтому.

– Поверь мне: не поэтому, – фыркает Макс, с удовольствием уплетая овсянку. Наслаждается. У него такой здоровый аппетит, что Альда и себе ковыряет в тарелке, заставляя себя поесть. Привычка. Последние два года она многое заставляет себя делать через силу, чтобы жить.

– Наверное. Мне не с чем сравнивать. Но сколько себя помню, он всё время рядом был. Банты перевязывал. Колготы подтягивал. За руку водил в школу и студию. Мы рано расстались. И я всё время жалею о тех годах, что прожила без Валеры.

Макс откладывает ложку. Смотрит на неё тревожно. Глаза у него темнеют. Нервно дёргается кадык.

– Прости…

О, Господи… он не то подумал. А она такая бестолочь – не могла выразиться по-другому.

– Нет-нет, что ты… Это ты прости, я не то брякнула. Просто он ушёл из дома. Сбежал от семьи. Счастлив и занимается любимым делом. Мы снова общаемся. Три счастливых года. Не знаю, как бы я пережила без него то, что со мной случилось.

Макс сжимает её ладонь, но Альда осторожно освобождает пальцы.

– Не надо. Не жалей. Не сочувствуй. Это не плохо, просто не хочу нырять в прошлое. Я есть сейчас. И на этом стою, как каменный идол. Вокруг могут меняться условия. Рождаться и умирать люди. Камни падать с неба могут, а я стою – и ничто меня не может сдвинуть с точки, на которую я сейчас нацелена. Уже не изменить того, что случилось, Макс, поэтому надо жить дальше.

– Если бы тебя ничего не трогало, ты бы сейчас не вырвала руку. А это значит, что можно повалить и каменного идола.

Макс смотрит ей в глаза, выжигая огненные дорожки, что идут от горла к сердцу. Это путь слёз, но Альда уже отплакала своё.

– Да, – соглашается, принимая вызов. – При желании можно и землю перевернуть, если сделать правильный рычаг. Ничто не вечно. И боль тоже. Главное – не ковырять рану. И однажды она затянется. А пока идёт заживление, надо заняться делом, которое позволит жить, а не существовать. Гореть, а не тлеть. Это простое счастье. Им можно и нужно жить каждую секунду.

Макс смотрит на неё не отрываясь. И в глазах его плещутся эмоции. Разные. Смешиваются, мешая друг другу. Там есть и сомнение, и надежда, и желание возразить чисто из упрямства. Но он молчит. И это хорошо.

– Ты поел? Нам ещё в центр. И к Грэгу.

– И так будет каждый день? – кривит он губы в усмешке, пряча глаза за шторами ресниц. Поза у него расслабленная, сытая.

– Да, – отвечает Альда как можно твёрже, давая понять, что поблажек не будет.

– Тогда я куплю тебе фартучек, – заявляет он с наглой улыбкой. – Обожаю девушек в фартучках. Тебе должно пойти.

Макс

Его психолога зовут Юлия Михайловна. Молодая ещё, слегка за тридцать, наверное. У неё красивые руки – узкие кисти, длинные пальцы, очень аккуратные ногти идеальной овальной формы. Свои, не накладные и не нарощенные. Розовые от природы, покрытые бесцветным лаком. Из украшений – цепочка со странным медальоном, отчего Максу воображается, что она какая-то родовая ведьма или что-то подобное, и серебряное колечко, похожее на обручальное. С блестящими гранями, что, переливаясь в солнечном свете, мешают сосредоточиться. Или гипнотизируют – не понять.

Комната у неё очень светлая, с большим окном. Сторона солнечная – солнце заливает весь кабинет, отчего кажется, что сидишь не в помещении, а на террасе. На столе – чай. От чая – пар поднимается вверх. И чудится, что чашка дышит или курит.

У Юли Михайловны обесцвеченные волосы мягкими кудряшками касаются розовых ушей и слегка прикрывают шею. Очень красивая ухоженная причёска. В ней всё такое – не найти изъяна, и Макс пока не понимает: нравится ему это или раздражает.

Она чем-то похожа на Альду, – думает он неожиданно. Собранная. Жесты все по теме – ничего лишнего. Одежда по фигуре: чёрный топ из хлопка, приталенный блейзер с рукавами в три четверти. Стильные светлые брючки. И привычка касаться кулона, словно амулета, ему точно нравится. И глаза её глубокой синевы – притягивают. Не красотой даже, а какой-то грустью и мудростью.

– Мне тяжело выворачиваться наизнанку, – признаётся он нехотя. Не смотрит ей в лицо – разглядывает пар и чёрную поверхность чая. – И воспоминания перебирать трудно. Я хочу лишь одного сейчас: встать и пойти. Бросить костыли. По сути, никто и ничто не мешает мне быть полноценным. То, что отсутствует, можно спрятать. И со временем люди перестанут замечать. А если кто и заметит, может не догадаться. Но я-то помню. Я-то знаю. И это доводит меня до исступления. Часто – до бешенства. И как от этого избавиться – не знаю.

– Всегда начинают с малого, – голос у Юли Михайловны тоже приятный. Не высокий и не низкий, не звонкий и не тихий – в самый раз. Приятный, Располагающий, как удобная домашняя одежда или клетчатый шотландский плед. У Макса есть такой. Он любит в него заворачиваться, когда за окном плохая погода. От голоса Юли Михайловны – те же ощущения. Какой-то защищённости. И это удивительно – от чужого человека испытывать подобный уровень доверия.

Она не давит, но расспрашивает словно невзначай. Они словно два старых знакомых – собрались попить чаю и поболтать о сокровенном, известном только им двоим.

– Это страх, я знаю, – признаётся Макс, и ему не стыдно. – И для меня это сложно, потому что я всегда был рисковый, сумасшедший. Везунчик. Ни разу – ни серьёзных травм, ни глобальных передряг. Но везение рано или поздно заканчивается – сейчас я понимаю. И не знаю, смогу ли быть прежним, как когда-то. Лёгким, заводным, весёлым. Остался ли во мне кураж?

– Тебе двадцать три. Ты споткнулся. Впервые упал, поэтому так больно. Не говори ничего, не возражай, – улыбается Юля Михайловна так мягко, что Максу не хочется спорить. – Многие проходят этапы боли постепенно. В жизни случаются всякие истории. К такому, конечно, нельзя быть готовым. Никогда. Это всегда шок. Это как потеря очень близкого человека. Мы все знаем: люди смертны, и смерть – естественное или трагическое завершение жизни. Но не можем подготовиться, принять и смириться. Только время способно немного сгладить грани. Человеку всегда есть ради чего жить. Просто некоторые не могут найти выход, замыкают контур на себя.

Он не все её слова понимал. Не всё доходило. С чем-то Макс был не согласен. Но когда он вышел из светлой комнаты, залитой солнцем, на душе у него стало спокойнее. Словно свет коснулся и его. Будто мягкость этой женщины, как ластик, подправила резкие, некрасивые линии.

И после этого общения Макс и видеть, казалось, начал по-другому. Альда здесь не чужая. Он пока наотрез отказался заниматься в группе, а она шла туда спокойно. Общалась, помогала, улыбалась. Это раздражало. Мешало. Вызывало протест.

Она словно почувствовала его взгляд. Обернулась. Поспешила навстречу, на ходу прощаясь со знакомыми.

– Вы закончили? Ого-го! – удивлённо смотрит на время. – Да вы засиделись! Но Юлия умеет. С ней удивительно комфортно. А ещё – знаешь? – мне кажется, она бывшая танцовщица. Только скрывает.

– Откуда такие выводы? – Макс не может оторвать от Альды глаз. Выше его сил. Она сейчас очень живая. Даже непохожая на себя. А ещё он помнит её в ванной. И на кухне. И волосы ей хочется поправить. Спрятать выбившийся локон в причёску.

– Не знаю. Ощущение вот здесь, – Альда прикладывает кулачок в ямку между ребёр. – И обрати в следующий раз, как она движется. Как ходит. Как тянет носок. Не спорю, бывает у людей прирождённая грация, естественная ловкость. Но я всегда заглядываюсь, когда она идёт по коридору. И считаю: и раз, два, три, и раз, два, три…Ритмика походки удивительно гармоничная. Но я не спрашивала. Почему-то побоялась.

– Чего же ты побоялась, бесстрашная Альда? – улыбается Макс, впитывая её оживление.

– Мне кажется, у неё какая-то трагедия с танцами связана, – Альда почти шепчет, и Максу становится интересно, откуда в девичьих головах рождаются подобные ассоциации.

Альда

Это была плохая идея – приехать в скверик, где она любила гулять. Естественно, Ники знал о её пристрастиях. Наверное, он бывал здесь и без неё. И вот так по-дурацки случайно пересеклись. Или не случайно?.. Альда даже думать не хотела, что Коля следит за ней.

Он стоял, как изваяние – лишняя нелепая скульптура для тихого скромного скверика. Он лишний – эта мысль пронзила её и выбила дух. Ненужный. После стольких лет, проведённых вместе, – чужой.

– Эсми! – в голосе столько требовательного эгоизма. Он возмущён, кажется. – Может, ты расскажешь, что происходит, Эс?

Альде не хочется разборок при Максе.

– Ты подождёшь меня? – прикасается к предплечью и тонет в потемневших глазах. – Пожалуйста. Это недолго.

Надо было выбрать другое место. Хотела, чтобы Макс расслабился, подышал воздухом. Доставить маленькую радость после тяжёлого для него дня. Судя по всему, он почти не бывает на улице. Она помнит его загоревшим до черноты. Сейчас самое время целоваться с солнцем. Первая прогулка – и такая неудача.

Все мысли её о Максе, а не о том темноволосом красавце, что ждёт её объяснений. Он ей неинтересен сейчас, увы. А может, никогда и не захватывал настолько, чтобы думать о нём беспрестанно. Она его терпела возле себя – и только. Жила рядом, не задумываясь, хорошо это или плохо.

– Это из-за него ты выставила меня за дверь? – Коля задыхается от возмущения, но ему хватает ума говорить тихо. – Это и есть твой чудо-партнёр? Ты захотела обогреть его по какой-то очередной своей прихоти?

Коля не давал ей рта раскрыть. Сыпал и сыпал шипящими злыми словами. И чем дольше он говорил, тем больше напоминал ему бабу. Склочную, скандальную, рыхлую тётку с визгливым голосом. Ей только палец покажи – и она сцепится с любым, чтобы отстоять свои права и мифическую честь, на которую никто и не посягал.

Альда дала ему отфонтанировать. И только Ники умолк на секунду, чтобы набрать воздух в грудь, холодно спросила:

– У тебя всё? Если нет, то я больше слушать не буду. Хочу сразу поставить все точки над «i», чтобы не появлялось разночтений или «я не так тебя понял».

– Не делай этого, Эсми!

Коля побледнел. Альде даже показалось, что он испугался. С чего бы? Ничто его особо не держало возле неё. И чем дальше, тем точек соприкосновения станет меньше.

– Я благодарна тебе, Коль, что ты всё это был рядом со мной. Как мог, но ты был. Поддержал, как сумел. Если ты себя считаешь виноватым, не считай. Забудь. Вычеркни тот случай. Я тоже хочу забыть и перевернуть страницу.

– И меня вместе с ней? – похоже, что он страдает. Но это же Коля. Наверное, это, скорее всего, уязвлённое самолюбие.

– Ты скоро сам с неё сойдёшь. Вопрос времени. Поэтому, почему бы и не сейчас?

– Вот так, да? На улице? Не щадя моих чувств? Не хватило духу дома поговорить, так ты здесь, быстренько, зная, что ни одного вопроса серьёзно не обговорить?

Альда приподнимает брови. И только по этому жесту можно понять, что она удивлена. Для тех, кто знает её очень хорошо. Коля её опознавательные знаки так и не выучил. Не счёл нужным.

– А что такое серьёзное ты хотел бы обсудить?

– Не гони меня, Эс! – Коля хватает её за предплечье и сильно сжимает, не рассчитывая силу. Там, наверное, синяки останутся.

– Оставь её в покое, – Макс говорит эти слова так, словно вот-вот бросится на обидчика. – Руки убери! – бьёт он Ники по пальцам, что продолжают сжимать мёртвой хваткой.

Ники наконец-то отпускает многострадальную руку. Альда терпит, чтобы не поморщиться и не потереть кожу, разгоняя боль.

– Я не трогаю тебя лишь потому, что считаю ниже своего достоинства связываться с физически неполноценным соперником, – у Коли замаскированный прыщ на подбородке – еле заметная красная точечка. Но оттого, что он его замазал, Альде становится смешно. В такой-то момент.

– А словами такими кидаться достоинства хватает? – голос её, тем не менее, бьёт похлеще кулака. Но Макс в её заступничестве не нуждается.

Он в словесной битве не нуждается. Коля и не понял, почему упал. Это Макс приложил его костылём в плечо.

– Ловко, – похвалила его Альда. – Пошли отсюда.

Она легонько тянет его за рукав. Макс ещё не остыл: мускулы напряжены, челюсть каменная, взгляд – убийственный. Но он откликается на её просьбу. Уходит.

– Мы не договорили, Эс! – кричит Коля, поднимаясь. – Если ты думаешь, что избавилась от меня, ошибаешься! Так с людьми не поступают!

Альда на мгновение останавливается.

– По-моему, ты наговорил слишком много. И лишнего – в том числе.

Она знает: Коля не из тех, кто бросает на полпути. Этот доведёт дело до логического конца. И Альда пока не уверена, что обойдётся малой кровью. Обычно Коля не скупится на запрещённые приёмы. Так что снисхождения и понимания ждать не приходится.

Уже сидя в машине, она всё же потирает место, где сжимались Колины пальцы.

– Он сделал тебе больно? – У Макса снова темнеют глаза.

– Это всего лишь синяки, – пожимает она плечами. – Рассосётся.

Макс откидывает голову. Сжимает кулаки.

– Знаешь, что самое страшное?

Альда молчит, давая возможность ему высказаться. Но то, что он говорит, рвёт её невозмутимость пополам. Она ждала чего угодно, только не этих горячечных слов:

– Я ничем не отличаюсь. Ты сейчас сказала то же самое, что недавно мне. Синяки. Рассосётся. Он тебя бил, да? Ты привыкла, да? Ты не замечаешь? Именно поэтому способна перетерпеть, отстраниться, переждать дурное настроение, сохранить выдержку? Не ударить по лицу за хамство?

– Макс… – Альда подбирает слова, чтобы точнее и покороче сказать правду. – Он никогда не бил меня. А вот это, – она снова прикасается к своей руке, – проявления эмоций. Всего лишь не рассчитал. Это не желание сделать больно в ответ, а не умение пользоваться силой. В такие моменты мужчины не думают. Это неосознанно. Как в случае с тобой и Колей.

– Ты слишком добрая, Альда. Или мазохистка, – Макс пытается овладеть собой, но ему плохо удаётся. Взрывной и горячий. Живой. И это почему-то её радует. Пусть и повод для этого злой.

– Кто он, этот Коля? – сквозь зубы, почти с ненавистью.

– Мы танцевали вместе. И жили. И не говори сейчас того, о чём будешь жалеть, – останавливает она его порыв сказать что-то едкое и гадкое. – У меня была и есть жизнь. Это не вычеркнуть. Не вымарать одним движением. Да и не зачем, Макс. Думаю, у тебя тоже достаточно скелетов, спрятанных поглубже. Что-то тебе нравится в прошлом, что-то нет. Но оно от этого не меняется. Не становится лучше или хуже. Оно просто есть. Прими его, как приняла я.

– Это из-за него?.. – Макс чертит рукой дугу у её колена.

Альда медлит, собираясь с духом. Смотрит Максу в глаза.

– Нет, Макс, нет. В том, что случилось, Коля не виноват.

Макс

Волна животной ярости. Вцепиться зубами в артерию. Отыметь несуществующими когтями лицо – распустить на полоски кожи. Чтоб запомнил и боялся. И да, Макс гордился своим ударом. Как смог. И пусть этот хлыщ не думает, что он слабак. Точнее, пусть думает, что хочет. Макс сумеет постоять за себя и… за Альду.

«Я смогу!» – поклялся ещё раз, как только они сели в машину. Его подтряхивало от Альдиных объяснений. Не хочешь слышать правду, не задавай дурацких вопросов. Или неправду, но тоже не готов.

Его спас телефонный звонок. Лизхен. Какое счастье. Макс почувствовал, как его отпускает. Становится легче дышать.

– У тебя там всё хорошо? – перекрикивает сестра коридорный шум. Видимо, ещё в университете находится. – Звоню тебе, а ты не отвечаешь!

– Нормально, – Макс поморщился, вспоминая, что забыл включить звук – отключил ещё в Центре. – Приезжай. Буду знакомить тебя с Альдой.

Визг, который издала сестра, оглушил. Захотелось даже ухо потеребить, чтобы вытряхнуть лишние децибелы.

– Поехали ко мне, – попросил. И голос его не подвёл. Звучал ровно и немного устало. Слишком много впечатлений. Перенасыщенность. И лучше бы побыть одному. Спрятаться, как Чудовищу из сказки. Но ему очень хотелось порадовать сестру. – Лиза примчится знакомиться с тобой.

– Целое событие, – бормочет Альда, заводя машину. – Она так радуется, словно выиграла ценнейший приз.

Макс медлит, но всё же говорит правду:

– Лиза знает, кто ты.

Альда приподнимает брови и кидает мимолётный взгляд на Макса. Ведёт машину уверенно, даже слегка по-мужски. Как-то она изменилась после этой неудачной прогулке в парке. До этого они еле плелись, аккуратно останавливаясь возле каждого столба.

– И что ты про меня ей наплёл? – улыбается чуть заметно.

– Я? – хмыкает Макс, – это не я ей, а она мне, прима-балерина Эсмеральда Щепкина.

Сухой кивок. Приняла молча. Спокойно, не дрогнув. Всё же у неё потрясающая выдержка и железные нервы.

– Я думала, об этом уже никто не помнит.

– Слишком мало времени прошло, чтобы мхом покрыться. Особенно для тех, кто следил и любил. Лиза из таких. Не смотри, что она юная. В голове там давно не ветер. Она всегда отличалась какой-то житейской мудростью, даже в детстве. Из нас двоих Лиза всегда была старшей не по возрасту, а по статусу. Мы ещё и из-за этого скандалили жутко и всерьёз. Глупые были. Особенно я. Не умел да и сейчас не очень умею уступать.

Он видит: Альда хочет что-то сказать, но сдерживает себя. Пальцы на руле – чуть крепче, чем до этого. Губы сжаты. Макс не хочет на неё давить, выспрашивать, надоедать. Для того, кто только что вылез из своей скорлупы так понятны и видны невидимые границы, через которые хочется, чтобы никто не переходил, не трогал, не ковырялся, не приставал с дурацкими вопросами.

Она решается сама. Возле подъезда, когда заглушен мотор.

– Я готова познакомиться с твоей сестрой, Макс. Но не готова встретиться с моей почитательницей. Не вынесу разговоров о том, что было раньше, и как прекрасен был мой талант. Или расспросов, что же случилось и как же так. И я буду не против, если ты ей намекнёшь, шепнёшь – не важно… Пусть сделает вид, что я просто Альда. Твой партнёр. Знакомая.

Конечно, я не расплачусь и не закатаю истерику, если будет по-другому. Но я только недавно начала спать нормально, и очень не хочу всколыхнуть то, с чем пытаюсь справиться.

– Она не будет говорить о прошлом, – Макс сжимает Альдины пальцы чуть крепче, чем нужно. – Обещаю.

Альда кивает. Не переводит дух, не вздыхает с облегчением. Просто смотрит на него. Брови сведены. Чёрточка между ними. И у губ – складочка, что выдаёт её напряжение.

А потом она смотрит, как он выходит из машины, как идёт к подъезду. И только после того, как за ним закрывается дверь, Макс слышит шум мотора: Альда едет на стоянку. А он ждёт её. Прямо в коридоре. Не отходя от двери. Глупо, наверное. Но пока её нет, за эти томительные минуты он понимает: боится, что она не придёт. Уедет. Не дождётся сестры. Да хрен с ней, с сестрой. Почему-то ему важно, чтобы она вошла в эту дверь именно сейчас. После всего.

И когда Альда входит и ловит его взгляд, он наконец отмирает, бредёт на кухню, ставит чайник. Понимает, что голоден. Зверски голоден: они только завтракали и всё. И пока он ковыряется в холодильнике, соображая, как можно это исправить, Альда моет руки и мягко его оттесняет в сторону.

– Сейчас мы это исправим, – гремит она чем-то и выкладывает на стол овощи, мороженые стейки.

У неё движения точные. Нет суетливости, ненужных жестов. По ней можно писать учебник «Как красиво двигаться». Это не танец, конечно, но трудно оторвать взгляд от изгибов её рук, от того, как ставит она ноги, как заправляет упавшую прядь за ухо, как споро двигается в её руке нож.

Она размораживает стейки в микроволновке. Зажигает духовку. Выкладывает мясо и овощи на глубокий противень. Колдует, смешивает что-то, в кухне становится уютно. Пахнет едой, специями, оливковым маслом, домашним теплом. А он ненавидел эту кухню. Да и квартиру эту на первом этаже ненавидел. А сейчас нет даже мысли встать и уйти, поваляться на диване, пока Альда здесь хозяйничает. Невозможно оторвать пятую точку от табурета. Встать и уйти – значит нарушить гармонию, поломать таинство, лишить себя удовольствия.

Ему срочно нужен фартучек. И прихватки тоже нужны. И полотенца кухонные. И ещё куча всяких разных мелочей, которых здесь явно не хватает. Он не силён. Нужна «помощь друга» – подключить сестру. Девушки в этом соображают больше. Хочется сюрприз сделать.

– Я не очень в этом сильна, – обводит Альда рукой кухню. – Уж что получится, ладно?

– Иди сюда, – просит он.

У Альды глаза настороженной оленихи. Как всё же прекрасен контраст – светлые волосы и тёмные глаза.

– Иди сюда, – завораживает, пытается заманить, словно протягивает на ладони кусочек сахара или хлеба. И она делает робкий шажок в его сторону. Потом ещё один. Пока не оказывается совсем рядом.

И тогда Макс притягивает её к себе. Прижимает коленями. Целует в тонкое запястье, где поблескивает скромный золотой браслетик – он не заметил его утром. Жадно вдыхает запах специй. Хочется лизнуть ладошку – так вкусно пахнет.

Альда между его ног. Он бы сжал её покрепче, но боится. Слишком всё хрупко, но зато так всё правильно. После сумасшедше длинного дня обнимать её за талию, прикасаться щекой к её одежде, гладить большим пальцем по нежной коже, закручивая спирали возбуждающей щекотки.

– Звонок в дверь разрушает мгновение тишины и доверия. Альда дёргается испуганно, но Макс удерживает её.

– Не убегай. Побудь ещё немного, – бормочет, чуть сильнее сжимая руки. Ещё несколько вдохов – до головокружения от её запаха. А затем он встаёт. – Это Лиза. Я открою дверь.

Макс

– Я тут еду принесла! – победоносно трясёт пакетами Лизка с порога. – Ты ж небось голодный. И ума угостить не хватит. Я уж молчу про приготовить.

А затем она чутко ведёт носом и округляет глаза.

– Это Альда, хозяйничает, – машет он неловко рукой. – Ты там это. Лишнего не болтай, ладно? Не расспрашивай да восторги не расточай.

– Ты умный, а я дура, – обижается сестра, надувая губы. – Конечно, не собираюсь и не собиралась ничего подобного.

– Вот и хорошо. Не злись.

Лиза тут же подключается: суёт нос в духовку, цокает языком и кается:

– А я вредной еды припёрла, а вы вот. Ну и ладно – порадую родителей. Но кое-что пригодится. На потом, – закладывает она в морозильную камеру мясо. – Буду иметь в виду, что у нас опять в чести здоровая пища.

Макс морщится, словно страдая от головной или зубной боли. Глаза закатывает, но видит, как эти две чертовки мгновенно спелись. Это неожиданно: холодная отстранённая Альда и сгусток тёплой энергии – его сестра. Они расставляют тарелки и переговариваются. Легко, словно сто лет знакомы. И Макс почему-то чувствует укол в сердце, будто его обокрали. Забрали что-то нужное. Поглотили неожиданно.

Кусочек его сестры нашёл единомышленника. Частичка внимания Альды ушла от него, приковалась к Лизе. Ему бы радоваться. А почему-то некомфортно. Непривычно, наверное. Он совсем одичал и похож на пещерного дикаря: ни внимание сестры, ни Альды ему делить не хотелось.

Но ведь их здесь трое. А он не пуп мироздания. В гордом одиночестве определённо есть минусы. И пока он страдал да обижался на весь мир, успел привыкнуть к своей исключительности, которой, конечно же, не было и не могло быть. Но до этой минуты, до этих двух склонённых над столом голов – светлой и тёмной – он не осознавал, куда катился.

Он выдержал обед, и даже ел мясо – очень вкусное, остро пахнущее ладошками Альды. Всего лишь специи, но он знает: так пахнут её ладони, что колдовали на этой плохонькой кухне.

Именно Альда – не сестра-трещотка – заметила, что ему хочется побыть одному. Быстро засобиралась и увлекла за собой Лизу.

– До завтра, Гордеев.

Возможно, кому-то бы такое обращение показалось сухим или обидным – наедине она почти всё время звала его по имени. Но Макс благодарил её за чуткость и умение обходить острые углы. За то, что сейчас спешила уйти и уводила за собой Лизу, которой хотелось остаться и задать сотню тысяч вопросов – он видел это по её лицу.

– Эй, Лизхен, – окликнул он сестру уже на выходе. – Мы с Альдой будем танцевать.

Сказал – и закрыл дверь. Щелчок. Это «собачка» вошла в нужный паз. И никто не будет тарабанить. Пусть помучается. А может, попробует потеребить Альду. Он сделал это, чтобы не было пути назад, а затем сполз по стене и закрыл лицо руками.

Сидел до тех пор, пока не онемела спина. Оказывается, это хорошо – побыть в тишине после суматошного дня. Макс содрогнулся, понимая, что завтра всё повторится. А ещё ему нужно будет вливаться в коллектив. Адаптироваться в социуме. Снова беседовать и пристёгивать протез – мёртвую ногу, которая никак не хотела стать своей. А может, это он не хотел, отторгая её, как чужеродный предмет.

Нужно стать раковиной. Выделять перламутр. Чтобы уродливая песчинка превратилась в идеально ровную, красивую жемчужину. Лучшую. Он научится ходить. И снова будет танцевать.

А ночью, как призраки, снова пришли воспоминания – нахлынули, не давая вздохнуть и прогнать. Забили лёгкие илом и песком, сжали сердце. Они либо выдавят прошлое, развеют по ветру, либо раздавят сердце – третьего, наверное, не дано…

Альда

Мать уже ждала её дома. Напряжённая и нервная. Тяжёлая артиллерия от Коли. Кто бы сомневался. У матери есть ключ. Наверное, нужно потребовать, чтобы отдала. Или пусть звонит, прежде чем вваливаться к ней без приглашения.

После такого дня хотелось тихо вытянуться на простынях и мечтать. Пересыпать события, как песок, из руки в руку. Просеивать и снова пересматривать. А тут придётся вести разговоры и в чём-то убеждать. Или слушать и молчать. Пока неизвестно, куда заведёт разговор.

У матери дёргается глаз. Губы сжаты до белизны. Странно видеть её такой взвинченной. Что ей наплёл Коля?

– Эсми, дорогая, давай поговорим. Я знаю: ты устала. Я не вовремя. Но другого времени может не быть. Или станет очень поздно что-то менять.

– Ты о чём, мама? – Альде даже не надо изображать удивление. Оно приходит само. Слишком трагичен мамин голос. Словно Альда совершила что-то опасное или преступное.

– Коля рассказал мне. Я понимаю. После такой травмы люди часто не встают с постели. Остаются прикованными к инвалидному креслу. Ты смогла. Преодолела. И психика твоя не осталась прежней. Но адаптироваться в этой жизни – значит жить полнокровно, а не аккумулировать вокруг себя неправильную ауру несчастных и убогих.

«Аккумулировать», «аура» – в этом мама вся. Ей нелегко, Альда знает. И то, что мать втихаря от отца встречалась с Валерой, тоже знает. Альда всегда считала её слабой, затюканной властным отцом. Красивой, но безнадежной подпевалой, не имеющей собственного голоса.

Она интеллектуалка. И если бы не отец со своими строгостями, могла бы быть учёным – милым, с собственными тараканами. Но в ней это не развилось. Осталось рудиментом – полуотсохшим придатком, который прорывался в виде умных слов и лихо закрученных фраз.

Мама боготворила Колю. Идеал. Чуть ли не святой. Альде иногда казалось, что мама любит Колю больше, чем своих детей. Что она видела в нём? Красивое лицо и тело? Ничем особым интеллектуально развитую мамочку Коля покорить не мог. А вот поди ж ты.

– Во-первых, не очень доверяй россказням Николая. Во-вторых, позвольте уж мне жить собственной жизнью. Дайте мне дышать. Сколько себя помню, я пыталась соответствовать. Дотянуться до звёзд. Быть лучше. Выше. Чище. Идеальнее. Может, хватит? А считайте, что я как и Валера совершила нечто крамольное. Отвернитесь и забудьте о плохой дочери. Честно, мам, я готова.

Мать смотрит на неё широко распахнутыми глазами. В них плещется ужас. Она даже рот рукой зажимает – настолько Альдины откровения кажутся ей страшными.

– Не смотри на меня так, – просит Альда. – Я не сошла с ума. Это не нервный срыв. Я наконец-то произнесла вслух то, о чём хотела, но не осмеливалась сказать.

– Да как ты… да как ты смеешь! – задыхается от возмущения мать. Но Альда не жалеет о сказанном. С плеч скинут многолетний груз. И бьётся пульсом мысль: не случись с ней несчастья, жизнь шла бы по запланированному родителями сценарию. Но это была бы не её жизнь, не её судьба, не её поступки.

– Мам, послушай меня. Услышь, пожалуйста. Мне жаль. Но лишь того, что делаю тебе больно. Я хочу гореть, понимаешь? По-настоящему. Что-то делать. Ошибаться. Но быть счастливой. Коля хороший, но не мой, понимаешь?

– А ты? Ты понимаешь, что творишь? – мать выпрямляет спину. В лице её – решимость. Столько лет с ним жила и не видела? А сейчас прозрела? Это всё из-за того инвалида? Влюбилась, дурочка? Так это быстро проходит. И не смей думать, что вы с ним пара или что-то подобное! Кто он и кто ты?

– Ты же ничего не знаешь о Максе, а уже осудила, – Альда всё ещё пытается до неё достучаться.

– И знать ничего не хочу! Он чужой! К тому же ни одна нормальная мать не захочет, чтобы её единственная дочь связала судьбу с инвалидом!

– Я пока не связываю с ним судьбу, – вздыхает Альда тяжело, понимая, что бесполезно разговаривать, когда мать в таком состоянии. – Я помогаю ему адаптироваться. Потому что хочу с ним танцевать.

– Какие танцы, Эс! Какие танцы после таких травм! Ты с ума сошла!

– Мой врач так не считает, – наконец-то удалось добавить в голос побольше холода. – И давай на этой оптимистической ноте закончим. Я устала. Хочу отдохнуть. У меня был очень насыщенный день.

– Мы не закончили, Эсми, – мать поднимается со стула, поправляет идеальную юбку. Она почти все вещи шьёт на заказ. По фигуре. Поэтому и выглядит шикарно. Красивая птица в клетке. Привыкла. Забыла. А может, ничего иного и не хотела. – Но я уважаю твои потребности и учитываю состояние здоровья. Отдыхай. А договорить можно и позже.

Альде стоит большого труда не морщиться от этих официально-казённых слов.

Когда мать уходит, ей можно уже не следить за собой. Можно вздохнуть облегчённо полной грудью. Избавиться от вещей. Натянуть домашние удобные шортики и истёртую футболку.

В ванной она не задерживается, чтобы не вспоминать утренний, после тренировки. Вместе с Максом. Но не думать о нём Альда не может. Особенно, когда ложится в одинокую кровать.

Горькая слеза катится по виску. Вначале справа, а затем слева. Слёзы затекают на шею, щекочут, раздражают, холодят, но ей не хочется поднимать руку. Пусть. Они хоть какой-то раздражитель.

Как же не права мама. Но разве ей расскажешь? Что большего, чем она сама, инвалида не сыскать. Наверное, в этом нет ничьей вины. Она такой родилась – ущербной, бесчувственной. А может, это следствие воспитания – вечного контроля и зажатости. Не детство, а казарма. Но душой кривить нельзя: ей нравился балет, несмотря на тяжесть ответственности и неимоверного труда, что пришлось ей вынести, чтобы стать лучшей.

Как звезда, вспыхнувшая ярко, прокатилась по небосклону, оставила след и сгорела. Исчезла. Словно и не было никогда Эсмеральды Щепкиной. Настанет день – и о ней никто больше и не вспомнит, если сейчас опустить руки.

Альда трогает себя за грудь. Ничего. Просовывает ладонь между ног. Пустота. Холодное неподатливое тело. Всегда таким было. Неотзывчивое. Сухое, как осенний лист.

Ей никогда не снились жаркие сны. Не тревожило томление плоти. Она даже не заметила, как выросла грудь. И месячные восприняла, как досадное недоразумение. Никаких перепадов настроения – ничего. Словно она и не девушка. Ни солёного, ни сладкого ей не хотелось. Обычный естественный процесс. Она приняла его и привыкла.

Девственности лишилась в шестнадцать. Это был маленький бунт против жёсткого удушающего воспитания и совсем крохотная искорка любопытства. Интерес. Как же это бывает на самом деле?

Он был старше и, наверное, умелый и опытный. Альда не ждала от первого секса много. Была только боль. Но что она значила для той, кто привык нагружать тело и постоянно так или иначе терпеть болевые ощущения?

Потом секс был ещё и ещё. Боль ушла, а удовольствие заблудилось в пути. Больше ей не хотелось экспериментировать. И в следующий раз это случилось с Колей – много позже. Уже в девятнадцать.

Чуда не произошло. Спящая красавица не проснулась. Временами, вот как сейчас, Альда страдала от своей холодности. От абсолютной беспомощной никчемности. Несостоятельности как женщины.

Может, потому что Макс касался её. И на какой-то миг показалось: чувствует. Но, видимо, всё тщетно.

Она забылась тяжёлым сном. Такой отдых не приносит облегчения. Не дарит силы, а только выпивает их. Тяжёлый. Вязкий. Удушливый. Ничего не снилось, кроме тьмы. Огромная туча, что не даёт пробиться лучам спокойствия и умиротворения.

Кажется, она начала задыхаться. Но из цепких щупалец мрака её вырвал телефонный звонок. Сердце понеслось вскачь, как сумасшедшее.

– Алло, – голос хриплый и словно чужой.

Альда не открыла глаза. Просто нажала на приём.

– Прости. Я разбудил тебя, наверное. Мне не спится. Не могу уснуть. Поговори со мной, Альда.

И от этого голоса тьма отступила. Рассеялась.

– Я не умею петь колыбельные, Гордеев, – прозвучало так себе, сварливо, но губы невольно расцвели улыбкой.

– Я же не прошу петь, злюка. Голос твой слышать хочу. Даже такой недовольный. Просто говори. Что хочешь. А я буду слушать. И, может, усну.

– Снотворным я ещё не была, – звучит уже веселее и чётче. Но раз такое дело, буду бубнить. А ты закрой глаза и расслабься. Самый лучший способ уснуть – не считать слонов, нет. Это не всем помогает, Макс. Для танцора лучше всего представить, как он движется в танце. Как ставит ноги, как держит руки. И считать про себя музыкальный размер: раз, два, три, раз, два, три.

– Вальс? Я не умею, – капризничает её беспокойный собеседник.

– Тогда танго. Раз-два-три-четыре. Раз-два-три-четыре.

– Ты умеешь утешить. Это опять парный танец.

– Ну и что? Смысл от этого не меняется. Ты же видел все эти танцы не раз. Просто считай и представляй.

Она что-то тихо втолковывала, иногда смеялась. Тоже тихо. Считала, описывала, рассказывала. И в какой-то момент поняла, что разговаривает сама с собой. Тишина. Глубокая и сонная. Макс уснул. Под её гудение и полную чушь. Но после этого разговора Альда свернулась калачиком, положила ладонь под щеку и уснула почти мгновенно.

Больше не было тьмы. Только пылинки в слабом луче света менялись местами и танцевали танго: раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре… Алое и льдисто-голубое. Горячая страсть и сдержанная холодность. Есть ли у такого сочетания будущее?..

Юлия

Она трогает медальон на груди. Прокручивает кольцо на пальце. Привычно, автоматически, не задумываясь. Это успокаивающий ритуал. Без него – никак. Это всё, что ей осталось от прошлого. Почти всё – поправляет она себя и улыбается.

Как психолог, она знает: не нужно ни о чём жалеть. Что-то приходит, что-то уходит. Душа и сердце остаются. Находятся новые увлечения. Появляется другая страсть. Жизнь меняется, течёт рекой. И вода каждый день – другая, хоть и кажется на вид всё той же.

Юля обрывает пожелтевшие листочки с комнатных растений. Цветы, которые купила, когда получила этот кабинет и должность. Первое, что приобрела. Стулья, стол, компьютер – всё это такие мелочи. А цветы, зелень, воздух – это важно. Для неё – важнее мебели и прочих удобств.

– Здравствуйте, Юлия Михайловна.

Это Макс. Упрямый, неуживчивый. Слишком неистовый и непримиримый. Ему тяжело. Она чувствует эту тяжесть не только в разговорах, но и в воздухе, когда мальчик появляется рядом.

Молодой, горячий, взрывной. Таким неимоверно легко, когда жизнь бьёт ключом. Они всегда находят, откуда черпать энергию, вдохновение. Быстро сходятся с людьми. Умеют управлять толпой. От их бешеной харизмы, бьющей во все стороны, светлеет мир

Но такие, как он, притягивают к себе и зависть, и злобу, и не всегда хороших людей. Осознание всего этого приходит позже. Или превращается в кривое зеркало, искажающее восприятие. И редко кому удаётся сохранить целостность. Не все могут. И не ей их за это судить.

– Здравствуй, Макс. Проходи.

Он сегодня с костылями, но на протезе. Упрямо сжатые губы. Колючий взгляд. Боится, что она начнёт его хвалить или расспрашивать. Не дождётся. У Юлии приподнимается уголок губ. Это даже не улыбка. Так, лёгкий намёк.

Он решился – и нет ничего важнее его желания снова повернуть штурвал собственной жизни. Попробовать переиначить. Вылезти из скорлупы обид и окунуться в незнакомые, новые вкусы.

Она прошла через это однажды. Нет ничего ценнее опыта. Может, поэтому ей понятны и его настроение, и его желания.

– У меня неприятие людей. Толпы, – Макс признаётся в этом не сразу. Он долго бродит по кабинету, пытается наступать на протез, но Юлия видит, как напрягаются его руки, что опираются на костыли.

Она его не торопит. Не спешит заводить разговор. Макс должен сам на что-то решиться. Он долго стоит у аквариума, смотрит на рыбок, но Юлии кажется, что вряд ли он там что-то видит.

– Все люди или определённые люди?

– Почти все, – он наконец-то приземляется в кресло и прикрывает глаза. – Даже сестра, хоть она и ближе и понятнее для меня сейчас. Это издержки одиночества, я так думаю. И пока не могу перебороть себя. Заставить, к примеру, в группе появиться. С людьми пообщаться. Для меня всё, что происходит сейчас, – испытание. И это плохо, я понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Хочется залечь на дно. Спрятаться. Струсить.

То, что он говорит о своих ощущениях почти подвиг. Крохотный, только его барьерчик, но произнести вслух неприятные вещи о себе – это шаг.

– Я никогда и ничего не боялся. Жил сумасшедше бесстрашным. Говорил уже об этом. Прыгнуть с моста или парашюта, танцевать на перилах, висеть вниз головой из окна девятого этажа – раз плюнуть. У меня всё получалось, понимаете? Легко, играючи. И вот этот контраст не даёт покоя. Тогда мог. Сейчас – никак. Я как биоробот, которому изменили программу. Или вынули детали и засунули другие.

Она понимала. Знала. Как раз то самое, о чём она недавно думала.

– Скажу заезженную истину: молодость часто не знает компромиссов. Кажется, что смерти нет. Стёртые границы и жажда получить сполна полный комплект всего, что предлагает жизнь. Часто это ломается, когда приходит осознание: смерть есть, она рядом. Беда может случиться с каждым из нас.

– Вы, наверное, понимаете, – он почти не слушает её – настолько глубоко увяз в собственных переживаниях, – Если бы не Альда, я бы не сдвинулся. Да и сейчас… не уверен, что до конца хочу вылезти из своего угла. Только ради неё, – признаётся он открыто и смотрит Юлии в глаза. – Вы же знаете, как это – жить больше не для себя, а потому, что рядом кто-то очень хочет, чтобы ты поднялся. Встал. Сделал что-то. Ни сестра, ни родители не смогли сделать для меня большего. Не потому что не старались. Просто у Альды цель. А я – лишь часть её плана.

– Но тебе хочется за ней идти, – возражает она, понимая, какие демоны терзают душу мальчика.

Слишком горячий. Очень. Противоположность Альде по темпераменту и восприятию жизни. Но между ними есть нечто, заставляющее присматриваться к паре внимательнее. Это не просто желание танцевать. Это гораздо больше. Но понимает ли он это сейчас?

Юлия крутит ручку в руках, понимая, что не имеет права подталкивать и вкладывать собственные мысли в его голову. Пусть сам. Дойдёт, дошагает, прочувствует и примет как данность. Иначе постоянно будет сомневаться в принятых решениях. В такие материи лучше не влезать, когда тебя не просят.

– Я пойду, Юлия Михайловна. В группу, – она прям слышит, как скрипят его зубы. – Попробую хоть на пять минут. А там будет видно.

Он уходит, всё так же напирая на костыли. Хромает и переваливается, как тяжёлый гусь, но упрямство лезет из него нахально, перебивает явные и надуманные страхи. Макс уже не боится быть смешным. Преодолевая неловкость, он движется к цели, пусть пока не его, до конца выстраданной и принятой.

Альде придётся многое вытерпеть, но женщины испокон веков незаметно, но верно поддерживали своих мужчин. Становились для них путеводными звёздами, поэтому за Макса пока можно не переживать: верное плечо рядом с ним есть.

Юля смотрит Максу вслед и снова прикасается к кулону на груди. Крутит кольцо на пальце. Она когда-то не смогла. Не выдержала, не сумела. Может быть, поэтому до сих пор чувствует свою вину. Может быть, поэтому ей симпатичны Макс и Альда, которая до сих пор была всего лишь Эс и Эсми. А теперь у неё, как у звезды на небе, есть собственное имя, данное преданным звездочётом, который нашёл её среди тысячи других. Выделил, протёр рукавом и заставил сиять.

Она это тоже видит. Альда изменилась. Обрела если не крылья, то надежду на то, что скоро сможет танцевать так, как хочет её сердце. Вопреки прогнозам. Всем скептикам в пику. Их обоюдная вера друг в друга сделает то, чего не смогли бы сделать тысячи психологов.

Телефонный звонок вырывает её из раздумий.

– Да, моё солнце, приходи, – она улыбается, вслушиваясь в восторженный голос, что спешит вывалить последние новости, рассказать всё и сразу, вывернуть на её голову ворох волнительных моментов, что проживаются каждый день.

На такое способны не все. Но она знает ещё одного человека, который мог точно так же закрутить её ураганным ветром, смести с места, увлечь за собой. И она шла, как бабочка, на свет. Потому что за таким прожектором можно не только идти, но и сгорать, не желая ничего иного.

Как жаль, что река жизни меняет свои воды ежесекундно. Какое счастье, что она всё же боролась и подчиняла себе бурное течение той самой реки, что однажды изменила русло, и покинула её навсегда.

Макс

В группе ему почти не дышалось. Воздух в лёгкие не заходил. Словно пластилином залепили все поры и дыхательные отверстия. Дело не в том, что рядом все равны и у каждого своё несчастье. Их это объединяло, помогало карабкаться. Придавало сил. Макса же угнетало. И люди, и трагедии, и разговоры. Но он терпел.

Он наблюдал за Альдой и как-то смирился, что побудет здесь ещё немного. Только ради того, чтобы приглядеть за девушкой, к которой тянулись многие, а она всем улыбалась, подбадривала, находила какие-то слова.

Она не говорила: «Молодец, ты такой классный, ты сможешь, ну, же!» Они просто трепались о погоде, о чьих-то девчонках и мальчишках. О книгах и героях. И даже о мыльном сериальчике с неземной любовью болтали. Она смотрит подобную муть? Вряд ли. Но покачать головой, поговорить – всегда пожалуйста.

Макс никогда не понимал, почему сериалы обсуждают так, будто эти Хосе и Кончиты живут где-то на соседней улице. И вообще был убеждён, что сериалы смотрят одни старушки и тётки глубоко под сорок. Пренебрегал. Фыркал. Откровенно надсмехался. Он бы и сейчас поязвил, но не мог. Не позволил себе разрушить атмосферу доброжелательности, которую создавали и Альда, и тренер группы, и две девушки-волонтёры.

Если ему здесь не нравится, это не значит, что всем плохо. Хотя кое-кому тоже было не совсем в жилу – он видел. Сидел в углу как сыч: надутый и раздражённый. На нём словно клеймо стояло: «Не трогать!». И никто не рискнул подойти или окликнуть, познакомиться или втянуть в беседу, хотя Макс ловил на себе любопытные взгляды. И пару таких же угрюмых, как у него, наверное.

Альда улыбнулась ему последнему. Когда пообщалась со всеми. И это тоже Макса злило. Альда с ним. Она втянула его в это всё. И делает вид, что… Нет. Она не делала вид. Просто подошла к нему в самую последнюю очередь. Села рядом на лавочку и устало вытянула ноги. Поправила волосы – стянула их покрепче в хвосте. И он заметил: она вымоталась. У неё лоб и виски от пота блестят. Будто пропахала в тренажёрке долго-долго.

– Как ты? – спрашивает очень тихо и омывает светом карих глаз. Иногда, как сейчас, они похожи на переспевшие вишни. Или косточки вишнёвого варенья – тёмные, с особым оттенком винного цвета.

– Как на слёте пенсионерок, что сидят на лавочках у подъезда и перемывают кости прохожим и даже бродячим собакам, – бурчит Макс, и ему становится стыдно. Сразу же. Потому что свет в её глазах тухнет, становится темнее и короче. – Прости.

Извиниться нетрудно. Тяжелее признаться самому себе, что он только что нахамил, а может, и обидел Альду.

– Я не… – она встряхивает головой, – не сержусь. Разные ракурсы восприятия. Иногда они делятся тем, что болит, или прячутся за надуманными делами и заботами. Но у большинства тех, кто здесь давно, налаживается жизнь. Так или иначе. Появляются интересы. Вкус к происходящему. Нельзя вечно ковыряться в том, чего уже никогда не вернуть. И проще верить, что есть что возвращать. У некоторых есть шанс. Встать и пойти, например.

«Как сделала ты?» – рвётся с его губ, но он упрямо сжимает их. Не хочет лезть ей в душу, раз она скрытничает, не обнажается перед ним до конца. Либо это однажды случится, либо выпытывать и выспрашивать нет необходимости. Он знает, что ей удалось что-то преодолеть. Чудо ли, суждено ли было подобному случиться – какая разница?

– А у кого-то шанса нет, – говорит она ещё тише. – Но жизнь продолжается.

– Она прекрасно бы обошлась и без некоторых из нас, – бормочет Макс и отвешивает мысленный пинок себе.

– Может быть. Но не обходится же? Почему-то мы ей все нужны, раз дышим и продолжаем жить? Пойдём, я хочу на свежий воздух.

На свежий воздух нужно было ему. Лучшая тактика – мягко обвести вокруг пальца. У Альды это получалось. Макс не стал спорить. Позволил ей увести себя.

Уходя, он улыбнулся. Почти на выходе его осенила одна хорошая мысль. Все звали её здесь Эс или Эсми. Альдой – никто. В этом было что-то личное, позволяющее ему считать, что так, как он, никто её не видит.

Они добрели до лавочек, что стояли под тополями сразу возле Центра. Макс почувствовал, как жжёт лёгкие. Может, он задерживал дыхание? Он взвешивал кое-что. Думал.

– Как думаешь, меня угнетает только эта группа или любое скопление людей?

– Мы можем проверить, – голос у Альды спокойный. – В любой день. Да хоть сегодня. Поехать на выставку или премьеру. Покрутиться в толпе.

– Я пока не готов, – стучит Макс костылём по лавке. – Проверять сразу не готов. Появиться в толпе вот так. Слишком резко. Чуть позже, может.

С ней легко. Как с Юлией Михайловной. Тоже можно вывернуться до нижнего белья и знать, что она не будет смеяться. Но некоторые вещи он всё же не хотел бы, чтобы она знала. Иначе он станет одним из них. Господином Никто. Безликим лицом, которому можно улыбаться и жать руку, чтобы поддержать. От Альды он не желал бы такого.

– Скажи, – рисует он в пыли костылём круги, – никогда не думал об этом, а сегодня на ум пришло. – Почему вы обсуждаете сериалы так, словно все эти герои – ваша родня или знакомые? Если не вслушиваться, можно подумать, что просто сплетничаете, рассказываете свои истории или близких родственников.

– Ты совсем как Рэй Брэдбери, – фыркает Альда.

– Это ещё кто? – косится он на неё, лихорадочно пытаясь вспомнить хоть какую-нибудь знаменитость, с которым она могла бы быть знакома. Ничего на ум не шло, хотя фамилия казалась смутно знакомой.

– Американский писатель-фантаст, – тихо вздыхает Альда.

Макс готов сквозь землю провалиться, но пытается держать лицо.

– И о чём же поведал этот Рэй, что напомнил тебе меня?

Альда кидает на него взгляд. Проверяет, наверное, не смеётся ли он над ней, а потом зажимает край лавки пальцами. Смотрит куда-то в голубое чистое небо и уголки губ у неё дрожат. Сдерживает улыбку. Но не смеётся над ним. Это другое. Воспоминание. Приятное. Она погружается в него.

– У Брэдбери есть замечательная книга – «451 градус по Фаренгейту». Там жена главного героя смотрела бесконечные программы с «родственниками».

– Надо же. А я думал, что первооткрыватель, – пытается шутить, но из головы не идут упрямые мысли.

Альда куда глубже. Цельная. Не без «ку-ку», как говорят, но даже странности её будоражат. Заставляют внутренности гореть от желания узнать девушку получше.

Макс словно невзначай сжимает её прохладные пальцы. Приятно для его горячей ладони. Он подносит её руку к своему лицу. Рассматривает, изучает. Тонкое запястье. Вены бегут тонкими ручейками. Сколько же силы в хрупких девичьих руках? Не той тягловой, лошадиной, а той, что умеет удерживать на плаву, выдёргивать из пропасти, забирать с собой боль.

– У тебя есть эта книга? – почему-то нестерпимо хочется прочесть. Увидеть то, что видели её глаза. Почувствовать вкус её эмоций, которых ему не хватает. Тех, что спрятаны глубоко за холодной ровностью. Но они есть – Макс знает. Они существуют и прорываются наружу изредка, незаметно. Так трава пробивает камни. Так солнце ласкает рыхлый снег, и из-под него выходят на свет хрупкие подснежники.

– Есть, конечно, – улыбается Альда, и Макс наконец-то чувствует, что может дышать. По-настоящему, полной грудью.

– Электронка? – интересуется деловито, унимая поднявшийся в груди пожар, что плавит его микросхемы. Никогда ему уже не быть роботом, бездушной железякой.

– И электронка тоже, – кивает. Неровная светлая прядь выбивается из строгой причёски и падает на глаза. Он поправляет её, хоть в этом нет нужды. Ему очень важно прикоснуться ещё раз.

– Тогда вышлешь мне. Я хочу почитать. Твоего Рэя. А теперь поехали, поехали. Грэг ждёт нас.

Он поднимается стремительно. Делает несколько шагов и только потом понимает: забыл костыли возле лавочки. Оглядывается беспомощно и ловит взволнованный Альдин взгляд.

– Если несложно, возьми их, – кивает на две сиротливые подпорки, что очень долго служили ему и заменяли целый мир, который он отрицал и отвергал. – А я попробую сам.

И пока Альда возится у него за спиной, Макс решительно шагает к машине. Ему тяжело. Кружится голова. И очень сложно не упасть, но преодоление стоит того: он смог, он дошёл. У него получилось.

Альда

Он позвонил ей поздно ночью. Взволнованный, не в состоянии внятно выразить собственные эмоции.

– Это как будто о нас… Это похоже на нашу реальность. Бездушие, безразличие, отмирание мозга и чувств. Ты только послушай, как это мощно звучит: «Каждый должен что-то оставить после себя. Сына, или книгу, или картину, выстроенный тобой дом или хотя бы возведённую из кирпича стену, или сшитую тобой пару башмаков, или сад, посаженный твоими руками. Что-то, чего при жизни касались твои пальцы, в чём после смерти найдёт прибежище твоя душа».

Как хорошо, что они заговорили об этом. Как здорово, что Максу нравится то же, что и ей.

– Это глубоко, Альда! Настолько глубоко, что мне страшно!

– «Темп ускоряется. Книги уменьшаются в объёме. Сокращённое издание. Пересказ. Экстракт. Не размазывать! Скорее к развязке!» – процитировала она по памяти. – Знаешь, иногда мне кажется, и мы уменьшаемся в объёме. Укорачиваемся, становимся менее эмоциональными. Перестаём сочувствовать и сопереживать. Вслушайся только в эти слова: со-чувствовать – чувствовать то же, что и другой человек. Жить его горестями, смеяться, когда весело, поддерживать, когда плохо.

Она заразилась от него торопливостью и горячностью. Забыла на миг о собственной уравновешенности и позволила страсти вырваться наружу из клетки.

– Я бы хотел сейчас увидеть твоё лицо, – ворвался в её монолог голос Макса. Хриплый и взволнованный. – Ты похожа на яд, Альда. На… какой-то непонятный яд, который принимаешь и хочется ещё. И не понять: то ли отравишься, то ли исцелишься. Я хочу пить тебя медленно. Перечитывать, как Рэя. И находить каждый раз что-то новое.

Она замирает, околдованная его голосом. Молчит, не зная, что ответить. Внутри рождается щекотка. Где-то там, в животе. Там, где сходятся её ноги. Ей снова нестерпимо хочется потрогать себя в том месте, но она боится пошевелиться, чтобы не разрушить магию момента. Не хочется снова понять, что всё это – всего лишь крохотное очарование, а она – сплошное разочарование. Холодное и бездушное. Не умеющее чувствовать так, как он.

В ней нет чувственности, но сейчас до боли хочется быть желанной и ощущать то недоступное, о котором приходится лишь мечтать. Но ведь мечтать она может? Мечте ведь всё равно, какое у неё тело? Мечте важно, какая у неё душа.

– Эй, Альда, ты где? – звенит тревожно голос Макса. – Я напугал тебя, да, Северный Цветок?

– Нет, – она приходит в себя и прикрывает глаза. – Поздно уже. Давай спать, Гордеев. Тебе хорошо. У тебя лишний час на сон. А мне приходится вставать пораньше, чтобы успеть приехать вовремя. Разбудить тебя.

– Накормить завтраком, отвезти в центр, – подхватывает он весело. – Ты там пальцы загибаешь, когда перечисляешь свои действия?

Она не загибала, но улыбалась, слушая его речь. Он ожил, зажёгся. Ему не хочется хандрить. А остальное можно пережить. И мало сна – тоже.

– Думай что хочешь, – показывает она в темноте язык телефону. – Всё равно тебе никогда этого не увидеть.

– А ты не признаешься?

– Ни за что!

– Даже за плитку шоколада?

– Лишние калории, – хмыкает она. – И за овсянку тоже.

– А за душ? – голос у Макса проседает и гудит, как ветер в проводах.

Внизу живота сладко ёкает, и Альда кладёт ладонь туда, где растекается приятная истома.

– Спокойной ночи, Макс, – произносит ровно и отключается.

Кто бы знал, сколько ей понадобилось мужества, чтобы сделать так!

Она засыпает в той же самой позе: в одной руке телефон, другая – внизу живота. Лёгкий сон, где ей грезилось, что Макс стоит перед ней с обнажённой грудью. Смотрит потемневшим взглядом и касается ладонями тела. А она зажигается, плавится от его прикосновений. Вспыхивает жарко и желает большего, гораздо большего, чем просто – касания рук.

Макс

У неё подростковые прыщи на лице, а так – вполне милая барышня с едва наметившейся грудью. В том, как она сутулится, прячет руки в карманах джинсового комбинезона, отбрасывает чёлку с глаз, есть что-то смутно знакомое, но Макс не может уловить, что именно.

– Давай знакомиться, – протягивает она ладошку, – меня зовут Ева. А тебя, наверное, Макс?

Оригинальный способ знакомства – сразу же выдавать, что она либо знает, кто он, либо догадалась.

– Я здесь знаю всех. А ты новенький. А новенький у нас пока что Макс.

Девчонка объясняет ему свои умозаключения терпеливо, как маленькому или умственно отсталому, но Макс не сердится. Что-то в её жестах и мимике ускользает от него, и он никак не может прозреть.

– Ева – дочь Юлии Михайловны, – подсказывает Альда. У его психолога такая взрослая дочь?

– А ты почему не в школе? – спрашивает он у девчонки и думает, что становится похожим на взрослого нудного кретина.

Ева морщит носик и красиво надувает губы. Настоящая женщина – мимику не приобрести осознанно в таком возрасте.

– У меня больничный. Вот. Бронхит в последней стадии выздоровления. Между прочим, показаны воздушные и солнечные ванны.

– А-а-а, ну если положены… – тянет Макс и, не сдержавшись, улыбается. Так, как умеет только он. Окончательно становится хорошо.

– Ты здесь ничего не знаешь. Вряд ли Эс тебе тут показала всё. Пойдём, – подскакивает Ева и хватает его за руку. Макс беспомощно оглядывается на Альду, но та только жмурится довольно. Сбыла его с рук и радуется? А сама сейчас улизнёт на своё дурацкое свидание? Ну уж нет!

– Думаю, раз Альда оказалась такой жадной, ей тоже не помешает полюбоваться ещё раз на местные достопримечательности.

– Альда? – у Евы живое лицо. Естественная мимика, никакой фальши. И хоть у девчонки глаза голубые, она ничем не напоминает мать. Ни чертами лица, ни фигурой, ни жестами. Но всё равно Макс не может отделаться от ощущения, что знает девочку. Видел когда-то. Может, когда-то давно? Из той жизни, где он ещё передвигался на обеих ногах?

– Ну, конечно! Альда! Это ты придумал? А мы Эс да Эсми. Надо же. Никто и не догадался имя её покрутить туда-сюда. Удивительный народ – родители. Вот с таким именем, как у Альды, удавиться можно, – доверительно морозит бестактность чудо-ребёнок. – Я бы точно удавилась!

– А Ева – это хорошее имя? – Макс пытается успеть за её стремительным шагом. Ему пока плохо удаётся даже с тростью. Всё время хочется завалиться набок или вообще упасть: головокружение и тошнота никуда не деваются.

Ему бы хотелось без подпорки, но пока не получится – он чувствует. Но перед девчонкой признаваться в своей слабости не хочется. У Альды, наверное, третий глаз во лбу: её тонкая, но надёжная рука останавливает Еву. Заставляет идти спокойнее.

– Ой, – извиняется девчонка глазами, – у меня слишком много энергии, и я вечно где-нибудь палку перегибаю. Но я неделю без танцев. Ты же танцуешь, да?

Ему хочется сказать, что танцевал когда-то, но слова не идут на язык.

– Да, он танцует, – в голосе Альды столько твёрдости, что можно в лепёшку расшибиться при столкновении лоб в лоб.

– Кла-а-ас-с-с! – воодушевлённо стонет малявка, а у Макса портится настроение. Ну что за цирк они здесь устроили? Она что, слепая и не видит? Или искусно притворяется, чтобы приободрить?

Он, наверное, в лице меняется, потому что Ева резко останавливается. Смотрит внимательно а затем бьёт раскрытой ладонью себя в лоб.

– Позор на мои седые волосы, Альда! И на твои, между прочим, тоже! Ты ему не рассказывала, да? Ну, точно, куда тебе! Пойдём! – тянет она его настойчиво, и Максу не остаётся ничего иного, как хромать за девчонкой вслед.

Что происходит? – хочется просить, но он не успевает. И разозлиться как следует – тоже. Они ныряют за поворот и попадают на задворки Центра. Это не парадный вылизанный вход. Скорее – обратная сторона медали, где нет вычищенного лоска, а есть ощущение подворотни, сбитая штукатурка и разрисованные стены. Словно окно в другой, какой-то безбашенный мир, где живут хаос и беспредел.

Слышно, как звенят струны гитары. Макс видит баскетбольное кольцо с рваной сеткой. И парня в коляске, что вколачивает безошибочно в это кольцо мячи. Как хороший автомат с чёткими литыми мышцами.

– Мальчики! – счастливо кричит Ева. – Я вернулась!

Её появление встречают гулом. Слышен смех и восклицания. Девчонка здесь своя, но Макс почему-то вдруг думает, что будь у него дочь, он бы не стал так доверчиво позволять ей шастать везде, где ей заблагорассудится. Слишком много тестостерона. Малышку могут обидеть.

Кажется, она знакомит его с парнями, но Макс почти не слышит ни имён, ни приветствий. Картинка смазывается: он как будто смотрит старое кино с плохим изображением и звуком.

– Здесь у Евы своя банда, – слышит он тихий голос Альды и ощущает ободряющее пожатие. – Не переживай: никто её не обидит. Скорее, голову оторвут тому, кто косо посмотрит на девочку.

Она чутко понимает его настроение. Но Макс не может отделаться от чувства нереальности происходящего.

– Присаживайся! – хлопает Ева по колченогому стулу, на который смотреть страшно, не то чтобы сесть, но Макс всё же рискует. Ему пока не понятно, что происходит. – Альда! Да-да, пацаны! Теперь она Альда! Классно, правда?

Ева крутится волчком, притоптывает от нетерпения. Руки её живут собственной жизнью – выделывают какие-то невыносимо прекрасные пассы, танцевальные движения, что угадываются за отличной пластикой.

Она талантлива – это видно. Порода. Что-то такое едко химическое в крови, что позволяет уловить обострённым чутьём: это не просто заученные движения. Это жизнь. Ртуть. Ядовитые гены, которые не вытравить ничем. Только понять и принять. Она поворачивается к Максу в изящном пируэте и, наклонив голову, отчего задорные хвостики дёрнулись и распушились ещё больше, улыбается:

–А Ева – хорошее имя, хоть и напоминает голую прародительницу, что сорвала и слопала запретный фрукт. Ты спрашивал – я отвечаю. И да – Альда – это шик. Ты молодец! Ей не идёт дурацкое Эсми. Напоминает что-то такое медузистое. А Альда – как столкновение айсбергов. Звон крошащегося льда. А-льда! Альфа и омега льда!

Что в её голове? Сейчас она кажется старше и мудрее. И даже прыщики на её лице кажутся признаком зрелости, а не полового созревания.

– Теперь ты понимаешь, почему я убеждена, что Юлия танцевала? – спрашивает всё так же тихо Альда. Лицо у неё… восхищённое. Макс бы хотел, чтобы она смотрела и на него так же. Но для этого ему нужно либо стать девчонкой, либо совершить кульбит через голову не сходя с места. Чем-то удивить. Сможет ли он?.. Ну, пусть не сейчас, а хотя бы в перспективе?

– Ну же, Альда! – требовательно зовёт Ева.

– Она не отстанет, – смеётся его Альда. И смех этот – счастливый. И щёки розовеют от прилива чего-то пока непонятного Максу. Адреналин? Возбуждение? Предвкушение? – Я пойду. Ненадолго. Побудь с нами.

И это «с нами» – бьёт в солнечное сплетение. Альда везде своя. Её все знают. У неё какой-то особый мир, куда не каждому попасть. Но вот эти парни – попали. Ева – попала. А он так, рядом идущий инвалид с палочкой.

Музыка бьёт по барабанным перепонкам резко и неожиданно. А может, ему только так кажется. Он смотрит и не может оторвать глаз. Даже моргнуть не в силах – настолько силён гипноз. Они танцуют. Эти парни в инвалидных колясках. И две тонкие девушки-блондинки. Его Альда и чудо в джинсовом комбинезоне. И так у них слаженно получается, что Макс чувствует себя убожеством. И в то же время жар бежит по жилам. Вливается ритмом, вплавляется нотами, разгоняя тактовую частоту его процессора-сердца.

Он сидит не шевелясь. Застывший столб. Одинокий зритель. Но это только внешне. Его астральное тело там, с ними. Танцует и движется. Живёт и пульсирует. Мечется сгустком энергии. Взрывается разноцветным фейерверком, вызывая в его физическом теле дрожь.

Это было окончательное пробуждение. Отрезвление от долгой спячки-пьянки и опьянение новым вкусом жизни. И то, что он чувствовал, ему безумно нравилось.

Грэг

Они завалились в студию шумные, возбуждённые, улыбающиеся. Даже у холодной Альды тонкая кожа покрылась нежным румянцем.

Счастливые. И уже влюблённые. Он это чувствовал по отдельным жестам и взглядам, по неуловимой ауре, что окутывала их с головы до ног. Может, они ещё не понимают и не осознают. Но в них, как в кимберлитовых трубках, зарождались настоящие алмазы, неподдельные драгоценности искренних и настоящих чувств.

Грэг немного завидовал их молодости и, как никто, понимал, какой путь предстоит пройти им друг к другу и цели, которую они поставили.

Два противоположных огня, два полюса, которым нельзя врозь. Два таланта – мощных и разных, но способных переплестись и дать миру нечто совершенно яркое и неординарное.

Именно поэтому он не давал им спуску. Жесткачил по полной. Требовал больше, чем с остальных. Пусть тихо ненавидят его. Пусть бухтят и работают на разрыв. С них будет толк – Грэг это знал. Педагог в нём мог просчитать варианты побед и поражений, длину пути к успеху. Этой паре нужно было лишь станцеваться, слиться воедино, стать одним дыханием.

Лично ему, Грэгу, Григорию Афанасьеву, не нужны больше ни награды, ни почести. Он давно удовлетворил собственное тщеславие и знал лучше других, чем порой заканчивается слава, овации, признание. Пустотой. После эйфории и короны, что давит на мозги и заставляет звездиться, приходит тёмная удушливая пустота.

Рядом не остаётся ни женщины, которая бы понимала и любила по-настоящему. Его, со всеми заскоками и перегибами, а не звезду с именем и деньгами. Ни детского смеха и звонкого голоса, что, любя, кричит: «Папа!».

Нет ничего по-настоящему ценного. Мишура спадает, позолота облазит. Штукатурка – и та идёт трещинами и падает к ногам пластами. Появляются неприглядные кирпичи, из которых сложен дом твоей души. И если вовремя их не прикрыть, не поухаживать, начнётся разрушение. Коррозия не металла, а ценностей.

Грэг бы хотел уберечь то, что у него осталось. Не завалить бездарно остатки жилища, где ему живётся если не хорошо, то сносно. Терпимо. Он привык. Лучше довольствоваться малым, чем пресыщаться и страдать от несварения.

Он выжал их, как лимон, но ничего не добился. Они ещё не вместе, хоть и стараются. Красные, потные, злые, раздражённые. Макс мечет молнии и Альду. Ему всё не так. По отдельности получается, а вместе пока – разное драже. Что по цвету, что на вкус. В какой-то момент Грэг понимает: их нужно оставить наедине. Пусть выскажутся, выпустят пар.

– Я отлучусь ненадолго. Продолжайте, – кидает слова, как камень. Интересно увидеть, пойдут ли по их глади круги. И если пойдут, то выйдет ли ровный гладкий рисунок концентрических окружностей.

Он не уходит. Делает вид. У него есть место, где он может видеть их и слышать. Пусть это и лукавство. И не совсем правильно. Но зато он сможет понять, куда двигаться дальше и как. Где давить, а где нажимать, править мягко, как стеком для глины или пластилина – удалять лишнее, углублять бороздки, прорисовывать линии.

Они вначале сидят на полу, обессиленные. Максу тяжело, конечно. Он, можно сказать, только на ноги встал. Энергии у него – фонтаном, так и прёт, но рывками многого не добиться. Он и сам это понимает, однако не может отказать себе в желании оторваться на полную катушку, до полного изнеможения.

Альда спокойнее и размереннее. Умеет экономить силы и работает более профессионально, чище. Но ей не хватает драйва. Запала. Огня, что горит ровно и долго. Так – тлеющий фитилёк, не более. Но Грэг в нём видит и другое: бикфордов шнур, что только и ждёт опытного или сумасшедшего пиротехника.

– Ты всё портишь, – сверкает тёмным пламенем Макс. Глаза у него сердитые и на лице написана досада. Слишком явная и обидная. Но Альда не из тех, что ведутся на такие мелочи. Лицо её – гипсовая маска. Неподвижная и невозмутимая. – Мы не стыкуемся, именно потому, что в тебе не хватает любви. Танец – это страсть, внутренний толчок, героин, что течёт по венам в определённом ритме. А ты не стараешься, понимаешь? Технически делаешь всё чисто, а любить не умеешь!

Далась ему эта любовь… Грэг морщится и страдает: Макс сейчас говорит его словами и пытается втолковать то, что абсолютно не подходит для девочки. Ведь для каждого танцора он находит свои слова. Для Макса отправной точкой была любовь, потому что это его стихия и его понимание. Для Альды… нечто глубже.

Любовь – красивое слово и прекрасное чувство, но для неё – слишком горячий каштан, что испёкся под тонким слоем пепла. Ей больше подходит вулкан. Страсть её зреет очень глубоко под землёй. И выброс Альдиной магмы – намного мощнее, цельнее. Фееричнее и зрелищнее. Как жаль, что Макс настолько недалёк и поверхностен. Не зря он её не чувствует.

Грэг только сейчас понимает: она – чувствует, Макс – ещё не до конца. Именно поэтому из них ничего не лепится. Две отдельные фигурки. Застыли каждый в своей позе и не смогли смягчиться, сплавиться.

Максова фигура – перекалённая глина. Сухая и жёсткая. Без намёка на пластичность. У него лишь напор. У Альды – восковая аморфность, что может обрести любую форму, подстроиться, но жёсткая глина не даёт ей сделать этого – царапает и впивается неровными краями.

Он видит, как Альда закусывает губу. Глаза её темнеют, скулы становятся острее.

– Ты пытаешься взять нахрапом, Макс. Это… похвально, но за один раз ничего не получится, понимаешь? Ты можешь порвать жилы, но так ничего и не добьёшься. Это всё равно что кричать в пустой комнате и звать на помощь. Рвать голосовые связки и погибнуть, потому что никто не придёт. А достаточно лишь распахнуть окно. Щёлкнуть защёлкой. Тогда и голос надрывать не придётся.

– Умная, да? – кипятится Макс. Он встаёт рывком – одним движением, не опираясь на протезированную ногу. У него получается красиво. Животная грация, игра мышц. Весь из себя мачо тестостероновый. Мечта визжащих девиц, что готовы кончать только лишь от демонстрации бицепсов и кубиков пресса. – Ты увиливаешь, ясно? Ты не умеешь любить, холодная ледышка. Ты не Альда и не Эсмеральда. Мера Льда – вот кто ты, Щепкина. Бревно в своём глазу.

– Это неправда! – Альда встаёт неторопливо, но в каждом её жесте – уверенная сила и нежное течение, что способно нести на своих волнах корабли.

– Докажи! – горячится Макс. – Я хочу увидеть!

И тогда Альда вскидывает голову. Гордый жест непокорённой женщины. Она шагает размашисто, но острый взгляд Грэга улавливает припадание, лёгкую заминку, когда бёдра не колышутся равномерно, а перекашиваются при ходьбе. Он знает, каким трудом даётся ей эта лёгкость. И злится, досадует на Макса, что оказался таким нечутким и твердолобым.

Она включает музыку. Из динамиков льётся песня с тягучим началом. В таких случаях танец начинается не с движений, а со взгляда, мимики лица и плавных жестов: поворот головы, изгиб шеи, напряжённые ключицы, дыхание в такт сердцу. Альда идеальна. Совершенна. И Грэгу хочется аплодировать – так у него перехватывает дыхание.

Темп музыки и накал страсти нарастает – и вот она движется, добавляет в танец руки: кисти, пальцы, локти рисуют картину. Снежная Королева набрасывает на зеркальные отражения морозные узоры – совершенные и неповторяющиеся.

В ней живёт и дышит всё, каждый сустав, каждая мышца поёт вместе с голосом певицы, что кричит и шепчет, плачет и страдает от любви.

Альда не знает полумер. Она не жалеет себя. Не жалеет искалеченную ногу, на которую упирается, прогибаясь в талии. Это не классический танец балерины, а холст авангардиста, что бросает резкие линии и закладывает виражи в упрямых прямоугольниках, искорёженных ромбах, смелых завитках.

Она дышит музыкой. Живёт в движении. Подчиняет себе ритм и верховодит. Не Альда идёт за мелодией, а звуки плывут, как живые, за каждым её движением. Это бомба. Космический взрыв сверхновой. И Грэг понимает: ему нечего добавить к этому совершенному соло, от которого хочется плакать – так это мощно и сильно, так это прекрасно до боли в груди.

Она замирает, умирает вместе с последними аккордами. Дышит тяжело. Между её грудями – мокрое пятно. Соски затвердели и рвут ткань леотарда. Губы – невыносимо жаркие и полные. Глаза – яркие и мятежные. И снова – гордый жест, вздёрнутый подбородок.

И потрясённый Макс – на это стоило посмотреть. Ради этого стоило оставить этих двоих наедине.

– Я беру свои слова обратно, – в полной тишине голос Макса хрипит низко и сухо, словно он умирает от жажды. – Ты умеешь любить, Альда. А я был неправ.

И в этом он весь: открытый и честный. Местами – грубиян, но предельно откровенный и умеющий признавать свои ошибки.

– Я горжусь тобой, сынок, – бормочет под нос Грэг, понимая, что ему пора вернуться.

Макс

Он в себя прийти не мог. От образа Альды – сильной настолько, что собственные страхи и проблемы казались смешными. Зачем только он задел её, вызвал, можно сказать, на дуэль, в котором она победила ещё до выстрела противника? Оставалось только признать своё поражение.

– Я был не прав, – простые слова. Сказать их – легко и сложно одновременно.

Это как порез о край бумаги: на вид тонкий безобидный листок, его можно смять одним движением и выкинуть, а проведи пальцем – и кровь выступит.

– Ну, что тут у вас? Отдохнули?

Грэг, как всегда, вовремя. Макс сейчас ему благодарен за своевременное появление. Можно тихо выдохнуть. У него не получится сейчас разговаривать с Альдой – так ему тяжело, будто в рот камней натолкали. Как она может быть такой невозмутимой? Словно ничего не произошло? Он же видел, какой она может быть. И образ этот теперь не вытравить, не заглушить в нём никогда. Образ страстной Альды. Неистовой амазонки, что способна обогреть мир своей неиссякаемой силой.

Макс не чувствовал себя слабым рядом с ней. Наоборот: она будила в нём скрытые резервы, поднимала наверх всё то упорство и жажду жизни, которых, как ему казалось, он лишился навсегда.

– Мы тут… немного поспорили, – выдавливает он из себя. Исподлобья поглядывает на девушку. Спокойное лицо, экономные движения. Всё та же холодная королева, которой хочется поцеловать руку и встать на колено, склоняя голову. В дань уважения и восхищения.

А ещё она его заводила. Ему нестерпимо хотелось коснуться её. Прижать к себе. Почувствовать отклик. Хотелось вжаться бёдрами, давая почувствовать, как сильно он её хочет. Невыносимо. Остро. До темноты в глазах и дрожи в теле. Поймёт ли она?.. Ответит ли?.. Или посмотрит всё так же холодно глазищами, принимая его ярость, но не давая шанса забраться в неё поглубже, пробивая ледяную броню?

– Иногда споры способствуют и пониманию, и сближению. И если вы разобрались, продолжим?

Грэг – тот ещё исполин. Несгибаемый стержень. И лицо у него такое… кажется, что он всё знает. Видит насквозь. Способен понять их проблемы и увидеть болевые точки.

– Альда, ты не могла бы подождать немного? Мне нужно поговорить с Максом наедине.

Альда кивает.

– Я жду тебя в машине, – говорит, направляясь к выходу. Макс провожает её взглядом. Не может оторваться, вглядываясь в её спину, походку, в то, как колышется белокурый хвост в такт её движениям.

– Пойдём, – трогает его за руку Грэг, вырывая из созерцания, и Макс почти злится, очнувшись. Когда он вот так жадно следил за девушкой?..

Грэг заводит его в свой кабинетик – небольшой, но уютный. Здесь много вещей, но комната не кажется захламлённой. Здесь у Грэга своё царство. Всё под рукой. А ещё это место не очень любят его ученики. Часто вот такие встречи с глазу на глаз – жёсткая взбучка за промахи. Серьёзные разговоры, после которых хочется залезть куда-нибудь поглубже и не отсвечивать.

Макс садится на стул почти покорно. Знает, что разговора не избежать.

– Во-первых, – Грэг никогда не тратит время на вступления и предварительную подготовку. Сразу говорит по существу, – никогда не провоцируй её. Ей ещё нельзя раскрываться в полную силу, на износ. Не бери на себя функции бога и судьи.

– Ты всё видел, – догадывается Макс. – И слышал, да?

– Во-вторых, – игнорирует Грэг его вопрос, – из вас двоих больше работать нужно тебе. Но без неё ничего не получится. Добавьте утренние тренировки дома. Не техника – здесь вы достаточно напрягаетесь и работаете, а поиск взаимопонимания. Разговаривайте, находите общие темы, точки соприкосновения. Можете ходить в кино, парк, в кафе, в конце концов. Если вы не будете чувствовать друг друга, провалитесь ещё на стадии подготовки. И Макс. Ты же мужик. Это тебя надо испытывать на прочность, а ты ведёшь себя нестабильно.

Он ещё что-то говорит об особенностях психики и травмы. О том, что нужно избавляться от комплексов и раскрываться постепенно. Но Макс и слышит и не слышит его. Взгляд его прикован к одной вещи на столе. Это пепельница. Стеклянная, массивная, круглая. Грэг давно не курит, а пепельница – больше элемент декора. И он сто раз видел её. Но только сегодня смотрит и не верит своим глазам.

Ему хочется протянуть руку и прикоснуться. Удостовериться, что глаза его не подводят.

– Макс, ты слушаешь меня? – резкий голос Грэга отрезвляет. Макс встряхивает головой, но ничего не исчезает.

Он всё же протягивает руку и под тяжёлым взглядом Грэга достаёт из пепельницы цепочку со странным кулоном и кольцо. Макс поднимает потрясённые глаза на своего учителя, которого знает сто лет.

– Ты знаешь её, да? Спишь с ней, да?

– Кого? – на лице у Грэга – потрясённое удивление.

– Юлию Михайловну.

– Юля?! – вот теперь только потрясение. А Макс понимает, что промахнулся. – Откуда ты знаешь Юлю?

Он видит, как в крепких пальцах Грэга ломается карандаш. Напополам. Легко, как полое перо.

– Она мой психолог в Центре реабилитации.

– Быть не может, – бормочет Грэг и прикрывает глаза. Выдыхает сквозь стиснутые зубы. И в повороте его головы, в трепете ресниц, Макса озаряет вспышка.

– Она твоя дочь, – настаёт его очередь потрясения.

– Юля? Ты с ума сошёл. Нет. Она…

– Да не Юля, Ева!

Грэг хватает его за грудки, трясёт, как дерево.

– Ты точно видел? Точно знаешь?

– Точнее не бывает. Как я сразу не догадался. Она твоя копия, Грэг. Такая же белокурая и синеглазая. Такая же заводная и талантливая.

Грэг разжимает пальцы. Падает назад в кресло.

– Они вернулись. Вернулись, – бормочет он, – а я не знал.

Макс смотрит на Грэга во все глаза и впервые видит, как дрожат у него руки. Кажется, кто-то не просто потрясён. Кажется, это взрыв, когда во все стороны летят осколки прошлого.

– Юля – твоя жена, а Ева – дочь, – говорит он. И они точно вернулись, хоть я и не знаю, откуда. Центр реабилитации для людей с ограниченными возможностями, Грэг.

Макс выходит тихо. Но даже если бы он прыгал, орал и бился головой о стены, вряд ли бы смог вывести из состояния прострации своего учителя. Кольцо и цепочка с кулоном. Точно такие. И у неё. Может, не всё ещё потеряно?.. Кроме, конечно, лет, что прожиты впустую друг без друга?..

Грэг

Юля здесь. Вернулась. И Ева. Он только об этом и мог думать. И прошлое окутывает его со всех сторон, лезет нахально в нос и уши, бьёт по глазам, врезается в мышцы. Его не вытравить. С ним не расстаться. Особенно сейчас, когда ты старше и мудрее.

Кажется, это было давно. Кажется, это было вчера. Словно чёрно-белое любительское кино, где ты моложе и способен на безумства, подвиги и поступки.

Когда мы были молодые

И чушь прекрасную несли,

Фонтаны били голубые,

И розы красные цвели!

Когда мы были молодые

И чушь прекрасную несли!^[4]

Откуда этот мотив? Откуда слова? Да, наверное, из сердца. Из памяти, которая помнит. Хранит. Бережёт…

Альда

Они в постоянном движении, как молекулы. Что-то меняется вокруг: цвет, запахи, воздух, а они мечутся всё так же хаотично, продолжая сталкиваться и временами делая друг другу больно.

Она не жалеет, хоть и нещадно болит колено, травмированное бедро. В конце концов, он должен был увидеть. Почувствовать. И его извинения – самая высшая награда. Не былые почести и медали, дипломы и звания, а слова, что вылетели из его уст и сердца.

Они едут молча. Макс устало прикрыл глаза. Неосознанно потирает ногу. Ему тоже больно и непривычно. Но он терпит. Ни слова нытья.

– Зайдёшь ко мне? – спрашивает, как только она останавливает машину у подъезда. – Чаю выпьем. Посидим.

Макс на неё не смотрит. И предлагает внешне равнодушно, но Альда понимает: он нуждается сейчас, чтобы с ним просто посидели. Возможно, в тишине, когда не хочется делить только с самим собой гулкую пустоту. Дело не в стенах, а в душе, что просыпается и мечется, не может найти уютный угол, пристанище, чтобы отдохнуть и расслабиться.

– Зайду, – обыденно и без лишних эмоций. – Ты иди, я машину на стоянку поставлю и вернусь.

Но он никуда не уходит. Стоит, ждёт её у подъезда. Напряжённый. Натянутый. Альда поднимает брови.

– Что-то случилось?

– Подумал тут: вдруг ты удерёшь на свидание? – Макс скользит взглядом по её одежде, и Альде становится смешно.

– Это была шутка.

Макс хмурится, закусывает губу.

– Тогда куда делись милые балахончики не по размеру?

Она закатывает глаза. Невероятно трудно объяснять подобные вещи. Он не понимает? Играет с ней? Но, кажется, ничего объяснять не придётся. До него дошло наконец-то. Глаза его темнеют. Он делает шаг навстречу.

– Альда… – касается большим пальцем её щеки. Смотрит пытливо. Выдыхает шумно. – Пойдём, – тянет за руку.

Первый этаж. Связка ключей гремит в его руке – уверенной и твёрдой. Знакомый коридор – полутёмный. И ни один из них не решается зажечь свет. Неловкий момент. На миг. А затем он прижимает Альду к себе. Дыхание его касается её волос.

– Постой вот так, ладно? – бормочет. Ничего не делает, просто стоит и дышит. Проводит носом по волосам. Руки его – кольцо. Надёжное почему-то, крепкое. Ни одного похотливого движения, но Альду окутывает запах, тепло его тела. И сердце стучит учащённо, как капли дождя за стеклом в пасмурную погоду. Немножко тревожно. Но ещё больше – приятно. Альда любит дождь.

– Пойдём пить чай? – у Макса тёплый голос с бархатными нотами.

– Да, – почему-то шёпотом. Ей не хочется расставаться. Разрывать объятия. Альда поднимает лицо от Максовой груди.

И тогда он целует. Неожиданно, в губы. И что-то острое пронзает её насквозь. Ноги становятся слабыми. Что это? Томление?.. Ей не с чем сравнивать. Но поцелуй затягивается, а ей не хочется прерываться. Это делает Макс. Дышит тяжело. Он возбуждён – она чувствует. Прижаты слишком плотно друг к другу.

– Чай, – говорит он, словно приказ, и находит в себе силы отстраниться. Она бы потянулась за ним, за тем теплом, от которого хорошо, но не посмела. Чем ближе контакт, тем горше потом разочарование. Уж лучше пусть так. Макс мудрый.

Чайник на плиту Альда ставит сама. Макс, чертыхаясь, достаёт что-то из холодильника.

– Кажется, мне чая мало, – извиняется он. – Проголодался.

– Я тоже, – смеётся она смущённо и отбирает продукты, которые он беспорядочно складывает на стол. – Я приготовлю что-нибудь быстро. И будет у нас пир после тяжёлого дня.

Альда колдует у плиты. Макс стоит сзади. Кажется, он контролирует каждый её жест, проверяет, правильно ли она готовит. Но Альда знает, чувствует: это не так. Ему просто необходимо быть рядом. Ему тоже нужно её тепло.

– Не могу, – выдыхает Макс резко и снова обхватывает её руками. Жмётся к её спине, будто нет больше никого на свете, кроме неё. Целует её в волосы, шею. Руки накрывают грудь, а затем тянутся, выключая конфорки.

Он разворачивает её, целует. Беспорядочные поцелуи, торопливые. И Альда знает, чем всё закончится, когда он тянет её за руку в комнату, где стоит диван. Она не сопротивляется: против стихии ещё не придуманы способы защиты. Да ей и не хочется: рано или поздно это должно случиться. Пусть лучше сейчас, чтобы наконец-то всё встало на свои места.

Она разрешает себя раздеть, но не помогает. Ложится, обнажённая, на белый флаг простыни. Это капитуляция без боя.

Его руки проходятся по её телу. И сам он уже обнажён. Тело у Макса горячее. Он накрывает её собой. Неистовый, нетерпеливый, напористый, возбуждённый до предела.

Альда раздвигает ноги и помогает ему войти. Ворваться в себя. Закрывает глаза. Две слезинки катятся по вискам. Но он не увидит их за волосами. Скоро всё кончится. Макс получит своё и успокоится. Ей не жалко. Она бы дала ему много больше, если бы могла, умела. Но даёт лишь то, что прилагается – тело. Это такая малость.

Альда ждёт, но Макс почему-то останавливается.

– Эй, Альда. Посмотри на меня, – это и просьба, и приказ.

И тревожные глаза. И вздутые вены на руках по обе стороны его напряжённого тела.

– Что-то не так? – Макс выходит из неё полностью. – Я поспешил, да? Вот я дурак, а…

Он падает рядом, дышит шумно и прерывисто. Смотрит в потолок. От досады бьёт кулаком по дивану.

– Всё хорошо, Макс, – прикасается она к тёмному виску, убирает волосы. У него там жилка бьётся. – Ты не виноват. Просто сделай это. А я… я всегда такая, понимаешь?

Он не понимал, но дышать стал ровнее. Повернулся к ней, опёрся на руку и посмотрел в лицо. Альду словно прорвало. Лопнуло что-то внутри, растеклось жгучим ядом. Дышать стало легче. Слова вылетали беспорядочно, толчками, вместе с воздухом из лёгких.

– Я… фригидная, – и ещё две слезинки по вискам. И смотрит она в потолок, чтобы не наткнуться на его внимательный взгляд, не струсить. – Всегда такая. Сразу. Ничего не чувствую. Не умею. Ты не виноват. Никто не виноват. Это правда. Поверь. Сделай это. Пусть хоть кому-то из нас будет хорошо.

Слёзы уже катятся потоком, тонут в волосах, холодят виски. Ей холодно. Неуютно. Хочется спрятаться. И тело никчёмное прикрыть, как великий позор всей жизни. Она тянется за покрывалом, но уверенная рука останавливает её.

– Посмотри на меня, – просит её Макс мягко. И Альда ныряет в его глаза. Отчаянно, как в глубокую реку с очень большой высоты.

Он вытирает ей слёзы. Ладонями. Большими сильными ладонями вытирает. Лицо берёт в чашу своих рук, чтобы не отвела взгляд.

– Послушай меня. Это неправда. Тише, тише, дай я скажу, что вижу и чувствую. Ты не можешь быть фригидной. В тебе столько любви – я же видел сегодня. А я не слепой. Безногий, но с глазами, с чувствами у меня всё хорошо. Есть вещи, которые чуешь сердцем, чем-то там ещё непонятным. Мы вот вроде набор ливера: кожа, мышцы, кости, внутренности. Слабое существо, которое легко сломать и лишить жизни. Но в каждом из нас есть что-то большее. Дух. Душа. И сердце не просто орган, что кровь гоняет. Интуиция откуда-то берётся. Не просто работа мозга, нейронов или чего там ещё. Чёрт, мне трудно объяснить. Но ты поймёшь меня. Должна. Я знаю.

В нём столько уверенности и накала. И Альда очень хорошо понимает, о чём он сейчас толкует. Правильные слова. Она сама так думает нередко. Иначе им всем достаточно было бы просто дышать, питаться, испражняться, удовлетворять потребности. Набор важных, но не главных инстинктов. Человек гораздо сложнее. Именно поэтому приходят боль и страдания, сомнения и радость. Любовь наконец. Не на физическом уровне, а где-то на порядок выше.

– Ты просто не пробудилась. Спишь. Так бывает. Никто не позаботился о тебе. Все мы лишь пихали в тебя свои члены и пользовались. Не дали понять, почувствовать, осознать, проснуться. Ответь только честно. Это не вопрос самца. Я и так знаю ответ, но хочу, чтобы его произнесла ты. Вслух. Сколько нас было? Мужчин, что пользовались тобой и не смогли понять?

– Двое. Ты третий, – шепчет она, боясь сказать эти слова громче.

– Пф-ф-ф, – фыркает Макс. – А на самом деле – ни одного. Все дураки. И я такой же. Но я хочу всё исправить, Альда. Ты поможешь мне? Простишь? За нечуткость и торопливость?

– Мне нечего тебе прощать, Макс, – вздыхает она. – Я не вижу твоей вины. Я хотела бы тебе верить, но…

– Тш-ш-ш, – кладёт он палец на её губы. – Ты сдашься, когда сдамся я, хорошо? Только позволь мне пробудить тебя, Спящая Красавица. Я хочу. И уверен в успехе. Дай мне шанс реабилитироваться. А то я сел в лужу, а ты не даёшь мне подняться. Ты же не оставишь меня сидеть посреди улицы в мокрых и грязных штанах? Что люди подумают? Скажут: Гордеев обоссался. Неудачник.

Альда смеётся. И смех этот разгоняет тяжесть в груди. Макс очень близко. Глаза у него блестят. На губах – ирония. Она тянется к нему. Прикасается пальцами к его улыбке.

– Я не брошу тебя посреди улицы, Макс. Я сниму юбку и прикрою твои мокрые штаны, чтобы никто ничего дурного подумать не смел.

– Оставайся в юбке, Альда, – темнеют у него глаза. – С тобой я пройдусь и в мокрых штанах, потому что никто и ничего не посмеет сказать мне, пока ты рядом.

Они обнимаются. Прижимаются друг к другу. Как два котёнка, что жмутся в поисках тепла. Макс обнимает её. Обволакивает надёжными руками. Баюкает, как ребёнка.

– Вот увидишь: у нас всё получится.

И Альда понимает: он сейчас не совсем о сексе говорит. И поэтому душа её расцветает. Распускает лепестки, греется под лучами солнца по имени Макс Гордеев. Другого ей не надо. Потому что Макс Гордеев на самом деле – солнце её Вселенной. Свет её души. Стук её сердца. Крик её обнажённой сути.

Юлия

Время повернулось вспять, как только она увидела его в коридоре. Почти не изменился. Всё такой же высокий и гибкий, широкий в плечах, и белоснежные волосы стянуты в хвост.

Вряд ли он выбеливает их, как раньше. Но ему так идут и белые пряди, и джинсы, что низко сидят на узких бёдрах. Кажется, он сейчас покачнётся и сделает танцевальное па. Сгусток энергии. Подвижный, пластичный, знакомый до боли.

Он движется уверенно, но оглядывается по сторонам. Всматривается в лица. Юлия прячется за колонной, прижимается к ней и лицом, и телом. В висках колотится сердце. Она чувствует: Грэг появился не просто так.

По идее, они не должны были столкнуться. Слишком велик город. Времени прошло много. Разлетелись, как стеклянные осколки. И нет магнита, что притянул бы их друг к другу.

Она не искала встреч. Страшилась. Слишком много воды утекло. У неё своя жизнь, у Грэга – своя. Не хотелось бы знать, с кем он и где. Но, когда она проезжала мимо «Вспышки», сладко болело сердце. Точь-в-точь как сейчас.

– Юлию Поленцеву не видели? – голос уверенный и глубокий. Не изменился.

Нужно выйти из-за колонны. Ещё немного – и кто-нибудь сдаст её. И будет стыдно, что она прячется и наблюдает. Но ещё немножко, несколько секунд, пока она может им любоваться. Грэгом, которого не видела много лет. Ева успела вырасти. Она сама успела повзрослеть. Но сейчас… всё та же девочка, что много лет назад впервые перешагнула порог школы и встретилась взглядом не с учителем – нет. С мужчиной, который сразу же завоевал место в сердце.

Она делает шаг. Он первый и самый трудный. Грэг не сразу её замечает, а когда Юлия попадает в поле его зрения, замирает. Рассматривает, не пропуская ни единой детали.

– Юля, – слово-вдох. И грудь у него вздымается, как парус под ветром.

– Грэг, – она умудряется сказать его имя спокойно и с достоинством, словно английская королева на приёме. – Ты здесь по делу?

– Да. Нет, – оба слова звучат твёрдо. – Я пришёл, чтобы увидеть тебя. Встретиться.

Юля колеблется недолго. Через столько лет можно научиться дышать, но ей всё равно жизненно необходим воздух. А одним и тем же дышать с мужем – бывшим мужем – слишком опасно. Даже сейчас.

– Пойдём в мой кабинет.

Она идёт и не оборачивается. Нет нужды: шаги его гулко раздаются в полупустом коридоре. На них смотрят с любопытством. Люди останавливаются и смотрят вслед. Ещё бы. На таких, как Грэг, всегда оборачиваются. Слишком явная и тяжёлая харизма. Как у Макса.

Юля садится за свой стол. Так проще. Грэг пристраивается напротив – на стуле, где обычно сидят её собеседники. Она ловит его пристальный взгляд. Но смотрит Грэг не в глаза, а ниже. На грудь?.. Юля и расстроена, и растеряна. А потом понимает в чём дело. Прикасается невольно рукой к кулону. Выдала себя. Как плохая школьница со шпаргалкой.

– Ты носишь кулон. И кольцо, – ну, зачем он так? Сразу. А может, и правильно?

– Ношу, – снова прикасается к талисману, что хранил её столько лет. И кольцо на пальце прокручивает привычным жестом.

– И я, Юла, тоже.

Он расстёгивает верхние пуговицы рубашки и показывает. Там – цепочка. На ней – кулон и кольцо.

– Мало стало со временем, – словно оправдывается. Вот так и ношу. Смешно, правда?

Он сейчас беззащитен, как мальчишка, что впервые признался девушке в любви. Сказал важные слова и испугался. А что если девочка его оттолкнёт? Не примет? Не откликнется?

– Не смешно, Гриш, – она намеренно называет его настоящим именем. Видит, как он вздрагивает, как загораются его глаза. Как выпячивается вперёд твёрдый подбородок. Как она любила целовать его, боже, как любила…

– Я… – сглатывает он судорожно и смотрит на её губы, будто хочет съесть. – Я… ты… похорошела. Очень.

Он хочет что-то ещё сказать, но тут в дверь врывается вихрь. Смеётся и машет руками. Задорные хвостики торчат, как метёлки. Джинсовый комбинезон сидит мешковато и скрывает фигуру, но у Евы – его грация и жесты. Если бы их кто видел рядом, только по жестам с уверенностью сказали бы, что они – родные. А так… глаза в глаза. Голубые, как небо. У Грэга волосы белые, у Евы – льняные. Они рассматривают друг друга, как пингвины, что столкнулись внезапно и теперь не могут разойтись в стороны.

– Ева, – первым очнулся Грэг. Голос у него дрогнул.

– Папа? – у дочери испуганно-неверящий голос. – Папка?! – уже смелее и радостно.

Он вскакивает со стула, хватает Еву в охапку. Поднимает её вверх. Она цепляется за него, как обезьянка. Обвивает руками шею. Грэг целует в льняную макушку свою выросшую дочь и твердит, как раненый или поражённый отравленной стрелой одного-единственного слова:

– Ева, Ева, Ева…

Взрослая и независимая девчонка плачет навзрыд. У Юлии колет где-то в груди. Немного обидно и чуточку ревниво. Вот так легко и просто они нашли друг друга. Расцепиться не могут. Правда, она никогда ни единого плохого слова на Грэга не сказала. Не могла. Любила его сильно. Да и любит до сих пор, хоть дважды в одну и ту же воду войти нельзя. Но если очень хочется – вдруг?..

– Ты нас нашёл, да? – Ева уже пришла в себя, успела слёзы утереть. Ухитрилась на ноги встать и руки в карманы заложить. Поза деловой колбасы.

– Нашёл, – теперь он смотрит Юле в глаза. Долго. И она замирает под его гипнотическим взглядом, плывёт по волнам памяти и бешеного напора. Забыла уже, как это бывает, когда рядом появляется Грэг.

– Вы ещё не поговорили? – дочь у них чуткая. – Тогда я это. Пойду, да? У меня столько дел, столько дел… Мам, деньги дай, а?

Юля встряхивает оцепенение и пытается найти сумку, но Грэг опережает её. Достаёт бумажник и даёт дочери несколько купюр.

– Ну, я пошла. Вы тут это. Не подведите меня, родители.

Ева скрывается за дверью. А они продолжают смотреть друг на друга.

Кто сделал первый шаг? Кто первый протянул руки, что истосковались и дрожали, когда они начали, как слепые, ощупывать друг друга. Но поцелуй первым сорвал Грэг.

Целовал неистово. Сжимал крепко в объятиях. Оторвался на миг.

– Я хочу, чтобы ты дала нам ещё один шанс, – дышал тяжело и прерывисто.

– Я подумаю, – улыбнулась она и привычным жестом поправила упавшую ему на глаза белоснежную прядь.

Макс

Его ломало – так хотелось овладеть этой девушкой. Смять её хрупкость, испытать её гибкость. Разрядка после безумно тяжёлого дня. Ожидание неодиночества, когда не нужно будет отпускать её домой. Брать снова и снова, прислушиваясь к звукам её наслаждения.

А вместо этого – холодный душ её слов. Застарелая боль души и тела. И он проклинал себя за поспешность и неосторожность. Как часто он не задумывался и просто брал? Просто потому, что ему хотелось? Особенно потом… после всей той истории… Но лучше не погружаться сегодня в пучину воспоминаний, не стоит, пока рядом Альда.

– Не уходи, – просит он её. – Пообещай, что не уйдёшь сегодня.

Это эгоистично. Но сейчас важно знать: она рядом. Видеть её глаза. Разговаривать. Прикасаться.

– Не уйду, – кутается она в одеяло. – Останусь.

– Не бойся меня, пожалуйста, – в этом есть что-то мальчишеское, настойчивое. Так, наверное, маленькие мальчики уговаривают родителей купить им именно эту машинку. Если не сейчас, то позже. Главное, чтобы пообещали. Вырвать слово, чтобы потом вспомнить и потребовать.

– Я не боюсь, Макс.

Она встаёт и одевается. Неспешно. У неё плавные движения. Несуетливые. Ничего лишнего. Раньше бы его это раздражало – её экономность в жестах и слишком правильные действия. А сейчас – нравится. Это как её персональная фишка, непохожесть на других. Эксклюзивность. Эталонный показатель. Остаётся невольно любоваться, потому что глаза оторвать трудно.

– Я на кухню, – оборачивается Альда. – голод никуда не делся.

Макс лежит ещё несколько минут. Думает, решаясь, а затем встаёт. Его тянет магнитом туда, откуда растекаются вкусные запахи. Но не еда его манит, а девушка.

– Расскажи что-нибудь, – просит, усаживаясь на стуле поудобнее. Локоть на столе. Кулак подпирает щёку. По-домашнему тепло сидеть вот так. И болтать, если она захочет, конечно.

– Что ты хочешь узнать, – искоса бросает Альда взгляд на него и снова возвращается к готовке. Тонкий профиль. Светлые волосы.

Наверное, она страшится, что он сейчас начнёт расспрашивать её о сексе, мужчинах в её жизни. Нет. Это интересно, конечно, но не настолько, чтобы забивать голову неудачниками, которым она так и не досталась.

– Что-то из детства, но обязательно важное для тебя.

– Я уже рассказывала, – улыбаясь, она пробует на вкус ломтик огурца. Хрустит соблазнительно, а Макс думает о том, что её руки одинаково хорошо движутся и в танце, и в быту. – Самый важный человек в моей жизни не мать и не отец, а брат. Старший. Валера.

– Тот самый, что подтягивал тебе гольфы и завязывал банты, – вспоминает Макс. – А кроме брата вспомнить нечего? Ну же, Альда!

– Если совсем откровенно – нечего. Всё эдакое – только с ним. Я слишком много отдавала времени и себя балету. У таких девочек воспоминания – школа да танцы. А ещё, например, коробка шоколадных конфет, которую я слопала сама лично. Валера подарил. Мне хотелось. Он знал. У нас в семье патриархат – отец верховодит. Порой он бывает чересчур жёстким. После его науки всегда жутко хотелось чем-нибудь утешиться. Однажды я призналась Валере, что съела бы что-нибудь сладкое, чтобы заглушить горечь вечно несправедливых упрёков или слишком властного отношения к себе. Из желания утешиться. А может, назло и наперекор. И тогда он приволок конфеты. Целую коробку. И я съела её сама.

– И как?

– Вначале было вкусно и сладко. А потом – мерзко и гадко. Переела. Меня тошнило. А потом сыпь пошла. С тех пор я знаю: во всём нужна мера, даже если хочется в знак протеста сделать что-то такое из ряда вон.

– Ты слишком хорошая, – Макс встаёт и подходит к Альде. Прижимается к спине. Чувствует, как она напрягается.

– Тш-ш-ш… не бойся, – шепчет он ей в ухо. – Доверься. Я не сделаю ничего плохого. Просто позволь прикасаться к тебе.

– Ты можешь не спрашивать, – он видит, как рука её покрывается гусиной кожей. Бесчувственная? Хм. Он бы так не сказал. Да он и не верит. Пусть она хоть тысячу раз расскажет о своей фригидности.

– Но я хочу спрашивать. Просить разрешения, – продолжает шептать в ухо и наблюдать, как замедляются её руки. Он что-то ещё гудит ей, прислушиваясь к вибрациям. Касается губами мочки уха и шеи. Словно невзначай. Как бы случайно. Проводит пальцами от предплечья до узкой кисти. Туда-сюда.

В его действиях мало сексуальности. Подтекст есть, но сейчас Макс больше исследователь, чем увлечённый участник процесса. Покоритель горного пика, на который трудно взобраться. Нужно тщательно готовиться, уделять время тренировкам, иначе ничего не получится. Собьётся дыхание ещё на старте. Нога соскользнёт и зависнет над пропастью. Не хватит снаряжения в самый ответственный момент.

– Есть одна очень хорошая теория.

– Фраза про то, что нет фригидных женщин, есть невнимательные мужчины? – бормочет она, стряхивая оцепенение. Она поддаётся, сама того не замечая.

– Это тоже, но потом, – Макс ворует кружочек огурца. Надкусывает его, а затем прикладывает половинку к голой Альдиной руке. – Чувствуешь?

– Да, – в голосе девушки привычная ровность.

– Что ты чувствуешь?

– Мокро и холодно.

– Противно?

– Нет. Неожиданно.

– Там были мои губы. Думай об этом. И прислушивайся. Просто прислушивайся ко всем ощущениям, что приходят к тебе. Когда я прикасаюсь. Когда что-то касается тебя. Когда, например, сквозняк гуляет и гладит кожу. Это может быть просто ветер, а может – дыхание человека, который дышит этим самым воздухом.

Альда оборачивается. Смотрит ему в глаза. У неё – расширившиеся зрачки. Она дышит ровно, но он слышит: ритм её вдохов и выдохов немного чаще, чем до этого. И понимает: его самого заводит эта полуигра, полуэксперимент. Он сам не знает, как далеко они зайдут и что из этого получится. Но сейчас жизненно необходимо сделать крохотный шажок.

Он снимает с её руки огурец и доедает.

– Мне приятно, что мои губы касались твоей кожи, – говорит Макс и видит, как покачнувшись, она тянется к нему.

– Я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Нежно. Без рук. Почувствовать поцелуй. Ничего более. Можно?

«Нужно», – хочет сказать в ответ, но вместо этого прикасается к пухлым губам легким касанием. Это и не поцелуй вовсе. Кожа к коже скорее. Дыхание в дыхание. Но Альда закрывает глаза. А он никуда не спешит. Поцелуи тоже бывают разные. И сейчас он готов показать ей все эти тончайшие нюансы и различия и уверен: она поймёт и почувствует. Главное – никуда не торопиться.

Юлия

Он ушёл, а у неё горят щёки. У неё всё внутри – узлом. Крепким, слишком интимным, чтобы признаться в этом хотя бы самой себе.

Она сейчас жалеет, что была чересчур податливой и мягкой. Позволила в очередной раз увлечь её. Ему достаточно протянуть ладонь с кусочком сахара, и она, как дрессированная собачка, готова стоять на задних лапках, есть из его рук, танцевать в дурацкой юбочке людям на потеху.

Это не злость и не отчаяние. Очень печальная правда. Немного уничижительная. Юлю хватило лишь на то, чтобы не упасть в его раскрытые объятия сразу. Выпросить отсрочку с важным «подумаю». На самом деле, ей не хотелось ни думать, ни отказывать.

Он стоял так близко. Чувствовать его – болезнь. Она отравлена им. Его яд впрыснут под кожу много лет назад. Ей хочется отдаваться, дарить себя, открываться до нервов, обнажаться до чувств, которых не испытать ни к кому другому.

Она пробовала. Один раз. Жалкая попытка жить семьёй с человеком, которого Юля так и не смогла полюбить. Её хватило на несколько месяцев. Два или три. Может, чуть больше. А потом она ушла и не вернулась. И не захотела больше экспериментировать, хотя никогда не знала нехватки в мужском внимании.

Жила запечатанная все эти годы. Грезила о счастье. Самообманывалась. Для неё нет счастья без этого мужчины. Наверное, она однолюбка. Только он и никто другой, как тогда, в юности.

– Мам, а ты что, отпустила его? – это Ева звонит, вырывая её из прострации. – Я думала, вы помиритесь наконец-то. По-настоящему.

Вот что может вкладывать в слово «по-настоящему» четырнадцатилетняя девчонка? Юлия чувствует, как жаркая волна проходится по телу. Кожа становится влажной от пота. А между ног – доменная печь. По-настоящему для взрослой женщины – это секс. Буйный. Безудержный. Сумасшедший. С Грэгом… лучше не вспоминать сейчас.

Юля наивно думала, что всё. Жизнь в этом направлении закончилась. Измельчало и высохло русло. Но стоило Грэгу снова появиться – и вот она пылает и грезит. Мечтает о его сильных руках. О смятой постели, где она больше не одинока.

– Он ушёл. Я… мы… – не находит она слов.

– Ну, блин, мам, только не говори, что ты всё испортила! – Ева возмущается и ведёт себя так, словно всё давно решено. – Только не говори, что ты его послала!

– Ева! – у Юлии хватает сил одёрнуть дочь. Но говорить сейчас о культуре речи – выше её сил. – У твоего отца много дел. И я не отталкивала его, если ты об этом.

– Но и притянуть не захотела! – высказывает ей дочь, как заведённая. – Я всё мечтала: вот он появится, и у нас снова будет семья.

– Он вернётся. Честно.

Кажется, она оправдывается перед маленькой максималисткой и вымогательницей. Не удивительно: Ева – истинная дочь своего отца и всегда покоряет вершины невероятным напором и энергией. Сбивает с ног и несётся к цели, как стрела. Грэг делает точно так же. Делал. А может, и до сих пор. У Юли не хватало духу следить за ним. Иначе не оторваться.

– А телефон ты у него взяла? – не унимается Ева. – Не взяла, конечно, где тебе. Вот опять останешься одинокой, никому не нужной, а я беспапной дочерью.

– Ева! – побольше твёрдости в голосе и строгости. – Думай, что говоришь. Это больно и бестактно, – слишком горько звучит, но с этим ничего не поделать.

– Прости меня, мамочка, – моментально ловит настроение.

Этого тоже у неё не отнять: быстро адаптируется. Извинения у неё искренние. Резковатая, вспыльчивая, увлекающаяся. Но если чувствует, что виновата, не боится признавать ошибки. В этом она в неё. Что-то и от матери ребёнку досталось.

– Я… расстроилась. Думала, вот он – шанс, – оправдывается Ева. У неё тоже свои надежды. И жажда наконец-то общаться с отцом.

– У взрослых немного сложнее, чем у детей или подростков. Это только в детстве ссорятся и мирятся быстро. А когда ты вырос, сразу такие вопросы и не решаются.

– Почему? – удивляется дочь. – В таком случае, я хочу навсегда остаться ребёнком. Зачем все эти сложности? Если можно раз-два – и помириться. Три-четыре – снова стать друзьями. А не ждать годы, а потом, встретившись, снова играть в равнодушие, прятать чувства и думать, что вот в этот раз он обязательно обо всём догадается сам.

В чём-то права её маленькая девочка, что уже почти выросла. Уж кто-кто, а Юлия знала: чем дольше в человеке живёт ребёнок, тем ярче воспринимается мир. Становясь старше, взрослые перестают удивляться. Они всё знает. Им всё понятно. Ничто не трогает сердце. За душу не цепляет.

Картины проходят мимо. Книги становятся неинтересными. Фильмы – пресными. Музыка – скучной. И как только такое случается, ты перестаёшь развиваться. Останавливаешься. Замираешь безобразным кулем, и хронометр включает обратный отсчёт. Сжирает мечты. Убивает надежду. Не дарит любви.

– Потому что нам кажется, что жизнь сложна, – отвечает Юлия дочери.

– А это не так? – кажется, ей удаётся удивить Еву.

– Нет. Но нам тяжелее даются шаги. Первые или навстречу друг другу. Нужные или просто потому что рядом счастье. До него – рукой подать, а мы придумываем сложности. Кажется, что через испытания и страдания приходит истина. Что только выстрадав, начинаешь ценить вкус жизни.

Ева вздыхает. Бормочет что-то под нос, пытаясь проговорить важные для себя слова, а Юлия прикасается руками к горящим щекам и думает: сколько мудрости и понимания она вкладывает в тех, кому лечит души. И как порой слепа и наивна сама.

Он ждёт её на улице. Неподалёку от входа в центр. Её Грэг. В руках его – букет ярко-алых, с тёмными подпалинами, роз. Её любимые. Он помнит.

Высокий. Стройный. Ладный. Мимо него не проходят. Оглядываются с интересом. Перешёптываются между собой. Ещё бы. А он делает шаг навстречу, как только замечает её.

– Я тут подумал, – трогает он мизинцем свою бровь. – Кажется, я ничего не сделал, чтобы ты подумала. К тому же мы как-то чересчур быстро расстались. Неправильно – я бы сказал.

Юлия забирает из его рук букет. Прячет лицо в бутонах. А затем поднимает глаза. Там слёзы. А у Грэга темнеет взгляд.

– Юла̀, ну что ты, – бормочет он, целуя её мокрые щёки, прижимая к себе всё крепче и крепче. – Хочешь, я сигану с моста?

И она бросается ему на шею, обвивает руками. Это их фраза. Их опознавательная система. Если он готов на всё, то это равносильно безумству.

«Хочешь, я сигану с моста?» – ради тебя – что угодно.

«Хочешь, я сигану с моста?» – проси, что хочешь.

«Хочешь, я сигану с моста?» – я весь твой. Слушаю. Понимаю. Люблю.

– Не надо никуда прыгать, – шепчет она. Поехали домой, а?

Они обнимаются и покачиваются, а хрупкие розы, зажатые их телами, пахнут тонко и сладко, кружат голову и обещают мгновения, когда можно сойти с ума. Вдвоём. Вместе. Сообща.

Грэг

Лихорадочно. До боли. Её слова и слёзы. Её искренность и порыв, ради которого можно небо достать рукой и поймать облака – мягкие, как подушки, нежные, как кожа любимой женщины. Желанной женщины, что стала мечтой на долгие годы одиночества.

Он постоянно сравнивал с Юлей других. Тех, что прошли через его постель, но не оставили следа в сердце. Он рассматривал старые фотографии и жалел, что время невозможно повернуть вспять. Вспоминал, думал, жалел. И почти не надеялся, что однажды… А теперь это случилось, и он готов сделать невозможное, чтобы никогда больше его женщина не плакала. А если уж и роняла слёзы, то от счастья.

– К тебе или ко мне? – спрашивает тихо, когда она немного успокаивается в его объятьях.

– Ко мне… ой, нет, там Ева. К тебе лучше, – Юля краснеет, и Грэг понимает, о чём она сейчас. Нет, именно в эти мгновения он эгоистичен и не хочет делить её ни с кем. Даже с дочерью.

– Поехали, – хватает её за руку и ведёт к байку, что стоит поодаль, у самого бордюра. Юля счастливо смеётся, а Грэг любуется её движениями.

Не отпускать. Не дать исчезнуть.

Юля обожала быструю езду. Всегда доверяла ему. Но сейчас он не может лихачить. Они всё успеют. Дома их ждёт дочь, а впереди – целая жизнь. Разная – Грэг теперь это знал, – но наполненная смыслом – теперь он в это верил.

– Как у тебя интересно, – рассматривает Юля квартиру. Ходит на цыпочках, словно боится кого-то разбудить. Трогает вещи, заглядывает на кухню. Любуется видом из окна.

А Грэг ходит за ней по пятам и робеет, как мальчик. Куда только смелость делась – боится прикоснуться.

Юля вздыхает и расстёгивает жакет. Он смотрит на её грудь – округлую, приятную. Она стала женственнее, привлекательнее, мягче. Нет больше резких девчоночьих линий. Есть немного незнакомые формы, что тянут магнитом, заставляя затаивать дыхание.

Шаг. Ещё шаг. Замереть, не дойдя до цели. Смотреть, как цель удаляется. Как покачиваются призывно бёдра. Как классически ступают ноги, будто просчитывая такты тягуче медленной музыки. Он слышит в ней Чайковского. Отголоски Брамса. Каприз Паганини. Так и хочется сказать: «Замри!», чтобы запомнить, запечатлеть, продлить очарование. Но Грэг не смеет.

– Я стала старше, – в глазах её – тревога и неуверенность.

– Ты прекрасна, Юла. В каждой поре женщины – своя особенная красота. Ты для меня не изменилась. Такая же живая и непосредственная. Я помню каждое твоё движение. Жесты. Улыбки. Хвостики во все стороны, как у Евы. Пальцы твои и ноготки овальные. Я помню, как ты дышишь. Как любишь напевать в душе. Как по-особенному жаришь омлет. Помню и никогда не забывал. Я жалею, что не умел ценить. Но, может, для того и пройдет путь, чтобы понять. Юла… я не отпущу тебя, так и знай. Не отдам никому.

– А никого и нет, Грэг, – прикасается она к кулону на груди. Привычно прокручивает обручальное кольцо на пальце.

– Я… возвращался за вами. Когда очухался, пришёл в себя. Мать твоя сказала, что ты замуж вышла. Уехала.

Юля удивлённо приподнимает брови. Смущённо качает головой.

– Она, наверное, солгала, чтобы… кто знает, зачем мамы делают это? Никуда не уезжала. И замуж не выходила.

Какая теперь разница? Зачем копаться в прошлом, когда настоящее – вот оно, стоит лишь руку протянуть.

– Юля…

– Что?

– Может, чаю попьём?

– Потом, Грэг, потом…

Пальцы её касаются щеки. А после мир взрывается. Летит по спирали в космос. В неизведанную галактику её голубых глаз. В бархатистость тёплой кожи. В сплетение пальцев, что смыкаются, как детали единого целого. И сложно оторваться. Кажется: убери руку – и они потеряются снова, как дети теряются в больших магазинах.

– Юлька моя… – вдох и выдох. Волосы её размётаны по плечам. Губы горят и манят. Жакет и кофту – с плеч. Не рывком, а медленно, осторожно, будто эта женщина – хрупкое стекло.

– Поцелуй меня, Грэг. Так, как можешь только ты, – просит она шёпотом и привстаёт на цыпочки, чтобы прильнуть, приклеиться, вплести пальцы в хвост. Стянуть резинку, растрепать пряди.

И больше не нужно ждать. Впиться голодным ртом. Выпить её жар и дыхание. Выбить стон, вызвать дрожь.

Ничего не забылось. Нет никакой неловкости. Они созданы друг для друга – и теперь он не просто думает так, а знает, уверен. Две детали, с идеальными впадинами и пазами, подогнанными шестерёнками. Одно движение – и механизм оживает, дышит, превращается в омут чувственности.

Он касается её груди – налитой, желанной. Проводит ладонями по соскам, что рвутся сквозь кружево бюстгальтера. Юля стягивает с него футболку. Удовлетворённо мурлычет, ощупывая мышцы.

– Мне так этого не хватало, – бормочет, задыхаясь, она.

Они раздеваются, отбрасывают одежду, как шелуху. Любуются друг другом. Не пропускают детали. Не могут насмотреться. Он – смуглый и сильный. Она – алебастрово-белая и нежная. Тонкие ручейки-венки растекаются по груди. Он – связка мускулов. Она – воплощение его мечты. Чуть округлый животик. Мягкая линия бедёр.

– Пойдём, – протягивает Грэг руку.

– Подожди, – мечется она вдруг торопливо, отыскивая в ворохе одежды телефон. – Ева. Я должна позвонить. Сказать…

И он не спешит. Смотрит на неё во все глаза. Как она движется. Руками её любуется, грацией. Только она, полностью обнажённая, может быть такой раскованной и естественной.

– Ева… я буду поздно. Мы тут с папой твоим…

Грэг слышит, как фыркает его дочь.

– Мам, ты как маленькая. Я поняла, поняла. Налаживаете контакт. Ну, я рада за вас. Не спешите. В кои веки я осталась дома сама. Свобода!

Грэг забирает телефон. Мягко, но настойчиво.

– Мы будем дома к ночи. Так что не очень увлекайся свободой.

– Ладно-ладно, – ворчит его дочь. – Уже и пошутить нельзя. Ты ж не знаешь, а я, между прочим, образец примерной малышки. Учусь хорошо – раз. Танцами занимаюсь – два. Три языка учу – три. И люблю вас, родители, – четыре. Не балуйтесь, хорошо? И не ругайтесь, ага?

Грэг ловит пристальный взгляд Юли.

– Я помню её маленькой. А теперь у меня почти взрослая дочь. Независимая и сильная личность.

– Очень на тебя похожа, – вздыхает Юля. – И не только внешне.

– Я столько пропустил всего.

– А я часто думаю, что виновата. Что ушла тогда. Смалодушничала. Не смогла помочь тебе и поддержать. Бросила.

– Не говори так, – качает Грэг головой. – Я сам себя терпеть не мог. Ты тогда сделала правильно.

– Лучше не думать об этом.

Он чувствует её боль. Хочется разгладить горькую складочку у рта. Провести пальцем по страдальчески сведённым бровям. Ничего. Он сможет объяснить ей, что она не виновата. Сможет силой своей любви высушить слёзы и горечь. Заставит забыть плохое.

– Юль… чаю или всё же потанцуем?

Он улыбается ей лениво и с намёком. Это тоже маленький штришок из прошлого. Однажды она сказала, что в постели тоже можно танцевать. Только этот танец тел – для двоих. Не на публику. Потому что слишком откровенный и вызывающе красивый. А тот, кто осмеливается следить за подобными танцами, рискует ослепнуть.

– Потанцуем, – смеётся она бархатно, рвёт низкими тонами душу, зажигает огонь внутри, от которого поднимается всё. И настроение, и плоть.

Он узнавал её заново. Он вспоминал забытое. И то, как нетерпеливо она закусывает губу. Как жадно притягивает к себе его бёдра, раскрываясь, приглашая войти, Её движения, вздохи, вскрики. Её распухшие от поцелуев губы. Голова её, что мечется по подушке, и трепет ресниц.

– Грэг! – вскрикивает она и сжимается, сокращается, пульсирует, впитывая волны оргазма. И можно больше не сдерживаться – плыть по её стихии, добавляя в танец страсти свои па, свои элементы, свой стон освобождения, в котором – и экстаз, и радость, и любовь, и начало новой жизни…

Альда

Хотелось чувствовать его губы – подвижные, горячие, живые.

Нельзя сказать, что Альда не знала поцелуев – знала. Но они отличались. Может, дело было в поспешной небрежности одних и какой-то ненатурально стерильности других. А может, дело было всё же в мужчинах, что никогда не спрашивали, нравятся ли ей поцелуи или прикосновения.

Коля, к примеру, целовался показательно-красиво, словно любовался собой. Картинные поцелуи. Наверное, такие годятся на обложки журналов. Иногда Альде казалось, что он фальшивит в каждом жесте, но мысли эти гнала прочь, списывая всё на собственную холодность и неумение чувствовать, правильно откликаться.

Коля никогда не заморачивался на поцелуях. Они для него были всего лишь прелюдией к половому акту – такому же красивому в позах и движениях. Божественно шикартое тело, где руки, ноги, мышцы на месте, а огня в теле – как у мраморной статуи. Так она ощущала.

С Максом всё по-другому. Неожиданно она получила власть над мужчиной. Не унизительную, а равноправную. Когда могла просить и немножко приказывать. Когда он с готовностью отзывался на её просьбы и никуда не спешил.

Альда могла руководить. Приказать остановиться – и Макс остановился бы. Поощрить углубить поцелуй – и он бы сделал это, следуя за зовом её тела, за движениями рук.

Это ощущение всепоглощающей власти и полной свободы действий пьянило. Кружило голову. К тому же, ей нравилось, как Макс целуется: неторопливо, тягуче, обволакивающе. Что-то похожее на водоворот или на кружение гончарного круга.

Макс не спешил засунуть ей язык в рот, лишь поглаживал кончиком губы, вызывая щекотку и… что-то такое непонятное. Они целовались долго. Что называется не очень благозвучным, но метко определяющим словом – взасос. Макс отрывался на какое-то время. Губы непривычно горели и – странное дело – хотелось ещё и ещё.

– Ещё! – командовала она хрипло, и он с готовностью продолжал. Не касаясь. Не делая попытки качнуть телом и прижаться. Альда так и не поняла, в какой момент начала отвечать на поцелуи. Не потому что «так надо», а потому что это была потребность – не стоять бревном.

А затем ей стало не хватать именно близости. Пустота, что окружала со всех сторон, стала нестерпимой. И тогда она качнулась ему навстречу. Сама прильнула грудью и бёдрами. Сама обхватила руками его шею, притягивая к себе. Но и тогда он не притронулся к ней, пока она не попросила:

– Коснись меня, пожалуйста!

Она ожидала, что от сожмёт её в объятиях – нетерпеливо и жадно, до боли в рёбрах, но Макс и тут ухитрился удивить. Он прошёлся пальцами по лицу, погладил ладонями её руки, а затем бережно очертил лопатки. Поводил туда-сюда кончиками пальцев и пристроил там горячие руки.

Кажется, ей хотелось большего, чем это осторожное прикосновение, но Альда остановилась. Не стала спешить. Спрятала горящее лицо у Макса на груди.

– Не знаю и не хочу знать, какой дурак решил, что ты холодная, – он снова гладит её щёки – наверное, розовые или красные – не понять, но то, что они пылают – Альда чувствует.

– Это я так решила, – только честность спасёт сейчас от безумной откровенности. – Нет ничьей в том вины, – твердит она, повторяясь.

Он не согласен – Альда ощущает это по каменности тела, но не хочет лгать и кого-то обвинять.

– Я хочу, чтобы ты знал: если ничего не получится, не вини себя, ладно? Есть вещи, которые не переломить.

– Получится, – упрямо сжимает он губы. – Может, мы поужинаем? А то потом будет поздно. Не люблю спать голодным.

Она тут же отстраняется. Накрывает на стол. Они едят молча. Макс – с аппетитом. Альда – очень медленно, словно пытаясь распробовать вкусовые оттенки, что спрятались в еде. Может, хорошо, что ей не нужно идти домой. Что он упросил её остаться. Ей не хочется уходить, возвращаться в пустую квартиру и холодную постель. Ей не уснуть без него сегодня. Предчувствие такое – внутренней пустоты вне этого дома. Вдали от Макса.

Макс снова тянет её в комнату, даже посуду не даёт помыть.

– Потом! Я сам! – машет рукой. – Устраивайся поудобнее, – кивает на тот самый диван, и Альда чувствует, как снова пылают щёки. Совсем недавно, здесь… он не просто касался её, а… с ними почти случилось это. Ничего не может с собой поделать: стесняется, как девочка, у которой ещё ни разу не было этого самого – страшится даже мысленно произнести правильное слово.

Она бросает украдкой взгляд, но Макс, кажется, совершенно забыл обо всём – ковыряется возле стола, присев на корточки.

Ему совсем не мешает протез – отстраненно думает Альда. Он привыкает. Забывается. Становится естественным. И это хороший знак. Однажды он снова станет тем самым Максом, что умел зажечь толпу только одной улыбкой.

– Я хочу, чтобы ты послушала. Музыка – второй важный компонент в танце.

– А первый? – срывается с её губ.

– Любовь и душа.

Макс смотрит в глаза ей прямо. И столько уверенности в его голосе и убеждённости во взгляде, что снова непроизвольно где-то в солнечном сплетении рождается робкая щекотка – маленький микровихрь, что готов разрастись до размеров бури, но Альда пытается подавить стихию всеми силами. Наверное, это страх. Боязнь, что ничего не выйдет.

Макс включает музыку, регулирует звук в колонках. Что-то такое нежно-капельное льётся оттуда, воздушное, как налетающий ветер.

Он садится рядом. Касается плечом её плеча. Уверенно и, наверное, специально. Но Альде так хорошо, что она, поразмыслив, прислоняется к тёплому боку. Ей хорошо. Свободно. Уютно. И музыка вливается в уши волнами, тревожит сердце, сбивая дыхание. Или это всё же Макс на неё так действует?.. Не понять.

Макс склоняется над ней, приподнимает подбородок пальцами. Легко касается её распухших от поцелуев губ своими.

– Я тут подумал, Альда. О том, о чём мы говорили. Ты можешь не верить, что проснёшься. Не надо. Я буду верить за двоих. И когда это случится – когда моя правда победит твой страх – обещай: ты исполнишь одно-единственное моё желание.

– Какое? – спрашивает она, прикрывая глаза. Ей хочется ещё целоваться. Но она сейчас в этом не признается.

– Вот потом и узнаешь, – Макс целует лёгкими прикосновениями веки, скулы, уголки губ. По очереди. Он похож на художника, что накладывает лёгкие мазки на новую картину. Нежно и любовно, предвкушая, какой она станет, когда работа подойдёт к концу.

Альда не спорит. И не потому, что увлечена действиями Макса. Ей нетрудно. Она может исполнить любое его желание, как золотая рыбка. Без всяких условий. Ему стоит только попросить или, на худой конец, приказать.

Она не слабая, нет. И не безвольная. Просто он именно тот, для которого она готова разорвать любую одежду на лоскуты и сшить заново нечто новое и шедевральное. Для этого даже зрения иметь не нужно. Достаточно прислушиваться к сердцу, что томительными толчками бьётся в груди, когда этот парень оказывается рядом.

Макс

Она уснула. Устроила из двух одеял гнездо, укуталась так, что только нос выглядывает, и вырубилась в какой-то момент на полуслове. Они слишком много разговаривали. О всякой ерунде. О бабочках. О каплях дождя. О музыке.

О книгах с ней он разговаривать не рискнул – боялся попасть в неловкое положение. Читатель из него не ахти какой. Но ему хотелось, очень хотелось дотянуться до неизвестной звезды по имени Альда. Стать с ней наравне. В любом деле, в любых разговорах. Это как тянуться к солнцу – греться, получать тепло, радость, возможность роста… С ней он оттаял. Вышел за рамки своего одиночества – безрадостного и жуткого.

Тонкая ранимая девочка спит рядом. В двух одеялах, когда на улице почти пришло лето. Хрупкий, но гибкий стержень, что сумел не сломаться. И ему снова немного стыдно за свой долгоиграющий срыв, что вырвал у него годы жизни.

Ей хочется верить и отдать многое, что копилось в душе – осталось не тронутым и нерастраченным. Нежность и благоговение. Трепетность чувств, которые, ему казалось, умерли. Он не смеет сейчас назвать единственно правильным словом чувства, что она подняла и воскресила. Рано, наверное, ещё. А может, не время – им нужно окрепнуть и созреть. Это должен быть плод, а не пустоцвет. Что-то настоящее, а не эфемерное. Больше он не хочет выдавать желаемое за действительное. Ему нужно иметь доказательства, которые можно взвесить на ладони и сказать: вот оно, то самое. Истинное.

Поэтому Макс не спешит. Думает, прислонившись тёплым боком к очень тихо спящей Альде. Ему не уснуть, и, может, поэтому с глубин души и сердца снова поднимается боль, которую ему необходимо пережить, чтобы отпустить прошлое. Не хочется портить тишину и откровенность. Не хочется ничем осквернить девушку – реальную и настоящую, но воспоминания не спрашивают – рвутся наружу, и он не в силах сдержать этот неконтролируемый поток.

Несколько лет назад

– Ты же понимаешь, что мы не можем заняться сексом? – спрашивает его богиня, девочка, ради которой он готов перевернуть мир, допрыгнуть до далёких звёзд. Она для него – всё. А этот разговор происходит через день после их откровения в классе.

Вчера они не виделись. Точнее, издалека. Мимоходом. Она не избегала Макса, а всем видом давала понять: чужие. Едва знакомые. И его это сбивало с толку. Он сделал что-то не так?.. Наверное, не смог, обидел, разрушил их робкое единение слишком смелыми действиями. Какой же он дурак!

Может, и сегодня она прошла бы мимо, если бы не его настойчивость: она вчера не отвечала на его бесконечные звонки – сбрасывала. И в коротких гудках чудилось ему равнодушие. Холодность. Скрытое разочарование.

Он настоял на этой встрече. Можно сказать, принудил. Дождался её после уроков. И вот сейчас она – холодная и неприступная. Деловая и сухая, как губка, которая впитала в себя слишком много мела со школьной доски.

– Не понимаю, – он хочет отыскать в её лице то, что круто изменило их отношения, но не находит ничего, кроме ровности. Он бы понял брезгливость или ненависть, ярость – да какие угодно, но чувства!

– Мой отец, – говорит Инга просто. – Он убьёт любого, кто лишит меня девственности без его на то величайшего соизволения.

Он всё ещё не понимал.

– Я должен понравиться твоему отцу? – дурацкий вопрос, но Макс готов и встретиться, и поговорить. И попросить разрешения встречаться с Ингой. Он даже готов дать слово, что не тронет её до свадьбы. Он может потерпеть. Он любит её, а поэтому преодолеет любые преграды на пути к счастью.

– Ты ему не понравишься, Макс. Это исключено. В нашем доме все играют по его правилам. И я в том числе. Вот этот доморощенный дебилизм, принципы, что девушка должна оставаться невинной, – не более, чем махровый непробиваемый шовинизм. Он так решил – и точка.

– Мы что-нибудь придумаем. Обязательно, – Макс тогда был убеждён, что сможет всё изменить, переиначить. В нём огня хватало за двоих, а может, и больше.

– И ты уверен, что сможешь выдержать без секса? – Инга смотрела с прищуром, словно изучала его, проверяла на прочность. – Без полового проникновения – я имею в виду. Ведь тебе понравилось то, что случилось в классе, да?

У Инги розовеют губы. Голубые глаза сверкают. Уже они не холодные далёкие звёзды, а живая вода, что наполняет сердце его радостью.

– Уверен. Разве я хоть раз давал тебе повод усомниться в себе? Ты для меня очень дорога, Инга. Я…

Она прикрывает рот ему ладошкой.

– Не нужно слов. Пойдём, – тянет за руку. – Ничто не заводит так, как нарушение любых запретов, – целует сама его в губы в какой-то полутёмной подворотне, где пахнет котами и мочой. Но Максу тогда было не до того. Он жил её дыханием, восторгался и гордился смелой девочкой, что кидала вызов отцу. Смела перечить ему – пусть вот так, не напоказ.

Её нетерпеливые руки шарят по джинсам. Расстёгивают «молнию», забираются в бельё, касаются его плоти, что твердела лишь от одних мыслей об этой девочке.

Она двигала рукой слишком умело. Ласкала его чересчур опытно, но кто думает об этом, когда голову кружит её запах, когда её волосы рассыпались по плечам, а пальцы обхватили головку и теребят её, доводят до оргазма.

А потом она лезет в сумочку и достаёт влажные салфетки. Вытирает ладонь и проходится по его члену. Сама застёгивает молнию и ремень.

– Сделай то же самое со мной. Здесь и сейчас! – требовательно расставляет она ноги, и он забирается дрожащей рукой под колготы и трусики, ныряет в благодатное тепло. Там уже влажно. Она ждёт его. Желает. Как можно этому сопротивляться?

Пальцами Макс ласкает её. Сегодня – более уверено. Ловит её стоны губами. Прижимает телом к стене и наслаждается Ингиными спазмами, оргазмической дрожью, гортанными всхлипами. Она кончает очень бурно. Голова у неё запрокинута. Макс целует её в нежную шею. Слизывает слезинки, что проступили сквозь ресницы.

– Тихо-тихо, тш-ш-ш… успокаивает он её. Тогда ему казалось: это от беззащитности и непонятости. От невозможности сделать по-своему. Быть с ним – вопреки всему.

А позже он понял: она всегда роняла слёзы, когда оргазм накрывал её слишком сильно. Но это было потом. Не сейчас, когда он слишком влюблён и слеп. Когда он верит и доверяет. Когда готов подарить ей не только оргазмы, а что угодно.

Скажи она тогда ему броситься вниз головой с десятого этажа – наверное, бросился, чтобы доказать свою любовь. Слава богу, она не потребовала этого. Ей достаточно было встречаться тайком и получать удовольствие. Много. Часто. В неудобных местах. Он бежал по первому её требованию. Как преданный пёс. Срывался с любого места. Лишь бы позвала.

Он узнал богиню немного другой. Не в таких чистых одеждах. И ореол над головой у неё потускнел, когда он вытаскивал её, пьяную, из кабаков и поил угольными таблетками. Когда терпел её истерики и злые слёзы. Когда однажды, разозлившись, вытряс из её сумочки наркотическую дурь. Но он всё ещё любил её. Болезненно и остро. Считал, что в чём-то виноват сам. Не смог её удержать. Не смог быть ей настолько интересным, чтобы удержать, увлечь, найти иные развлечения.

А ему приходилось отвлекаться. Уезжать. Выступать. В хорошие дни она была рядом, кричала в толпе и заводила его неимоверно. Её голос и ангельское лицо творили чудеса. Большую часть успеха он приписывал ей. За то, что умел любить и раскрываться. За то, что она дарила ему драйв и поддерживала.

Макс не верил сплетням, что ходили за Ингой по пятам. Считал их лишь злобными беспомощными способами замарать его святыню. Поэтому не прислушивался и всегда имел своё собственное мнение.

– Макс, ну ты слепой, что ли? – потянуло на откровенности однажды Серёгу. Того самого, что впервые сказал ему имя любимой. – Мне тебя даже жаль, ей-богу. Её ж тут полшколы переимело. Ну, в рамках дозволенного, конечно. Тебе она тоже, небось, пела печальную балладу о строгом папульке? Который ей трахаться не разрешает? Зато всё остальное она испробовала вдоль и поперёк. Со всеми, кто ей приглянулся.

– Это неправда! – у Макса тогда и губы, наверное, побелели, и в ушах зашумело. Но слова Серёги продолжали биться где-то в горле вместе с толчками сердца. Откуда он мог знать про папочку и девственность? Про любовь Инги к интимным ласкам? Разве что следил тогда, подслушал… Но почему тогда молчал так долго?

– Все знают, что ты у неё вроде собачонки ручной. Или обезьянки. По первому щелчку летишь, стоит ей только тюкнуть. Она на тебя, между прочим, спорила не раз. И выигрывала. На бабосы, между прочим, спорила. Беспроигрышный ты вариант. Я ж вижу, как ты мучаешься. Вот. Решил просветить.

Макс кидается на Серёгу, но тот, хоть и худой, длинноногий, но увёртистый, лёгкий. Научился уклоняться в своих фехтовальных секциях. Или куда там его мамочка с третьим поколением благородства в крови отправила?

– Ну что ты кидаешься? Ум включи, а? Включи, наконец, мозги, Гордей! Харэ уже хернёй страдать!

Вот эти жаргонные словечки из уст глубокого интеллигента голубых кровей, наверное, и остановили его. Заставили сдержаться.

– Это неправда, – произнёс ещё раз с угрозой и сжал кулаки.

– Ну, неправда так неправда, дебил, – брезгливо скривил рот Серёга и, махнув рукой, отправился куда подальше, понимая, что ещё один нажим – и останется с расквашенным носом. А он своё лицо берёг. Гордился благородным профилем.

Макс смотрел ему вслед и твердил про себя: «неправда, неправда, неправда», как будто это могло стереть гадкий привкус от этого разговора. Как будто это что-то меняло. Он решил отнестись к нему, как и к сплетням. Всё враньё. Он любит Ингу. Инга любит его. А всё это – временные трудности. Рассосётся. Завистники перебурлят – и всё успокоится. Тем более, наступали каникулы. Три долгих месяца, которые они с Ингой проведут в разлуке: её папа-царь на всё лето увозил своих женщин из душного и шумного большого города. Отдыхать.

Альда

Она проснулась оттого, что жарко. Странное дело: Альда постоянно мёрзла. Ледышка – часто звал её Коля. Мерзлячка – ласково обзывала мама.

У Альды всё хорошо с кровообращением, но, наверное, достался такой организм: даже летом она спала под тёплым одеялом и с трудом переносила зимние холода.

– Тебе, видимо, жировой прослойки не хватает, – смеялся Валера и трепал по голове, как щенка. Брату обязательно нужно было её немножко поддевать. Альда не обижалась.

Удивительно: сегодня ей жарко, будто в горячей ванне отмокает. Альда приоткрыла глаза и подавила крик: она лежала на Максе. О, чёрт! Совсем забыла, где она и с кем. Мало того, что уснула – вырубилась. Сто лет с ней такого не случалось. В последнее время проблемы со сном мучили, и засыпание давалось с трудом. А тут… он околдовал её, наверное. Или опоил какой-то дрянью. Иначе нет объяснения всему этому.

Одеяла сбились. Наверное, поэтому. В поисках тепла она неприлично завалилась на парня. Почти полностью. Ноги только где-то там. А так – очень недвусмысленная картина. Груди о его грудь расплющились. А ещё от ужаса, наверное, неожиданно сжимаются соски – до боли, твёрдые. От страха ноет в животе. Руки её бесстыдно обнимают Макса за шею. И его покоятся на спине, словно поддерживают.

Альда пытается сползти. Спрятаться бы, отдышаться. Но руки Макса неожиданно удерживают.

– Не уходи. Побудь вот так ещё немного, – со сна у него хрипло-сексуальный голос. Он прикасается губами куда-то между щекой и виском. Под глазом почти. – А лучше ляг на меня полностью. Тебе же не противно?

– Нет, – шепчет она испуганно. – Но, может, это плохая идея?

– Почему? – улыбка поднимает уголки его губ. Ресницы дрожат, а глаза Макс так и не открывает. – Ну, же, Щепка, не упрямься. Я тебя не съем и не трону. Помни всегда об этом.

Он осторожно приподнимает её и укладывает на себе полностью. Альда неловко ёрзает, устраиваясь и привыкая. Ей стыдно за торчащие соски – он чувствует их. Ей немного неловко, потому что Макс возбуждён. Это… неправильно – дразнить его. Неудовлетворённые мужчины становятся раздражительными и…

Его ладони касаются ягодиц – обжигают мягким поглаживанием. У Альды сбивается дыхание. Неожиданно. И… приятно?

– Почему Щепка?

– Лёгкая, как пёрышко. Почти ничего не весишь. Ну и… это плохо, я знаю, – дразниться. Как в детском саду или школе. Но ты Щепка – ничего с этим не поделать. Точно так, как и Альда. Мера Льда. Снегурочка, которая обязательно оттает.

Альда пытается отстраниться, насколько это возможно. Не касаться его грудью, но он тихо смеётся и притягивает её назад.

– Не надо. Не бойся. Да, я их чувствую – твои соски. И это так приятно. Это… даёт надежду, понимаешь?

Альда не понимала.

– Поцелуй меня, – просит Макс и тянется слепо к ней губами. Он так и не открыл глаза. И, может, именно это её успокаивает.

Альда, шумно выдохнув, расслабляется у него на груди. Проводит пальцем по щеке. Разглядывает его без стеснения. Растрёпанный. Щетина на щеках и подбородке. Сонный и… близкий-близкий. Осторожно прикладывает свои губы к его. Именно так – просто касание. Без движения. Словно пытается оставить отпечаток. Губы у него тоже горячие. И сама она… плавится. Потная.

Невыносимо жарко. Тело как будто чужое. Незнакомое. Непривычные ощущения. И этой интимной близости, когда ничего не скрыть даже за одеждой, и жар, что окутывает её запахами их тел, дурманом, от которого в голове мысли скачут и пытаются вырваться наружу. И сердце тяжело бьётся в груди. И Макс… не делает попыток завладеть ею, подмять, использовать. Он просто лежит. А она – на нём. И снова может делать с ним, что угодно.

– У меня… голова кружится, – признаётся тихо. Голос просевший, грубый, хриплый. Будто не её вовсе.

– Тебе хорошо? – спрашивает он обеспокоено и слегка напрягается.

– Д-да, – запинается она, прислушиваясь к себе. – Непонятно и непривычно, но физически не дурно, нет.

– Тогда расслабься. Позволь себе, – Макс гипнотизирует её – и так приятно идти за его голосом. Как за кроликом Нео. Может, где-то там, далеко-далеко, ждут её сюрпризы и откровения? Может, он сможет дать ей то, о чём она и мечтать не смела?

Альда целует его. Жарко. Раскрытым ртом. Позволяет себе засасывать эти восхитительные губы. Язык её очерчивает контур, толкается глубже. Она впервые вот так восхитительно, по-настоящему целует сама. Потому что ей хочется. Он отвечает ей. Не сразу. Даёт возможность привыкнуть ко вседозволенности, чтобы его инициатива в поцелуе казалась лишь уступкой, ответной реакцией.

Руки его гладят ягодицы, поднимаются к спине, надавливают на ямочки возле поясницы – и щёки у Альды вспыхивают, жар добирается до лица. Стон. Это её стон? Этот чужеродный звук издала она? Не пугаться. Главное – не дать себе зажаться.

Вскоре становится не до этого – его губы перехватывают инициативу. Они целуются, снова целуются, как сумасшедшие. Руки его гладят её, как долгожданный приз. Проходятся по спине, касаются плеч и спускаются к рёбрам. Немного щекотно, и Альда вздрагивает. Груди её тяжелеют. Низ живота тяжелеет. Ничего не понять толком из-за того, что тело слишком горячее. Она позволяет себе тереться о Макса. Как кошка. Всем телом. Это приятно.

– Можно я сниму с тебя футболку?

Она не отзывается, руки лишь поднимает, помогая ему избавиться от одежды. Может, поэтому жарко… Наверное, поэтому.

На нём только трусы. Теперь и на ней – тоже. Белые трусики с красным кантиком. Вчера она так и разгуливала по квартире Макса – в его длинной футболке, с голыми ногами. Лифчик, свитерок, колготы и юбка лежат где-то там, аккуратно сложенные. Краем сознания она ещё может об этом думать. А дальше… Его кожа. Её кожа. Плоть к плоти. И поцелуи. Снова и снова.

А затем он таки укладывает её на постель, но Альда не сопротивляется. Пусть. Кажется, ей хорошо. Руки его продолжают бродить по её телу. И забираются в трусики. И там почему-то не сухо, как обычно, а горячо и влажно. Она чувствует, как легко скользят его пальцы, поглаживая. И впервые ей не хочется, чтобы это прекращалось. Приятно. Ей приятно.

Макс целует её грудь. Катает языком соски. По очереди. Альда прислушивается к себе. Хорошо, но недостаточно. Не так, чтобы терять голову окончательно.

В какой-то момент исчезают и его губы, и его руки. Альда вдруг понимает: он не прижимался к ней. Не пытался вдавить и овладеть. Просто ласкал руками. Удивительно. Она в растерянности и не может разобраться в том, что произошло.

– С добрым утром, Альда, – улыбается этот очаровательный негодяй. Глаза у него тёмные и блестят. – Чур, я первым в душ. Как всегда, завтрак. И заниматься. Мы же будем заниматься?

И Альде чудится подтекст в его наглых словах. Но она даже сердиться на него не может.

– Конечно, будем, – отвечает спокойно и приподнимает бровь, давая понять, что вызов принят.

Он… играет. Опасно. Остро. По-своему. Немного грязно, наверное. Но ей всё нравится. Он уходит. Снова опираясь на костыли. Но в душе ему и не нужен протез. А она остаётся. Переводит дух. Касается, словно во сне, сосков своих и робко – между ног. О, да. Там влажно. Альда прикрывает глаза и надавливает пальцем на клитор. Внутри словно спирали закручиваются. Слабые, нестойкие, но ей так хорошо сейчас, что она улыбается и плачет.

Может, он прав? Этот наглый и сумасшедший мальчишка? Может, всё дело в другом? Ведь как-то ему удалось если не разбудить её тело, то вызвать хоть какую-то реакцию?..

– Сделай так ещё раз, – слышит она его голос и пугается, словно её застукали за чем-то неприличным. Да так оно и есть! Со стыда сгореть можно! Он что, не ушёл? Подглядывал?..

– Сделай так ещё раз, Щепка, – приказывает он резче. – Не зажимайся и не пугайся. Не бойся себя и своего тела. Своих реакций не стыдись.

Она снова вслушивается в его голос, что затягивает её, как омут. Ей хочется подчиняться ему, идти, бежать, следовать… ползти, если больше не хватит сил.

– Подожди. У меня есть идея, – не унимается Макс, и Альда чувствует, как проседает под его тяжестью диван. – Мы сейчас сделаем по-другому.

Макс

Он вернулся. Неожиданно для себя. Захотелось ещё раз посмотреть на Альдино разгорячённое лицо. На распухшие от поцелуев губы. На почти разбуженное тело – он был в этом уверен. Ему хватило сил не торопиться и уйти, не хватило мужества не вернуться.

Бедная Альда. Хрупкая его девочка, потерявшаяся в ощущениях. Она не могла поверить. Не могла понять толком, что с ней происходит. Трогала себя, наверное, чтобы убедиться: она меняется, выползает из своего ледяного панциря.

У него был план. Простой и бесхитростный: дразнить её и не доводить дело до конца. Смотреть на её реакцию и постепенно разводить костёр её страсти. Он был готов к сопротивлению. К бревну в постели тоже был готов. Хотел, чтобы ему хватило терпения. Не сорваться бы, не оступиться, не обидеть ненароком. В постели бывает трудно удержаться от крепких словечек.

Альда его удивила.

Макс чувствовал жар её тела. Слышал стон. Ощущал горячую влажность. Остановиться и уйти – почти нереально. Но он сделал это и не жалел. До тех пор, пока не увидел её – растерянную, не знающую, что делать с проснувшейся чувственностью.

– Коснись себя. Сделай это! – почти приказ. Но Альда не подчиняется. Для неё это шаг, а она растерялась, укуталась в страх, покрылась коростой стыда. Так далеко она – он уверен – не заходила.

– Мы сделаем по-другому, – Макс садится на диван. Мягко берёт Альду за руки – за те самые руки, которыми она робко трогала себя.

Макса настигло озарение. Вот только что не было ни единой мысли, а сейчас он точно знал, как надо поступить.

– Ты доверяешь мне? – спросил, глядя ей в глаза.

Альда кивнула. Наверное, не посмела произнести простое «да» вслух.

Его робкая трусиха. Где её ровность и холодность? Где спокойствие и уравновешенность? Совершенно другая она здесь, в его постели. Крохотная щепка в бурлящих водах океана.

– Знаешь, как детям выравнивают косоглазие?

Альда теряется. Она ждёт, что он сейчас будет командовать или трогать. Нет. Уже ни к чему: створки захлопнулись, и чтобы раскрыть их заново, ему не нужен нож ловца за жемчугом. Она отдаст свою жемчужину сама. Потому что любопытна и хочет. А он тот ещё провокатор: ему нет равных, когда дело касается нестандартных решений.

– Нет, не знаю, – в её голосе – лёгкая дрожь.

– Ребёнку закрывают здоровый глаз, чтобы заставить работать, шевелиться косящий. Я закрою тебе оба глаза, Альда. Лишу тебя одного органа чувств, чтобы ты острее воспринимала то, что с тобой происходит. Я хочу, чтобы ты прислушивалась к звукам, ощущала кожей колебания воздуха, прикосновения, поцелуи.

Это как в танце, Альда – нужно почувствовать. Принять душоё и сердцем ритм, музыку, движения.

Сегодня танец – это ты. Вложи в себя всё без остатка. Ты этого достойна.

– Я хочу верить тебе, Макс.

Он слышит недосказанное «но». Игнорирует его. Прочь сомнения. Он обещал верить за двоих!

– Вот и верь.

Макс достаёт бандану и осторожно повязывает платок на глаза.

– Я стану твоим поводырем. Будь послушной девочкой.

Он чувствует её дрожь. Не от холода она и не от возбуждения: слишком напряжена. От неё фонит страхом и неуверенностью.

– Мы сделаем вот так, – Макс садится сзади, устраивает Альду между своих ног, позволяя ей касаться спиной его груди. Альда вздыхает чуть слышно.

– Расслабься, – проводит ладонями по плечам, – я хочу, чтобы ты сжилась с этим, – касается повязки на глазах, – перестала шарахаться. Отпусти стыд. У тебя всё совершенно, поверь. Ты красивая, Альда. А я позволю себе лишь то, от чего не откажешься ты. В любой помент скажи «стоп» – и я остановлюсь.

Он целует её в плечо. Без предупреждения. Маленькая провокация. Но Альда не возражает.

– Забудь о страхах и запретах. Твоё тело – всего лишь тело. Оно не просто служит сосудом, но и создано для удовольствий. Не стесняйся себя трогать. Тебе же нравится трогать меня?

– Да, – как твёрдо звучит маленькое слово и как очаровательно вспыхивают её щёки.

– Себя трогать не менее интересно.

Он берёт её руку и направляет по груди, рёбрам, животу, заставляет преодолеть резинку трусиков. Альда не сопротивляется. Послушна. Но и не проявляет инициативу. Ещё не расслабилась и не поняла.

– Сделаем это вместе, – бормочет он ей на ухо и чувствует, как она вздрагивает. Улыбается. Это её эрогенная зона – нежные уши. Он ещё вчера заметил, как Альда реагирует, когда губы прикасаются к розовым аккуратным раковинам. Сейчас он намеренно её провоцирует. Почти касается губами. Щекочет дыханием, прислушиваясь, как девушка непроизвольно начинает чаще дышать.

Он овладевает её второй рукой и оглаживает тело. От ключиц, по груди и вниз. Задевая соски, останавливаясь у пупка. Проводит по выпирающим косточкам таза и снова ловит её дрожь. Здесь ей тоже нравится. Чувствительное место, особенно если вести от бёдер к центру её женской сущности.

– Не будь пассивной. Подключай пальцы. У тебя такая нежная и чувствительная кожа. Тебе понравится.

Он снова руководит её руками, но Альда втягивается. Прислушивается к нему. В какой-то момент она задерживается на сосках. Трогает их. Мнёт. Макс уже почти не касается её, а следит заворожено, как кончики пальцев порхают бабочками по заданным им линиям. Как рука, задержавшись, всё же ныряет в трусики и застывает на миг.

Он помогает ей раздвинуть ноги пошире.

– Вот так, – приговаривает, – вот так, – шепчет горячо и терзает губами мочку уха.

Альда всё же не решается, и тогда он накрывает её руку ладонью. Надавливает пальцем на её пальчик. Кружит вокруг клитора, направляет вниз, а затем возвращается назад. Она пахнет одуряюще – горячая и уже возбуждённая.

А затем она накрывает его руку своей, останавливая.

– Хватит, – голос её срывается. – Не надо больше.

– Тебе не нравится?

– Нравится. Очень. Но… давай остановимся. Ты обещал. Я… не могу больше.

Макс тут же убирает руки. Снимает с глаз её платок. Альда, извернувшись, меняет положение. Садится к нему лицом. Обхватывает ногами его бёдра, обвивает руками шею и затихает, приложив ухо к его груди. Там очень тяжело и часто бьётся его сердце.

– Я хочу в душ, – просит она некоторое время спустя.

Он бы отнёс её на руках. Если бы мог. Пока не может. Из-за ноги, которой нет.

– Вдвоём? – спрашивает, целуя Альду в волосы.

– Да. Если можно.

– Нужно, – улыбается он.

Ещё ничего не проиграно. Это лишь передышка. И он готов дать её. Всё только начинается. И однажды он добьётся своего. Возможно, намного раньше, чем представлялось. Она совсем не ледышка. А то, что теряется и пугается – это поправимо. Ещё ни одна девочка не устояла, когда её делали королевой…

Юлия

Они никак не могли друг другом насытиться.

– Дорвались, – тихо смеялся Грэг и целовал её в плечо. – Не могу от тебя оторваться, Юла. Соскучился. Очень. Но, наверное, хватит, а то ты завтра не встанешь.

– Ну и пусть, – обнимала она его ногами, – не хочу вставать, не хочу ходить. Хочу чувствовать тебя в себе, даже когда тебя не будет рядом.

– Одевайся, мать семейства. Нас дочь дома ждёт, – кидал он в неё вещи и пытался состроить суровую мину.

В конце концов, они всё же выползли на волю. Ей действительно было не так-то просто ходить: между ног горело и тянуло, но она мужественно терпела, давая себе слово, что как только доберётся домой, отмокнет в ванной, смягчит потёртости кремом, а потом заснёт в объятиях Грэга счастливая.

В квартиру входили поздно ночью на цыпочках. Толкались плечами и смеялись тихо-тихо.

– Ну, что, родители, явились? – полоска света падает из комнаты дочери в коридор. Сама Ева стоит, уперев руки в боки. – Как дети малые крадётесь. Дожились! И эти взрослые будут рассказывать мне, как себя вести?

Она делано закатывает глаза и поднимает руки вверх. Артистка. Грация сумасшедшая. Сейчас Ева ещё больше похожа на отца. И внешне, и движениями.

У Юли прекрасное настроение.

– Иди спать, морализаторша, – мягко ворчит она и, не сдержавшись, снова смеётся. – Мы уже дома и никуда не уйдём.

– А папа теперь будет жить с нами? – щурит дочь хитрый глаз.

Интересно, если она скажет «нет», закатит скандал? Обидится? Будет дуться? Начнёт с жаром доказывать, что они не правы?

– Я остаюсь, – у Грэга ни тени сомнения. Он всегда быстро принимал решения и никогда не жалел, если что-то шло не так.

– Останешься, если дашь слово.

– Ева! – ахнула Юля. Что за условия ещё такие? Непоседливая, с вечными придумками дочь.

– Ну, и что же ты хочешь, Афанасьева? – Юля вздрагивает: так по-учительски деловито звучит вопрос в устах Грэга.

– Не вздумай ничего обещать, не подумав, – дёргает она за рукав куртки. – Ева потом не слезет с тебя.

– Женись на маме назад. А то я вас знаю. Завтра поцапаетесь – и привет. И будем мы потом сами ребёнка воспитывать.

– Какого ребёнка? – Юля прикладывает ладони к лицу. Дочь сегодня, как назло, решила весь свой нестандартный набор причуд показать.

– Такого, – Ева разводит руки в стороны, – маленького.

– А, ну если маленького, это в корне меняет дело, – Грэг очень серьёзен и смеяться не собирается. – Женюсь!

– По рукам? – протягивает дочь ладонь.

– По рукам! – Грэг звонко бьёт своей рукой о руку дочери.

– А меня спросить? – Юля понимает, что в меньшинстве. Две пары глаз смотрят на неё одинаково.

– Поздно, мать, – вздыхает Ева. – Ты, главное, не волнуйся. Тебе волноваться нельзя. Мы с папой сами. За тебя всё решим. А ты радуйся и… как это правильно? – смотрит выжидательно на отца.

– Расслабься и получай удовольствие.

Вот теперь в голосе Грэга – смех. Спелись за секунду.

– Хорошо, – лучше изобразить покорность, – но учтите: вы сами напросились. Так что никакого нытья и поблажек не ждите. А то я волноваться начну, а мне нельзя.

– И кто у нас манипулятор? – Ева прикрывает один глаз. – Спокойной ночи, родители! У нас предстоят насыщенные дни, так что не подведите. На вас смотрят ваши потомки – будущее нации!

– И в кого она такая умная? – Грэг провожает дочь взглядом.

– Можно подумать, ей не в кого пойти, – смеётся Юля. – Пойдём, я с ног валюсь. Постелю в большой комнате. Я ещё ванную хочу принять.

Он ловит её за руку. Смотрит серьёзно.

– Не хочу без тебя.

Несколько простых слов, что согревают душу.

– А кто тебе сказал, что ты будешь без меня? – поправляет она белую прядь, что выбилась из хвоста и падает ему на глаза. – Здесь не царские палаты. Всего две комнаты. Одна из них – Евина, вторая моя. Теперь наша. Хватит торчать у порога. Раздевайся.

Как это привычно. Словно не было долгих лет разлуки. Её мужчина снимает обувь и куртку. Мягко ступает по полу. Заходит в комнату. Он везде как дома. А здесь – и вовсе свой, привычный. Будто никуда и не уходил.

Он не спит и ждёт, и когда Юля возвращается, привычно прижимает её к себе. Знакомым жестом. Рукой, которую она знает наизусть: каждый шрамик, каждую выпуклую вену.

– Ты предохраняешься, Юла? – спрашивает он тихо, когда она уже готова провалиться в сон.

– Нет, конечно, – отвечает честно. – Незачем было.

– Значит, Ева не так далека от истины.

Юля поворачивается, упирается рукой Грэгу в грудь. Смотрит в глаза. В темноте всё равно ничего не видно, но для неё это важно – лицом к лицу.

– Тебя что-то смущает или напрягает?

– Ты не сказала.

– Ты не спросил.

– Не подумала? – он дышит ровно. И сердце у него бьётся, как часы: спокойно, размеренно, чётко.

– Подумала, – лучше пережить этот разговор сейчас.

– Но промолчала, – он отнимает её руку со своей груди и целует пальцы. Каждый по очереди. А затем – запястье. В самое чувствительное место. Проходится языком, зная, что от этого она теряет контроль. Сходит с ума.

– Ты тоже почему-то не был разговорчивым.

– Юла, – теперь он смотрит на неё. Видеть бы его глаза – нестерпимо сильное желание.

– Что? – в голосе её – почти вызов.

– Я сделал это намеренно. И хочу, чтобы ты знала об этом. И если ты беременна, я хочу этого ребёнка.

– Знаешь, что у нас хорошо?

– И что же? – Грэг снова овладевает её рукой. Поглаживает между пальцами, нежно сжимает каждую фалангу. Ей стоит большого труда не стонать в голос.

– Мы порой мыслим одинаково. Поступаем одинаково.

– Произносим одни и те же слова. Знаю. Может, поэтому мы идеально подходим друг другу. Тогда. И сейчас. Давай спать, Юля. Скоро новый день придёт, а с ним – очень много хлопот. У меня – Макс и Альда.

– У меня тоже, – тихо смеётся она, устраиваясь поудобнее на его груди.

Ради таких мгновений стоит жить. Хорошо, что река жизни бесконечно меняет свои воды. Потому что когда заходишь в них снова, острее чувствуешь, что было, и трепетнее ценишь, что есть.

Грэг

Что-то неуловимо изменилось. Вначале Грэг приписал это своему обострившемуся мироощущению, когда всё вокруг кажется ярче и выпуклее, сочнее и вкуснее: воздух, природа, люди.

Он ощущал крылья за спиной – настолько реально, что чувствовал их тяжесть и размах, мягкость упругих перьев. Кажется – мгновение – и они со свистом примут в объятия ветер, поймают волну и унесут вдаль, где перистыми облаками улыбается синее небо.

У этой парочки дела пошли на лад. И дело не в том, что у Грэга в глазах прояснилось и пелена наконец-то упала. Здесь не нужно линз и бифокальных очков, чтобы понять: они тоже светятся. У Альды взгляд светится и походка чуть мягче, чем обычно. Макс – тот вообще сплошной комок энергии, причём не злобной и жёсткой, а… счастливой. Грэг забыл, когда мальчишка настолько был одухотворён. Кажется, он тогда учился в школе. И чуть позже… Но позже в Максе уже не хватало безграничного счастья и свечения. Рваные толчки, что постепенно привели к катастрофе.

Они лучше чувствовали друг друга. Не боялись смотреть глаза в глаза. Прислушивались, приглядывались, двигались в унисон и дышали так же. Со стороны это заметно. Но всё равно напоминают двух щенков, что принюхиваются друг к другу. Любопытство. Жажда. Интерес. Это как читать книгу, что заинтересовала тебя с первых строк. Ёрзаешь в нетерпении: так ли там хорошо и дальше? Правильно ли складываются буквы в слова? В нужные ли? Тронут ли они сердце или пройдут мимо?

– Вы уже думали, что это будет? – спрашивает он неожиданно и для самого себя. Ему хочется пощупать ткань, рисунок танца. Вдохнуть его запах, ощутить движение воздуха, ритм музыки.

– Нет, – это Макс.

– Да, – то Альда.

Грэг наставляет на них указательный палец, как дуло пистолета.

– Вот. То самое. Двигаетесь вы лучше. Взаимопонимание появляется у вас. А думаете до сих пор в разных направлениях – это первое. И не открываетесь до конца друг другу – это второе. Поэтому и ответы у вас противоположные.

– Я не успела, – вспыхивает Альда. В последнее время в ней чересчур много эмоций. Но это хорошо. Девочка давно нуждалась во встряске. И если Макс не расшевелит её, этого не сделает никто.

Впрочем, «никто» и «никогда» – слишком категоричные понятия. Но у Грэга часто появлялся, как это называют, «третий глаз» – предчувствия, которые имели свойство сбываться, даже если он просил об обратном – об ошибке своей обострённой интуиции.

– Мы только начинаем притираться, – Макс инстинктивно заслоняет собой Альду, и Грэгу стоит большого труда не прижмуриться довольным котом. Ах-х-х, как это хорошо! Наконец-то!

А ещё, думается ему, что у них это взаимно. Пошёл процесс взаимообмена. Каждый что-то пережил, остановился на каком-то этапе. А сейчас заново начинают оживать, как растения, что выходят из влажной почвы по весне. Теперь очень важно, чтобы никто не растоптал их, не уничтожил. Чтобы безжалостное солнце не иссушило. Чтобы вовремя пролился благодатный дождь. И садовник не подкачал.

Каково это – быть творцом? Скульптором человеческих душ, как Юля? Как достучаться, добраться до запечатанных наглухо людей, что не хотят жить или дышать? Теряют смысл жизни?

Каково это – быть творцом, что сумеет разжечь искру таланта, найти лучшее, вытянуть это из человека и заставить поверить в себя? Грэг знал: творец – это не что-то такое абстрактное или непонятное. Творцу не обязательно иметь высшее образование и выучить наизусть всякие методы и приёмы. Творцу достаточно чувствовать, заглядывать вглубь.

Он вспоминал творцов, что всколыхнули его жизнь. Двух совершенно разных людей – учителя пения и дядю Федю – столяра.

У первого пели все, даже те, кто не имел слуха и голоса. Самая певучая школа. Самые талантливые ученики. Они побеждали на конкурсах и с удовольствием выступали на городских мероприятиях. Школьный хор, где пели дети и учителя. Дуэты, трио, ансамбли – Андрей Иванович объединял и комбинировал по голосам кого угодно. Сочетал, на первый взгляд, несочетаемое. И у него получалось. Может, потому что он умел гореть и любить? Видел невидимое и слышал недоступное другим?..

У второго, дяди Феди без педагогического образования, попавшего в школу почти случайно после тяжёлой болезни и травмы, творили все. Учитель труда, что умел зажигать сердца. У него выпиливали лобзиком кружева и мальчики, и девочки. В его столярную мастерскую тянуло как магнитом. И он никому не отказывал. Из дерева творил чудеса сам и учил быть волшебниками других.

А сейчас Грэг примерял роль творца на себя. Наверное, он делает это давно. Но только сейчас по-настоящему ощущает себя сопричастным. Тем, кому вселенная вручила в руки ключ, что позволяет открывать таланты даже в тех, на ком ставят крест. Это высшее понимание. Это высшее доверие – видеть потенциал, суметь раскрыть, помочь расправить крылья.

Что было бы с ним, если бы тогда, на том мосту, одиннадцатилетний мальчишка прошёл мимо? Не оглянулся и не попросил его научить танцевать?.. Наверное, не было бы Грэга-творца. Того, кто хочет и может видеть главное даже в неперспективных на первый взгляд людях.

– Кажется, дело пошло на лад, – Юля ест с аппетитом, а он не может оторвать от неё глаз. Как хорошо, что он решил вытянуть её в обеденный перерыв в кафе! – Знаешь, это похоже на бутон. Вот он сидит, дуется, никак не хочет распускаться. И вдруг – бац! – уже цветок. Быстро и неожиданно. Так точно и Макс.

– Только бы не увял раньше времени, – ворчит Грэг. – А то знаем мы: быстро зажглись и быстро потухли.

– Мне кажется, он не из той породы, – Юля смотрит на него мягко, и ему до зуда в кончиках пальцев хочется к ней прикоснуться. Убрать крошку в уголку губ. Погладить коленку, что выглядывает из-под юбки. Прижать к себе и послушать, как она дышит. Ну, и заодно ощутить её грудь у своей. Пышное на твёрдом. – Ты о чём думаешь? – розовеют у неё щёки.

– О том, что Макс не из той породы, – лжёт Грэг, не моргнув и глазом. – Так и есть. Но я всё равно переживаю. Он однажды сломался. И как бы ненароком не зацепил девочку. Альда из тех, кто ничего не делает наполовину. Всё или ничего – её девиз. Вот кто почка. Сидит, сидит, а потом как брызнет во все стороны цветом – только рот откроешь в изумлении.

– Думаю, они нужны друг другу. И, насколько я знаю, это Альда вытянула Макса. А значит, она готова и к сопротивлению, и к тем неожиданностям, что могут случиться рядом с этим мальчишкой. Слишком горячий. А она – очень сдержанная. Я бы хотела посмотреть, что в итоге у них получится.

– В танце или вообще? – Грэг пытается абстрагироваться, но мысленно прокладывает поцелуи от Юлиных век до шеи. Дальше даже в фантазиях он заходить не смеет.

– Во всём, – накрывает Юля его руку своей. Его прошивает сладким током. Он вздрагивает. – И хватит уже так на меня смотреть, – шепчет она.

Губы у неё розовые, нежные. На щеках – чуть заметные ямочки. А в глазах плавится осколками синее небо.

– Люблю тебя, – невольно срывается с уст.

Пальцы переплетаются с пальцами. Глаза смотрят в глаза. Он таки ворует краткий поцелуй с розовых губ и думает, каким был дураком, что однажды променял свою женщину на тщеславие и выпивку. Однозначно: она пьянит куда сильнее алкоголя. Но чтобы понять это, нужно было пройти не самый лёгкий путь по дороге, где ищут и находят потерявшееся «я».

Альда

– Ты правда уже придумала танец? Выстрадала его? Представила?

Макс задаёт слишком много вопросов. Да. Она думала и представляла. Но это ещё даже не фрагмент, а отдельные осколки, из которых ещё предстоит собрать воедино живую картину.

– Макс, – качает она головой, – танец на двоих невозможно выстрадать в одиночку. Поэтому есть лишь штрихи. Некоторые соображения. И… не я его придумала.

– Не ты? – что в его взгляде? Тёмное и непроницаемое? Это же не ревность, нет?..

– Не я, – подливает масла в огонь. – Есть мужчина, который…

– Не надо о мужчине, который, – Макс рвёт на части ткань разговора. Делает вдох и выдох – чуть громче, чем нужно. Губы сжаты в линию.

Как легко разрушается очарование доверия. Несколько слов – и связь потеряна. Замок из песка рухнул. И надо начинать всё сначала. Но если ты уже хоть раз возводил стены, рисовал окошки и создавал переходы, то не так уж и сложно построить что-то заново. Но это уже будет другой замок. Другое время. Иные улочки и крыши домов.

– Прости, – цедит он сквозь зубы и касается её руки ладонью. Альда не вздрагивает. Она успела уйти в себя и дистанцироваться. Попробуй теперь достань её из кокона, в который она нырнула.

– Я не обиделась, – и это так. Но и не простила пока ещё этот инстинктивно-ревнивый всплеск.

Она ушла от этого. Правда, с Колей всё было по-другому. С Колей не билась в клетке её тела душа. Не щекоталось в солнечном сплетении. Но Коля – тот ещё собственник.

– Куда мы едем? – Макс пытается выровнять разговор. Увести его в другое место.

– Я завезу тебя и поеду домой.

Взмах прямых ресниц. Молчание. Напряжение, от которого в воздухе, кажется, в красные спирали завиваются, как в старых электрических лампочках.

– Хорошо, – он пытается говорить спокойно, но желваки так и ходят у него по щекам.

– Я вернусь, – говорит Альда мягко. – Если ты хочешь.

– Хочу! – это приказ, выкрик, ярость, безапелляционность.

Она улыбается чуть заметно. Ей нравится его реакция. Пусть собственническая, пусть агрессивная. Ему нужно привыкнуть. Он только-только вышел из глубокого одиночества. Но то, что ему сейчас не хочется быть одному – радует.

– Мне нужно взять кое-какие вещи. Бельё. Я не могу ходить у тебя дома голая или в твоих вещах.

У Макса светятся глаза при слове «голая». Видимо, у него свои соображения на этот счёт. Но пусть фантазирует – это не лишнее.

– Предлагаю сделать наоборот, – вот теперь он почти спокоен и начинает выдвигать свои аргументы. – Мы едем к тебе, а потом возвращаемся домой.

Он так уверенно произносит «домой», что внутри Альды что-то сжимается то ли непривычной щекоткой, то ли ещё одним вихрем.

– Хочешь посмотреть, как я живу? – ей сейчас очень важно, как он ответит.

– Можно сказать, напрашиваюсь бессовестно, – улыбается открыто.

Пусть будет так. Ей нравится его ответ.

Макс слишком живо осматривает её жилище. Так поступают любопытные коты, впервые попавшие в чужой дом: суют любопытный нос во все углы. Нет, он не трогает вещи руками. Не ковыряется в ящиках. Не дёргает занавески. И это тоже приятно. Коля любил проверять всё. Не стесняясь. Поначалу она воспринимала это как посягательство на личное пространство. Позже привыкла и считала мелким недостатком. Альда многое делала не так, как хотелось ей, а приспосабливаясь к обстоятельствам.

– Хочешь, пока ты собираешься, я заварю чай? – спрашивает Макс, и она смотрит на него с благодарностью: ей бы не хотелось, чтобы он видел, как она собирает вещи. К тому же, ей хочется чаю из его рук.

Он не заходит к ней в спальню. Не врывается беспардонно, не шарит глазами по сторонам. Наверное, это тактичность. И это то новое, что Альда открывает в Максе.

Он ждёт её на кухне. Разливает чай по чашкам. Безошибочно угадывает ту, из которой пьёт она. Неизменно. Не давая никому. Не делясь ни с кем. С трудом отвоёванный кусок личных вещей. Для неё чашка, тарелка, особая ложка не блажь, а любимые предметы. Ритуал. Равновесие. И то, что он безошибочно угадал, снова заставляет её сердце биться сильнее.

От чашек идёт пар. Пахнет мятой и чабрецом. Её любимое сочетание. Это тоже – чистое наитие. Травы стоят рядом с заваркой, в соседней банке.

– Так делает моя мама. Чай с травами, – кивает он на чашки. – И Лиза тоже. А ещё я люблю с лимоном, а у тебя нет.

Голос у Макса тихий. Всё кружится вокруг его голоса – каруселью. И Альдина голова тоже принимает участие в этом размеренном чувственном вальсе.

Его пальцы неожиданно гладят ложбинку между указательным и средним пальцем. Альда вздрагивает и расплёскивает чай. Немного, но этого достаточно, чтобы он забрал из её рук чашку и продолжил эту непонятную ей игру – водить пальцами по чувствительной, как оказалось кожей.

Ей нестерпимо хочется сжать ноги – так эти коварные касания на неё действуют. И впервые в животе – ниже, в самом низу – становится горячо и зудяще-непривычно. Внезапно. Пронзительно. До задерживания дыхания.

– Смотри на меня, – плывёт кораблём с алыми парусами голос Макса, и Альда подчиняется. Растворяется в его глазах. Карие, с жёлтыми искрами. Живые. Настоящие. Без похоти и цинизма. Словно омытые изнутри нежностью.

Он не касается её – только пальцы между её пальцев. Гладят, затрагивая чувствительные точки.

– Отпусти себя. Сделай, что хочешь. Я вижу – хочешь.

И она наконец-то сжимает ноги. Перекрещивает. Напрягает бёдра и ягодицы так, что в месте, где всё обострилось, немеет всё от неимоверного сдавливания.

– Дыши! – хрипло и очень чувствительно. Тембр его голоса прокатывается по телу ветром. Альда размыкает губы и делает вдох. А затем ещё и ещё – дышит часто, словно ей не хватает кислорода.

– Прикрой глаза!

И она закрывает – сама хотела, но не могла, прикованная к его взгляду.

Его пальцы – большие пальцы надавливают на соски. Огненная стрела пронзает насквозь. С губ рвётся крик. Неожиданно. Болезненно остро.

– Какие они у тебя тугие, Альда.

Это он о сосках. Он ввинчивает их по кругу – медленно, будто отвёртка закручивает шурупы. И такое обыденное сравнение – неэротичное, бытовое, почему-то отдаётся внутри взрывом. Толчком. Открытием.

Теперь ей хочется разомкнуть ноги – слишком горячо и непривычно. Альда ёрзает на стуле, но боится. Кажется, сделай одно неверное движение – и всё разрушится. Распадётся.

Макс касается её губ. Снова подушечки пальцев. Гладят чувствительную кожу почти невесомо.

– Поцелуй меня, – просит еле слышно, но он ловит её шёпот. Мягко раздвигает ноги. Придвигается сам. Устраивается поудобнее. Губы его горячие и сухие. Лёгкое касание там, где только что были его руки.

Она сама тянется к нему. Отвечает. Языки их сплетаются. У них – свой танец. Свой особый ритм. Где-то внутри рождается музыка – еле слышная, словно её играют на соседней улице, но звуки льются, как солнечный свет. Ноты кружатся пылинками. Она – луч. Сейчас не лунный, а солнечный. Не холодный, а тёплый. Согретый дыханием Макса.

Телефонный звонок обрывает волшебство. Альда падает – и всё заканчивается. Здравствуй, действительность. Свет внутри неё схлопывается, как слишком пугливые створки. Виновато смотрит на Макса.

– Всё хорошо, – успокаивает её он. – Ответь.

И пока она берёт дрожащими руками телефон, делает глоток почти остывшего чая.

Макс

– Да, мама. Нет, мама.

Ему бы хотелось уйти подальше и не подслушивать. Но Альда стоит так, что перегораживает проход. Приходится невольно вслушиваться в интонации её голоса, в тембр. Ловить терпеливую усталость и ещё несколько не очень приятных оттенков чувств.

Он ловит себя на том, что со своей матерью давно не разговаривал. Никак. Сбрасывал звонки. Еле терпел её приходы. Она ни в чём не виновата, но почему-то с трудом переносилась её жалость. Они обсуждали это с сестрой, но до сих пор Макс так и не решился встретиться лицом к лицу с родителями.

– Как у тебя хватает терпения разговаривать? – слова срываются с губ раньше, чем он успевает себя остановить. – Не накричать, не прервать, не отключить телефон?

Он видит: Альде не просто дался разговор с матерью. Она сейчас сидит на стуле перед ним без сил. Телефон уже молчит, а она до сих пор не здесь. Переваривает, приходит в себя.

– Я привыкла, – поднимает она на него глаза. – Я стараюсь быть вежливой. Но недавно у нас случился очень тяжёлый разговор. У нас в семье непросто. С нашим отцом ужиться нелегко. Он диктатор и почти тиран. Мать… потеряла себя рядом с ним. Я так не хочу. Не желаю, чтобы мной руководили и манипулировали. Может, я бы и не поняла всё это, если бы со мной не случилось несчастье. Это как разбитая ваза. Очень важно собрать осколки и понять: вот это твоё, а это – ненужное, можно отложить. Не забыть – из жизни нельзя вычёркивать страницы. Они были и никуда не денутся. Но к ним можно больше не возвращаться, потому что есть фрагменты, суть которых – ты сам. И стоит ли ради уже ушедшего жертвовать настоящим и будущим?

Альда переводит дух, переплетает пальцы, сжимает их сильно, почти до хруста.

– Они мои родители, – голос её становится тише, журчит монотонно, но Макса это не напрягает. Ему важно услышать, что она скажет. – Я принимаю их такими, какими они есть. Это любовь и уважение. И они заслуживают, чтобы я выслушала, прислушалась, посочувствовала, если они нуждаются в этом. Вот только жить так, как хотят родители, я больше не собираюсь. Это моя жизнь. Мои ошибки. Мой сценарий, если уж на то пошло. Я больше не позволяю командовать, не даю возможности принимать решения. Я делаю то, что хочу. А если не хочу, меня никто больше не заставит. Жить с человеком, к которому я равнодушна. Выполнять какие-то правила, что мне не нужны. Соответствовать чему-то, тянуться за чужой планкой. Это прошлое. Я испытала это сполна.

– Сколько в тебе мудрости и силы, Альда, – это восхищение.

Ему ничего не стоит признать её силу. Удивительная, не похожая на других девушка. Ради таких хочется прыгнуть выше головы. Сделать что-то, чтобы приблизиться, встать наравне. И теперь Макс точно знает, чего она хочет.

Её желание танцевать не блажь. Танцевать вопреки всему: диагнозам, сопротивлению родителей, физическим возможностям. Он теперь видит: если хочешь, даже отсутствие ног не преграда. Даже в инвалидном кресле можно танцевать – он тоже своими глазами наблюдал подобное.

И чем глубже он всё это осознаёт и понимает, тем ярче расцветает его стыд. Он слабак. Сдался. Не смог бороться хотя бы за себя. Вёл себя как скотина по отношению к окружающим.

– Не кори себя, не надо, Макс, – просит Альда тихо.

– Ты и мысли читать умеешь? – криво и горько ухмыляется он. Нет нужды говорить, что Альда ошиблась. Кажется, они вышли на такой уровень, что могут хорошо чувствовать друг друга. Кто бы сказал – тут-то и времени прошло всего ничего, а поди ж ты… Случилось. И это не бьёт его мешком по голове – наоборот: врывается в сознание, как нечто закономерное и правильное.

– Не обязательно читать мысли. Достаточно следить за ходом разговора. Ты спрашиваешь о том, что тебя тревожит, волнует, не даёт покоя. И тут же выстраивается логическая цепочка умозаключений: что ты сделал не так, в чём ошибся, где оступился.

Она успокаивает, пытается его оправдать. Макс от невыносимой остроты восприятия прикрывает глаза. Он хочет слышать её, впитывать слова, измазаться в бальзаме, что льётся на его душу. Но он понимает: нельзя залечить раны только её участием. Нужно сделать это самому.

– Это прошлое. Твоё прошлое, Макс. Отпусти его. Пусть уходит. Впереди слишком много нового и прекрасного, чтобы без конца ковыряться и пытаться выяснить, что ты сделал не так. Перешагни. Дай возможность тебе, новому, двигаться дальше, вперёд. Не тяни на себе груз, что уже перестал быть таковым. Важно не что ты делал когда-то, а то, что ты делаешь сейчас. Не дай ложке дёгтя испортить бочку мёда.

Один стремительный шаг – и он рядом. Один рывок – и он поднимает Альду на ноги. Держит руки её в своих руках. Прикасается губами к пальцам. Так он выражает свою благодарность. За её мудрость и непростоту. За её многогранность, скрытую очень глубоко. Не каждому дано заглянуть в зеркало её души. Не каждого она подпустит к себе. Не всякий сможет разглядеть за внешней холодностью горячее и щедрое сердце.

– Спасибо, – благодарит он за всё, что она уже сделала и ещё сделает для него.

– Пожалуйста, – просто отвечает Альда и делает шаг назад. Собирает чашки со стола, моет их, ставит на сушку. – Пойдём, – вытирает руки полотенцем, – чай выпит, вещи собраны. Нам пора.

Макс отбирает у неё сумку. Он больше не инвалид. Ему приятно быть мужчиной. Открывать перед Альдой дверь. Нести сумку с вещами на плече. Ему доставляет удовольствие распахивать дверь подъезда и дверцу машины. Мелочи, что в той, прошлой жизни, делались автоматически, не задумываясь. А сейчас он наслаждается каждым движением, каждым мигом бытия. А ещё ему хочется вести машину, но пока он не смеет просить. Да и незачем: скоро он адаптируется настолько, что многое сможет делать сам.

– Останови, пожалуйста, – просит он, когда они проезжают мимо супермаркета. – И подожди меня, ладно?

Альда кивает. Ему бы хотелось, чтобы она улыбнулась. Но куда спешить? Ещё будет миллион поводов, чтобы высечь из её ледяной ровности искры счастья. Пожалуй, это тоже важно.

Макс никуда не спешит. Наверное, нужно было взять Альду с собой. Позволить и ей что-нибудь выбрать. Но ему хочется сделать сюрприз и одновременно – неожиданный подарок. Поэтому не захотел, чтобы она пошла с ним. К тому же, он так давно не ходил в толпе. Оказывается, это тоже приятно. И выбирать продукты, и видеть, как засматриваются на него девушки, которым плевать, что он хромает и тянет за собой непослушную до конца ногу.

Но ему не нужны ни их взгляды, ни их благосклонность. Потому что в машине его ждёт та, что завладела мыслями. Та, что протянула руку, когда её об этом и не просили. Та, с кем он однажды обязательно станцует такой танец, от которого все ахнут.

Его распирало. Внутри пенился бурно адреналин. Хотелось подпрыгнуть, как при трёхочковом броске в волейболе и послать мяч своей энергии куда-нибудь подальше. Авось найдётся и для него сетка.

– Это тебе, – протягивает он цветы, как только укладывает покупки на заднее сиденье её авто. – Белые и нежные, как ты.

У Альды ошарашенные глаза. Максу приятно. Вот так раз за разом он будет срывать с неё маску. И однажды она покажет своё настоящее лицо. Только ему. Остальные пусть катятся лесом и полем. Он никого не подпустит к девушке, в которой живут лёд и огонь, мешается любовь и вселенское равновесие.

Он смотрит, как она тонкими пальцами трогает бутоны роз. Как опускает голову, чтобы втянуть в себя еле слышный аромат цветов. Как с сожалением откладывает букет назад, устраивает его поудобнее, чтобы не упал и не сломался.

– Спасибо, – голос у неё дрогнул. И Альда не сразу заводит машину. Сидит несколько секунд, приходит в себя. Они больше не разговаривали, но и молчанием тишину нельзя было назвать: в салоне тесно от их мыслей – осязаемых и таких подвижных.

– А теперь раздевайся, – говорит Макс ей, как только они переступают порог его квартиры. Голос его лучится самодовольством. – Догола раздевайся, Альда.

И пока она в ступоре стоит у порога, прижимая к груди букет роз, он с наслаждением роется в пакетах.

– Я купил тебе фартучек, – потрясает он упаковкой, где притаился весёлый, весь в рюшах и сердечках кокетливый фартук. – Я же говорил, что обожаю девушек в фартучках? Раздевайся, Альда, я хочу на тебя полюбоваться!

Альда

Её окутывает жаром. Волна проходит с головы до ног. От его слов и взгляда. Ещё неделю назад она могла раздеться и не покраснеть. Выполнить механическую функцию и ничего не почувствовать. Обычная физиология.

Альда не стеснялась своего тела. Гораздо сложнее открыть сердце или душу, а тело – всего лишь инструмент, способный чувствовать голод, боль, температуру воздуха.

А сейчас оно пробуждалось. Начинало ощущать… удовольствие? Нет, что-то очень близкое. Может, поэтому ей тяжело дышать. И раздеться почти невозможно.

– У тебя есть ваза, чтобы поставить цветы? – пытается она игнорировать его победоносный взор.

– Хочешь спрыгнуть, Щепка? – дразнится Макс. – Меня же не так просто сбить.

– Но давай притормозим, – она всё же добивается того, что улыбка сползает с его лица, как будто кто-то проводит огромным ластиком и меняет черты.

– Это же шутка, Альда, – пытается он оправдаться.

– Я знаю. Но слишком настойчивая и смелая.

Голос у неё отстранённый и холодный. Макс сводит брови, смотрит на неё пристально, словно решает задачу, а ему не хватает нескольких вводных данных.

– Ты не сказал ничего такого, наверное. Но… позволь мне двигаться в собственном ритме. Иногда… я ощущаю, словно тону. И не могу выкарабкаться. Может, я трусиха, перестраховываюсь. Это как в первом сексуальном опыте. Я не готова. Не дави на меня, пожалуйста.

У Макса опускаются руки. С громким шелестом падает упаковка с фартуком на пол.

– Прости. Я опять накосячил. И у меня нет вазы. Но есть банка, она должна подойти. Не очень эстетически верное решение, зато цветы получат воду.

– Ты не обиделся? – ей важно услышать и увидеть реакцию.

– Нет, – качает Макс головой. – Скорее, злюсь сам на себя. Досадую. Слишком резкий. Не хватает терпения. Хочешь, я приготовлю обед?

– Хочу.

– Мне повязать фартучек? – криво улыбается он.

– Не надо, – наклоняется Альда к полу и забирает упавшую упаковку. – Пусть полежит.

Макс двигается всё лучше. Тело у него упругое, мышцы так и играют. Скоро он забудет о протезе – и многое изменится. И это добровольное затворничество, и желание возиться с неподатливым материалом – холодной Альдой, что делает шаг вперёд и три – назад.

Это не самобичевание. Это приступ предельной честности, когда смотришь правде в глаза, не пытаясь приукрасить действительность.

Но кое-что останется: танцы. Она пришла к нему для того, чтобы танцевать. Но сейчас, именно в эту минуту, нужна передышка.

Альда ставит розы в банку, что даёт ей Макс. Они гармонично смотрятся на столе. Вписываются в очень мужскую комнату. Такие штрихи дают окружающим понять: здесь появлялась или постоянно живёт женщина.

Альда не жалела, что решила пожить с Максом. Так они лучше научатся понимать друг друга. Ей нужна передышка и новизна ощущений. А если что-то пойдёт не так, всегда можно вернуться домой. Стены будут стоять и ждать. Их не надо кормить. С ними не нужно вежливо разговаривать, как с матерью.

Мать опять твердила о Коле. Чем таким этот парень околдовал её? Зачем ему нужна Альда, когда им и поговорить-то не о чём. У каждого теперь – своя жизнь. Насколько она знала, у Коли очень хорошо сложились дела с новой партнершей и поддержкой со стороны влиятельных лиц. И материнская настойчивость сбивала с толку.

Но лучше о Коле подумать потом. Или вообще не думать. Пусть что хотят, то и делают. Как страус, головой в песок. Ну и что? Она заслужила наконец-то делать всё, что требует душа. Жить на полную катушку, разговаривать с Максом, посещать центр реабилитации, общаться с Грэгом и Юлией. Оживать, в конце концов, она заслужила. Просыпаться, если получится. Она всё ещё не верила, что у неё получится.

Альда косится на фартук. Нет. Потом. Когда-нибудь. И отправляется на кухню к Максу. Он напевает что-то под нос. Мышцы так и играют под короткими рукавами футболки. На то, как движется его тело, можно смотреть часами. Но он замечает её. Почти сразу. Оборачивается живо.

– Мясо, овощи. Можно салат сделать. Или молочка на выбор: кефир, обезжиренный творог и фрукты.

Хочется прикоснуться к нему. Лбом прижаться к груди. Почувствовать руки на плечах и, наверное, услышать что-нибудь ободряющее. Но он лишь стоит у плиты. Не делает шагов, чтобы сблизиться. Альда садится на стул – на его стул в углу – и прижимается спиной к стене.

– Апельсины, – то ли просит, то ли требует. Следит, как Макс достаёт из холодильника оранжевые плоды, моет и ставит перед ней на тарелке. Три оранжевых круглых солнца. Сочные и вкусные.

Альда катает плод в руках, как мяч. Греет его в ладонях.

– Хочешь, я почищу? – Макс стоит, опёршись на столешницу.

– Не надо. Я люблю их со шкурой. Нравится сочетание тёрпкости и сладости.

– Надо попробовать, – бормочет он и тянется к тонкому ломтику – прямо из-под ножа. Альде страшно, что она могла тяпнуть Макса по пальцам.

Макс жуёт и не кривится. Мужественно глотает.

– Интересно. Я даже желание загадал. Впервые ем так.

Он больше не делает попыток притронуться, даже случайно. Очень осторожный и… вежливый, наверное.

Они обедают, разговаривают, смотрят фильм. И вот это дистанцирование убивает её. Выпивает по капле уверенность. Ввергает в одиночество – невыносимую величину, когда кажется, что ты – песчинка в очень большой комнате. Такая ничтожная, что все проходят мимо, не замечают, не видят, не пытаются найти.

– Что ты читаешь? – спрашивает Макс, когда ей наконец-то удаётся успокоиться и погрузиться в свой мир, собственные мысли и ощущения.

Альда нехотя откладывает планшет и поднимает глаза.

– Замятин «Мы», – ей не хочется, чтобы он злился или чувствовал себя неловко. Но Макс только кивает головой и утыкается в ноутбук. Ищет в сети. Она знает.

– Нет нужды читать то же, что и я. У тебя же были какие-то свои предпочтения?

Он поднимает голову, смотрит ей в глаза.

– Ты удивишься: я не очень любил книги в прошлом. Хватало чего-то другого. Дни, расписанные, как по нотам. Вихрь, танцы, друзья, драйв. Было всё. Не хватало уединения и тишины. Но тогда я не нуждался в этом. И книги мне были не нужны. Так, необходимое. Учебники, школьная программа. Обязаловка. А без неё как-то не доходили ни руки, ни желания. Не пересекалось. А сейчас… потребность. Читать и думать. Размышлять и проживать чужие жизни, как свои. Но для этого нужно найти свою книгу. Ту самую, что трогает, цепляет, не оставляет равнодушным. А у тебя есть вкус. Чутьё. И если получилось раз, получится и ещё. Я уверен.

Он снова опускает голову. Альда смотрит, как он хмурит брови. Как глаза его бегают по строчкам. Упрямо сжатые губы.

Ей бы отстраниться. Углубиться в чтение и забыть хотя бы на время. Но это выше её сил – его отстранённость, когда он рядом.

– Макс, – зовёт она, – и он тут же откликается. Отрывается от монитора. – Не нужно избегать меня.

Она видит, как он сглатывает. Как дёргается кадык на шее.

– Ну, что ты, Альда, – откладывает он ноутбук в сторону. Протягивает руку – раскрытую ладонь. – Это… другое. Я боюсь сломить тебя своим напором. Сегодня я это понял. Не хочу, чтобы ты подчинилась и сделала то, что тебе не нравится. Я… не наказывал тебя, нет. Притормозил, как ты и просила. И тебе достаточно было самой коснуться меня. Дать понять, что хочешь, чтобы и я притрагивался к тебе. Это… нелегко порой контролировать. Но прилипчивым и навязчивым я быть не хочу.

Альда придвигается к нему. Ближе. Ещё ближе, пока их плечи не соприкасаются. Он вздыхает шумно и облегчённо. Она расслабляется рядом и кладёт ему голову на плечо. Они замирают, не в силах нарушить краткий миг единения.

У неё не просто ёкает внутри. У неё там огромный стесняющий узел – от груди и до места, откуда начинаются ноги. Это похоже на раскалённый докрасна металл – жидкий, колышущийся, жаркий. Ей трудно дышать и сложно сглотнуть.

Макс осторожно обнимает её одной рукой. Придвигает ближе к себе. И она вздрагивает, будто ток бежит по венам и покалывает, рассылает по всему телу крошечные томительные разряды.

– Я, наверное, трусиха, – шепчет она.

– Пугливая зайка, – трётся Макс губами о её волосы. – Ничего, не бойся. Я не охотник, а ботаник. Исследую фауну. Вряд ли я буду тебя есть.

Ей хочется сказать что-то остроумное в ответ, но нужные мысли в голову не приходят. Да и зачем?.. Лучше слушать, как Макс дышит, ловить его слова. Чувствовать тяжесть руки на плече.

Когда теряешь ту малость, что тебе необходима, понимаешь: нужно ценить всё. Потому что неизвестно, из чего на самом деле состоит радость или счастье. Вытянешь из общей картины один фрагмент – и всё, исчезает целостность. Выкрутишь деталь – и рухнет равновесие.

Балансировать. На кончиках пальцев. Как в балете. И тогда, может, удастся надолго сохранить то, что для тебя по-настоящему важно.

Макс

Альда снова спит в его постели, укутавшись в два одеяла. Макс не находит себе места. Сейчас бы покурить. Вдохнуть сигаретный дым. Но это слабость, потакание низменным каким-то желаниям, когда проще плыть по течению, чем бороться со стихией.

Он уходит на кухню и заваривает крепкий чай. Почти горький, тёрпкий, но это то, что нужно ему сейчас. Смыть вкус прошлого.

Макс понимает: нужно прокрутить всё до конца. Он не погружается в ностальгические воспоминания. Ему уже нет смысла проживать миг за мигом старую историю. Это скорее желание пролистнуть книгу до конца, пробежать глазами по страницам, не читая, но выхватывая важные куски и фрагменты.

Когда-то он прочёл этот текст. Сейчас у него желание не погружаться, а избавиться от балласта. Очиститься, чтобы не тянуть с собой горечь обид и прогорклый дым давно угасшего костра.

Много лет назад

Максу всё казалось: лето изменит многое. Он тосковал. Звонить не смел, но слал бесконечные послания в соцсетях. Инга отвечала. Редко и словно нехотя. Но всё это казалось ерундой по сравнению с тем, что ему было пусто.

Он тоже не сидел на месте. Уезжал из города с родителями и сестрой «на море», а позже – выступления и форум, толпы поклонниц и слава, когда ты почти звезда.

Именно тогда он познакомился с Кисулей. И впервые «изменил» Инге. Слишком долгое и томительное лето. И слишком долго он обходился без горячего живого тела.

Для него это была измена. Настоящая. В силу возраста и возвышенных идей, он чувствовал себя виноватым, а ещё – предателем. Он даже речь сочинял, в которой не оправдывался, но каялся.

Жизнь повернулась немного иначе, с лёгкостью потоптавшись по его принципам и надеждам.

Им так и не удалось встретиться летом. Не появилась Инга и на первое сентября в школе. На все вопросы отделывалась односложными ответами, обещая объяснить всё, когда вернётся.

Вернулись Калиновские в середине сентября.

– Надо поговорить, – деловито заявила Инга, как только они столкнулись нос к носу. А случилось это не сразу. Лишь в конце дня, когда отшумели уроки.

У Макса сложилось тягостное ощущение, что его избегали. Намеренно. А ещё он и впрямь почувствовал себя той самой собакой, что верно бегает за хозяином, которому он вдруг стал не нужен. Но ему тогда было не до гордости. Он остался, чтобы послушать, что скажет ему девочка, которой он бредил день и ночь.

Она не дала себя коснуться – избежала ловко, и рука Макса повисла, как собачье ухо, в воздухе, но он всё же пошёл за ней. Туда, куда она повела. В какой-то старый дворик, где почти тихо и уютно, где нет знакомых лиц и чужих ушей.

Инга уселась на детскую карусель и махнула рукой, предлагая ему устроиться напротив.

– Я выхожу замуж, – теперь Макс знал, как это, когда кувалдой да по башке. – Точнее, меня выдают замуж. Не сейчас, естественно, а после того, как закончу школу, но дело решённое и обжалованию не подлежит. Он друг семьи, старше и умнее. И, наверное, так будет лучше.

Макс не знал, что ответить. Онемел. Язык во рту не поворачивался ни возмутиться, ни брякнуть что-нибудь пренебрежительное. В груди беспокойно колотилось сердце. Ему казалось – дёргалось, как в агонии.

– Я пересплю с ним, и мы сможем быть вместе.

Ничего более идиотского Макс в жизни своей не слышал. А Инга – чересчур спокойная и расчётливая. Глаза у неё блестят азартом, щёки розовые, губы… Ему хотелось целовать их. Зло и отчаянно. А ещё – взять её прямо здесь, на карусели, на глазах у всех. Правда «все» – это кот, что вылизывался тщательно в стороне, да пара старушек на дальней лавочке у подъезда.

– Что не нравится? – кривит она саркастически рот. – Но ты с самого начала знал, что со мной просто не будет. Можешь развернуться и уйти. Я пойму.

– Слишком цинично, – голос его не слушается. – И, наверное, я пойду. Да.

Но ноги его не слушали. Встать сил не хватало. Будто он тонну весит. А может, это её слова легли таким грузом на плечи?..

Инга рассматривает его с интересом, ломает бровь иронично. Улыбается загадочной улыбкой. Всё та же фея – белокурая и голубоглазая. Ореол, правда, померк, но для Макса она всё равно – та самая девочка, в которую он влюбился с первого взгляда. Да и сейчас… слишком много всего было, чтобы принять действительность с той лёгкостью, с которой Инга предлагала «выход». Это значит, что она всё же хочет быть с ним? Вопреки всему? До тех пор, пока её, как в тюрьму, не упекут в какой-то там решённый кем-то брак?..

– Ну, скажи, скажи, что я дрянь. Накричи или ударь – вы же любите так любые вопросы решать.

– Я не люблю. Так, – каждое слово – как острое лезвие. Отсекает от него по кусочку. Дышать тяжело, но он никогда бы не ударил её. Ни за что.

– Когда так поступают мужчины, это считается в порядке вещей. Когда девушка решает через постель получить свободу, можно обозвать её шлюхой или меркантильной дрянью. Я жить хочу, ясно? А у меня остался только год, чтобы вкусить всё сполна. А потом… не буду ни думать, ни загадывать.

– Я не обзывал тебя, – Макс словно оправдывается.

Кто она, эта девочка, слишком взрослая для своих лет, чересчур уверенная и независимая. Тогда ему было не понять и не оценить всю степень трагизма ситуации, всю пропасть падения.

Он всё же нашёл в себе силы уйти тогда. Молча, не высказывая и не давая возможности вырваться словам, что горчили и мешали думать.

– Ты подумаешь и вернёшься, Макс! – кричала она вслед. – А я прощу тебе Катю и всех, с кем ты спал, пока меня не было!

Макса словно прошили насквозь её слова. Знает. Ему даже каяться не пришлось и оправдываться. Можно сказать, в равных условиях. Он ей изменил, а она только собирается. Как всё непросто. Как жить, если душа не хочет понимать и принимать?..

Но он всё же глотнул её решение. Его хватило на долгих три недели, а потом он вернулся. И покатилась совершенно иная жизнь, подчинённая её величеству Инге.

Это походило на болезнь – Макс болел Ингой. Каждый из них жил своей жизнью. Учились в разных классах, после школы – у каждого свои тусовки и увлечения. Никаких совместных прогулок или увеселительных мероприятий. Только тупой, какой-то горячечный, полубезумный трах.

Она сделала то, что задумала. С кем она ещё спала, Макс не знал и не хотел знать. Но чувствовал: мужчины, кроме него, в её жизни есть. Он тоже закрыл тему с монашеством и преданностью только одной-единственной девушке. Как-то так получилось, но не сразу. Где-то через полгода после хронической нехватки её внимания, смеха и голоса, разговоров с ней.

Их ничего не связывало, кроме физической близости. Но даже этой малости хватало, чтобы Макс Ингой бредил. Не растрачивал иллюзии, возносил на собственный недосягаемый пьедестал. Ни одна девушка не могла его зацепить настолько. Всё как-то мимо.

Любовь ли это была? – спрашивает он себя сейчас. Заглядывает в сердце. Возможно, и нет. Но тогда… первое очень сильное чувство. К тому же, при всей его общительности и бурной жизни в поездках и разъездах, при толпе поклонниц, он всё же оставался строгим в душе. Воспитание не так просто вытравить. Принципы не сломать.

Макс твердил себе: любовь – это когда любые испытания можешь преодолеть. Простить всё. Понять. Уберечь. Заботиться. Много чего он тогда думал. Юношеский максимализм диктовал свои условия.

Возможно, это была болезненная тяга. Наваждение. Но в узле тех отношений Макс не пытался анализировать и раскладывать по полочкам всё, что случилось. Он просто жил и любил. И раз до сих пор ему больно от воспоминаний, значит не смог до конца отпустить прошлое.

После школы они продолжали встречаться – студенты разных ВУЗов. Правда, всё реже.

– Я таки выхожу замуж, – заявила Инга в конце зимы. – Больше оттягивать некуда. Отец настаивает. Жених упорствует. В общем, конец счастливой жизни.

В лице её пустота. Уголки губ опущены. Максу вдруг кажется: её отец всё знал. Не мог не знать. А может, она перешагнула ещё какую-то черту. Инга вечно попадала в разные истории. У неё это получалось легко и не всегда изящно.

– А я тогда ухожу в армию, – решение пришло внезапно. Обрубить концы. Избавиться от наваждения. Вырвать Ингу из своего сердца. Это можно сделать только на расстоянии.

– Не дури, Макс, – кажется, она напугана. И это греет ему душу. – Какая армия, ты чего? Туда-сюда – и мы снова сможем встречаться. Мой часто в разъездах. Формальность – штамп в паспорте.

– Зато для меня всё это не формальность! – вспылил он тогда. – Для меня многое не так! Мы ни разу по-настоящему вместе не были! Всё время по каким-то углам да подворотням! Это ненормально, неправильно, глупо!

– Запомни: это ты так сказал и решил, – у Инги – холодное лицо. – Не я от тебя отказалась. Ты меня предал. И тебе с этим решением жить.

Она уходила красиво. Неспешная походка, волосы красиво по плечам волнами лежат. А он смотрел ей вслед и молчал. Кипел внутри и чувствовал пустоту. Да, Макс так решил. Но легче от этого не стало. Не получалось отпустить и перечеркнуть всё, что было. Ни тогда, ни позже.

Зато получилось сейчас. Глубокая ночь. Чай остывший на столе.

– Прощай, Инга, – шелест губ, почти шёпот. Взгляд в темень за окном. – Я больше не злюсь и не мучаюсь. Не думаю о том, как могло бы быть. Не виню в том, что случилось. Это всего лишь череда событий, к которым ты не имеешь никакого отношения. И слова твои, позже, тоже уже не задевают меня никак. Потому что я простил. Потому что…

Макс оборачивается резко. Альда, сонная и растрёпанная, стоит в проёме дверей. Его футболка доходит ей почти до колен.

Она подходит к нему робко, словно боится, что он сейчас сорвётся с места и убежит. Как долго она следила за ним, что слышала.

Альда прижимается к его спине, обвивает руками грудь и сцепляет пальцы в замок. Утыкается лицом в плечо. Её губы там – на голой коже.

– Когда я была маленькой, то боялась темноты. Мне казалось, что ночью просыпаются чудовища. Прячутся по углам и ждут, когда можно напугать или накинуться.

– А сейчас? – Макс осторожно расцепляет её руки, отгибает палец за пальцем, прикладывает её ладонь к своей щеке.

– Нет ничего страшнее чудовищ, что прячутся у нас в душе. Что съедают силы и делают нас слабее. А темнота… лишь возможность рисовать другие миры. Так научил меня Валера. Мой брат. Он… художник на самом деле, хоть и не захотел пойти по этой дороге только потому, что она была уготована ему заранее.

– И как же ему удалось побороть твои страхи?

– Он… показал. Чёрный лист, а на нём тенями – оскалившиеся монстры – жуткие морды. А потом он брал кисть с белой краской – и дорисовывал то, что есть на самом деле. Замок. Деревья. Клумбы с цветами. Девочка и мальчик держатся за руки. Чудовища под его рукой превращались в самые обычные предметы: стол и стулья, вазу в углу с ветками. В раскрытый сундук с сокровищами. В собаку, что, развалившись, спит на коврике. В толстяка, что крадётся на кухню за едой… Это было смешно и поучительно. И теперь я не боюсь темноты. В ней – жизнь и фантазии. Некое волшебство.

Макс оборачивается к ней. Очень близко. Тёплая. Доверчивая. И лицо у неё не напоминает маску. Корочка льда сошла, изменила черты.

Он целует её в губы. Нежно, слегка прикасаясь. Пьёт дыхание. Это так волнительно – до дрожи.

– Пойдём, Альда.

Он ведёт её за руку, как ребёнка. Укладывает на диван. Ложится рядом, обнимает. Укрывает одеялом и подтыкает его со всех сторон, чтобы ей не дуло.

– Спи, – шепчет ей на ухо, снова не отказывая себе в удовольствии прикасаться губами к Альдиной коже. – Я не боюсь темноты и никогда не боялся. Поэтому если кто-то посмеет превратиться в чудовище, я отгоню его.

– А я нарисую цветы и завитки, чтобы прогнать тьму из твоей души, – кладёт она руку Максу на грудь. Туда, где бьётся его сердце.

– Белым?

– Да, только так! – устраивается она поудобнее, кладёт голову ему на плечо, забрасывает ногу на бедро. Не приглашая и не провоцируя, но он заводится и боится пошевелиться, чтобы не спугнуть её доверчивость.

Они так и засыпают – тесно прижавшись друг к другу. И Макс наконец-то чувствует покой и свет. Уверенность и лёгкость на душе. Может, потому что там цветут нарисованные Альдой узоры. А может, потому что ему удалось проститься с прошлым и отпустить его. У него другое теперь. Настоящее яркое солнце, а не электрический суррогат, что светит, но не греет.

Это как полёт в невесомости, когда тело послушно каждому движению, особенно, если ты умеешь им управлять. Земное притяжение ослабевает, а чувство, что ты всемогущий, усиливается.

И тем тяжелее пробуждение. Он резкого звука. Кажется, что-то упало.

– Макс?..

Посреди комнаты – женщина с потрясённым лицом. На полу – пакет. Наверное, с продуктами.

– Здравствуй, мама, – говорит он почти спокойно и с лёгкостью удерживает дёрнувшуюся Альду, что издала воистину душераздирающий вскрик животного, что попало в капкан.

Альда

Она боялась голову от подушки оторвать. Пыталась сползти пониже и спрятаться поглубже в одеяло. Рука Макса, тяжёлая и уверенная, не дала ни спрятаться, ни отступать.

– Здравствуй, мама, – иронично и очень спокойно. – Немного неожиданно, ты не находишь?

– Да-да, – спохватывается женщина и, чем-то шурша и гремя, отходит на дальние позиции. Альда её не видит. Боится глаза открыть. Провалиться бы сейчас сквозь диван… В подвал, где мыши. И переждать, когда в квартире снова никого не окажется, кроме неё и Макса.

– Альда, – голос у Макса весёлый, – только не говори, что ты струсила. Никогда не поверю.

Он падает рядом и трогает её за подбородок.

– Ну-ка, открой глаза. – Альда отчаянно мотает головой. – Открой, пожалуйста, – целует он её веки. И становится жарко. В груди – томление. Неожиданно, резко, почти до сладкой боли. Она не знала, что так бывает.

Альда неосознанно вздрагивает и выгибается. Задевает Макса грудью. Подставляет губы. И он целует. Неспешно, успокаивающе. Но она знает: он не так спокоен, как хочет показать. Там, внизу, он прижимается к ней бёдрами, и Альде впервые хочется, чтобы его твёрдость ворвалась в неё, вошла, достала до чего-то там, что замерло в предвкушении и острого, нестерпимого желания.

Макс выдыхает воздух сквозь стиснутые зубы. Упирается лбом в её лоб.

– Альда… – низко и глубоко, до дрожи. Ей хочется провалиться в его голос, потеряться, раствориться. – Хочешь, я попрошу маму уйти?

– Нет, – у неё получается ответить ему в тон. Сильный голос женщины, что рождается сейчас, в его объятиях. – Это неправильно. Ты прав: нужно встретиться лицом к лицу, даже если ничего не получится. Она твоя мать. Сколько ты её не видел?

– Долго, – Макс отстраняется, падает на спину, закладывает руки за голову, пытается успокоиться. – Но она не должна была приходить без предупреждения.

– А если бы она позвонила, ты бы позвал её? Разрешил прийти?

– Нет, – Макс прикрывает глаза. – Я и сейчас не уверен, что хочу с ней встречаться и разговаривать. И не мешало бы надавать пинков Лизе. Только у сестры есть ключи от этой квартиры.

Альда садится, а затем, пытаясь не касаться Макса, встаёт. Она почти спокойна, когда расчёсывается и одевается. Ей нечего стыдиться. Она не преступница. Макс наблюдает за ней сквозь ресницы, а затем встаёт сам. Надевает протез. Натягивает футболку.

– Пойдём, – протягивает руку красиво, как в танце. И она вкладывает свою ладонь в его.

Мама Макса время даром не теряет: на кухне – революция. Она готовит завтрак, продукты ровными рядами на столе разложены. На плите что-то булькает, чайник закипает и посапывает носиком, откуда валит густой пар.

Она поворачивается на звук их шагов. Красивая. Фамильное сходство не стереть. У них с Максом одинаковые глаза – тёмные и внимательные.

Пауза. Дыхание. Напряжение.

– Познакомься, мама. Это Альда.

– Альда? – вглядывается женщина в её лицо, и тонкая морщинка пролегает между бровей.

– Эсмеральда Щепкина, – уточняет Макс, и Альда видит, как тень понимания-узнавания проходит по лицу его матери. Слышала, знает. И поэтому, наверное, ещё больше теряется, но протягивает руку:

– Наталья Николаевна.

Альда вкладывает свою ладонь в её, ощущает крепкое пожатие. Неожиданно, даже руку захотелось выдернуть. Так не делают женщины. Это скорее крепкий мужской жест, совершенно не вяжущийся с этой красивой холёной женщиной. Но глаза у неё такие же: твёрдые и ясные, поэтому, наверное, удивляться не стоит.

– Генеральская дочь в третьем поколении, – веселится Макс, от которого не ускользнуло то, как немного накренилась Альда. Скорее всего, он знает повадки своей мамы, поэтому ему смешно. Она бы обиделась, если бы была немного впечатлительнее, чем есть. А так… холодный панцирь нагреться не успел настолько, чтобы чересчур остро реагировать на подобную ситуацию.

– В третьем поколении? А это как?.. – осторожно высвобождает руку из захвата вполне женственной, на вид очень нежной ладони.

– Это наша семейная шутка. У ма и папа генерал, и дедушка, и прадедушка. И у всех по дочери было.

Семейные традиции. Ей это знакомо.

– Значит, ты должен стать генералом? – спрашивает она и ужасается собственной бестактности, но Макс не обращает ни малейшего внимания на её чудовищные слова.

– Боже упаси! – поднимает он руки вверх, словно сдаётся. – У нас для этого есть мамин брат, а у дяди – мальчишки. В общем, и им совсем не обязательно быть военными и менять погоны в угоду семейной легенды. У нас демократия, и каждый делает, что хочет. Мама, например, за неподходящую партию замуж вышла – и ничего, нормально.

У Альды болезненно сжимается сердце. Ещё и так бывает. У них бы это расценивалось, как чрезвычайное происшествие. Взрыв, подрывание устоев. Может, поэтому её мать с таким остервенением цепляется за Колю? Как же: мальчик из хорошей семьи.

– Завтракать? – Наталья Николаевна переводит взгляд с Макса на Альду.

– Да, но вначале мы в душ, – вгоняет он Альду в краску. – По очереди, – добавляет после паузы, отчего хочется его стукнуть. – Альда, ты первая.

Она уходит с тяжестью в сердце. Понимает, что сейчас они о чём-то будут говорить. Мать его и двух слов не смогла выдавить. Только смотрела и оценивала. Кто знает, какие мысли бродили в её голове?

Альда откручивает кран до отказа. Шум воды заглушает всё. В том числе, и её собственные хаотичные мысли. Она не боится. Она не растеряна. И нет ей дела до того, что сейчас говорит Макс этой очень красивой женщине, на которую он так похож внешне.

Она выходит из ванной комнаты умиротворённая. Мать и сын сидят за столом. У Натальи Николаевны лицо потрясённое. И слёзы в глазах блестят.

– Садись, – подскакивает Макс, как только улавливает её лёгкие шаги. – Я скоро, – гладит её руки и целует в плечо. Это… интимно и на глазах его матери. Он словно даёт понять: это моё, не обижать и не трогать. Альде от этого и приятно, и неуютно одновременно. Она не знает, как себя вести. Одно у неё получается хорошо: положить изящно руки на стол. Укрепить позицию. И никто, наверное, не поймёт, что это её якорь, опора, что позволит удержаться при любом раскладе разговора, который обязательно случится, как только за Максом закроется дверь в душ.

– Максим сказал, что вы собираетесь танцевать вместе, – нарушает молчание мать первой.

– Да, – ей не хочется упрощать задачу и тараторить, рассказывать взахлёб, чем они занимаются и как это здорово. Не плодить словесный мусор – самое важное в этой ситуации. Не лебезить, не ездить на хвосте, не пытаться понравиться его матери, хотя хочется.

И вдруг – ладони женщины накрывают её руки. Красивые ухоженные пальцы сжимают покрепче, словно поддерживая или одобряя.

– Мы думали, он никогда больше не вынырнет после той истории. Не очнётся и не выйдет из… состояния вечного недовольства жизнью. А сейчас он шутит и улыбается. Ходит без костылей и хочет танцевать. Это… чудо. То, с чем не справились специалисты и друзья, получилось у тебя.

– Сильно не обольщайтесь, – отводит Альда глаза, но руки в капкане чужих ладоней нагреваются. Им там уютно, как дома. – Всё… нестабильно.

– Боишься не оправдать надежд? – в голосе нет горечи, есть только участие. И тогда она снова поднимает глаза на женщину, которая родила Макса.

– Я ничего не боюсь. Хотя нет, неправда. Бояться – это нормально, естественно. Но боязнь может быть разной. Страхом, который перекрывает всё и не даёт дышать, двигаться дальше. Неуверенностью, что мешает верить в собственные силы. Волнением, которое иногда помогает, а чаще – мешает увидеть истину. Сомнением, когда глаза не понимают, что происходящее – реальность. Всё это есть, от этого никуда не деться никому.

– Что же тогда смущает тебя?

В лице женщины – свет и мягкость. Доброта. И Альде становится легче дышать. Будто уходит что-то наносное, сковывающее движения. Можно не ступать осторожно, а шагать смело вперёд, по неизвестной дороге, на которой стоит она – вопрошающая и… понимающая женщина, в чьей груди бьётся материнское чуткое сердце.

– Наверное, нет ничего, что смогло бы меня сбить. Потому что есть нечто сильнее страхов. Я смогу, если ему хватит силы духа.

– Ему хватит, – она тоже уверена в том, что говорит. – Уже хватит, если вы будете рядом.

– Не осуждаете меня? – оказывается, и эти слова можно произносить легко.

– Нет. А должна? – улыбка делает лицо Натальи Николаевны ещё краше. – Я бы не сделала этого в любом случае. Просто… давно понимаешь, что мальчик вырос, но где-то там, в глубине души, для матери он всё ещё остаётся ребёнком. Может, таким и останется навсегда. Но это не значит, что я буду вмешиваться в его жизнь или катать истерики. Генеральская дочь в третьем поколении покрепче всё же нервами, чем обычные девочки.

Она смеётся. Солнечно и ясно от её смеха. И снова напоминает сына слишком явно.

Руки Макса ложатся на плечи надёжным обручем. Он словно прикрывает Альду от всех неприятностей.

– Вижу, вы общий язык нашли?

А если бы не нашли, он бы всё равно защитил её, спрятал, не бросил.

– Думаю, да, – сверкает глазами его мать и легко поднимается с табурета. – Я пойду. Мне спокойно. Вот теперь – по-настоящему спокойно.

– Останься. Позавтракаем, – предлагает Макс.

Она проходит мимо. Останавливается на миг. Касается рукой плеча сына. Альда не видит её глаз – для этого ей нужно задрать голову, и как-то неудобно делать это столь явно, но она уверена: там – гордость и радость. А ещё – слёзы, что так и не покатились из глаз генеральской дочери. Не посмели. Но, возможно, она сможет сделать это наедине сама с собой – поплакать от счастья, что всё изменилось.

– Я полна до краёв, – целует мать сына в щёку, – Вечером придёт Лиза, отдай ей ключи. И… приезжайте в гости. Папа будет рад вас с Альдой видеть.

Она вкладывает в ладонь Макса ключи и уходит. Макс провожает её до дверей. Щелчок. Тишина. С ней словно ушло что-то важное, но Альда не жалеет, потому что знает: всегда это важное можно найти. Оно не исчезло навсегда. Всего лишь взяло передышку, чтобы наконец-то вернуться снова туда, где больше не болит материнское сердце. Может быть, волнуется и переживает, но уже по-другому.

– Знаешь, – Макс целует её в макушку и снова обвивает руками, – всё не так, как я себе придумал. Не хотел видеть очевидное для всех. Мир изменился, Альда, и мне это нравится.

– Тогда делаем шаги вперёд? – поднимается она с места.

– Поцелуи, обнимашки, нежности? – улыбается Макс, разглядывая её лицо сквозь опущенные веки.

– Утренняя зарядка, тренировка, прогулка, встреча с Юлей и… ещё кое-что.

– Фартучек? – рискует Макс подшучивать.

– Пусть это будет сюрпризом, – не ведётся Альда и небольно бьёт Макса кулаком в живот.

– Обожаю сюрпризы, – сгибается он пополам, делая вид, что сдаётся.

Обычный день, похожий на капли дождя за окном. У дня столько же оттенков и нюансов. Не скучное серое полотно, а брызги событий – во все стороны. Но видит ли их кто-нибудь за спешкой? Успевает ли уловить в суматохе?

Этому не нужно учиться. Достаточно лишь притормозить и осмотреться по сторонам. Нажать на «паузу», чтобы услышать, как играет на струнах облаков ветер. Как белый свет, преломляясь, превращается в радугу. Как улыбки прохожих перечёркивают плохое настроение.

Иногда стоит забывать зонт, чтобы промокнуть. Тогда будет повод выпить чашку горячего кофе и растереть полотенцем мокрые волосы того, кто с тобой рядом.

Юлия

Она отвыкла просыпаться в постели не одна. Забыла, как это, когда сильное тело, родное и знакомое до малюсенькой родинки, прижимается к ней горячим живительным источником, исцеляющей силой. Томительно нежные губы. Чуткие пальцы по оголённым нервам. Жаркое дыхание, размётанные по подушке волосы. Её герой. Её муж. Её наслаждение и радость.

– Родители! – вопит их дочь. – Мы проспали! Подъём! Завтракать уже некогда, но мы можем успеть, если поторопимся!

– Вот чёрт, – бормочет, подскакивая, Грэг. – Кажется, голос ей тоже от меня достался. Разве можно так орать? Как ты до сих пор заикой не осталась?

Он натягивает штаны, но Юля, показав ему язык, умудряется первой заскочить в душ.

– У меня была отличная практика! – кричит она, захлопывая дверь и включая воду.

– А может, мы вместе? – вежливо стучится её великолепный мужчина.

– Если вместе, точно опоздаем, – читает ему нотации вынырнувшая из другой комнаты дочь. – А так шансы у нас очень и очень. Жаль, что машины нет. Это упущение.

– У нас есть кое-что лучше машины.

– Да, – соглашается Ева, – но втроём на твоём байке не уедешь. Вы уж сами, а я и так. Мне тут две остановки троллейбусом всего.

Ева яростно продирает светлые волосы расчёской и вяжет два хвоста. В уши – наушники, приплясывает в такт мелодии, что-то напевает себе под нос, а Грэг отвести глаз от неё не может.

Так и застаёт их Юля. Замирает, вылетев из душа. И снова хочется плакать от умиления, от чувств, что размножаются, как пенное кружево цветущих деревьев. Вот только что были почки, а сейчас – буйное цветение, бело-розовые лепестки и аромат, что зависает в воздухе и пьянит.

Грэг чувствует её присутствие и поворачивает голову. В глазах его – потрясённое сожаление. Он пропустил, недодал, не смог наблюдать всё это каждый день, хотя мог.

– Пока, родители! – звонко звучит голос Евы, перекрикивая музыку в наушниках. – Не зависайте!

Она хватает ранец и, выделывая руками и ногами рваные движения, выскакивает на волю.

– Иди в душ, – касается Юля руки Грэга. – Ты привыкнешь. Постепенно.

– К этому не нужно привыкать, – мотает он головой. – Этим нужно жить.

А позже, прижимаясь к широкой спине мужа, когда они летят по городу, Юля думает, что счастлива. У неё ещё один шанс начать если не сначала, то хотя бы с тем человеком, которого она, кажется, любила всегда.

И с этого момента всё вокруг меняется. Мир становится ярче, люди – улыбчивее и приятнее. И у Макса – совсем другое лицо. Сквозь резкие линии проступает мягкость, а в глазах – сумрачных и невесёлых до этого – свет.

Он наблюдает за ней сквозь полуопущенные веки и губ его торкается улыбка. Ей стоит большого труда не краснеть, и всё время хочется поправить причёску, посмотреть в зеркало, не сильно ли выдают её зацелованные губы. Но, наверное, по глазам и так всё видно, поэтому ей приходится изображать безмятежность, хотя всё время хочется улыбнуться в ответ.

– Я хочу поговорить о точке невозврата, – нарушает он тишину. – О том, когда ты пересекаешь черту и отпускаешь прошлое. А вместе с ним – боль и непонимание, обиды и разочарования.

– Не нужно видеть в прошлом только плохое, – возражает Юлия, – в прошлом остаётся и хорошее, но мы почему-то склонны вспоминать только неприятные моменты, раз за разом ковыряться в ране, что почти затянулась, вытягивать наружу тёмные и не лучшие фрагменты.

– Хорошее нужно помнить? – страдальчески сходятся на переносице его брови. – Проще перешагнуть и не оборачиваться. Жить тем, что есть сейчас.

– Проще, – соглашается, крутя в руках остро отточенный карандаш. – Но смотри, – показывает она ему острие грифеля. – Если я попытаюсь тебя уколоть, ты невольно одёрнешь палец, потому что знаешь: это боль, это неприятно. Потому что у тебя есть опыт обращения с колющими предметами. А если бы ты выкинул это из памяти, пришлось бы снова познавать уже известное. Снова и снова совершать ошибки, наступать на те же грабли, терпеть неудобства. Прошлое – это уроки, ответы на многие вопросы. Не нужно вычёркивать всё.

– Избирательно? – всё ещё сомневается Макс.

– Именно так. И это касается и хороших моментов. Ведь они были?

– Да, конечно, – нехотя соглашается он. – Я… пытаюсь сейчас прожить, перебрать события и…наверное, мне уже почти не больно.

– Воспоминаниям нашлась замена? – Юлии не нужно читать мысли, чтобы понять, что с ним происходит сейчас.

Макс поднимает глаза. Смотрит пристально.

– Всё непросто. И я, наверное, спешу. Никогда не отличался ни терпением, ни умением ждать, останавливаться, анализировать. Всегда жил стремительно. Хотя были моменты, когда не мог ни увидеть очевидного, ни расстаться с иллюзиями. Легче было обманываться и верить в ложь.

Ему нелегко даются признания, но он честен сейчас. С самим собой – прежде всего.

– Я пытаюсь быть уверенным и сильным, и без конца косячу, делаю что-то не так. И боюсь оступиться, оттолкнуть от себя. Вы же понимаете о чём я?

Юля понимает.

– Будь собой, Макс. Этого достаточно. Будь искренним и честным. Не бойся делать ошибки – их делают все. Умей просить прощения, признавать, что был не прав. А остальное постепенно наладится. Это только в фильмах и книгах и в очень редких случаях между людьми сразу же возникает гармония. В обычной жизни большинству людей приходится присматриваться, притираться, идти на компромиссы, договариваться. Ругаться и принимать решения. Нужно не бояться честности. Причём не только своей, но и второго человека.

Он кивает, соглашаясь. Поднимается легко со стула. Подходит к окну. Макс почти не хромает. Ему уже не нужны ни костыли, ни помощь. А скоро отпадёт нужда и в доверительных беседах. Явный прогресс. К тому же есть стимул.

Когда человек влюблён, открываются тайные двери, появляется дополнительный резерв. Возможности человека возрастают многократно. Химическая реакция запускает механизм, что не видит преград ни в чём. Так рождаются стихи и картины, появляется музыка, и свершаются подвиги. Не обязательно громкие и великие. Самые обычные и повседневные – тоже.

– Я пойду? – отрывается от созерцания Макс. – Кажется, я созрел, чтобы заниматься в группе.

Юля улыбается и смотрит, как стремительно он шагает к двери. Почти на пороге Макс оборачивается.

– И да. Вы светитесь, – шлёт он ей ослепительную улыбку. – И знаете… очень хочется посмотреть, как вы танцуете.

Она таки краснеет. Смущается. Звук, вырвавшийся из её горла – то ли смех, то ли испуг.

– Я… сто лет… – мямлит, пытаясь оправдаться и сказать, что вряд ли, не стоит.

– Значит, пора, – подмигивает этот удивительный парень и уходит.

Юля выдыхает шумно и сползает по креслу. Прикрывает глаза. А может, он прав?..

Макс

От Грэга они выползали – вымотал их до предела придирчивый строгий тренер.

– Я думал, он подобреет, – бурчит Макс, падая на сиденье автомобиля. – Вот чёрт трёхжильный. Ничто его не берёт.

– Ты не понимаешь, – возражает Альда. – Он летает. У него энергии хоть отбавляй.

– Вот я думал, Юля ему отбавит немного, но Грэг, наверное, вампирище.

– Зато он нас похвалил, – Макс вдруг понимает, что ему нравится, как Альда возражает. Собственное мнение. А раньше бы она промолчала, маску нацепила.

– Ну да. После того, как все соки выжал.

– А нам пока так и надо, – смотрит Альда ему в глаза и заводит машину. – Много тренировок, очень много. Мы даже приблизительно не подошли к тому, чтобы танцевать.

– Да, – легко соглашается Макс, – не всё сразу.

Он смотрит в окно, на проплывающие пейзажи. Пальцы барабанят, выбивая только одному ему слышный ритм. Внутри рождается музыка и образы. Впервые за долгое время. Это похоже на пробуждение после долгого и целительного сна, когда бодрость из ушей лезет, а мозг подбрасывает и подбрасывает новые идеи.

– Я хочу тебя в кафе сводить.

Он говорит это небрежно, чтобы Альда не поняла, как нелегко ему даётся подобное желание и решение. Это первый раз за те годы, что он провёл, замкнувшись в себе. Девушка. Выход «в люди». Давно нужно сделать шаг и расширить ареал обитания.

Макс невольно морщится и смеётся: как у животных. Раздвинуть рамки, выйти на волю, ступить на неизвестную территорию. А точнее, вспомнить, как это бывает.

– Давай выберем что-то попроще, – просит она, поколебавшись.

– На что-то посложнее меня не хватит, – честно признаётся Макс. – Это мой дебют, в некотором роде. Не хочется его запороть или испортить.

Он снова покупает Альде цветы. Сегодня не розы, а тюльпаны – розовые, чистые, крупные, на толстых мясистых стеблях. Она прижимает букет к груди так, словно нет подарка дороже. Тонкие пальцы, изящные кисти – этим можно любоваться долго. Хочется романтики и каких-то сумасшедших безумств, но приходится сдерживать себя, чтобы не выглядеть совсем уж раздувшимся от самодовольства ослом.

Но тихого уютного времяпровождения не получается: у Альды без конца звонит телефон. Она то отвечает, то сбрасывает звонки. Хмурит брови. Наверное, сердится. Макс видит это по плотно сжатым губам и глазам, что сверкают холодно, как обсидиан. Тёмный непроницаемый холодный камень. Порода, в которой нет тепла.

– Извини, – не выдерживает Альда, когда телефон звонит, наверное, в сотый раз. Она пытается накрыть его руку своей, но Макс невольно одёргивает ладонь.

– Всё нормально. Ответь.

И Альда, вздохнув, отходит в сторону. У Макса в груди пусто, будто вынули сердце. Он даже не чувствует биение собственного пульса. Она бы могла не отвечать. Отключить телефон, чтобы побыть с ним. Она ведь знает, как ему важно было именно это свидание, возможность побыть вместе в почти людном месте.

Макс себя пересилил, но Альда не оценила его маленький подвиг. Не смогла подвинуть какие-то свои очень важные дела и разговоры. Он даже знает, кто ей названивает с такой ослиной маниакальной настойчивостью. Этот её Коля. Разрисовать бы его под хохлому, чтобы перестал доставать его девушку.

Макс видит, как сердито Альда рубит рукой воздух, словно пытается перерезать невидимые путы. Он хочет и не хочет знать, что происходит.

– Прости, – возвращается она и наконец-то отключает телефон. – Я жду важный звонок. Но всё потом. Надо было сделать это сразу.

– Хочешь, я набью ему морду? – Макс пытается быть вежливым, но ярость его прорывается сквозь нейтральный тон.

Альда выдыхает шумно, смеётся и качает головой.

– Не стоит, Макс. Он даже этого не стоит, поверь.

Они пытаются есть, разговаривать, но хрупкое очарование свидания нарушено. У Альды грустные глаза, а Макс не может побороть желание спустить пар. И желательно на этом красавчике. Хотя он понимает: рано или поздно Альде всё равно придётся и объясниться с ним, и встретиться.

– Поехали домой, – грустно смотрит он на низкокалорийный десерт. Альда к нему так и не притронулась. Видимо, разговор испортил ей аппетит.

– Надо научиться с этим жить тоже, – говорит она после недолгого молчания. – Это часть жизни. Прошлое никуда не девается. Оно существует параллельно с нами, даёт о себе знать. Прорывается сквозь телефонные звонки. Я не слепая и вижу, как отличается моя семья и твоя. У нас не так.

– Тебя это держит? – спрашивает Макс и боится посмотреть на слишком серьёзную Альду.

– Уже почти нет, но я не могу до конца закрыть эти двери. Не общаться с матерью.

– А отец? Ты никогда не говоришь о нём. Он никогда не звонит тебе. Вычеркнул?

– О, нет, – сжимает она руль чуть сильнее, чем следует. – Он выжидает. Я не смогла выполнить предназначение из-за несчастного случая. Но это не значит, что отец оставил попытки пристроить меня повыгоднее.

– Коля в чём-то хорош для него?

Альда молчит слишком долго. Хочет соврать? Он поймёт, он почувствует её ложь. Хочется сказать: не стоит, не надо, но она и не пытается обмануть его.

– Я не знаю, – звучит как-то странно и задумчиво. – Не могу понять, что держало Колю возле меня. Чем он так хорош для родителей. Мать настаивает на том, чтобы мы… воссоединились. Насколько я понимаю, отец тоже не против. Я бы тоже не отказалась узнать, что всё это значит.

– А так бывает? – внутри Макса растёт протест. Желание защитить и спрятать Альду подальше от всех. Эгоистичное жлобское желание, но он ничего не может с собой поделать.

– Как видишь.

Она чего-то не договаривает. Но подробности можно узнать и чуть позже. Сейчас и этого откровения хватает с головой.

– Значит придётся встретиться и поставить все точки в этой мутной истории. А то там каша, слов не рассмотреть, смысла не понять.

– Как хорошо ты это сказал, – кивает Альда согласно. – Я уже думала. Мне не хватало духу. Я оттягивала. Но тяни не тяни, а нужно переступить и через эту черту. Иначе они потянут назад, как гири. Родители и их планы.

– Я не могу решить проблемы за тебя, – выталкивает воздух сквозь стиснутые зубы Макс. – Но я могу быть рядом, чтобы поддержать.

– Не надо, – мимолётно, скользяще проводит она рукой по его кисти. – Я справлюсь. А если будет тяжело, ты потом меня утешишь.

И звучит это слишком интимно. Так, что бьёт во все уязвимые места. И тем страшнее звучат Альдины слова, что обрушиваются на него, словно ледяной безжалостный душ.

– Я обещала тебе сюрприз. Сегодня я познакомлю тебя с самым любимым и дорогим мужчиной в моей жизни.

Альда

У Макса такое лицо, что Альда невольно сердится на себя.

– Это мой брат Валера, – произносит негромко, но очень мягко. У меня нет никого дороже и ближе. Если ты позволишь, он приедет сегодня вечером.

– Ты же не специально? – произносит Макс бесцветно. Лицо у него остаётся почти таким же, а плечи заметно расслабились. – Это ведь не игра?

Альда притормаживает и аккуратно заводит машину на стоянку возле какого-то здания. Молчит и смотрит на него.

– Я ничего не понимаю в играх, Макс. И лгать тяжело, практически невозможно. Лучше промолчать, если уж совсем никак нельзя по-другому. Иногда правда слишком жестокая, чтобы её произносить вслух. Я бы не стала намеренно вызывать в тебе ревность или смотреть, как ты отреагируешь на мои слова. Сказала, как чувствую и считаю. Я думала, ты помнишь. Кажется, я несколько раз рассказывала о брате и о том, как он мне дорог. Единственный близкий мне человек, для которого я не кусок мяса и не инструмент для ублажения чьих-то амбиций.

– Прости меня, – вот теперь черты его становятся мягче, а лицо перестаёт напоминать трещины в обветренных скалах. – В последнее время я много вспоминаю прошлое. Есть вещи, которые до сих пор слишком живучи. Я бы хотел забыть об этом, правда. Но память стереть невозможно. Это значит только одно: я должен поменять вектор своего отношения к подобным моментам, чтобы не подозревать, не видеть двойное дно там, где его нет и не может быть.

– Я не обижаюсь и не сержусь, – Альда прикасается к руке Макса, и он накрывает её пальцы горячей ладонью.

– Я ревнивый засранец, да?

У него дёргается уголок губ, но улыбка получается невесёлой, с горчинкой.

– Есть немного, – ей бы хотелось стереть с его лица печаль и досаду, но после марафона телефонных звонков, что устроили в кафе мать и Коля, она хорошо понимает, почему Максу сейчас непросто.

Он тяжело вздыхает, крутит головой, а затем смотрит глаза в глаза.

– Ты одёргивай меня, если я зарываюсь или делаю что-то не так. Когда кто-то сдерживает, справиться легче с… подобными вспышками.

– Хорошо, – соглашается Альда, – а теперь поехали?

Она заезжает в магазин и покупает две вазы. Выбирает быстро, не задумываясь. Макс хмыкает и берёт третью. Это намёк. От него – горячо в груди. И глаза обжигает соль. После неловкого момента они снова слишком близко. Ей хватает мимолётного прикосновения, чтобы сердце стучало громче.

– Знаешь, что нам нужно? – спрашивает Макс, когда они снова дома, и цветы нашли своё пристанище в вазах.

Альда любуется ими. Когда она выступала на сцене, цветов было слишком много. Горы цветов. Охапки. Слишком много, чтобы ценить их свежесть и красоту, изысканность или дороговизну. Ей дарили цветы в букетах и корзинах. Они стояли везде: дома, в гримёрной. Часть цветов она нередко привозила в родительский дом.

Коля ей цветов не дарил. Ни разу. Наверное, считал, что их значение обесценилось для Альды. Возможно, так оно и было, но сравнить ощущения, когда дарят тебе цветы за талант, а когда лишь потому, что ты девушка, которая нравится, у неё не было возможности.

Кто бы подумал, что она будет сейчас думать об этом и прислушиваться к ощущениям. Да что к ним прислушиваться? Ей не просто приятно. Это восторг – чистый, горделивый, похожий на разноцветного петушка, что трясёт ярким хвостом и радует глаз.

– Альда? – в голосе Макса крадётся напряжение, отражается от стен, чтобы голодными зубами впиться в её душу, и Альда настораживается, выныривает из созерцательности

Альда не боится, нет. Но они слишком часто ходят по кромке обрыва. Ей бы не хотелось сейчас сигануть вниз, не разобравшись толком, что ждёт её здесь, наверху. Внизу она однажды побывала. Там нет ничего интересного.

– Что же нам нужно? – произносит нехотя и замирает в ожидании.

– Проговорить. То, о чём мы до сих пор молчим. Обменяться историями. Моё отсутствие, – он кладёт руку на колено той ноги, где дальше ничего нет, кроме протеза, – на твою сине-багровую змею, – кивает головой на ту ногу, где навсегда останется метка, что не позволит ей забыть тот день.

Альда медлит, собираясь с духом.

– Это нелёгкий разговор. И… давай мы поговорим об этом позже, не сейчас, когда у нас не так много времени. Валера скоро придёт. Я бы не хотела, чтобы он видел меня расстроенной, а так непременно будет, если я начну рассказывать свою историю. Я не уклоняюсь, нет. Прошу отсрочки.

Макс кивает, соглашаясь. Но, наверное, он разочарован, а может, и нет, – по лицу не понять. Спрятался поглубже. Минута. Две. Как долго тянется время, когда слишком тихо, но всё меняется, как только раздаётся звонок в дверь.

– А вот и я! – залетает лохматым чёртом Лиза. – Вы тут ещё не покусались? Не подрались? Надеюсь, скучали по мне?

В ней энергии – на сто тысяч ватт. Сияет, как летнее солнце.

– А я тут чуть не подралась. Дебил какой-то чуть меня не подрезал, представляете?

– Кто посмел мою сестрёнку обидеть? – включает Макс Большого Брата, и у Альды снова сжимается сердце: так у них легко общение складывается, совсем другой формат.

Правда, на Валеру ей грех жаловаться, но он всё же старше, и поэтому вот этой лёгкости, воздушности в их отношениях нет. Больше покровительственное снисхождение с его стороны. А она… всегда слишком сдержанная, чтобы выражать эмоции открыто.

– Да ну его! – отмахивается Лиза. – Будто поговорить больше не о чем! Ничего не случилось – и ладно. Так, нервы пощекотали немного.

Больше она ничего сказать не успевает – снова звонят в дверь.

– Это, наверное, Валера, – улыбается Альда.

Макс невольно подтягивает живот, хоть там и втягивать нечего. Альде становится смешно. Видимо, лёгкость касается крылом и её души: становится всё легче и легче улыбаться, говорить какие-то милые банальности, шутить. Оживать. Оттаивать. Сейчас она чувствует это явно.

Рядом с Максом и Лизой пробуждается не только тело, но и душа. Комфортно, как в любимой одежде. Как с любимыми книгами, когда можно не скрывать радости или огорчения, быть настоящей.

Она открывает дверь сама. Вместе с Валерой из открытой подъездной двери врывается в полутёмный коридор солнце. Вызолачивает светлые волосы, тёмную щетину и улыбку. Альда невольно любуется им. Не красавец, но обаятельный. У него такие же тёмные глаза, как и у неё. И когда Альда и Валера рядом, всем видно, что они родственники.

Брат пересекает порог, всё ещё продолжая взглядом обнимать Альду.

– И снова здравствуйте! – раздаётся боевой голос Лизы. Девушка сверкает глазами и громко сопит, видимо, даже не замечая, как забавно при этом выглядит.

Альда смотрит то на брата, то на Лизу. Что происходит? Валера – тот самый дебил, что подрезал машину Максовой сестры? Валера, что водит машину, как английский лорд?..

У Макса в глазах гроза. Кажется, сейчас разразится буря. И Альде невольно хочется закрыть лицо руками, чтобы никто не видел, что в такой драматический для всех момент, ей хочется расхохотаться в голос.

Макс

Он никогда не проходил мимо, если его маленькую сестрёнку обижали. Пусть она противная и вредная, пусть они часто ругались и не находили общий язык, но защитить Лизу, врезать обидчику – святое дело.

Она нередко манипулировала этим. Пугала старшим братом потенциальных обидчиков, предупреждая Большой Взрыв. И это срабатывало: Макс никогда не был хорошим мальчиком, даже когда у него были верёвки вместо мускулов и когда его дразнили девчонкой.

И в двадцать Лиза оставалась младшей сестрёнкой. Не важно, что она могла за себя постоять и дать отпор любому. Валера сразу же превратился в противника, обидчика, который посмел не так глянуть на Лизхен.

Макс в первые мгновения смотрел на него оценивающе. Недобро. От удара по лицу его удерживало лишь то, что он тот самый брат Альды. Любимый мужчина. А потом он увидел, как Альда пытается не рассмеяться. Как дрожат её плечи, как прячет она лицо.

– Макс, – протягивает он руку для приветствия. Лиза подскакивает на месте. Сестрёнка явно ожидала чего угодно, только не знакомство с обидчиком в коридоре Максовой квартиры.

– Валера, – брат Альды отвечает крепким рукопожатием. Не хлюпик, хоть и мышечной массы ему визуально не хватает. Худой и высокий. Неуловимо похожий на Альду. У Валеры открытый взгляд и приятная улыбка.

– А это моя сестра Лиза, – кивает Макс в сторону сестры, улавливая краем глаза её возмущение и готовность дать отпор. – Это ты её подрезал?

– Я, – склоняет Валера голову, пряча улыбку. – После того, как мы… немного не поняли друг друга.

– Всё ясно. Лиза, что было на этот раз?

Сестра идёт пятнами, вскидывает взлохмаченную голову, сжимает губы, но так и не решается выпихнуть из себя поток слов, что висят на кончике её языка. Она прямо-таки давится, не давая ходу съехавшей с гор лавине.

– Ничего не случилось, – идёт ей на выручку Валера, – Маленькое недоразумение.

И то, что он пытается выгородить явно зарвавшуюся сестрёнку, нравится Максу. Он слишком хорошо знает Лизу, её характер и умение дерзить, невзирая на лица.

– Тогда прошу, – показывает Макс рукой на комнату. Невозможно всё время топтаться в коридоре. Слишком уж тесно там для четверых.

Первой залетает всё ещё бурлящая Лиза, за ней тенью скользит Альда. Валера примыкает к девушкам, а Макс завершает шествие.

На долгую минуту в пространстве зависает тишина, нарушаемая только шумным дыханием сестры. Что-то слишком долго она в себя не приходит. Жалеет, наверное, что сама не подрезала наглеца, который посмел слово ей поперёк сказать. А что это так, Макс почти уверен.

А затем они начинают говорить. Одновременно Макс и две его самые дорогие девочки.

Альда. Дорогая. Девочка. Толчок сердца. Острая игла. Но не боль прошивает его тело, а радость. Игла, способная собрать воедино лоскутки его души, сотворить чудо пэчворка – яркое одеяло чувств – бесконечное и вечно меняющееся, добавляющее новые акценты.

Валера смотрит на них, и глаза его смеются. Он солнечный. Альда больше луна – печальная и отстранённая. А Валера – солнце. Тёплый луч, озаряющий пространство мягким, но постоянно ровным светом. Уверенный и спокойный. Трудно поверить, что он способен на импульс. Например, подрезать машину его сестры.

Они начинают с пустяков. Какие-то первые, немного неловкие перебрасывания словами. Лиза больше молчит и хмурится, прислушивается к их весёлым голосам. А позже становится комфортнее.

Компания перебирается на кухню, Макс и Альда пьют чай, а Лиза и Валера – кофе. И начинается непринуждённый разговор о важном.

– У меня словно две жизни, – Альда не смотрит ни на кого. Взгляд её упирается то ли в стену, то ли в окно. – Одна до травмы, вторая – после. И во второй жизни я многим обязана Валере.

– Не надо, Тянка, – пытается остановить её брат, но Альда не сдаётся, качает головой.

– Я хочу сказать об этом, правда. Иногда полезно проговаривать свои чувства вслух. И мысли тоже. А ещё – быть благодарной не в душе, а напоказ, чтобы и другие видели мою любовь к тебе. Не потому что ты мой брат, нет. Потому что ты человек, который подарил мне надежду.

Макс снова слышит дыхание Лизы и взгляд её сосредоточенный на Валере ловит. Сестра всё ещё не простила неожиданного для неё гостя, но хочет понять, что в нём такого замечательного.

– Когда мне все в один голос твердили «нет», Валера сказал, что всё зависит только от меня. И если я захочу, то преодолею всё. Снова смогу танцевать. Не важно. Пусть это будет не балет – на этом мир не зацикливается. Это будет танец. И я поверила.

Макс видит, с какой любовью останавливаются Альдины глаза на брате и ревнует. Бешено ревнует. Ему тоже хочется, чтобы однажды она посмотрела точно так и на него. Без условий, а лишь с абсолютной любовью.

– Помнишь, Грэг спрашивал, продумали ли мы танец, который бы хотели станцевать? И я ответила «да», а ты сказал «нет». На самом деле, танец придумала не я, а Валера. Это… его предложение. И с тех пор я живу этими мыслями и образами. Вижу, как это будет выглядеть.

С самого начала не хотела танцевать одна. И не потому что не потяну соло. Возможно, соло выглядело бы лучше и совершеннее. Особенно, когда внутри нерастраченная годами жажда.

Но я не хочу легче. Хочу, чтобы это цепляло всех. Настолько, чтобы люди забывали об окружающем мире. Следили глазами за сценарием танца, плакали от избытка чувств и восхищались. Пусть это и звучит самонадеянно. Но вижу это в своей голове и не хочу избавляться.

– И у тебя есть рецепт такого танца? – голос у Макса хрипит, срывается вниз. Альда смотрит ему в глаза, отчего сердце глухими толчками падает в живот, бьёт в пах. Некстати и не вовремя. Но это естественно. Ему не хочется ни стыдиться, ни скрывать своих чувств.

– Пока лишь ингредиенты. Я… не смогу сделать это в одиночку. Да и не хочу. Нам вдвоём придётся очень постараться. Но у нашего танца есть каркас. То, что сделает его незабываемым.

Она поворачивается к брату, улыбается ему тепло и ясно, и снова Максу хочется выпятиться вперёд, поймать на себе такой же взгляд, сорвать улыбку, поцелуй с её губ. Увидеть тонкий румянец на щеках, почувствовать учащённое дыхание.

Да, в этом всём – животное начало, но в нём столько внутренних ощущений, что это и не пахнет похотью изголодавшегося самца. Это носит отпечаток мужчины, которому очень важно, чтобы его девушка любила и ценила его. Видела в нём намного больше. Потому что Макс готов дать это «больше», даже если вот сейчас, сию секунду, не готов или не способен. Главное – хотеть. А остальное решиться само собой.

– Валера, покажешь? – спрашивает Альда.

– Тогда вернёмся в комнату, – говорит её брат.

Что они придумали? Пока у Макса ни одной приличной мысли в голове. Но даже если бы он голову сломал, то никогда не додумался бы до того, что придумала эта парочка солнцелунатиков – так он мысленно прозвал Валеру и Альду.

Альда

– Танцевать можно и без музыки. Важен язык тела и душа, которую ты вкладываешь в каждое движение. Нам не раз об этом говорил Грэг, но танец только тогда становится прекрасным, когда в нём переплетаются нужные элементы. Музыка, ритм, спонтанность, синхронное дыхание партнёров, если танцуют двое или больше человек. Без мелких деталей и штрихов, без звуков и воздуха, танец превратится в пантомиму. Это тоже вид искусства, но не танец.

Альде легко говорить. Она взвесила каждое слово, как младенца. Выносила в себе, как дитя, и сейчас настало время объяснить, показать, растолковать.

Макс и Лиза слушают её внимательно. На их лицах нет скуки. Им интересно. А Валера тем временем неспешно копается в своём ноутбуке. Они на него не смотрят. И это к лучшему.

– Ничего воистину новаторского мы не придумали, но…

Она запинается, собирается с духом. Произнести вслух нелегко очевидные истины. Сказать так, чтобы не обидеть ни себя, ни Макса.

– То, чего не смогут сделать наши тела в силу их очевидных особенностей теперь, способны сгладить, подчеркнуть другие возможности, доступные нам благодаря прогрессу.

Альда смотрит на Валеру и видит, как Макс и Лиза оборачиваются на брата, что почти слился с интерьером.

– Мы придумали инсталляцию, – у Валеры красивый уверенный голос. Альда смотрит на него с нескрываемой гордостью – Объединили танец и компьютерную графику. Создали макет декораций для постановки танца. Продумали сюжет и спецэффекты.

– Валера продумал и придумал, – Альда ловит на себе взволнованный взгляд Макса. Он ещё до конца не понимает, что происходит. – Это нужно видеть, чтобы понять до конца идею моего гениального брата.

Чуть слышно фыркает Лиза. Валера иронично поднимает бровь. Альде хочется пояснить, добавить очень важное, чтобы Гордеевы понимали: ей есть чем похвастаться.

– По прихоти родителей ему предстояло стать либо военным, либо художником, – смотрит она Максу в глаза. – Валера выбрал свой путь, но душа художника в нём жива. И если бы не принудилово – как знать? Возможно, он стал бы великим. Однажды.

– Эс, перестань. Я стал тем, кем хотел, – Валера морщится недовольно, но Альда знает: птица с перебитым крылом остаётся птицей, даже если ей уже никогда не взлететь. Но она обязательно находит своё небо – окно, куда летит душа, если не может тело.

– Чума! – восклицает Лиза, что каким-то чудом оказалась за спиной Валеры и заглянула в ноутбук. – Это ты? Это твоё?

– Моё, – у Валеры улыбка до ушей, и две головы – светлая и тёмная – склоняются над монитором.

– Лиза учится на дизайнера. Правда, одежды, но рисует она тоже неплохо, – поясняет Макс Альде, и они многозначительно переглядываются.

– Я всё слышу! – бурчит Лиза, но оторвать её от Валериной графики сейчас и подъёмный кран не сможет.

Они на одной волне. Эти двое, не поделившие что-то там, вне стен этого дома. Быстрые вопросы, терпеливые ответы.

Альда присаживается рядом с Максом.

– Вот и славно, – бормочет он, указывая глазами на парочку, что сразу же нашла общий язык. – Но хотелось бы тоже что-нибудь понять.

– Сейчас увидишь, – жмурится Альда. – У Валеры есть нечто подобное. Не наш танец, но интересная инсталляция, на которой он испробовал свою идею. Мы снимали танец в студии. Но видео не может передать всю полноту ощущений, когда ты это видишь вживую.

Альда смотрела этот танец много раз, но всё равно волнуется. Для Макса и Лизы всё произойдёт впервые.

Кромешная темень. Музыка льётся, как капли воды. Постепенно появляется круг света, в котором – фигура девушки. Половина – белая, половина – чёрная.

– Это игра света, – тихо комментирует Альда, – на самом деле, костюм белоснежный.

Девушка оживает. Движения у неё плавные.

– Альда, – выдыхает Макс, не отрывая глаз от экрана.

– Да. Небольшой этюд о светлой и тёмной стороне личности.

Лиза вскрикивает: рука танцовщицы, та, что тёмная, крошится и пеплом опадает на пол. А затем вся фигура рассыпается прахом. Ветер шевелит кучку пепла, пока не высекает искру, не раздувает угли. И вот уже яркий костёр вспыхивает до потолка. А из него выходит девушка. На ней – рваная на полоски юбка, что шевелится, имитируя языки огня.

Альда на экране танцует. Тело её живёт и сплетается с музыкой. Быстрее. Ещё быстрее, пока не вспыхивает ярко-белый свет, сменяющийся тьмой, в которой белыми снежинками разлетается тонкий девичий стан.

Музыка затихает под завывание вьюги, а из «земли» проклёвывается росток белого подснежника. Движется, развивается, выпускает белоснежный бутон, из которого снова рождается она – хрупкая танцовщица в белоснежных одеждах.

В комнате тихо. Слышно лишь дыхание четырёх человек, что, замерев, смотрят на потухший экран.

– Отвал башки, – подаёт голос Лиза. – Это бомба. Если вы такое покажете на сцене, зал кипятком будет э-э-э… ну, вы поняли.

– Мы покажем намного лучше и эпатажнее, – уверяет её Альда, поглядывая на Макса. Тот ошарашен. Молчит. Он ещё не здесь. Переваривает, наверное, увиденное.

– Это компьютерная графика, игра света и теней. Ну, и экран-ширма, что позволяет показывать три-дэ чудеса, а танцовщику умело и выгодно то появляться, то исчезать со сцены.

Альда пытается объяснить механизм танца, но слов у неё не хватает.

– Я хочу это видеть своими глазами! – заявляет Лиза. – Вы не отвертитесь от меня, Макс! Я буду следовать за вами тенью, торчать на репетициях, чтобы понять, как это действует.

– Если знаешь закулисную жизнь изнутри, потом не сможешь смотреть на всё это столь восторженно, – возражает ей Валера.

Лиза снова спорит, пытается что-то доказать, а брат поглядывает на неё снисходительно, как кот на расшалившихся котят, и, кажется, Лизу это злит.

– Мы пойдём? – спрашивает он у Альды и поднимается с места. Чуткий. Понимает, что им с Максом нужно побыть наедине. Поговорить. Обсудить увиденное.

– Мы? – артачится Лиза, когда Валера уверенно берёт её за руку и тянет к выходу. – Вот ещё! Мы с Максом и не пообщались!

– Потом пообщаетесь. Пойдём, – он непреклонен и строг. Когда надо, умеет включать стального человека. – Если хочешь, я покажу тебе ещё кое-что, – подкупает он Лизу на ходу, и девушка сдаётся. Ей интересно.

Они возятся в коридоре, обуваясь. Снова препираются. Слышен Валерин тихий смех. Наконец за ними закрывается дверь.

– Макс, – зовёт Альда Гордеева. Он, очнувшись, поднимает голову и смотрит пристально ей в лицо.

– Это слишком мощно, – голос его звучит тихо, но в опустевшей комнате чётко отражается каждый звук от стен. – Он действительно молоток, твой брат. Такое не придумать просто так. А если придумать, то не воплотить без чутья и умения видеть и чувствовать.

– Не сомневайся, – ловит его настроение Альда, – у нас всё получится. Это только на первый взгляд кажется сложным или невозможным. Из-за эффекта и воздействия. Ты видел результат, а когда это всё отрабатывается, ставится, всё намного проще и прозаичнее.

Альда смотрит Максу в глаза.

– Я хочу, чтобы наш танец поражал и запоминался. Там, где мы не сможем дотянуться физически, воздействуем эмоционально. В этом суть. На это – упор. И это потребует сил ничуть не меньше, если бы мы в полной мере смогли выложиться. Мне важно, чтобы ты понял: это не обман. Не желание замаскировать нашу слабость. Это… пусть и не новое слово в танце, но необычное, притягательное. Искусство в искусстве.

– Это потрясающе, – качает головой Макс. – Кажется, ты думала, что я испугаюсь или сочту это недотанцем? – губы его кривятся, уголки становятся чётче, появляются ямочки. К ним хочется притронуться пальцами, но Альда сдерживает себя, хочет его дослушать. – Это здорово, Альда. Это бьёт и убивает наповал. Не бойся. Лишь бы я дотянулся до той планки, которую вы с братом поставили.

– Дотянешься, – улыбается Альда и наконец-то целует его в уголок губ. – Такие как ты, Гордеев, не только дотягиваются, но и перемахивают через все барьеры. С запасом. С лихвой. По-другому и быть не может.

Макс

Она верила в него безоговорочно. Так, что становилось страшно: вдруг у него не получится? Вдруг не оправдает её ожиданий? Но как же важна для него Альдина вера! За такое можно последнюю рубаху с плеч снять. А ещё хочется дать что-нибудь взамен. Много. Самое лучшее. Самое прекрасное. Иначе не получится ничего.

Макс маялся неудовлетворённостью. Не только душевной, но и физической. Они засыпали в объятиях друг друга, переплетаясь ногами и руками, измученные поцелуями и горячкой тел.

Альда смелела. Становилась раскованнее. Расцветала. Движения её делались плавными – он замечал. В ней всё и так было: грация, лёгкая походка, изящное движение рук, поворот головы. Но то, что она наконец-то превращалась в женщину, его глаз отмечал безошибочно.

И в постели она смелела. Осторожно, шаг за шагом, Макс вёл её к окончательному пробуждению. Альда балансировала. Её сдерживал страх, что ничего не получится. Ей не хотелось его огорчать. Не хотелось самой упасть в отчаяние, когда всё зря.

И вот эта близость на грани позволяла им лучше понимать друг друга. Прислушиваться, откликаться на неслышимый для слуха зов. Их взгляды и жесты часто говорили куда больше, чем слова. На их занятиях танцами это тоже отражалось.

Постепенно, шаг за шагом, они шли к цели, но в какой-то момент застряли. Застопорились. Легко давалась синхронность, отдельные элементы. Стало плохо, когда дело дошло до поддержек.

– Ты скован и трусишь! – бушевал Грэг. Макс и сам знал правду.

– Я боюсь тебя уронить, – признался он Альде. – Всё время кажется, что не смогу совладать с протезом, что он подведёт меня, я оступлюсь и не смогу удержать. Сделаю тебе больно. Поэтому скован и ничего не могу с собой поделать.

– Только полное доверие поможет вам преодолеть барьер! – Грэг компромиссов не знал. Он шёл напролом, требовал, заставлял, пытался подбодрить, объяснить, настроить, но ничего не получалось: выходило криво, зажато, неправильно. Никакая страховка не могла заставить Макса разморозиться.

– У тебя сильные руки! – настаивал Грэг. – Альда доверяет тебе, готова выложиться! Но, смотрю, ты не готов. В тебе нет доверия. Вы снова откатились назад!

Это походило на поражение. На крах надежд. Макс не мог. Страдал. Ненавидел себя. Но каждый раз, когда дело доходило до главного, снова пасовал. Накатывало чёрное отчаяние.

– Брось меня, – заявил он как-то вечером. Они сидели с Альдой за столом. Пили чай и молчали. В последнее время Макс не хотел говорить. Альде доставалось. Да, он срывал на ней зло.

Не кричал, не рычал, не язвил – молчал. И Альда приняла его игру. Не навязывалась. Не приставала. Не успокаивала. Просто сидела рядом. Это были дни без поцелуев и почти без объятий.

Альда посмотрела на него долгим взглядом и, не сказав ни слова, молча вышла из кухни. Макс сидел, опустив голову. Прислушивался к неясным звукам. Она собирает вещи? Хочет уйти? Да, он сказал, но не думал, что будет так больно. До безысходности, до душевного воя.

Макс уже готов был ползти на коленях, чтобы её остановить, но гордость не давала сойти с места.

Шорох за спиной. Он оборачивается стремительно. К чёрту. Схватит за руку. Наплетёт что-нибудь. Задержит. Не даст уйти. Как он без неё? Без света её глаз, без светлых волос, улыбки, нежности?..

Макс замирает. Невысказанные слова застревают в горле, лишь клекот вырывается птичий. Альда стоит перед ним в фартучке. В том самом, с рюшами. Голая. Передник прикрывает грудь и то, что ниже, но не скрывает ноги. То, как она выглядит сзади, Макс даже думать боится.

В паху становится жарко. Ему не скрыть эрекцию, да он и не пытается.

– Альда… – голос кажется чужим – слишком низким и хриплым. В горле сухо, но Макс не может оторвать взгляд от девушки, что стоит перед ним.

– Не надо, – кладёт она палец ему на губы. – Ничего не говори. Я хочу, чтобы сегодня ты стал моим. Полностью. И если ничего не получится, значит так надо. Но я не хочу больше оттягивать. Пусть всё случится. Пожалуйста.

– Иди ко мне, – протягивает он к Альде руки, и она делает последний шаг. Встаёт между его колен. Прижимается грудью. – Посмотри в глаза, – сжимает Макс талию двумя ладонями. Ловит дыхание Альды на своём лице. – Ты мне веришь?

– Очень. Я себе так не верю, как тебе.

– Значит у нас всё получится. Доверься и не останавливай.

– Не буду.

Альда целует его в губы. Его руки нежно проходятся по груди, легонько массируя, словно успокаивая. Касается сосков и снова гладит. До тех пор, пока она не закрывает глаза, не расслабляется настолько, что даже не замечает, как он развязывает бант кокетливого фартучка.

Губы его касаются кожи. Руки бродят по телу, вызывая мурашки. Он чувствует их подушечками пальцев. Макс ласкает Альду долго, до тех пор, пока на щеках у неё не выступает румянец, а дыхание не сбивается. Он слышит робкий стон.

– Сядь ко мне на колени, – командует мягко. – Не так. Раскройся. Обвей ногами. Да.

Он чувствует, как подрагивают её бёдра. Как сокровенным она касается его штанов, где выпирает каменный член. Её руки тянутся, чтобы снять с него одежду.

– О нет, – качает Макс головой. – Не сейчас. Разве что это, – срывает он с себя футболку и прикрывает веки, когда Альда льнёт к нему. Это так приятно, что хочется схватить её в охапку и утянуть в постель, но ещё не время. Не сейчас.

Макс целует Альдину грудь до тех пор, пока она не начинает извиваться в его руках. Альда дышит тяжело, со всхлипами. Очень хорошо. И тогда он опускает руку, поглаживает лобок и запускает пальцы между складочек. Трогает её женственность и ловит дрожь.

Рука Альды накрывает его ладонь.

– Не останавливай, – просит Макс, и Альда послушно кивает, но руку не убирает. Он чувствует её подрагивающие пальцы и гладит, гладит бесконечно: по кругу, вверх-вниз. Вначале медленно, а затем быстрее, повинуясь невольной дрожи её ладони.

В какой-то миг Альда напрягается, превращаясь в гудящий провод под напряжением.

–Я у-умираю? – шепчут растерянно её губы, а затем она раскрывает рот в немом крике и бьётся, бесконечно бьётся в экстазе. Волнами. Содрогаясь.

Макс целует её, когда Альда обмякает.

– Это оргазм, моя девочка. У тебя получилось. Ты самая прекрасная и страстная. И больше ничего не выдумывай, ладно?

Альда поднимает на него глаза – бездонные космические дыры, в которые так легко провалиться и пропасть.

– А теперь ты. Иди ко мне.

И Макс позволяет ей стянуть с себя штаны и бельё. Вздрагивает, когда Альда бесстыдно трётся о его член, а затем, приподнявшись, направляет в себя. Узко. Горячо. Восхитительно. Ему больших усилий стоит не кончить тут же, в сию секунду.

– Я на таблетках, – шепчет Альда ему в ухо, но Макс не сразу понимает, о чём она – так ему хорошо.

Качнувшись, Альда начинает двигаться. Гибкое тело у него в руках великолепно. Но всё это потом, позже. Сейчас он сосредоточен лишь на ощущениях и на том, чтобы не сдаться слишком рано. Ему необходимо, чтобы Альда снова испытала оргазм. Чтобы выкинуть из её головы напрочь дурацкие мысли о фригидности и ущербности. Она нормальная. Живая. Страстная. Он готов ей доказывать это снова и снова. Каждый день. Слышать музыку её стонов и наслаждаться.

Они заканчивают вместе. Бурно и сильно. Его вскрики мешаются с Альдиными.

Долго сидят без сил. Горячие. Потные. Счастливые. Целуются и смеются. Дурачатся и снова целуются.

– В душ и в постель? – спрашивает Альда. – У нас впереди ещё целая ночь.

– Хочешь наверстать? – улыбается он тонко.

– Да, – лёгкий румянец касается её щёк.

– Тогда ты ошиблась. Впереди у нас не целая ночь, а жизнь. Так что крепись. Я тебя никуда не отпущу.

– Это ты крепись, Макс, – приподнимает иронично Альда бровь. – Это я никуда от тебя не уйду.

Альда

Больше нет нужды откладывать неизбежное. Да она и не боится. Готова встретиться лицом к лицу с семьёй. С мамой и папой. А также поставить точку в отношениях с Колей.

У неё всё хорошо. Даже не так: у неё всё отлично. Замечательно. Прекрасно. Восхитительно. И Альда точно знает: ничего другого не нужно. Всё остальное – лишнее, не укладывается, не вписывается в картину её мира.

В ней живёт любовь. Давно. Но сейчас она не боится думать о ней. Когда придёт время – произнесёт слова вслух. Нет преград и границ – горизонты её жизни распахнулись и готовы поглотить новые галактики, миры, миллионы солнечных систем и взрывы сверхновых звёзд.

Она чувствует вкус каждого дня на губах. Потому что каждый её день начинается с поцелуя. И нет той силы, что способна разрушить её вселенную.

Осталось лишь стереть несколько ненужных штрихов да поведать друг другу то, что осталось за кадром. Выговорить боль и никогда больше к ней не возвращаться.

Они сделают всё постепенно. У них уже почти готов танец. Грэг, когда впервые услышал об их задумке, лишь покрутил головой и передёрнул плечами, как застоявшийся конь.

– Не совсем понимаю, но однажды мечтаю это увидеть. За работу! – в этом он весь: жёсткий и строгий.

– В нём словно уверенности прибавилось, – Макс не жалуется, но вздыхает. – Никакой лёгкости и эйфории. Робот, а не человек. Юля сияет и хорошеет, а этот чёрт – как просоленный до стоячего состояния холст. Ну, что ты смеёшься, Альда?

А она и впрямь смеётся.

– Наверное, всё дело в стоячем состоянии, – пытается отдышаться она и проводит пальцами по щеке Макса. У него привычно темнеют глаза, и он готов качнуться ей навстречу. Она так и чувствует его сильные руки. Везде. У неё всё тело зацеловано им. Каждый сантиметр кожи изучен не только жаркими ночами, но и днём, когда они танцуют и соприкасаются друг с другом. Это как столкновение, когда искры высекаются просто так.

– Вы как неоновая вывеска – чересчур сияете! Глазам больно на вас смотреть. Чуть тише, мягче, не так резко! Подарите измученным глазам полутона и приглушённый свет! – ругает их Грэг.

– Тебе то огня не хватает, то огнетушитель подавай, – ворчит беззлобно Макс, но всё же прислушивается к Грэговым словам.

Им плевать. Они могут дать свет того накала, который нужен. Тут главное не увлечься чересчур сильно, а чутко прислушиваться и вовремя прикручивать слишком откровенные эмоции.

– Мне нужно уйти, – Альда смотрит Максу в глаза.

– Не хочу никуда отпускать тебя, – у него желваки ходят туда-сюда.

– Надо, Макс. Иначе эта эпопея никогда не закончится.

Он знает, о чём она: телефонные звонки не прекращаются. Их стало больше. Мать бы давно приехала скандалить, живи Альда дома. Узнать, где она сейчас проживает, не проблема. Но вваливаться в чужой дом даже для матери чересчур большая наглость.

Благо Коле некогда охотиться за ней. Зато никто не запрещает ему звонить.

– Отключать телефон, прятать голову в песок – не выход. Ты же понимаешь.

– Я бы хотел быть рядом. Чтобы никто не посмел тебя обидеть.

– Меня нельзя обидеть, если я этого не хочу. Ты же должен помнить.

– Ты изменилась, Альда, – качает Макс головой, – в тебе столько света сейчас. И совсем не осталось льда, моя Снежная Королева.

– Осталось, – смеётся она невольно, – ты забываешь, что всегда существуют аномальные зоны вечной мерзлоты. Туда не добирается огонь. Да и не нужно. Некий баланс должен сохраняться, иначе море выйдет из берегов и затопит землю, поглотит её, утянет на дно.

– Хочу быть твоей Антлантидой, – целует Макс её в губы. Она продлевает мгновения счастья. Колышет их в колыбели радости. А затем вздыхает с сожалением. Упирается ладонями в тёплую грудь. Не отталкивает, но всё же пытается отстраниться.

– Я вернусь. Можешь не сомневаться. А сейчас позволь мне уехать. Пожалуйста.

И он уступает. Уходит. Она смотрит ему вслед, лаская взглядом каждый его жест, лёгкую походку. Он ходит так, что даже те, кто знает, вряд ли заметят. Её Великолепный Макс. Альда гордится им. И чтобы сохранить целостность их отношений, нужно сделать шаг вперёд, чтобы больше ничего не стояло между ними.

– Коля? Нам нужно встретиться.

Альда решила начать с главного раздражителя. Вырвать его, как больной зуб, что отравляет существование, заражает пространство и беспокоит ненужной болью.

– Наконец-то ты одумалась! – кажется, кто-то не сомневался в собственной неотразимости. Самовлюблённый индюк. Она не стала его переубеждать. – Я приеду к тебе домой.

– Нет, встретимся на нейтральной территории. Кафе вполне подойдёт.

Коля, если и раздосадован, виду не подаёт. Он согласен. Готов блистать и покорять. Кажется, она даже знает, как. Включит обаяние на полную катушку. В её квартире он бы пошёл в атаку и более действенными, на его взгляд, способами.

– Ты похорошела, – он окидывает Альду жадным взглядом. Восхищение и растерянность читаются легко. Бедный Коля думал, что она чахнет без него?

– У тебя тоже цветущий вид, – отпускает она дежурный комплимент. Впрочем, Коля всегда выглядит замечательно.

– Я смотрю, ты водишь машину? – ступает он на зыбкую почву.

– Давно.

– Я рад, что ты сумела отпустить.

Тонкие пальцы теребят салфетку. Задумчивый взгляд продолжает скользить по Альде, словно ищет несоответствия в той копии, которую он помнит.

– Да. Я отпустила прошлое. Вместе с тобой, Коля, – Альде больше не страшно говорить на запретную тему.

У него искажаются черты идеального лица. Дёргается уголок губ. Нервно бьётся жилка на виске, дрожит веко.

– Я надеялся…

– Нет, Коля. Не на что надеяться. Всё прошло, ушло и больше не вернётся. И я не вернусь к тебе. Не знаю, почему ты упорствуешь и настраиваешь против меня мать. Зачем тебе всё это нужно – не могу, но хочу понять.

– Может, потому что люблю тебя? – веко дёргается сильнее. Коля вздыхает. Пальцы рвут салфетку на части.

– Перестань. Ну, перестань же! Нас многое связывало, но вряд ли это любовь, Коля. И чем дальше, тем глубже пропасть будет расти между нами. Я никогда не вернусь в балет. Мы больше никогда не станцуем вместе. У тебя – своя жизнь. У меня – своя. Что получится из союза двух чужих людей? Общая кровать на два одиночества, которым не захочется столкнуться даже случайно? Хватит уже выдумывать небылицы.

– Вот, значит, как. Ты оперилась? Стала увереннее в себе? Больше не нуждаешься в поддержке и заботе? Признайся честно: ты просто нашла другой хер. Расскажи мне, Эсс, он смог пробить твою ледяную сухость? Смог расшевелить тебя? Подарил хоть один оргазм? Тебя же так тяжело завести. Даже мне не всегда удавалось, хоть ты и пыталась изображать страсть. Бездушное бревно и то отзывчивее.

Он знал. Он всё время знал, но не сделал ни единого правильного движения, чтобы помочь ей. Не пошевелил и пальцем, позволяя ей считать себя убогой и ненавидеть за отсутствие женской сути. От этого гадко и мерзко внутри. До тошноты.

– Что же ты так долго держался за бревно? – улыбается она спокойно. На самом деле, ей хочется вылить графин с водой ему на голову. Или плеснуть из стакана в лицо. Но хорошие девочки так не поступают. Особенно в публичных местах. – Зачем я так нужна тебе, Коля? Ты даже ребёнка пытался мне сделать от отчаяния. Что двигало тобой? Это же не жалость, не чувство вины, нет?

– Нет, конечно! – он пытается расслабиться. Откидывается на стуле, прикрывает глаза. Разжимает пальцы, оставив на столе ворох измятых и порванных на клочья салфетных огрызков. – Ты прекрасно знаешь, что моей вины нет. Ты сама спровоцировала те события. Заставила меня сесть за руль в невменяемом состоянии.

– Я не знала, что ты…

– Это был единственный раз, – обрывает он её резко. – И мы уже обсуждали всё, если ты помнишь. Я пытался избежать, но ты настаивала.

– Оставим тот случай, – голос Альды звучит почти спокойно. Сейчас не время вспоминать и сыпать обвинениями. Это ни к чему. Коля прав: они давно всё выяснили. Зачем опять поднимать муть со дна реки, воды которой давно утекли в другое русло и больше никогда не вернутся? – Тогда что же, Коля? Расскажи мне, чтобы я поняла.

Он молчит слишком долго. Кофе стынет на столе. Они к нему не притронулись.

– Твой отец, – наконец-то разжимает Коля губы. – Его вес и положение. Его связи. Это тебе они были не нужны, чтобы продвинуться. Сама фамилия Щепкиных тянула тебя вверх. А у меня не было ничего, чтобы растолкать локтями конкурентов.

– И появилось, как ты считаешь, когда ты наконец-то обратил внимание на меня, – Альда только чудом удерживает брови на месте.

– Да, – открывает он глаза, чтобы посмотреть на неё с холодным интересом. – Ты ведь даже не догадывалась? Тебе ведь подобное в голову не могло прийти? Зато твоя мама прекрасно меня поняла. И посодействовала.

Вот оно что. Всё очень примитивно.

– Проще говоря, вы спелись за моей спиной, и она подсунула тебя в мою жизнь и постель?

– Не нужно утрировать. Нормальная мать всегда желает своим детям только добра. А твоя мать – замечательная женщина. Чуткая и понимающая.

Альде хочется вымыться. Ощущение, будто голыми руками раздавила таракана. Хитин треснул, а из-под него полезло мокрое и мерзкое содержимое.

– Прощай, Коля. Думаю, ты достиг пика своей популярности. Не знаю, зачем тебе мой отец со связями сейчас. Выше головы не прыгнешь, понимаешь?

– Нет. Не понимаю. На кону сейчас слишком многое стоит. У меня появился шанс стать не просто ведущим артистом, а танцором с мировым именем. Осталось совсем немного – и тут ты со своим фортелем.

Альда поднимается с места и улыбается. Ей хочется уйти молча, но, как и в любом деле, нужно поставить точку. Сыграть завершающий аккорд, чтобы не оставлять желание дописать музыку по-своему.

Она упирается руками в стол и наклоняется над Колей. Глаза в глаза. Чтобы услышал и понял. А если не поймёт – это уже его трудности.

– Отец, конечно, силён, но не бог. Есть вещи, которые никакими связями не купишь. Это талант, Коля. Это искра, что зажигает настоящие звёзды. Это то, чего в тебе мало, не хватает. Именно поэтому тебе никогда не достичь настоящей высоты. Ты можешь уехать за границу. Прорваться на подмостки. Даже сорвать порцию аплодисментов. Но стать великим тебе не светит. Знаешь почему?

Альда делает паузу. Читает смятение в Колиных глазах. Но ей не жаль его. Наверное, нужно наконец-то сказать правду. Ту самую, горькую и неприглядную.

– Ты достиг своего потолка. Выше не прыгнешь. В тебе нет настоящего огня. Ты на сцене – то самое бревно, каким называл меня в постели. Техника есть, механизм есть, стоны, дрожь, фрикции, красивые позы – всё в наличии. Нет лишь главного – оргазма. Настоящей эйфории нет. Есть лишь слабая имитация. На ней ты и выезжаешь.

– Неправда! – в голосе его – истерические ноты. Он не хочет верить.

– Правда, Коля. Но ты можешь не верить. Поймёшь однажды. Когда-нибудь. И не бойся: я лично попрошу отца, чтобы помог тебе. Протолкнул, продвинул, дал шанс, посодействовал. Меня он послушает куда внимательнее, чем мать. Только не обижайся, когда правда всплывёт брюхом кверху, как погибшая рыба. Рано или поздно тебе придётся очнуться. Если, конечно, ты не до конца павлин-мавлин самовлюблённый. Прощай!

Альда разворачивается и делает шаг к выходу.

– А этот твой, убогий, оргазмирует, да? – Коля защищается заскорузло и неумело. Бьёт в болевые точки, не зная, что там – стомиллиметровая броня. Зубы лишь обломать.

– Макс Гордеев – запомни это имя – танцует как бог даже без ноги. И ему не нужны протекции и пропихоны, чтобы достичь чего-то. Он всего добьётся сам. И, думаю, ты о нём ещё услышишь.

Альда уходит прочь. Садится за руль и заводит машину. Следующий пункт назначения – родительский дом. Вот теперь можно и там расставить нужные акценты.

Альда

Она их застала врасплох. Даже отец в лице поменялся. Сто лет не виделись. Мать металась, как потревоженная сорока: махала крыльями, кричала, стрекотала скороговоркой, не знала, как лучше её принять.

Лучше бы не мельтешила, но Альде сейчас всё равно. Она их любит. И маму с её удушливой любовью, и сухаря-отца. Но больше они не вольны манипулировать ею. Как ни странно, несчастный случай сделал то, чего она не могла позволить себе, когда была стопроцентно здоровой и успешной.

– Сядь! – рявкнул отец, не выдержав. И мать наконец-то угомонилась. Упала на диван, ноги красиво сложила. Этого у неё не отнять: умеет себя преподносить в выгодных ракурсах, до автоматизма выработала привычку позировать, даже если никто её не видит, кроме родных.

Альда не спешит садиться, хоть отец и указывает ей рукой на стул. Смотрит на него пристально, словно пытаясь разгадать что-то только ей одной доступное за этой жёсткой шкурой неулыбчивого мужчины, который всю её жизнь командовал всеми. Матерью. Валерой. Да и ей досталось немало.

– Помнишь, пап, – заправляет она упавшую прядь за ухо и распрямляет плечи, – однажды в детстве я коленку разбила до крови. Ты тогда взял меня на руки, домой принёс и сам зелёнкой ранку залил? Дул, чтобы не щипало, и слёзы вытирал. Говорил, что царапины заживают и что физическая боль – ерунда. Есть вещи посильнее. И если я научусь бороться со слабостями, то никогда и никому не позволю себя обидеть, ногами топтать или унижать.

Отец смотрит на Альду спокойно. Глаза его теплеют на градус. Он живой всё же. И только по этому неуловимому потеплению она понимает: папа её любит тоже. Правда, чувства свои показывать не спешит. Никогда не торопился. А иногда, видимо, подавляет в себе любую сентиментальность, чтобы не показать свою слабость. Никому. Никогда. Даже среди самых близких. К сожалению.

– Я выросла, пап. Научилась терпеть боль, достигла чего-то, но сейчас это не важно. Я немного о другом хочу поговорить. Не о взлётах и падениях. Не о силе духа и умении дать сдачи, хотя, наверное, и об этом тоже.

Мать порывается что-то сказать, открывает рот, но Альда тоже умеет ставить на место. Всё же в ней отцовские гены, Щепкинский характер.

– Подожди, мам. Я хочу выговориться, а потом уж ты вставишь свои пять копеек. Если захочешь, конечно.

Она всё же идёт через всю комнату и садится за круглый стол напротив отца, чтобы лучше его видеть, чтобы донести свои слова, глядя ему в глаза. Ей важно, чтобы он услышал и понял, потому что мама не посмеет сказать ни слова против, если отец примет её сторону.

– Однажды дети вырастают и становятся на место родителей. Делают выбор, как им вести себя с собственными отпрысками. Я вот что хочу сказать, пап. Когда у меня появятся дети, я не поставлю их перед выбором. Не буду заставлять мальчиков становиться художниками или военными, а девочек – балеринами. Я подарю им крылья и целый мир, чтобы они могли сами найти себя. Чтобы прислушивались к своему сердцу и выбирали собственный путь. Может, их ждут разбитые коленки и разочарования. Я, как и ты, буду мазать их ссадины зелёнкой и дуть, чтобы не щипало. Буду учить быть сильными и не сдаваться. Я очень многое возьму от тебя, пап. Потому что хочу помнить и забрать с собой в свою взрослую самостоятельную жизнь только хорошее.

Я никогда не выгоню ребёнка из дома за инакость. Я никогда не подложу дочь в постель к чужому человеку только потому, что якобы он ей подходит.

Пауза. У отца нехорошо темнеют глаза и наливается багровым лицо. Мать – бледная луна с жёлтым отливом – подпрыгивает на диване и снова порывается что-то сказать, но её тут же осаживает голос мужа:

– Помолчи!

И она впервые застывает в не очень красивой позе – слишком разъехались ноги, а лицо перекошено судорогой: мать пытается сдержаться, промолчать, но слова прорываются мычанием – придушенным рёвом раненого животного.

Альда гладит отца по руке, успокаивая, хотя знает: он не толерантен и скор на расправу.

– Мне двадцать четыре, пап, и я больше никогда не буду балериной. Но ты не выгонишь меня из дома, потому что я не выбирала, а просто попала в аварию. Но знаешь: я готова лишиться и вашего покровительства, и вашей любви, если вы, как и в детстве, будете меня чересчур опекать и следить за каждым шагом. Я хочу жить, а не существовать. Хочу гореть, дышать, любить, делать ошибки. Учиться, смеяться, дружить. Не по указке, не по принуждению, а только лишь по велению сердца и души.

Может, вы меня не поймёте. Может, не примете моего желания не зависеть от вашего мнения. Мне не всё равно, но я переживу.

Я общаюсь с Валерой, пап. Он замечательный, умный, интеллигентный, творческий. В нём так много всего, а вы лишились возможности общаться и видеть, как он взрослеет. Вы бы могли им гордиться, а вместо этого – пустота.

А теперь о главном. Я сегодня поставила точку в отношениях с Колей. Он не стал хуже или лучше – просто это не тот человек, с которым бы я хотела прожить жизнь и родить детей.

Альда смотрит на мать. Та давно притихла и не сводит с неё глаз.

– Я прощаю тебя, мам. Знаю, ты хотела мне счастья и всего самого лучшего. Но не надо жить моей жизнью. Перекраивать её под себя. Пытаться навязать мне людей или события. Я хочу и буду танцевать. Я хочу и буду жить с Максом, потому что люблю его. Давно.

Запомни раз и навсегда: он не какой-то там инвалид, а Макс Гордеев. Человек, танцор, моя жизнь. Не звони мне больше, не пытайся надавить – это бесполезно. Я Щепкина. У меня слишком много несгибаемых генов. И они тебя пересилят, поверь. Да ты и так это знаешь.

– Эсми, – у отца всё равно властный голос. Альда видит: он взял себя в руки, но кулаки сжаты, значит буря внутри ещё бушует. – Ты слишком много говоришь.

В этом он весь.

– Да, папа, много. Но я уже закончила. Всё, что хотела – сказала. И не жди, что я буду сидеть, как преданная собачка, и ждать свою сахарную косточку – вашего одобрения моей жизни. Прости. Я ухожу сама, пап. Не хлопаю дверью, нет – оставляю её открытой. И если вы примете мою позицию, всегда сможете прийти ко мне. Или к Валере. Делать шаги навстречу проще, чем гордо сидеть в одиночестве.

Отцовский взгляд давил, клонил к земле, но Альда выстояла. Она выполнила своё обещание: ушла и оставила за собой настежь распахнутые двери. Это символ. Знак, что всё можно изменить. Нужно лишь захотеть.

Юлия

– Ты посмотри, что они вытворяют! – Грэг говорит это ей, наверное, в сто пятидесятый раз. – Сумасшествие. Накал в сто тысяч вольт. Можно гордиться и умирать от беспомощности: я им не нужен, понимаешь? Они сейчас творят нечто иное, огромное, волшебное, отличающееся от канонов. Да что там – это здорово до мурашек по коже.

Юля понимает. Они наблюдают за двумя парочками не первый день. Да, их теперь четверо: Макс и Альда, Валера и Лиза. Квартет, что готовит уникальный и мощный по своей силе танец.

– Они хотят выступить на фестивале. Думаю, в рамках страны они не остановятся. Мир ждёт их. А я уверен: миру нужны такие, как Макс и Альда. Мне больше нечего им дать.

В голосе Грэга – сожаление. Лёгкая грусть ложится ему на плечи и эполетами усталого генерала тянет вниз, меняя осанку.

– Макс и Альда не конец жизни, а способ выйти на новый виток, – мягко журчит Юля и пальцами гладит плечи любимого мужчины, смахивая паутину сомнений.

– Думаешь? – Грэг не меняет позу, но по вздоху она слышит, как его немного отпускает.

– Уверена, – целует его в щёку и ерошит светлые волосы в туго затянутом хвосте. – Они – дыхание, Гриш. Воздух, способный заряжать и вдохновлять. Ты лучше дыши глубже, больше пользы будет, чем от страданий из-за того, что дети выросли. Рано или поздно птенцы улетают, иначе им не расправить крылья, не спеть свою песню.

– Какая ты у меня мудрая, – Грэг поворачивается и целует Юлю в макушку, а затем – в щёку и, подумав, в губы. Долгий и непочтительный поцелуй с запахом кофе и пороха, от которого она готова взорваться, как праздничная хлопушка.

У Юли есть тайна. Даже две. И пока она не готова признаться почти мужу ни в одной из них.

– И раз-два-три! – дирижирует деятельная Лиза, вдохновенно размахивая руками. Валера на их фоне – всего лишь фигура, неприметная и почти сливающаяся со стенами. Но убери его – и магия рассыплется на части, перестанет действовать. – Альда, ты спешишь! Макс, ты отстаёшь! Валера, ну что ты замер, как великий страж? Давай картинку, не тупи!

– Мы им сейчас не нужны, лишние, – бормочет Грэг, прижимаясь всем телом. – Предлагаю сбежать. Недалеко. Тебя не оскорбит, если мы запрёмся в моём кабинете и кое-чем займёмся?

– Поизучаем методическую литературу? – Юля пытается изобразить невозмутимость, но ей плохо удаётся: рваные вздохи, похожие на стоны. Куда она катится, взрослая, самодостаточная женщина, мать почти взрослой дочери?..

– Можно и так сказать, – Грэг теснит её грудью и бёдрами, вызывая искры во всём теле. Кружится голова. Иногда приятно терять контроль и позволять своему мужчине творить всё, что захочется.

Они не входят в двери – вваливаются, разгорячённые, с сумасшедшим блеском в глазах. Юля уже ничего не соображает, но улавливает щелчок. Грэг помнит, что закрытые двери – возможность скрыться от внешнего мира.

– Попалась! – это почти шёпот – хриплый, немного со смехом. Большие ладони обхватывают грудь, и Юля выгибается им навстречу. Она горячая и влажная, охваченная томлением и предвкушением того, что сейчас непременно случится.

В нём сейчас нет излишней нежности – слишком много жёсткого напора и нетерпения, словно они сто лет не виделись. Он не раздевает её – не до этого. Задирает юбку до талии, нагибает над столом.

Пальцы пробираются между ног – уверенная, умопомрачительная ласка, заставляющая стонать и подаваться навстречу этим рукам, что знают, знают её, но не перестают удивлять, боготворить, радовать.

Трусики спадают на пол. Юля нетерпеливо переступает через них. Взвизгивает молния. И вот он весь – горячий и твёрдый – в ней, до основания, до самого донышка. Там, где ему – самое место. Единственное – ревниво и собственнически думается ей.

– Единственная моя, – жарко шепчет Грэг , вторя её мыслям. И совсем сумасшедшее бьётся в голове, как сердце: они то самое целое, неделимое, когда и мысли, и слова совпадают, когда пульс бьётся в едином ритме. Когда кажется: ближе и роднее быть не может, и каждый раз что-то объединяет их ещё плотнее.

Оргазм затопляет её, заставляет тело конвульсировать сладко, почти на грани удовольствия и боли. Это похоже на пожар, который жадным языком слизывает всё, что попадается ему на пути. Но после огня – опустошение и выжженные пустоши, а после единения с Грэгом – расцветающие розовые кусты, когда появляются новые бутоны, благоухающие и прекрасные.

Он присоединяется к ней – Юля чувствует его на мгновение окаменевшее тело и впитывает в себя дрожь глубоко-глубоко в себе, отчего содрогается во второй раз, ловит волну за волной и пытается сдерживать крики.

Интересно, когда он поймёт?.. Они не говорят на эту тему. Похожи на двух подростков, которые прячут по-страусиному головы в песок. Не может быть, чтобы Грэг был настолько беспечен. Но в противном случае – это эгоизм чистой воды.

У Юли нет сил ни сердиться, ни возмущаться. Для себя она всё решила с того первого раза после долгой разлуки.

Грэг мягко обнимает её за плечи, поднимает со стола. Нет – соскребает то, что ещё не растеклось плавно по всем поверхностям от счастья. Он сам натягивает ей трусики и опускает юбку, усаживает в кресло и поправляет разметавшиеся пряди. Правда, ему не стереть ни блеск её глаз, ни распухшие от поцелуев губы не спрятать.

Он садится у её ног и кладёт голову на колени.

– Постоянно хочу касаться тебя, – то ли жалуется, то ли признаётся. – Не знаю, как бы я пережил этот «кризис среднего возраста» в профессии без тебя?

– Молча, стиснув зубы, – слабо улыбается Юля. Ей хочется спать. Веки тяжелеют, закрываясь. В последнее время ей постоянно хочется спать. Она борется с этим, как может. Но сейчас отключается почти, не в силах совладать с расслабленной истомой, что греет её изнутри и погружает в сладкие грёзы. – У тебя куча учеников, Грэг. Да, Макс и Альда – лучшие. Но после них есть и будут другие, не менее талантливые мальчики и девочки, в которых только ты можешь разглядеть те самые искры, что однажды вспыхнут и поразят других.

Она ещё что-то говорит, но речь её замедляется, становится тише и бессвязнее. Перед тем, как провалиться в сон, Юля чувствует губы Грэга на веках и шее.

– Поспи, отдохни, – он подставляет пуфик для ног, и хочется плакать от нежности, что разливается, топит, погружает в свои воды и не хочет отпускать. – Я люблю тебя, – слышит Юля его шёпот.

«И я тебя» – остаётся невысказанным, но он и так знает. Это невозможно не увидеть. И ей нравится быть распахнутой настежь, продуваемой всеми ветрами, без тёмных углов и тайн. Ну, разве что две, самые крохотные. Но она ведь их и не прячет… Если захочет, сам увидит и узнает. А пока… пусть полежат на видном месте, подрастёт и созреет.

Макс

У Альды кожа розовеет после оргазма – переливается перламутрово, как у морской раковины. Так и хочется провести пальцем, посмотреть на нежное свечение. Макс видит его даже с закрытыми глазами.

Альда спит тихо. Дыхание у неё еле слышное, поэтому Макс нередко прислушивается напряжённо. Губы у неё размыкаются во сне – так и тянет поцеловать, прижать к себе хрупкое тело, защитить.

Ему предстоит много открытий – маленьких и больших, но каждый штрих – нечто большее, чем просто знание. Это как ловить отражение в зеркале, находить похожести и различия, радоваться её улыбке или наблюдать, как она закусывает губу, хмурит брови, как по-особенному вскидывает руки, чтобы убрать мешающие волосы.

Он обожает светлую стрелочку на её лобке – пушистую и аккуратную. Он полюбил шрам-змею и нередко целует именно это место. Вначале она страдала.

– Не надо, пожалуйста, – и брови ломаются в невыносимой муке.

– Позволь любить тебя всю, – просит он, умирая от её неидеальности, от совершенства, когда нравится всё без исключения. – Это не блажь и не напоминание. Это возможность принять тебя такой, какая ты есть. Выразить свои чувства.

Он хотел показать ей, что любит её. Вот так просто – любовь пришла и не завоевала, не взяла в плен, а обняла тонкими руками с нереальной пронзительностью, когда дрожь проходит по телу, сердце тает в груди, как сосулька, которую приласкало горячее солнце. Когда хочется опасть к ногам любимой девушки пёстрым листопадом, встать на колени, чтобы целовать пальцы на ногах. И это не унижение, а избыток чувств, не слабость, а нарастающая сила, способная перечеркнуть страницы прошлого, чтобы начать жизнь с чистого листа.

Она любит спать, закинув ногу на его бедро. Ей нравится переплетать пальцы просто так и когда они любят друг друга. Это их фишка – ни с одной девушкой он не делал подобного. Да и были ли они, какие-то там девушки?..

Сплетаться пальцами и умирать от счастья. Целовать любимые губы и прижиматься телом – молодым и горячим, неистовым и неутомимым.

Они много занимались, танцевали, спорили до хрипоты, подбирая движения. Меняли концепцию танца, тиранили Валеру и отмахивались от вездесущей Лизы.

Казалось, сил хватит лишь на душ и спать. Но, соприкасаясь, они вспыхивали, срывали одежду, любили друг друга языком тел и почти не говорили о любви вслух. Словно боялись вспугнуть. То там, то здесь рвался тонкий тюль их недомолвок – в прорехи естественно, как само собой разумеющееся, лезли слова, слетали с губ тихими признаниями, но и Альда, и Макс делали вид, что не поняли, не услышали, пропустили мимо ушей.

Не хотели сглазить, спугнуть, помешать эмоциям развиваться, отращивать крылья, но сердца знали – их не обманешь.

«Завтра» – давал он себе слово, и снова не трусил, но побаивался разрушить то, что между ними сложилось. Слишком ярко, до нехватки дыхания.

Он будил её поцелуями по утрам. Зацеловывал до беспамятства. Тонул в ощущениях и не мог, не хотел насыщаться.

Он входил в неё бережно, растягивая удовольствие. Обожал её стоны, гордился каждым её оргазмом. Он учил её любить себя. И радовался, как сумасшедший, когда Альда однажды перестала страдать и сама подставила для поцелуя ногу со шрамом-змеёй. Это была его личная маленькая победа.

Альда оттаивала, сбрасывала старую кожу, как ящерица, вылетала из кокона бабочкой, преображалась. Счастливые глаза. Чистый смех. Открытая. Счастливая. Его.

Макс уже и не вспоминал замкнутую холодную девчонку, что пришла к нему однажды. Но с другими она держала дистанцию. Не раскрывалась – вежливо-холодная, недоступная, гордая. И этот дикий, невероятный контраст будоражил, заводил безумно: с ним она особенная.

– О чём думаешь? – почти невесомо проводит она пальцами по его волосам, и Макс закрывает глаза, отдаваясь этой очень скромной ласке.

– О нас, – он почти не лжёт, потому что Альда и он для него – знак равенства.

– Да? – тонкие руки обнимают его за плечи. Спиной он остро чувствует Альдину грудь. По телу невольно прокатывается дрожь. Хочется сжать Альду в объятиях, но Макс терпит. Иногда есть границы, за которые ему претит переступать.

Макс кивает. Получает поцелуй в макушку, а затем Альда растворяется в пространстве. Краем глаза он видит, как она устраивается на диване, поджимает по-турецки ноги, кладёт на колени локти и слегка раскачивается, думая о чём-то.

– Не поворачивайся, Макс, – просит Альда, и он подчиняется напряжению в её голосе.

Сразу портится настроение: Макс понимает, что она хочет сказать нечто неприятное. Вместе с этим появляется желание вскочить и запечатать её прекрасные губы ладонью. Пусть грубо, но верно, чтобы тяжёлые слова не упали камнями, не поранили ни его, ни её.

– Помнишь, ты однажды просил рассказать… Не знаю, почему сегодня. Может, готова.

Поначалу он плохо соображает, о чём речь – так не хочется портить вечер. А потом на него накатывает.

Это как испарина, липкий пот, когда становится плохо. Он не может сказать «нет», отсрочить неизбежное. Потому что нужно проговорить вслух самое болезненное. Сам предлагал сделать это однажды, но тогда Альда пошла на попятный.

Макс дёрнулся, желая спрятать Альду от самой себя. Укрыть, уберечь, разделить боль.

– Пожалуйста, не оборачивайся, – та же просьба – тихая, но решительная. – Так мне будет легче. Да и рассказ короткий.

Макс слышит её дыхание. Голос спокойный. Альда говорит короткими фразами, словно фильм пересказывает. Это похоже на взгляд со стороны, но он знает, какого труда стоит ей держать дистанцию, не поддаваться эмоциям, что могут затянуть на самое тёмное дно ужаса, что остался далеко позади, но способен вынырнуть и мучить, если только покажешь свою слабость.

– Это была богемная вечеринка. Я не хотела идти. А Коля настаивал. Говорил, нужно общаться. На самом деле – это возможность засветиться. Там нужные люди. Сейчас я понимаю. Он… всегда стремился иметь подушку безопасности. На всякий случай.

Я плохо себя чувствовала. Простуда. Но на начало вечера не понимала, что больна настолько. Мы поехали на моей машине. Под вечер мне стало совсем плохо. Температура поднялась высокая, наверное. Я могла уехать на такси. Могла забрать с собой Колю. Но он не хотел – всё только начиналось. Тогда я упросила увезти меня.

Он отнекивался. Мне бы не настаивать. Не знаю, что на меня нашло. Я же не знала, что он… не совсем адекватный уже. Лёгкие наркотики. А может, не в них дело. Просто так сложилось. Мы попали в аварию. Ему ничего, а я… на грани жизни и смерти. Высокая температура и сломанные кости. Разрывы тканей и очень долгое беспамятство.

Если бы не Коля, я бы не выжила, наверное. Он всё сделал правильно тогда. Я выходила долго и трудно. Поначалу говорили: ходить не буду. Позже прогнозы стали более оптимистичными. Меня оперировали за границей – у отца связи, деньги.

Но физическая боль не самое страшное. Хуже всего оказалось осознание, что я больше никто. Тело в коляске. Непонятная клякса в пространстве. Маленький покорёженный винтик, которому нет места в механизме жизни. Так я думала и ощущала тогда. Проваливалась во тьму. Разум не справлялся.

– Альда… – голос её дал трещину, осёкся, перестал быть нарочито бесстрастным, и Максу лишь силой воли удалось не кинуться к ней, чтобы спрятать в своих объятиях.

– Всё в порядке. Не надо. Не жалей меня. Я справилась. Ты же знаешь. Нашла силы. Не без помощи. Я… всегда стремилась быть самостоятельной. И в тот период, зависимый и сложный, именно это помогло выкарабкаться. Не упасть грузом на плечи родителей или Коли. Хотя он, наверное, не смог бы. Да и это к лучшему, что я не узнала его с плохой стороны. Он помогал, как мог. Как это говорят, не бросил. По личным причинам, конечно же, а не от большой любви. Как оказалось, я не очень-то была ему нужна. Не виню, не осуждаю, отпустила. Потому что у меня есть ты.

Он всё же не выдержал. Сорвался, кинулся, обнял, прижал к себе. Усадил на колени. Альда прижалась доверчиво. Пальцы её привычно пробежались по скулам, словно узнавая. Будто за эти несколько минут он мог измениться. Но ничего не поменялось. Наоборот. Она стала ближе и роднее. Доверилась полностью, раскрылась до конца.

– Я жалею иногда, что не мог быть рядом, – шепчет в белокурые волосы, касается поцелуями лба и щёк, нежных век с трепещущими ресницами, что щекочут губы. – Но не знаю, не прошёл бы я мимо тебя. Заметил ли, почувствовал бы?

– Сейчас это не важно, Макс, – вздыхает, оплетая руками шею. И от этого становится хорошо. – Теперь ты, – просит еле слышно. Но ему не страшно рассказывать. У Макса даже боли не осталось – так он полон тем, что происходит здесь и сейчас.

– У меня история чуть длиннее, – собирается он с духом. – Я… должен рассказать всё, чтобы ничего не осталось за плечами. Дай слово, что дослушаешь.

Она гладит его плечи. Ободряюще, спокойно, вселяя уверенность, что сможет выдержать. Без слов. Без дурацких вопросов. Его драгоценная Альда. Священное оружие крестоносцев, способное и разить в цель, и быть знаменем нерушимой веры.

И Макс рассказывает историю своей любви – сухо, как полицейский протокол. Без эмоций – они отбушевали. Сейчас он понимает: тогда ему не хватило именно мозгов, холодной головы, но не оправдывал себя, не старался казаться лучше.

Альда слушала, замерев. Руки её так и покоились на шее, но не шевелились, не подавали знаков. Лица её Макс не видел, поэтому не мог понять, что Альда испытывает, но говорить не перестал. Важно рассказать всё, а потом уж они разберутся.

– Это случилось в армии, – подошёл он к главному. – Я получил увольнительную, отправился в город. Мне не хватало свободы. Военного из меня точно не вышло бы. Не тот характер. Нет умения беспрекословно слушаться приказам. Нет, я не буянил и не выделывался – служил, как все. Но внутри так и не ощутил высокое предназначение, когда армию выбирают профессией, становятся членом её семьи. Поэтому я любил увольнительные.

Макс прикасается губами к светлым волосам, закрывает глаза, удерживает вздох. Ему не хочется быть слабым, но он и так понимает, что проиграл Альде по силе духа. Не смог стать сильным, как хотелось бы. Но этот шаг – самое важное, что он должен сделать.

– Не знаю, какого чёрта меня занесло на заброшенную стройку. Она такая… как обломок прошлого, припорошенная пылью и забвением. Недостроенное здание. И никаких ограждений. Наверное, местные жители привыкли и внимания не обращали.

Там играли дети – двое пацанов лет по семь, а третий – карапуз. Года четыре, наверное. Чей-то братишка. И пока эти двое увлечённо играли, малыш забрался повыше. Устроил рёв, испугался. Да и мальчишки струхнули.

Знаешь, мне тогда это показалось игрой. Я большой и сильный. Ловкий и… Я играючи по перилам мостов ходил, трюки делал. По фонарным столбам как обезьяна карабкался. А тут фигня какая-то. Там и высоты никакой толком не было. Для детишек – да. Я туда легко, как по болотным кочкам. Мне даже понравилось. Малыша передал старшим в руки. Назад спускался. А дальше… на край плиты – и всё.

От боли сознание потерял. Ногу придавило. Мальчишек и след простыл, испугались. Не сразу обо мне рассказали – боялись, влетит, что по стройке лазали. В общем, это уже ничего не решало, наверное. Кости ступни раздробило. Если бы сразу, возможно, но не в этом городе… И так далее. А тогда осталось одно решение – ампутация.

Руки Альды дрогнули и прижали его покрепче. И Макс выдохнул. Неосознанно он ждал хоть какого-то знака от неё. И дождался.

– Я не такой сильный, как ты. Не мог понять и смириться. Истерил. Ингу во всём винил. Я ведь из-за неё в армию пошёл. А так бы мамино-папины связи могли бы избавить меня от этого удовольствия. Озлобился, замкнулся, не хотел ни с кем общаться. А дальше ты знаешь. Я словно другим человеком стал. Растерял всё, что было во мне хорошее.

– Всё позади, Макс. И уже не вернётся, – шепчет Альда. Тонкие пальцы снова касаются его скул и щёк. – Пусть уходит, отпусти.

– Я отпустил, правда. Поэтому и хотел рассказать всё, чтобы замкнуть круг. Перестать оглядываться, искать причины и спрашивать: почему? Почему я, почему случилось. Я не знал, как дальше жить. А теперь знаю, вижу, понимаю. Надеюсь, чёрт побери.

– Вот и хорошо, – отстраняется Альда, чтобы посмотреть ему в глаза. Пристальный взгляд, немного тревожный. Нижняя губа закушена почти до крови.

– Что-то не так? – Макс чувствует её настроение и напряжённость.

Альда медлит, качает головой, молчит, а потом всё же спрашивает:

– Ты так сильно любил её, да?..

– Любил, – признаётся честно, и ловит её ладони, сжимает крепко в своих, не давая освободиться. – Посмотри на меня, Альда.

Она вскидывает голову. Натягивает маску. Идеальные черты Снежной королевы – безупречные линии, из которых можно гнуть слово «вечность».

– Нет, не так, – целует её веки, щёки, губы, подбородок, шею. – Ну же, не надо, не прячься. Я поэтому и рассказал тебе всё, чтобы стряхнуть с себя прошлое. Чтобы не было недомолвок и тайн, понимаешь? Больше нет того Макса и тех чувств. Это как в матрице – перезагрузка. Да, старьё никуда не делось, но заняло свою ячейку и пусть валяется. Я тебя люблю, слышишь? Только ты. Никто не нужен.

У Альды поникают плечи, будто из неё выпустили воздух. Судорожный всхлип. Но она не плачет, нет. Прорвалось напряжение. Живая. Настоящая. Снова его Альда. Скромная молчунья, что даже сейчас не захотела кинуться ему на шею, например.

– Ты мои ноги, глаза, крылья. Жизнь моя – ты. Нет никого больше в моём сердце – наполнила до краёв, вытеснила всё ненужное и бесполезное. Не знаю, смогу ли я до конца выразить всё, что чувствую к тебе. Моя Альда. Моя ведь, да?..

– Твоя, – шепчут её губы. Дрожат чуть заметно. – Давно. Но мне бы никогда не хватило смелости подойти или обратить на себя внимание. Так что ничто не происходит просто так.

Макс целует её тонкие ключицы. Укладывает осторожно на спину, накрывает собой. Крадёт её стон, когда задирает футболку и касается языком напряжённых сосков. Прокладывает поцелуи к животу и ниже.

Это как в первый раз – по-особенному, по-другому. Ничего не изменилось. Люди те же, декорации те же, а чувства, ощущения – другие.

– Скажи мне, – шепчет Макс, наполняя Альду собой.

– Люблю, – солнечным зайчиком пляшет признание Альды.

– Люблю тебя, – вторит Макс.

Они бросают единственное слово, как лепестки, до тех пор, пока их не накрывает лавина, океан с тёрпкими брызгами признаний.

– У меня твоё сердце, – выдыхает Макс, целуя переплетённые пальцы.

– Нет, не так, – у Альды очень серьёзное лицо. – У нас одно сердце. Поэтому, будь добр, береги его. Иначе ему не вытянуть двоих. Ведь каждый толчок я слышу. Нам нельзя фальшивить. Ни в танце, ни в жизни, ни в любви.

– Нельзя – значит не будем, – обещает он ей и, устраиваясь поудобнее, думает: люди живут без ног и без рук. Без глаз или слуха. Живут. Но невозможно жить без сердца. Только оно позволяет чувствовать, реагировать, испытывать эмоции. Только оно умеет любить и идти наперекор всем законам природы, всем строгим правилам. Только оно способно разрушать старое и созидать новое. В нём – ключ к счастью. Дыхание времени. Сгусток той самой энергии, что движет вперёд и позволяет идти без ног, ощупывать без рук, видеть без глаз и слышать без слуха. Нужно лишь найти нужную струну и открыть главную дверь.

Альда

– Ты заметил? Между ними что-то происходит, – Альда долго решалась сказать именно это.

Макс, улыбнувшись, легко переставил её, как статуэтку, с места на место. Сдул прядь волос, что упала на глаза, поправил ей волосы, полюбовался на дело своих рук. Не удержавшись, поцеловал Альду раз, а затем ещё… Это невыносимо. И… ей так нужны его прикосновения и поцелуи.

– Выключи заботливую мамочку, Альда. Твой брат очень взрослый мальчик. Моя сестра не очень зрелая особа, но я почему-то не волнуюсь. Наверное, потому, что Валера убережёт её от нелепых безумств.

– Вот я бы ему так не доверяла, – упрямится Альда, – иногда он смотрит на неё, когда думает, что никто не видит. По-взрослому смотрит, Макс.

– Лизе двадцать. Оставь их в покое. Разберутся. И поверь: это не он её выбрал, а она его. Я в этом уверен на двести пятьдесят процентов. И если Лизе что в голову взбредёт, её не переупрямить.

Альда тяжело вздыхает. Ей нужно отвлечься. Валера и Лиза – неплохой раздражитель.

– Волнуешься? – Макс всегда чутко ловит её настроение.

– Да, – ему нет смысла лгать: он чувствует Альду очень хорошо, видит насквозь, и ей это нравится. Точно как и ему: она научилась слышать Макса без слов, ловить настроение, читать по выражению лица, трепету ресниц, бровям, губам, телу желания, просьбы, мечты. Это невероятный, возбуждающий коктейль. Каждый раз – новая смесь, разные ингредиенты. Наверное, это никогда не наскучит.

Они отрепетировали танец до жеста. Почти в самом начале сменили концепцию: Максу в голову пришла немного другая идея, и они с Валерой согласились: настолько искренним, естественным и так подходящим им двоим показался смысл.

– Отвал башки. Вынос мозга! – восхищалась Лиза и снова спорила с Валерой. То, что получилось в конце концов, устроило всех.

– А-а-а-а! – на каких-то невыносимо низких нотах орала Ева. – Вы крутые! Лучше всех!

Грэг лишь качал головой, потрясённый. Хотя казалось, что его уже ничем не удивить. Да это и не удивление было. Скорее, признание.

– Молодцы, – гордилась ими Юля.

Альда думала: без поддержки и веры вряд ли что-то получилось бы. Жаль, родители так и не смогли понять. Или принять – кто знает. С того памятного дня – ни звука, ни знака, что её услышали или поняли. Но мать перестала обрывать телефон – значит либо смирилась, либо затаилась. По крайней мере, она больше не делала попыток лезть в Альдину жизнь.

Зато Гордеевы восполняли нехватку родительской любви и поддержки. Они приглашали их в гости, охотно приезжали к ним, если их звали. Общались, таскали за собой на природу – дачу, где мама Макса и Лизы растила сад и цветы.

В этой новой жизни Альда была счастлива. Настолько, что страшилась: вдруг она спит и всё это – сон? Ночами, сплетаясь с Максом руками и ногами, она дожидалась, когда Макс засыпал, и тихо плакала – роняла несколько слезинок, чтобы уменьшить давление в груди. Полная до краёв, готовая обнять мир, людей, животных… Когда тебе хорошо, хочется, чтобы и все вокруг улыбались и сияли от счастья. Это как бумеранг: чем больше отдаёшь, тем больше возвращается.

– Осталось три дня, – улыбается ей Макс. – Не бойся. Ожидание всегда страшнее, чем действия.

– Тебе не страшно? Ни капельки? – вглядывается в родные глаза. Макс такой надёжный. А ей так тревожно, как никогда.

– Есть немного, – он мог бы солгать, чтобы поддержать боевой дух, но не стал. – Не самой сцены страшусь, а вот этого ожидания. Чем больше ждёшь, тем крепче надежда. Но знаешь? Мы точно не будем последними.

Он смеётся, и Альда, не сдержавшись, пихает его ладонью в грудь. Но куда там: ей его не сдвинуть. Макс ловит её руки, прижимает туда, где сильно и ровно бьётся его сердце.

– Я помню: одно на двоих, – говорит он тихо, и губы его находят её губы, и мир растворяется в чувственной дымке.

Он лидер. Ведущий. Но тем приятнее подчинять Макса себе. Видеть, как он уступает и потакает. Они толком даже ругаться не смогли – так, жалкие попытки побушевать, которые заканчивались то в постели, то смехом.

– Не забывай, – шепчет Альда, как только получается вдохнуть воздух, – без сердца – никак.

Три дня. Три долгих томительных дня до… Кто знает, что ждёт их? Одно лишь она знает точно: чем бы ни закончились соревнования, у них уже есть самый главный приз: они нашли друг друга.

Грэг

Ему предложили судейство на этом фестивале-конкурсе. Грэг отказался. Впервые в жизни он хотел быть просто зрителем. Наверное, это интересно – сидеть в зале, ловить тонкие нюансы не с оценочной стороны, а по принципу «нравится – не нравится», «восторг», «затаив дыхание» и тому подобное.

Конечно же, он не сможет быть беспристрастным. Безусловно, его острый взгляд будет ловить ошибки и огрехи, ревниво следить за удачными элементами и забываться, когда на сцене будут выступать те, кого, как говорят, талант поцеловал. Среди них и его ученики, не только Макс и Альда, но именно их Грэг будет ждать с нетерпением, с тайной в сердце.

Рядом – самые дорогие девочки – Ева и Юля. Очень красивый Валера в белом летнем костюме и пунцовощёкая Лиза. Папа и мама Макса – тихие и напряжённые. Волнуются, боятся, переживают. Группа поддержки – только самые-самые.

Грэг видел, как смотрит в зал Альда. И жаль, что её родители так и не пришли. Он знает: девушка положила в почтовый ящик два билета в белом конверте. Два пустых места, как два вырванных зуба, портят картину. Грэг невольно морщится. Руку ему сжимает Юля.

– Подожди, – легко угадывает она его эмоции, – я верю, что не всё ещё потеряно.

Он бы тоже хотел верить, как и его жена. Да, у них теперь снова по штампу в паспорте, и Грэг готов по-павлиньи распускать хвост и перья от счастья и гордости: это его жена и дочь, это его второй ребёнок спрятался пока ещё в незаметном животике жены. Юля молчит. Он делает вид, что дурак-дураком. Пусть секретничает, от него теперь ни одна тайна не спрячется. Он может позволить себе такую роскошь – ждать, когда тайное станет явным или Юля всё же соизволит поделиться с ним маленькими секретиками.

Стыдно признаться, но появления Макса и Альды на сцене он ждал, как и откровений жены. Смотрел на другие выступления. Мозг работал, замечал, анализировал, а сердце замерло, приготовилось к прыжку.

Когда они появились? Этот статный седовласый мужчина и хрупкая женщина в идеальном платье?.. Грэг не заметил. Лишь снова почувствовал, как сжимает его ладонь Юля.

– Всё-таки пришли, – выдыхает она с облегчением, а Грэг понимает: вот оно, то самое. Макс и Альда ещё не вышли, не станцевали, а в душе растекается удовлетворение, радость напополам с облегчением. Оказывается, он ждал. Ждал, когда заполнятся эти пустые места. Вот она – гармония, высшее понимание совершенства.

– Наши, – громко шепчет Ева.

Валеры нет рядом – он за сценой. Там, где нужнее, там, где никто не может помочь, кроме него.

Грэг чувствует, как по виску скользит капля пота – чертит дорожку, сотканную из волнения и ожидания.

Гаснет свет. На зал падает тьма и тишина. Откуда-то сверху начинают падать звуки – тонкие дребезжащие капли старой музыкальной шкатулки. А вот и она появляется в луче неяркого света – круглая коробочка, на которой застыла балерина. Она движется по кругу, механически поднимая и опуская руки. Трогательная кукла, бездушный механизм в пышной балетной юбочке, что спадает полупрозрачными складками до колен.

Вдох зала – это появляется окно с распахнутыми створками. Там, тоскуя и любя, замер стойкий оловянный солдатик без ноги. Он безнадежно влюблён в балерину, что находится слишком далеко от него, на недосягаемом расстоянии. И кажется: ничто не может их соединить.

Бьёт молния – попадает в сердце балерины. Где-то там грохочет гром. Капли дождя сменяются ливнем. Оживают куклы. Тянутся руками друг к другу. Кажется, вот-вот – и соединятся кончики их пальцев, ещё немного – и прижмёт к груди солдат свою балерину, но вместо этого волна разлучает влюблённых, уносит солдатика, бросает в безобразную пасть огромной рыбы.

Грэг слышит, как ахает зал – одно общее дыхание, оголённые нервы толпы.

Светится во тьме белая юбка балерины. Руки заломлены в мольбе. Где-то там сражается её храбрый воин. Свет побеждает тьму. Солдат разит врага. От сердца к сердцу протягивается пульсирующая нить. Два магнита идут навстречу друг другу. Соединяются. Солдат кружит на руках своё хрупкое счастье, и вместе с ними кружит вселенная, мир дождя и лунного света.

Миг – и рассыпается фигура балерины на мириады светлячков. Шаг – и превращается в бабочки, что взлетают ввысь, как всполохи костра.

И снова между ними расстояние, не дотянуться пальцами, не обнять друг друга, и только алые сердца бьются неровным ритмом, что нарастает, дышит звёздами, пахнет бесконечным космосом.

Трудно делать шаги навстречу. Тяжело искать во тьме свой свет. Они падают, не дойдя друг до друга совсем немного. Они поднимаются призраками, скользят от пола вверх – две живые фигурки, что кинули вызов миру. Безупречная пластика, словно у них нет и не может быть костей. Идеальный танец, когда тела соединяются, сплетаются, движутся в нарастающем ритме музыки.

Он достаёт луну с неба. Для неё.

Она собирает звёзды в подол юбки. Для него.

Два трепещущих одиноких сердца соединяются и становятся одним большим пульсирующим сгустком. Теперь навсегда.

Бьёт молния. Грохочет гром. Свет гаснет. Падает кромешная тьма. Обрывается на полуноте звук, как лопнувшая струна.

Кап-кап. Это тихий дождь.

Дзинь-дзинь. Это снова механические звуки шкатулки.

Зажигается неяркий свет люстры, что позванивает хрустальными подвесками.

Пустое окно, где шелестят косые струйки дождя.

Круглая шкатулка, где должна стоять одинокая балерина с изломанными в танце руками.

Но вместо неё – оловянный одноногий солдатик и хрупкая фигурка обнимает одной ногой его бёдра. Прижимается к груди, склонив голову.

Руки её обнимают. Пальцы её прикасаются к родному лицу.

Руки его хранят единственную драгоценность, которая дороже звёзд и луны.

Это Любовь. Это Гармония. Это сердце одно на двоих.

Снова гаснет, затухая, свет. И только сердце глухо бьётся в тишине. Бьётся и светится, заполняя собой пространство.

На миг становится тихо. Грэгу кажется, что он ослеп и оглох – так звенит тишина, так давит темнота. А затем включается свет – и зал взрывается в едином порыве. Это овации и признание. Это восхищение и восторг – чистый, живительный, яркий. Он ярче ламп, круче музыки, мощнее залпов орудий.

На сцене – Макс и Альда. Дышат тяжело. Мокрые, но счастливые.

Грэг видит, как встаёт зал. Грэг смотрит, как встают папа и мама Альды. Как строгий и неулыбчивый Альдин отец отбивает ладонями ритм, что задаёт зал.

Грэг видит, как плачет мама Макса. Как рваными розами цветут щёки Лизы. Как выплясывает рядом Ева и кричит, срывая голос, «Браво!».

Да что там. Весь зал скандирует.

Грэг ловит взгляд Юли. У неё мокрые глаза и ресницы слиплись стрелочками.

– Это победа, – дрожат её губы.

И он согласен: Макс и Альда прекрасны. Сильнее их сейчас нет, наверное, никого и ничего. За исключением Любви, которую они подарили всем. Любви, что рождает надежду. Любви, что расправляет крылья. Любви, что несёт свет и радость, счастье и головокружение. Любви, что протягивает руки к каждому сердцу, стучится в души и находит отклик.

Это то, что сильнее мрака и тьмы, болезней и слабости. Это то, что возводит Её Величество Жизнь на торжественный пьедестал, на высоту, доступную каждому – стоит только откликнуться, чтобы получить бессмертие из вечного и неиссякаемого источника.

– Молодцы, – бормочет Грэг и делает шумный выдох.

Всё получилось. Всё не зря. И он гордится, что в этом триумфе есть и его частица, его маленький вклад. Но Грэг знает точно: Макс и Альда дали больше. И ему, и людям. Такие, как они, способны долететь до звёзд. Им всё по плечу. Однозначно.

Альда

Они выиграли. Взяли главный приз – турне по Европе. Но это позже, потом, когда всё закончилось и выступили все пары. А тогда, сразу после выступления, не было ничего важнее встречи с родными.

– Я горжусь тобой, дочь, – сказал отец и прижал её к сердцу. Скупо, но крепко. В этом он весь, но Альда знала: он понял.

– Прости меня, Эсми, – плакала мать, и Альда шагнула и в её объятия. Незачем копить обиды. Всё в прошлом. Впереди много счастья. Пусть в нём будет место и её родителям.

Она видела, как отец мощно пожал руку Максу. А затем, затаив дыхание, она смотрела, как сближаются эти упрямцы – папа и Валера. После долгих лет разлуки.

– Сын, – коротко, как выстрел.

– Отец, – спокойно и с достоинством.

– Горы никогда не делают шаги навстречу, а люди – да, – голос отца похож на чёткий военный шаг. – Я был не прав, – тяжёлое, но такое важное признание.

И они одновременно делают шаг навстречу друг другу – Валера и папа. И Альда плачет – слёзы текут по щекам двумя ручьями. А рядом – Макс, его родители, беснующаяся Ева, Грэг и Юля.

– Посмотрите, кто пришёл сегодня вас поддержать! – кричит Ева и тянет их за собой. Те самые колясочники, с которыми они танцевали. Группа ребят, что преодолели себя и свои недуги.

– Я, наверное, всех утоплю в слезах сегодня, – бормочет Альда и чувствует надёжные руки на своих плечах. Макс. Его горячее дыхание шевелит волосы на затылке.

Она оборачивается, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Щепкина, я понимаю, что сейчас не место и не время, но… ты не хотела бы стать Гордеевой, а?

Ей хочется красиво изогнуть бровь и съязвить. Или шуточку какую-нибудь отпустить, но Макс очень удачно выбрал «не то время и место». Слёзы стекают по подбородку и щекочут шею. Альда вздыхает судорожно, со всхлипом. Молча прижимается к его груди. Лучше она промолчит. Надо бы в себя прийти.

– Макс! – кричит какая-то девушка. Невероятно красивая, живая, подвижная. – Макс, Макс, Макс! – тянет она его имя, пританцовывая. – Ты сделал, сделал это, как и обещал!

Альде хочется отойти в сторону, но Макс обнимает её за плечи крепко, не отпуская.

– Это Кисуля. Катя, – знакомит он их. – Моя старая заядлая фанатка.

А потом добавляет:

– Я ничего не обещал тебе. И у меня ничего не получилось бы без Альды. Так что Макс Гордеев отныне больше не танцует один.

– Ой, ну и здорово, и прекрасно! – всплескивает руками красавица и широко улыбается Альде. – Ты не обижайся, ага? Я буду любить вас обоих! Надо будет, по всему миру поедем, будем поддерживать вас везде!

У неё горят глаза. Макс смеётся. Видимо, Катя эта такая – куда хочешь помчится, зажигалка.

А потом Макс каменеет. Напрягается. Альда следит за его взглядом. К ним идёт блондинка. Изящная и манящая. Правда, вблизи видно, как наштукатурено её лицо, словно прячется за маской, под которой – что?.. Альда не знает, но, видимо, это понимает Макс.

– Инга, – сухой кивок, и мышцы расслабляются.

– Не смогла удержаться, – улыбка у неё неискренняя, натянутая. А глаза – жадные и тоскливые. – Кто бы подумал…

– Никто, – режет остро Макс. – И ты – в последнюю очередь. Да и то не подумала бы, а просто пришла посмотреть, каково оно. Оказалось – всё нормально, да?

– Более чем, – зашторивается девушка, и уже ничего не прочесть по её лицу. А затем она переводит взгляд на Альду. Неприветливый осмотр сверху вниз двумя застывшими льдинками вместо глаз. – Ну, привет, очередная жертва Макса Гордеева. Одна из… в толпе жаждущих его тела. С ярой фанаткой, вижу, уже познакомились, – кивок в сторону Кати, что бурно общается с кем-то поодаль. – Он изменял мне с ней, будет и тебе неверен, непостоянный Макс Гордеев.

Альда тихонько сжимает ладонь Макса. Гладит его большим пальцем. Тихо. Не нужно.

– Всё сказали? – спрашивает она голосом Снежной Королевы. – А теперь уходите. Вы прошлое. Тлен. А к прошлому я не ревную – испачкаться можно.

Альда переплетается пальцами с Максом. Тонет в его глазах.

– Пойдём. Нас друзья и родные ждут, – говорит тихо и мягко, ловит любовь и обожание в его взгляде. А ещё – восхищение.

Они уходят, оставляя эту девушку позади. Злую, со сжатыми кулаками, с некрасиво расставленными на ширину плеч ногами. Она хотела драки, а получила оплеуху.

Позже, когда они остались одни в тишине своей квартиры, Макс сказал:

– Я хочу сказать. О Кисуле. Кате.

– Не надо, – положила она тонкие пальцы ему на губы. – Я знаю. То есть понимаю. Всё это не имеет значения сейчас. Для меня важнее то, что между нами. А прошлое… пусть остаётся прошлым, ему там место.

– Я каждый день благодарю судьбу или что там есть свыше, за то, что она дала мне тебя, – вздыхает он глубоко и целует пальцы, что так и лежат на его губах. – Наверное, я не достоин, но чёрта с два я отдам тебя кому-то другому!

– Ты достоин, – целует Альда его в губы. – Никогда не сомневайся в этом. Ты же помнишь?..

– Одно сердце на двоих, – шепчет Макс, а потом всё становится не важным. Их жаркий шёпот. Обещания. Сплетение душ и тел. Горячие ласки и экстаз – тоже один на двоих.

Альда знает: у них много впереди всякого. Жизнь не умеет быть однозадачной. Но у неё есть Макс. У Макса есть Альда. Очень простая формула, чтобы две половинки соединялись. В этом очень простой секрет Любви, и они его разгадали.

Юля

Грэг даже с завязанными глазами не беспомощен. Ах, какая у него грация! Хищная, живая, умопомрачительная!

– Ну, и куда вы меня ведёте? – хмыкает он. От его кривой улыбки можно сойти с ума.

– Пап, ну что ты как маленький? – пыхтит возмущённо Ева. – Потерпи и не закудыкивай! Что за манера?

– Ладно-ладно! – соглашается он. – Буду терпеть ваш произвол, но смотрите мне: в гневе я страшен!

– Ой, боимся, боимся! – Еву не остановить, но это и хорошо: Юля волнуется, поэтому лучше молчать. Грэг сразу поймёт, что она мандражирует.

Для пущей уверенности, они покрутили его вокруг оси, но что для Грэга несколько оборотов? Ерунда.

– Теперь можно снять эту дурацкую повязку?

– По моей команде! – кричит Ева, выдавая, что они отошли от него на приличное расстояние. Голос её гулко отражается от стен зала. Догадается.

Юля досадливо качает головой, но уже нет времени сетовать. Но Грэг их не подводит. Стоит смирно.

– Можно! – разрешает Ева и включает музыку.

Грэг снимает платок – тот самый, цвета электрик с золотыми искрами, что подарил ей недавно. Ноздри его дрожат, как у хищника.

– Мы посвящаем этот танец тебе, папочка!

Папочка… Двойной смысл в словах Евы, но Юле сейчас не до этого. Они с дочерью зажигают. Выделывают такие па, что у Грэга мышцы напрягаются. Это смесь танца и акробатики – всё, как когда-то. Только сейчас она не одна. Их двое. Даже трое, если считать и того малыша, что скоро натянет кожу на её животе, проклюнется выпукло, оттопыривая попку, выгибая спинку… Но это будет позже. А сейчас – драйв танца после стольких лет «молчания» её тела.

Они замерли вместе с последними аккордами. Слишком тихо. Ему не понравилось? Юля кидает взгляд на мужа. Он смотрит на них долго. Челюсти сжаты. Играют желваки. Глаза прищурены. Будет ругаться?

А потом она шестым чувством понимает: он сдерживается. Сдерживается изо всех сил, чтобы не заплакать. Её суровый жёсткий муж расчувствовался, но ни за что не хочет показывать слабость.

– Вы лучшее, что есть у меня, – хрипло выдавливает Грэг и делает несколько широких шагов, чтобы прижать Еву и Юлю к себе. Крепко. Так, что ещё чуть-чуть – и начнут трещать кости.

– Мы старались, пап! – ластится Ева и подпрыгивает, чтобы оставить поцелуй на щеке отца. – Ну, я помчалась, ага? Меня ждут!

Никто её не ждёт, обманщицу, но сейчас Юля не может спорить: они с Грэгом смотрят друг другу в глаза, оторваться не могут.

– Думаю, наш сын или дочь будет танцевать, – касается он её лба губами, а ладонями обхватывая Юлин живот.

– Ты знал, – смеётся она и замирает от волнения: так прекрасно, когда его руки греют малыша, что растёт у неё внутри.

– Ну, я ж не совсем идиот, Юла, – хмыкает Грэг и, встав на колени, нежно целует её в пупок. – Умею считать и замечать. У тебя критических дней ни разу не было. И это точно не климакс. Да и грудь стала больше, – касается губами сосков через ткань леотарда. – Но о танцах не догадывался. Вы меня перехитрили. Честно говоря, я раздражался, что ты после работы задерживаешься. Теперь понимаю, чем вы занимались. Обвели вокруг пальца.

– Ну… – выгибается Юля в спине, подставляя под поцелуи грудь и шею, – должны же у девочек быть тайны?

– Должны, – соглашается Грэг. – И если такие – это приятно.

– Альда звонила, – пытается немного сопротивляться Юля. – У них всё хорошо.

– У них теперь по-другому и быть не может, – прижимает её к себе Грэг, давая почувствовать, как ему хочется кое-чего больше, чем просто обнимашки и поцелуи. Юля негромко ахает и сдаётся.

Она сейчас бабочка – красивая, крылатая, полная любви и радости. Потому что и у них по-другому быть не может. Ведь ничего не происходит просто так. Всё давно прописано и рассчитано. Но всегда можно внести собственные коррективы, добавить штрихов, чтобы картина стала шедевром.

Посадить сад. Построить дом. Вырастить детей. Станцевать танец. Написать книгу или музыку.

А можно просто жить и радоваться каждому дню. Не завтра, не потом, а сейчас. В эту минуту, в это мгновение, потому что оно – неповторимо.

Терпсихора (Teryicora) – муза танца и хорового пения.

Марс – бог войны

Аполлон – покровитель искусств, в частности – художников.

Стихи Юнны Мориц