Аркадий

– Зайди ко мне! – голос у отца громогласный и неприятный. Нет, не тембр – с этим всё в порядке. Интонация.

Такое впечатление, что дракону хвост зажали. Показать, что ему больно, – стыдно и недопустимо, поэтому рычать и плеваться огнём – самое оно. Есть только одна беда: живёт он с зажатым хвостом, можно сказать, всю жизнь. По крайней мере, я уже и вспомнить не могу, когда он разговаривал нормально.

Спорить или артачиться – бесполезно. Поэтому я следую в его кабинет. Становлюсь навытяжку. Живот подтянут к хребту. В глазах – тупое подобострастие. «Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство»^[1]. М-да, именно так и никак иначе. А то воспитательный процесс может затянуться надолго. Лучше молчать, кивать, поддакивать. Легче на мочевой пузырь будет.

– Это что? – спрашивает он меня, вываливая на стол фотографии. Шлёпает ими, как мокрыми тяжёлыми тряпками. На лице родителя – отвращение и брезгливость. – Это что такое, я тебя спрашиваю!

Я смотрю на фото. Изумительной чистоты искусство. Замечательные оттиски. Отличные постановочные фотографии. Им можно бешено аплодировать и кричать «Бис!». Жаль, отцу сие не понять.

На снимках я и тело. Молодое, красивое и не женское. Белоснежная постель. Смятые простыни и две голые жопы. Ну, не только, но задницы получились очень даже красивые.

– Это не «что», а «кто», – смею я дерзить, негодяй.

– Ты не паясничай! – дракон сминает тяжёлой лапой глянцевую жёсткую бумагу и швыряет фотки мне в лицо. Я не уклоняюсь, но это больно. Да и чувство собственного достоинства страдает весьма. – Мой единственный сын и это?!.. Да я тебя в порошок сотру! Наследства лишу!

– Скажи это вслух, отец: твой сын гей, – от собственной дерзости у меня кружится голова.

Старый дракон неожиданно берёт себя в руки. Сверлит меня насквозь серыми драконовскими глазами. Наследственно-фамильной драгоценностью решетит, дуршлаг из меня делает.

– У меня больше нет сына, – выталкивает он зловеще из себя каждое слово. А затем не выдерживает накала, багровеет мордой лица и, потрясая перстом в направлении двери, жутко орёт: – Вон! Вон из моего дома! Чтобы духа твоего здесь не было! Забудь, что у тебя есть отец и мать, семья!

Я ухожу молча. В голове – необычайная лёгкость. От этого – эйфория. Меня потряхивает. Папан что-то кричит вслед. Пусть проорётся, может, ему полегчает наконец-то. И хвост из зажима выйдет. Наконец-то он избавился от главного раздражителя своей жизни. Двадцать три года мучений. Ай-ай-ай. Памятник ему. Нагрудный бюст из бронзы высочайшей пробы. Или нет: из золота червонного. И бриллиантовые символы долларов вместо глаз

У меня всё готово. Сумка с вещами. Наличка на первое время. Если экономить, хватит надолго. А дальше будет видно. Банковские карточки оставляю на видном месте: дураку понятно, что отец первым делом перекроет кислород к деньгам. Он свято уверен, что без его вливаний я, избалованное и изнеженное дитя, долго не протяну.

Я сжёг все мосты. Заставил их пылать до небес и даже выше. Это был мой выбор: сделать так, чтобы не было пути назад. Не было возможности приползти на ленивом драконьем брюхе и вилять шипастым драконьим хвостом, как собаке.

В дверь бесшумно проскальзывает мать.

– Что ты наделал, сынок? – у неё трясутся губы и руки. Она моложе отца, красавица, но он запугал и затретировал её так, что мама на тень похожа, а не на женщину.

– Собственно, пытаюсь расправить крылья, – улыбаюсь, вглядываясь в её лицо. Каково это, прожить жизнь рядом с драконом?

– Сынок… пока не поздно – скажи отцу, что это шутка. Пусть всё утрясётся. И жизнь останется прежней.

У матери слёзы в глазах. За что мне это всё?..

– Мам, никакая это не шутка. Всё сделано. И всё будет так, как уже есть. А я наконец-то вырвусь из этой клетки и буду жить, как хочу.

– Но это же неправда! – теряется мать до слёз. – Ну, какой же ты… этот самый…

Она даже слово это произносить вслух боится.

– Я тот самый, мам, – вру и не краснею. – И мой тебе совет: бросила бы ты его, а? Ну, или хотя бы оторвалась хоть раз. Напилась там с подружками. На столе канкан станцевала бы. Изменила этому жлобу властному. Что-нибудь из ряда вон вытворила.

Мать отшатывается от меня как от прокажённого. Всё, что я сейчас сказал – это выше её понимания. Ну, или порог страха, через который она никогда не перемахнёт. Остаётся её только жалеть.

– Он же всё отдаст этому… сыну своему незаконнорождённому!

У неё получается задохнуться и вымученно пискнуть. Загнанная в ловушку мышь. Опять деньги, расчёты… Как же это скучно.

– Ну и пусть отдаёт. Не нуждаюсь. Я сам заработаю. А не сумею – поверь, люди существуют и без папочкиных капиталов. Живут и радуются.

Совесть у меня всё же есть. Я не такой злой, каким себя выставляю. И семья для меня не пустой звук, но дальше терпеть гнёт отца нет ни сил, ни желания.

– Прости меня, мам. Я даже понять меня не прошу. Просто прости и отпусти.

Как это ни тяжело, но я мягко отодвигаю её плечом и выхожу вон. Нужно торопиться, пока огнедышащий не придумал чего-нибудь эдакого, чтобы побольнее меня пнуть. Машину отобрать, например. Именно сейчас я не готов с ней расстаться. Хотя бы вещи перевезти, а дальше… Сгорел сарай – гори и хата.

– Ты хорошо подумал, Аркадий?

– Нормально я подумал, – раскладываю вещи в крохотной комнатушке. Здесь всё очень строго и по минимуму: шкаф, тумбочка, кровать, стол и стул. Маленький лохматый коврик на полу. Да мне, собственно, больше ничего и не нужно.

– Но ты же понимаешь, что тебя рано или поздно спалят?

– Паш, не начинай сначала. Сейчас важно вырваться, заякориться, начать новую жизнь, а потом уж будем всё остальное думать.

Паша переминается с ноги на ногу, отбрасывает со лба длинные пряди. Ноздри у него вздрагивают, рот кривится капризно. Пальцы играют завязками халата.

– И зачем тебе, воинствующему натуралу, потребовалась эта скандальная история? – воздевает он руки вверх, и я понимаю, что вселенскую скорбь придётся выслушать до конца.

Паша не понимал. Но не отказал. Мы договорились жить вместе, в его квартире, создавать видимость «пары», а на самом деле жить каждый своей жизнью. Я не вмешиваюсь в его дела, он не перекрывает кислород мне.

– Ты же понимаешь, что нам нужно будет поддерживать легенду? Ходить вместе и играть на публику?

Об этом мы тоже разговаривали. Но Паша хочет убедиться, что я не передумал.

– Я понимаю. И ничего менять не буду.

– Делай, как знаешь, – шумно вздыхает мой друг и наконец-то уходит. Я падаю на узкую односпальную кровать и пялюсь в потолок. Пока не пойму, что ощущаю. Наверное, мне должно легче дышаться или ликование обязано заполнить организм до краёв. Но почему-то ничего этого не происходит.

Кажется, я просто устал и перепсиховал. Что поделать: папа – человек, которого в малых дозах терпеть сложно, а в больших – и подавно.

Я попытался уснуть, но сон бежал от меня, как от прокажённого. Я пытался читать, думать, строить планы, но ничего не получалось. И тогда я понял: надо сбросить напряжение. Да. Отличный способ перечеркнуть прошлое и начать новую жизнь.

Алла

Мама всегда твердила: «Жить нужно на уровне». Что для неё «уровень» так и осталось загадкой, но она вечно стремилась к совершенствованию. Гналась за кем-то, пыталась, чтобы «не хуже, чем у других», пилила отца и нас с братом. Единственная, кому повезло, и то ненадолго, судя по всему, – это сестра. И то потому, что она ещё маленькая.

Мама умудрилась Машку родить почти на моё шестнадцатилетние. В это же самое время мы получили новую квартиру, переехали в новый район, и тут же новые соседи распустили сплетни, что Машка на самом деле – моя дочь, а не сестра. В то время это было неожиданно и больно, в школе от меня шарахались одноклассники, шуточки всякие отпускали, а мальчишки не давали прохода, оскорбляя возмутительными предложениями.

В общем, нормальной жизни до конца школы я не видела. Вечная борьба за выживание и тот самый ненавистный «уровень», о котором без конца талдычила моя ма.

Так получилось, подруг я в тот период тоже не нашла. И моей отдушиной стал папа, а не мама. Он у нас добряк и оптимист, спортсмен и альпинист. И вообще человек замечательный.

– Не грусти, – трепал отец меня по волосам, – у жизни на нас свои планы, и не обязательно, чтобы они совпадали с нашими.

Я вздыхала, клала голову ему на плечо. Жаловалась или нехитрыми радостями делилась. Рассказывала о вредной химичке и странном физике. Папа проверял мои тетради. С ним мы боролись с математикой – не давались мне все эти интегралы и уравнения, хоть плачь. Но, в конце концов, и это мы пережили.

Я окончила школу почти на «отлично» и укатила в большой город – учиться. Мне пришлось трудно. Бюджет. Медицинский институт. Недоспанные ночи. Зубрёжка. Общежитие. Полуголодное существование на стипендию. Минимум помощи из дома.

Всё выглядело бы печально, если бы… не кайф от обучения, не моя ослиная упёртость, когда лучше недоспать, чем чего-то не знать. Вечно насмешливые и снисходительные взгляды тех, кому не нужно прогибаться под жизнь: все и всё вокруг прогибались под них. Я не завидовала. Мне нравилось своими руками, головой, другими качествами, в том числе и упрямством, добиваться собственных высот.

– Алла Жалейкина, а пожалей-ка нас! – любит нараспев по-доброму, а когда и не очень, подразнивать меня соседка по комнате, Люда Осина.

Она без конца твердит, что я упускаю очень многое.

– Зарывшись в учебники, жизнь не познать! – глубокомысленно изрекает она, когда на неё находит блажь наставить меня на путь истинный. – Что может дать учёба или профессия, когда ты не знаешь жизни? Ты ведь от всего шарахаешься, Жалейкина. Мир бурлит, в нём столько радости, а ты уныло, изо дня в день, корпишь, зубришь, на кафедре пропадаешь. А толку? У тебя даже парня нет! Ну, вышла бы, развеялась, потусила хоть раз. Глядишь, улыбаться бы чаще стала! Скучно живёшь! Ещё и уборщицей подрабатываешь. Ну, где, скажи, где брать положительные эмоции? От тебя же эндорфины бегут, как от прокажённой! Ты шанса никому и ничему не даёшь за себя зацепиться!

В общем, она, наверное, права. За исключением некоторых моментов. Нам с Людой по двадцать, но я учусь на третьем курсе, а Люда Осина – первокурсница, поэтому упустила некоторые этапы моего становления.

Кое-какой парень у меня всё же был, правда, недолго. Я успела влюбиться, расстаться с девственностью, и на этом, наверное, всё. Не повезло. Не сложилось.

Наивная и доверчивая – это про меня в прошлом. А может, и не в прошлом, но я стала осторожнее – однозначно. И уборщицей я работаю в гей-клубе, но Осиной об этом знать совершенно не обязательно. Там я насмотрелась на бурление мира, шоу, любовь во всех её проявлениях и прочие радости жизни.

Не то, чтобы меня отворотило от всего, но когда рядом веселятся и радуются, а ты наблюдаешь за праздником жизни со стороны, или поднимая фантики от конфет и упаковки от презервативов, фейерверк чувств и эмоций кажется уже не таким и ярким.

Я подрабатываю в клубе больше года. Попала по протекции знакомого – лучшего друга того самого парня, с которым у меня ничего не получилось.

Естественно, это ночные смены. К счастью, не каждую ночь, но на выходных – обязательно. С десяти вечера до шести – семи утра. Как повезёт. Я адаптировалась. Привыкла спать мало. Умудрялась везде успевать. Денег хватало, чтобы жить и откладывать на «чёрный день». Поэтому речи Осиной меня не трогают. А её попытки взять меня на «слабо» не срабатывают.

Сегодня снова у меня смена. Я опять трясусь в троллейбусе – две остановки. Я могла бы их пройти пешком, но нынче холодно, уходящий октябрь кусает за пятки морозом, усталость закрывает глаза, в горле слегка першит – кажется, я простыла немного, но это не критично: я знаю все народные и медикаментозные способы, что позволяют мне держаться на ногах и не сваливаться, когда грипп косит слабые организмы. Я сильная, почти что божество. Ха-ха-ха. Меня боится даже зараза, а не только эндорфины.

Я приезжаю за час до открытия клуба. У меня величайшая миссия – убрать, вымыть, отчистить. Это привычно и не бьёт по моему самолюбию: кто-то должен выполнять и такую работу.

– Как успехи? – интересуется бармен Котя. На самом деле он Костя, но его настоящим именем почти никто не зовёт. Он натурал и действительно смахивает на кота: сытый, довольный, с мягким взглядом и такими же руками – нежными, немного пухлыми, вкрадчивыми бы, я сказала, как у кота лапки: за пушистыми подушечками скрываются острые когти.

Со стороны может показаться, что он ко мне подъезжает, но Котя так разговаривает и ведёт себя почти со всеми, как с мальчиками, так и с девочками: мурлычет, очаровывает, улыбается. Его любят посетители за спокойный уравновешенный нрав и умение улыбаться, даже если камни падают с… потолка – здесь и такое случается, но редко. Так что обольщаться на Котин счёт лучше не стоит. Что я и делаю.

Трезвая голова, отличные деловые качества, умение быть незаметной. Униформа, отсутствие макияжа, зализанные волосы делают меня универсальным солдатом. К слову, меня здесь не обижают. В «Голубой лагуне» вполне приличные посетители и персонал.

Вечер набирает обороты. Музыка гремит, на танцполе уже вовсю танцуют и целуются. За столиками – пьют и разговаривают. Заводят знакомства, флиртуют, веселятся. Кое-кто одиноко сидит за дальними столиками. Эти в печали. Они созерцатели. Впрочем, под конец ночи всё может измениться для них к лучшему.

– Хочешь выпить?

Он не цепляет меня. Всего лишь предлагает. Глаза у него – оторваться сложно, если глянешь. Аркадий Драконов. Что-то зачастил. И бойфренд его рядом, тоже красивый, но он выпить не предлагает, только нервно поглядывает то на меня, то на товарища.

– Спасибо, я на работе, – вытираю со стола и сгребаю мусор.

– А потанцевать?

Я виновато развожу руками и улыбаюсь. Я всё время делаю так на любые предложения, а их тут иногда делают то мальчики, то девочки.

– Ну, как хочешь, – налегает он на спиртное.

По некоторым признакам я понимаю: он пьян. Очень пьян, если уж быть совсем точной. Но по нему не скажешь, держится хорошо. И речь у него почти нормальная.

Вскоре он и его спутник присоединяются к танцующим. Вот где настоящее шоу, а не то, что скоро появится на сцене. За таким самцом можно наблюдать, затаив дыхание. Красивое тело, хорошо прорисованные мышцы. На него заглядываются, да и я не отказываюсь кинуть взгляд-другой.

У меня передышка. Можно посидеть, вытянув усталые ноги и почитать книгу. Я привыкла. Шум не мешает. Тут важно отключиться, погрузиться в текст, а дальше меня из раковины не достать.

– Что читаем? – небрежная рука бесцеремонно хватает учебник, и я даже ойкнуть не успеваю, когда остаюсь ни с чем.

– Патанатомия?.. Серьёзно? Студентка? Медицинский?

Он забрасывает меня вопросами, как стрелами, нимало не заботясь об ответах. Стоит, покачиваясь, а побелевшие пальцы стискивают обложку так, что кажется, ещё немного – и дым пойдёт.

Аркадий

– Это не очень хорошая идея, – Паша, конечно, зануда, каких поискать, но он очень чуткий и по-настоящему внимательный. А я сейчас – прообраз папаши своего – делаю так, как хочется мне, не прислушиваясь к мнению друга.

– Просто расслабься, – приказываю, не особо заботясь о его желаниях. Но он не может радоваться жизни, чем невероятно напрягает и портит вечер. Без конца пытается, чтобы я меньше пил, нудит, что алкоголь – это яд.

Яду мне да побольше! Это первый день, когда я свободен от условностей. В этом клубе, где мелькают разноцветные огни и звучит музыка, где танцуют и отрываются, я думаю, что могу жить, как хочу, не оглядываясь и не думая, что скажет или прикажет мой отец. Только ради этого стоило обмануть и лишиться всего, что он ценит, а я… Не то, чтобы не ценю, но хочу попробовать жить по-другому. Своей жизнью и своим умом. И это пьянит куда сильнее той дряни, что плещется на дне моего стакана.

Я набрался до уровня, когда свет становится размазано-мягким, клубящимся и обволакивающим, когда люди кажутся милыми и улыбчивыми.

Чтобы не потерять контроль, мне нужен якорь – фигура, за которую можно зацепиться взглядом и не отпускать. Тогда всё будет хорошо. И я нахожу её – девушку, что снуёт по залу. Ловко у неё получается. Гибкая, спорая. Почти незаметная. Но не для меня. Она мой якорь – теперь я могу пить спокойно – не развезёт. Да и вообще: хорошо иметь точку опоры.

Я не выдержал. Захотелось увидеть её глаза, когда она оказалась рядом. Красивые – интуиция меня не подвела. Конечно же, девушка не согласилась выпить со мной. И потанцевать не захотела. Зато с этого момента стало легко и просто: та самая эйфория, что должна была накрыть сразу после того, как я ушёл из дома, наконец-то меня догнала.

Вот только сразу после танцев я понял, что мой якорь исчез. Нет-нет-нет! Этого нельзя допустить, иначе натворю бед или упьюсь до невменяемости.

– Прикрывай мой тыл, – командую Паше, и ерунда, что фраза звучит двусмысленно.

– Аркадий, хватит уже, поехали домой, а? Ну, что тебе стоит побыть милым и простым? Ты ведь всегда – само очарование. И легко с тобой – это не простые слова.

Вот только не надо, не надо на меня давить!

– Паш, ты мне друг? – это уже пьяный разговор, но без него никак.

– Кажется, я не давал ни единого повода в себе усомниться! – Паша поджимает обиженно губы, оскорблённый до глубины души. Ну, и кто из нас пьян? Я бы так не дулся, правда-правда! Он бы ещё ножку отставил картинно. Наверное, плохо, что он трезвый и здоровье бережёт.

– Расслабься, ладно? А мне… нужно тут…

Я не собираюсь ему объяснять, что без якоря пойду ко дну. Поэтому направляюсь к туалетам, а потом иду искать девчонку.

Она сидит в каморке папы Карло, или нет, в комнатушке с инвентарём. Ни дать ни взять – бедная Золушка. Где-то там гремит музыка, народ веселится, пьёт, гуляет, а она погрузилась в чтение, словно ничего не происходит. Мой якорь. Я её нашёл.

И чем же так увлечена девушка с карими глазами?

– Патанатомия?.. Серьёзно? Студентка? Медицинский?

В висках бьётся боль. В глазах темнеет. Но я парень крепкий, меня с ног не сбить – пусть и не старается.

Девчонка протягивает руку. Смотрю на конечность, как на щупальце инопланетянина. Это что, способ познакомиться? По-мужски пожмём друг другу руки? Хоть в глазах и плывёт, вглядываюсь в девушку внимательнее. Украдкой поглядываю на кадык. Да нет, девочка. Всё у неё на месте. И грудь вон имеется. Нормальная, красивая, вполне даже очень.

– В чём дело? – спрашиваю, на всякий случай от руки её отодвигаясь подальше.

– Учебник отдай, пожалуйста, – как с тяжелобольным на всю голову. Улыбочка у неё участливая, мягонькая, благостная. И ручонка жадная тянется. Я по субботам не подаю, обойдётся.

Неловко приземляюсь рядом с ней. Тяжело, как авоська с апельсинами. Рукой по лбу провожу. Не раскисать. Сосредоточиться. Якорь. Выдержать!

А книга намертво в руке зажата. Когда-то и я на третьем курсе учился. Там, где и она. Надо же. Это меня догнало то самое прошлое, о котором вспоминать и больно, и приятно. Прошлое, из-за которого отец сломал моё будущее.

Аркадий

– Аркаш, ну хватит уже, прошу тебя, – Паша без меня уйти не может. У него слишком развито чувство ответственности, а мне после беседы с девчонкой хорошо стало. Настроение поднялось. Права, сто раз права! Я ж теперь свободен! Могу делать всё, что пожелаю.

Собственно, вместе с домом я лишился всего. И контроля – в том числе. Завтра же заберу документы из ненавистного экономического – плевал я глубоко на профессию, что не близка мне и даром не нужна. С сентября восстановлюсь в медицинском. Вряд ли раньше удастся, но попытаться можно, разузнать, что к чему. А пока работу найду. Аллилуйя!

И с этого момента жизнь заиграла всеми красками радуги. Удовольствие в чистом виде, с ног сшибающая эйфория. Лучше этого состояния – только секс. И то не уверен.

Всё остальное помню смутно. Кажется, пил, пытался развеселить Пашку. Танцевал, потом опять пил, не забывая девчонку из вида не упускать. Отличный якорь. Прямо крюк надёжный. С такой можно и в пропасть – вытащит обязательно. А я в людях хорошо разбираюсь. А точнее, чувствую.

Я начал проваливаться, как только упустил её из виду. Но зов крысолова силён: я шёл за девчонкой, как за звуками дудочки. Настиг её, чтобы уже не отпустить. Мой якорь. Ничего не знаю. Меньше всего сейчас я хочу проваливаться в небытие.

У неё тёплые губы. И пахнет она ягодами и лесом – что-то такое немного сладкое с кислинкой, хвойное и пьянящее. Голову сносит напрочь. Хотя куда больше. Паша прав: надо было остановиться.

Она вначале застывшая, как неживая. Губы у неё неподатливые, сжатые, а тело деревянное. Но я сейчас чёртов папа Карло, и у меня желание из чурбачка выстрогать Буратино – нечто тёплое и гибкое, идеально мне подходящее.

Это не обольщение, нет. Не набор тупых, безотказно срабатывающих приёмов, когда стоит только правильно пальцем пошевелить, и любая девчонка – моя. Вот сейчас я об этом не думаю. Потому что не от скуки или развлечения ради стараюсь. Я и на самом деле чувствую себя скульптором, великим художником, что способен оживить статую, создать трёхмерное чудо, сотворить сумасшедшую инсталляцию, сваять шедевр – не меньше!

Вдохнуть жизнь, увидеть, услышать, почувствовать, как бежит кровь по её венам и восторжествовать: это я! У меня получилось! Я крут! Великий создатель и зачинатель нового движения!

Я не знаю, в какой момент она дрогнула. Выгнулась навстречу, губы её ожили. Пальцы в волосах моих зарылись, отчего – молнии по всему телу, ликование в сердце. И после этого – ликование и провал. Тёмный вихрь, что тянет меня на самое глубокое дно, где очень, очень хорошо… Не отпускай меня, мой якорь, иначе я пропаду…

Аркадий

Просыпался я трудно.

Башка раскалывается на части, как гнилая дыня – разваливается, можно сказать. Состояние не стояния – мягко сказано.

– Очнулся? – Паша, словно сварливая жена, тут как тут. Свеженький, благоухающий, прекрасный – так и хочется его убить или в грязи извалять, чтобы не светился так здоровьем и хорошим боевым настроением. – И как оно? Почувствовал вкус свободы?

– Ладно тебе, – чувствую вину, а поэтому пытаюсь говорить примирительно, несмотря на противоречивые чувства по отношению к другу, который похмельем не страдает. – Кажется, я действительно вчера выдал.

– Выдал? – не унимается Паша, почувствовав мою слабину, – Да ты начудил, накуролесил, отмочил, отчебучил, Чебучилло хренов!

О, майн готт, я понятия не имел, что Паша такой интеллектуал и подобные слова легко в ряд строит. Как выстрелы в мою достаточно потрёпанную голову.

– Что на тебя нашло? Ты же не пьёшь никогда!

– Да вот… сам не знаю, – мне и сказать нечего.

Последний раз я помню себя прилично пьяным на выпускной вечер. Мне тогда тоже казалось, что всё, свобода! Наивный дурачок. Так меня и отпустили. Но я тогда маленький был и глупый. Правда, судя по вчерашнему вечеру, не очень-то и поумнел, но что сделано, то сделано. Какой смысл рвать волосы, изображая бурное раскаяние?

– Я что, сильно буянил? – спрашиваю осторожно, пытаясь вспомнить подробности вчерашнего рандеву.

– А ты не помнишь? – поднимает брови Паша.

Если откровенно, то не очень, но лучше притвориться партизаном.

– Местами отчётливо, а временами – так себе.

– Ну, почти терпимо, если закрыть глаза на тот факт, что угомонить тебя не было никакой возможности.

– Значит, переживём.

Паша смотрит на меня пристально, по его фигуре я вижу, что он порывается мне что-то сказать, а потом пожимает плечами, руками всплёскивает и пытается ретироваться.

– Паш? – друг мой замирает на пороге. Плечи его напряжены. – Там девушка была.

Паша оборачивается медленно. Слишком медленно.

– Да? – мямлит он, тянет эти два звука, как жвачку.

– Я целовался с ней, – напрягаюсь, чтобы восстановить всю цепочку событий. Я выбрал её якорем. Это я где-то начитался психологической дряни. Мол, если выбрать якорь, то всегда сможешь контролировать себя. Я до этого ни разу не применял. А вчера вспомнилось почему-то. Глаза у неё красивые – помню. Запах ягод – помню. Губы – помню. Поцелуй – слишком реалистично. А дальше – чехарда. Осколками вылезают воспоминания. Комната, темно. Наслаждение. Кровать. Но я не уверен, что было.

– Я не следил за тобой, – дёргает Паша плечом. – И не видел, чтобы ты целовался. Я вообще тебя домой увёз в состоянии «отрубился». Мне мальчики-секьюрити помогали тебя вытащить и в машину посадить. Спасибо им огромное за это!

– Ладно! – хлопаю я себя по голым коленям. – Разберусь. Спасибо, Паш!

Чуть помедлив, друг кивает с достоинством английской королевы. Ноздри его подрагивают. Он всё ещё обижается, но через время его отпустит. Ползать на коленях я не собираюсь.

Душ. Крепкий кофе. Полдня – долой. Я ещё пытаюсь вспомнить всё, но в «знаниях» у меня существенные пробелы, как говаривала моя любимая учительница биологии.

Девчонка. Я даже имени её не знаю. Не спросил. Студентка. Третий курс, судя по учебнику. Чувствую, что должен увидеть её. В глаза посмотреть. А ещё неплохо бы вспомнить. Какие-то эротические бредни во мне всплывают, и неуютно от этого.

Вскакиваю и лихорадочно шарю по карманам.

– Что-то потерял? – Паша тут как тут. Следит за мной, что ли?

– Таки, наверное, было, – бормочу я.

– Что было? – Паша какой-то нервный и дёрганный.

– Презервативов нет, – смотрю ему в глаза.

– Ой, да ты такое вчера вытворял, выронил где-нибудь. На танцполе или в туалете.

И чем дольше он меня убеждает, тем сильнее растёт уверенность, что я начудил. Я же не мог её изнасиловать, нет?.. Принудить, заставить? Вообще-то я очень целеустремлённый и убедительный. А если чего-то хочу, то добиваюсь любыми способами.

Речь не идёт о грубости или применении силы. Есть и другие способы, очень действенные. Ещё на первом курсе я на спор любую девушку кадрил, пока не надоело. И после этого стал очень разборчивым и привередливым, а также очень хорошо научился скрывать свои предпочтения, похождения, личную жизнь. Может, поэтому легко удалось отца вокруг пальца обвести. Он бы и проверить мог, но гомофобия сработала на «отлично». Нужно лишь и дальше придерживаться выбранной линии поведения.

Девчонка спутала все карты. Повело меня не на шутку вчера. И внутри ворочался какой-то непроваренный ком вины. Воскресенье. Лучше разобраться во всём самостоятельно, чтобы убрать «белые пятна» на карте совести, а потом уж решать, что делать дальше.

Вечером я Паше ничего говорить не стал. Сам поехал в «Лагуну» незадолго до открытия.

– У нас ещё закрыто! – встретили меня неприветливо. Но я не из тех, кто пасует или сдаётся сразу.

– У вас тут девушка работает. Уборщица. Мне бы поговорить.

– У нас работает много девушек, – хрен двухметровый смотрит на меня холодно и загораживает широченными плечами вход. Я тоже не из маленьких, но не драться же с ним, чтобы девчонку выудить?

Ладно, я не гордый. Могу и подождать. Всего-то час убить.

Я сидел в машине и следил за каждым, кто входил в эту голубую гавань. Ничего похожего. Я был убеждён: её я узнаю из тысячи, как в дурацкой песне.

Сразу после открытия жизнь клуба инертна. Посетителей мало, персонал, словно сонный. Люди движутся, как при замедленной киносъёмке. А может, мне всё это кажется, потому что сегодня я трезв, энергичен, и могу свернуть горы. К сожалению, никто не разделяет моего энтузиазма и более чем бодрое настроение.

Я подсаживаюсь к бару. Там круглолицый бармен неспешно натирает стойку мягкой салфеткой ярко-жёлтого цвета. Вчерашний. Я его тоже помню.

Что-то заказываю, но пить не собираюсь. Бр-р-р, меня мутит после вчерашнего и от запаха спиртного воротит. Это теперь надолго.

Наблюдаю за залом. Меня ждёт крутое разочарование: вместо девушки сегодня бодрая старушка столики убирает. Не повезло.

– Вы не скажете, здесь девушка вчера… – спрашиваю я у бармена, но договорить не успеваю. Морда у него топориком становится. Того гляди и тюкнет в темя.

– Конфиденциальная информация, – цедит он сквозь зубы. – Вы пьёте? Вот и пейте дальше. У нас не принято рассказывать о персонале.

Мне кажется, или он злится? Что случилось-то? В чём дело? Хотел бы я знать, но никто не хочет со мной информацией поделиться.

Я заказываю всякую дрянь и сажусь за столик. От меня отделаться почти невозможно. Так я и сдался. Нужно лишь выждать. И мой звёздный час настаёт: старушка таки добирается до моего столика. Прикольная такая, модная. Браслет на запястье поблёскивает широкий, серьги в ушах переливаются, брошку она к униформе прицепила. Похожа на празднично украшенную витрину.

– Вы не подскажете, вчера столики девушка убирала, – иду в атаку сразу с шашкой наголо, а то потом второго пришествия можно и не дождаться.

– А сегодня столики убираю я! – жизнерадостно заявила бабулька, сверкая фарфоровой улыбкой и споро справляясь со своей работой.

– А не подскажете?..

– Не подскажу-у-у! – пытается упорхнуть она резво, как феечка.

– А может, всё же подумаете? – ловлю её за руку и оставляю мзду.

Старушка опускает руку с уловом в фартук и притворно вздыхает.

– Нет её. Меня вызвали не в свою смену. А что и почему – я не спрашиваю, молодой человек. Заболела, уехала, уволилась – мне дела нет.

– А зовут-то её как? – спрашиваю, понимая, что бесполезно.

– Конфиденциальная информация, – тарабанит заученно, а потом, словно сжалившись, добавляет: – Ты лучше у начальства спроси, раз приспичило. А так ничего не узнаешь.

Провал. Полный, но не окончательный. Начальство? Да запросто. Теперь бы найти это неуловимое начальство.

Алла

Я осталась без подработки. Печально, но не смертельно. Руки-ноги есть, голова вроде на место встала, а остальное – переживу как-нибудь. Как говорит мой папа: «Была бы шея, а ярмо найдётся». Жаль, конечно, что всё вышло так: платили в гей-клубе хорошо.

Всё случилось быстро. Эта журавлиная цапля, драконовский друг, кузнечик длинноногий, сопля недоделанная, быстро свои угрозы превратил в реальность. Орать не стал, скандал затевать – тоже, но администратору тюкнул в тот же момент.

Формулировки закрутил мастерски. Превышение полномочий. Неуставные отношения. Нарушение рабочей этики. В общем, полный суповой набор и я – преступница номер один – коварная змея Патрикеевна, воспользовавшаяся невменяемым состоянием клиента. Воровкой не обозвали – и на том спасибо. Хотя глиста эта без скафандра пыталась прыгать. Видимо, не догадался для полноты картины карманы Драконова подчистить. А там полный боекомплект денег. Охранник Сёма проверил.

Ну, и вип-комната… как я и думала. Будь Драконов при здравом уме и светлой памяти, скорее всего, вот этих разборок и позора не вышло бы. Но он спал праведным сном младенца. Трогательный, с улыбкой на красивых губах.

Журавль его с охранниками уволок. Аркадий так и не проснулся. Вырубило его знатно.

– Мне жаль, – Игорь Васильевич, он же Гоша, всё выразил в двух словах. Да я и сама понимала: дело моё – табак.

– Это мне жаль, – тяжело вздохнула я и поползла собирать свои манатки. Правда, до утра мне доработать всё же пришлось. Уволили меня или не уволили, а смену дотянуть обязана.

– В понедельник придёшь за расчётом, – Гоша всё же хороший человек.

Это через него меня сюда пристроили. По дружбе, так сказать. Цена услуги – контрольная работа и три реферата. А также посильная помощь по отрезанию «хвостов». Сега тогда чудом не вылетел со второго курса.

В благодарность за мой самоотверженный труд он порекомендовал меня в гей-клуб. Гоша ему какой-то дальний родственник, а может, и что-то другое – никогда не интересовалась. Любопытство не самое лучшее качество. Не скажу, что я его лишена, но совать нос не в свои дела отвыкла давно.

В общем, страница перевёрнута. Не сказать, что восприняла увольнение легко, но жизнь на этом не останавливается. Нужно во всём искать плюсы. Например, я выспалась. Позволила себе отдохнуть.

– Что, жизнь ночной бабочки закончилась? – попыталась подколоть меня Осина. – Какая жалость. Как прекрасна была моя одинокая жизнь, пока ты трудилась где-то там по ночам!

Это намёк: Осина совершенно не страдала одиночеством и сейчас жалеет, что я обломала ей грандиозные планы. Зря она, что ли, на выходные домой не поехала? Но проблемы соседки Люды меня не касаются. Здоровый пофигизм – залог отсутствия ложного чувства вины.

Лучше скрипнуть зубами и промолчать, чем сорваться и поскандалить. Да мне и не хотелось. Несмотря на осадок после вчерашнего, были моменты, о которых я запрещала себе думать. Но ночью долго не могла уснуть. Ворочалась с боку на бок. И совершенно некстати лезли в голову воспоминания.

Жалела ли я? Нет. Наверное, в жизни каждой девочки должно быть хоть одно-единственное безумство, о котором вспоминать приятно, а рассказать кому-то стыдно. Это слишком личное. И хорошо, что я замкнута и зациклена на учёбе, потому что сравнивать каждый раз Драконова с кем-то было бы слишком жестоко.

Очень уж хороши воспоминания. Я буду их беречь, как мечту, которой никогда не суждено сбыться, но это не значит, что эта мечта ненужная и бесполезная. Я бы хотела однажды по-настоящему стать кому-нибудь настолько желанной и привлекательной, какой была вчера для Аркадия Драконова. И однажды всё будет. Я оптимист!

Аркадий

У девушки на входе безучастное лицо. Деловое и благожелательное. Она улыбается, будто механическая кукла, – заученно, излучая сплошной кусок вежливости. Как у неё щёки не болят скалиться подобным образом с вечера до утра?

Её слова бьют под дых. Бывшая уборщица… Внутри когтями царапается совесть. Точно я накосячил.

– Да, ищу, – отвечаю ей в тон, еле разжимая губы, и по паузе понимаю, что даром здесь не подают. Надо бы хорошую ручку позолотить. Купюра из моей ладони перекочёвывает в её.

– Уволили её вчера из-за тебя и твоего дружка, – продолжает она скалиться на публику и ловко надевать браслеты на руки входящих.

Я не закидал её вопросами лишь потому, что слишком её слова меня впечатлили.

– Ничего не помню, – то ли хотел честность свою показать, то ли оправдаться.

– Немудрено, – фыркает дева и трясёт хорошо уложенными локонами. У неё глаза, как у кошки: зелёные и немного томные. – Ты своего бойфренда расспроси. Он вчера здесь впечатление произвёл. Цитатами сыпал и отстаивал твою честь с яростью бульдога. А у нас строго. Аллу уволили. Так что можешь её здесь не искать.

Алла, значит. Имя хоть узнал – и то хлеб.

– Фамилии я не знаю, мы не общались почти, – тарахтит девушка скороговоркой, – знаю лишь, что она студентка и где-то учится. С книгами не расставалась.

Это и я знаю. Но якорь мой обрёл имя, а я духом воспрянул. Имя, институт – плёвое дело. Найду!

– Наши её любили очень. Хорошая. Положительная. Добросовестная. Попробуй такую ещё найти. Но правила есть правила. Тем более, твой мачо чуть ли не судом грозил.

Ну, Пашка, ну, змей! Ну, погоди!

– Спасибо! – благодарю и спешу на выход, а то охранник уже поглядывает на меня недобро. Видимо, вчерашний выход в свет произвёл фурор, оставил неизгладимое впечатление, что навсегда застыло на лицах членов трудового коллектива этого священного места под голубой луной.

Пока я возвращаюсь домой, а точнее, в квартиру Пашки, внутри меня взрываются петарды. Мне его поведение вообще не понятно, и я, чёрт побери, хотел бы услышать, что двигало им, когда он на девчонку наезжал.

Но я, что называется, целую замок: Пашки дома нет и, судя по всему, ночевать он не явится. Ну, я терпеливый. А ещё – неотходчивый временами никак. И если он удрал, подозревая, что ему достанется за вчерашний фортель, и надеялся, что я до утра остыну, то глупый он и наивный. Я такие вещи на тормозах не спускаю и прощать не собираюсь.

Алла

Понедельник – день тяжёлый. В клуб за расчётом я попала ближе к вечеру.

– Как ты? – спрашивает Котя. Взгляд у него участливый, повадки мягкие. Того, глядишь, по головке погладит и даст выплакаться на своём мужественном плече.

– Нормально, – пытаюсь улыбнуться, но получается вымученно. – День тяжёлый. Устала.

– А тобой тут интересовались, – сжимает он губы, и глаза его сверкают опасно, как оголённые лезвия бритвы. В такие моменты он больше на тигра похож, чем на кота.

– Кто? – спрашиваю невольно, и злюсь, потому что сердце предательски частит в груди.

– Да этот… невинная жертва аборта. Рыскал тут вчера, приставал ко всем с вопросами. Но ты не переживай, никто тебя не сдал. Припёрся он, герой. Алкаш. Пить не умеет от слова «совсем». И опять бухло заказывал, правда, дружка его не было, поэтому грустил и вздыхал весь вечер.

Драконов меня искал? Вот новость. Я думала, он наутро и не вспомнит, что здесь вчера было. Интересно, зачем я ему понадобилась? Может, наплёл что-нибудь ненужное журавль его длинноклювый.

Становится ещё грустнее, чем было. Я бы, наверное, хотела его ещё раз увидеть. А может, и не раз… Но зачем тешить себя иллюзиями? Где я и где он. Кто он и кто я. Небо и земля и то ближе друг к другу. Такие, как Драконов, проходят мимо. Будь он трезвый, сомневаюсь, что вообще бы на меня внимание обратил. Он же до вчерашнего вечера не замечал меня, хотя и захаживал в «Лагуну».

– Вдруг тебе что понадобится – звони, – помедлив, выдаёт Котя и, отобрав телефон, вбивает свой номер. И от его действий, и от серьёзности, я в ступор впадаю. Здесь как-то не принято дружить. Мы друг друга по именам не всегда знаем. И этот его жест и не понятен, и слишком щедр. Может, он и впрямь подкатывал, а я не заметила?

– У хорошей девочки должна быть семья, – брякает Костя, и я чувствую себя членом мафиозной группировки – так это звучит… нелепо, наверное, и трогательно.

– Спасибо, Костик, я справлюсь, – вздыхаю, отгоняя непрошенные слёзы. Вот ещё. Я рыдать не собираюсь, но прощание явно подзатянулось. Машу ему рукой и растворяюсь в сумерках.

У меня есть деньги, сбережения – протяну. А позже всё равно найду работу.

Аркадий

Первым, кого я увидел в альма-матер, был мой бывший сокурсник Денис Чеканёв, или Чека. Элита из, что называется, вечных студентов. Хвостатый, проблемный, с неизменными приключениями. Одним словом – «вечно» – это о нём.

Чека тоже чей-то сынок, поэтому, вися на волоске, всё же не вылетает из института каждый раз обыкновенным чудом: родительские деньги творят чудеса.

– О, Драконов, – он не удивлён моему появлению. – А я тут… вот…

Он мог и не объяснять: очередные «хвосты» рубит.

– И вообще я в академке был. Болел.

Между строк: снова откупили, ещё одна отсрочка от неизбежного. Он уже раз «болел» подобным образом. Хотя, глядишь, и закончит. Смысл только в чём – мне не понять. Какой из него врач? Корочка в зубах и много вопросов, что дальше делать.

– Сочувствую, – делаю я скорбное лицо. Болеет человек, пожалеть надо.

– А ты здесь что делаешь? Тянет по старым местам боевой славы пройтись? – в глазах Чеки мелькает интерес.

– Можно сказать и так, – соглашаюсь, потому что и это тоже меня сюда привело. Но не только.

– Тоска смертная, ничего не изменилось, и охота тебе время тратить? – уныло бубнит Дениска, футболя ногой какую-то бумажку, что попалась ему на пути.

– Слушай, дело есть, – лучше кругами не ходить. Тем более, что такой ценный кадр, как Чеканёв, вполне годится для моих целей. У него связей – вагон. – Мне бы девушку найти. Поможешь?

– А сам – не? Они же тебе на шею вешаются. Надо же, помощь понадобилась.

Чека язвит, но беззлобно. По тому, как светятся его глаза, вижу, что ему интересно. Какая-никакая забава.

– Мало вводных данных. Третий курс, зовут Алла. Да или нет?

– Время и деньги, – пожимает он плечами. – Что-то уж слишком мало данных. А у нас семь факультетов, куча групп, и вообще не факт, что девушка учится именно в нашем приюте для креативных умов.

– Когда тебя это останавливало? – прерываю я его гундёж. – И она, кажется, именно здесь учится, – напрягаю мозги, вспоминая штамп на учебнике. Вроде бы знакомым мне показался, но я, мягко говоря, был не в том состоянии, чтобы запомнить точно, а сейчас мог запросто выдавать желаемое за действительное.

– Ладно, – Чека вздыхает тяжело, давая понять, что вынужден заняться скучнейшим делом ради старого знакомства, и то лишь потому, что не может отказать. Но по его настроению и приосанившейся фигуре я понял: Чеке не терпится заняться поисками прямо сейчас. Ну, это и понятно: что бы делать, лишь бы ничего не делать – раз, а во-вторых, роль детектива куда интереснее, чем семихвостого идиота, которому лень на занятия ходить и хотя бы делать вид, что преисполнен желания закончить институт.

– А что, хороша курочка? – интересуется он запоздало, и в глазах его прорывается хищный блеск.

– Это не то, что ты думаешь, – отмораживаюсь и объясняю: – Она меня выручила, а мне как-то не до того было, чтобы паспортные данные требовать. Долг хочу отдать.

– Ну да, ну да, – кивает Чека. Ни черта он мне не поверил, но это значения не имеет. Главное, чтобы помог, а дальше я сам разберусь.

– Номер телефона у тебя тот же? – спрашиваю деловито и проверяю список контактов.

– Постоянен, как рассвет, – улыбается Чеканёв. – Я сам позвоню, если что-то нарою.

Я показываю ему о’кей и направляюсь к деканату.

– Эй, – кричит мне вслед Чека, – блондинка или брюнетка?

– Тёмненькая, – отвечаю твёрдо, не оборачиваясь.

Аркадий

С Пашкой мы перешли в режим холодной войны. Точнее, я. С добрым утром, до свиданья, спокойной ночи. Питались отдельно, на разговоры я не вёлся, Аллу искать запретил.

– Мне так спокойнее. Понятия не имею, что ты можешь за моей спиной натворить. Что вышло, то вышло. Забудь и живи дальше.

Пашка вздыхал, страдал, нервничал, а я ломал голову, куда бы податься. Как в мультфильме: узелок за плечи – и подальше… Но пока приходилось мириться и сосуществовать.

К слову, долго злиться у меня не получалось. Характер такой. Выскажу в лоб, могу и в табло дать, а зло держать годами – это не ко мне. Пашкин свинский поступок от этого краше не стал, но ещё немного – и мы снова начнём нормально общаться, как раньше.

В среду позвонил детектив Чека. Его распирало от чувства собственной значимости.

– Это как в дремучие года, когда письма ходили в конвертах, – поёт соловьём Дениска, и я не мешаю ему выплеснуть наружу эмоции. – Так и хочется сказать: пляши!

– А есть повод? – голос у меня не дрогнул, а сердце в груди ёкнуло. И это стало открытием. Оно ещё и пищать умеет? Моё закалённое в боях за независимость сердце? Из-за какой-то девчонки? И впервые с момента своих маниакальных поисков я задумался, зачем мне это всё. Извиниться? Да ну на фиг… Не такой уж я и джентльмен…

– Ну, в общем, повод есть всегда, но имеются трудности, – прорывается сквозь мои пораженческие мысли бодрый голос Чеки. – Алл на третьем курсе – четыре. Бейко, Войнович, Жалейкина и Шагалина. Первая отпадает – коломенская каланча, и внешность у неё так себе.

С чего Чека взял, что делаем отсев по визуальным качествам, я не знаю, но на всякий случай решил уточнить:

– Я говорил что-нибудь о внешности?

– Ой, не смешите мои носки, – в голосе Чеки сквозит сытость льва. – А то я тебя не знаю. Ты даже долг отдаёшь красивым. К тому же Бейко – блондинка. И вообще на мальчика смахивает.

– Ты что, уже всех их просканировал? – вот это скорость и напор! Кажется, не туда его родители учиться отправили, ой, не туда…

– Пф! – фыркает Дениска, – надо больно по всему городу за ними таскаться. Это тьма времени нужно. Для этого и существуют связи, когда и опишут, и сдадут, и могут даже на аркане приволочь, если будет нужда.

– Ладно, – соглашаюсь с его аргументами, – дальше.

– А дальше – сам, сам, Драконов. Я тебе пароли-явки. Расписание то есть. И ищи свою Аллу. Оставшиеся три – тёмненькие. Войнович – брюнетка, единственная местная. Остальные – понаехавшие, живут в общежитиях, причём в разных.

– Мне нужна та, что хорошо учится, – я почему-то был уверен, что мой Якорь – очень умная и ответственная.

– Все хорошо учатся, – кажется, сейчас кого-то порвёт на десять довольных хомячков. – Дылда Бейко не в счёт. Она мало того, что блондинка, так ещё и спортсменка. Но зато с очень хорошими показателями. И Бейко – не она, ведь так?

– Если блондинка – так.

– А если хорошенькая, то Войнович – минус, – я так и вижу, как пританцовывает Чека.

Войнович минус ещё и потому, что местная. Вряд ли домашняя девочка будет подрабатывать в гей-клубе. Но Чеке об этом знать не обязательно. Кто там остался? Жалейкина и Шагалина? Жалейкина – вот же фамилия…

– Давай уже свои пароли-явки на оставшихся девушек.

– А деньги? – меркантильный Чека не спит. Молодец. Вот это хватка! Не туда его родители учиться отправили, ой, не туда…

– Будут тебе деньги, – и тут я вспоминаю, что удобных карточек при мне не имеется. – Завтра встретимся и сочтёмся.

– Вот завтра и пароли-явки, – и ведь ни единого повода мне не доверять у Чеки нет, а осторожность срабатывает «на отлично».

Мы договариваемся о встрече, а я в очередной раз думаю, что надо бы с экономическим что-то решать. К стыду, я так туда и не попал. Это называется – оттягивать неизбежное, пустить дела на самотёк, тупо игнорировать проблему. Больной зуб сам по себе не вылечится, сколько ни занимайся самовнушением.

Пока я размышлял над бренностью бытия, у меня зазвонил телефон. Кто говорит? Дракон. А точнее, звонил дядя Ваня. Брови у меня на лоб полезли. Как-то не особо мы поддерживали родственные связи. Из братьев я общался только с Ильёй, и то изредка. Ну, и бабушку Настю по праздникам навещал. Это как бы святое.

Всех остальных знал шапочно, а старшего брата пару раз видел вскользь, и то инкогнито. Чисто интересно было В своё время дядя Ваня взял его под крыло, в то время как отец, казалось, вообще игнорировал сам факт его существования.

Тем интереснее было наблюдать за их сближением. А точнее, за тем, как умел отец нагибать и подминать под себя. Насколько я знаю, Серж под папкой прогнулся – женился скоропалительно, чтобы не потерять собственный бизнес.

В отличие от мамы, я был уверен: ему драконовские миллионы не нужны.

– У нас семейный ужин, – дядя Ваня лишним словоблудием не занимался, чем жутко напомнил отца. – Я бы очень хотел тебя видеть.

– Ну, э-э-э… ладно, – сам не знаю, почему согласился. Может быть, потому, что завтрашний вечер у меня абсолютно свободен, а заняться нечем.

Семейный ужин. Удивительно. Что-то и в драконьем царстве-государстве меняется. Мне даже любопытно. Может, поэтому я и не отказался. Интересно будет увидеть эту ветвь семейства.

Алла

Кафедра педиатрии находится на краю географии. Хорошо, что последняя пара. Можно расслабиться и уже не думать, что будет дальше. Кажется, я устала. Холодно, солнце спряталось, тучи снеговые бродят. Ноябрь выдался зябким и тоскливым. А может, наложилось одно на другое – поэтому настроение скатилось в ноль.

Я почти не слушаю, что вещает преподаватель, но на автомате что-то всё же падает в голову. У меня особенность: умею запоминать важное, даже если немного отвлекаюсь на посторонние вещи. Например, на размышления.

Сегодня четверг. С работой пока что глухо. По специальности работать не могу – не доучилась ещё до нужного уровня. Да и опыта у меня нет, к сожалению. Более-менее оплачиваемые работы не подошли из-за дневного графика. Остаётся лишь устроиться санитаркой в какую-нибудь больницу. Ночные смены меня не пугают, а убирать, кажется, научилась отлично.

– Ах, какой красавец! – толкает меня в бок одногруппница Рита – единственный человек, с которым я общаюсь немного больше, чем со всеми остальными.

В силу своей замкнутой осторожности, я не могу назвать наши отношения дружбой, хотя это что-то где-то около того. В нашей паре, скорее, Рита дружит, а я принимаю её дружбу, насколько могу. Последние годы одиночества в толпе не прошли даром, к сожалению, поэтому просто жить и радоваться у меня не совсем получается, но я стараюсь.

Подпрыгиваю, как заяц. Красавец?!

– Где? – вытягиваю по-страусиному шею.

– Да вон же! – кивает она на выход, и тут я начинаю пятиться.

– М-м-м-э-э-э, – блею я, как коза, – ты это… не жди меня. Я тут кое-что забыла.

И под недоумённый взгляд Риты я показываю чудеса прыти. Забегаю за угол, прислоняюсь к стене и перевожу дух. Чёрт. Драконов. Это трусость. Он мог здесь оказаться просто так, по своим делам, но взбесившееся сердце возражает изо всей силы. Кажется, где-то здесь был ещё один выход. Служебный. Туда я и несусь сломя голову.

Я успеваю глотнуть морозный воздух и подпрыгиваю ещё раз, когда у меня оживает телефон.

– А ты где, Жалейкина? Он тебя, оказывается, ищет, – у Риты голос как у заговорщика, а любопытный нос выглядывает из смартфона так сильно, что я беспокоюсь, как бы он мне ухо не проткнул.

– Извини, у меня понос! – выпаливаю первое, что приходит в голову, и отключаюсь.

Зачем я ему? Что это за новости? Драконов ищет партнёршу по случайному сексу? У него таки что-то пропало, или дружку недостаточно, что меня уволили, он ещё что-то наплёл?

В то, что он ищет меня, чтобы рассказать, насколько я неотразима, я не верю. А пока я лихорадочно гоняю мысли в голове, телефон оживает во второй раз.

– Рит, ну, я же сказала! – восклицаю в сердцах. Ума посмотреть, кто звонит, у меня не хватило. Да мне почти никто и не звонит.

– Жалейкина, ты от меня прячешься? Не стоит.

Чтобы не упасть от неожиданного головокружения, приходится прислониться к дереву, мимо которого я пробегала. Булькнув, я отключаю телефон. Совсем. Это выше моих сил. Это невыносимо и невозможно. Слышать его голос прямо в ухе, голове – похоже на сумасшествие. Буйное помешательство.

Перед глазами – его голый торс, игра мускулов и та щедрость, с которой он меня любил. Не могу. Не хочу. Не буду об этом думать, иначе поверю, а в таких делах лучше не обольщаться, не выдумывать чепухи.

Заскакиваю в переполненную маршрутку и перевожу дух. Всё, сегодняшнее приключение – вчерашний день. После такого облома Драконов вряд ли захочет видеть ту, что потопталась по его гордости.

Алла

И снова то самое дурацкое чувство, будто в целом мире нет девушки краше, чем я. Он ласкает меня взором. Рука у него тёплая, та, которой Драконов удерживает мою озябшую ладонь.

– Кажется, мы не с того начали, – от хрипло-интимного голоса – мурашки по коже, и хочется нырнуть в драконовские объятия и остаться в них навсегда. С трудом прихожу в себя, выдёргиваю за шкирку из ощущений, таких желанных, но ненужных, потому что всё это – иллюзии, игра воображения, девичьи фантазии, когда ты – нежная принцесса, а он герой, твой принц, что защитит и поможет. Протянет руку, если ты в беде, и успокоит, если на душе поселились кошки с острыми когтями.

– А мы разве начинали? – мне удаётся сказать эти слова спокойно и почти доброжелательно.

– Я хочу извиниться. И за своё дурацкое поведение, и за друга, что наворотил дел. Я знаю, что тебя уволили.

Вот лучше не нужно об этом. Какая разница, если ничего нельзя ни исправить, ни изменить?

– Считай, что ты извинился. Это всё?

Делаю шаг, чтобы обойти Аркадия, но он не спешит отпускать мою руку.

– Может, познакомимся? – продолжает упорствовать он, а моё бедное сердце рвётся наружу, навстречу его улыбке. Сердце хочет быть обманутым хоть на несколько жалких мгновений.

Зачем Аркадию весь этот цирк? Он ведь и так знает, как меня зовут?

Но задавать вопросы я не стала. Хочется ему поиграть? Ладно. Но недолго. Возможно, если я ему подыграю, он быстрее от меня отвяжется.

– Алла, – произношу своё имя и добавляю с иронией: – Жалейкина.

Но он не ведётся.

– Аркадий Драконов. Можно просто Арк, – и лицо у него серьёзное, он и глазом не моргнул на мою подначку. – После всего, что было, ты вполне можешь звать меня так, как позволительно только близким и друзьям.

Царь. Очень приятно познакомиться. Царь.

Вот эта подачка и отрезвила, и помогла в себя прийти. А то развесила уши, как лопоухая крольчиха.

– А что, что-то было разве? – вру и слежу за его реакцией. – Ничего не было, не фантазируй.

На какое-то мгновение в лице Драконова такая беспомощность промелькнула, что захотелось горько рассмеяться. Он не помнит. Иначе не стоял бы с таким выражением, не замер, соображая, шучу я или говорю правду.

– Но ты можешь звать меня Жало, – доверительно выдыхаю я слова вместе с морозным паром. – Так я позволяю обращаться ко мне только самым преданным и верным адептам.

О, чтобы увидеть такие глаза, стоило смолоть чушь! Драконов на миг леденеет. Черты лица становятся жёстче, словно он сосульку проглотил, и она колет ему во все стратегические места сразу, а затем фыркает и смеётся.

– Я буду звать тебя Оса! – заявляет он безапелляционно. – Потому что жало у тебя, что надо! Жалейкина Алла – Жало, – крутит он головой, не в силах поверить, что я способна на подобный троллинг. – Признайся, ты на ходу это придумала?

– Нет, что ты, – я само терпение и вежливость, – это очень почётное интимное прозвище, произносить которое позволительно не всякому смертному. Надеюсь, на этом всё? Не хотелось бы замёрзнуть навек. Нужно ещё как-то пережить и переварить наше знаменательное знакомство постфактум.

Драконов мимолётно смотрит на часы.

– Ладно, беги уже. Завтра встретимся и договорим, Оса.

Он нехотя отпускает мою ладонь.

– Три дня руку мыть не буду! – потрясаю я конечностью и быстро скрываюсь за дверью общаги. Перевожу дух.

– Ну как? Дождался тебя жених?

Марь Иванна смотрит на меня выжидательно, а я от неожиданности закашливаюсь.

– Какой жених? – она же это не серьёзно?

– Какой, какой, – ворчит наша вахтёрша, – Аркадий. Ты присмотрись, Аллочка, очень хороший молодой человек. Вежливый, обходительный, красивый.

– С лица воду не пить! – в сердцах выпаливаю я.

– Может, и не пить, – соглашается старушка, – но я жизнь прожила, в людях хорошо разбираюсь. Шалопай ещё, согласна, но есть в нём что-то такое… Стержень! – сжимает Марь Иванна кулак. – Такой, если нужно, и в огонь, и в воду!

– И по медным трубам протянет, – язвлю, не сдержавшись.

– А с таким и не страшно!

Вот кто умеет вербовать на свою сторону. Страшный человек, этот Аркадий Драконов. Сколько он тут с бабулькой нашей проторчал? Минут пятнадцать-двадцать? Но ему это хватило, чтобы бабке мозги набекрень вывихнуть. Надо бы подальше от него держаться, чтобы потом себя по осколкам не собирать.

– Ладно, пойду я, – вздыхаю тяжело, понимая, что этот разговор может длиться бесконечно. Это Марь Иванна с Аркашей поладила быстро, а нам, как я понимаю, консенсуса вовек не найти.

– Иди, иди, Аллочка.

Марь Иванна провожает меня взглядом, а я ныряю поскорее в лифт.

Драконов действительно гонялся за мной по всему городу, чтобы прощения попросить? Что-то в моей голове не сходилось никак. Хотя, конечно, друг его по-свински поступил. О работе в гей-клубе я жалела, что ни говори и как себя ни утешай. Но лучше думать об этом поменьше, тогда не лезут все эти сожаления, разбитые надежды и… полутёмная комната, где мне крышу снесло.

В комнате тихо и пусто. Люда что-то сегодня задерживается. Я сижу на стуле прямо в одежде, отогреваясь. Я настолько полна сейчас собой, что не хочется шевелиться.

Телефон в полной тишине звонит слишком резко. Я морщусь от громкого звука, когда достаю его из кармана. Эти несколько цифр я выучила наизусть, пока тряслась в маршрутке. Я почему-то думала, что он перезвонит после моего позорного отключения.

Я ошиблась. Драконов не стал размениваться на телефонные звонки. Он сразу же приехал в общежитие. А если так, значит, он заранее узнал у кого-то мои данные. Да и я не из тех, кто номером телефона налево-направо разбрасывается.

После девятого гудка, который почти потонул в грохоте моего сердца, я всё же жму на «приём».

– Да? – голос мой звучит как-то испуганно, хотя вроде бы я настроилась на разговор.

– Слушай, Жалейкина, – зато у Драконова с голосом всё в порядке. От его тембра не то что мурашки, а стадо бизонов по мне потопталось, – самое главное хотел спросить: ты там мне ничего в гей-клубе не подсыпала?

– В смысле? – голова совершенно отказывается работать, когда его голос в ухе бархатным полотном стелется.

– Афродизиаков, кровь девственницы, приворотное зелье?

– Нет, что ты. Фантики от конфет, мусор с пола, использованные презервативы. Ты идиот?

– Да, использованные презервативы, – произносит он задумчиво, а я ругаю себя последними словами: кто за язык тянул?! – Не знаю, что происходит, – отмирает на том конце зависший Драконов, – но я хотел сказать, что думаю о тебе постоянно.

И отключился, гад такой!

– Об этом невозможно не думать, – говорю я в мёртвую трубку. – Какое счастье, что ты всего не помнишь, Драконов.

Я встаю со стула как столетняя старуха – кряхчу и стону, снимаю обувь и куртку. Меня снова знобит и надо бы выпить что-нибудь от простуды, но вместо этого я кое-как раздеваюсь, натягиваю толстый махровый халат, тёплые носки и падаю в постель, укрываясь почти с головой одеялом и толстым пледом. К чёрту конспекты, всё подождёт.

Аркадий

Она сделала, сделала меня! Смогла пнуть под коленку, когда я не ждал. Вот это напор, и я понимаю! Несмотря на то, что она заставила меня почувствовать себя напыщенным пафосным ослом, Жалейкина будоражила кровь. Бодрила так, что я готов был из штанов перед ней выскочить.

Чаще всего девушки таяли, как мороженое на солнце, и стелились под ногами. А если кто-то и сопротивлялся, то недолго. Я включал обаяние, нажимал на нужные кнопки и получал желаемый результат. После чего остывал, становилось неинтересно и пусто.

А тут чёртов якорь зацепил крюком под рёбра и протянул меня по настилу, как портового грузчика, что не умеет твёрдо держаться на ногах. Ну, Жало, ну, Оса, держись! Я не из тех, кто легко сдаётся!

Я позвонил ей из машины. Думал, трубку не возьмёт, но она всё же отозвалась. Её голос вызывал во мне химическую бурю. Взрыв на макаронной фабрике, когда спагеттины во все стороны летят и живописно укладываются в разные загогулины по окрестностям.

Я сказал ей правду: она не выходила у меня из башки. Именно поэтому я столько усилий приложил, чтобы найти и увидеть её. Хотел посмотреть, остыть и успокоиться. Вышло наоборот. И это странным образом меня драконило.

Я нажал на «отбой» с видом победителя. Знай наших, Оса! Пусть тебе икнётся не раз. Я снова отчётливо увидел её губы. Сочные и … ух! И поцелуи я помнил, будто пять минут назад с ней целовался. Всё остальное – в тумане.

Было или не было – не знаю. Но то, что мы обжимались, как сумасшедшие – факт. И презервативы пропали. И Пашка выразился однозначно. Поэтому вопрос о бурном сексе оставался открытым. Я бы не прочь всё же узнать правду. Додавить упрямицу – она проболтается, я уверен. Нужно лишь спровоцировать её.

В общем, за мыслями о Жалейкиной я и не заметил, как к дяде Ване на званый ужин притарахтел. К удивлению, я был не последним. Впрочем, я и прибыл чуть раньше положенного: гнал, видать, как лихой гонщик и не заметил, потому что кое-кто все мысли мои заполонил.

Я здесь бывал раньше. Пару раз. Мимоходом. Ничего толком и не запомнилось. Рыжая дядина жена – да. Женщин я всегда замечал и сканировал. Рыжий братец Ванька – тоже да. Хороший такой пацан.

Чуть лучше я знал Илью – пересекались не однажды в разных тусовках. Смутно – старшего двоюродного брата Диму.

Голова кругом пошла от разросшегося дядь Ваниного семейства. Мой персональный гид и мелкий сплетник рыжий Ванька скороговоркой рассказывает семейные тайны.

– Дима женился на Нике, а должен был по указке папы жениться на её сестре Тине.

Ну, это нам знакомо. Что-что, а давить авторитетом и коварством Драконовы умеют.

– А Серёга, брат твой по отцу, женился на той самой Тинке, которая Диме не досталась. Скоропалительно. Дядь Саша ему такое условие поставил. Жениться быстро.

Ну, хоть тут узнаю последние новости собственного семейства. Таки додавил его вредный Дракон-папа. Нашёл волшебную кнопку, пнул, видимо, в самое уязвимое место.

– А эта самая Тинка была невестой Ильи, но у них не срослось, и сейчас Илья собирается жениться на Варе, то есть Варваре Андреевне, моей классной руководительнице.

Ветхий Завет какой-то, не иначе. Ещё у Ваньки голос такой – на одной ноте и очень тихо, словно псалмы в полголоса поёт. Приходится прислушиваться.

Если до этого мозги мои Жалейкиной были заняты, то сейчас я судорожно пытался запомнить, кто есть кто, а в чехарде с невестами так ничего и не понял.

Последним появляется Илюха в сопровождении, я так понимаю, Вари и бабули Драконовой. Вот кто с годами не меняется, словно застыла во времени. В одной поре.

Варя – благодатный материал. Смотрела на меня с таким восхищением, что я готов был, как павлин, хвост распустить. Чисто на автомате. Мне для этого и делать ничего не нужно. Только, боюсь, как бы потом мой хладный труп на какой-нибудь помойке не нашли: Илья такие взгляды бросает, что лучше вести себя скромно.

В общем, вечер начался скучновато. Дядя Ваня пытался речь задвинуть о семейных ценностях. Я когда услышал, что он и отца на ужин звал, а тот не явился, дух перевёл.

Вот бы была подлянка – из всех засад самая жёсткая. Я не для того вырвался из дома, чтобы мириться. Нет уж, гей так гей. Выгнал – значит выгнал. У него вон старший умный. Женился. Детишек заделает. И папку отпустит. Будет наследник для его миллионов. А я уж как-нибудь сам, без его давления и жёсткого поводка.

А потом как-то душевнее стало, мягче, народ не стал чинно жевать, а объединился, разговорился.

– Аркадий, – это дядя Ваня меня окликает. – Можно тебя на минутку?

Да, конечно, Большой Босс. Я ведь понимаю, что меня сюда не жрать пригласили, а всё же чего-то хотят.

– Я вас внимательно слушаю, дядя Ваня, – вежливо склоняю голову и твёрдо решаю послать подальше, если начнёт давить или уму-разуму учить.

– Я бы тебя послушал, – улыбается дядя Дракон, и почему-то становится на душе легче. – Но раз ты пока не готов к диалогу, спрошу: что собираешься делать?

– Бросить экономический, найти работу, восстановиться в медицинском, – выдал на едином дыхании ближайшие планы.

– Помощь нужна? – дядя Ваня не шутит.

– Нет, – чеканю твёрдо. – Я бы хотел всё сам. Разве что с работой определиться.

– Устроить мальчиком на побегушках или мелким клерком с незаконченным экономическим? – в глазах дяди плещется холодный металл.

И тут меня осеняет. Почему бы и нет?

– Лучше санитаром в какую-нибудь клинику.

– Медбратом? – уточняет дядюня. В курсе. Всё знает.

– Нет, – вздыхаю. – Три года прошло. Всё что и знал – забыл. Надо бы с нуля и дальше.

– Не перегоришь? Не станешь ныть и жаловаться?

За кого он меня принимает?!

– Я сам этого захотел, – мы тоже умеем металлом скрежетать и серебро ледяное взглядом метать. – Наоборот: хочу себя проверить, чтобы не ошибиться. Может, кишка тонка и не моё это, а блажь. И тогда дотру штаны в экономическом. Это испытание. Либо да, либо нет. Сердце – оно такое. Подскажет и поймёт. А ныть, жаловаться – это не ко мне.

– И ты готов жить на доход санитара? – дядя правильные вопросы задаёт. Серьёзные.

– Не знаю, – отвечаю честно. – Заодно и это проверю. Я в одном точно уверен: к папе на пузе не поползу. А если совсем туго будет, найду выход.

– Всегда можешь рассчитывать на меня, – кажется, дяде Ване понравились мои ответы.

– Это уж совсем крайний случай. Вы же понимаете, что я хочу сам?

– Понимаю, – он кивает со всей серьёзностью. – А с клиникой я тебе помогу.

И я вдруг понял, в чём фишка. Вот она – настоящая семья. Не просто собрались под одной крышей поболтать, а… родственники это. Не ля-ля про кровь, морковь, любовь. Надо – помогут, попросишь – поддержат. А если и пендель выдадут, так по делу.

Вон ведь, дядя Ваня тоже чудил. Диму женил насильно. И второй раз хотел. А сейчас смотрю – нормальный мужик. Понял. Не постеснялся прощения попросить. Настоящий мужской поступок. Эх, отцу бы кто мозги вправил. Но там клиника. Вряд ли что-то изменится в ближайшем будущем.

Алла

Наутро я поняла, что свалилась. Тело ломило, голова гудела, горло заложило. В общем – нетранспортабельное тело, к употреблению не готово. Подавив в себе синдром отличницы, на пары я решила не ходить.

– Алл, ты чего? – трогает меня за плечо Люда. – В институт проспишь!

– Заболела я, – хриплю, гундошу, чихаю, укрывшись одеялом с головой. – Две пары всего, отработаю потом.

– Ну, тогда не скучай! Я сегодня домой уезжаю, так что можешь отрываться на полную катушку. Хотя о чём я? У тебя даже парня нет, чтобы поработал грелкой во весь рост.

Меня знобит, но после Людкиных слов я почему-то представляю Драконова, голого, и меня кидает в такой жар, что впору из кожи выскочить и в прорубь нырнуть. Воображение, брысь под лавку и не отсвечивай! Я болею, ясно?

Людка носится по комнате, видимо, сумку собирает. Домой всё же как-никак. Слишком шумит, но я терплю, хоть каждый её звук – бензопилой по мозгам. Наконец она уходит, а я блаженно расслабляюсь. Надо бы лекарства, но мне лень. Банально лень вставать, вылезать из-под одеяла. Осень. Холодно. Болею. Имею право.

Из полудрёмы меня вырывает телефонный звонок. Игнорирую, но кто-то слишком настойчив: названивает с упорством носорога.

– Что ж это такое! – злюсь и разговариваю сама с собой. – Поболеть честному человеку не дают!

– Оса, я беспокоюсь. Ну, не можешь же ты так нагло игнорировать такого красавчика, как я.

Тупизм и раздутое самомнение. Я прямо вижу, как он лучится самодовольством, павиан бобуинистый.

– Драконов, иди к чёрту.

– Алла? – это что, в его голосе беспокойство? И тон нормальный? – С тобой всё в порядке?

– Да, всё хорошо, – хриплю я и всё же поднимаюсь с кровати. Проза жизни, но мне жутко хочется в туалет, но Драконову об этом я не скажу, конечно. – Ты что хотел, злыдень?

– Ты заболела, да? Я приеду.

– Зачем? – складываю я ноги крестиком и хочу уже поскорее закончить этот дурацкий разговор. – Обычная простуда. Я знаю, как лечиться, лекарства у меня есть.

– Ладно, разберёмся, – включает Драконов деловую колбасу и снова бросает трубку на самом интересном месте.

Манера, наверное, у него такая. Брякнуть – и отключиться. А ты додумывай, что хочешь. Но сейчас мне не до размышлений: мчусь в туалет, затем воюю со спутанными волосами, грею чай, пью таблетки и отвар, меряю температуру. К счастью, это действительно всего лишь простуда. Классический вариант с 37,9 на градуснике.

Я ни секунды не сомневалась, что Драконов заявится сюда. С его целеустремлённостью и напором – это очевидно, поэтому, когда раздался торжественный стук в дверь, я была готова. Насколько это вообще возможно.

Алла

– Вой      дите! – получилось по-дурацки пафосно, словно в каком-то третьесортном водевильчике. К тому же таким голосом только сущностей из ада призывать, но Драконов как раз что-то такое и есть, так что в самый раз для него.

Но на пороге не Аркадий, а Кирилл Семакин из семьсот двенадцатой комнаты – сонный и взлохмаченный. Хорошо хоть голым торсом не светит – не май месяц.

– О! А! – восклицает он. Явно не меня увидеть хотел. Морщит лоб, пытаясь, видимо, имя моё вспомнить. Тщетно. – Жалейкина, у тебя пожрать есть что?

– Ну, в общем, сложно. Разве что стандартный набор студента: хлеб, яйца, колбаса.

– А давай! – покладисто соглашается Кирюха.

Он заинтересованно тянется к нашему холодильнику. Мы сталкиваемся плечами, пытаясь заглянуть в недра белого шкафа, ржём от неловкости. Кирилл пытается выпрямиться и бьётся головой о морозилку.

– Чёрт! – воет он, потирая ушибленное место. – Травма на производстве! Я требую сатисфакцию… компенсацию… или как там правильно?

– Кастрацию, если будешь слишком громко орать. И еды не дам! – пытаюсь я его всё же отодвинуть: Семакин большой и мешает.

Картина маслом: две головы в холодильнике, две откляченные задницы – и дверь без стука открывается.

– Жалейкина? – у Драконова такой голос, словно он не верит собственным глазам.

– У-у-у, – наконец-то освобождает пространство и выпрямляется Кирилл, – а ты, я смотрю, нарасхват!

Я кожей чувствую, как два заинтересованных взгляда пялятся на мою пятую точку. Но когда нас это останавливало? Достаю масло, колбасу, яйца и по очереди складываю «добычу» в большие соседские ладони.

– Надеюсь, этого хватит.

– А хлеб? – наглеет Семакин. Драконов так и стоит у порога. Лицо у него нехорошее.

– Вали давай. Видишь: девушка болеет, – подаёт он голос и делает шаг вперёд.

– А ты доктор Айболит, пришёл лечить, – догадливо ржёт Кирюха. – Жалейкина, тебя хоть зовут как? А то спали вместе, а имени я твоего так и не спросил.

Вот гад. Издевается. У Аркадия каменеет челюсть. Мне только скандальчика здесь не хватает для полного счастья.

– Семакин, – впечатываю ему в грудь остаток буханки, – иди уже. Хлеб и зрелища ты уже получил.

– Не бить! – отскакивает козлом Кирюха от Драконова, который делает ещё один шаг вперёд. – У меня яйца!

В общем, у Арка руки пакетами заняты, а то, боюсь, яйца бы от пола отскребали. Семакин выскакивает из комнаты в коридор. Оттуда несётся придушенное ржание. Затем он снова засовывает лохматую голову и даёт ценные советы:

– Вы когда лечиться будете, хоть дверь закройте, а то желающие на процедуры в очередь выстроятся. И потише, потише! Я после завтрака поспать люблю!

– Шут гороховый! – беззлобно обзываю я Кирюху и наблюдаю, как Драконов, нацепив на лицо полное безразличие, к столу подходит. Пакеты ставит. Куртку снимает, а затем – ботинки. Всё это – основательно, без спешки, будто он здесь сто лет живёт.

– Сосед, – зачем-то поясняю я драконовской спине. – Голодный.

М-да. Как-то двусмысленно получилось.

– Я это заметил, – кидает на меня взгляд Арк, и сердце моё, подпрыгивая, выплясывает нечто первобытно-дикое. Если бы у сердца были ноги, то оно бы их подкидывало высоко-высоко.

Ресницы у него – ух-х-х… Да и вообще. Он не женственный, на мой взгляд. В нём ничего нет мягкого, нежного и утончённого. Но есть правильные черты, губы красивые. Тёмные волосы и серые глаза – отличное сочетание, чтобы сердечный ритм сбивался с такта.

И тело, тело… Плечи широкие, руки мускулистые, талия тонкая, бёдра узкие. Совсем некстати я вспоминаю, что он этими бёдрами выделывал несколько дней назад. Стоп, лучше не разглядывать его и не думать ни о чём.

– Алла? – я смаргиваю, прогоняя наваждение. – Лечиться будем?

Голос у него низкий, бархатом по коже растекается. Очень тяжело сосредоточиться. А ещё тяжелее с ним в комнате находиться один на один. Резко руки-ноги становятся неудобными, не знаю, куда их девать. Встать или сесть? Жутко хочется волосы поправить, губы пересохшие облизать.

– Да я как бы уже. Говорила же: не стоит. У меня всё есть.

– Я и вижу. Последнее отдала голодающему. Вот уж по-настоящему Жалейкина. Но я как бы предвидел.

Драконов начинает из пакетов выкладывать на стол продукты, апельсины, лимоны и даже конфеты.

– Не знаю, что ты любишь. Набрал вот…

Он снова смотрит на меня. Я сглатываю. В горле дерёт и сухо.

– У меня мёд есть. А лимоны – это хорошо.

– Витамины, – поддакивает, а затем смеётся, смущённо мотая головой. – Чёрт, такое впечатление, что мне лет пятнадцать, и я впервые пытаюсь закадрить девочку, которая мне нравится.

Я нравлюсь? В груди не хватает воздуха.

–Ты ложись, Алл, – такой заботливый и простой. Располагающий к себе. Хочется, как собачке, упасть лапками кверху и пузико подставить, чтобы почесал. Ужас. – У тебя температура, наверное. Трясёт всю.

Знал бы он, от чего меня трясёт. Хотя он прав, конечно. Это озноб, но я точно знаю: и не только. Это ещё и волнение. Он тут не единственный, кто чувствует себя мальчиком. Кое-кто себя чувствует девочкой на первом свидании. Если разобраться, у меня их и не было в подростковом возрасте. Прошло мимо.

– Ты прости, – кутаюсь я в одеяло.

– Нашла о чём беспокоиться, – мягко надавливает он на плечи, и я подчиняюсь.

Ладонь его ложится на лоб. Приятно. Я глаза прикрываю, чтобы не видеть драконовского сияния.

– В детстве я любил болеть, – неожиданно откровенничает Арк. Он легко встаёт и двигается по комнате, как барс: гибкий и ловкий. Вот уж кто никогда не беспокоится, где у него руки и ноги. Всё на месте, там, где надо. И он прекрасно ими владеет. – Где у тебя чай и мёд? А лучше не говори. Я похозяйничаю? Интересно.

– Похозяйничай, – разрешаю, наблюдая за ним из-под полуопущенных ресниц. – Здесь всё просто.

Он включает чайник. Внимательно рассматривает чашки на сушке. Их там пять. И только одна – та самая.

– Интересно, угадаю? – хмыкает он, поглядывая на меня. Глаза у него теплеют, искрятся смехом. Его это забавляет.

– Попробуй, – соглашаюсь. – Но мысли вслух. Хочу слышать логическую цепочку.

– Ты вещь в себе, – уверенно заявляет этот драконий детектив, – поэтому стеклянные чашки не твои. Из трёх оставшихся я бы выбрал побольше. Таких две. Думаю, вот эта, с котом, – он безошибочно выбирает ту самую, родную. – Но если даже это не она, для тебя бы я выбрал именно её. Что-то у вас есть общее.

– Это она. Угадал, – голос у меня сел окончательно.

Он режет лимоны, мешает их с мёдом. Пробует и что-то бормочет. Поит меня чаем и смотрит пристально, но от взгляда его мне почему-то хорошо. Я даже неловкости больше не ощущаю.

– Почему же ты любил болеть в детстве? – мне и правда интересно.

– Потому что в такие дни мир становился другим. Добрее. А ещё наступало время господина Градусника и волшебных таблеток. Я играл с мамой в доктора и пациента, а отец наконец-то оставлял меня в покое.

Никогда не думала, что золотые мальчики убегали в болезнь, чтобы отдохнуть. Видимо, я чего-то не знаю в этой жизни. Да, собственно, я очень много чего не понимаю. Никогда не задавалась целью узнать. Не было причин. А теперь одна из них сидит передо мной и поит меня чаем. И мне почему-то хочется узнать о Драконове побольше.

Мы открываем рот одновременно, но ни он, ни я не успеваем сказать ни слова: у Арка звонит телефон.

– Да. Понял. Запомнил. Спасибо!

Кратко, деловито. И лицо у него сразу меняется – становится суше, жёстче и взрослее. За ним очень интересно наблюдать.

– Ты прости, Оса, – поднимает Драконов на меня глаза, – к сожалению, вынужден тебя покинуть. Кажется, для меня работа нашлась.

Аркадий

Дядя, конечно, молоток. Я ему благодарен за молниеносность исполнения желаний, но у меня были планы, которые пришлось изменить. Это немного раздражало. Жалейкина выглядела не ахти, но трогательно и очень по-домашнему в махровом халате, что умело скрывал все её явные достоинства.

Кстати, это плюс. Я ещё не забыл, как пялился на неё этот лохматый идиот. Семакин, кажется. Он меня взбесил, но нервы у меня крепкие, а мстить я умею мастерски. Ещё пробьёт мой звёздный час. Я ему припомню и яйца, и как он глаза о мою девушку ломал, и хохот за дверьми тоже не спущу.

Моя девушка?! Я чуть не поцеловал впереди едущую «Аудио», но на реакцию я тоже не жалуюсь. Пока торчал на светофоре, мысленно прокрутил в голове все подробности нашего необычного знакомства. Собственно, как говорит моя драгоценная ба: курица ещё яйцо не снесла, а уже кудахчет. Так и в этом случае. Что меня, собственно, напугало? Что я ни одну девушку не называл «моя»? Ну, наверное, час пробил.

Моя Оса… Моя Алла… – я смаковал слова, крутил в голове и так, и эдак, и не находил в себе ни единого повода возмутиться. Мне всё нравилось. Она меня будоражила, заводила, заставляла думать о себе. Было единственное «но» во всей этой истории и очень резкого старта в неизвестном направлении: трещала по швам легенда для папы. Я не был наивным и понимал, что мать не оставит попыток вернуть меня в семью, и отец рано или поздно поинтересуется, чем я занят.

Я вдруг понял, что свобода для меня – это не только пространство вокруг, а ещё и люди, с которыми я хочу жить, дружить, общаться. Иначе получится всего лишь другой вид тюрьмы. А поэтому я буду поступать, как посчитаю нужным. Вот с Жалейкиной я никак не хотел расставаться даже мысленно.

На этой оптимистической ноте я и подрулил к больнице.

Главврач смотрит на меня задумчиво и словно оценивая. Ещё бы.

– Если я скажу, что никогда не беру на работу по протекции, то совру, но чтобы с медобразованием просились в санитары, впервые.

– Не навсегда и с перспективой карьерного роста, – включаю я деловую машину.

– Можно минуя предварительный этап, – искушает он меня.

– Начнём с первой ступени. Это проверка на прочность, – не сдаюсь я.

– Тогда отдел кадров – и бог тебе в помощь.

Собственно, я и без дяди мог устроиться, но поиск работы сократился до одной-единственной позиции, и я бы не сказал, что это плохо. Я точно знаю, куда попал. В нужное место и к нужным людям, которые из меня сделают не человека, но профи.

Не искать лёгких путей. Не отступать и двигаться к цели, чтобы посмотреть, чего я стою без «подушки безопасности».

Заведующую терапевтическим отделением зовут Татьяна Михайловна. Грузная дама за пятьдесят с тяжёлым взглядом и неулыбчивым лицом. Она смотрит на меня угрюмо и, понимаю, не верит, что из меня что-то получится.

– На работу не опаздывать, девок не портить, – выворачивает она меня взглядом наизнанку. – Ты хоть полы мыть умеешь?

– Хоть умею, – улыбаюсь вежливо, отвечаю ровно.

– Галина Владимировна, зайди ко мне, – зовёт она кого-то по телефону. – Старшая медсестра, – снисходит до пояснений. – Объяснит, покажет, расскажет.

– Ах, медбра-а-а-ат, – ещё одна женщина окидывает меня с головы до ног и обратно.

Я толстокожий и железобетонный. Меня подобным не пронять. Галине Владимировне крепко за сорок. Низенькая, кругленькая, как колобок. Для своего роста и комплекции двигается слишком быстро. И успевает, вероятно, много дел за день переделать. Мысленно даю ей прозвище Молния. Можно и Огонь, но Молния ласкает мой эстетический слух больше.

– Поступаешь в распоряжение сестры-хозяйки, Елены Анатольевны. Ты у нас пятый санитар. Отличное число. Сегодня-завтра – пройти медкомиссию. В воскресенье заступай на сутки. Вопросы?

Владимировна рубит слова, как густой лес. Отличный из неё лесоруб – точный и резкий. Молния, одним словом.

– Вопросов пока нет, – я вежлив, очень вежлив и спокоен. На меня словно снизошло что-то правильное. Мне всё нравится. – А если что-то будет не понятно, я спрошу у непосредственного начальства или у сосестёр по швабре.

– Молодец. Может, и будет толк. Анатольевна, девочки, принимайте!

Ну, в общем, дальше неинтересно. Это подобно посещению зверинца, где ты – главный и очень ценный, редкий экспонат. Все на тебя пялятся, а ты сидишь и со скучающим видом думаешь: когда же всё это закончится?

За какую-то секунду в комнате стало не протолкнуться. Посмотреть на меня сбежался, наверное, весь медперсонал терапевтического отделения.

– Мальчик? – шёпотом спрашивает кто-то.

– Нет, кукла наследника Тутти^[2], – брякаю я и слышу, как робким ручейком прорывается смешок, а затем разрастается в буйную реку.

– Остряк! – хмыкает сестра-хозяйка, она же Анатольевна, дама бальзаковского возраста, аккуратно-стерильная и, наверное, педантичная до визгу. Судя по глазам и смуглой коже – жгучая брюнетка. – А ну брысь по местам! – командует она, но пробка из человеческих тел не спешит рассасываться. – У нас мальчиков давно не было. Всё девочки и девочки. В других отделениях имеются, а здесь – ты первый за… уже и не помню, сколько лет. Так что терпи, пока они не привыкнут.

– Мне не впервой, – продолжаю излучать благодушие. – Я пойду? Медкомиссия. А в воскресенье, к восьми, приду без опозданий.

– Ну, иди, иди, – склонив голову набок, рассматривает меня очередная женщина.

Я прохожу сквозь строй, что расступается перед мной, как море перед Иисусом. Теперь я понимаю, как он умудрился по воде как посуху пройтись. Никакое море не устоит против толпы.

Я звезда. Все взгляды ко мне прикованы. Кто там рассказывал что-то о наручниках и батарее? Так вот: здесь покрепче будет металла и цепей. Запоздало думаю о женском любопытстве и азарте. Но тут главное – держать дистанцию. Уж что-что, а это я научился делать мастерски с годами.

Мне нужно в поликлинику, но первое, что я делаю, когда сажусь наконец-то в машину, набираю знакомый номер.

– Спишь, Оса? – спрашиваю, как только она отзывается тихим голосом. – Через пару часов буду. Надеюсь, застану тебя одну, а не с очередным Семакиным, – таки не удержался, подковырнул.

– Драконов, не приходи. У меня тут мужской гарем. – Алла кусается, но её скромный выпад и на комариный укус не тянет.

– Не. Я приду, – очень хочется её увидеть – я и сам себе удивляюсь.

– Зачем?

– Как зачем? Лечиться будем!

Бросаю трубку. Знай наших. И ломай голову, что я с тобой сделаю, когда доберусь. И мужской гарем, Жалейкина, я тебе тоже вспомню.

Алла

В этот день поваляться было не судьба. Через некоторое время вернулся Семакин.

– Чего тебе, старче? – провыла я, как только поняла, кто нарисовался на пороге комнаты повторно. Кирюха уже причёсан и одет. Джинсы выгодно подчёркивают и длинные ноги, и стройные бёдра.

– Жалейкина, будь человеком, – протискивается он в комнату, преодолевая моё стойкое нежелание впускать его внутрь.

– Лимит милосердия исчерпан, – сварливо заявляю я, поплотнее запахивая ворот халата. – Что на этот раз сподвигло тебя постучать посохом в мою дверь?

– Имя, сестра, имя! – провыл он картинно, протягивая вперёд руку и потрясая большой дланью. – Не, ну правда, я ж спать не могу, живём рядом, а имени твоего я не помню. Не по-человечески это как-то.

Семакин по-хозяйски устраивается на стуле, беззастенчиво шарит в пакетах, что принёс Драконов.

– О, какой добрый у тебя доктор Айболит, – чистит он апельсин и отправляет дольку в рот. – Что за пацан? Почему не знаю?

– Семакин, а не обнаглел ли ты? – руки непроизвольно в боки тянутся. Так и хочется его чем-нибудь мокрым по харе отходить.

– Нет, – хлопает ресницами Кирилл, но у меня с некоторых пор иммунитет: куда ему до Драконова! Ни в какое сравнение не идёт – раз, абсолютно не действует – два. И это успокаивает: как оказалось, организм у меня не взбесился, и не на всех самцов реагирует одинаково. Да это можно было сразу понять: при Семакине у меня и руки-ноги в порядке, я ими сейчас очень хорошо владею. – Меня Кирилл зовут, между прочим.

– В отличие от некоторых, я знаю, как зовут моих соседей, – ну, хоть покусаю, пока он почему-то решил, что я ему интересна.

– Ну, вот, – вздыхает Кирюха, – ну, что ты начинаешь? Хорошо ведь общались! Я ведь с очень чистыми и добрыми намерениями, – откладывает он в сторону апельсин, но продолжает на него коситься, словно сомневаясь, правильно ли он поступил. – Имя пришёл твоё узнать.

– Меня зовут Алла, – решаю не создавать ажиотаж на пустом месте. – А теперь шёл бы ты, Кирилл, а? У меня микробы, бациллы, обстановка нездоровая. Того и гляди, доктор вернётся. И второй раз яйцами не прикроешься.

– Не хочешь, значит, знакомиться ближе?

У Семакина лицо, как у очень борзой собаки: нос так и чует добычу, но пока не знает, как к ней подобраться.

– С чего бы такой резкий и прилипчивый интерес?

– Прозрел, – не теряется мой сосед, – озарение снизошло. Знаешь, это как идёшь по улице и бац! – яблоко на голову падает.

– Моча тебе в мозги ударила, Семакин, – сочувствую я ему. – Мой ответ «нет».

– Ну, да, конечно, – делает вид, что приуныл, Кирюха. – Удивился бы, если б ты согласилась. При таком-то красавчике рядом. Шикарный экземпляр отхватила, да?

Кажется, кто-то обожает сплетни собирать. У него даже ноздри вздрагивают от предвкушения, но я не собираюсь Семакина радовать.

– Силой я тебя, конечно, не вытолкаю, – складываю руки на груди. – Но мне кажется, адекватные люди умеют слышать и хотя бы на низком уровне принимать отказы и нежелание общаться. Я тебе прямым текстом говорю: иди вон, пожалуйста, а? И хватит уже комедию ломать.

– Ладно, – вздыхает Кирилл и поднимается со стула. – Подумаешь, принцесса на горошине. Нет бы пообщаться. Жалейкина? – тормозит он у самой двери. Я зыркаю на него уже с настоящим раздражением. Так и хочется отвесить пендель, чтобы ускорения придать. – Я ещё вернусь!

О, я знаю этот взгляд и то, что в нём мелькнуло: азарт. Кто-то не хочет понимать, что битва проиграна и дичь упорхнула.

Закрываю за Семакиным дверь и без сил падаю на стул. Это непоколебимый закон природы: стоит одному самцу покрутиться рядом, как тут же появляется ещё кто-то, кому жизненно необходимо забрать тот же приз.

Не успеваю я выдохнуть, как тут же звонит телефон. Что ж за день такой сегодня! К счастью, это отец. Папа рассказывает нехитрые семейные новости, и я расслабляюсь.

– Представляешь, Машка научилась букву «р» выговаривать! – восхищается отец. Сестре почти четыре года. Ей никак не удавалось покорить тяжёлый звук. И вот свершилось.

Я приезжаю домой редко. А с тех пор, как начала подрабатывать, перестала брать и сумки, и деньги из семьи. Не могу сказать, что я нелюбимая дочь. Они радуются мне, я тянусь к ним, но вижу, как родителям непросто. В последнее время мама болеет, сдала резко. Часть семейного бюджета уходит на лекарства.

Машка у нас поздняя – мама её в сорок пять родила. Именно поэтому соседи сплетничали, что она не сестра мне вовсе, а дочь. Роды были тяжёлыми, и вот после них мама всё никак в себя толком прийти не может. В общем, может, ещё поэтому ей не до меня было, когда я переживала сложный подростковый период.

Крокодилу Гене – старшему брату – двадцать пять. Он у нас женился недавно и «вырвался на волю», как любит говорить мама. Мы с ним оба вырвались. Кто куда. Теперь у каждого из нас – свой «уровень», и больше нет нужды перепрыгивать через какую-то мифическую планку.

Мама со мной разговаривает редко. Мы с ней не очень-то общий язык находим, зато разговоры с отцом, как и в детстве, всегда согревают сердце.

– Скучаем по тебе, – в голосе отца – искренность.

– Я тоже очень люблю вас, пап, – щедро дарю эмоции собственной души и чувствую подъём, когда наша неспешная беседа подходит к концу.

Пью лекарства, выползаю на кухню, готовлю обед и ужин. Честно говоря, изнываю от безделья: я привыкла работать, находиться в постоянном движении, и вынужденная праздность душит меня неимоверно.

Семакин выползает на кухню как зверь. Садится на подоконник и следит за мной с интересом.

– Очень вкусно пахнет, – отвечает он на мой сердитый взгляд. – Ты же добрая, Алла? Не оставишь помирать меня с голоду?

– Может, ты бы в магазин всё же вышел? – не даю ему спуску.

– Может, и вышел бы, – соглашается он. – Но у меня кризис с финансами. Надо подождать до завтра, пока добрые папа и мама не забросят деньги на карточку.

– Ты бы работу нашёл, и не нужно было бы подачек ждать, – пытаюсь учить его уму-разуму.

– Да ну, – скучнеет Кирюха, – не барское это дело – единственному сыну, продолжателю великого рода Семакиных, подработками заниматься. Я, между прочим, учиться сюда приехал, а не осваивать ряд бесполезных профессий.

– О, да, – мой сарказм способен выжечь дыру в кухонном полу. – Побираться – это по-нашему, а заработать на ужин – религия не позволяет.

– Злая ты, Жалейкина, – Семакин ничуть не обижен и не уязвлён. Толстокожие носороги, видимо, потоптались в его родословной достаточно мощно, – но добрая. Не сможешь отказать страждущему в питании. Ты не такая!

Какая я, ответить не успеваю: у меня снова трезвонит телефон. Драконов. Ухожу в комнату, чтобы не доставлять удовольствие единственному зрителю бесплатного театра.

Пока Арк говорит, я ловлю себя на мысли, что улыбаюсь. А ещё в животе сладко ноет от каждого его слова. И в груди сердце тутухкает томно, с оттяжкой. Он возвращается. И это самый крутой блокбастер дня. Потому что войска ещё где-то там, на горизонте, а стены крепости дрожат и лихорадочно думают, в какой позе лучше им приземлиться, чтобы выигрышнее выглядеть, когда победитель ворвётся в нашу обитель.

Аркадий

– Алла спит и тревожить не велела, – выныривает из кухни утреннее недоразумение.

Алла, значит. Вспомнил или выпытал? В то, что Жалейкина с ним шуры-муры крутит, я не верю. А вот он вполне может подкатывать на самокате. Но это мы сейчас быстро исправим.

– Охраняешь сон моей невесты? Похвально. Только мы сами разберёмся, кто когда спит и с кем.

У этого клоуна нос как барометр. Он узнал сенсацию. Нет, не так: СЕНСАЦИЮ. Судя по его таблоиду, завтра вся общага будет гудеть и ставки делать, а может, и весь институт на уши привстанет.

– Вот так сразу? Нарисовался – и жених? – хмыкает он нагло.

– А бывает по-другому? – делаю я шаг к герою нашего времени и задеваю его плечом. Сильно задеваю, чтобы почувствовал и понял. – Ещё одно слово – и ляжешь. Вали отсюда.

– Ой-ой-ой, – к его чести, он даже не сильно покачнулся от моего тычка, – Видали мы таких залётных. Ходят тут, полы пачкают, девушкам голову морочат, а потом в неизвестном направлении исчезают.

Я уже в зубы собираюсь ему дать, как дверь распахивается, и моя Жалейкина хватает меня за руку.

– Семакин, а ну, брысь! – шипит она на горе-защитника. – Что на тебя сегодня нашло? Хватит уже за мной следить. Давай-давай, по азимуту, – машет Алла рукой, а меня затаскивает в комнату. Приятно ей подчиняться. М-м-м, что-то новенькое. Обычно я избегаю цепких девичьих рук.

– Невеста? – возмущённо пыхтит она, как только за моей спиной закрывается дверь. Подслушивала? Так и тянет расплыться в улыбке до ушей. – Ты же гей?

Да? Вот чёрт.

– Будь моим прикрытием. Защитой от жестокого осуждения обществом, – не моргнув глазом, фантазирую на ходу. – Будем вместе появляться на людях. Ты привлекательна. Я чертовски хорош.

– Драконов, ты сейчас серьёзно? – меряет Алла меня взглядом.

– Абсолютно, – глаза у меня честные-честные. По крайней мере, я пытаюсь сейчас именно это на своём лице нарисовать. – Миллион преимуществ и практически нет недостатков в нашем деловом сотрудничестве.

– Лгун! – обвиняет она, и я с наслаждением жду, когда она вывалит на мою непомнящую голову пикантные подробности ночи в гей-клубе. Но Алла только дышит возмущённо, рот открывает и закрывает. Попалась! Но я всё же надеялся, что её прорвёт, и мы поставим все точки над ё.

– Ну, лгун так лгун, – выдыхаю жарко и наконец-то сокращаю расстояние между нами, припадаю к её губам. Это вкуснее, чем я помню. Это взрывоопасно и остро, до темноты в глазах. Её запах сводит с ума. Зарываюсь пальцами в её волосы. Алла притихла. Ни туда и ни сюда, но не деревянная – и на том спасибо. Мягкая в моих руках. Тёплая. Целовать её – сплошное удовольствие. Глажу костяшками пальцев по щеке.

– Есть будешь? – спрашивает она меня, как только я отрываюсь от её губ. И тут я понимаю, что голоден, как сто драконов. Во мне с утра – только чашка кофе.

– Да, – киваю и позволяю ей вынырнуть из моих объятий. Ничего. Мы всё успеем. Главное – не спугнуть сейчас.

– Тогда иди, мой руки, – всовывает Алла мне в руки мыльницу и полотенце.

Семакин никуда не делся. Сидит на кухне и курит в форточку. Злобно зыркает, как только я из комнаты выхожу. От его дурашливого благодушия и следа не осталось, но цепляться ко мне он не спешит.

– Слушай, он что, теперь будет нести бессменную вахту возле твоей двери? – спрашиваю, как только возвращаюсь назад.

– Не обращай внимания, – пожимает Алла плечами. – Понятия не имею, что у него в голове. Мы раньше с ним «привет-пока». Подозреваю, ему просто скучно, вот он и развлекается, как может. В институт не поехал, денег нет, ресурсы на нуле. В пятницу здесь скучно: часть студентов уезжает по домам.

– Ты его прикормила, а теперь в ответе за приручение?

– Скорее, он посчитал своим долгом присмотреть за мной, раз уж я была так добра, – голос у Аллы хриплый. Она закашливается. – Ты ешь, ешь.

И я ем. Вопрос с Семакиным остался открытым, но трудностей мы не боимся. Успею и с этим разобраться. Кажется, у кого-то резьбу сорвало, и фонтан наружу просится. Поправим. Но не сейчас.

– Как работа?

– У вас слив в раковине забился, – одновременно открываем рот, каждый со своими мыслями. Невольно смеёмся.

– Некому исправить, – разводит она руками. – Заявку на сантехнические работы оставили давно. Но сантехник у нас один, а нас много, – невольно копирует она кого-то. У неё хорошо получается.

Умная и талантливая. Хм, это я сейчас пытаюсь лучшие её стороны выпятить или кроме них ничего другого видеть не хочу?

«А ещё она готовит отлично», – шепчет внутренний голос. Да-да, – соглашаюсь, – видимо, аксиома «если вы на женщин слишком падки, в прелестях ищите недостатки»^[3] в данном случае не работает.

– Ладно, подумаем, что можно сделать, – обещаю и ловлю её недоверчивый взгляд. – Да, Алла, сам я, вероятно, не справлюсь, хотя теоретически сейчас можно пошарить в Интернете, найти видеоролик и самостоятельно разобраться с подобной неприятностью. Но рисковать не будем. Врать не хочу: в сантехнике я ни разу не ковырялся. Зато я знаю хорошего человека, мастера сантехнических наук. Доверься мне. Это легко.

– У тебя всё легко, да, Арк? – спрашивает она меня, и я чувствую напряжение в её интонации.

– Не всё, – откладываю в сторону вилку, – я довольно сложный и противоречивый человек, – сейчас очень важно увидеть её глаза. – Но это касается характера и некоторых особенностей поведения. Что же до всего остального… У меня девиз: не нужно усложнять то, что вполне можно решить одним звонком или просьбой, поработав руками или головой. В этом я абсолютно надёжен, как самый крутой банк.

– А я, наверное, привыкла как раз всё усложнять. Просчитывать разные варианты, думать, как будет, если вот так, а если вот эдак, – отводит Алла глаза.

– Ну, я же говорю: масса преимуществ от нашего очень тесного общения, – легонько сжимаю её пальцы. Алла вздрагивает. Чёрт, совсем ледышка. Пытаюсь согреть её руку в своей.

– Чего ты добиваешься, Драконов? – лопнула струна её терпения. Вот оно, то самое, после чего можно начинать из биомассы лепить крепкие кирпичи.

– Кажется, я чётко обозначил, чего хочу. Куда уж яснее.

– Это какой-то вселенский развод. Лохотрон, – не успокаивается она. – Тебе скучно, да? Посмеяться хочется? Ты поспорил с кем-то на меня? – фантазия у моей девушки – просто атас, отпад! Восхищаюсь! А ещё она искренняя и смелая. Не каждый вот так между глаз способен влепить всё, что думает.

– Мимо, Алла. Вот вообще в пролёте. Нет никаких двойных смыслов и стандартов. Ни с кем я не спорил, с головой у меня порядок. Ты мне нравишься. Почему бы тебе не рискнуть? Поверить? Что ты теряешь?

Она молчит, но думает, я вижу это по глазам и по сведённым бровям.

– Давай так, – иду я на компромисс. – У меня всё легко. У тебя всё сложно. Сделаем шаг назад, чтобы не выталкивать тебя из зоны комфорта. Ты пока там посомневайся, взвесь все «за» и «против», перешерсти все «если да кабы», а я пока буду рядом. Без всяких притязаний. Будем встречаться, лечиться, болтать. А потом всё наладится.

– Прохвост, – улыбается Алла.

– Павлин, – соглашаюсь я. – Видишь: уже жизнь налаживается. Ну же, по рукам?

– Ты же не знаешь, куда ввязываешься! – в глазах её сверкает злорадство. Внутри у меня и ёкает, и поёт, и рассыпается радужным конфетти. Хлопушки там, фейерверки, пьедестал – и я на первой ступени, с золотой медалью на шее. – По рукам!

Она вырывает пригревшуюся ладонь и звонко бьёт по моей. Я успеваю вовремя спружинить. Звук получается оглушительный, как залп.

Вот так оно всё и начинается. Я победитель по жизни. Ну, и провокатор, конечно, но совсем немного, для драйва. К тому же, она первая девушка, которую я уговорил на столь невыгодных для меня условиях «сотрудничать». Но ей об этом знать не обязательно.

Алла

Вот он – геном нестабильности. Взрывоопасная субстанция. Непредсказуемые действия. Не просчитать, не увидеть, не угадать. Но Драконов притягателен, как лужа для малыша, который знает, что влетит, но обязательно влезет в самый центр, вымокнет, вымажется по уши да ещё и прыгнет, чтобы брызги во все стороны.

Так и я. Вместо того, чтобы отпрянуть, поставить точку, выгнать, как надоедливого Семакина, которого я, к слову, всё же не оставила голодным: поделилась и супом, и макаронами с мясом. Всё равно много наготовила. Не пропадать же добру. Хотя, судя по аппетиту Аркадия, еда надолго не задержится в кастрюлях.

У Арка ресницы, которым сопротивляться, – себя обделить. И он говорит «спасибо» после обеда. А ещё – звонит по телефону, с кем-то договаривается, чтобы нам сантехнику починили в бытовке. Праздник души. Дед Мороз неожиданно пришёл в ноябре, раньше срока. С подарками, как и полагается.

Уверенный в себе, деловитый, властный. Нет, он не давит, но умеет убеждать. У него и впрямь всё легко. Он даже Семакина не стал трогать, хотя мог бы.

– У тебя отвёртка есть?

Хлопаю глазами, пытаясь понять, зачем ему понадобились инструменты. Кажется, где-то валялась. Страшная и немного буквой «зю». Наследство от бывших поколений, что жили в этой комнате когда-то.

– Мда, – улыбается Драконов лучезарно, но, проведя пальцем по краю наконечника, кивает: – Сойдёт.

И я смотрю, как он, сняв свитер и закатав рукава идеально голубой рубашки, ловко подтягивает болты у разболтавшейся дверцы шкафа. Затем проверяет тумбочки. Он что, хочет показать сейчас, что умеет не только языком работать? От параллели меня бросает в жар. Я слишком хорошо помню его язык на губах своих и теле.

– Я люблю порядок, – поднимает он на меня глаза и поглаживает любовно дверцу тумбочки, что наконец-то перестала стоять с разинутым ртом и впервые на моей памяти закрылась плотно. – Ты так смотришь, будто у меня вторая голова выросла.

– Как-то неожиданно, – блею, проклиная себя за бестактность. Можно и промолчать, не подать виду, что мальчиков, подобных ему, считаю неспособными ни к чему. Вон как Семакин, единственный отпрыск.

– Я много чего умею, – и ведь не бахвалится, а говорит просто, беседу ведёт. – Это всё отец, – на мгновение на лицо его набегает туча, что тут же исчезает, разглаживается. – Он пытался из меня мужчину вылепить.

– Не вышло? – мне любопытно. Ведь откуда-то растут ноги его «нетрадиционной ориентации».

– Вышло. С некоторыми поправками.

– Какими, если не секрет?

– Я не терплю, когда на меня давят. Ставят к стенке. Выкручивают руки и заставляют поступить по-своему, а не так, как хотелось бы мне. Пусть бы я ошибся, но это была бы моя ошибка.

В нём сейчас столько жёсткости, что я невольно ёжусь.

– Алл? – тут же он оказывается рядом. – Знобит, да? Ты бы под одеяло, в кровать.

Не хочу признаваться, что от его тона стало неуютно. Сажусь на койку, кутаюсь в плед.

– Матрёшка, – улыбается Арк и поправляет на моей голове покрывало, разглаживает складки. И движения у него завораживающие. Я замираю. Вся я – грохотание сердца. Он, наверное, слышит, как я пульсирую.

– Я из дома ушёл, Алл, – доверительно, глядя мне в глаза. Не покидает ощущение, что он ждёт какую-то реакцию от меня. – Точнее, отец меня выгнал.

– Кажется, ты рассказывал об этом в клубе, – припоминаю я его рваные фразы.

– А что я ещё рассказывал? – если у меня и была крохотная надежда, что он помнит наше жаркое соитие, то она рухнула в этот миг.

– Что ты хотел стать медиком.

– Да. Я и стану. Я санитаром устроился в больницу. Сегодня.

– Ты санитаром? – у меня, наверное, как у совы, абсолютно круглые глаза. – У кого из нас температура? – бормочу потрясённо.

– Считаешь, я не справлюсь? – у рта пролегают горькие складочки. На миг. Он умеет прятать чувства. Особенно, если они не радужные. Проще на виду быть человеком-фонтаном, которому всё даётся легко.

– Не знаю, – говорю правду. – Не могу представить, что ты моешь полы, драишь панели, меняешь бельё. Но, может, это и правда даст тебе возможность испытать себя. Попробовать, каково это.

– Слишком изнежен? – продолжает атаковать Драконов меня вопросами. Напористо так, словно хочет выжать какое-то одному ему понятное послание.

– Не в этом дело, – пытаюсь правильно сформулировать главную мысль. – Санитар не медик, а человек, работающий в больнице. Ты же третий курс закончил, мог устроиться медбратом. Прочувствовать профессию изнутри. А санитар, грубо говоря, почти та же уборщица в гей-клубе. Разве что декорации другие.

– Я хочу с нуля, – видимо, это твёрдое желание испить чашу до дна и полностью. – Там всё равно нужная атмосфера. И если я выдержу, справлюсь, не отворотит, тогда можно будет подумать и о восстановлении в институт. Если не смогу, значит экономический – не такая уж и плохая альтернатива.

Мне почему-то кажется, что он сможет. Взгляд у него такой. И вообще. Хотя и экономистом-финансистом у него бы получилось. С его напором и умением идти к цели.

– Значит, ты всё делаешь правильно. Прислушиваться к сердцу никто не запрещает. И если что-то пойдёт не так, лучше отступить. Нет ничего печальнее, когда ты занимаешься не своим делом.

– Двигайся, Жалейкина, – толкает он меня плечом и улыбается.

– З-зачем? – заикаюсь от неожиданности.

– Лечиться будем. А то, смотрю, лекарства не помогают. Расслабься, не буду я к тебе приставать. Ну, разве что совсем чуть-чуть.

Я и опомниться не успела, как оказалась возле стенки. Арк выпутал меня из пледа, укрыл одеялом, подоткнул со всех сторон. Под его заботливыми руками я превратилась в гусеницу. Или кокон.

Вряд ли из меня прекрасная бабочка выйдет, но сейчас сказать наверняка сложно: я не успеваю за его мыслями и действиями. Он ошарашивает меня, бьёт неожиданно, удивляет, и пока я соображаю, что к чему, берёт в плен.

Кажется, я недавно думала, в какую позу прилечь, чтобы сдаться? Мне ничего не пришлось решать: Арк сам всё сделал за меня. Он примостился рядом, накинув на себя плед, просунул руку и приобнял меня за плечи.

– Самое время откровенничать. Поза лёжа способствует правдивым разговорам.

Я смотрю, как шевелятся его губы и сжимаю плотнее ноги. Мне бы веки точно так сомкнуть покрепче, но это выше моих сил.

– Но прежде чем ты начнёшь рассказывать о себе, я сделаю вот это.

Драконов прижимается ко мне и целует в губы. Раз, второй. Вначале – лёгкими касаниями.

– Не сердись, Оса, но это то самое чуть-чуть приставание, на которое я имею право рассчитывать. Без поцелуев я засохну.

И он наконец-то целует меня взасос. Обалденная глубина. Сумасшедший круговорот. От таких поцелуев текут. О засухе, конечно, и речи быть не может.

Хорошо, что он меня спеленал и прижал собой. Иначе мои руки уже бы обнимали его и притягивали к себе. А так становится хорошо и жарко. Невероятно хорошо. До тех пор, пока кто-то не постучал в дверь.

Аркадий

– Если это опять твой Семакин, я его на клочки порву, – рычу угрожающе и одним движением вскакиваю с кровати.

Вот зря. Я как бы весь в покрывале, поэтому наступаю на край, спотыкаюсь, чуть не пропахиваю носом пол. Хорошая физическая подготовка и ловкость выручают меня из дурацкой ситуации. Алла давится смехом. Погоди, Оса, сейчас разберусь с тем, кто там стучится, и вернусь. Мстя моя будет жестокой!

– Аркадий?

Тот, кто стоит за дверью, при виде моих сведённых в одну линию бровей пятится, отступает на пару шагов. Вот чёрт.

– Да-да! – хлопаю себя по лбу и веду маленького щуплого Степановича в бытовку. – Вы простите, ради бога, забыл.

Совершенно из головы вылетело, что я сантехника позвал. Степаныч кидает на меня взгляд, в котором сквозит облегчение.

– Как же вы, Аркадий Александрович, на батюшку своего похожи, когда сердитесь, – бормочет сантехник, и мне становится и стыдно, и жалко, что я хорошего человека напугал.

Пытаюсь объяснить, в чём дело, но Степанович лишь мягко меня с места отодвигает.

– Вы идите, идите, сам разберусь, не маленький.

За что я люблю Степановича, что он дурацких вопросов не задаёт и истерик не катает. Вон, и бровью не повёл, что его в общагу пригласили. Работает чётко, не спеша, качественно.

Укрощение строптивой Аллы приходится отложить на потом.

– Мне нужно беспокоиться? – Алла уже выбралась из одеяла, поставила чайник, принимает лекарства. Очень серьёзная моя Оса. Педантичная, о здоровье своём заботится.

– В общем, это сантехник Степанович, – чешу пальцем висок, – Семакин твой растворился в эфире. Надеюсь, навсегда. Продолжим знакомство? А то ты обо мне знаешь много, а я о тебе – почти ничего.

Алла медлит. Боится или не хочет делиться?

Алла

– Любо-дорого посмотреть! – Драконов лучится счастьем так, словно собственными руками слив исправил. Но без него бы точно ничего с места не сдвинулось, так что его теория с «легко» работает пока что без сбоев.

За окном начинает стремительно темнеть. Я люблю сидеть в сумерках, смотреть в окно или мечтать, но с Драконовым в одной комнате в темноте находиться опасно, поэтому тянусь к выключателю. Арк ловит мою ладонь на полпути и прижимает к своей груди. Там ровно и сильно бьётся его сердце.

– Не надо. Давай побудем немного в тайне. Ты ведь не боишься?

– Темноты не боюсь, – лучше правильно обозначить границы. По большому счёту, я и его не боюсь. Ничего плохого не случится.

Наверное, это смешно, но мне сейчас не хочется, чтобы наши отношения снова спонтанно перешли в горизонтальную плоскость. Объяснения моему желанию нет. Из нас двоих я точно знаю, что между нами было. И то, что это было прекрасно, я тоже помню.

Хотела бы я ещё раз испытать подобное с Аркадием? Да.

Почему не сегодня? Не знаю.

Наверное, мне нравится, как он вокруг меня вьётся, ухаживает. Я вижу, что нравлюсь ему. Его тянет ко мне. И, может, я хочу закрепить результат. Вот этой своей недоступностью разогреть, подстегнуть, раззадорить ещё больше.

– Ты всё равно трусиха, – трётся он носом об мою щёку и разворачивает меня к себе спиной. Обнимает за плечи. Утыкается лицом в волосы. Дышит шумно, словно впитывает в себя мой запах. Это будоражит и возбуждает. Я чувствую, как напрягается грудь под халатом. И здорово, что он не трогает меня руками. Не лапает, как говорили девчонки в школе. Просто держит меня в своих объятьях. Бережно и надёжно.

– Почему в тайне? – пытаюсь найти точку опоры, не растаять, не поддаться на его неслышный, но ощутимый драконий зов.

– В детстве я боялся темноты, – я чувствую, как невесомо его губы касаются моих волос. Он не просто притрагивается – целует, и от этого я покрываюсь гусиной кожей и пытаюсь не вздрагивать, – и тогда мама стала рассказывать мне сказку. Она говорила, что страх рисует наш мозг, воображение, а на самом деле, в темноте живёт очень красивая тайна. И тот, кто не боится, обязательно её и увидит, и узнает, и сможет разгадать. Мы много тогда разных тайн раскрыли.

Я плавлюсь от его голоса – низкого и горячего, как густой шоколад.

– Тебе понравилось?

– Очень. С тех пор я не боюсь темноты. Даже люблю её.

Он произносит последние слова так, что меня кидает в дрожь. Он как будто не о темноте говорит, а обо мне – девочке, которой не додали любви. Девочке, что привыкла самостоятельно справляться с собственными проблемами.

Арк приходит в движение. Я чувствую, как его ноги двигают моими – он ведёт меня к окну. И я переставляю конечности, следую за ним, хотя он – сзади, а впереди – я. Но ведёт именно он, а я подчиняюсь.

– Город зажигает огни. Завораживающее зрелище.

Невольно глотаю слёзы. Не позволяю им пролиться. В эту секунду парень, что прижимается ко мне, становится ещё ближе. Мне тоже нравится, когда начинают перемаргиваться фонари, мерцают неоновые вывески, мигают фары автомобилей.

– Мне пора, наверное, – вздыхает он тяжело. – А то ещё немного – и твой воздыхатель притянет сюда студсовет и комендантшу.

Он прав. Но ещё есть время, и не хочется отпускать дракона, что горячо дышит мне в затылок. Беру его руки в свои и размыкаю объятия. Поворачиваюсь, чтобы увеличить расстояние между нами, но Арк не отпускает меня.

– Поцелуй меня, Оса, – просит он. Не приказывает, не принуждает. Не пытается приблизиться – всего лишь удерживает мои ладони. – Пожалуйста.

Он умеет. У него получается. Не знаю, что и кто ему подсыпал в гей-клубе, но меня он точно приворожил. Искренностью какой-то, открытостью. Тем, что у него всё легко.

Я встаю на цыпочки и прикасаюсь губами к его губам. Тёплые, чуткие, по-мужски твёрдые.

– Как хорошо, – шепчет Арк и сам целует меня. Это очень долгий поцелуй с привкусом чая и вечерних огней, ноябрьского дыхания и обжигающей лавы.

Он не делает попыток впечататься в меня, хотя, наверное, возбуждён и хочет не только поцелуев. Мы так и стоим, как в строгом танце, когда соединены только руки и губы, но никак не тела.

Арк прокладывает дорожку поцелуев от век до висков – вначале с одной стороны, потом с другой. Он целует мои скулы и щёки, касается языком уголка губ.

– Сто лет не целовался так, Оса. Мне нравится, – Арк говорит тихо, почти шёпотом, а я не нахожу сил ответить. Внутри зажигаются светлячки – по одному на каждый его поцелуй. Он может быть откровенным – вот так просто и легко, как и говорил. Это как напиться воды в жаркий день из холодного горного ручья.

Я трусиха. Жуткая. Понимаю сейчас. Потому что не могу ему ответить тем же. Пооткровенничать, сказать правду. Кажется, если сделаю это, он поймает волну и триумф. Я сделаюсь для него неинтересной прочитанной книгой, где больше не осталось страниц – он все буквы изучил, ничего больше нет, даже эпилога.

– Я, наверное, пойду. А то начну грязно домогаться и всё испорчу.

Арк смотрит на меня из-под ресниц пристально. Может, ждёт, что я его остановлю, захочу закончить этот вечер по-другому. Но у меня тоже нет желания портить сегодняшний день. Он должен быть таким – незавершённым, трепетным. В конце его существования должно стоять троеточие, а не жирная точка или восклицательный знак.

У Драконова и так хватает зарубок на спинке кровати. Обойдётся сегодня без моей.

– До завтра?

Он спрашивает и смотрит на меня.

– А если я скажу «нет»? – бью вопросом на вопрос.

– Тогда до завтра, Оса, – смеётся этот гад и наконец-то отпускает мои руки.

– Зря ты меня целовал, – мщу я ему за самонадеянность.

– Это почему? – приподнимает он брови.

– Я болею. А значит, ты инфицирован. Не сегодня-завтра сляжешь. И я уж точно не буду тебе заваривать чай и резать лимончики.

– У меня для этого Пашка есть, – не расстраивается Арк. – И я не заболею. Не дождёшься, Жалейкина.

Он включает свет, натягивает свитер, надевает куртку и шнурует ботинки. Я наблюдаю. Слежу за игрой его мускулов, за ловкими пальцами. И снова меня бросает в жар от воспоминаний.

– Всё, Оса, готовься.

– К чему? – пытаюсь не пялиться на Драконова и оставаться нейтральной. Все усилия уходят на то, чтобы дышать нормально и отвечать спокойно.

– Я тебя украду, – Арк слишком серьёзен – ни улыбки, ни намёка на хохму. – Пока!

Он скрывается за дверью, а я стою, наверное, ещё полчаса, переваривая его заявление. Опять он меня обыграл.

– Ну, Драконов, погоди! – показываю я кулак двери.

Самое время упасть в постель и грезить, представляя, что я принцесса, которую злой Вирус заточил в темнице. Но это ненадолго: завтра прилетит Дракон и спасёт меня.

Аркадий

Вот это – настоящее опьянение. Ни одно спиртное не сравнится с подобным коктейлем эмоций и чувств. Я настолько полон, что тронь – и лопну. Во мне столько энергии, что я, наверное, способен звёзды зажигать.

– Что с тобой Арк? – пятится Пашка, как только я возвращаюсь домой. – Я беспокоюсь. Ты хоть бы на телефонные звонки отвечал.

А, да. Это он трезвонил последние полчаса, но мне было не до этого: машину вёл и мечтал, думал и строил планы.

Не могу сказать, что я радужный болван в розовых очках, но иногда способен видеть точки отсчёта, с которых начинается всё самое интересное.

– Знаешь, – говорю я другу, – ничего в жизни не происходит просто так. Всё закономерно. Но давай поговорим об этом позже, когда-нибудь. Сейчас я могу наговорить много глупостей, а ты испугаешься. Считай, что я счастлив. А остальное – ерунда.

Пашка смотрит на меня с подозрением, качает головой и поднимает вверх руки. Этот жест, кажется, скоро станет его любимым. Мне не хочется делиться с ним – вот такой я эгоист. Растрачивать свою полноту на разговоры не желаю.

«Спокойной ночи, Оса», – отправляю сообщение далеко за полночь. Вижу: Алла открыла месседж и молчит. Жмурю глаза. Я сейчас кот. Моя добыча никуда не убежит, не скроется.

«Я уже сплю и вижу десятый сон», – ворчит моя девочка, и я смеюсь в голос.

«Значит, я часть твоего сна. И как я тебе в главной роли?»

«Переигрываешь. И нос у тебя картошкой».

«Я посмотрел в зеркало. Ты всё врёшь. Я великолепен».

«Корона явно давит на мозги».

«Слоган завтрашнего дня: сними корону – спаси дракона!».

«Договорились».

«Ловлю тебя на слове».

Я долго не мог уснуть в эту ночь. Может, нужно было разобраться в своих чувствах и мыслях, разложить всё по полочкам и сказать себе: эй, пацан, это всего лишь химия! Ничего эдакого нет ни в этой девчонке, ни в том, что она с тобой вытворяет!

Но я бы не стал себя слушать. Без сомнений и оглядок нырнуть в прорубь – это интересно. К тому же, я не чувствовал никакой опасности. Наоборот: только уверенность в том, что самое прекрасное со мной происходит сейчас, будет завтра и останется ещё на очень долгое время.

С этими мыслями я и уснул, улыбаясь до ушей.

Аркадий

– Нет! Ты не можешь хотеть этого серьёзно! – Алла упирается обеими ногами, как маленький упрямый ослик. Она даже побледнела. – Это не похищение, а изуверское наказание, изощрённая пытка! Ты так хочешь мне отомстить, да?

– Перестань, – пытаюсь её образумить. Мне и смешно и жаль её одновременно. Никогда не думал, что моё предложение вызовет такую бурную и неуправляемую реакцию.

– У меня обе ноги левые!

– А у меня обе – правые. Будет очень даже гармоничный дуэт.

– Признайся: тебе это пришло в голову, когда я проехалась на счёт бального платья?

– Далось тебе это платье. Я придумал это ещё вчера. И, поверь, всё будет хорошо.

Пора брать бразды правления в свои руки. Корона не корона, а кое-кто нервничает не на шутку и может переполошить всё королевство.

Обнимаю Осу за плечи. Да она дрожит, как брошенный щенок!

– Алла, посмотри мне в глаза, – начинаю сеанс психотерапии.

Вот это я зря, конечно. Потому что в её глазах я тону, и у меня нет косички, как у барона Мюнхгаузена, чтобы вытянуть себя на безопасное место.

– Вдохни и выдохни. Это всего лишь вальс, а не семикрылое чудовище с тремя головами. Здесь никто не кусается. И ещё. Просто доверься мне, ладно? Позволь мне вести тебя в танце.

– Я не умею танцевать! – это я уже слышал, можно не повторяться. Глухонемых в нашем роду, кажется, не было.

– Так тут большинство не умеет, – терпеливо улыбаюсь. – Для этого и пришли – учиться. Ты ж любишь учиться? – подключаю тяжёлую артиллерию.

– Люблю, – наконец-то начинается конструктивный диалог.

– Представь, что тебе зачёт сдавать. Или экзамен. И если не выучишь – провалишься, и тебя выгонят из института. Ставим цель и идём к ней. Договорились?

Алла послушно вдыхает и выдыхает, расслабляется у меня в руках.

– К тому же, я хочу тебя вылечить. Небольшая физическая нагрузка – это как раз то, что нужно.

– Да, то, что доктор прописал, – бормочет она, сбрасывая мои руки. – Если хоть раз рассердишься или обзовёшь неуклюжей дурой, слоном или неповоротливой медведицей, я развернусь и уйду.

– Я слишком хорошо воспитан, чтобы говорить подобные гадости очень хорошенькой девочке, – улыбаюсь, как солнце в жаркий день и протягиваю руку. – Ну, же. Пора избавляться от страхов и комплексов. У тебя замечательно получится.

– Слишком оптимистичное заявление, – всё ещё сопротивляется Алла, но защита её тает.

– Я знаю, что говорю. У меня очень опытный глаз.

– Зрение у тебя плохое, Драконов. Две левые ноги не увидеть – это надо постараться.

– Это твои личные предрассудки и фантазии. Ты гибкая, и не спорь со мной.

Она бы спорила, до хрипоты, но препираться при людях не её стиль, поэтому она умолкает, и лицо у неё делается сосредоточенно зверским.

Давлю в себе смех. Интересно, она и учебники точно так штурмует?..

Алла

Это был самый счастливый день в жизни Аллы Жалейкиной. Без преувеличения.

Аркадий сделал невозможное – разукрасил мои серые будни и, как и обещал, доказал, что можно жить легко и в то же время не пусто, а наполненно и радостно.

Мы танцевали на площади. И пусть это была самая обычная реклама для танцклуба, который всю эту возню и организовал. Для нас виделось всё по-другому.

Холод стоял собачий, а пары самозабвенно танцевали вальс под музыку бессмертного Штрауса. Это выглядело феерично, особенно, если учесть, что мы танцевали в куртках и пальто, без строгих костюмов и бальных платьев.

А потом сделали выручку окрестным забегаловкам: отогревались кофе, шумели и смеялись, сметали с витрин выпечку и тортики, а иногда – и еду посущественнее.

Драконов кормил меня супом из морепродуктов и салатом, а затем – тающими во рту пончиками.

– Вымазалась, – невозмутимо вытирает он платком кончик моего носа. Наверное, сахарная пудра прилипла. Смущаюсь и краснею, а Драконов к губам моим тянется. – М-м-м…Сладкие.

У меня кружится голова. От него. Сердце бьётся томительно. Падает в низ живота и не спешит возвращаться. Умная девочка Алла резко глупеет. Наверное, я похожа на корову в хорошем смысле этого слова: мягкая, меланхоличная, с глазами, где плавится обожание, которое я не могу до конца скрыть.

Я отмахиваюсь от голоса разума, что пытается робко пищать. Подожди. Ещё успеется. Наслушаюсь я тебя, но позже. Дай немного побыть в сказке, где золушка выходит замуж за принца.

– Ты когда в последний раз в кино ходила, Жалейкина? – Драконов времени зря не теряет. Легко так легко. Во всём. Ему что танцевать, что охмурять меня – всё едино. Без проволочек и раздумий.

Морщу лоб, пытаясь сосредоточиться и вспомнить.

– Давно, – признаюсь честно. – Так давно, что и не вспомню, когда это случилось в последний раз.

С кем я в кино ходила, помню хорошо, но озвучивать подобное – не нужно. Зачем омрачать праздник?

– Тогда нужно обязательно сходить!

Он тянет меня на сеанс в ближайший кинотеатр. О чём фильм, я вряд ли вспомню: мы целуемся на последнем ряду как два школьника, что дорвались друг до друга.

Его губы и дыхание. Его бесконечная спираль, в которую я проваливаюсь, чтобы никогда не вернуться назад прежней. А может, вообще не вернуться. Я бы хотела, наверное, остаться там, в тёмной неизвестности, надолго, если мне будет так же хорошо, как те два часа, что мы провели в кинотеатре.

Всё хорошее имеет свойство заканчиваться. Я даже не пытаюсь с этим спорить. Когда Арк подвозит меня к общежитию, город кутается в морозные зябкие сумерки.

– Мне завтра на работу, – вздыхает Драконов с сожалением и смотрит на меня. Гипнотизирует, но ничего не просит. Не проявляет инициативу.

В этот момент во мне просыпаются две Аллы. Одна порочная, вторая – правильная.

«Хватит строить из себя недотрогу. Пригласи его!», – подталкивает меня к решительным действиям Порочная.

«Не будь легкодоступной! Таких девушек не ценят и не запоминают», – шепчет Правильная.

– Я пойду. Спасибо за отличный день, – скромница во мне побеждает.

«Ну и дура», – меланхолично обзывается проигравшая Порочная.

– Надеюсь, ты будешь вспоминать обо мне, Оса.

– Вот ещё, – фыркаю, – и не подумаю!

– Я не дам тебе забыть, – улыбается Арк, – позвоню. А теперь беги, пока я не передумал играть в благородство.

Я выскакиваю из машины под одобрительное бормотание Правильной и дурацкий хохот Порочной. Мне до жути хочется плюнуть на всё и затащить Драконова в свою монашескую келью. Когда ещё представится такая возможность побыть наедине? Но пути назад нет.

Если он всерьёз мной заинтересовался, ещё всё впереди. Если надумал поиграть от скуки, хоть не будет мучительно больно от того, что позволила ему пробраться слишком далеко. Опять эти «если да кабы»… Кажется, лёгкость доступна мне только рядом с этим невыносимым коронованным драконом.

Аркадий

Воскресное утро – время самых захватывающих приключений.

– Надо же, пришёл! – разводит руками Шаровая Молния – Галина Владимировна, она же – старшая медсестра. – Анатольевна! Принимай бойца!

Я так понимаю, в меня здесь никто не верит. Пришло время исправить это недоразумение. Переодеваюсь, слушаю ворчание Анатольевны, что даёт мне ценные указания.

В белом я смотрюсь эффектно. Впрочем, как и в любой другой цветовой гамме. Анатольевна рассматривает меня, сложив руки на груди. Вид у неё как у сердобольной матери, что жалеет неразумное дитя.

– Господи, – изрекает она, и в глазах у неё – великое сомнение, – и ты будешь мыть унитазы?!

Ударение на слове «ты» звучит подчёркнуто и с неким надрывом. Краем глаза замечаю, как, словно между прочим, собираются вокруг нас зрители. Все ужасно деловые, каждый якобы чем-то занят, но уши локаторами нацелены на наш с Анатольевной разговор.

– Знаете, – душевно улыбаюсь я сестре-хозяйке, – в Интернете есть рассказ не рассказ, байка не байка, как на базе геологов ждали прибытие аристократа и с сарказмом проходились по поводу того, как же «его светлость» будет ходить в жутко грязный общественный туалет. А «его светлость» взял швабру, тряпку и спокойно туалет вымыл. И очень хорошая фраза в этой истории звучала: убирать грязь не стыдно, стыдно жить в грязи. Так вот: я спокойно и тщательно буду мыть полы, панели, туалеты. И всё остальное делать по списку. С улыбкой и без истерик. Ещё есть вопросы?

Вопросов не поступило, но шушуканье и смешки прошелестели. А я отправился работать по указанному курсу. У меня был свой участок и ни тени сомнений, что всё получится.

Это несложно на самом деле. Я видел: за мной наблюдают. Следят, как я справляюсь и не пытаюсь ли облегчить свою участь. Тщательно ли мою, не забываю ли протирать пыль. Не могу сказать, что плевал на всё, но спокойствие – классное оружие. И такую работу можно делать легко. Главное – не сомневаться.

В палатах на меня смотрели, раскрыв рот. Женщины и мужчины. Но женщин, конечно, я впечатлил больше. Резонно.

В начале десятого от Аллы пришло сообщение: «Поздравляю с первым рабочим днём». Это резко подняло боевой дух и улыбчивость, хоть я и так не скупился: раздавал улыбки налево и направо всем, включая и персонал.

«Скучаешь?» – спросил я в промежутке между мытьём полов и панелей.

«Отдыхаю и готовлюсь к занятиям».

Ох, моя уклончивая дама! Никак не хочет признавать мою неотразимость. Ничего, есть над чем работать. Постепенно выцарапывать её из панциря – увлекательное занятие!

К середине дня подвёл скромные итоги: пытались пощупать – три раза; пробовали подкормить – семь раз; обозвали хорошеньким, всячески проявляя восхищение, – несколько раз, точное количество слов и взглядов подсчётам не подлежит; под разными предлогами просили сделать какую-нибудь ерундовую мелочь – четыре раза. Никому не отказывал. Перенести штативы капельниц – пожалуйста, переложить больного – без проблем. Обращайтесь, всегда рад помочь.

В обед меня снова пытались подкормить. На этот раз – персонал. Что скрывать: девушки вокруг меня вились. То, что я притягателен – без сомнений, но установку «девок не портить» помнил хорошо. Да и иммунитет у меня к повышенным знакам внимания имеется. Над этим хорошо шутить. Переводить неловкие моменты и ненужные восторги в безопасную плоскость уклончивых шуток.

Отсюда и ноги растут всех моих коронованных выходок. Да, я великолепен. Да, я прекрасен и крут. Да, я признаю, что такой, уверенно и без сомнений. А то, что во все эти превосходные степени я вкладываю долю определённого сарказма, знать никому не обязательно. Даже Осе. Мне нравится её драконить.

Алла

На следующий день мы с Драконовым не пересеклись: у нас отменили пару – преподаватель улетел на конференцию куда-то в заокеанские дали. Сообщать, что освободилась раньше, я не стала: вот ещё. Мне нужна передышка, особенно после вчерашнего допроса, что устроила мне Осина.

Она сама спровадила окаменевшего Семакина вон и с азартом гончей, взявшей след дичи, начала загонять меня в угол дурацкими вопросами.

Я отморозилась, лишь загадочно сверкала глазами, томно вздыхала, мычала что-то невразумительное, а Людку так и подбрасывало. Виданное ли дело: у Жалейкиной кто-то появился, а она пропустила. В конце концов, Осина надулась, обозвала меня дурой и заявила:

– Ну, смотри: когда он тебя бросит, ко мне жаловаться не лезь, не пожалею и хорошего совета не дам!

Напугала. Меньше всего на свете я нуждалась в наставлениях прожжённой светской львицы Осиной, которая себя считала чуть ли не гуру в отношениях между мужчиной и женщиной.

Последняя лекция пропала, зато я неожиданно нашла работу. Случайно зашла в близлежащую больницу и – о, чудо! – мне повезло. Ночные смены – то, что доктор прописал. Можно выдохнуть: без куска хлеба я не останусь.

Два санитара – это карма. Почему-то стало и легко, и весело.

– Алл, ты где? – Драконов позвонил пунктуально. По нему можно часы сверять. Целенаправленный вектор, который ни сбить, ни повернуть в другую сторону.

– Я работу нашла, – заявила жизнерадостно. – Ночью мне на смену. Так что румба и самба у меня сегодня – со шваброй и тряпкой.

– Главное, что не с Семакиным, будь он неладен, – кто-то ворчит и бурчит? Я чутко прислушиваюсь к его интонациям. Мне приятно слышать Драконовский голос. Внизу живота завязывается узел на самый красивый бантик – идеальный, с кружевами и стразами. – Бог с ними, с румбой и самбой. Пасадобль намного круче.

Вчера ночью, после зубрёжки, я зависла в Интернете: смотрела бальные танцы и покрывалась холодным потом. Он же несерьёзно? Он же просто поддевает меня, чтобы выбить из равновесия?

А сегодня в голову пришла шальная мысль: с Драконовым, у которого всё легко, мне и пасадобль не страшен, хотя танцы всё же не моё, наверное.

Алла

Время похоже на длинный тоннель без света: если в него попадаешь, кажется, что никогда не закончится полёт в неизвестность, когда не понятно, где верх, а где низ, где право, а где лево. Но достаточно выбраться к солнцу, и кажется: всё, что позади – короткий миг, а всё, что есть сейчас – бесконечная карусель, которая не заканчивает свой разноцветный бег…

Со дня нестандартного знакомства в гей-клубе с Аркадием Драконовым прошло три недели. Две из них мы встречались. Это было время вне времени – да простят меня филологи за неуместное повторение, но по-другому назвать тот период нельзя.

Ноябрь злился и то дождём поливал, то морозами искрил, то одаривал неожиданно тихими безветренными днями, когда дышалось легко и хотелось бродить по улицам, смотреть на зажигающиеся окна, грея свою ладонь в надёжной Драконовской руке.

Мы не совпадали. Он работал в одном месте, я – в другом. К тому же, я училась. Но для тех, кто хотел встречаться, преград не существовало. Мы не доедали, не досыпали, походили на зомби, но не видеться не могли. А когда обстоятельства работали против нас, оживал телефон.

Драконов забрасывал меня шквалом сообщений. Подбадривал, юморил, подмигивал смайлами, давая понять: я здесь, я рядом, ты не одинока. А когда мы встречались, я шла ко дну, как подбитая подводная лодка. От его ухаживаний, прогулок, разговоров. От сводящих с ума поцелуев.

Откуда он черпал энергию и вечное неуспокоение души? Арк постоянно что-то придумывал, куда-то таскал меня за собой. С ним не бывало скучно. Кажется, я никогда столько не смеялась. А ещё я светилась, будто внутри меня поселился маленький заводик по производству фосфора и блёсток.

– Они взяли надо мной негласное шефство, – рассказывал Арк о своей работе, – не удивлюсь, если пари на меня заключают. Девушки резко стали хозяйками и хвастаются кулинарными талантами. Если я буду бессловесно жрать их выпечку, скоро не влезу ни в одни ворота.

– Бедный, бедный Драконов, – улыбалась я. – Будешь толстый и красивый.

– И что, ни капли ревности, Жалейкина? – ломал брови, как Пьеро, парень, от которого у меня в голове разноцветное драже таяло, превращаясь в радугу. – Даже чуть-чуть? Совсем-совсем? Они, между прочим, меня трогают. В глаза заглядывают. Мелкими поручениями загоняли.

– Это чтобы ты килокалории растрясывал. О фигуре твоей заботятся. Баланс, так сказать, поддерживают: кормят вкусненьким, а затем придумывают физическую активность. Заодно любуются твоими бицепсами, трицепсами, кубиками пресса, которые ты им демонстрируешь по случаю и без.

– Одна ты равнодушна к моим прелестям, – вздыхает он то ли всерьёз, то ли шутливо. Ничем не хочешь любоваться.

– Почему не хочу? Очень даже хочу! Но снимать с тебя куртку на морозе, а потом задирать свитер и футболку – это ж изуверство.

– Оса, ради тебя я готов стать нудистом или эксгибиционистом, ты только глазом моргни, – жарко шепчет Арк мне на ухо, и каким чудом я сдерживаюсь – не понять, потому что всё равно запускаю руки ему под куртку и трогаю и бицепсы, и что там у него ещё в наличии.

Это не невинные прикосновения, но и не сказать, чтобы животно-страстные. Скорее – интимные. То, что у нас для двоих припасено. Все эти шутки, касания, взгляды, поцелуи – игра. Кто кого. Кто первым сдастся. Негласное соперничество на выживание в мареве подростковой эйфории друг от друга.

Мы излучали флюиды. Клокотали, как лава. Пахли сексом, которым не занимались. Сгорали. Возрождались. Скучали. Не могли наговориться при встречах. Тосковали в разлуке. Телефон стал не средством связи, а оголённым проводом, что связывал нас посильнее физического контакта.

Я засыпала и просыпалась с телефоном в руке и обязательно находила в сообщениях Драконовский привет. Он брал меня измором, менял тактику обольщения, но ни разу ни к чему не принуждал и не навязывался явно. Выжидал, чтобы поразить одним точным выстрелом, но мне пока что удавалось петлять и раздавать безмолвные намёки, что, возможно, когда-нибудь, сдамся.

Мне безумно нравилось всё, что он делал. Я увязала в нашем негласном состязании и жила так ярко, что боялась однажды вспыхнуть и сгореть. Я не ходила, а летала. Ловила на себе заинтересованные мужские взгляды, но ни разу мне это не польстило: зачем нужен кто-то, когда рядом Драконов? Он затмевал всех, но об этом я благоразумно помалкивала.

– Как поживает господин Семакин? – периодически интересуется этот фантастический ревнивец. Арк делает вид, что ему всё равно и плевать на посторонних, но на самом деле, он чутко держит руку на пульсе и не подпускает ко мне никого ближе, чем на метр. Особенно Кирюху.

Из-за соседа мы поругались с Осиной. Точнее, она со мной не разговаривает после того, как высказала всё.

– Прикидывалась тихоней! – орала она, презрительно сжимая губы. – А сама спала и видела, как окрутить всех окрестных парней! Попомни моё слово, Жалейкина: поматросят и бросят! И Семакин, и твой мифический жених!

Спорить я с ней не стала. Драконова Люда ни разу не видела: как-то не до того нам было, чтобы встречаться в общежитии. Нам и других мест хватало с головой.

А Семакин… сложно сказать, что ему в голову взбрело. Мы иногда встречались на кухне. Перебрасывались парой фраз. Ничего особенного. Но с Людой они горшки побили. Насколько я поняла, по инициативе самого наследного принца.

Чего он добивался, чего хотел – не знаю. Да и не допытывалась я. Как-то не до Семакина мне было, не до его разговоров, взглядов, мыслей. Я была переполнена Драконовым до краёв. Засыпала и просыпалась с мыслями о нём. Я позволяла себе мечтать, а когда слышала его голос – верила, что все мечты сбудутся.

Наверное, в своих счастливых фантазиях я взлетела слишком высоко, и однажды жизнь вылила на мою голову ушат ледяной реальности, отрезвляя и приводя в чувство.

Одним прекрасным утром я проснулась, чтобы опрометью выскочить в туалет: меня тошнило. Так сильно, что до белого фаянсового друга я добежала лишь чудом.

Алла

Небо перевернулось и упало под ноги. И по башке приложило меня в ходе своего падения. По-другому я себя не чувствовала. Именно так: небом трахнутая в самую маковку.

Я не сомневалась. Это вам не печенькой отравилась. Это последствия спонтанной страсти в гей-клубе. Ирония судьбы. Насмешка. Ребёнок из презерватива.

А Драконов ничего не помнит. А я… уверила его, что ничего не было.

Холодная вода немного приводит в чувство. А когда я отрываюсь от раковины, наталкиваюсь на пристальный взгляд Семакина.

– Что, Алл, тебе плохо?

Нет, я тут улыбаюсь и цветы нюхаю. Цветы жизни. Что за дурацкие вопросы. Наверное, он слышал, как я там над унитазом упражнялась, гаммы распевала, а потом следил за водными процедурами.

К счастью, он не язвил и не издевался. В голосе у Кирюхи – тревога. И глаза… непонятные какие-то глаза у него. Серьёзные чересчур, что ли.

– Всё хорошо, – утираюсь рукавом халата, – ты иди, иди, Кирилл, куда шёл.

– Алл, ну ты чего?

Собственно, у Семакина репутация скандалиста и, я бы сказала, сплетника. Нет, он не похож на девчонок, что с пеной у рта обсуждают всех, кто на язык попадёт. Этот фрукт делал всё намного тоньше и круче. Попасть Семакину на язык – это обрести в его лице личного хейтера. Там слово, там язвительное замечание – и с человека можно кожу снимать – сама сползает от Семакинского пристального внимания. А тут я… с утренней рвотой.

И я не могу закрыть ему рот. Не могу приказать, припугнуть, пригрозить. Нет у меня на Кирилла управы. А раз так – сутки-двое – вся общага будет на ушах стоять, обсуждая бедственное положение беременной не пойми от кого Жалейкиной.

В ушах так и стоит ядовитый голос Осиной: «Вот же! Тихоня! А сама пузо нагуляла!».

– Кирилл, всё хорошо, – постаралась произнести слова как можно терпеливее и мягче. На самом деле, мне не улыбалось ни разговаривать с Семакиным, ни объяснять, в чём дело. Как бы и так понятно, хотя всегда можно сказать, что, наверное, съела что-то не то.

– Алл, если тебе нужна помощь, ты только скажи, – он страдальчески сжимает губы и сглатывает нервно. Такое впечатление, что он отец моего ребёнка и ждёт, что я сейчас осчастливлю его радостным известием.

– Спасибо, Кирилл, я как-нибудь сама, ладно?

Он провожает меня взглядом. Стоит каланчой, подперев плечом стену. Как-то я не ждала от него ни помощи, ни сочувствия. Наоборот: плохо подумала. Где-то внутри царапается совесть, но я всё же поворачиваюсь и прошу:

– Если можно, никому не рассказывай о том, что видел.

Он оскорбленно вскидывается, руки у него в кулаки сжимаются. Но Кирилл лишь головой согласно дёргает. Получается у него как-то шарнирно, неестественно. Видимо, слова мои цепляют что-то в Семакинской душе. Знать бы ещё что…

Алла

Я не смогла ему сказать. Не вышло. Особенно, когда он был так расстроен из-за матери. А ещё его слова о клетке… Я не хотела загонять его в ненужные обязательства в то время, когда он только-только начал отвоёвывать свою независимость.

Может быть, позже. Не знаю. Но не сейчас – однозначно. А ещё я поняла, что проиграла. Влюбилась в него по уши, увязла с головой. Он был мне нужен, я не хотела расставаться с ним ни на миг. И, наверное, это неправильно. Он стал моим воздухом. С каждым днём ближе и ближе. Необходимость видеть его, касаться, слушать голос, видеть улыбку.

Игры играми, но всему приходит конец. Кому-то суждено проиграть. И это, конечно, не Драконов. Но я и не досадовала по этому поводу. Всё закономерно.

Я купила тест на беременность, хотя не сомневалась: во мне поселился пузожитель. Крохотный дракончик. Подарок Арка. И кто я такая, чтобы от подарков отказываться?

Тест, естественно, показал две полоски. Отчётливые и весёленькие. И, несмотря ни на что, я… радовалась. Это походило на помесь страха и ожидания. Как на аттракционе, когда дух захватывает, колени дрожат, но отказаться от порции адреналина ты не в силах.

Завтра суббота. Осина уехала домой, а я осталась. У меня есть план по обольщению и приручению дракона. Тем более, что на этих выходных мы наконец-то совпали и абсолютно свободны, чтобы встретиться и пообщаться, не оглядываясь на работу, учёбу, недосып и прочие радости.

В проёме маячит фигура. Семакин, конечно же.

– Алл, – шагает он ко мне, а я невольно зажимаю тест в ладони, – Давай поговорим.

О чём мне с ним говорить?! Пячусь задом, стараясь, чтобы он меня не коснулся и не поймал. Семакин огромный. Я как-то раньше и не замечала. То есть понимала, конечно, но мне как-то всё равно было, а сейчас он приближался, и хотелось от него убежать. Или вжаться в стенку и раствориться, чтобы не достал.

– Давай потом? – машу неопределённо рукой. Это означает «никогда», но Семакин не умеет принимать знаки второй сигнальной системы. И на карму ему наплевать. У наследного принца прорезалась целеустремлённость. Как же всё не вовремя-то, а…

– Потом будет поздно! – произносит он так зловеще и отчаянно, что хочется поёжиться и оглянуться: не прячется ли по углам коварная нечисть? А то попахивает потусторонним книжным Армагеддоном.

– Семакин, ты ещё не понял? – произношу совершенно спокойно. – Уже поздно. Совсем поздно. Так поздно, что ничего не изменить.

И пока он пытался понять сакральный смысл моих слов, я спряталась за дверью своей комнаты. Что-то его пристальное внимание и навязчивость начинают и раздражать, и отталкивать.

По-хорошему, нужно было его выслушать, чтобы понять, почему он бегает за мной хвостом и тенью, не даёт спокойно дышать. С другой стороны, я пыталась избежать его любыми путями.

Если раньше Семакин для меня был всего лишь соседом – весёлым и прикольным, то сейчас я, наверное, ждала от него какой-то подлянки, поэтому пыталась свести общение с ним на нулевую отметку. Ну, и Осина. Соседка по комнате просто бесилась. Кажется, наследный принц наследил у неё в душе.

Я произвела нехитрые расчёты. Получалось, маленький дракончик должен родиться в июле. К этому времени я благополучно закончу третий курс и сдам экзамены. А дальше… скорее всего, академический отпуск на год. С ребёнком мне никто помогать не будет. Ну и ладно. Прорвёмся.

После подсчётов мне стало ещё легче. Странное дело: наверное, меня должна была накрыть паника. Мне бы места себе не находить, а я улыбалась. Прижимала руки к животу и уже любила маленького человечка, что рос во мне.

Всё ерунда. Я справлюсь.

Только поздно ночью, получив сообщения от Драконова, вдруг поняла: ему не было места в моих планах. То есть я не брала его в расчёт. Надеялась только на себя.

Да, я не собиралась ему говорить в ближайшее время, что мы, кажется, беременны после ночи в гей-клубе. Но как-то я полностью его исключила как лицо, что поможет мне справиться с обрушившимися на голову неожиданностями.

Засыпая, я всё же поставила себе плюс: если он вдруг испугается или не поверит, я уже готова к его отказу или недоверию. Как-то не очень вязался с драконовским образом пугливый зайчишка. Вон Семакин, тот бы, наверное, улепётывал изо всех лап. Стрекача давал бы – на самолёте не догонишь. А Драконов… вряд ли. Но, может, я его идеализирую. Влюблённые дуры часто склонны наделять своих избранников рыцарскими доспехами, в то время когда женихи нередко даже нетяжёлый груз на плечах удержать не в состоянии.

Алла

Это прозвучало так, словно он нажал на спусковой крючок. Те самые слова, что говорил в гей-клубе. И я вцепилась в него, словно Арк – последний мужчина на земле. Не соображала, что делала. Руки сами снимали с него куртку. Мы кружили, как два одуревших от валерьянки кота. Топтались. Дышали шумно, раскачивались из стороны в сторону, лохматили друг другу волосы, целовались в губы и кто куда попадёт. Нас накрыло чудовищной волной.

– Оса, дай я хоть ботинки сниму, – через столетие попытался пошутить Арк. Куртка его давно на полу валялась, и где-то там же, но в неизвестном направлении приземлился свитер. А ботинки – да, всё ещё на ногах.

Я хихикнула, а пока он со шнурками воевал, упала на стул и смеялась до слёз. Не могла остановиться.

– Кто-то сейчас поплатится за всё, – у Арка совершенно счастливое лицо. Он попытался брови свести, но куда там! Ничего не помогло.

– Валяй! – махнула я рукой. – Даже сопротивляться не буду!

Драконов пакеты на стол поставил. Походка у него отличная. И задница. Я знаю, что не о том думаю. Хотя именно о том, о чём надо. Хватит уже бегать. Нет смысла охранять конюшню, когда из неё лошадей украли больше месяца назад. Украли и кое-что подбросили. Я снова смеюсь, но уже немного нервно. Не знаю, как вывалить на него потрясающую новость.

Ну, ладно. Не сегодня. Я решила. Позже. И пока не представляю, как всё объяснить. И поверит ли он мне – вопрос-вопросище.

– Может, чаю попьём? – это, скорее, от желания отдышаться.

– Давай, – хочется аплодировать стоя: у Драконова ни один мускул не дрогнул. Весь такой замечательный и добродушный. – Я как раз пирожные купил, твои любимые, с кремом.

Ой… лучше бы он этого не говорил, потому что слово «крем» почему-то не понравилось малышу, и меня тотчас же затошнило – хоть выбегай и порть всю малину.

– Я это, – говорю очень быстро, глотая вязкую слюну, – никаких пирожных. На диете я.

Арк смотрит на меня с удивлением.

– Алл, тебе же впору полные карманы мелочи насыпать.

– Зачем? – моргаю я от неожиданности.

– Чтобы ветром не уносило, как Мери Поппинс.

Шутник? Ну-ну, я ему ещё припомню.

– Какой ветер? У меня лишние килограммы и попа.

– Хорошая у тебя попа, не выдумывай.

Видеть его лицо, когда он произносит не очень изящное слово – дорогого стоит. Мечтательный котяра. Ну, да, мы в курсе: кое-кто любит прижимать меня за то самое место к себе. Словно невзначай. Вот же бесстыдник. Совершенно аморальный тип без комплексов.

До чая дело так и не дошло.

– Иди сюда, – подгребает он меня руками, как только я встаю со стула. Зажимает меня коленями, утыкается лицом в живот. Становится горячо от его дыхания и слишком близкого контакта.

Мои пальцы – в его волосах. Губы его прижимаются туда, где спит наш ребёнок.

– Не отпущу, – звучит глухо и настойчиво.

Не отпускай меня, Драконов. Потому что без тебя я не полноценная. Неровный осколок, незавершённая песня, недорисованная картина. Только с тобой мне хочется стать единым целым – сложить фрагменты и любоваться, как сходятся наши пазлы.

Руки его пробираются под футболку. Губы касаются оголённой кожи. Невыносимо ярко. Кружится голова. Выгибаюсь ему навстречу. Слышу стон.

А затем – карусель-калейдоскоп.

Он рядом. Прижимается ко мне – горячий и очень удобный. Вся его твёрдость отлично вписывается в мои мягкости. Но это ещё не слияние, а всего лишь узнавание. Поиск нужных точек. Тактильный контакт. И каждый знает, чем всё это закончится.

Ни в одном из нас нет сомнений, но он всё же играет в благородство:

– Останови меня, если сможешь. Но сейчас. Потом я не смогу, даже если будешь умолять.

Он врёт. Я знаю. Он остановится на любом этапе, если я захочу или оттолкну. Но я ничего не собираюсь делать. Он мой. Хотя бы сегодня мой. Я его не отпущу. Так что пусть спрячет в карман собственный порыв.

– Я буду тебя умолять, но о другом, ладно? – выдыхаю ему в губы. В его божественно горячие губы, от которых прихожу в восторг. Мои уже давно смяты и приятно покалывают – зацелованные, чувствительные жаждущие новых поцелуев.

– Ладно, – покладисто соглашается Арк, и я слышу, как довольно он дышит. Чувствую, как приходят в движение его мышцы.

Алла

Его телефон звонит, когда мы уже расслабленно лежим в кровати под одеялом. Голые, обессиленные. У Драконова моторчик с вечной подзарядкой от воздуха. Он на одном разе не успокаивается, но я это помню. Узнаваемо знакомо.

– Мать, – отключает он телефон и отшвыривает его как таракана.

– Может, ты бы поговорил? – делаю осторожненький шажок. Арк вздыхает.

– Алл, это бесполезно. Сотрясание воздуха. Но сейчас я знаю точно, чего она хочет.

У него такая мрачно-решительная улыбка, что мне искренне жаль его маму. Я почему-то представляю, каким будет мой дракончик в детстве. Вечным шилом и неугомонным нарушителем всех правил и границ. В отца. Даже мысли не приходит, что малыш может унаследовать что-то и от меня. Как-то, глядя на Драконова, хочется поднять лапки кверху, признавая, кто у нас доминант по генам. Во всём остальном я ещё поспорю и не раз.

– Что ты натворил в этот раз? – не могу сказать, что очень хорошо его знаю, но вот это выражение лица слишком характерно для определённых знаковых моментов.

– Почему сразу натворил? – пытается возражать Драконов, но вяло. – Ничего я не натворил. Всего лишь документы из экономического забрал, как и хотел. Надоело тянуть, думать, гадать, прикидывать. Баста. На этом великий экономист закончился. Мне хватило поработать с цифрами да расчётами совсем немного, чтобы понять: понимаю, могу, но не моё. У меня душа не горит, а тоскует и мечтает куда-нибудь удрать, спрятаться, увильнуть.

– А в больнице? – наблюдаю, как он расплывается в улыбке – искренней и широкой.

– Совершенно другое. Ты не поверишь. Конечно, панели мыть и унитазы не предел мечтаний, но атмосфера другая. Мне там нравится.

– Внимание медсестёр, – поддакиваю и киваю.

– Ревнуешь, – улыбается он ещё лучезарнее и подпихивает меня локтём в бок. Довольный как слон. Так и хочется что-нибудь язвительное брякнуть, чтобы улыбочку подправить. Но, боюсь, сейчас мне не удастся ему настроение испортить, да и не хочу я ничего менять. Нам хорошо.

– Констатирую факты, – пытаюсь держать лицо. – Нелёгкая у тебя доля, Драконов – отбиваться от толпы жаждущих прикоснуться к святыне.

– Таки ревнуешь! – хохочет он довольно. Глаза у Арка сияют. Серые и пронзительно чистые.

Пальцы так и тянутся потрогать его ресницы, очертить контур губ, пробежаться по подбородку, задержаться на груди. Прислушаться к дыханию. Приложить ухо, чтобы услышать, как бьётся его сердце. Делать глупости и не бояться выглядеть смешной. Потому что с ним легко. Он весь такой светлый, из него рвутся наружу лучи позитива.

– Ты не поверишь, Оса, но больше всего мне нравится убирать в женских палатах. Там самые прекрасные – дамы в возрасте. Милые старушки. Честно говоря, не все такие, но мне нравится наблюдать, как они разговаривают, рассказывают семейные легенды и басни. Шаровая Молния поначалу говорила, что после моего посещения, у пациенток зашкаливает пульс и давление.

– Ещё бы, – фыркаю я и таки добираюсь ладонью до живота. У Арка темнеют глаза. Он накрывает пятернёй мою руку, тянет её и устраивает повыше – на груди. Наверное, он прав: так безопаснее. Надо бы отдохнуть.

– Это тонус выздоравливающих. Они потом резко идут на поправку, – трётся он носом о мою шею. – Не могу надышаться тобой.

Его откровения выбивают дух. Не дают дышать. В груди – стеснение, в горле – тиски от его откровений.

– М-да? – бормочу невразумительно.

– Точно. Ты пахнешь удивительно.

Самый большой афродизиак валяется сейчас в моей постели. Но лучше я об этом говорить не буду, а то он скоро из меня не то, что верёвки совьёт, а и косичку заплетёт мастерски.

Он щекочет меня ресницами. Намеренно. Улыбается тонко и хитро. Ему нравится впитывать мои вздрагивания, сбитое дыхание, реакцию на его прикосновения.

– Я расскажу тебе стрррашную тайну, – целует Арк меня в плечо, – желательно не смеяться, а если хочется, то делать это деликатно.

– Обещаю, – обвиваю его руками и замираю от блаженства: Арк большой и горячий, так приятно чувствовать его рядом.

– Не секрет, что хорошая жизнь балует. Ну, все эти блага цивилизации: приходящая домработница, повар, изысканная еда, неизвестно откуда берущиеся чистые простыни и одежда.

Это как часть интерьера – к этому привыкаешь и не замечаешь. И этого жутко не хватает в самом начале, когда ты пытаешься начать новую жизнь. Когда приходится выполнять те функции, которые в тебе развиты не были. Стирать, убирать, готовить еду. Это могло бы убить и не такого дракона, как я. И мыслишки подлые в голове рождаются: а может, ну его на фиг?

Ну, жил себе растением, можно жить и дальше. Всё есть: тепло, добро, забота. Три штаны в институте, улыбайся маме, стиснув зубы, выслушивай изредка папу. Прохлаждайся. Всё равно будет тебе и тёплое место, и не обязательно в полную скотину превращаться.

– Тяжко? – спрашиваю с интересом. Его рассказ о жизни без забот – словно кино о другой жизни. Если очень честно, не вызывает сочувствия, хоть и страдалец – мой Драконов, которого я по определению должна жалеть. Я же его люблю, надо бы принимать безусловно все его страдания, а не получается.

– В этот раз – не очень. У меня было три года, чтобы подготовиться и понять: готов ли я вылететь из гнезда во второй раз. И потом… Жалейкина?

–А?.. – ловлю мурашки по коже, что звёздной россыпью во все стороны разлетаются.

– Я так счастлив, что тебя встретил. Мне вообще некогда было стенаниями заниматься. Постоянно голову ломал, то как к тебе подъехать, то как на лопатки уложить.

Вот гад. Как есть гад очаровательный. И мастер двусмысленных фраз.

– Судя по всему, тебе всё удалось. Но запомни: горизонтальная плоскость – это ещё не победа. Так, лёгкая игра в поддавки, чтобы корона у тебя с башки не упала. А то ещё плакать будешь.

– Оса, я тебя обожаю! – он ржёт совершенно не уязвлённый. Мне уже кажется, что нет той силы, которая сможет его разозлить по-настоящему.

– Тактика! Сдавайся! – я делаю коварный бросок и оказываюсь сверху. – Теперь ты на лопатках!

– Полностью согласен, моя госпожа, – взгляд его затягивает в какое-то неизвестное пространство. – Мне нравится ход твоих мыслей, – нетерпеливо двигает он бёдрами, и я снова сдаюсь, целую его жадно.

Без разницы, что будет потом. Сейчас он мой. В то время мне казалось – навсегда. Я что-то такое рисовала себе непонятное. Призрачное. Сумасшедше-прекрасное. Хотелось, чтобы счастье и радость длились вечно. Да что там: я верила в это, как девочки верят в сказки и волшебство, благородных принцев и счастливый конец всех, даже самых печальных историй.

Меня переполняла любовь, и казалось: впереди ждёт только самое лучшее. Потому что по-другому быть не может. Потому что я заслужила счастье после долгих лет неудач и серых будней.

Аркадий

Это были самые счастливые два дня. Мы любили друг друга. Разговаривали. Ели всухомятку, потому что не находили сил готовить. Жалейкина ночью слопала пирожные с кремом. С такой жадностью и наслаждением, что я смеялся, глядя, как её прямо трясёт от удовольствия. Ну, вот. Другое дело. А то диета, диета… Знаем мы все эти диеты. Есть средства и получше, чем морить себя голодом. Тем более, что через неё газеты можно читать, а она всякую чушь придумывает.

Утром я спал долго, а Оса встала рано. Завтрак приготовила. И опять по кругу – в чувственной эйфории. Я бы остался и ещё и ещё. Но, к сожалению, её соседка возвращалась, а мне на смену с утра.

– Хочу, чтобы ты подумала, – озадачил Аллу перед уходом. – Я ищу квартиру, буду съезжать от Пашки. Мне бы хотелось, чтобы мы с тобой вместе. Ты и я. Понимаешь?

Ещё никогда я не был таким косноязычным. Вроде бы крутил в голове, аргументы готовил, а как дошло до дела, так у меня язык к гортани и прилип.

– Понимаю, – в глазах у неё свет. Мягкий и тёплый.

– Я слишком спешу, да? – чешу в затылке, пытаясь скрыть смущение. Вот же. Кто бы сказал, что я буду робеть, но сейчас именно тот самый случай.

– Есть немного, – признаётся Алла. – Я должна подумать.

– Вот как раз времени – вагон. Это не прям щас завтра.

Как мучительно уходить. Оставлять её одну. Терпение, – уговариваю сам себя, – всё будет по плану, как я и задумал. Надо лишь как и раньше – идти к цели, не сворачивая в сторону.

– Ты похож на кота, что перебрал валерьянки. Или сметаны обожрался, – встречает меня на пороге Пашка. Вид у него не осуждающий, но почти сварливый, как у мамочки, что ждёт домой блудного сына. Сердиться я не могу. Меня штормит от счастья. Я бы его расцеловал, друга моего Пашку, но боюсь, неправильно он поймёт меня.

– Не бурчи, не сбивай градус моего настроения.

– А как же легенда для папы? – вздыхает он пораженчески.

– Плевал я на папу. Маму. Все их планы. На всё плевал. Мне не семнадцать, думаю, я справлюсь со всем! Веришь?

– Я-то верю, – качает он головой, – лишь бы тебя не закрутило, Арк. Есть силы, с которыми бороться – заведомый крах.

– Ну что ж ты такой негативный, Паш! Ты бы не каркал, а? – ему всё же удаётся спустить меня с небес на землю. Хочется с разбегу головой об стену удариться, чтобы вытряхнуть его мерзкие слова.

– Я просто реалист, а ты дурак влюблённый.

– Уж лучше так, чем вечно за каждым кустом подвох ждать. Я справлюсь. Со всем.

– Ты же понимаешь, что её не примут? Девочку с улицы?

Если бы не его тонкая душевная организация, уже бы в рожу заехал.

– Паш, ещё одно слово – и ты на полу. Нюхаешь паркет. Ясно? Она моя девочка, понятно? И всем, до кого это не доходит, я найду аргументы, чтобы втолковать. А кто будет нос воротить, я найду, что вспомнить. У нас и не такие якобы мезальянсы случались.

– Например? – Пашка что-то оживился. Вот же любовь к сенсациям.

– К примеру, мой двоюродный брат женится на учительнице. И все счастливы. А мой родной брат по отцу, как говорят, без рода и племени, женился на элитной кобылке с норовом.

Рассказов о скоропалительном браке Серёги я наслушался выше крыши. И о сумасбродной Тинке – тоже. Ну, захотел под папашину дудку плясать – его выбор, хоть я и не осуждаю: он спасал дело всей своей жизни, а родитель, как всегда, придавил так, что выбора не оставил. Это он умеет.

– Ну, женится – это ещё не женился, – морщит нос Полозов. Сжимаю кулаки, чтобы профиль ему не подпортить.

– В любом случае, у меня есть аргумент и похлеще.

– И какой же? – Пашка сохраняет ленивую позу.

– Мать. При случае, я вспомню, кем она была в прошлом.

– И кем же? – бросает вопрос мой друг в спину. Но что-то мне его настойчивость поперёк горла встала.

– Вот ей я об этом и расскажу, если понадобится.

Сегодня же начну поиск квартиры. А заодно и вещи сложу. Что-то меня напрягает друг мой Пашка Полозов. Как-то странно он себя ведёт, и пора уже свалить в туман от него и его слишком настырных вопросов. Пусть развлекается за чей-нибудь счёт ещё, а я как-нибудь обойдусь без его дружеских советов, гундежа и мрачных пророчеств.

Я успокоился только глубокой ночью. А до этого завалил Осу сообщениями. Пусть не расслабляется. Я вдруг понял: не отцеплюсь. Это как раз тот самый случай, когда попробовал – и мало. Хочется ещё. Постоянно не хватает её смеха, разговоров, сияющих глаз. Я грезил ими. Я целовал её в губы мысленно. Я прижимал Жалейкину к сердцу. Мой Якорь. Моя девочка. Самая лучшая Оса. И пусть только кто-то попробует глянуть на неё криво!

Рабочий день начался с маленькой трагедии.

Сегодня на смене – Юля. Не одна она, конечно, но её появление запоминается надолго. Юля боится ставить капельницы. Уже и объясняли ей всей толпой. И заставляли тренироваться.

В тишине и при отсутствии живого объекта у Юли получалось. Но как только дело доходило до настоящих вен, даже хороших, благодатных, Юля зажималась, не попадала с первого раза. А если попадала, обязательно проверяла особым способом: втягивала в шприц кровь, чтобы убедиться, что это вена.

Юлю боялись пациентки, некоторые позорно прятались по туалетам, дожидаясь кого-то другого, умоляя поставить капельницу. Совали девчонкам купюры в карманы. И только самые стойкие или слабые терпели. Страдали, но терпели свои и её мучения. Некоторые – это вообще пять баллов – жалели «бедную девочку».

Утро в седьмой палате началось с нервного ропота. Юля краснела и бледнела, но попасть в вену у неё не получалось. Ираида Викентьевна – старушка-божий одуванчик – страдала молча, сжав синюшные губы. И я не выдержал. Вымыл тщательно руки. Молча потеснил несчастную Юлю.

– Ты в компьютерные игры играешь?

– И-иногда, – Юля сбита с толку, но хоть не рыдает – и то хорошо.

– Здесь всё, как в компьютерной игре – нужно достичь цели. Это легко. Вот это – твой космический корабль, – забираю я из рук шприц, – а это – неизвестная планета, где ты обязана оставить жизненно важный груз в строго определённом месте.

Вся палата замерла в напряжении. Тишина стояла такая, что только шумное астматическое дыхание мадам Лейкиной нарушало спокойствие.

– И если ты груз не оставишь, – продолжил я абсолютно спокойно, – значит провалила миссию, подвела товарищей, подвергла риску целый мир. Вену находят на ощупь, ты помнишь. Игла должна входить мягко. Там полое пространство. И не нужно ничего лишнего. Только ты и твоя миссия.

Я выполнил пошагово все ходы: затянул жгут, нащупал вену, ввёл иглу, снял жгут, закрепил иглу, включил капельницу. Не напрягаясь.

– Хорошие руки у тебя, Аркашенька, – прошелестела Ираида Викентьевна, и людское море заволновалось, пришло в движение.

– А теперь следуй инструкциям, курсант Белкина. Если не ты, планета погибнет. Ты не можешь провалить миссию.

Я следовал за ней по пятам. Помогал носить штативы капельниц. Следил за каждым её действием. Не сказать, что всё получилось сразу. Но Юля-беда расслабилась, насколько это вообще возможно. И у неё получалось. И тётки не бухтели и не возмущались.

– Вот так, – командовал я, – чувствуй вену. Пальцами, пальцами прощупывай. Давай. Вводи аккуратно. Молодец. Миссия выполнена. Поехали дальше.

Под конец щёки у Юли пылали, а в глазах вместе со слезами искрилась благодарность. Губы у неё дрожали, и слов она не находила. Но мне и не нужны были её слова. Я отправился панели драить и туалеты.

– Драконов, зайди ко мне! – Шаровая Молния смотрит на меня тяжёлым взглядом, оценивающе. Кажется, сейчас я получу трёпку. Но я ни о чём не жалел. К чёрту. Надо же как-то девчонке дальше работать? Или все только и ждали, что она не выдержит и распишется в собственной беспомощности?

Аркадий

Я стою перед ней навытяжку, она мне даже присесть не предлагает. Стараюсь удержать на лице доброжелательное выражение и улыбку, но внутри ворочаются раздражение и недовольство.

– Ну, и что это мы за цирк устроили? – в голосе Галины Владимировны – сдерживаемый камнепад.

– Помог девушке? – пытаюсь потушить пожар доброжелательностью, но в интонации моей – слишком много холода.

– У тебя, Драконов, есть круг своих обязанностей.

– И я их выполняю, не отказался ни от одного сектора из этого круга. А то, что потратил несколько минут, чтобы поддержать Белкину, ни на чём не скажется. Абсолютно. Если надо, я задержусь на это время после смены.

– Герой? – хмыкает она, и взгляд её неуловимо теплеет.

– Чувство справедливости. Кто-то должен был ей помочь.

– Ей и помогали. Не единожды. И я не уверена, что после твоей гуманитарки что-то изменится.

– По крайней мере, я попытался. Не прошёл мимо. Можете выговор в личное дело влепить, если уж очень хочется меня наказать.

– Я сама знаю, что мне делать, гордый орёл. Как-нибудь без подсказок обойдусь.

Шаровая Молния снова подбирается. Сейчас шарахнет – я уверен.

– Ты ж мне, паршивец, всё отделение переполошил. Это хорошо, если никто не пожалуется.

– Пожаловаться может лишь Ираида Викентьевна. Капельницу ставил ей я. Всем остальным не понятно на что ябедничать.

– И сколько раз ты сам ставил капельницу? Или уколы в вену делал? – прищуривается Галина Владимировна.

– Три раза, – говорю правду. – Этот – четвёртый.

– А те разы, стало быть, несколько лет назад?

– Три года прошло, если быть точным.

– Знаешь что, Драконов?

Сейчас она мне по первое число выпишет. Внутренне я подготовился и расслабил мышцы лица, чтобы челюсти не сжимать и кулаки заодно. У меня богатый опыт. Я великий получатель взбучек. Шаровая Молния и рядом с моим родителем не стояла.

– У меня медсестёр не хватает. Санитаров тоже, но не катастрофа. Хватит дурака валять. Пора из тебя человека начинать делать. Считай, первую ступеньку ты преодолел. Карьерный рост, так сказать. Я поговорю с Татьяной Михайловной. И вообще, ты в институт собираешься возвращаться?

– Собираюсь, – прячу глаза под ресницами. Она слишком сильно ударила – я не ожидал.

– Вот как раз попрактикуешься немного, а там, глядишь, вырастешь во что-то по-настоящему путное. А мы потом будем всем рассказывать, что доктор Драконов у нас полы в своё время драил. Ну, так как?

– Это поощрение или наказание? – попытался я сострить.

– И то и другое, Аркадий. Вижу, ты согласен. А теперь марш полы мыть. Пока что твои обязанности никто не отменял.

И я пошёл. Но перед тем как продолжить бороться с микробами и пылью, отправил Осе сообщение. Только она могла искренне и по-настоящему за меня порадоваться.

Алла

– Алла, где ты? – у Арка такой устало-встревоженный голос. Далёкий и родной. До слёз.

Видимо, я вхожу в ту самую стадию, когда слёзы льются вёдрами. Но на самом деле, мне и без этого есть отчего рыдать.

– У меня семейные проблемы, я домой уехала. Сейчас нужна родным. Ты прости, пожалуйста, что не предупредила.

– Что-то случилось? Может, нужно помочь? Ты только скажи, Алл.

– Нет-нет. Мы справимся.

Случилось. Конечно же, случилось. Но я не хочу вешать свои проблемы на Арка. Мама в больнице. Инсульт и кома. Тяжёлое состояние. Нужны деньги, много денег. Всё, что у меня было на карточке, я выгребла. Все сбережения. Почти все.

Есть ещё заначка. Ненадёжная, но есть возможность её получить. В своё время мне показалось, что лучше, если не все деньги будут лежать в банке. Некая подушка безопасности на чёрные день. Вот и настал он, тот самый. И лучше бы, конечно, не ждать его и не готовиться к худшему, но жизнь не спрашивает, радость дарить или печаль.

– Я скучаю по тебе. Приезжай скорее.

– Скоро вернусь, но ненадолго. Я пока нужна здесь.

– Ты чего-то не договариваешь. Алл, ну, что за тайны? – ворчит мой дракончик, а я прикрываю глаза, чтобы лучше вбирать в себя его голос, его энергию, что сейчас жизненно необходима и мне, и нашему малышу.

– Пожалуйста, не спрашивай меня ни о чём. Я пока не могу рассказать. А помочь ты пока ничем не можешь.

Он может, наверное, если попросит деньги у отца или у матери. Но я не могу этого допустить. Они обязательно потребуют от Арка что-то взамен. Я ни за что не пожертвую его свободой, к которой он шёл долгие годы. У кого-то из нас должно быть всё хорошо. А если у него будет хорошо, значит и я выстою, смогу, преодолею. Лишь бы мама выкарабкалась.

Отец похож на ребёнка. Мой шумный, весёлый папа, душа любой компании. Наш альпинист и спортсмен растерян и подавлен, не может места себе найти.

Вот же… Мать всегда мне казалась мрачной и сварливой, вечно всем недовольной. Мы никогда особо не были близки. Все эти планки, барьеры, желание дотянуться до звезды в небе. А для отца она – свет. Я же вижу.

В доме непривычно тихо. Машка затаилась. Напугана. Цепляется за меня, как липучка, в глаза заглядывает. Боится, что я брошу её в пустой квартире.

– Алла, не уедешь? – невозможно расцепить её ручонки. Не зря Драконов прозвал меня якорем. Сейчас я как раз такая: единственный человек, на котором всё держится. И мне нельзя расклеиваться.

– Не уеду, Мышка, если будешь слушаться.

– Я буду, буду, – кивает сестрёнка и послушно ест овсянку, которую она терпеть не может. Но колбаса скрашивает гастрономический ужас.

Сжимается сердце: как же должен быть напуган ребёнок, чтобы без капризов кашу есть…

Крокодил Гена приезжает вечером.

– Я ничем не могу помочь, – ломает он руки как-то не по-мужски. Глаза у него красные. – Светик беременная, ей витамины нужны и лечение.

«Я тоже беременная», – хочется сказать мне, но я молчу. Отец всё так же безучастен. Мне кажется, он Генку и не слышит.

Брат ещё шумит, что-то высказывает, на что-то жалуется, сетует, бросает взгляды. У него глаза как у побитой собаки. Или очень виноватого пса. Всё Генка понимает. И помочь мог бы. Не захотел. Точнее, это Светик его так наказала. Я чувствую. Она не пришла даже фальшиво посочувствовать.

Какая-то беспросветная безнадега. Пришлось брать командование на себя. Начала я с ужина. Готовила как безумная белка. Машка крутилась под ногами и пыталась помогать. Я её не одёргивала. Девочкам нужно учиться самостоятельности. К тому же удалось растормошить её немного. Она даже улыбаться начала.

Затем я накормила поредевшее семейство, перемыла посуду и занялась уборкой. Глубокой ночью, когда Машка спала, разметавшись на кровати, встряхнула отца.

– Пап, если ты не возьмёшь себя в руки, всё развалится, слышишь? Нужно бороться и помнить, что ты у нас главный. От твоего настроя и нам будет легче, и мама это почувствует.

Он поднимает на меня глаза. Смотрит пристально.

– Откуда у тебя деньги?

Вот уж не думала, что его именно это интересует.

– Заработала, пап. Я два года работаю и живу самостоятельно. До этого ты не спрашивал, как я живу и за что. Мне уехать надо. Я привезу ещё. К сожалению, это последние деньги, но мы что-нибудь обязательно придумаем.

Он неловко гладит меня по руке.

– Я справлюсь, Алчонок. Лишь бы мама в себя пришла.

– Обязательно придёт. Сейчас к ней не пускают. Реанимация. Надо жить дальше. Тебе на работу. Машку в детский сад водить. Я на три дня наготовила. Мне очень важно, чтобы ты заботился о себе и о сестре.

– Ты поезжай, дочь, – папа снова гладит мои руки. – Всё будет хорошо.

Он вздыхает судорожно, мотает головой, передёргивает плечами.

– Пойду, душ приму, – встаёт папа с дивана, и меня наконец-то отпускает. Он, хоть и потрёпанный и слишком серьёзный, наконец-то похож на того самого внимательного и заботливого отца, что всегда поддерживал меня и не давал упасть духом. Видимо, настал мой черёд отдавать долги.

Я уехала утром, пока Машка ещё спала.

– Давай, давай, Алчонок, а то рёву не оберёшься, а мне ещё в садик её дотянуть, – поторапливал меня отец, и я «давала» – летела, как на крыльях, в город, где осталось моё сердце.

Арк как раз был на смене, когда я вернулась. Может, это и к лучшему: успею насущные дела решить.

Котя ответил почти сразу, стоило лишь мне набрать его номер. Словно поджидал.

– Привет, Алла, – всё тот же мягкий вкрадчивый голос, как мохнатая кошачья лапка.

– Костик, мне деньги нужны. Те самые.

Кружится голова. Не удивлюсь, если он пошлёт меня, сделав удивлённые «глаза». В своё время Котя уговорил меня часть заработанных денег вложить в прибыльное дело с условием, что отдаст их по первому моему требованию с процентами. Настал момент проверить бармена из гей-клуба на вшивость.

– Конечно, как и обещал, – отвечает он без запинки. – Давай встретимся. Называй время и место, я подъеду.

Не знаю, с облегчением я выдыхаю или ещё большее напряжение меня накрывает. Особенно после его последних слов:

– Ты не поверишь, Алла, но я сам хотел тебе звонить. Есть очень важный разговор.

Алла

С Котей мы встретились в кафе неподалёку от гей-клуба. Декабрьский мороз пробирал до костей, ветер выл, как волчья стая. Настроение стойко держалось в минусе. Одно радовало: маме не стало хуже. Стабильное состояние, что тоже неплохо в сложившихся обстоятельствах.

– Врач сказал, что если в ближайшие день-два она выйдет из комы, есть шанс, что всё наладится.

Я знаю: он успокаивал отца. С инсультом никогда ничего не предугадать наперёд. Правильная тактика на сегодня: давать надежду. По крайней мере, голос отца звучал твёрдо и ясно.

– Машка плакала. Сказала, что ты врунья. Обещала не уезжать, а сама удрала, – папа вздыхает тяжело. – Пришлось уговаривать её. Так что с тебя заяц.

Папа откупился. Невольно улыбаюсь. Поищем зайца для Машки. Ребёнок заслужил, а я должна как-то восстановить рухнувшее доверие.

Котя меня ждал. Сидел за отдельным столиком. Безупречный, с иголочки одетый. Впрочем, он не выбивался из образа. Именно таким я видела его каждый вечер, когда мне приходилось работать.

Он лет на десять меня старше. И я вдруг понимаю, что ничего о нём не знаю. Даже фамилию, сколько ни силюсь, вспомнить не могу. Несвойственная мне беспечность. Обычно я очень настороженно к людям отношусь, а уж о том, чтобы довериться, речи вообще не идёт.

Впрочем, я рискнула деньгами, но ничем другим.

Он смотрит на меня с прищуром. Разглядывает слишком явно, отчего становится неуютно. Нет, не раздевает взглядом, а словно оглаживает. И неизменная улыбка на губах.

– Рад тебя видеть, – склоняет он голову, приветствуя меня, – выглядишь потрясающе, красивая девочка Алла.

Он меня смущает. Я чувствую себя неуютно. Киваю ему, краснею, злюсь сама на себя. Не хочется в Котиных глазах выглядеть дурочкой, но именно сейчас я ощущаю себя поглупевшей гусыней, что переваливается с лапы на лапу, с трудом удерживая толстый зад.

Котя, не спрашивая, заказывает что-то. Он привык распоряжаться. Всегда. Часто я думала, что он, наверное, и есть тот самый хозяин заведения – так уверенно он себя всегда вёл.

– Сразу к делу, – достаёт он телефон. – Будь добра, номер своей карточки скажи.

– З-зачем? – моргаю от неожиданности. Котя иронично ломает тёмную бровь.

– Деньги перевести. Или ты думала, что я, как в гангстерских фильмах, явлюсь сюда с чемоданом или мешком, где лежат пачки купюр?

Ну, я как-то не думала о мешке. А о наличности – вполне.

– Что, я заработала целый чемодан денег? – спрашиваю вежливо, и Костя смеётся.

– Не так много, но вполне хорошая сумма.

Вся операция по переводу денег занимает пять минут. Сумма и правда неплохая, но недостаточная. Её не хватит на лечение и восстановительный период. Я это понимаю, поэтому сижу, притихнув. В голове моей бешено крутятся колёсики. Котя в это время что-то говорит, но я его не слушаю, выпала из разговора и реальности.

– Алла? – вежливая холодность приводит меня в чувство. Мучительно краснею. Мне стыдно. Я даже «спасибо» ему не сказала, а ведь он охотно и встретился со мной, и деньги отдал, и процент не забыл насчитать.

Наверное, ему что-то нужно взамен, – догадываюсь. Иначе не стал бы он по первому щелчку лететь на встречу со мной.

– Да-да, извини, пожалуйста, – лепечу, судорожно сжимая пальцы. – Мне стыдно, но я задумалась и ничего не слышала.

– Не страшно. Я повторю, – лицо у него немного расслабляется. – Я предлагал тебе работу. Судя по всему, тебе нужны деньги.

Я горько усмехаюсь. Да, нужны, но вряд ли мне столько заработать. А если и да, то не санитаркой в больнице – точно.

– Ты прости. Мне, наверное, сейчас не до работы, – вздыхаю, прикидывая, как объять необъятное. Я не могу находиться в двух местах сразу. Чем-то придётся жертвовать. И, скорее всего, это будет учёба.

– Ты подумай. Есть время, – настаивает Котя. – Я предлагаю хорошо оплачиваемую работу сиделки. Ты ведь медик, если я не ошибаюсь?

Смотрю на него с удивлением.

– У меня даже нет возможности медсестрой работать. Зачем тебе студентка, когда можно нанять хорошего квалифицированного специалиста, тем более, что оплачивать собираешься хорошо?

Котя морщится, словно у него зубки режутся. Лицо на мгновение становится страдальческим. Котя и страдания? Это что-то новое.

– Я уже сменил пять хороших и очень хороших специалистов. Ничего не помогает. Не то. Тут такое дело…

Он умолкает, словно с духом собирается. Я вижу, как крепко он сцепляет пальцы.

– Я могу быть с тобой откровенен? Это… достаточно личная информация.

О, да. Котя, как и я, далеко в себя не впускал никого. Не зря я фамилии его не помню. Вероятно, я её и не знала никогда.

– Тут либо доверяешь, либо нет, – ковыряюсь я в тарелке с салатом. Я настолько измучена, что тайны Коти не будят любопытства. Правда, я и раньше не стремилась влезать в чьё-то пространство. Предпочитала жить под девизом: «меньше знаешь – спокойней спишь».

– Она моя тётка. Не самое лучшее создание на этой планете, но очень дорогой мне человек. Можно сказать, она меня вырастила, помогла на ноги встать. У Лики нет детей. Полгода назад умер муж. И покатилось. Ей поставили неутешительный диагноз. Она перенесла операцию и прошла курс химиотерапии. Прогнозы хорошие. Есть все шансы ей жить дальше. Плохо лишь одно: она не хочет жить. Ей больше друг нужен, чем медик. Я… не хочу сдаваться. Понимаешь?

Я его хорошо понимала.

– Почему я? – всё равно не понимала странности его выбора.

– Потому что у тебя получится, – слишком уверенно и самонадеянно. Но Костик как раз не страдал лишними сомнениями. – Я ведь наблюдал за тобой. Неконфликтная. Терпеливая. Скрупулёзная. Замкнутая, но умеющая ладить и располагать к себе. По тебе скучают и жалеют, что ты ушла.

Допустим, не ушла, а «ушли», но всё остальное звучало откровением. Вроде бы всё правильно рассказывал бармен Котя, но как-то я за собой такую кучу достоинств не замечала. А может, не задумывалась никогда.

– Я не знаю, что будет завтра, – говорю ему честно. – У меня всё сложно.

Я не собираюсь с ним делиться. Этого достаточно, но Котя и не требует. Кивает в ответ.

– Понимаю. Время терпит. Мой телефон у тебя есть. И если вдруг твои обстоятельства изменятся, я всегда готов обговорить детали нашего сотрудничества.

Мы расстаёмся немного сковано, но это нормально. Никогда не были друзьями, хоть многие и считали, что с Котей нас связывает нечто большее, чем рабочие отношения.

Я выхожу на улицу. В лицо мне бросается ветер. Треплет куртку, пытается сорвать с головы капюшон. Я бреду к остановке и собираюсь позвонить Арку. Нам нужно поговорить. Пока я не знаю, что скажу, но всё же пытаюсь выстроить диалог. Я не хочу говорить ему правду. Не сейчас. Но видеть и слышать его – всё равно что дышать.

Я ничего не успеваю сделать. Мой телефон оживает. Незнакомый номер. У меня трясутся руки, но на звонок я всё же отвечаю, хоть и не сразу.

– Меня зовут Елена Николаевна Драконова, – дышит стужей в ухо чужой женский голос. – Я мама Аркадия. Не могли бы мы встретиться и поговорить?

Аркадий

Алла исчезла как-то внезапно, и я вдруг понял, что задыхаюсь в пустоте. Нет её – и жизнь стала слишком унылой, пресной, без красок.

Что у неё случилось? Она не рассказывала, а я не знал, имею ли право вмешиваться, требовать откровенности. У каждого из нас, если разобраться, целые шкафы домашних секретов и тайн.

К стыду, я и сам не расспрашивал Аллу о её близких. Как-то не интересовали меня они. Так, в общих чертах. Она – да. Больше интересовалась. Пыталась и папу, и маму моих не то, чтобы выгородить, но очень осторожно призывала понять их.

Я видел её робкие попытки. Отмахивался. Злился. Не давал ей нос совать в свои дела. Уводил шутками да молчанием в другие темы. А она сносила все мои закидоны и нежелание обсуждать темы, которые мне не нравились.

Я попал в капкан. В те самые дебри, из которых выпутаться можно, лишь откровенно поговорив обо всём. А пока у меня не было такого шанса, я тосковал. Завалил себя работой.

Шаровая Молния качала головой:

– У меня такое впечатление, что, пока ты мыл полы, был счастлив. А сейчас слишком большая корона на тебя свалилась, и ты боишься свалиться под грузом ответственности.

Она язвила. Но придраться ей, по сути, не к чему: я выполняю беспрекословно всё, что полагается. Чего не знаю – учусь. К слову, у Юли тоже дело пошло на лад.

– Спасибо, – прошептала она на этой смене. – Я не знаю, что ты сделал, но я больше не боюсь. Думала уже бросать всё, искать другую работу. Ломала голову, кем могу быть. И никем себя не видела. С детства мечтала в белом халате людям помогать. И сейчас я счастлива. У меня получается. И это так здорово – словами не передать.

Хоть кто-то счастлив – это вдохновляло.

Всё свободное время я убивал, помогая Илюхе с бизнесом.

– Драконовы вместе – это сила! – мой двоюродный брат всегда отличался оптимизмом. Он единственный, с кем я раньше пересекался не только на семейных посиделках пару раз в год. – Ты лучше расскажи, с какого перепугу решил в нетрадиционала поиграть? Это же враньё, признайся.

– Не в чем мне признаваться, – делаю я лицо топориком, но Илюху практически невозможно провести. Он хитро щурится и подмигивает:

– Да ладно. Все уже видели, как ты с девушкой выплясывал на флешмобе.

– Ну и что? – не сдаюсь, чтобы нервы ему потрепать. Илюха ревнует меня к Варе, своей невесте. Она слишком хорошо ко мне относится, а его эго страдает неимоверно. Мне это абсолютно не нужно, но спорт – великая сила. Правда, Варежке я не нужен. Я невольно подслушал, как она смеялась в ответ на гундёж своего Отелло:

– Он же как произведение искусства. Как статуя. Можно смотреть часами и восхищаться.

– Ты лучше на меня смотри, Варь. Зачем нам изваяния? Нам изваяния не нужны! К тому же, у него девушка появилась. Не можешь же ты безнаказанно пялиться на почти женатого парня?

– А он уже женится? – я теперь понимаю, как рождаются сплетни. Ну, от слабой половины человечества я бы ещё понял, но когда твой двоюродный брат сочиняет небылицы – это забавно.

– Ну, Варь, откуда я знаю? Там ещё тест на совместимость нужно пройти. Ты же помнишь: существуют железобетонные доказательства, что Драконов нашёл свою единственную и неповторимую девушку.

– Какие доказательства? – спросил я день спустя. – Может, я чего-то не знаю. Или есть явные признаки, по которым можно безошибочно определить, та самая тебе повстречалась или нет.

– Подслушивал! – обвинительно наставляет на меня указательный палец Илюха. – Это величайший секрет. Я его даже Варьке не рассказываю. Признаюсь лишь после того, как окольцую. Кстати, готовься. Ты официально приглашён и отказов я не принимаю. Член нашей банды. Принят. Печать и подпись. Запротоколировано! Девушку тоже можешь с собой привести. Для оценки, так сказать. А там и о доказательствах поговорим.

– И когда свадьба? – знал, что дело к тому идёт, но не задумывался, что всё настолько быстро.

– Да почти под Новый год. Совсем немного осталось. Всё, я добегался, допрыгался и сдался. Невероятные ощущения.

Илья счастлив. И, кажется, я ему завидую. Впрочем, никто не мешает и мне совершить тот же самый подвиг, но пока мы с Осой застряли на непонятно каком уровне отношений Вроде всё хорошо. Но нет у меня удовлетворения.

Алла не отказалась со мной жить, но и не переехала. Она не доверяет мне настолько, чтобы делиться своими проблемами. Наверное, я тоже в этом виноват – ни разу не дал понять, что готов ей помочь или хотя бы выслушать.

Я всё время давал ей возможность для манёвра. Думал, так будет лучше. Постепенно она избавится от своих многочисленных «если», прирастёт ко мне и всё получится. А вышло как вышло.

Это последствия разрушительной деятельности моих тараканов. Отец всю жизнь на меня давил. Да и на мать тоже. И я ничем не хотел на него походить. Выбрал стратегию не давить, не заставлять, а позволить бурному течению жизни превратиться в половодную реку, когда постепенно всё решается само по себе.

Может, так и правильно, но в некоторые моменты подобная тактика даёт сбои. Ничего. Я всё исправлю. Пусть только Алла вернётся.

Она почти не звонила. Это делал я. Как бездомный пёс, что мёрзнет на холоде, я искал её тепло, тыкался вслепую, ждал доброго слова и получал, конечно же, всё необходимое, но как-то моя Оса не спешила радовать меня самостоятельными решениями.

После смены я спешу домой. В съёмную квартиру. Алла должна вернуться. Обещала. Могу думать только об этом. О её голосе. Смехе. Разговорах. О её теле тоже постоянно думаю. Мне она нужна. Мой Якорь. Моя точка опоры, без которой не то что мир не перевернуть, с места не сдвинуться.

Я люблю её и ни разу об этом не сказал. Всё играл в игры. Ждал, когда она сдастся. Сегодня, уставший, вымотанный, я думаю о том, что пора взрослеть. Завязывать с глупостями. Хочу обнять её. Прижать к сердцу. Спросить, что её тревожит и беспокоит.

Приходит время, когда заканчиваются танцы и начинается жизнь.

У меня звонит телефон. Алла! Я нажимаю на «приём» не глядя, но слова радости застревают в горле. Это не она. Это Пашка. Со злости и от разочарования я чуть не отключаюсь. Ещё немного – и я бы телефоном об асфальт заснеженный приложился.

– Арк, приезжай, пожалуйста. Это очень важно.

Голос у Полозова такой, что я пытаюсь подавить раздражение.

– Что-то случилось?

– Да! Случилось! Пожалуйста, прошу, приезжай поскорее!

И я меняю маршрут. Одни катаклизмы за другими. Что ж там у Пашки стряслось?.. Ёжусь от беспокойства. Надеюсь, его никто не убивает. Что-то голос слишком отчаянный…

Алла

Я решила с ней встретиться. Во-первых, разозлило, что она знает номер моего телефона. Тайком выцепила из гаджета Арка? Но они вроде бы и не встречались. С другой стороны, что я знала об Арке? Как он проводил свободное время, когда мы не могли быть вместе? Вполне вероятно, что место в сердце для любимой мамочки у него находилось.

Я несправедлива, но я злилась. Понимала: выдумываю неизвестно что, но меня несло и распирало во всех местах. Как пар не повалил из-под снятой крыши – не знаю.

Усталость, неимоверное напряжение, отчаяние, шаткое положение, мамина болезнь, моя беременность – всё смешалось в огромный ком и вылилось в целую бурю эмоций по отношению к госпоже Драконовой.

Хорошо, что она за углом не стояла, а то бы ей досталось. А пока я добиралась до следующего места встречи, немного перекипела, успокоилась. Встречу она назначила подозрительно близко к кафе, где мы с Котычем заседали.

Ещё одна забегаловка, но поэлитнее. Ясно-понятно, что мадам в чебуречную побрезгует зайти. Но хоть не в фешенебельном ресторане встретиться соизволила – и на том нижайший ей поклон до самой земли. Как бы лоб не разбить, рассыпаясь в благодарностях.

Я её узнала сразу. Не знаю почему. Аркаше от неё ничего не досталось. Видимо, гены отца посильнее. И я снова очень ярко представила своего крохотного дракончика – копию моего Арка.

Елена Николаевна как-то выделялась. Может, напряжённой спиной, может, нервно сцепленными пальцами. Она единственная ничего не жевала и не пила. Даже чай, хотя перед ней и стояла дымящаяся чашка. И на тарелке что-то приютилось.

Её взгляд безошибочно выцепил меня на входе. Знает. Видела. Смотрела не отрываясь, гипнотизировала, пока я шла к ней.

– Здравствуйте, Алла.

Ну, хоть сейчас поздоровалась. По телефону не сочла нужным. На «вы». Я наблюдаю, как подрагивают её губы. Как крепко она удерживает пальцы. Нервничает? Или ей противно дышать со мной одним воздухом?

– Добрый день, Елена Николаевна.

Она кивает. Я сажусь напротив. И пауза. Смотрим друг на друга. Изучаем матчасть, можно и так выразиться. Мать Арка вздыхает чуть слышно. Собирается с духом. Я догадываюсь, что ничего хорошего от неё не дождёшься.

Я нацелилась с ней драться. Не физически, конечно, но словесно – очень даже. Я мастер сочинять внутренние монологи и диалоги заранее. Но действительность камня на камне не оставляет от моих невысказанных вслух аргументов.

– Я хочу поблагодарить вас, – разжимает мать Арка розовые губы. Такие – умело накрашенные. Приглушённый тон, никакого колхозного блеска. Матовые оттенки, отлично подобранная гамма. Вряд ли она сама трудилась над своим обликом. Салон красоты и личный визажист. Очень дорого выглядящая. И я рядом с ней – бледная поганка. Синяки под глазами от недосыпа и тревог. Волосы спутанные и уже не совсем чистые.

Я никогда не отличалась уверенностью в себе, а сейчас так и подавно. А тут меня ещё благодарят. Какая честь! Мать Арка не видит саркастического блеска моих глаз. Или делает вид, что ей безразлично.

– Вы развеяли миф о нетрадиционной ориентации моего сына. Признаюсь: это был очень сложный момент и выбор: любить его таким, какой он есть, или оттолкнуть, как это сделал Александр, мой муж.

Я пялюсь на неё так, что рискую потерять орбиту, на которой дрейфую лишь усилием воли.

– А просто так вы его любить не думали? Без всяких условий? Он ваш сын, и ему не обязательно плясать перед вами обезьянкой, чтобы оправдать какие-то ваши надежды или амбиции.

Слова вылетают легко. Я умудряюсь говорить тихо и внешне спокойно. Слышу только, как бешеным галопом несётся куда-то моё сердце.

Госпожа Драконова выпрямляется до состояния «кол проглотила» и мечет в меня яростный взгляд. Испепелила бы, будь у неё такая сила.

– А вот это не твоё дело, – отбрасывает она вежливость в сторону, как грязную салфетку, – не тебе судить. Вижу, мои благодарности для тебя ничего не значат.

Больше она не даёт мне и слова ввернуть. Машет рукой, заставляя молчать.

– Впрочем, я тебя не за этим сюда пригласила. Предлагаю сделку.

Мне хочется послать её подальше. Я даже порываюсь встать, но она ловко припечатывает мою руку к столу. Сила у неё неженская. Мне больно.

– Ты ему не пара. Да и сама видишь и понимаешь. Развлеклась – и ладно. И он… поиграл – и достаточно. Он не постоянен. У него никогда не складывались личные отношения. Слишком легкомысленный. Да ты и сама могла в этом убедиться. А даже если и нет – рано или поздно он уйдёт покорять других девушек, мальчиков – уж не знаю, куда его потянет в следующий раз. Ты исчезаешь из его жизни, а взамен я беру на себя лечение твоей матери. Да, я знаю. Всё знаю о тебе. Лучшая клиника. Уход. Медикаменты. Технологии. Реабилитационный период. Думаю, это очень хорошая плата и компенсация за твои… чувства.

Мать Аркадия кривит в насмешке губы. Ей кажется, что у такой, как я, не может быть чувств. Но она бьёт в самое больное. Туда, где мне не дотянуться, даже если я наизнанку вывернусь.

И вот он, выбор: либо моя любовь, либо спасение мамы. Она покупает меня, а я продаюсь.

– Один звонок, – постукивает Елена Николаевна розовым ногтём по телефону. – И всё изменится. Санавиация. Клиника. Живая мать. У меня есть такая возможность, и я с радостью воспользуюсь деньгами и связями.

«Лишь бы не видеть тебя рядом с моим сыном». Она этого не говорит, но я читаю явственно недосказанные слова в красноречивом взгляде.

И я ломаюсь. Умираю внутри от боли. На весах – слишком равноценные вещи, но семья перевешивает. От жизни мамы зависит здоровье и душевное состояние папы. Мама нужна маленькой Машке. А я… наверное, люди живут без сердца и души. Выживают после несчастной любви. Моя как раз такая. И не потому что Драконов меня предал. Это я его предала. Продалась за лечение матери. Изменила с деньгами.

– Вы же понимаете, что я не могу раствориться в воздухе?

– А это и не нужно, – пожимает мать Драконова плечами. – Достаточно исчезнуть на некоторое время. Мальчик переболеет. Забудет о тебе. Выкинет всякую чушь из головы. Доучится. В двадцать три не стоит рассчитывать на серьёзные чувства. Гормоны. Ветер в голове.

– Арк не такой, – пытаюсь достучаться до её сознания и защитить моего любимого дракона.

В глазах Елены Николаевны насмешка.

– Можно подумать, за два месяца ты очень хорошо узнала, какой он. Дорогая моя, я его мать. Родила его и вырастила. Была рядом все двадцать три года его жизни, и до сих пор подскакиваю от его кренделей. Как выдаст, как ударит в лоб больно – только искры летят. Так что такой, поверь. Ну так как?

Драконова ждать не привыкла. Ей нужен быстрый и чёткий ответ.

– Я согласна. С одним условием.

Мать Арка приподнимает бровь.

– Я сделаю всё, как вы просите. Убегу. Исчезну. Отсижусь. Но если вдруг ему захочется меня найти и если вдруг он решит, что я нужна ему, я не стану прятаться и обманывать.

– Расскажешь, что взяла деньги? – у неё дёргается уголок губ. И синяя жилка бьётся под глазом. Тщательно замаскированная, но сейчас отчётливо проступившая, как синий червячок.

– Я не беру у вас деньги. Я покупаю жизнь для своей матери. А это немного разные вещи.

– До этого дело не дойдёт.

Она уверена. А я нет. Я надеюсь. Очень сильно надеюсь, что не только он мне нужен, но и я ему. Что он перевернёт землю, только чтобы мы были вместе. А пока… я иду на сделку с совестью. И на обман. На кучу всяких неприглядных вещей. Совершаю предательство, и мне не становится легче, когда Драконова звонит по телефону и отдаёт распоряжения.

Я готова упасть в обморок, но каким-то чудом держусь. И у меня даже не дрожат пальцы, когда я записываю адрес клиники и координаты врача, который будет лечить мою мать.

Аркадий

Всю дорогу ломаю голову: что могло произойти, чтобы так встревожить Пашку? Хотя слово «встревожить» – слишком мягкое для его состояния. Но, зная друга Павлентия, его могла в панику вогнать и мышь, пробежавшая по кухне. Почему-то становится смешно. Я вдруг представляю, как Пашка сидит на столе, подогнув под себя длинные худые ноги, а на полу бегает маленькая серенькая мышка.

Но Пашка встречает меня в коридоре. Мечется безостановочно. Меряет шагами пространство.

– Ну, что у тебя стряслось? – спрашиваю с улыбкой. Мне его нужно в чувство привести, а то лица нет. – Доктор Драконов прибыл. Готов лечить пациента.

Пашка останавливается. Смотрит на меня как на идиота.

– Сядь! – рявкает повелительно и рукой на диван указывает в большой комнате.

Это что-то новенькое в его репертуаре. Но да. Ему удалось меня шокировать, иначе я бы не поплёлся как баран к дивану и не упал на него. У меня стойкие сомнения в целостности Пашкиной тонкой душевной организации, но на вид он вполне адекватен. Смотрит на меня остро и трезво, словно это он боится за состояние моей психики, а не я.

И тут у меня начинается хохотун. Ржу, не могу остановиться. Пашка моментально теряется. Лицо у него беспомощное становится.

– Ты уже знаешь, да? Ну, не нервничай ты так, пожалуйста. Я думал, у тебя шок будет. Хотел, чтобы ты хотя бы сидел, чтобы не упал.

Лепет его на ещё больший ржач пробивает, но я пытаюсь взять себя в руки. Надо как-то поскромнее себя вести. Мало ли что там.

– О чём знаю, Паш? Что случилось-то? Я уставший, после смены, тяжеленные сутки отпахал, а тут ты чуть ли не в истерике бьёшься. Я думал, тебя убивают – не меньше. Мчусь на всех парах, а ты спектакль одного актёра устраиваешь. Давай лучше по порядку.

Я отдуваюсь. Смех наконец-то меня отпустил.

– Значит, не знаешь, – у Пашки – непроницаемое лицо. И растерянность проходит без следа. Он такой сухо-деловой, руки в карманы. Ему идёт. Серые брюки, серый пуловер, галстук, белоснежная рубашка. Словно с подиума. Ему бы на показах мод выступать.

Всякая чушь в голову лезет. И, наверное, несмотря на все танцы с бубнами вокруг да около, я не готов, когда Пашка исчезает и возвращается с клочком бумажки.

– На, это тебе. Ознакомься.

Я тупо пялюсь, вначале не понимая, что вызвало столько переполоху. Затем вчитываюсь. Раз, а потом ещё раз. Поднимаю глаза. Павлентий смотрит на меня как на смертельно больного. Губы у него начинают трястись.

– Валерьянки выпей, – прошу я. – И, главное, в обморок не падай.

– И тебе налить? – спрашивает он участливо, проникновенно заглядывая мне в глаза. Интересно, что он там хочет увидеть? Страх? Шок? Всё пропало, шеф?..

– Мне не надо. У меня всё в порядке. И если ты лишь за этим меня звал, я, пожалуй, пойду. Меня Алла, наверное, ждёт.

– Арк, – вцепляется в меня Пашка мёртвой хваткой, – ты сейчас неадекватен, не ходи никуда!

Я смотрю на друга, снимаю его руку с предплечья.

– Это ты неадекватен. Думал, я буду биться в истерике? Да плевал я на всё, понял? Это даже забавно. И отстань уже от меня, Паш.

Я выхожу на улицу. Вдыхаю морозный воздух. Набираю мою драгоценную Осу. Длинные гудки. Не отвечает. Не приехала?.. Вроде бы уже должна была. Ещё вчера.

Колеблюсь между тем, чтобы отправиться в общежитие или домой. Последнее перевешивает. Надо хотя бы душ принять и вещи сменить. А потом будет видно.

Я открываю дверь своим ключом. В квартире тихо и пусто. Она слишком неуютная для меня, когда здесь нет Осы. И очень тёплая, наполненная звуками, запахами, когда Алла приезжает.

Стягиваю с себя вещи и уже собираюсь в душ. А потом вижу её. Она сидит на подоконнике в кухне. Худенькая, хрупкая. Прижимает колени к себе и смотрит в окно.

– Алла? – голос срывается и хрипит низко, как лопнувшая басовая струна у рояля. Я когда-то слышал такое у бабушки Аси. Рояль будто плакал, лишившись одного нервного окончания.

Оса оборачивается. Смотрит на меня долгим взглядом. В голове – сотни вопросов. Приехала? Не звонила? Не отвечала на мои звонки? Что-то случилось? Что у неё там дома?

А потом я ныряю глубоко в её глаза и тону. Забываю обо всём, когда она протягивает ко мне руки. Делаю шаг навстречу. Я почти голый, в одних трусах. В душ собирался.

– Моя, – шепчу, обнимая. Ныряю в её запах, в облако шоколадных волос. – Как же я по тебе скучал, Оса моя ненаглядная.

Она ничего не говорит, прижимается ко мне всем телом, впечатывается всеми изгибами – и я теряю голову. Целую её неистово, оставляю метки на нежной коже. Плевать. Моя. Близкая и желанная. Без неё шар земной вращается по-другому. И вообще жизни нет.

Срываю одежду. Касаюсь губами груди. Слышу рваный вздох. Руки и ноги её оплетают меня. Подхватываю и несу в спальню. Алла гладит моё лицо и смотрит так, словно надышаться мной не может. Целую её пальцы и нежную шею. Бережно укладываю на простыни.

Она передо мной как раскрытая книга. Я хочу прочесть её, бережно перебирать буквы и слова, выцеловывать каждую страничку, ласкать глазами и руками строчки и абзацы, находить смысл, смеяться от счастья, пламенеть от желания и любить, любить, любить…

Мы переплетаемся пальцами. Глаза в глаза, когда я медленно погружаюсь, чтобы стать с Аллой неделимым целым. Она дрожит подо мной. Подаётся навстречу. Выгибается. Я никуда не спешу. Медленно, очень медленно раскачиваюсь, будто в трансе. Движение вперёд, движение назад. В одном заторможено-прекрасном ритме – сладком до боли. Это ослепительное безбрежье, когда вокруг – лишь океан чувств и волны наслаждения.

– Алл? – смотрю в глаза девушки, от которой схожу с ума. – Я люблю тебя, – шепчу и убыстряюсь. Нас штормит и швыряет, как судёнышко, попавшее в бурю. Нас накрывает с головой. Мы захлёбываемся друг в друге, чтобы прийти к финишу вместе. Её стон. Мой вскрик.

Сплетены. Спаяны навечно. Я сегодня не предохранялся. Намеренно. Плевать. Если суждено – я хочу от Аллы детей. Маленьких дракончиков.

Мне так хорошо. Глаза закрываются сами по себе. Сутки дежурства. Тревоги. Три дня без Аллы. На краю сознания бьётся мысль, что я должен что-то сказать. Ах, да.

– Меня в армию забирают, – бормочу, засыпая. – Ты ж меня дождёшься, Жалейкина, правда?

И проваливаюсь. Качусь в мир грёз, прижимая к груди главное драконовское сокровище – мой Якорь, без которого кранты моему кораблю.

Алла

После встречи с драконовской мамой я вернулась в общежитие. Простояла под душем почти час. Пыталась смыть дракомаму и её необычайную щедрость.

Я приняла решение. Пути назад нет. Вот только как быть со своим сердцем? Я уж молчу про того, кто поселился под сердцем…

– Алл? У тебя всё в порядке?

Это Кирилл. Напугал до полусмерти. Следит он за мной, что ли?

– Я уже хотел дверь в душ высадить. Слишком ты долго. Боялся, фигню какую задумала.

– Например? – у меня в голове ни одной мысли. Что он себе навоображал?

– Ну, вены вскрыть или ещё что… – разглядывает меня внимательно, словно ищет следы прошлых цивилизаций.

– Идиот, – вздыхаю я. Пусти, здесь дует.

Семакин отходит в сторону, а затем всё равно плетётся следом.

– Он тебя бросил, да?

Я оборачиваюсь уже у двери своей комнаты.

– Нет, Кирилл. Это я его бросила, – не знаю, зачем делюсь с ним сокровенным. Но, наверное, мне нужно проговорить слова вслух, чтобы понять: так ли оно на самом деле. И вообще. Надо привыкнуть.

У Семакина дурацкое выражение лица. Не пойму, то ли растерян он, то ли рад. Он будто решает непосильную задачу. Азарт есть, а ума найти ответ – нет. Но такие за счёт азарта и махинаций могут случайно на правильный результат наткнуться.

Арк звонил и слал сообщения. Я не отвечала. Надо собраться с духом. С мыслями. И попрощаться, конечно же. В эту ночь я почти не спала, а как только начал просыпаться общественный транспорт, поехала в наше гнездо. Решила дождаться его там.

Конечно же, не собиралась ничего рассказывать. Но не увидеть его ни разу перед долгой разлукой – выше моих сил.

Всё случилось так, как я мечтала. Кроме двух вещей.

– Алл? Я люблю тебя, – сказал мой Драконов перед самым пиковым моментом. Мой открытый и беззащитный в этот момент. Честный и чистый. Кажется, я плакала. Слёзы смешались с экстазом, поэтому он их не заметил. Уставший и, кажется, счастливый. Уснул, как ребёнок, на полуслове. Секунда – и отключился, успев ещё раз меня ошеломить.

Армия. Вот почему она так скалилась на меня и утверждала, что он обо мне забудет. Видимо, не понадеялась на мою порядочность. Решила закрепить результат. Год. Моего Драконова не будет год. За это время успеет родиться его ребёнок. За это время можно забыть всяких там Алл и прочих девушек. Но я ведь не всякая?.. Он же любит меня?..

Как мне хотелось в это верить. До крика, до эмоций наружу, чтобы выорать всю идиотскую ситуацию, в которую я сама себя загнала. Я получила замкнутый круг, из которого просто так не выбраться.

Если я сейчас говорю о ребёнке, я привязываю его к себе. А это значит – нарушаю договорённость с его матерью, от которой зависит жизнь моей мамы. И где гарантия, что ему нужна я, а не мама с малышом в комплекте?

Это Драконова сына своего не знает. А я-то убедилась: Арк очень ответственный. Он ни за что не откажется от малыша.

Опять эти «если да кабы». Но все мои колебания и сомнения разрушает один телефонный звонок.

– Ты обещала! – шипит его мать. И её голос вонзается стрелами не в ухо, а в душу, где и так живого места нет. – Одно моё слово – и с матерью можешь попрощаться! Я не намерена сотрудничать с теми, для кого слово чести – пустой звук.

Она следит за мной. Следит за Аркадием. И мне по-человечески жаль дракона. Потому что у него нет ни свободы, ни права выбора. Они обложили его со всех сторон. Выбрали судьбу. Заставили учиться там, где ему не хотелось. Сейчас насильно запрут в армию, лишь бы он с Жалейкиной не якшался. Потом женят на своей ставленнице. И всё.

– Я должна была попрощаться, – говорю я той, что не любит, а душит собственного сына. – И вам не обязательно было запирать его в армию, чтобы разлучить нас.

– Армия? Какая армия?! – у неё истерика и паника. И мне смешно: я-то думала, это она подсуетилась. Маме Драконовой становится не до меня – она бросает трубку. Наверное, чтобы названивать куда-то ещё, чтобы своего сына спасти от солдатской доли.

– Прощай, – шепчу я на пороге спальни. Смотрю на моего дракона и не могу наглядеться. Реву в три ручья, глотая слёзы. А затем ухожу. Отключаю телефон.

Я пока не знаю толком, что делать, но пытаюсь как-то барахтаться в том болоте, куда попала по своей собственной воле. Покупаю новую сим-карту и звоню Коте. Хорошо, что он отвечает на незнакомые номера.

– Это я, Алла. А это мой новый номер. Твоё предложение ещё в силе?

– У тебя что-то случилось? – Котя не спешит отвечать. Все как сговорились задавать один и тот же вопрос.

– Это имеет какое-то значение? – пытаюсь выровнять дыхание, но в голосе моём слышны слёзы. Разве что сказать, что у меня нос заложило, но лгать не хочется, поэтому лучше уклониться от объяснений.

– Собственно, нет, – медленно, словно раздумывая, отвечает Костя. – Обговорим условия?

– Дай мне немного времени. Я… улажу свои дела и буду готова. Я соглашусь, Костик. У меня лишь одна проблема: жить негде.

– Это как раз и не проблема, – голос у него спокойный. – Не знал, как тебе предложить. Я бы хотел, чтобы ты с Ликой жила. Рядом, всегда под рукой. К тому же, там Бастинда.

– Бастинда?.. – лихорадочно пытаюсь понять, о чём он толкует.

– Собака породы барбет. Лохматая такая чебурашка. Дядя Боря охотником был. В общем, головная боль. Увидишь – поймёшь. Надеюсь, собака не отпугнёт.

– Нет, но предупреждаю: у меня никогда не было домашних животных.

– Это не страшно, – вздыхает Костя, – животному важно, чтобы его любили. Впрочем, как и человеку. Правда, люди не такие чуткие создания. Не умеют вовремя почувствовать.

Он снова вздыхает, а я делаю вид, что пропустила его слова мимо ушей. Как-то мне не улыбается выслушивать историю несчастной любви или сетования на жизнь. Самой бы разобраться хоть немного в своих проблемах.

– Как будешь готова, позвони. Я заберу тебя. В любое время. У меня сегодня выходной. Если завтра – я что-нибудь придумаю.

– Я постараюсь сегодня. Вещи соберу. Остальное можно и позже решить.

Я стараюсь не думать, что меня ждёт. Заранее боюсь его тётки. Но другого выхода пока нет.

В общежитии снова сталкиваюсь с Семакиным. Да что ж такое! Он не навязывается, но такое впечатление, что постоянно крутится рядом, чтобы на глаза попадаться.

Бросаю на него гневный взгляд и отправляюсь вещи складывать.

– И что у нас за новости? – с любопытством следит за моими метаниями Осина.

– Я переезжаю.

– И далеко собралась?

Я без сил опускаюсь на кровать. Прячу руки в коленях.

– Пока не знаю, – это честный ответ. Да и смысла рассказывать эпопею нет. Осина не тот человек, у кого я буду плакать на плече.

– У меня такое впечатление, что ты сбежать собралась, – проявляет чудеса проницательности Люда.

У меня даже сил нет огрызнуться или поставить её на место.

– А если тебя кто спрашивать будет, что говорить? – пристаёт она, а потом делает круглые глаза: – Или поэтому и уходишь? Что всё? Рассталась со своим паршивцем?

Я делаю вид, что глухонемая, потому что она заводит знакомую песню:

– А я тебя предупреждала, Жалейкина! Но ты же никого не слушаешь, ты же у нас грамотная и крутая!

Хорошо хоть злорадства в её голосе нет – и то хорошо. Я почти заканчиваю со сборами.

В комнату без стука вваливается Семакин. Смотрит на мои сумки, что стоят посреди комнаты.

– Кирилл, ты чего? – обливается от неожиданности чаем Люда. – Тебя мама стучать в двери учила?

Семакин, наверное, что-то бы сказал, но вслед за ним в комнату врывается мой неистовый дракон. Арк.

Мы застываем в разных позах, кто где. Осина за столом. Семакин рядом с сумками. Я где-то между сумками и кроватями.

– Вот и правильно, – Драконов кивает на вещи. – Давно пора переехать.

Я в ужасе замираю, глядя, как его рука тянется к сумкам.

– А ну вали отсюда, понял? – бьёт его по ладони Семакин, и эти два дурня выпрямляются во весь свой немаленький рост и смотрят друг на друга, как бойцовские петухи. Или как горячие испанские мачо. Ещё бы гитара тревожно струнами забренчала – и полное погружение в сериальные страсти.

Алла

Нужно было срочно что-то придумать. Я как-то не подумала, что он сюда заявится. Думала, проспит долго. Арк обычно после суток отсыпался богатырским десятичасовым сном – не меньше.

– А ну разошлись! – кинулась я между ними. Арк от неожиданности попятился. Семакин подхватил меня за плечи.

Арк смотрит мне в глаза. Растерянный. Я его таким ещё не видела.

– Алл, ты чего? Я проснулся – тебя нет. Телефон не абонент. Ты отключила его, да? Что-то случилось?

– Я… это, – сдуваю прядь волос, что лезет в глаза. – Попрощаться приходила.

– Что за ерунда… – Арк растирает лицо руками. – Шуточки у тебя, Жалейкина.

Арк улыбается так, что у меня горло перехватывает. Сейчас я зареву и всё испорчу. Вот сейчас он руку протянет – и я рухну в его объятия. А там моя мама. И его дракониха злющая…

– Это не шутки, Арк, – каркаю я скрипуче и противно. – Я давно тебе сказать хотела. Я за Кирилла замуж выхожу.

Я чувствую, как от неожиданности Семакин полную грудь воздуха набирает. Толкаю его локтём в бок.

– Скажи, Кирилл, не бойся.

– Да я и не боюсь, – Семакин выступает вперёд и закрывает меня спиной. – Люблю я её, понял? Женюсь. А не твои прыг-скок под кусток.

– Неправда, – у Арка губы белеют. Да и сам он… глаза западают, тело напрягается. – Алла?

– Вали давай! – Семакин разошёлся не на шутку. И вот в этот момент ему прилетело. Драконов его ударил кулаком в лицо. Но Кирюха удивил – почти увернулся и, размахнувшись, приложил Драконова. Ответный удар.

Это как в фильме: вроде дерутся, а ты ничего не можешь сделать – слишком всё быстро. И тогда я завизжала. Какой-то жуткий звук у меня получился. Как у инопланетной дикой твари – ультразвуковой удар по барабанным перепонкам.

– Алл, Аллочка, не надо, – трясёт меня за плечи Семакин и прижимает к своей груди. – Ну же, успокойся, ладно? Перестань, пожалуйста.

Я делаю несколько вздохов и отталкиваю его от себя. Мне сейчас надо как-то заставить Драконова уйти.

– Уходи, Арк! Видеть тебя не могу! – это от отчаяния. А на вид получается почти с ненавистью. Похоже очень.

И он пятится. На скуле у него – кровоподтек, в глазах – боль и непонимание. На пороге Арк останавливается.

– Чушь! Бред! Ерунда, ерунда какая-то! – бьёт он кулаком в дверной косяк. Я вижу, как наливаются кровью его костяшки. Кожу содрал, дурачок… больно же как… – Скажи, что это розыгрыш дурацкий! Скрытая камера, хохма! Скажи же, Оса! И я поверю!

Жить легко. Улыбаться. Встречать с радостью каждый день… Вот и тебя достало потрясение, мой любимый дракон…

– Уходи, Арк! – меня хватает лишь на эти два слова. Три удара кулаком в дверной косяк. Кровь на белом.

Он не уходит, убегает…И тогда я без сил сползаю на пол и начинаю выть, как побитая собака. Семакин меня успокаивает. А Осина в шоке сидит. Как она свои пять копеек не вставила во всей этой заварушке? Видимо, слишком потрясена была.

– Женишься?! – выдыхает она так, словно не слова из её рта летят, а горячая смола. – Семакин, ты женишься?! Ты ж говорил, не царское это дело!

– Женюсь, – у Кирилла такой голос… будничный. Будто он говорит: «Пельмени варю». Он хватает мои сумки и головой на дверь показывает: – Пошли, Алл, я тебя забираю.

У Осиной челюсть падает до пола. Она провожает нас такими глазами, что хочется под пол провалиться и никогда из тёмного подвала не вылезать. А то убьёт. Люда Осина. Я хватаю верхнюю одежду – куртку, сапоги, шарф, шапку – и несусь вслед за Семакиным. А то он борзый и резвый. Влетаю в его комнату.

– А теперь ты мне всё расскажешь, – вид у него непривычный. Правда, в последнее время он постоянно хмурый. Даже забывает дурачка включать и клоуна.

– Нечего рассказывать, начинаю я натягивать сапоги и наматывать шарф. – Видишь, убежал. Обиделся.

– Я бы тоже обиделся, – щурит Кирюха глаза. – Он ещё и молодец. Выстоял.

– Спасибо, – благодарю от всего сердца.

– За что? – покачивается Семакин с пятки на носок и обратно.

– За то, что не сдал. И вообще.

– Я и правда на тебе женюсь, Жалейкина. Ты только глазом моргни, а? Всё для тебя. Что хочешь.

Он вдруг оказывается слишком близко. Подхватывает меня на руки, прижимает к себе. И губы его почти находят мои. Я вовремя успеваю уклониться.

– Поставь на место, – бью кулаками в грудь. – Всё, спектакль закончился. Зрителей нет. А я беременная, понял? Не надо жениться, а то мамка с папкой заругают единственного наследного принца. Будут плакать и рыдать, проклиная судьбу за «не пару».

Семакин осторожно ставит меня на пол.

– Что, этому гусю жениться не дали? Так ему и надо. А я женюсь. Плевал я на родителей. Они у меня нормальные.

– Если нормальные, то плевать не стоит. Береги их лучше. С голоду ведь помрёшь, по миру пойдёшь.

– Алл, давай серьёзно, – Семакин ещё пытается надавить. – Я всем скажу, что ребёнок мой.

– Лучше молчи и дальше. Я буду тебе благодарна.

Я наконец-то набираю номер Коти.

– Забери меня скорей отсюда, – прошу, нет, почти умоляю. Диктую адрес. – И поднимись, пожалуйста. У меня сумки.

– Это ещё кто? – супится Кирюха.

– А это ещё один любовник. Конкурент, желающий на мне жениться. Всё, Семакин, закончились игры и всё остальное.

– Ты не веришь мне, да?..

Верю. Не верю. Не хочу сейчас ни о чём думать. Хочу тихую одинокую комнату, где я смогу поплакать немного и уснуть. Знаю, что так не будет. Там Лика и Бастинда. И куча всяких обязанностей, наверное. Но сейчас жизненно необходимо убежать. Скрыться.

А потом… всё наладится. Мама поправится. Как-то всё рассосётся постепенно.

Я успокаиваю себя, а на самом деле чувствую, что натворила. Я чувствую себя мухой в паутине. Бьюсь и не могу выбраться.

– Моё предложение в силе. Ты подумай, Алл.

– Над чем это она должна подумать? – вздрагиваю от вкрадчивого голоса Коти.

Ну, вот. Ещё один любитель вламываться без стука…

Аркадий

Я не помню, куда шёл. Знаю одно: не стал садиться за руль в таком состоянии. В метро ехал бесцельно. Пересаживался из вагона в вагон. Ни о чём не думал и почти ничего не соображал. Телефон у меня трезвонил, но я отключил звук: Пашка, мама, Илья… к чёрту всех.

Мне никто не нужен, кроме Осы. А она меня вышвырнула из своей жизни почему-то.

Что-то в этом водевиле цепляло. Какая-то мелочь, но я никак не мог сосредоточиться, чтобы понять. Не хотелось возвращаться в пустую квартиру. В место, где мы были счастливы. Я и она. Ведь счастливы же, не мог я ошибиться настолько сильно.

Не получалось и Аллу обвинять во всём случившемся. Не мог. Надо выспаться, прийти в себя, а дальше будет видно.

– Илья? Мне бы переночевать. Нет, не у вас. Где-нибудь.

Не знаю, почему я именно ему позвонил. Наверное, нейтральнее всего.

– Тебе повезло, что я парень с девушкой, у которой – отличное приданое, – бренчит Илюха ключами перед моим носом. – Только обещай, что будешь вести себя прилично. Девок не водить, спиртное не пить.

Он ещё шутит на автомате, но уже, видимо, по моей роже понимает, что что-то не так.

– Арк? – смотрит на меня пытливо и медлит. Мы в его спорткаре. Он подобрал меня у метро.

– Всё хорошо, – вздыхаю и тру лицо руками. – Мне лишь переночевать.

– Вижу, как у тебя хорошо. Рассказывай!

И я вываливаю всё. Неожиданно для самого себя.

Илюха задумчиво барабанит пальцами по рулю.

– Странно как-то, тебе не кажется?

– Кажется. Но надо переспать со всеми мыслями, а потом будет видно.

– Ничего, – заводит машину Илья, – отдохни. Сгоряча всякой фигни можно наворотить. Тут подумать надо, да.

– Что бы ты сделал на моём месте?

Илья бросает взгляд искоса, а затем напряжённо смотрит на дорогу. Водит машину он отлично, хоть и лихачит немного.

– Я бы поговорил ещё раз. Как-то странно. Всё время с тобой и вдруг – бац! – замуж за другого. Что-то не так. Не сходится.

И я вдруг понимаю: он прав. Становится если не спокойнее на душе, то увереннее, что ли.

– Я так и сделаю. Поговорю, – эти слова я произношу уже в квартире.

Илья сам расстилает постель. Даёт чистое полотенце.

– Вот и хорошо. А там, глядишь, помиритесь – и на свадьбу к нам придёте.

– Не будет нас на вашей свадьбе, – вздыхаю. – В армию меня забирают. Повестка пришла.

Это новость, которую я брату забыл сказать.

– Правда, что ли? – Илюха, не сдержавшись, хохочет.

– Правда. И бегать от армии я не собираюсь.

– Знаешь что? – брат смотрит на меня с уважением. – Ты нас всех переплюнул. Мало того, что красавчик, так ещё и вечно с тобой какие-то нестандартные истории случаются. Это ж надо – перед Новым годом – в армию.

– Мне кажется, это отец постарался. Пытается из меня гейство выбить своими методами. Дождался, как хищник, и совершил прыжок. Думает, что испугаюсь.

– Но Драконовых не так-то легко и нагнуть! – у Илюхи – абсолютно счастливое лицо. – Давай, дуй в душ – и спать. Чует моё сердце: если она твоя судьба, никуда не денется. У нас же оно так: наше сокровище в чужие руки не утечёт! Запомни раз и навсегда. Слишком много вокруг грязи. А значит точно бриллиант. Не дрейфь, Драконов, прорвёмся!

Он не уходит. Балагурит, шутит, всякую чушь рассказывает. Ждёт, пока я из душа выползу. И – о, ужас! – одеяло мне подтыкивает. Чувствую себя мелким засранцем, но от его заботы почему-то хорошо, правильно как-то. Нет отторжения или дискомфорта. Я засыпаю пусть и не совсем успокоенным, но уже не с неподъёмной тяжестью на душе.

Спал я долго. Говорят, сон лечит. Меня если не вылечил окончательно, то ум прояснился – однозначно. Вставал я с постели, имея чёткий план по завоеванию галактики – Осы моей то есть. Но вначале – мать. Оборвала телефон. Я даже не стал вглядываться в количество пропущенных.

– Что у тебя стряслось? – не дал ей вставить слово, когда она на первом же гудке сняла трубку и шумно всхлипнула.

– У меня стряслось? Это у тебя стряслось! – голосом трагической актрисы, что умирает на подмостках, возвестила матушка.

– У меня всё в порядке, – поспешил охладить её умирающую песнь.

– А армия? – захлебнулась она горечью – и понеслось. Мать частила, что-то пыталась сказать, сыпала проклятьями в адрес отца, задыхалась, рыдала, клялась, что никому меня не отдаст.

Я терпеливо переждал стихийное бедствие. Ждал, когда иссякнет грязевой фонтан.

– Всё сказала? – поинтересовался, когда она сделала мимолётную паузу. Я понимал: ещё не всё, но сил и времени ждать не было. – А теперь послушай меня и не перебивай. В армию я иду – раз, не суй свой нос в мою жизнь – два. Оставь меня в покое – три. Не доставай – четыре. Я люблю тебя, ма, но вот эта опека, истерики, желание от всего оградить – перебор. Ну, хватит уже, а? Я вырос, мам. И даже если случится со мной какая-нибудь неприятность, я вполне способен сам себе штаны постирать. И не звони мне больше.

Я отключился. Попытался собраться с мыслями ещё раз, потом плюнул: всё, что мне нужно, это отправиться в общежитие. Там моя Оса. Там я вчера машину бросил. А у меня безумный день сегодня. Нужно везде успеть.

У соседки Жалейкиной красивое, но неприятное лицо. Глаза всё портят. Какие-то злобно-завистливые, что ли. Она жадно рассматривает меня со всех ракурсов, словно собирается купить и будто у неё полные карманы денег: выглядит она чересчур заносчиво.

– Нет её. Сказала, не вернётся. Кирилла тоже нет. И вообще я за ними не слежу.

Врёт. Не договаривает что-то, но у меня нет желания ни давить, ни выяснять. Я на неё смотрю – и уже несварение.

– Во Жалейкина даёт! – не выдерживает девушка. Эмоции у неё прорываются сквозь желание промолчать или голову заморочить. – Что ей не хватало? Вначале Кириллу голову заморочила, сам на себя не похож парень. Потом тебе, я смотрю, тоже мозги вывернула наизнанку. Не удивлюсь, если у неё тайный гарем из мужиков.

– Всего доброго, – я даже улыбнуться фальшиво не могу.

– Не хочешь ли утешиться и отомстить? – забегает она вперёд и загораживает проём двери рукой. И Алла с ней жила? Да ей памятник поставить нужно. И ни разу же не жаловалась…

Я вдруг понимаю, что ничего не знаю о девушке, которую люблю. Только чувства, эмоции, страсть. Но она не открывалась мне полностью. Вещь в себе – я ведь это сразу увидел, но так и не захотел раскрыть, посмотреть, что у неё внутри. Чем живёт, что её тревожит или заботит. Верхушка айсберга меня устраивала, а вглубь я ни разу не пытался даже заглянуть.

– Как-нибудь без меня, – отвечаю твёрдо и, убрав её руку, выхожу из комнаты.

Вдохнуть и выдохнуть. Где же искать мою Осу? Ломаю голову и не знаю, с чего продолжить.

– Что, потерял невесту? – приводит меня в чувство знакомый голос.

Ну, конечно! Мария Ивановна, почти бессменный вахтёр. И, наверное, как и все старушки, она очень наблюдательная и много чего знает.

– А вы, случаем, её не видели? – спрашиваю и ловлю усиленные кивки в ответ. Как бы там ни было, есть шанс хоть что-то узнать.

Алла

– Наследный принц Семакин хочет безродную Жалейкину замуж взять, – я морально чувствую себя старухой лет на тысячу. Мне метлы не хватает, чёрного кота и хижины с зельями. Впрочем, последнее, я надеюсь, всё же появится, благодаря Коте.

Костик смотрит на Семакина долгим взглядом, а затем легко подхватывает мои сумки.

– Пойдём, Алла.

– Не пущу! – загораживает длинный Семакин выход.

Несмотря на весь ужас сложившейся ситуации, я хихикнула. Чистой воды трагикомедия. Угораздило ж меня влипнуть в дурацкую на всю голову ситуацию.

Костя вздыхает, словно все ему на свете надоели, а затем мягко опускает сумки на пол. Он вообще никогда не спешит. Плавный такой, загадочный. А затем Семакину прилетает второй раз за день. Правда, в этот раз помягче: Котя заламывает ему руку. Это выглядит… необычно. Я от него не ожидала.

– Дорогой доктор, – вкрадчиво вещает Великий Бармен гей-клуба, – я надеюсь, ты всё же не дешёвый, а поэтому заботишься о собственном здоровье. Мы уходим, ты остаёшься – очень простая формула. Жениться не нужно. Геройствовать – тоже. Будь счастлив и при уме, хороший человек.

Котя отпускает Семакинскую руку, толкает моего несостоявшегося жениха – мягко, но ощутимо. Как у него это получается – ума не приложу. Семакин выше Коти на голову и выглядит визуально мощнее.

– До свиданья, Кирилл, – оборачиваюсь я на выходе. – И спасибо.

Котя водит машину уверенно и аккуратно. Странно видеть его за рулём. Да и вообще всё странно, но я пытаюсь не думать, не строить свои «если да кабы».

– Может, всё же поделишься, что у тебя стряслось? – Костик не настаивает. Предлагает излить душу.

– Нет, – мотаю я головой. – Не хочу. Не обижайся.

– Нет – значит нет.

И больше мы не разговариваем. На меня нападает оцепенение. Я бы упала и заснула, но понимаю, что не могу. Не время ещё.

Мы доезжаем почти до центра, останавливаемся неподалёку от старинной трёхэтажки.

– Я говорил, но всё же ещё раз хочу предупредить: с Ликой непросто будет. Точнее, очень сложно. Если ты передумала или передумаешь позже, позвони. Я найду другой выход. Честно говоря, я не работаю спасателем дев, попавших в трудную ситуацию. И никаких особых снисхождений не жди. Но в знак уважения и старого знакомства я помогу.

Вот сейчас он похож на себя настоящего. Не рыцарь, отнюдь. Но он честен, а я умею это ценить.

– Не нужно никаких снисхождений и поблажек. Я справлюсь. Пойдём знакомиться с твоей тётей.

Котя открывает дверь своим ключом. В коридор входит по-хозяйски уверенно. В ноги нам кидается лохматое нечто. Как он там говорил? Напрягаюсь, но вспомнить не могу. Барби?.. Кто такая Бастинда, подсказал великий Гугл, и, честно говоря, я побаиваюсь, что у собаки – мерзкий характер.

– Басти, – воркует Котя. – Потерпи немного, сейчас мы пойдём гулять.

Он помогает мне раздеться, а затем заводит в комнату. Включает свет. Это спальня. Тяжёлый воздух и почти бестелесная фигура на кровати, отвёрнутая к стене.

– Лика, посмотри, кто к нам пришёл. Это Алла, она будет помогать по хозяйству и ухаживать за тобой.

Фигура не дрогнула. Спит? Или уже умерла? Я пытаюсь унять невольную дрожь. Почему-то страшно.

Котя ломает стереотип ещё раз. Как-то не вяжется, что он может быть таким. Нежным. Заботливым. Терпеливым.

Он гладит тётку по голове и плечу, завораживает голосом, уговаривает. Помогает ей перевернуться на другой бок, чтобы она наконец-то посмотрела на меня. Лика посмотрела. Тускло. Почти безжизненно. Не разомкнула сухих губ, не поздоровалась. Она просто выполнила просьбу-уговор своего племянника. Я не уверена была, что у меня получится. Но попытаться всё же стоило. Я не из тех, кто сразу сдаётся. А точнее, я не сдаюсь до последнего.

Тут же память услужливо подсунула мне Драконова. Я и сдалась, и руки опустила, и предала его. Но сейчас об этом лучше не думать.

Со мной Костик играет в безэмоционального робота.

– Вот список. Расписан приём лекарств. Здесь кухня. Холодильник. Продукты я завожу два-три раза в неделю. Тебе не придётся таскать тяжёлые сумки. Готовить умеешь?

Киваю. Такой девушке, как я, пришлось научиться всем домашним премудростям очень рано.

– Нет нужды сидеть над Ликой безвылазно. Ты можешь совмещать. С учёбой, например. Она не лежачая, чтобы ты понимала. И твоя задача как раз заставить её шевелиться. Есть. В идеале – гулять.

Учиться я пока не буду. Но Коте говорить об этом не обязательно. Завтра я иду писать заявление на академотпуск. Как бы там ни было, это правильное решение: у меня ещё и мать в клинике. Вот туда я буду отлучаться.

– Ну, и Басти. Одевайся, мы идём гулять с собакой. Заодно и познакомитесь.

Собака носится как угорелая. Радуется свободе и свежему воздуху. Очень активная девочка. И совсем не злобная. Доверчивая. Нюхала мои ладони и даже лизнула. Позволила себя по ушам потрепать.

– Почему Бастинда? – не хочется ломать голову, почему такой доброй собаке досталось имя злой ведьмы.

Котя морщит лоб, вздыхает.

– Это дядя Боря дал ей такую кличку. Бастинда из сказки боялась воды. К сожалению, Басти – тоже. Ну, а ещё цвет у неё не серый и не чёрный – грязный какой-то. Справишься?

Костик смотрит на меня долгим взглядом. Глазами меряет, словно решает, потянет ли эта лошадь неподъёмный груз или лучше от неё сразу избавиться.

– Ты уже спрашивал. Ничего не изменилось за последний час.

Он кивает. И я наконец-то вижу его без маски. Усталый, Морщинки вокруг глаз и у рта. Хочется подбодрить его, но я не смею. Возможно, Костя не хотел, чтобы я увидела его слабость.

Мы возвращаемся назад. Счастливая собака, вздыхая, устраивается на подстилке, Костик показывает мою комнату и через некоторое время уходит, оставив ещё целый ворох разных инструкций.

Я остаюсь одна. Точнее, в доме Лика и собака. Но тишина действует угнетающе.

Здесь много книг. И я беру первую попавшуюся под руку.

– Хотите, я почитаю вслух?

Лика не отвечает. Надо было имя отчество её спросить. Какая она мне Лика? В бабушки, наверное, годится.

Женщина не отвечает, поэтому я своевольничаю: мой тихий голос хорошо прослушивается в застывшей от боли квартире. Я теперь опора для человека, что не хочет жить. И, как ни странно, она для меня тоже – плечо.

В какой-то момент приходит Бастинда. Кладёт голову мне на колени. Вздыхает тяжко и прикрывает глаза, когда я треплю её спутанную шерсть. Надо бы заняться и этим – делаю зарубку в голове. Мне бы ещё к Лике подход найти как-нибудь. Но она не собака – человек, и пока сдаваться не собирается.

Я наконец-то падаю в постель. Завтра у меня день беготни и хлопот. А об остальном… я не буду думать. Надо как-то приспосабливаться к новой жизни и растить живот, где спит маленький дракончик.

Где-то внутри разрастается чувство вины. Бедный Арк. У меня хоть малыш остался, а у него – ничего не осталось от нас.

Аркадий

– Уехала она. Заплаканная и с сумками. Водитель вещи ей помогал выносить.

Заплаканная… что-то не похожа Оса на счастливую новобрачную.

– Сама уезжала?

– Сама, сама. С таксистом.

– А таксиста-то хоть запомнили?

Старушка головой качает:

– Да обычный такой. Крепенький. Роста среднего.

Очень содержательно. Но ничего толкового я из МарьИванны не выдавил больше. Уехала. Одна. Концы с концами не сходились. И я никак не мог понять, что на Жалейкину нашло? Испугалась, что меня в армию берут? Решила, что год – это слишком много?.. Моя Оса? Ну, нет.

И я отправился искать Аллу на занятиях. Такая ответственная зубрилка прогуливать не могла. Она никогда не пропускала ни лекции, ни практические занятия. Ей хватало терпения вставать и ехать. Несмотря ни на что.

Алла как в воду канула. Исчезла. Одногруппники плечами пожимали.

– Она как домой уехала, так и всё, – развела руками подружка, что покрывала Осу на заре нашего знакомства.

Пришлось задействовать тяжёлую артиллерию.

– Ну ты даёшь! – хохотнул Чека. – Всякое видел, но чтобы одну и ту же девушку искали во второй раз – впервые. Признайся, Драконов, ты потерял сноровку? Она от тебя сбежала, да? – куражился Денис, а мне было не до смеха.

– Поможешь или нет? – я бы любые издевательства сейчас вытерпел, лишь бы найти Аллу. Телефон молчал. Где живут её родители, я ни разу не поинтересовался. Тупой и самонадеянный дурак. Хоть головой бейся о первую попавшуюся стену.

– Куда ж тебя деть, болезного, – тяжело вздохнул Чека и отправил меня подальше. – Вали давай. Если узнаю что, позвоню.

Телефон стал моей дорогой жизни на сегодня. Пока я ездил в больницу за расчётом и посетил военкомат с повесткой, всё замерло вокруг. Я будто попал в аномальную зону, где не работают ни одни приборы. Несколько часов ожидания показались годом.

– Короче, видели её сегодня, но на этом хорошие новости заканчиваются, – наконец-то обозвался Денис. – Она была в деканате, написала заявление на академотпуск. По семейным обстоятельствам. Большего узнать, увы, не удалось. Домашний адрес её раздобыть не получилось. Навыками хакера я не обладаю, чтобы взломать базу данных, а объект, который мог бы помочь, взаимодействовать отказался наотрез. Защита персональных данных, между прочим. А некоторые – слишком принципиальны. Это тебе не расписание занятий взять.

На этом круг замкнулся. Все мои попытки проваливались одна за другой. Я даже к Пашке обратился. Попросил его узнать, вдруг в гей-клубе, где она работала, знают её домашний адрес.

– Увы, – и Пашка развёл руками. – Досье им собирать смысла не было. Адрес проживания – общежитие и телефон. Прописка временная. Остальное им безразлично.

Наверное, я бы нашёл рычаги давления: взломал бы базу или семейные связи помогли, но времени для широкомасштабных действий у меня не оставалось. Впервые за всё время эпопеи «я солдат», жалел, что не могу оттянуть время. Конечно, и это бы удалось, если бы я попросил. Мать бы наизнанку вывернулась. Но в подачках и одолжениях, в спасении я не нуждался. К чёрту всё.

– Я найду тебя, Жалейкина! – поклялся так яростно, что сам испугался собственного огня. – Через год, два, десять – не важно! Найду!

Алла

– Она выглядит лучше, – Костик, как и обещал, привёз продукты и навестил нас. Его не было неделю. Долгую неделю, что пролетела быстро. Семь насыщенных на бытовые события дней и семь долгих ночей, когда я заставляла себя спать и не плакать. – Прости. Пришлось уехать из города по делам. Не смог к вам вырваться раньше.

– Кажется, Лика скучает, – мы пьём чай на кухне и разговариваем очень тихо. Бастинда крутится под ногами, преданно смотрит Костику в глаза. Она тоже выглядит лучше. Мне всё же удалось продрать её шерсть, вычесать колтуны. А ещё я ухитрилась её искупать. Бастинда и впрямь боялась воды, но, как очень примерная девочка, терпела мои издевательства и укоряла страдальчески несчастными глазами.

– С чего ты взяла? Я не вижу изменений в поведении.

Костик смотрит тяжело. Усталый, словно запылённый. Нет привычной улыбки и движения у него сегодня не такие мягкие, как обычно.

– Это почти незаметно, но она оживилась. Плечи дрогнули, будто она захотела встать. К сожалению, Лика почти не ходит. Ещё много над чем придётся работать. Мы читаем по вечерам. Мне кажется, ей нравится. Упрямая только очень.

– Да, она такая, – черты у Костика смягчаются. На секунды он уходит в себя. Наверное, вспоминает что-то приятное.

– Как её по отчеству хоть? – задаю мучающий меня вопрос.

– Зови её Лика. Ей нравится. Всегда нравилось.

Котя встаёт и моет после себя чашку.

– Постараюсь приходить почаще, – обещает он и уходит, а мы снова остаёмся одни. Хотя вряд ли можно назвать одиночеством существование трёх девочек под одной крышей.

Аркадий

Меня провожали на войну. Так это выглядело внешне. Мать с опухшим от слёз лицом заламывала руки и принималась рыдать через каждые пару минут.

– Хватит уже, – пытаюсь образумить её. Призывы в пустоту. Плюнул. Пусть воображает, что хочет. Мне всё равно. В душе пустота. Я так и не смог найти Осу. Меня провожают мать и Пашка. Унылая группа поддержки. Друг что-то тоже чересчур пришибленный и молчаливый. Лучше бы дома сидели – больше толку было бы.

И вдруг всё преображается. Я никогда не испытывал подобное. Не ждал. Они слетаются словно из ниоткуда. Драконовы. Бабуля Ася, Илья, его Варежка. Дядя Ваня и рыжая Сашка. Меньший Ванька и незнакомая девочка рядом с трагически накрашенными глазами, чёрными губами и ногтями. Димка и Ника – все, кого я не ждал, а они – вот здесь. Не все, конечно, но их становится так много, что я теряюсь.

– Драконовы своих не бросают! – кричит Илюха. – Раз на свадьбу к нам не попадаешь, значит мы припёрлись на твои проводы!

Крик, шум, гам, суматоха. Улыбки, визги, веселье. Я вдруг понимаю: они лучшее, что случилось со мной за всю жизнь, если не считать Осы. Потому что только она затмевает их всех. Я невольно ищу её в толпе, выхватываю глазами девичьи фигурки, немного завидую тем парням, кого провожают невесты. Я бы уезжал со спокойным сердцем, если бы мог сейчас хоть на миг прижать её к груди.

И вдруг… Я глазам не поверил.

– Алла! – кричу, вырываясь из драконовского окружения. – Алла!

– Какая Алла? – испуганно лепечет мать. Сторожевым псом вскидывается Пашка и крутит длинной шеей, пытаясь увидеть то, что вижу и я.

– По вагонам! – командует старший лейтенант. Суматоха усиливается. Голоса и крики – удваиваются. Я всё же вырываюсь и бегу. Бегу так, что ветер в ушах свистит.

– Аркадий!

– Драконов!

– По вагонам!

– Алла! – кричу я, срывая голос. – Аллочка!

Но её уже нет. А может, и не было вовсе. Показалось. Так захотелось моему мозгу, что искал её повсюду и, наверное, кого-то другого принял за Осу. Я пытаюсь себя уговорить. Пытаюсь прийти в себя. Но сердце упрямо твердит, что я не мог ошибиться. Что оно чувствует её, тянется к единственной девушке, что смогла завладеть главным драконовским сокровищем – моей душой.

– Я найду тебя, слышишь? – кричу я во вселенскую пустоту, окружённую толпой. – Я вернусь к тебе, запомни! И ты расскажешь, почему оттолкнула меня!

Я чувствую, как Илья обнимает меня за плечи.

– Тише, тише, побежали назад.

И мы бежим. Я не могу опоздать. Потому что я солдат. Потому что иду в армию, буду Родину защищать. И, как ни странно, для меня это не пустые слова. На какой-то миг я понимаю, что готов увидеть лицо папы Драконова, который всё это устроил. Я бы посмотрел ему в глаза спокойно. И, может быть, спасибо сказал. Поклон отвесил. А ещё бы добавил: я не сдаюсь. Армия – всего лишь отсрочка, и планы мои на жизнь не изменились. Через год я вернусь, чтобы продолжить с того места, где остановилась моя гражданская жизнь. Но отец, конечно же, не явился. Это ниже его достоинства и выше потолка его косности. А жаль. Очень жаль, что некоторым не судьба меняться.

Алла

Это случилось за завтраком. Я, как всегда, пыталась накормить Лику овсянкой из ложечки. В последнее время тошнота меня не мучила, и я почти не ощущала своего интересного положения. А тут вдруг всё внутри взбунтовалось. Я поставила тарелку на грудь Лики и опрометью выскочила из комнаты. Еле добежала до уборной.

– И что тебе не понравилось, мой малыш? – пробормотала, вставая с колен. Стало легче. Теперь бы умыться.

Я вышла из двери и вскрикнула от неожиданности: Лика стояла в коридоре. Худая и растрёпанная. Обычно она до туалета и обратно ходила сама, но делала это быстро и почти незаметно. Старалась не сталкиваться со мной нигде.

У неё исхудалое лицо. Но глаза, всё время безучастные, смотрят на меня напряжённо.

– Ты беременна? – это первые слова, что я услышала от неё. Киваю осторожно и пытаюсь вздохнуть.

– Ребёнок, – она протягивает худые, прозрачные руки ко мне. – Можно? – и столько мольбы в её голосе, что я не осмеливаюсь ей отказать.

Дрожащие ладони прикасаются к моему животу так трепетно и бережно, что я с трудом сдерживаю слёзы.

– Малыш… – шепчет Лика и улыбается сухими, растрескавшимися губами. Она гладит ладонями мой плоский живот – там ещё ничего не видно, а движения у неё такие, будто у меня пузо выросло неожиданно до носа. Это так трогательно, так волнительно.

– Это ребёнок Кости? – спрашивает Лика и смотрит мне в глаза. Я открываю рот, чтобы возразить, но не успеваю. – Нет-нет, не говори ничего. Даже если это не так, позволь мне обмануться. Пожалуйста. У меня никогда не было своих детей. Только Костя. Да и о внуках я никогда не думала. Не хотела.

У неё высокий голос. Серебристо-дрожащий, как колокольчик. А сама она – словно былинка на ветру. Ткни пальцем – и упадёт. Но Лика встала и разговаривает. И у меня не хватает сил ей сказать правду. Может, потом. Да она, наверное, и сама догадывается, но важнее для неё сейчас почему-то сам малыш, что растёт у меня в животе.

Это был переломный момент. Лика вернулась к жизни. Вынырнула из своих тяжёлых дум и отчаяния и словно пыталась наверстать упущенное.

Она сидела на кухне, пока я готовила еду. Сама пила чай из кружки. Я ей налила всего треть, чтобы слабым рукам нетяжело было. Лику словно прорвало – не могла остановиться. Расспрашивала меня о семье. Рассказывала сама о своей жизни.

Ей нужно было выговориться, и я не мешала. Слушала и задавала вопросы. Позволила ей выплакаться и отпустить наконец-то горечь утраты.

– Мы с Борей поженились рано. Я только школу закончила. Он немного старше. Молодые, шалые. Столько ошибок натворили. В студенчестве чуть не развелись. А позже я его сама выгнала. Чтобы женился на нормальной и детей заимел. Только он вернулся. Сказал, что не может без меня. Есть дети, нет детей – у каждого судьба своя. Наверное, так и есть. У нас Костик появился – один на двоих с сестрой. У той мужа никогда не было, зато бог сына дал. У меня – наоборот. Так и жили.

Лика рассказывает о муже. Её воспоминания – тёплые, но с горечью – похожи на крепкий чай.

– Мне к маме нужно съездить, – вздыхаю тяжело, когда день переваливает на вторую половину. Как жаль, что ей не удастся подняться так быстро. Впереди ещё долгое лечение.

– Да-да, конечно, – моргает часто Лика. – Досталось тебе. Свалилось всё сразу. И я в придачу.

Она, наверное, права, но я не согласна. Потому что если смотреть на всё под другим углом, я удачливая счастливица: влюбилась, забеременела, нашла хорошее лечение для мамы, а для себя – работу. Из минусов лишь расставание с Аркадием и академотпуск в институте. Но всё поправимо. Я надеюсь.

– Не говорите так, – прошу твёрдо. – Я из тех, для кого стакан с водой наполовину полон, а не пуст.

– Предлагаешь во всём видеть позитив? – бормочет Лика, кутаясь в узорную шаль.

– Никогда не сдаваться, – подавшись порыву, глажу её по плечу. – Я недолго. А потом мы погуляем.

– И почитаем, – просит она меня не только на словах, но и глазами.

– Обязательно! – улыбаюсь ей в ответ и поспешно собираюсь.

От дома Лики до клиники добираться недолго – две остановки метро. У мамы всё стабильно, почти без изменений. Но я вижу, как она вслушивается в мою болтовню и как дёргается у неё палец на правой, почти парализованной руке. Это хороший знак. Да и врач уверяет меня, что есть неплохие шансы на то, что мама поправится.

– Я бы хотела, чтобы отец и младшая сестра навестили её, – прошу у доктора, и он соглашается. Положительные эмоции должны пойти на пользу.

– Приезжайте, папа, хоть на день, – звоню отцу, как только покидаю клинику. – Очень скучаю. Да и мама будет рада вас видеть. С жильём я что-нибудь придумаю. Жду вас.

Костику я звоню в переходе метро.

– Пляши, счастливчик, – у меня рот до ушей. – Лика пришла в себя. Разговаривает. – Костик молчит. Онемел, наверное, от радости. – А ещё мне помощь твоя нужна. Квартиру на пару дней нужно снять.

– У тебя свидание? – в голосе опасно переливается бархат, как шкура у тигра, что готов к прыжку из засады.

– Можно и так сказать, – смеюсь невольно. – Приедут отец и сестра, маму навестить в больнице.

– Твоя мать в больнице? – голос становится ещё опаснее, и я только сейчас соображаю, что ничего не рассказывала Костику о своих проблемах.

– В общем, да.

– Ты ящик Пандоры, Алла, – ворчит недовольно Котя. – Почему я узнаю об этом только сейчас?

– Потому что это мои проблемы. Решаю их, как могу. Нет нужды вешать кому-то свои заботы. Ты не спасатель юных дев, помнишь?

– Вижу, об этом очень хорошо помнишь ты. С квартирой разберёмся. Очень хочу увидеть Лику, но сегодня приехать не смогу.

Может, это и к лучшему. Иногда я не знаю, что от него ждать. И, если честно, мне не хочется узнавать Котю поближе. Порой – я это ещё и раньше замечала – от него такой опасностью веет, что хочется поглубже под плинтус спрятаться. Вот как сейчас.

Он напоминает мне гангстера. Или крёстного отца. Постоянное ощущение, что он занимается чем-то криминальным и недозволенным. Но я боюсь задавать вопросы. Не хочу его откровенностей и тайн. Мне бы со своей жизнью как-то разобраться.

Алла

– Костя звонил, – встречает меня на пороге Лика. Она ходит по комнатам осторожно, словно боится рассыпаться. Ей тяжело, наверное, но то, что она вышла из почти полной прострации, греет мне сердце.

Странно, наверное. Она мне чужая и незнакомая. Я знаю её совсем немного. Но иногда чувствуешь к человеку расположение. Помнится, я боялась встречи с ней. А сейчас ощущение, что вот эта болезненно-худая женщина, скелет ходячий, – близкий мне человек.

Котя не похож на тётку. И на мать свою не похож: у Лики много фотографий. Во всех комнатах стоят и висят на стенах. По ним можно отследить жизнь. Счастливые лица, разные места и события. Как будто окунаешься в незнакомую жизнь.

– Спрашивал, можно ли твоему отцу и сестре у меня пожить.

Я вздрагиваю. Чувствую себя виноватой. Зачем он так? Я не хотела никого напрягать. Надо было по объявлениям в Интернете поискать. Дёрнул меня чёрт за язык попросить об этом Костю.

– Вы простите. Я найду жильё. Думала, так быстрее будет, но не могла предположить, что Костя к вам обратится.

– Перестань. Здесь хватит места. К тому же… ты не поверишь: я устала быть в одиночестве, жить в себе. Мне нужно общество, переключиться. Я просто чувствую, как оживаю: ты, ребёнок, Костя… Гости!

– Лишь бы слишком много всего не показалось. Одна из гостей – маленькая девочка. Моя сестра. Любознательная рыба-прилипала. Много вопросов, болтушка, нос везде суёт.

Я пыталась отговорить Лику, но её ничего не пугало.

– Маленькая? Замечательно!

Лика словно ростом выше стала. Глаза горят. Слабая, но воодушевлённая.

А ещё меня кольнула связь «ребёнок и Костя», но я снова не осмелилась сказать правду. Пусть хоть немного пройдёт времени.

– Я хочу, чтобы мы вместе Новый год встретили.

И правда. Новый год на носу. Как-то я со всеми событиями потерялась. А ведь город горит, сверкает гирляндами, пялится изо всех витрин искусственными ёлками.

– Давайте начнём с малого. Гости на два дня. А потом будет видно, – пытаюсь я её образумить, но Лика и слушать меня не хочет.

– Я очень надеюсь, что Костя все свои дела отложит, чтобы побыть с нами.

Меня немного пугает её напор. Я не привыкла к такой быстрой смене декораций, но, кажется, это не временное помешательство, а состояние души и бешеный темперамент. Остаётся лишь удивляться, как она могла столько времени пролежать бревном.

Новая жизнь. По-другому. Лика руководит всем и вся. Звонит по телефону. Договаривается с клининговой компанией об уборке.

– Всё, всё вычистим! Дом будет сиять!

Она капризничает и не хочет принимать лекарства, перебирает гардероб, качает головой и хмурится недовольно.

– Проблема – понимаешь? В таком виде я поехать никуда не могу, а то, что есть, никуда не годится. То старое, то слишком велико мне сейчас. На заказ шить поздно.

Для меня подобных проблем не существует: очень скромный набор вещей, и я сейчас даже заикаться о смене одежды не хочу. Нет на это ни средств, ни желания. Хотя – я знаю – через время придётся покупать одежду для беременных.

У меня больше нет работы. Нужно снова что-то искать. Праздники пройдут – и займусь. Я так решила. Никто меня не гонит, но совесть шепчет, что я нужна была, пока Лика не могла обойтись без помощи. А сейчас она сама кого хочешь на ноги способна поставить.

– Смотри, а они спелись, – кивает Лика на Персика и Бастинду. – Никогда котов в доме не было. А теперь вот – новый пассажир. Рыжий.

– Он не рыжий, а персиковый, – возмущаюсь, заступаясь за кота. – Вот отъестся, станет настоящим красавцем – увидите.

Зачем я это ей говорю?.. Я ведь решила Персика с собой забрать, когда буду уходить. Но пока об этом рано. Нужно Новый год пережить. Судя по всему, жаркая предстоит встреча.

Колесо времени иногда убыстряется. Как кадры кинофильма, перемотанные наспех.

На следующий день, уже на пороге, меня ловит Котя, что явился без предупреждения. По глазам его вижу: он поражён. Лика улыбается ему. И пусть она немножко похожа на сумасшедшее привидение – это неважно. Для него она – самый дорогой человек. Наверное, он счастлив, но никак в себя прийти не может.

– Прости, я на вокзал, – пытаюсь обойти его в дверях, но Костя мягко ловит меня за плечи и останавливает.

– Я отвезу. Вместе.

Я впервые слышу резкую отрывистость в его голосе.

– Да-да, ко мне! – машет руками Лика и целует Костю в щёку. – Ты совершенно прав: пусть они поживут у меня. Порадуют Светочку.

Света – так зовут мою мать. Лика вчера всё выспросила у меня в подробностях. Имя папы, мамы, сестры, брата. За каких-то полчаса она узнала обо мне больше, чем я рассказала любимому Драконову.

Глухо трепыхнулось сердце. Будь он на треть такой же любопытный, как эта беспокойная женщина, мы бы не потерялись в толпе. Не разлетелись, как две искры одного костра в разные стороны. Но что теперь думать об этом?

Хотя я лгу. Я думаю о нём постоянно. Вспоминаю его лицо и улыбку. Руки его горячие и знаменитую лёгкость. Арк сделал меня другой. Изменил. Вложил новую программу, и теперь я стараюсь быть прилежной ученицей: идти по жизни если не порхая, то хотя бы без лишних терзаний.

– Удивительно, – Костик не спешит поворачивать ключ зажигания. Сидит за рулём задумчиво, – нет, невероятно. Это не подвижка и не прогресс. Это межгалактический прыжок.

– Поехали, Костя, – прошу я, ёрзая от волнения на сиденье. – Нужно не опоздать. Маша может испугаться большого вокзала и людей.

– Испугаться? – смотрит он на меня как на инопланетянку.

– Ну, да. Маша – сестрёнка моя младшая. Ей четыре.

– Почти младенец, – бормочет Котя, и я вижу, как его передёргивает.

Не любит детей. Явно. Немудрено. Дожить до такого возраста без семьи – это катастрофа, на мой взгляд. Котя лет на десять старше, а мне кажется – слишком уж взрослый. Страшно сказать – старый. Он мужчина. Как папа. В то время как Аркадий – парень, мальчишка, очень близкий и понятный мне. Ничего не могу с собой поделать. От чего бежала, к тому и пришла: я теперь всех сравниваю с Арком. И все сравнения, увы, не в пользу тех, кто попадает в поле моего зрения. Ему нет равных. Для меня, естественно. Он вне конкуренции.

Глаза жжёт от слёз, что близко, но не прольются. Надо держаться. А пока едем, я пытаюсь сказать Косте главное.

– Лика больше не нуждается во мне. Зря ты натолкнул её на мысль, что папа и Маша могут пожить у неё. Ей покой нужен. Восстановление. Машка очень беспокойный ребёнок. Но за два дня, думаю, она не успеет никого с ума свести. А дальше… мне нужно немного времени, чтобы найти жильё и работу.

Костик молчит, но я вижу, как с каждым моим словом крепче сжимаются у него губы.

– Что ты ещё выдумаешь? – вот теперь он привычно мягко-вкрадчив. У меня волосы на затылке шевелятся. Я никогда его не боялась. Мы проработали бок о бок год. Нас даже парочкой считали некоторые. А сейчас он пугает меня. Я постоянно жду подвоха. Какой-то грандиозной подставы. Но отступать – не мой принцип.

– Ты нанимал меня, пока тётя твоя нуждалась в сиделке, компаньонке – не важно. Ей нужна была помощь. А сейчас она вполне способна справиться сама. Я не могу ни злоупотреблять её гостеприимством, ни брать деньги. Я должна найти работу и квартиру. У меня ещё мать в клинике. Кто о ней побеспокоится, если я уеду домой, например?

– Мы поговорим об этом потом. Вернёмся к разговору, – он разве что не угрожает мне – столько в его голосе тихой ярости. Будто я совершила проступок. Я открываю рот, чтобы возразить, но Костя выдыхает и почти нормально изрекает: – Приехали.

Мы выходим из машины, от парковки движемся к переходу, что ведёт нас на платформы. Приходится ждать несколько минут: поезд ещё не пришёл. Я ёжусь от холода: мороз пробирается под куртку, кусает за нос и щёки. Как назло, я перчатки забыла. Пытаюсь отогреть руки в карманах, но получается плохо.

– Дай сюда! – приказывает Костя и греет мне ладони. – Одеваться в такую погоду нужно лучше!

Он сердится, а я молчу. Может, и нужно. Только у меня ничего нет. Деньги на зимнюю куртку ушли на лечение мамы.

Поезд прибывает вовремя, и это счастье. Первым из вагона появляется папа. Снимает визжащую от избытка чувств Машку. Она похожа на бабу для чайника – такая толстая и важная в новой шубке, что великовата ей.

– Пррррывет! – показательно рычит сестрёнка и машет красной варежкой. – Алла, а мы чай пили! С сахаррром! Ой, а ты кто? – таращит она карие глазищи на Костика. – Аллин жених?

Папа смотрит на меня напряжённо. Сестра переводит взгляд с него на меня. И тут мне почему-то становится нехорошо…

Алла

– Это Костик, мой хороший знакомый. Работали вместе, – я объясняю сумбурно и скомкано. Спешу высказаться первой. Боюсь, что Котя ляпнет что-нибудь ненужное. Но, слава богу, Костя не Семакин. Стоит спокойно. С отцом знакомятся, руки друг другу пожимают. Я украдкой перевожу дух.

– Не жених? – у Машки губы кривятся полумесяцем вниз.

– Нет, солнце. Не все дяди женихи. Есть просто друзья.

Я поправляю ей шапку, что норовит глаза прикрыть и на нос налезть. Наш плюшевый медвежонок. Ну, хотя бы до тех пор, пока в шубке.

– Ты позволишь? – протягивает к ней руки Костя. И Маша охотно идёт в объятия незнакомого дяди. Сестра из той породы людей, кто глубоко убеждён, что нравится поголовно всем. Ни тени сомнения. Невольно вспоминаю, что это с её рождением жизнь у меня изменилась. Впрочем, Машка здесь ни при чём.

Я смотрю, как легко Котя поднимает сестру. Как уверенно прижимает к себе. Спрашивает о чём-то. Машка смеётся заливисто. Надо же. А мне показалось, он детей не любит.

– Просто товарищи по работе? – спрашивает отец очень тихо. Мы идём чуть поодаль. Разговора не избежать. Расспросов тоже.

– Да, пап. По бывшей работе. Сейчас мы к его тётке едем. Поживёте пару дней. Не пугайся только. Она после тяжёлой болезни. Я у неё что-то вроде сиделки была.

– А институт? – ведёт допрос отец. Я вздыхаю.

– Давай мы об этом поговорим на месте. Я всё расскажу.

– Мне уже не нравится наш разговор.

Мне тоже, пап, мне тоже… Но другого в меню предложить нечего. Придётся терпеть и лопать.

В машине Машка начинает петь. Весёлая щебетунья. Она ожила. Приятно видеть её ребёнком, а не той напуганной старушечкой, как в последний раз.

Украдкой наблюдаю за Костей. Спокоен как удав. Он будто переломил что-то в себе за считанные минуты, что прошли, пока мы ждали поезд. Мне снова хочется спрятаться. Избежать всех разговоров, что предстоит пережить. Больше некуда тянуть и молчать.

Я никого не обманывала, но утаивание некоторых вещей тянут за собой недопонимание. И чем больше я пытаюсь оттянуть, тем глубже увязаю в недосказанных моментах. Надо разрубить узел, но мне страшно сказать отцу, что я ушла в академотпуск, что забеременела и собираюсь рожать ребёнка.

В салоне автомобиля – тяжёлая тишина, весом в гранитную плиту. Одной Маше весело: у неё столько событий, новых лиц, впечатлений. У неё нет тайн. Ей не придётся огорчать отца.

Лика к нашему приезду подготовилась. Платье красивое надела. Оно, правда, болталось на ней, как мешок, но всё равно это куда лучше халата и ночной рубашки.

– А что случилось? – мигом оценила она наши каменные лица.

– Бабушка! – радостно завопила Машка и обняла Лику за ноги. Наконец-то сбылась её мечта: Машка грезила о бабушке, завидовала детям в садике, а тут такая возможность.

У Лики беспомощное лицо. И глаза в два раза больше, чем им положено. Моргает растерянно, то ли от шока, то ли заплакать собирается.

– Раздевайся, медвежонок. У нас есть чай и бутерброды. Творог и пирожные.

– Котик! Собачка! – машет красными варежками сестра. Какие там пирожные, когда здесь зверинец. Дома нам запрещали животных заводить. А тут комплект. Мечта всей жизни: бабушка, котик и собачка.

Пока Лика возится с Машкой, снимает с неё шапочку, варежки и шубку, развязывает шарф, отец молча тянет меня на кухню. У нас дома принято все вопросы решать там. Костя идёт за нами вслед.

– Это он дал тебе деньги? – тычет папа в Костика. – И чем, собственно, тебе пришлось пожертвовать, чтобы расплатиться?

Он не кричит, нет, но от этого ещё страшнее. А ещё смешно.

– Пап, остановись, пожалуйста, – мне жутко неудобно. Чужой дом. Костик и Лика – люди, которым нет дела до наших проблем, а тем более – до выяснения отношений, но у папы в руках «ружьё», и палит он из всех стволов, не сильно заморачиваясь, что сейчас не место и не время.

– Если ты её обидел, – грозит он Косте огромным кулачищем, – я тебе бубенцы посчитаю и пончик на морской узел завяжу!

– А у тебя есть бубенцы и пончик? – вклинивается вездесущая Машка, и я начинаю ржать. Неприлично похрюкивая, задыхаясь, потому что пытаюсь сдержаться. У Кости невозмутимое лицо. – Ты покажешь мне?

– Маша! – в сердцах выкрикивает папа, но лавину уже не удержать. За моей спиной смеётся тихо Лика. Отец багровеет и крутит шеей, пытаясь ослабить давление воротничка рубашки, застёгнутой на все пуговки.

– Пойдём, – берёт Машку за руку Лика. – Там Персик и Бастинда без тебя скучают.

– А бутерброды и пирожные? – командует мелкая вредина.

– Бутерброды мы возьмём с собой, а сладкое потом с чаем.

Лика уводит Машу и закрывает за собой дверь.

– Не смешно, – осаживает меня отец. Я вытираю слёзы. Это как сказать. – Ты мне прямо скажи: он или не он?

Я открываю рот, но Костя не даёт мне слова сказать.

– Он Алле денег не давал. Он вообще до вчера не знал, что у Аллы проблемы. Прежде чем кулаками махать, угрожать и делать ложные выводы, не мешало бы выслушать дочь.

– Я и пытаюсь её выслушать, – я редко видела отца настолько злым. Угрюмым. Он словно лет на десять постарел за несколько минут. Но то ли ещё будет.

– Вы строите догадки, она отбиваться от ваших версий не успевает. Мысли у вас – одна другой краше. Фантастику писать не пробовали?

– Костя… – зачем он его злит? Доводит до кипения? Хоть и правильно всё говорит. Я вздыхаю.

– Я готова сказать всю правду. Только не перебивай меня, ладно? И не говори, что я тебя не предупреждала.

Отец сидит, как вояка. Кулачищи на столе. Желваки пульсируют. Взгляд – проткнул бы насквозь, но я не бумага и не хлипкие доспехи.

– Деньги я заработала сама. Уборщицей в ночном клубе работала. Платили хорошо. За уборку, папа, а не за то, что ты там напридумывал. Я откладывала. Но денег не хватило. Хорошая клиника и лечение – не моя заслуга. Точнее, моя, наверное. Я продала самое дорогое – сердце своё.

Отец бледнеет и выпрямляется. Костик дёргается.

– Не в прямом смысле, нет, – спешу высказаться, чтобы навсегда закрыть эту тему. – Я… влюбилась. Но я ему не пара. Так считает его мать. В общем, это было её условие: лечение за моё исчезновение из жизни сына. Чёрт, как по-идиотски это звучит…

Я пытаюсь ни на кого не смотреть, чтобы не разреветься.

– Она разлучила нас. Но зато у мамы – лучшее лечение. В институте я взяла академотпуск, чтобы за мамой ухаживать и работать. Я беременна, пап. Но Костя здесь совсем ни при чём.

Я падаю на стул и поднимаю голову. Два изваяния передо мной. Одно сидит за столом, второе – стоит рядом. И папа, и Котя сверлят меня взглядом. Хорошо хоть не кричат.

Не знаю, что я чувствую. Но это не облегчение, когда выговорился – и гора с плеч. Мне по-прежнему тяжело. Очень.

– И что ты собираешься делать дальше, дочь? – глухо спрашивает меня отец.

Я смотрю ему в глаза. Это мой папа. Самый лучший. Тот, кто поддержал меня и помог выдержать одинокие подростковые годы. Я знаю: он и сейчас меня поддержит, когда немного очухается от моей кувалды.

– Жить, – отвечаю я так твёрдо и уверенно, как только могу. – И рожать.

Алла

– Я всё слышала, – говорит Лика поздно ночью, когда все угомонились. Позади – встреча в больнице с мамой, ещё один разговор с отцом. Наедине.

– Я люблю его, пап, – затушила я навсегда неприязнь отца к Аркаше. – И он не виноват. Это я… ничего не сказала ему о ребёнке. Вначале не хотела, думала, успею. Боялась, наверное. А потом всё изменилось. Не нашлось возможности. Он в армии, мать его условия поставила. Арк ничего не знает. Его не в чем винить, понимаешь?

– Ты должна была всё рассказать мне. Вместе мы бы что-нибудь придумали. Есть банки и кредиты. И мы бы не зависели от щедрости женщины-манипулятора.

– Я думала об этом, пап. Время бы ушло. Всё нужно делать вовремя. Лечение не ждёт. И пока бы мы мотались по банкам, искали возможности, кто знает, во что бы это вылилось. К тому же, мы бы точно не попали в хорошую клинику.

Он всё понимает. И злится от беспомощности своей.

– Ты оказалась сильнее нас всех, – я вижу: он мной гордится. – Плохо, что ты всё всегда берёшь на себя.

Так получилось. И нет нужды оправдываться. Мне сейчас важно, чтобы мы остались семьёй. Чтобы папа не оттолкнул меня. Да он и не сможет – напрасные страхи, но они всё же во мне жили. Я сомневалась.

Костик тоже порывался со мной поговорить, но понимал: сейчас не его время.

– Мы ещё вернёмся к этому разговору, – единственное, что он сумел вставить. Вбил, как кол многозначительные слова. Но Костика я не боюсь. В конце концов, он не тот, кто мог бы меня огорчить чем-то. Я ему даже благодарна за всё. За поддержку и работу. За возможность пожить у Лики, пока у меня всё не утрясётся.

И вот мы сидим с хозяйкой дома на кухне. Это невероятно, но она выглядит лучше. Страшная и измождённая, худая до черноты, с резкими морщинами и огромными тёмными кругами под глазами, Лика выглядит живой. Слабенькая, походка у неё неуверенная, но стержень чувствуется такой, что я невольно ей завидую.

– Что вы слышали? – спрашиваю, помешивая чай ложечкой. Мне хотелось сладкого, а сейчас не могу сделать ни глотка – не лезет.

– Что это ребёнок не Кости. Да ты никогда не говорила, что… в общем, я догадывалась. Но так приятно было мечтать о внуке.

– Вы расстроились? – мне не хочется, чтобы её огонь погас. Но и лгать нет никакого смысла.

– Наверное, в первые секунды. А потом я подумала: нет разницы, чей это ребёнок. Это всё условности. Границы, которые люди сами рисуют и охраняют. Не дают ни себе, ни другим пересекать линию. А на самом деле – это всего лишь черта, которую временами и стирать не мешало бы.

Она поправляет волосы. Они у неё короткие, почти под мальчика – отрастают после химиотерапии. Вздыхает чуть слышно, а затем продолжает:

– Я разговаривала с Костей. Он рассказал в двух словах о твоей проблеме. Оставайся. Со мной, Бастиндой и Персиком.

Я качаю головой, но Лика останавливает меня взмахом руки.

– Не будь гордой, Алла. Это не жалость, а моё решение. Мне… одиноко. С собакой справиться сама не могу. Костя занят, бывает редко. Да и не дело, что молодой мужчина крутится вокруг немощной тётки. Мне всё равно кого-то нанимать в помощь нужно. Пусть это будешь ты: искренняя, упрямая девочка, что читает книги по вечерам. Что подбирает котят на улице. Мне нужна поддержка. Тебе она тоже не помешает. К тому же, ты не сможешь работать постоянно. Скоро животик начнёт расти. Не так-то и легко будет уборщицей или санитаркой. А вместе мы потянем. Ты меня, а я – тебя.

Я моргаю, чтобы не расплакаться.

– Это слишком щедро, – глотаю ком в горле и поднимаю лицо повыше, чтобы слёзы не прорвались. – Я… подумаю. Не хочу никому неудобства создавать. И Костя, наверное, рассердится.

Лика поднимает брови и кутается в шаль.

– Ты же со мной остаёшься жить, а не с ним. Если ему так хочется – пусть злится хоть до новых веников. Но я думаю, он так не сделает. Ты ему нравишься. Может, даже больше, чем нравишься. Просто он из тех, кто чувства прячет очень глубоко.

– Думаю, вы ошибаетесь, – я встаю и выливаю сладкий чай в раковину. Мне нужно чем-нибудь заняться, не сидеть без дела. – А если и нет, мне жаль. Я очень люблю отца своего ребёнка. И если бы не обстоятельства, я бы ни за что с ним не рассталась.

– Поехала бы за ним в армию? – улыбается Лика и пристально следит за каждым моим движением.

– На край света, – признаюсь честно и ловлю её одобрительный кивок.

– Значит, я в тебе не ошиблась. Ты замечательная. Оставайся. А потом что-нибудь придумаем. А может, само наладится. Жизнь – штука непредсказуемая. Никогда не знаешь, что случится завтра.

И я осталась. Позволила себе расслабиться и довериться. Стала частью семьи, где меня – как же это непривычно и странно – любили. Мы вместе встречали Новый год. Лика, Костя, папа, Маша и я. А затем мы забрали Машу к себе: поближе к маме, да и отцу легче.

– Пусть спокойно работает, – мудро рассудила Лика. – А мне в радость. Бантики и платьица. И связи, связи, что помогут ребёнка в детский сад устроить.

Я не знаю, что она сделала, но Костик больше ко мне с разговорами не лез. Вёл себя безупречно – добрый хищник на мягких лапах. Такой же, каким я его помнила в гей-клубе. Это притупило мою подозрительность.

Как и говорила Лика, границы, если есть возможность, нужно расширять, и тогда мир не кажется тюрьмой, не скалится враждебностью, а дарит удивительные открытия.

Аркадий

– Ну как ты там, новобрачный?

– Мы беременны! – с гордостью кричит в трубку Илюха, и я прикрываю глаза.

Я тоже хотел. Эгоистично. В сердце вонзается игла. А вдруг?.. Как она там без меня, моя Оса? Моя исчезнувшая девочка, что прочно сидит и в мыслях, и в сердце. Оставила жало, я болен ею и не знаю, где она и что с ней.

– Поздравляю. Кого ждём?

– Ты не поверишь: все ждут девочку, – смеётся брат, – а Варежка уверена, что опять родится мальчик. У Драконовых с женским полом напряг. Но знаешь: для меня нет разницы, кто родится. Это наш малыш! Ты-то там как? Не обижают?

– Я сам кого хочешь обижу. Нет, у меня всё хорошо. Илюх… я могу попросить тебя?..

– Конечно, мог бы и не спрашивать. Всё, что угодно.

– Мне бы не что угодно, а девушку отыскать.

– Ту самую? – в голосе Ильи – интерес и азарт. Я снова прикрываю глаза.

– Да.

И я рассказываю кратко. Он слушает внимательно. Хмыкает. Я так и вижу, как бешено крутятся шестерёнки в его умной голове.

– Надо было тебе раньше меня подключить. По крайней мере, где живёт твоя Жалейкина, я узнаю.

– Не успел я ничего, Илюх, – вздыхаю судорожно. – Быстро всё закрутилось. Мы и поговорить толком не успели. А из головы не идёт никак. Исчезла она странно. Внезапно. Зачем-то соврала, что замуж выходит.

– Ладно, не дрейфь, солдат, найдём мы твою Жалейкину.

Они моя семья. Драконовы. Шебутные, беспокойные, разные. Беспокоятся, звонят, приветы передают. И ни слова от отца.

Не могу сказать, что я по нему скучаю. Но где-то глубоко внутри я теперь часто задаюсь вопросом: есть ли во мне хоть что-то, что ему нравилось? Я уж молчу об элементарной отцовской гордости. За всю жизнь – окрики, суровость, вечное недовольство. Я не помню его другим. Радостным, например. Улыбающимся. Жёсткий и непримиримый. Умеет ли он любить? Ведь как-то же он встречался с матерью Сергея? С моей мамой? Дарил цветы? В любви признавался? Я не могу этого представить.

Мать до сих пор плачет, хоть времени прошёл вагон.

Дни бегут за днями, складываются в недели. В армии не лучше и не хуже. Обычно. Я не ощущаю дискомфорта, разве что на сердце у меня ураганная тоска, сметающая всё на своём пути.

Илья позвонил внезапно. После долгого молчания. Болтает ни о чём, семейные небылицы рассказывает. Я терпел, сколько мог.

– Ты не забыл о моей просьбе?

– Нет, конечно, – по паузе и изменившемуся голосу я понимаю, что ничего хорошего ждать не стоит. Но лучше знать, чем мучиться неизвестностью.

– Говори уже. Я не нарцисс и не роза-мимоза – выдержу.

– Узнал я её домашний адрес, – нехотя мямлит Илюха. – И даже съездил в этот городишко. Только нет её там, Арк. Отец её есть, а девочки твоей нет. И давно её никто не видел. Беда у них. Мать тяжело болеет, в больнице вроде.

– Надо было у отца спросить, – перебиваю я брата, что в подробностях расписывает мне не то, что нужно.

– Я и спросил, Арк. Спросил.

– И?.. – кажется, у меня сейчас разорвётся сердце. Я почему-то представляю, что моя Оса умерла.

– Нервный он какой-то. Наорал. Сказал, чтобы больше здесь не ошивались. Нет Аллы.

– Что значит, нет?! – я, кажется, кричу.

– Говорит, замуж вышла, хватит уже тут шляться и расспрашивать.

Замуж. Вышла. Расспрашивать?.. Опять что-то не сходилось. Но оттого, что она жива, этот «замуж» не так-то сильно и бьёт меня по почкам, как могло бы.

– Арк? Арк! – надрывается Илья.

– Всё хорошо, Илюх, – наконец-то отзываюсь я. – Не волнуйся. Вешаться или стреляться не буду. Спасибо за всё. Ничего нового или опасного ты не сказал. Она замуж выходила ещё до того, как меня в армию забрали. Так что…

Я отключаюсь не сразу. Что-то несу успокаивающее. Не он меня, а я его успокаиваю. Чтобы не волновался. А когда заканчиваю разговор, ныряю в тишину. Любовь и отношения – это такие вещи, которые никому нельзя доверить. Только сам. Я сам должен во всём разобраться. Но до этого придётся подождать. И мне ещё больше хочется дождаться того дня, когда я снова её увижу. Посмотрю в глаза. Задам вопросы и услышу ответы.

Жалейкина, даже если ты вышла замуж, это ничего не меняет. Я отобью тебя у любого. Оплету. Очарую. Возьму в плен. Потому что я не верю, что между нами ничего не было. Я же всё помню и не хочу забывать. У тебя что-то случилось, и я должен, хочу узнать правду!

Алла

Время шло. Жизнь налаживалась. Я перестала считать дни, но нет-нет да поглядывала на календарь. Мысленно чертила тонкие линии, отмечая прожитые месяцы.

В конце января мою маму выписали из клиники. Верная своему слову, мама Драконова помогла устроиться в реабилитационный центр. Мы с ней не перезванивались и не встречались. Но в тот день судьба снова нас столкнула.

Получалось, мы не виделись месяц. Елена Николаевна не утратила своей холёной красоты, но словно потускнела, как давно нечищеное серебро.

Она смотрела на меня устало. Мне показалось – хотела что-то сказать, но не решилась. В ней больше не наблюдалось гонору, и смотрела дракономать по-человечески. Стало жаль её, но облегчать совесть женщине, что разлучила нас с Арком, я не собиралась.

Хотелось расспросить. Забросать вопросами. Как он там? Ведь она знает… Не смогла. Приближаться к ней не находилось желания. Я берегла свой покой. Она вполне могла наградить меня порцией презрения или ещё чем похуже, а я уже хорошо чувствовала беременность: страдала от перепадов настроения, вкусовых пристрастий, плохо реагировала на некоторые запахи.

Мне всё время хотелось спать. Я уставала и падала, где придётся. Благо, никто меня не погонял в шею: Лика вела себя как наседка – тряслась над нами. Машка превратилась в принцессу. Мне купили хорошую зимнюю одежду, сапоги и всякие разные вещи.

С Костей мы всё же поговорили. Неизбежно, как морские приливы или утренний восход солнца.

Он подловил меня на улице, когда я гуляла с Бастиндой. Мне кажется, он выжидал и появился не случайно.

– Хочу поблагодарить тебя, – Котя стоит с непокрытой головой. Снегопад. Крупные снежинки падают на тёмные волосы и остаются белой шапкой. Он не обращает внимания. – Ты должна знать: есть люди, чья жизнь настолько дорога, что ты готов ради их дыхания отдать всё. Между мамой и Ликой – знак равенства. Лика и Боря – те же родители. Поэтому я понимаю тебя. Понимаю, почему ты поступила так. За Лику я готов сделать то же самое и больше, потому что она – моя семья.

– А мама? – спрашиваю тихо и не знаю, имею ли право на его тайны. Мне кажется, он сейчас либо замкнётся, либо расскажет что-то страшное или ужасное, но у Кости смягчаются черты лица, улыбка касается пухлых губ.

– Мама сейчас далеко. Ей наконец-то повезло – она замуж вышла и уехала в Коста-Рику. Два океана, экзотика, чёрные пески и нерусский муж.

Он не осуждает, наоборот: радуется. Наверное, даже гордится. А я тихонько выдыхаю: видимо, у кого-то гормоны шалят и придумывают что-то невероятное.

– Я бы женился на тебе, Алла, – выдаёт Костя неожиданно и всё портит.

– В знак благодарности? – язвлю, не сдержавшись.

Костя смотрит на меня мягко. Глаза у него светятся ровным светом. И улыбается он светло.

– Думаешь, больше нет других причин на тебе жениться?

Хлопаю ресницами. Щёки обжигает горячий румянец.

– Я не… ты не… – заикаюсь, не в силах подобрать правильные слова.

– Я помню. У тебя сердце отдано другому. Поэтому всё пустое. Но помогать мне никто не запретит. Заботиться. И знаешь: откажись от помощи этой вздорной тётки. Я сам. Помогу. Дам деньги на реабилитацию. А потом мы ещё посмотрим, кто кого достоин.

Последние слова он произносит со скрытой угрозой. Мягкое журчание подземной реки, что может похоронить в глубоких водах города. Но я не ведусь на его благородство.

– Спасибо за предложение, но я не могу согласиться.

– Почему? – Костя сейчас похож на замёрзшего Кая в царстве Снежной Королевы. Нетающий снег сделал его волосы белыми. Снежинки запутались в густых бровях. Ему идёт.

Я впервые смотрю на него как на мужчину. До сегодня как-то не воспринимала. Крепкий, как мощное дерево. Сильный. Черты лица правильные. Он не красавец, но что-то есть в нём притягательное. Взгляд. Улыбка на пухлых губах. Мягкие движения. Он умеет завораживать – это я ещё в гей-клубе заметила. Ему невольно подчиняются. А он не командует, но направляет. Подталкивает в нужном ему направлении.

– Думаешь, будешь чем-то мне обязана? Нет, не будешь. Я предлагаю помощь бескорыстно. Точнее, даже не так: это благодарность за Лику. За то, что ты рядом, что она живёт и для неё наконец-то есть чем заняться. Есть ради кого жить. Для меня она не захотела.

Горькая складочка пролегает возле губ. В уголках глаз притаились тонкие морщинки.

– Не говори так, – прошу. Он кивает, пряча руки в карманы пальто.

– Это немножечко ревность. Совсем чуть-чуть. Хочется иногда сказать, как в детстве: она моя, но я давно вырос, и Лика знает, что теперь я больше способен дать, чем взять, а ей нужно куда-то тратить свою любовь и нежность, заботу и энергию. Вы с Машей идеально для этого подходите. Девочки, которым она может вручить своё сердце. Для вас это сделать так легко…

Он присаживается на корточки и треплет шерсть Бастинды, что примчалась и повизгивает, ластясь к его большим ладоням.

– Соглашайся, – просит он. – Это от чистого сердца.

И я вижу, как для него это важно, но всё же не могу ответить ему утвердительно.

– Откуда у тебя деньги? – спрашиваю невольно. Кусаю губы, потому что не должна задавать подобные вопросы. Я ему никто. И контролировать, вести допрос права не имею.

– Заработал, – поднимается Костя и следит, как весело прыгает Басти. У неё забавные прыжки. Смешные. – Что тебя тревожит, Алла? Спрашивай, я отвечу.

Он чутко ловит мои сомнения, но язык не поворачивается сказать, в чём я его подозреваю. Остаётся лишь сопеть да пыжиться.

– Дай угадаю. Ты думаешь, это нечестные деньги?

В общем, где-то так я и думаю, но вслух ни за что теперь не скажу. Но Коте не нужны мои слова. Он умеет видеть сквозь стены, а уж в моём лице прочесть очевидное для него труда не составляет.

– Очень хочется послушать твои версии, – улыбается и снова подталкивает к откровениям.

– Боюсь, тебе не понравится. Я замёрзла. Пойдём домой.

Он ничего не говорит. Улыбается. А через день приезжает с документами.

– Сеть клубов в разных городах. И не все скандального направления. Я совладелец.

– И нашего тоже? – снова спрашиваю невольно.

– Нет, – качает головой. – В нашем я отдыхаю. Отдушина своего рода. Необязательное занятие, способ расслабиться. Кто-то пьёт, кто-то играет в азартные игры или танцует. А я работаю барменом. А теперь ты мне расскажешь, что думала?

Я зажмуриваюсь и выдаю тайные мысли:

– Думала, ты наркодилер или что-то подобное. Мафиози.

Тишина. Осторожно открываю глаза. И по тому, как Костя выглядит, понимаю, насколько он поражён моей фантазией.

– Ну ты даёшь. И после таких мыслей ты ещё со мной общалась?

Развожу руками. Чувствую себя виноватой.

– Моё предложение в силе, – снова предлагает он помощь, и я соглашаюсь.

Аркадий

Пашка приехал в апреле.

– Я тут по делам. Может, встретимся?

Конечно, я захотел. Получил увольнительную, и мы с другом наконец-то увиделись. Он как-то не сильно горел желанием со мной общаться. Редкие разговоры ни о чём. А тут вдруг… Но я был ему рад. Очень.

– Ты изменился, – оглядывает меня Полозов со всех сторон.

– Потолстел? – смеюсь, невольно вспоминая пирожки моих сосестёр по больнице.

– Стал ещё больше, – ворчит Павлентий. – Куда тебя только прёт-то. И так макушкой небо достаёшь. Как тебе здесь?

– Нормально, – пожимаю плечами. – Та же жизнь, но немного по расписанию.

– Как долго тянется время, – с тоской бормочет Пашка. – Тебе ещё целую вечность здесь торчать.

Я ему возражаю, жмурясь от яркого солнца. День сегодня замечательный.

– Время летит. Уже апрель к середине подбирается. Туда-сюда – и домой. Приеду, шороху наведу. Аллу отыщу – жизнь наладится.

Пашка спотыкается, чуть не летит носом в асфальт. Смотрит на меня странно. Смесь ужаса и вины.

– Ты что-то знаешь, да? – вглядываюсь в его рожу. – Не молчи тогда. Расскажи.

– Н-ничего я н-не знаю, – заикается он, но по его лицу можно азбуку изучать, даже на ощупь, как выпуклые буквы Брайля.

Желудок у меня сжимается. Становится тяжело дышать.

– Колись уже давай. Из тебя шпион никудышный. Морду лица держать не умеешь. Впрочем, как и удар.

Голос у меня словно чужой. Будто не я говорю, а дядька, что в годы войны вещал: «От советского информбюро…»

– Да плюнь ты на неё, Арк! – Пашка срывается на фальцет. В другое время это показалось бы смешным, но сейчас солнечный день кажется чёрным и пустым, а друг мой подливает тёмных красок: – Ты же никогда не задерживался, почему вдруг на этой селёдке тебя переклинило?

– Я сейчас тебе как дам за селёдку! – всё внутри противится, чтобы он говорил о моей Осе в подобном тоне и ракурсе. – Заткнись лучше!

Но Пашку прорвало, не унимается.

– Забудь её, хватит. Расстались. Ушла. Ты уехал. На фиг. Сколько можно? Улетели листья с тополей. Завяли помидоры.

– Ещё одно слово – и отправишься асфальт нюхать, – я сдерживаюсь из последних сил.

– Замуж она вышла, понял! Сразу же. Недолго музыка играла.

На какой-то миг становится легче.

– Это я уже слышал. Не новость, знаешь ли.

Пашка теряется. Моргает часто-часто.

– Мне отец её сказал, – бормочет он чуть слышно. – Ездил я туда. Найти хотел. Только зря всё. Выскочила она за бармена.

У меня невольно глаза на лоб лезут. Пытаюсь сообразить, кто это вообще, пока в голове не всплывает образ недружелюбного крепыша за барной стойкой.

– Я их в клубе видел. А потом вот…

– Да плевал я на барменов, спортсменов, медиков и прочих козлов! Сам разберусь. Хватит уже опекать меня, Паш. Ты хуже матери. Та всё трясётся, как над младенцем, который недавно ходить начал.

– Она беременная, Арк.

Пашка произносит слова глухо. Лицо у него усталое и бледное. Испарина над верхней губой. Ему тяжело, но всё же он это сказал. Облегчил душу. Высказал всё, что его терзало.

Внутри самум налетает. Горячими вихрями поднимает остатки моей души и выжигает намертво всё, что там лежит. Беременна. Я готов бороться с мужьями, но не с ребёнком.

Вот, наверное, почему она ушла. Иначе бы вряд ли. Вот почему умалчивала. Запуталась, бедная моя девочка…

У меня не было на неё зла. Я всё равно любил и оправдывал её. И даже Пашкины откровения не смогли выжечь её из сердца. Из души – наверное. А сердце не хотело отпускать. Сопротивлялось. Плакало. Я умирал от боли. Я цеплялся взглядом за небо, чтобы не упасть. Я держал кулаки в карманах, чтобы ничего не разбить. Особенно Пашку. Гонцу, как известно, первый кнут.

– Арк…

Он смотрит виновато. Как побитая собака. Я шумно выдыхаю воздух. Кажется, не дышал.

– Я хочу побыть один, – бросаю ему и ухожу прочь. Пашка бежит за мной.

– Никуда я тебя не отпущу! Ну, же! Хочешь – ударь. Хочешь – побей. Я готов.

После его слов отпускает немного. Мой нежный нервный друг.

– А хочешь, пойдём выпьем.

Это вообще из области фантастики.

– Нет, Паш. Напиваться не будем. Ты иди, ладно? Мне надо как-то пережить. Всё со мной будет хорошо.

– Никуда я не уйду. Я молча. Рядом.

И я соглашаюсь. Пусть так. Походит привидением. Может, он и прав. Пока из меня весь пар выйдет. Не уходит только боль. Никуда не девается. Я всё равно хочу увидеть Осу, но, наверное, не нужно этого всего. Отпустить. Не тешить себя иллюзиями и надеждами.

Не знаю, что рухнуло в этот день. Но под обломками много чего погибло. Я остался таким же, как прежде. Жизненный оптимизм взял верх. Идти по жизни легко – хороший девиз. И я шагал. Немного быстрее, чем требовалось. Чтобы не оглядываться и не искать, не тянуться сердцем туда, куда мне заказана дорога.

Аркадий

Почти полтора года спустя

Алла

Я мечтала его увидеть. Бредила одинокими ночами. Не плакала, нет. Ну, разве что чуть-чуть и очень редко, когда совсем невмоготу становилось.

И вот – знаменательная встреча. Ждала ли я её? Нет. Надеялась ли? Наверное. Где-то очень глубоко. Туда не добраться даже спелеологам со спецоборудованием.

Он такой красивый. Изменился. В плечах стал шире, черты лица стали мужественнее. Исчезла мальчишеская мягкость. И улыбки, наверное, от него вряд ли дождёшься. Особенно сейчас, когда он злится.

Арк держит дочь бережно. Прижимает к груди так, что у меня сердце останавливается. Когда собиралась сказать? Никогда. То самое слово, что я услышала от него в телефонной трубке.

Наверное, он ответ видит по моим глазам. Брови у него на переносице сходятся. Губы сжимаются. Грозный, ах, какой он грозный!

– А с чего ты взял, что это твоя дочь? – мне удаётся даже улыбнуться. Хочется верить, что саркастически.

Арк неожиданно меняется. Вертикаль между бровями разглаживается. В глазах его столько нежности, когда он смотрит на дочь… И сердце снова сжимается в груди. Горло перехватывает – не вздохнуть.

Он отводит взгляд от малышки нехотя.

– Помнишь, я рассказывал тебе историю, как мама хотела девочку? Хвостики мне навязала в год?

Помню, конечно. Я всё помню. Все слова, рассказы, взгляды, вздохи. Кажется, если закрою глаза – проживу заново каждый день, что мы были вместе.

– У мамы остались фотографии того дня. Она их от отца прячет, пересматривает изредка. Она моя копия, Оса. Те же хвостики, глаза, нос, улыбка… Сколько ей? Только не лги, пожалуйста.

Да я и не думала лгать, дурачок мой. Зачем? Если ты узнал её сразу. Принял. Понял.

– Двадцать седьмого июля исполнился год.

Я вижу, как он подсчитывает. Быстро. С математикой у него всегда всё хорошо было.

– Значит, той ночью, в клубе. С первого раза и через презервативы.

У меня в глазах темнеет.

– Ты… помнишь?

И вот теперь его глаза смеются. Лицо становится мягче. Дочь крутится юлой, требует, чтобы он её отпустил. Арк осторожно сгружает сокровище на землю. Она тут же топает, рассказывает что-то про листики и «тлаву». Болтливая. Лопочет постоянно.

– Скажем так: не очень, – он наконец-то улыбается, – но знаю, что было. Почему ты ничего не сказала мне, Алл?

Хороший вопрос. Я вздыхаю.

– Боялась. Думала, не помнишь. Начнёшь считать и сомневаться.

– Я бы не сомневался. Поверил бы. Правда.

Он делает шаг навстречу – стремительный и широкий. Миг – и я в его объятиях.

– Алла, – выдыхает он, обнимая, – Оса моя. Якорь. Жить без тебя не могу.

Греюсь в его лучах. Плавлюсь в жаре его рук, а потом уворачиваюсь, не давая поцеловать. Он что, думал, я сейчас воском растекусь? Упаду ему в руки и всё? Победа?

– Ну, жил же ты всё это время как-то? Я помню ещё твоё «никогда», Арк. И если ты думаешь, что скажешь мне пару слов и приласкаешь, а я приползу к тебе на хвосте, то глубоко ошибаешься.

Он ерошит волосы, трёт щёку, мотает головой, пытаясь прийти в себя, словно я ударила его. Затем подхватывает дочь, что снова вознамерилась падать.

– Как ты её назвала? – прижимает пальцем нос-кнопочку. Дочь, предательница, смеётся и неожиданно обнимает его за шею. Дарит слюнявый поцелуй. У Арка такое лицо, будто ещё немного – и расплачется. Но такие большие мальчики не плачут же, да?.. Или нет?..

– Спроси, она сама тебе скажет.

– Как тебя зовут? – он серьёзен, но украдкой щекочет ей животик.

– Астя Алейкина! – выдаёт моё сокровище. Наше. Чёрт, к этому ещё нужно привыкнуть.

Он снова мрачнеет и ворчит:

– Какая же ты Жалейкина? Драконова!

А потом замирает.

– Настя?.. Оса, наповал, понимаешь?

Я ничего не понимаю. Арк снова смеётся. Ему вторит Настюшка.

– Настя Драконова! Ася Драконова!

– Аконова, – послушно повторяет маленький попугайчик и хлопает в ладоши.

– Так зовут мою бабушку, – смотрит он на меня. – Мало того, что ты дочь родила – они там все с ума сошли, ожидая девочку, так ещё и имя ей дала знаковое. Как только Драконовы узнают, спокойной жизни конец.

Он снова мрачнеет.

– Нам надо поговорить, Алл. Честно, без недомолвок. Сейчас. Ты не вышла замуж. Ты не сказала, что беременна, и сбежала. Я хочу знать, почему. Ведь не думала же ты, что я тебя брошу из-за ребёнка?

Наверное, он прав. Нужно всё рассказать. Я машу рукой в сторону лавочки под двумя раскидистыми липами.

Мы садимся рядом, но не близко. Два подростка, что хотят прикоснуться, но неловко себя чувствуют. Не знают, куда деть руки-грабли и как поставить ноги-крюки. Зато Насте абсолютно всё равно. Она выудила из сумки куклу и учит её уму-разуму.

– Рассказывай, – подталкивает меня Драконов. – Желательно по порядку.

Я вздыхаю, собираясь с мыслями. Больше нечего скрывать. И мать его выгораживать нет причин. Я не смотрю на Арка. Не хочу, чтобы не сбиться, но всё же замечаю, как он снова злится, но уже не на меня.

– Надо было всё рассказать, Алл, – у него нормальный голос. Не злобный и не категоричный. – Мы бы вместе что-нибудь придумали.

– Ты так радовался свободе, независимости. А тут я. С беременностью и семейными проблемами. Простил бы ты меня, если бы я тебя связала по рукам и ногам? Лишила того, чего ты добивался?

Арк молчит. Расслабляется. Удобно устраивается на лавочке, опирается о спинку, руки в карманы закладывает, вытянув вперёд длинные ноги. Я смотрю на все эти телодвижения, и у меня внутри революция происходит. Невовремя как… Жар, томление, желание прижаться к нему. Получить поцелуй и много чего другого.

Он прикрывает глаза, и я начинаю хлопать ресницами, соображая, что всё это значит. То есть я тут выложила всё начистоту, сижу, как на иголках, жду, что он скажет, а ему, кажется, поспать захотелось?!

– Осточертела мне свобода, Алл. Это как в старом мультике про Нехочуху. Всё есть, всем пресыщен и тупо хочется капризничать: «Не хочу!», а в тебя пытаются впихнуть невпихуемое. Зато теперь я точно знаю, чего хочу и как будет дальше. Кстати, отцу привет не забудь передать. Он там тебя замуж выдал, а мне вовремя всё доложили. Я искал тебя, Оса. Даже в армии. Не хотел мириться, что ты исчезла. Поклялся, что найду тебя.

– И не стал искать.

– Не стал, – соглашается он, и я вижу, как блестят его глаза из-под ресниц. Нет, не спит. Думает, наверное. И следит. За мной, за Настей. – Я готов был отбить тебя у любого Семакина или этого котяристого бармена, но известие, что ты беременна, меня подкосило. Я подумал, что ты из-за ребёнка от меня сбежала. Ни одни концы с концами не сходились. То за Семакина ты замуж выходила, то за бармена. То у тебя двое детей.

Не выдержав, я начинаю смеяться.

– Кстати, о замужестве и об отце. Странную историю он мне рассказал. Вначале к нему приехал Семакин. В поисках меня. Скандалил и вымогал, чтобы отец признался, где я. И тогда он брякнул в сердцах, что замуж я вышла. Чтобы Семакин отстал. Затем ещё двое заявлялись с поисками – незнакомые. Отец и их туда же послал. Он знал, что ты в армии. Решил, что я что-то натворила и меня ищут. Допрос устроил ещё по одному кругу. Костю подозревал в махинациях.

Арк напрягается, как только я вспоминаю Котю.

– Это Пашка приезжал и мой брат двоюродный, Илья. А второй ребёнок? Пашка видел вас в этом сквере не раз.

– Моя сестра Машка. Мы её сюда забрали.

– Мы? – вот теперь он весь как пружина.

– Мы, – смотрю ему в глаза. – У меня теперь семья есть, Арк.

Аркадий

– Семья? – переспрашиваю, как распоследний тупица.

– Да, – в глазах Аллы такая любовь, что меня корёжит. Рвёт на части, но я умудряюсь сохранить хотя бы внешнее спокойствие.

Мои планы ничуть не поменялись. Сейчас важно разобраться во всём не спеша, а потом уж буду думать, как осторожно выдернуть моих драгоценных девочек из лап всех существующих и несуществующих семейств.

– Тебе придётся очень постараться, чтобы им понравиться. Да и вообще.

Кто-то, видимо, хочет выпить моей крови по максимуму. Пусть, я не против. Тем более, что чувствую себя нашкодившим козлом. Или кем похуже.

– Прекрасно, – заявляю, не моргнув и глазом, – пошли тогда.

– Куда? – она даже не дрогнула. Сидит вся такая манящая, что мне хочется съесть свою шляпу. Благо, у меня её нет, а то бы рвал зубами фетр или из чего там шляпы делают.

– Знакомиться с семьёй.

– И тебя не смущает, что я замуж вышла?

Удар. Ещё удар. Сердце принимает болезненные уколы.

– Жалейкина, может, хватит, а? Даже если ты и вышла, думаешь, я тебя кому-то отдам?

– А ты думаешь, что люди – игрушки? Поигрался и можно отдать кому-то другому? Или отобрать, если очень нравится? Может, меня нужно спросить, хочу ли я быть отобранной? Может, мне всё нравится и у меня всё хорошо?

Скоро на мне живого места не останется, но я терплю.

– Алл… – я смотрю ей в глаза. Принимаю вызов. Но не собираюсь драться на дуэли. Предпочту быть убитым. Это её битва. А у меня всё решено без крови и потасовки. – Прости меня. Я виноват. Не выслушал тебя тогда. Всё сделал неправильно. А сейчас я хочу исправить свои косяки. Можешь издеваться сколько хочешь – я всё вытерплю. Только не отталкивай меня, ладно? Да можешь и отталкивать, гнать – никуда не уйду. Ты мой Якорь. Без вас с Настей мне никак.

Она вздыхает тяжело. Поднимается с лавочки, берёт на руки дочь.

– Пойдём, – оборачивается ко мне, и я подскакиваю, иду за ней, любуюсь. Хватаю жадно взглядом её всю – от макушки до босоножек. Затем отнимаю дочь. Больше Алла не одна. У неё есть я, а у Насти – отец. Пусть привыкают.

– Дядя! – улыбается мне дочь.

– Не дядя, Ася. Я папа. Твой папа, – говорю и умираю от нежности. Глотаю ком в горле, рассыпаюсь на миллиарды бликов. Никогда не думал, что быть отцом – это настолько здорово.

Как жаль, что мне не пришлось видеть, как она растёт. Я столько пропустил. Не слышал, как она сказала своё первое слово, как встала на ножки и пошла. Но у меня есть шанс быть рядом с дочерью дальше, всю жизнь, и я не собираюсь пропускать ни единого дня счастья и радости.

Третий этаж. Алла толкает дверь. Открыто – удивительно.

– Мы дома! – кричит моя Оса радостно, и я напрягаюсь.

Если сейчас навстречу выйдет бармен, мне нужно сосредоточиться, чтобы достойно принять удар. Но вместо этой наглой рожи навстречу выходит женщина в возрасте. Язык не поворачивается назвать её старушкой. Она… даже не знаю, как точнее сказать… Больше похожа на литературного критика или художницу. Что-то такое есть в ней притягательно-прекрасное. Живые глаза. Улыбка. Открытое, располагающее к себе лицо. Смотрит на меня внимательно.

– Баба! – зовёт её Настя и тянет ручонки.

– Вот, значит, как, – это первые слова, что я слышу от незнакомой женщины. – Нашёлся?

– А я никуда и не терялся, – передаю ей нехотя дочь. Под ноги мне кидается лохматая собака. Обнюхивает деловито, гавкает. – Аркадий Драконов, – представляюсь то ли ей, то ли псу. Смеюсь невольно.

Из комнаты важно выплывает, потягиваясь, рыжий кот. Большой и пушистый. Холёный. Выгибает спину. Сверкает зелёными глазами. Он не так дружелюбен, как собака.

– Лика, – протягивает женщина руку, и я пожимаю тонкие сухие пальцы. Мне хочется приложиться поцелуем к её ладони, как в старину. Наверное, это выглядело бы смешно и глупо, но так было бы правильно, а я струсил. Подавил в себе желание. – А это Бастинда и Персик.

– Семья, – понимающе киваю я.

– Да, – улыбается Лика. – А ещё Костя, но его сейчас нет.

Костя. Пытаюсь удержать лицо, но оно предаёт меня – дёргается невольно. Алла так ничего и не сказала. Может, она и правда вышла замуж, а я надеюсь на что-то? Но с ног меня так просто не сбить. Тем более, сейчас.

Алла забирает Настю.

– Вы познакомьтесь. Поговорите. Чаю выпейте. А я Настюшку спать уложу – пора.

Я хочу сам уложить свою дочь. Смотреть, как она засыпает, но Лика тянет меня за собой, взяв за руку. Посмеивается, глядя, как я оборачиваюсь, не в силах выпустить моих девочек из поля зрения.

– Пойдём. У них ритуал. А ты пока туда не вписываешься.

Это обидно, но я глотаю. Сколько ещё горьких пилюль придётся выпить?

Лика усаживает меня на стул, ставит чайник на плиту, достаёт чашки.

– Драконов, значит, – произносит задумчиво. – И что собираешься делать?

Ей я лгать не могу. И скрывать тоже.

– Жениться, – не моргаю и глазом.

Она поднимает брови насмешливо.

– Вот так сразу? Даже чаю не выпьем?

– А что тянуть? – я прикрываю глаза, чтобы не показать, как мне больно. – Я и так опоздал почти на два года.

– Решительный и смелый. Аллу хоть спросил? Пойдёт ли она за тебя? В неё племянник мой влюблён. Очень хороший и положительный молодой человек. Серьёзный.

На колени мне мягко шлёпается кот. Я вздрагиваю. Пушистая морда тычется мокрым носом в ладонь. Я пытаюсь почесать его за ухом, но он не даётся. Щурится недовольно, усами дёргает. Усы у него знатные – белые, длинные.

Поднимаю глаза. Натыкаюсь на внимательный взгляд.

– Я люблю её. Может, я не такой серьёзный, как ваш племянник, но никому не собираюсь отдавать ни Аллу, ни дочь.

Встаю со стула и ищу своих девочек. Они лежат в большой комнате на широком диване. Настя уже спит, посапывая. Сжимает в маленьком кулачке Аллин палец. Глаза у Осы закрыты. Не знаю, может, и она уснула. Нелегко, наверное, с маленьким ребёнком.

Присаживаюсь осторожно в ногах.

– Я люблю вас, – шепчу. – И никому не отдам.

Алла

У меня сегодня свидание. Настоящее. Я словно в лихорадке. Смотрюсь в зеркало, сама себе не нравлюсь: щёки пылают, волосы не хотят правильно ложиться, сарафан в груди жмёт. Я задумываюсь, не поменять ли кружевное бельё на более простое и практичное, а потом оставляю всё, как есть. В конце концов, я надела его для себя, а не для Драконова. Фиг ему на первом свидании, а не мои кружавчики.

– Не волнуйся, – целует меня в щёку Лика. Губы у неё прохладные. Или это щека у меня чересчур горячая. – Всё будет хорошо. За Настей мы присмотрим.

Я знаю, конечно. Плохо быть уже не может. Я вчера уснула на диване. Часто засыпаю вместе с дочерью: Настя плохо спит по ночам, и я впадаю в спячку при любой возможности. Но вчера думала, что не усну. Ведь Арк пришёл. Сидит на кухне. И всё вроде бы просто, и в то же время сложно.

Мы знали друг друга два месяца, а сейчас мы – родители годовалой дочки. Ничего не успели толком. Настало время наверстать упущенное.

– Не мучай его, – неожиданно просит Лика. – Понравился он мне. Хороший мальчик.

О, да. Я не знаю ни одной женщины, которой бы Драконов не понравился. Умеет он, не выпячиваясь, а словно невзначай, очаровать взглядом, улыбкой, простыми словами.

– Хорошо, что Костик в отъезде, – вздыхает Лика, – Пусть бог меня простит. Вижу, как он относится к тебе, но сердцу ведь не прикажешь, да?

Я прячу глаза. Всё время делаю так, когда разговор заходит о Косте.

– Он хороший, добрый…

– Но не твой, – договаривает за меня Лика. – Я понимаю. А ему нужно отпустить, чтобы идти дальше. Где-то и его судьба поджидает. Надо верить в это, иначе никак.

– Ждёт, конечно, – улыбаюсь слабо, – просто он по сторонам не смотрит. А надо.

– Ладно, беги, а то жених, поди, нервничает. Ты уже опаздываешь.

– Пусть немножко поволнуется, – никогда не подозревала, что умею быть кровожадной, но бегу, цокая каблучками, перепрыгиваю через ступеньки, рискуя грохнуться на лестнице. Несусь по аллее в скверик, где мы вчера столкнулись.

Арк меряет шагами дорожку возле той самой лавочки. Букет роз пышной короной лежит на сиденье. Драконов поворачивает голову, словно чувствует, что я уже здесь, рядом. Взгляд его темнеет. А я стараюсь идти медленно, с достоинством, хотя больше всего на свете мне хочется лететь в его объятия, раскинув руки. Точно так, как вчера делала наша дочь.

– Знаешь, – говорит он вместо приветствия, – я вдруг понял, что ничего о тебе не знаю.

Он кивает на букет, берёт его в руки и вручает мне. Я зарываюсь лицом в свежие бутоны – бледно-розовые и нежные.

– Купил розы, но никогда не спрашивал, какие цветы ты любишь.

Те, что подаришь ты. Но не произнесу эти слова вслух.

– Розы – почти всегда беспроигрышный вариант, – улыбаюсь, жмурясь от удовольствия.

Мы садимся на лавочку. Минута неловкости, когда обниматься и целоваться рано, а слова застревают в горле, не строятся в предложения. Но Арк, как всегда, с лёгкостью разрушает паузу.

– У меня за то время, что мы не виделись, куча племянников появилась. Мальчики. И – очень смешно – всех зовут на «а»: Алексей, Антон, Андрей.

– И Анастасия, – смеюсь счастливо. Легко. С ним так же легко, как и раньше. Он заражает, ведёт за собой, дарит вкус жизни, и душа рядом с ним поёт. Не передать словами то, что я сейчас чувствую.

Драконов для меня – то самое. Единственное решение любой моей проблемы. Мне кажется, я могу совершить подвиг просто потому, что он рядом.

Он ведёт меня в ресторанчик – небольшой и уютный, словно точно знает, где мне понравится, где буду чувствовать себя комфортно и не оглядываться на излишние помпезность и богатство.

– Расскажи мне о ней, – просит Арк, и сердце моё поёт, как лучшая в мире скрипка: это не дежурная вежливая фраза, когда автоматически спрашивают «о здоровье», не сильно на самом деле интересуясь, как ты себя чувствуешь, а искренний интерес, жажда узнать как можно больше – я вижу это по его глазам.

Для матери самый лучший, но бесконечный – рассказ о ребёнке.

– Когда никто не видит и не слышит, я называю её ярким солнцем в бокале. Настя как вино – искристая и светлая, позитивная и лёгкая.

– Как я, – выдыхает Арк рвано, и я немножечко ревную, потому что так и есть: дочь слишком много взяла от него: и внешность, и характер, и умение очаровывать с полувзгляда.

– Она мелкий террорист: захватывает территории масштабно и берёт всех в заложники. Кот, собака, Лика, я – мы все от неё зависим.

– Беспокойная?

– Очень. Часто просыпается ночью. Плачет или разговаривает. Говорят, так растут слишком впечатлительные и умные дети.

Арк гордо хмыкает. У него грудь колесом. Кто бы подумал, что он будет вот таким папашей? Хотя, о чём я? Оставить бы его с дочерью один на один хоть на недельку – сразу бы стало всё понятно. А на расстоянии гордиться и любить умеют все. Это глоток горечи. Невысказанный упрёк, но и его он слышит или чувствует.

– Алл, – берёт он мои руки в свои ладони – естественно и просто. Его прикосновение жжёт, заставляет дыхание задерживать, чтобы не дышать глубоко так явно, – я знаю: ты можешь сказать, что у меня права нет дочерью гордиться. Ты будешь права: Настя росла без меня. Моя сомнительная заслуга – только участие в процессе зачатия ночью в гей-клубе. Но если ты позволишь, я буду всё время рядом. Буду укладывать Асю спать. Книжки на ночь читать. Гулять в парке или купать – всё, что угодно. Я хочу этого. Хочу испытать все радости отцовства. И, думаю, я не подведу ни тебя, ни её.

У него получится, я уверена. Потому что, наверное, нет ни единого дела, которое он делает плохо. Уж если ставит цель – идёт к ней обязательно. Его работа санитаром чего только стоила. И ведь он выдержал, смог.

– А ещё у меня есть коварный план, – от его голоса – мурашки по коже. Разбегаются во все стороны, от макушки до пяток маршируют нестройными рядами.

– Какой? – ничего не могу поделать – голос предательски дрожит, выдавая моё волнение.

– Соблазнить тебя и жениться на радость маме.

Он произносит эти слова с наслаждением. Лицо у него – будто он бочку мёда проглотил.

– Ты ведь хочешь её проучить, правда?

– Нет, – я встревожена не на шутку. – Я бы предпочла с мамой твоей больше никогда и нигде не пересекаться.

– Нерационально, – наклоняет он голову набок и, подтягивая мои ладони к себе, прикасается к ним губами. Замирает на миг. За это время я успеваю умереть и возродиться. Сердце из груди выскакивает. И сарафан, будь он проклят, так сдавливает грудь, что тяжело дышать, а уж контролировать собственное дыхание – нет никакой возможности: дышу как паровоз, пыхчу, как хлеб в горячей печи.

– П-почему? – голова кругом и плохо соображает. Кажется, я хотела его помучить?.. Сейчас всё наоборот. И расстановка сил явно не в мою пользу.

– Потому что рано или поздно с ней и со всеми остальными Драконовыми придётся и познакомиться, и столкнуться, и сосуществовать как-то. Я в тебя верю. Безоговорочно. Ты их уже всех уделала и на лопатки положила. Осталось совсем немного, чтобы поставить победительскую ногу на грудь драконовского клана. Сработаем на опережение?

Кажется, я сейчас на всё соглашусь. Буду кивать каждому слову, как тупая корова. Пытаюсь собрать остатки мозгов в кучу и хотя бы вяло воспротивиться, но в этот момент Арк целует меня. Касается губами губ моих. Вначале легко, а потом… я проваливаюсь в наш поцелуй и теряюсь в ощущениях. Наверное, не судьба мне носить кружевное бельё только для себя…

Аркадий

Мы целовались, как сумасшедшие. Обедать не стали – ушли из ресторанчика голодными, но счастливыми. Бежали, как два преступника, потому что посетители смотрели на нас… осуждающе. Плевать. Это как жаждущему дотянуться до цистерны с водой. Пьёшь, пьёшь, а напиться не можешь, хоть воды – бесконечно много. Уходит в раскалённый песок, испаряется с шипением.

Пытаюсь унять дыхание. Глажу дорогое лицо. Насмотреться не могу.

Я самонадеянный осёл, но выдержать всё это – нет сил.

– Поехали ко мне, а? – бормочу, целуя Аллу в веки, щёки, шею. – Пожалуйста. Просто побудем рядом. Наедине. Я… да, ты помучить меня должна, чтобы я осознал и понял. И если не захочешь, ничего не будет, правда. Просто побудь со мной, Оса. Без всех этих ресторанов и парков. Я соскучился невероятно. Надышаться тобой не могу. Пожалуйста.

Она гладит меня по лицу. Улыбается. В глазах у неё – слёзы. Губы припухшие от поцелуев. Грудь красиво вздымается в такт дыханию. Самая прекрасная девушка на этой земле.

Алла молчит, но я понимаю её без слов: она сейчас ни за что не скажет, что хочет того же. Гордая моя Дракониха. Я завожу машину и умудряюсь ехать спокойно, не спеша, останавливаясь на всех перекрёстках и светофорах.

Я боюсь открыть рот, чтобы не нарушить трепет ожидания. Боюсь всё испортить неосторожным словом. В машине тесно. Слишком мало места для нас двоих. Воздух звенит и плавится, стекает по стёклам невидимыми искрами.

– У тебя новая квартира? – это желание хоть немного прийти в себя. Как я её понимаю!

– Съёмная. Я по-прежнему нищ и благороден, – смеюсь, борясь с желанием схватить её в охапку и нести на руках. Вместо этого предлагаю руку и веду Аллу за собой, как чёртов заговорщик. – Домой не вернулся. С отцом до сих пор в прохладных отношениях. А точнее – в никаких. Подачек от матери не беру. В институт восстановился.

– Я тоже собираюсь, – поправляет она свободной рукой волосы, отчего хочется сделать что-нибудь безумное: схватить её, зажать пряди в кулаке – не больно, но чтобы вырваться не могла, шею обнажила – беззащитная и моя.

Пытаюсь осторожно остудить кипяток, что бежит сейчас по венам и сжигает меня без остатка. Рядом с Аллой я теряю голову и нахожу себя – настоящего.

Мы так и входим в квартиру – держась за руки. Её пальцы греют мою ладонь. Взгляд у меня, наверное, жадный и собственнический. Алла невольно пытается отстраниться. Позволяю ей делать то, что считает нужным, хотя жадный дракон внутри меня подбивает на подвиги и ехидно нашёптывает, что если не проявить немного наглости и напора, так и буду ходить кругами, как ослик, а девушка совьёт из меня верёвки.

Страшней всего то, что я согласен стать нитями, пенькой – из чего там верёвки делают? Лишь бы моя Оса не уходила, рядом со мной побыла хоть немного.

Алла мельком оглядывает моё жилище. Подходит к окну в большой комнате, выглядывает во двор. Любуется окрестностями или старательно делает вид, что нашла там нечто суперинтересное.

Дышу ей в затылок и мысленно бью себя по рукам. Пытаюсь сдерживаться.

– Что ты там говорил о своей матери?

Неужели именно сейчас нужно вести беседы об этом? Но мама так мама. Оса, ты сама напросилась.

– Женить меня хочет, – тут главное не моргнуть и не сфальшивить. Не только ж меня мучить?

У Осы вытягивается лицо. Дворовые виды вмиг становятся ей неинтересными. Попалась!

– У неё маниакальное желание окольцевать меня, как перелётную птицу редкой породы, – привираю, наслаждаясь встревоженными глазами моей девочки. – Подсовывает мне невест, составляет графики, каталоги, подбирает музыку, ресторан, интерьер. У Драконовых эти мероприятия проходят с размахом.

Я преувеличиваю, раздуваю размеры стихийного бедствия, нагнетаю нездоровую обстановку.

– В общем, если ты за меня замуж не пойдёшь, – всё. Ещё немного – и ты останешься без мужа, дочь – без отца. Украдут, увезут, не вернут назад.

– Издеваешься? – начинает доходить до Осы. Сейчас она меня покусает. Замираю, предвкушая, как она вцепится в меня коготками, как покусает, Оса моя ненаглядная. Я даже готов подставить все уязвимые места, чтобы ей удобнее было на меня нападать.

– Нет, я абсолютно серьёзен и честен, – делаю морду шлакоблоком. – Спасай меня, а? Ты ж Якорь, помнишь?

У неё лицо меняется. Становится трогательно-беспомощным. Глаза-омуты затягивают, сверкают звёздами.

– Разве об этом забудешь? – облизывает она губы, и я позорно теряю отвоёванные у самообладания позиции. Всё, к чёрту. Нет сил терпеть.

– Иди ко мне, а? Пожалуйста, – хриплю я, протягивая руки. Я готов, что она откажет или увернётся, но Алла делает шаг навстречу, и я наконец-то обволакиваю её объятьями, нахожу губы, целую со стоном. Предохранительный клапан вылетает со звуком «чпок!», но на каких-то неведомых тормозах я ещё держусь, не вжимаюсь в неё бёдрами, где пожар достиг критической точки.

Аркадий

Драконов сказал – Драконов сделал! Не знаю, как мне удалось вылезти из постели – от Аллы вообще оторваться трудно, но героическим усилием я поборол желание приковать её к себе хотя бы на сутки.

– Вставай, любимая. Нас ждёт дочь.

Кажется, Алла уснула. Наверное, недосыпает по ночам. Остро колет в груди от жалости. Ну, ничего. Держись, мой Якорь, нас теперь двое. И никакая Анастасия Аркадьевна нас не укатает! Не доросла ещё до папы Драконова, чтобы спорить.

– Алл, проснись, пожалуйста, – целую мою девочку в глазки и носик, – мне без тебя дочь не отдадут. Давай, вставай, Драконова. Соберись. Нам нужно срочно забрать Асю и хоть часть вещей.

Она вскакивает как пружина. Мечется в поисках вещей. Ругается, потому что я порвал её какое-то там офигительно красивое бельё.

– Я тебе другое куплю, клянусь! – прикладываю руку к сердцу, и Алла, нацепив надорванный лифчик, впрыгивает в сарафанчик, расчёсывается и умывается, а потом мы едем за дочерью.

Уже почти вечер – летний и тёплый, ласковый и переполненный надеждой. Я верю, что всё плохое – позади. Иначе и быть не может. А впереди – только радость и счастье. Я всё сделаю, чтобы мои девочки засыпали и просыпались с улыбкой. А если вдруг и будут огорчения, то недолгими. Как ни крути, жизнь не может быть всегда пряничной.

Лику, собаку и Асю мы застаём во дворе. Гуляют.

– Мама! – перебирает ножками наш ребёнок. Я почти завидую тому, что дочь кидается в объятия Аллы, а не в мои. Ну, ничего. Время и терпение. Она скоро поймёт, что папина дочка! А пока я наблюдаю, как Алла целует малышку, как они воркуют в полной гармонии на детском, непонятном пока что мне диалекте.

– Вижу, вы нашли взаимопонимание, – тихо говорит Лика и головой на Аллу с Настей кивает. В глазах у неё грусть. Губы сжаты.

– Я приехал, чтобы забрать их, – невольно чувство вины касается меня и сжимает в тисках. – Я не могу без них, – признаюсь честно, – И… спасибо.

– За что? – женщина не отрывает взгляда от моих девочек, пожимает плечами. На меня она смотреть не желает.

– За то, что были рядом, когда я не мог. А в какой-то момент и отказался, не разобравшись, что к чему. За то, что поддержали её, стали семьёй, в то время, когда ей было невероятно трудно.

Она таки отрывает взгляд от Аллы. Они с ребёнком на собаку переключились. Бастинда, кажется. Совершенно счастливая псина. Улыбается – клянусь! Ей я тоже завидую, потому что всё внимание и смех – ей, лохматому грязно-серому сгустку балдежа. Вон, она упала и пузо им подставляет, поджав лапы.

– Это мне надо благодарить её. За доброе сердце. За умение слушать. За упрямство и честность.

Мы садимся на лавочку возле подъезда, и я слушаю почти незнакомую женщину, затаив дыхание. И снова завидую. Яростно. Жутко. Невыносимо. Она знает мою Осу лучше, чем я.

– Знаешь, есть люди вроде бы ничем не примечательные. Обыкновенные. Кажется, у них нет талантов – настолько они неброские, глазу не за что зацепиться. Но это лишь на первый взгляд, потому что под скромной одеждой бьётся сердце-магнит. Вот Аллочка – такая. Сразу не разглядеть, а на самом деле – чистый бриллиант.

Беру её сухенькую руку в свою ладонь. Сжимаю легонько.

– Я знаю. И жуткую вещь сейчас скажу. Счастье, что моё сокровище не каждому дано увидеть. Потому что я разглядел сразу. Она мой Якорь, то, без чего нельзя жить. Я боялся, что вы не поймёте. Не сможете отпустить. Но я забираю её не навсегда, а всего лишь в другой дом. Она и Настя – по-прежнему ваша семья. И буду счастлив, если и меня к ним в довесок возьмёте. Правда, не знаю, как отнесётся к этому ваш племянник…

Лика улыбается. Немного грустно, но не безнадежно. От этого на сердце становится легче.

– Он поймёт. Костя – взрослый и разумный мальчик. Не слепой и не глупый. Если уж за всё это время ему не удалось украсть Аллу у тебя, вряд ли когда-нибудь случилось бы чудо.

Она замирает на несколько секунд. Стыдно, но мне не жаль её племянника. Даже наоборот – распирает от самодовольства, что Алла оказалась такой непробиваемой к чарам гей-клубовского котяры. Затем Лика решительно бьёт ладонями по своим коленям.

– Ну, что сидим? У нас не так много времени. Настю нужно вовремя кормить, купать, спать укладывать. Надо, чтобы к тому времени вы уже на месте были.

– Возьмём самое необходимое, – вскакиваю я. – А остальное можно и потом.

– Кое-что оставите, – ворчит Лика, – я не собираюсь годами тосковать в одиночестве. Машку вон, и ту на каникулы забрали родители. Кот и собака, конечно, хорошо, но без девчонок скучно. Алла! – кричит она зычно, откуда только голос такой берётся в этом худом теле. – Домой!

Я невольно фыркаю, ощущая себя мальчишкой. Строгая мамочка собирает своих загулявших цыплят. И они бегут на её зов – три послушные девочки. Нет, всё же хорошо иметь семью!

Аркадий

Я ловлю себя на мысли, что считаю дни собственного счастья. Люди так высчитывают время до какого-то важного события. А я наоборот: взвешиваю в ладонях мгновения, прожитые не впустую. Хотя и перемены в нашей жизни тоже намечаются.

Во вторник мы подали заявление в ЗАГС. Стремительно, пока никто не очухался.

– Не будем тянуть кота за хвост, – твёрдо постановил я после ночной смены. – Паспорт в сумочку, Асю – бабушке Лике, и вперёд!

Это я Осе по телефону команды раздаю, прерывая её робкие возражения, мол, нужно ж родителей предупредить, познакомиться. Это она о своих. С моими подобные поклоны я отвешивать не собираюсь.

Стойко игнорирую звонки матери. С ней я решил немного позже разобраться. Разок ответил, объявив, что очень занят и позвоню позже, когда буду свободен, но когда её это останавливало? Мне важно, чтобы она не надумала с визитом притарахтеть, но и на этот случай я подстраховался: сказал, что не в городе.

– А нельзя ли как-то процедуру укоротить? – спрашиваю я в ЗАГСе, получаю локтём в бок от Аллы. – Мы и так на пару лет опоздали.

Девушка смотрит на меня подозрительно, а потом с жалостью.

– Так горит, что месяц подождать не можете? Заполняйте заявление!

Моя деловая Оса уверенно сгребает бланки и ещё разок пихает меня локтём.

– У нас ничего не горит. Мы подождём.

Я смотрю на её уверенный чёткий, но размашистый почерк. И это она хочет стать врачом? Почерк совершенно не подходящий!

– Нет, ну если учесть, что ты уже беременная, то как бы и поспешить не мешает, – веду я свою линию до конца.

– Ты уверен? – щурит глаза моя ненаглядная.

– Абсолютно! Есть вещи, в которых я уверен на двести процентов!

– В любом случае, это не помешает мне надеть белое платье. Я платье хочу, Драконов. И свадьбу. Родственников собрать. Да, вот такая я несовременная.

– Любимая, у тебя будет самая большая и пышная свадьба, на которую слетится куча Драконов. Будет и платье, и фата, и кольцо – всё, что ты пожелаешь!

– А лимузин с цветами? – вредничает Оса, но меня этим не напугать.

– Легко! Можно даже свадебный кортеж. Ты огласи полный список, а я найду способ, как всё это устроить. А вообще, ты права: сентябрь – замечательный месяц для свадьбы.

Аркадий

Вот только его здесь не хватало, но из песни слов не выкинуть. Тот самый Константин, собственной персоной. Мы, можно сказать, лоб в лоб столкнулись.

– Котя! – зовёт его моя дочь и протягивает руки. У мужчины теплеют глаза. А Лика как не рухнет. Лица на ней нет. Скрипнув зубами, передаю малышку Косте.

Он на меня не смотрит. Ну, кроме первого взгляда – глубокого и колючего. От таких реки промерзают до дна. В Косте столько бережной нежности, что за Настю беспокоиться не стоит. Умом понимаю, сердцем – нет. Хочется отобрать ребёнка и не позволять ему касаться собственного сокровища.

Подавляю в себе низменный порыв. Сейчас важно Лику успокоить.

– Вы бы присели, – прошу её, но она только головой качает и кидается к двери. Вот чёрт. Эта встреча все мозги выбила напрочь. Там Алла и мать. Обе входят осторожно, как в зал боевой славы, полный взрывчатки и оружия.

– Значит, это ты, – Костя произносит слова спокойно.

– Да, я, – встречаю его взгляд прямо.

– Пойдём, – кивает он в сторону кухни, пропускает меня, а затем отдаёт Асю Алле.

– Что происходит? – лепечет мать. Я её такой пугливой только рядом с отцом видел. Тот умеет подавлять. Дома мама другая. Шёлковая и покладистая. Скажи отцу, что в ней живут демоны, не поверил бы. Хотя во что верит или не верит отец сложно узнать или угадать. Он в свои мысли и планы никого не пускает. Слишком привык командовать да наставлять.

– Всё хорошо, мам. Вы пока посидите, поговорите. Пообщайтесь. Познакомьтесь заново. Как никак, почти родня.

Мать немного коробит снова, но она пытается держать лицо.

Костя стоит у окна, сложив руки на груди и широко расставив ноги. Сейчас он похож на грозного борца: мышцы бугрятся на руках, взгляд – надменно-холодный.

– Если я скажу, что не рад тебя видеть, то это будет мягко сказано.

– Да, жизнь не только розы, но и шипы, – соглашаюсь я.

– Такой же. Обалдуй. И пить не умеешь.

– А я и не пью, – подмигиваю Косте и пытаюсь нет, не к шутке свести, но хотя бы разрядить обстановку. – Мне жаль, что всё получилось именно так. Время вернуть назад нельзя, но есть желание всё исправить сейчас.

Костя смотрит на меня тяжело и пристально.

– Я бы на месте Аллы тебя никогда не простил, – голос у него тихий и вкрадчивый, от его тембра хочется поёжиться, но кто сказал, что будет легко?

– Слава богу, ты не на её месте, – бормочу тоже тихо, чтобы не выказать, как он меня бесит. Жутко хочется подраться. Прифингалить ему, но сейчас нужно не кулаками махать, а находить общий язык. Я помню, что он сделал для Аллы и её семьи. Да и вообще я умею быть благодарным, поэтому наступаю на горло собственному гонору.

– Я люблю её, – признаюсь открыто.

– Думаешь, этого достаточно? – при всём своём росте я чувствую себя мерзко, как перед отцом. Что-то такое властное проскакивает в этом тумбообразном Костике.

– Думаю, я сделаю всё, чтобы мои девочки были счастливы. Не хочу ссориться и выяснять отношения. Знаю: виноват, но можно рвать на себе волосы и ничего не делать, только стенать и вызывать жалость у окружающих. А можно молча, шаг за шагом идти к цели. Быть счастливым каждое мгновение. Всегда выбираю второй путь. Он интереснее и радостнее.

Костик набирает полную грудь воздуха, выдыхает шумно, крутит головой, не меняя вызывающей позы.

– Учти: обидишь их хоть словом, закопаю.

Это почти благословение. Я тоже дышу шумно.

– Придётся стараться, – улыбаюсь этому мрачному атланту, но он не ведётся на моё дружелюбие.

– Старайся, старайся. Очень хорошо старайся.

А затем он протягивает мне большую ладонь.

– Константин.

Я вначале даже не понимаю, в чём дело, пока он не поясняет:

– Ты не поверишь, но Алла никогда не называла твоего имени. Ни разу при мне. Иногда я думал, что ты призрак из другого мира.

– Аркадий Драконов, – крепко жму руку и понимаю: этот точно закопает, потому что хватка у него, как у тисков – до онемения пальцев.

– Пошли, – кивает он на выход. – А то там девушки наши и ваши все ногти сгрызли.

Он проходит мимо меня, выходит из кухни первым.

– Костя…

Он останавливается, не оборачиваясь.

– Спасибо.

Я должен сказать это. Так правильно. У Кости дёргается плечо. Он по-прежнему стоит ко мне спиной.

– Мне твои благодарности не нужны. Я это делал не для того, чтобы однажды из тебя спасибо выдавить, – голос у него глухой сейчас. Нет в нём мягкой вкрадчивости. Есть глубокое волнение и… боль. – Она Лику, считай, с того света вытянула. Да дело даже не в этом. Я и так бы помог ей.

Он не говорит, почему. Но я и так всё прекрасно понимаю. Нет повода для ревности, но, кажется, я жутко жадный дракон с махровыми собственническими замашками. Срочно женить. Хоть на обезьянке из зоопарка. Иначе жизни не видать, ночами не спать, всякую чушь придумывать, потому что видеться и общаться я им запретить не могу.

Девушки наши сидят, как три каменные бабы. Нет, ну это я загнул, конечно. Три изящные статуэтки. Аська самозабвенно таскает по полу Персика. Тот, прижав уши, терпит произвол. М-да, мужиков здесь явно меньшинство, поэтому спасаю кота, переключив внимание на себя.

Вздыхают с облегчением. У матери глаза на пол-лица. Боялась, что её маленького мальчика обидят? Мне смешно, но я всё же пытаюсь выглядеть серьёзным.

– Ну, что сидим? Засватанная здесь всего одна невеста. Давайте, что ли, чаю попьём.

– Или водки, – хмыкает Костян. Подкалывает меня, но я и ухом не веду. Подумаешь!

Аркадий

Как и положено, накануне свадьбы – мальчишник. Нет, не в гей-клубе и не с девочками-стриптизёршами. У нас всё серьёзно: только свои проверенные пацаны Драконовы и лица, приближённые к императорской семье.

– Я недолго, – заявляю с порога, – у меня там девчонки одни, скучают.

– Ну, конечно, – качает головой Илюха, – у него там девчонки, все слышали? А вообще, мы радуемся: порочный круг мальчишек порван, у каждого из нас появился шанс и себе принцесс отхватить в роддоме!

Они бесконечно шутят на эту тему – все Драконовы. К тому же, Сашка всё же беременна, поэтому клан замер в ожидании рождения рыжей ведьмы. Так Варежка напророчила. Втихаря делаются ставки и ведутся дебаты. Тема деторождения – самая животрепещущая. Тем более, что мы с Осой снова умудрились с первого раза.

– Ты страшный человек, Драконов, – заявила Алла, потрясая тестом ровно через две недели, когда критические дни так и не удосужились прийти. – Если каждый раз ты будешь делать мне по ребёнку, я никогда не окончу институт – раз, превращусь в крольчиху – два.

– Ничего критически страшного не случится – три. Я помню, кто предложил поиграть в русскую рулетку!

Но она смеётся. Довольная. А я с трепетом кладу каждый день ладони ей на живот. Знаю: там нечто уж очень крохотное, но ведь оно есть, живёт, дышит, делится, растёт. И я с упоением представляю, как буду наблюдать за всем этим процессом от и до.

А ещё у нас с Ликой есть секрет. Большой секрет для маленькой компании.

– Я знаю, как много вы значите друг для друга, – заявил я ей почти месяц назад. – Поэтому думаю, как нам объединиться под одной крышей.

В глазах её столько надежды, что хочется зажмуриться. Всё это лишь мои планы. Вполне реальные, но не очень близкие.

– Нам нужен дом, – выдаю я сокровенное. – Правда, пока это только перспектива. Брать деньги я ни у кого не собираюсь, а чтобы самому заработать, придётся постараться.

Я никогда ещё не видел, чтобы Лика так улыбалась – светло, радостно и с невероятной грустью.

– Может, не нужно стараться? – спрашивает она, и я готовлюсь сердиться и отчитывать её за плохие мысли. Грешным делом решил, что она помирать собралась, но Лика меня удивила.

– Есть дом. Добротный, двухэтажный. В очень хорошем месте. Заброшен только с недавних пор. Муж мой не последний человек был. Положение, деньги – всё имелось. И дом он отстроил в своё время. Язык не поворачивается дачей его назвать. Природа, лес, речка, свежий воздух. От города недалеко. Посёлок замечательный.

Пока я пытаюсь подобрать слова, она меня опережает. Смотрит в глаза, словно загипнотизировать хочет.

– Я знаю: гордость, амбиции, желание всего самому достичь. Поэтому предлагаю временно поселиться в уже готовом доме, который немного нужно обустроить, ремонт небольшой сделать. Поживём пока там. Он пустует и тоскует, ждёт хозяев. Самой мне и тоскливо там, и не под силу содержать. А так место оживёт и послужит всем нам верой и правдой, пока ты новые, свои хоромы отстроишь.

«Или не нужно ничего строить», – читаю в её лице.

Я слаб, наверное, потому что засовываю поглубже гордость и соглашаюсь. Может, оно и к лучшему. Не нужно ждать, мучиться, ломать голову. Будем считать, это аренда жилья, как квартира, например. Я для Осы своей ненаглядной что хочешь сделаю. А им хорошо вместе. Да и Ася за котом с собакой скучает. Так что пока идут приготовления к свадьбе, мы с Ликой и Костей готовим сюрприз.

Да, мы дружим. Я и Костян. Это… сложно объяснить. Он бесит меня нередко, но мы не скандалим. Часто ловлю себя на мысли, что мы как два петуха – перья распускаем, по кругу ходим, но к боевым действиям переходить не смеем: девочки огорчатся. Вот так раз, два, три… а потом как-то притёрлись, разговаривать нормально начали, общие интересы нашлись.

Конечно, к Алле и Насте я подпускаю его, только когда собственное недремлющее око следит за каждым жестом и большое ухо слышит каждое слово. Ревную, да. И ломаю голову, где бы найти Костику невесту и женить, срочно женить! Сладкая мечта начинающего мужа-маньяка.

– Я так понимаю, пить не будем? – вздыхает Илюха. Так вздыхает, будто всю жизнь мечтал напиться на моём мальчишнике.

Фыркает Серёга, брат мой по отцу. У него тоже особая история с пьянкой. Он по этому делу женился, так что мальчишник, судя по всему, пройдёт весело, но трезво.

– Ну вот, брателло, и ты допрыгался до семейной жизни! – Илью прёт во все стороны. Кажется, он счастлив, что наконец-то сможет меня пристроить. У него давняя ревность – Варя когда-то засматривалась на меня. Тогда я смеялся, а сейчас понимаю его, как никто другой. У меня там Костик в опасной близости ошивается. Так можно сна и аппетита лишиться.

– Ещё не понятно, та самая ему досталась или нет, – пускает шпильку его старший брат Дима. – У Ильи целая теория на этот счёт.

– Действенная, между прочим! – поднимает он палец. – Сейчас ты выложишь факты, а я скажу, она или не она.

– Учти, – грожу я братцу кулаком, – что бы ты там не нафантазировал, для меня Алла – она. И никакие твои доводы против не прокатят.

– Факты, брателло, страшная штука! Карты на стол! Будем решать на великом драконьем совете твою судьбу!

Они шутят и переругиваются. Выуживают из меня подробности нашей с Аллой встречи и особенности знакомства.

– Вот смотри, – раскладывает на столе яблоки Илья. – Смеяться или нет, верить или не верить – дело индивидуальное. Но существуют явственные признаки истинной пары для Драконова.

Первое: нужно знакомиться в казённом доме. Дима – в офисе. Мы с Серёгой – в клубе, папуля наш – в школе.

Я, не сдержавшись, фыркаю.

– Если разобраться, большая часть пар знакомится не дома.

– Ну, не скажи, – закрывает левый глаз Илья. – Кто-то в метро, например, в общественном транспорте или на улице. Или по сговору. Их тоже немало, смею заметить.

– Ладно, убедил. Мы познакомились в гей-клубе. Сошлось?

– Это лишь первое совпадение. Затем ты должен был заболеть. Чем угодно. Понос, золотуха, грипп, руку-ногу сломал – не важно. Ну?

– Чушь несёшь, – бормочу я, потому что мне и вспоминать не нужно: я лучился здоровьем всё наше короткое знакомство с Аллой. Да и сейчас не жалуюсь.

– Эх! – Илья от досады ладонь о ладонь бьёт. – Напрягись, Аркадий!

– Что мне напрягаться? – он меня злит жутко. Какой-то нездоровый азарт. И что хуже всего – все они на меня с выжиданием смотрят. А я, как идиот, должен их удовлетворить, получается. – Не болел я ни разу! Вообще! Даже прыщ не вскакивал.

– А если подумать? – я что, соврать должен, чтобы их дурацкие теории подтвердить? – А если подумать, то болел не я, а Алла.

– Вот! – вопит Илья торжествующе. – То, что нужно! У вас и так всё наоборот, поэтому спи спокойно, дорогой товарищ!

– Ты забыл о самом главном аргументе, – смачно откусывает от краснобокого яблока кусок Дима. – По твоей теории, Аркаша должен был отбить невесту у родственника.

– Слушайте, это уже не смешно, – у меня почему-то портится настроение. – Хватит. Не играет роли, где мы познакомились, болели или отбивали. Всё это чушь на постном масле.

– Ну не скажи, – сверкает глазами Илья.

– Я её дважды отбивал. У Семакина и Костика. Последний – почти родственник со стороны жены. Вторая семья, так сказать.

– Годится! – Илюха выдыхает с облегчением. – Все признаки на лицо! Так что посвящаем тебя в клан истинных драконов, нашедших истинные пары.

– Это называется, натянуть сову на глобус, – упрямлюсь я. Аргументы у тебя не железобетонные, а хлипкие какие-то.

– Ну что поделать? – разводит руками брат. – Не все штампованы по стандарту. Ты вот у нас индивидуальный. У всех сыновья родились, а у тебя дочь. Единственная, между прочим, принцесса в нашем клане, так что давай не кочевряжься!

Я подумал и плюнул. Чем чёрт не шутит? Может, Илья и прав? Очень нужно ковыряться и пытаться понять его логику. Есть ритуал? Я его прошёл? А уж каким способом – не имеет значения. Ритуалы – дело тёмное, предмет неизученный, а поэтому главное, чтобы как в детстве: не важно, нашёл ты правильное решение или нет; важно, чтобы твой ответ сошёлся с ответом в конце учебника!

Слова, приписываемые Петру I

«персонаж» книги Ю.Олеши «Три толстяка»

Песня «Советы Тристана» из кф «Собака на сене». Автор стихов – Михаил Донской.