Варя

Неприятности катятся как лавина с высоких гор. Стоит лишь одному крохотному недоразумению затесаться в твою жизнь, как тут же вырастают проблемищи вселенского масштаба.

Всё началось с вызова к директору на «ковёр».

– Никитина? – голос у Льва Моисеевича как из бочки – глухой, но рокочущий. Зевс-громовержец – так зовут его в народе. – Зайдите ко мне!

Не подумайте ничего такого. Я не какая-то там нерадивая ученица – отнюдь. Угораздило меня окончить педагогический институт и стать учительницей русского языка и литературы. Сеять, так сказать, разумное, доброе и вечное в благодатную почву мягких и светлых детских душ.

Внутренности сжимаются в комок: Лев Моисеевич по пустякам не дёргает. И если уж вызывает к себе, и взгляд карих глаз пронзительно-острый, значит случилось что-то глобальное.

Пока я плетусь медленно к кабинету на полусогнутых ногах, лихорадочно перебираю, где могла накосячить. Журналы вроде заполнила, легендарный 6-А, кажется, нигде не отличился, всё тихо. Классные часы проводятся, полы в классе моются. Хотя какие полы… из-за такой ерунды на эшафот в святую святых не приглашают.

– Вот что, Никитина, – Лев Моисеевич стоит, упираясь обеими руками в стол, отчего лицо его – почти на уровне с моим. Ну, а я стою навытяжку, как положено: живот втянут, руки по швам, сердце в пятках, – вы где работаете?

Всем известно: директор любит задавать вопросы. Главное – отвечать быстро и чётко, желательно не задумываясь. Материал должен отскакивать от зубов. У него и на уроках так отвечают. Кто мямлит, тот остаётся после уроков. Учить.

– В гимназии! – бодро чеканю я, лихорадочно соображая, за что мне сие.

– Неверный ответ, Варвара Андреевна, – сверлит меня суровым взглядом Лев Моисеевич. – Не в гимназии, а в образцово-показательной гимназии!

У него нос на губу налезает. А ещё брови белые клочками. И причёска Эйнштейновская. То есть, это Льву Моисеевичу так хочется: там, где у знаменитого учёного волосы кучерявились, у директора – лысина. Тотальная. И вот эти седые космы нимбом вокруг неё – просто безобразие. Так и хочется то ли дёрнуть, то ли причесать. А лучше всего – побрить. Налысо. Ну, или коротенько подстричь на худой конец. Под троечку. Ой, что-то я не о том думаю…

Директор многозначительно поднимает узловатый палец и, я так понимаю, мне надо изобразить подобострастие. Ну, конечно. Футы-нуты. А меня с улицы взяли, от очистков очистили.

Он что-то ещё вещает возвышенно, а я делаю вид, что слушаю.

– Что у вас с Драконовым? – бабахает он неожиданно и оглушительно. А? Кто здесь? Никого нет дома! Нет меня, нет!

Зелёная тоска заливает с ног до головы. Я, наверное, тоже зеленею под пристально-суровым взором Зевса-громовержца.

– А что у меня с ним может быть, простите? – осторожно пытаюсь блеять я, но Льву Моисеевичу плевать на остатки моего достоинства.

– У вас к мальчику стойкая неприязнь. Вы предвзято относитесь к ребёнку. Вчера опять приходила его мать. Грозилась, что в следующий раз придёт отец. Я специально посмотрел журнал 6-А. Там же проб негде ставить от ваших двоек! Вы затретировали ученика, Варвара Андреевна, вот что я вам скажу!

Я бы могла возразить. Кто ещё кого. И мать этого рыжего бесстыдника могла бы ко мне прийти, а не кабинет директора штурмовать. Между прочим, я с этого года их классный руководитель. И, между прочим, кое-кто даже на установочное родительское собрание не соизволил снизойти.

– В общем, подумайте, Варвара Андреевна, – голос недоэнштейна скатывается в мягкую угрозу. – Если встанет вопрос: вы или чудный ребёнок Ваня Драконов, вы сами знаете, кто закроет дверь гимназии с обратной стороны.

Мне оставалось только кивнуть. Видимо, карьера моя стремительно шла под откос: идти на поводу у мелкого интригана я не собиралась. Впору сушить сухари и искать другую работу, пока богатые, именитые родители этого рыжего монстра кислород не перекрыли.

Невесёлые мысли сжали сердце в кулак. Предчувствие не предчувствие, а только с этого момента электричка моей жизни разогналась как скорый поезд и потеряла тормоза.

Разговор с директором случился в среду. В четверг от меня ушёл Витюша, заявив, что встретил любовь всей своей жизни. «А как же я?» – хотела спросить, но только растерянно хлопала глазами и следила, как мужчина, что прожил со мной три года, хотел на мне жениться и мечтал о детях, собирает в рюкзак свои вещи.

Я даже истерику ему закатить не успела – так быстро он собрался и, кинув полный достоинства прощальный взгляд, аккуратно щёлкнул замком, закрывая за собой дверь.

И тогда меня накрыло. Не по-детски. Кажется, я ревела, била посуду, пила коньяк из горла. Ну, да. Некрасиво и недостойно высокого звания педагога, но когда сердце – на осколки, а личная жизнь – вдребезги, как-то не всегда удаётся сохранить лицо.

Если бы не Нинка – верная боевая подруга, которая со мной и Крым, и Рим и медные трубы прошла, боюсь, я бы себя не собрала по частям. А так сопли мне утёрли, поплакали вместе и выпили за то, чтобы рыдали те, кому мы не достались, и сдохли те, кто нами пренебрёг.

Я даже соскребла себя с постели утром, чтобы на работу сходить. Но вы же помните? Если неприятности начинаются, остановить их может только слишком весомый аргумент.

В то утро я спустила в канализацию линзу. При моих минус пять – это катастрофа. Пришлось в срочном порядке искать и сдувать пыль с древнего раритета – уродливых очков в тёмной оправе. Ну, может, не такие они уж и страшные, а только ненавидела я их лютой ненавистью. Хотя, если учитывать опухшие веки и благородную бледность от чрезмерных возлияний, очки на пол-лица сыграли положительную роль при конспирации. В таком облико морале меня не узнали бы и агенты ФБР.

Ученики и коллеги тоже не совсем признали. Плевать. Абсолютно плевать на всё. У меня душевная незаживающая рана. Драма вселенского масштаба. Какая разница, кто и как смотрит на меня? В этот день я даже рыжему монстру Ваньке Драконову замечания не делала. Что, только мне одной отдуваться? Пусть потроллит и других учителей, займётся своим излюбленным занятием – виртуозно мотает нервы.

Я настолько ушла в нирвану личных переживаний, что даже в оптику не сходила. Махнула рукой, решила выспаться и заняться операцией под кодовым названием «линзы» субботним утром. Но судьба в лице Нинки Миргородской решила всё по-своему.

– Не фиг киснуть, мать. Сдался тебе этот Витюша. Если ты мозги включишь, то поймёшь, что нужно было его вышвырнуть давно уже, а не ждать, пока он свои портки соберёт и уйдёт в пешее эротическое путешествие. Вы последний год больше ссорились, чем любились. Это счастье на самом деле. Освобождение!

– Может, потому и ссорились, что у него уже была другая, – горестно всхлипнула я, продолжая страдать. Но Нинка была права: в последнее время мы с ним не очень. И секс давно был. Только я со своей работой замоталась, забегалась. Тетради, собрания, то, сё. Сколько он к телу-то моему не подходил? Месяц? Или два?..

– Предлагаю устроить праздник и отметить это светлое событие. Помянуть, так сказать, безвременно ушедшего в закат.

Я хотела возразить, но Нинка не тот человек. Сопротивляться ей – себе дороже. Лучше покорно смириться.

– Слушай сюда. У меня два билета в замечательный элитный клуб. Недавно открылся – не поверишь. Я всё голову ломала, с кем бы потусить. А тут прям сам бог велел! Собирайся! Макияж там, юбочку покороче. Идём танцевать, орать караоке и мужиков клеить!

Господи, и это мать троих детей. Её Помпончик мне башку открутит, когда вернётся из командировки.

– Встречаемся в восемь! И не опаздывать мне!

Боевой клич я приняла и закрутилась по квартире юлой: Нинка, несмотря на свою полнейшую безбашенность, имела поворот на пунктуальности. Если я опоздаю хоть на минуту, даже страшусь подумать, какие штрафные санкции свалятся на мою голову.

Всё бы ничего. Но линз у меня не было. И об этом я вспомнила, когда посмотрела на себя в зеркало. Я не вздыхала тяжело – стонала. Придётся очочки надевать, иначе я рискую не то что опоздать – не добраться до «чудного» клуба с романтическим названием «Алые паруса».

Красавишна и королевишна. Без слёз не взглянешь, но кто сказал, что будет легко? Зато у меня тонкая душевная организация и высокие моральные качества. То, что только истинный принц рассмотрит. Так что…

Жди меня, мой капитан Грей. Твоя Ассоль спешит к тебе навстречу!

Илья

– Драконов, не драконь меня! – с моей невестой Валентиной Луниной мы уживались плохо.

Поначалу, когда мне её всучили, как ценный боевой трофей, я очень сильно возражал. Другими словами, я вообще не понял, почему не послал всех сразу быстро и категорически. Может, потому что собственный брат на смотринах увёл у меня из-под носа девушку, которая мне очень нравилась.

По иронии судьбы, Тина оказалась родной сестрой Ники. Вот уж где «лёд и пламя не столь различны меж собой»[1]. Впрочем, нас всё устраивало: статус «жених-невеста» давал массу неограниченных возможностей и запрет на притязания со стороны старшего поколения. Лживая помолвка развязала нам руки. Сущая безделица – делать вид, что встречаемся, ходить вместе на мероприятия и многолюдные тусовки.

Кстати, об этом сейчас и спор: Тинке приспичило в одно место пойти, мне – посидеть в тишине дома. Иногда у нас непримиримые разногласия. Точнее, почти всегда: два слишком буйных темперамента – это бутылка с зажигательной смесью. Взрывается, осколки летят веером на километры.

– Какая тебе разница?! – возмущённо досадует моя лженевеста. – Не всё ли равно, где отдыхать в пятницу вечером? А тут новый клуб, не приелось ещё. Посмотреть, оценить, оттянуться. Там, между прочим, просто так ещё и не пройдёшь. Там, между прочим, по пригласительным! И они у меня на руках!

В голосе нескрываемое торжество и триумф. Будет весь вечер пить текилу вёдрами и плясать до упаду, как горная коза. Знаем, плавали.

– Тин, тяжёлый день, я устал. Приболел. Новая работа, адаптация. К чёрту громкую музыку и потные рожи.

– Драконов, ты стареешь. Близок час седины и полного нестояка. Импотенция семимильными шагами, ферштейн?

Будь она рядом, придушил бы, гадюку! Вот откуда, откуда у неё столько энергии? Прям до тошноты бесит. Ей двадцать пять, а серого вещества на пятнадцать, не больше. Как остановилась в подростковом возрасте, так и не растёт ни нравственно, ни духовно больше. Незрелая девочка. Так-то с мозгами у неё порядок. Умная. Но мудрость Тинкина явно где-то загуляла-запила.

– Отстань, Лунина.

– Не зли меня, Драконов!

И я вдруг понимаю: пойду. Обречённо, как печальный конь на живодёрню. Нет, я мог бы и осла включить – упереться намертво. Но зачем? Ну, хочется ей – ладно. Страшно сказать, но к людям привыкаешь. Она мне почти родная. Как братья, например.

– Хорошо, – сдаюсь я. – Только не заставляй меня отплясывать рядом с тобой.

– Старый, старый, старый дед, потерявший пистолет!

Я хочу думать, что она это где-то в Интернете подцепила, а не придумала сама. Честно: у меня от неё хроническая усталость. Не думал, что когда-то скажу это, но Тинки чересчур много. Я, конечно, мог бы переломить её своим напором и полным отсутствием тормозов, но что-то у меня сдвинулось за последние полгода.

Мне почти двадцать семь, и я подустал жить в состоянии вечного праздника. Рано или поздно всё приедается. Если каждый день наворачивать торт, обязательно захочется супчика. Вот так и сейчас: я хотел тишины, спокойствия и ласковую нежную девушку рядом. Заботливую, вежливую, интеллигентную. Всегда тянуло к таким, как на буксире. А фейерверки-Тинки – мимо кассы. Слишком напряжно. У меня и своей дури – из ушей стружкой.

– Ладно-ладно, вечно молодая, весёлая и нехудая! – поднапрягся и выдал я. А что, не только ей блистать умом. – Явки, пароли, стрелка.

– Ты на что намекаешь, сволочь ты такая? – Тинка подозрительно пыхтит, видимо, критически оглядывая свою фигуру в зеркале. Мстя моя удалась. У неё поворот на лишних килограммах. Там их отродясь не было, но Тинке всё время кажется, что у неё попа великовата и грудь растёт, хотя, на мой взгляд, всё у неё идеально, но девочкам если что в голову втемяшится, стамеской не отдолбить.

– На то, что у тебя шикарная задница и сиськи, – абсолютно не кривлю душой. – Далеко ли мы собрались, красавица? А то до утра будем с сантиметром ползать?

– «Алые паруса», абсолютно романтическое место, – начинает она с ходу в карьер рекламировать ночной клуб. У неё как защитная реакция: я уже согласился, но она всё равно по инерции продолжает меня уговаривать.

– Отлично. Можешь опаздывать в своём репертуаре. Я и без тебя в этот дом порока войду. Не могу сказать, что в восторге от твоего выбора, но да: новое место, новые впечатления, старые связи. И, боюсь, всё те же лица. Место меняется, люди – нет.

Последние объяснения были лишними. Тинке нет дела. Она наметила блеснуть среди огней нового клуба, значит с курса её и атомный взрыв не заставит свернуть.

Я даже не переодеваюсь – настолько всё впадлу. В висках противно тренькает, горло дерёт. Простуда, я знаю. И температура классическая – тридцать семь и два. Пью таблетки, надеваю куртку, выхожу на улицу и застываю.

Первый снег упал. Конец октября, называется. Немного неожиданно и неожиданно холодно. Подумав немного, решаю ехать на своей машине. К чёрту. Я могу и не пить – не горю желанием. А если и выпью, всегда есть служба такси.

– Илюха! – встречает меня на входе старый друг и владелец этого богоугодного заведения.

– Рик, – хлопаю я Михая Риканова по плечу. – Спасибо, что встречаешь, – шутовски кланяюсь, метя пером воображаемой шляпы по расчищенным от снега ступенькам.

– Кончай выделываться – заходи, местечко для тебя приготовил.

Пока Тинки нет, мы сидим как в старые времена. Рик – с пивом, я пока с соком. Даже через соломинку он холодный, в горле неприятно дерёт, но я стараюсь не обращать внимания.

– Смотри, какая тёлочка, – оценивает он с ног до головы всех, кто посмел открыть дверь в его романтическую богадельню. Его ремарок удостаиваются все – и мальчики, и девочки. Краткие и ёмкие характеристики. У него игра такая – любить людей словами да похлеще. И чтоб хоть куда-нибудь попасть: в характер ли, в особенности внешности.

– Во! Это циник, – клеит он ярлыки, – а это плешивый!

Его энтузиазм заразителен. Постепенно и я втягиваюсь в угадайку. Мы клеймим всех напропалую и ржём.

– Варежка! – выдыхаю я, как только это чудо материализуется в дверях клуба. Рик довольно хмыкает и показывает большой палец, полностью одобряя мой пассаж.

Нет, правда. Я ещё таких не видел. Как гостья из космоса. Капюшон на голове и очки на носу, а у груди – руки в пушистых варежках. Большие и мохнатые, они похожи на двух белых кроликов.

Интересно, откуда она взялась? Совсем не похожа на заядлую клубную диву. Надо же, ещё и такие по подобным местам бегают. Не мешало бы познакомиться. Для прикола. Но пока я думал да глазами хлопал, её и след простыл, естественно. А в такой толпе попробуй её найди. Лень. И голова болит. И Тинка, как всегда, опаздывает навеки.

Варя

Ну почему, почему моей боевой подруге не сидится дома? Зачем обязательно нужно было ехать сюда, в это жуткое место? От романтики здесь – только название, а так пахнет спиртным, развратом и понтами.

– Никитина, ты идиотка, – стонет, подвывая, Нинка. – Ну, у тебя на лбу написано: «училка». Большими красными буквами. Жирным шрифтом. Кто надоумил тебя эти очки напялить? Сними немедленно! И варежки свои дурацкие тоже спрячь! Осень на улице, если ты забыла! Температура почти плюсовая!

– Да плевала я на твою осень, – огрызнулась я. – У меня нежная кожа и очень мёрзнут руки. И вообще, эти варежки мне бабушка подарила. Я их нежно люблю.

– Да, но выглядишь ты – атас!

– Плевать. Я предупреждала, что не желаю сюда ехать, но ты разве меня слушала? Тебе обязательно надо было оторваться, пока Лёнчика нет дома. Детей на мать опять сплавила?

– Детям полезно самостоятельности учиться и поскучать за мной им не мешает. Тоже мне – полиция нравов нашлась! За Лёнчика будь спок, Помпончик не ангел во плоти, хотя все почему-то так считают.

Мы переругиваемся, как две кумушки на перекрёстке. Ещё немного – и прольётся чья-то кровь, но неожиданно всё устаканивается. Нинка перестаёт на меня прыгать – внимание у неё переключается на другой канал «телепередачи»: теперь она рассматривает клуб, и, видимо, что-то её впечатляет, по глазам вижу.

– Пилон! – гаркает она так, что у меня закладывает ухо. И пока многодетная мать несётся, как съехавший с рельс трамвай, и виснет лианой на высоком парне, я раздеваюсь и успеваю занять стратегически выгодное место у барной стойки, в уголке. Танцы – это не моё, а посидеть и выпить, раз уж припёрлась, – почему бы и нет?

– Знакомься! Это мой однокурсник Сеня по прозвищу Пилон! – находит Нинка меня некоторое время спустя. – Очумительно клёвый пацан! Рекомендую!

– Арсений, – застенчиво хлопает ресницами «пацан» и протягивает руку.

– Варвара, – представляюсь сама – от Нинки не дождёшься. Ладонь у Сени твёрдая и тёплая. Надёжная какая-то. И взгляд, оказывается, не такой уж простодушный, а по-мужски заинтересованный, но свой интерес он проявляет не явно, и будь я менее опытна, сочла бы его за стесняшку-очаровашку. Почему-то именно такие у Нинки «друзья». Помпон из этой когорты, кстати: за внешним простодушием своего рубахи-парня скрывается коварный дьявол с гениальными мозгами.

Я иногда думаю: Нинке зверски повезло, что Лёнчик в своё время охмурил её и женил на себе. Правда, подруга считает иначе, но пусть заблуждается – ей полезно иногда.

– Почему Пилон? – спрашиваю, чтобы не молчать.

– Потому что он подрабатывал стриптизёром! – жарко орёт в ухо Нинка. Беспардонность – наше всё. Украдкой бросаю взгляд на Сеню, но тот лишь тонко улыбается, спрятав взгляд за ресницами. – У него тело – улёт! А двигается он – обос…умереть не встать!

Испуганно кошусь на нового знакомого. Но он вроде ничего – держит удар. Не смущается, не краснеет. Не злится – самое главное. Наверное, для него это не такой уж и позор – бывшее стриптизёрское прошлое. Или не бывшее?..

Я б под землю провалилась до твёрдого ядра. А Сеня – молоток. Я, видимо, девушка косных взглядов. Не прогрессивная. Нинка часто издевается надо мной за это. И без конца язвит, что в постели я, небось, бревно, знающее только миссионерскую позу. Я мужественно отмалчиваюсь, потому что с ней на такие темы откровенничать – себе дороже.

– Ты обязательно должна потанцевать с ним, Барби! Это что-то! Это космос! – Нинка пихает Сеню локтём в бок, видимо, намекая, что тот обязан меня пригласить. Я поднимаю обе руки вверх, давая понять, что не заинтересована, но Сеня то ли не захотел меня услышать, то ли решил, что лучше заарканить меня, чем потом выдерживать Нинкин напор.

– Пойдёмте, Варя, вам нужно расслабиться.

Ну, да. У меня на лбу написано: напряжение 220 Вольт. Не влезай – убьёт! Я хотела отказаться, честно. Но мать троих детей так пихнула меня в спину, что я прямо влетела в объятия Пилона. Мальчик не растерялся – подхватил меня бережно и повёл на танцпол.

Да, двигался он хорошо. Профессионально, можно сказать. Только я подкачала: выпила слишком мало, чтобы расслабиться окончательно. Мне даже стало его немного жаль: Нинка, наверное, пока обнималась с ним, уговорила или попросила меня развлечь. Отворотить от горестных дум о неудавшейся личной жизни.

Я люблю Нинку, она лучшая подруга. На помощь придёт, невзирая на погодные или семейные катаклизмы, порадуется от души, если всё замечательно. Плечо подставит, жилеткой станет, деньги одолжит, глазом не моргнув, но иногда её чересчур много. Активность её слишком зашкаливает и хочется сказать «Тпру-у-у-у! Притормози!».

Я не удивлюсь, если встреча с Пилоном – подстроенная. Я почти уверена: она договорилась с Сеней заранее, поэтому так рвалась в эти паруса драные. Вслух, конечно, я не могу подозрения высказывать. И мужчину в лоб спросить неудобно – ещё расстроится, что не удалось хорошо сыграть роль приятного во всех отношениях мальчика для девочки с душевной драмой. Нинка ему потом голову откусит, что прокололся или не смог быть более убедительным.

– Ты извини, мне нужно отлучиться, – делаю я умильную мордочку и направляюсь в сторону проёма, где притаился коридорчик с туалетами.

Здесь музыка не так бьёт по ушам. Я дух перевожу, понимая, что уже устала и хочу только одного: смыться отсюда и уйти домой. Интересно, если я улизну, Нинка здорово будет бушевать? В то, что она разобидится в пух и прах и больше со мной знаться не будет, я не верю. Но встать в позу и попить моей крови – это запросто.

Сокрушённо вздыхаю: там мои вещи, сумочка. Уйти по-английски не получится. Пока я раздумываю, посетить ли туалет, раз уж сюда попала, в коридорчик ещё кто-то вваливается.

Рассмотреть толком я ничего не успеваю: этот некто цепляется ногой за что-то и, чертыхаясь, летит прямо на меня. Реакция у меня хорошая. Это как в футболе: либо ты ловишь мяч, либо не вставай на ворота. Я не футболист, но подачу приняла. Не знаю, разумно ли то, что я сделала, но всё на инстинктах, всё только автоматически: ноги пошире и покрепче, и руки в стороны.

И эта туша на меня свалилась. Очки, сбитые рукой падающего тела, жалобно звякнув, закончили своё существование на кафельном полу, А я упала. Не выдержала напора, так сказать. Мужчина навалился на меня всей своей массой. Как-то удачно упали. Я даже почти не ударилась. Одно плохо: мир потерял границы. Смазался, раздвоился, перестал радовать своей чёткостью.

– Ух ты, – хриплый голос разбежался мурашками по телу. – Надо же.

А потом осторожные пальцы сняли прядь с моего лица и ощупали скулу, уголок губ, мазнули по подбородку. – Ну, здравствуй.

Илья

Варежка. Та самая чудачка в очках. На языке так и вертится мягкое пушистое прозвище. У неё потрясные глаза. Крышесносные. Хочется смотреть и смотреть в лицо, изучая. А лучше – трогая. Чем я и занялся.

Она притихла подо мной, затаилась. Кажется, и не дышала вовсе, пока я убирал и взвешивал в ладонях тяжёлые рыжеватые пряди. А затем грудь её поднялась при вдохе, и это касание оказалось таким острым, волнительным, до темноты в глазах. И, кажется, я совсем с ума сошёл: поймал взглядом её губы – полные, сочные, тёмные, как спелые вишни. И понял: если сейчас не попробую их на вкус, умру не умру, но жалеть буду однозначно.

Она еле слышно вздохнула. Губы разомкнулись. И я припал к ним, как верующий к иконе. Сладкие. Одуряющие, как отрава или наркотик, который хочется ещё и ещё.

Я целовался, как подросток – увлечённо. Не спешил, исследовал, проводил языком по губам – и в какой-то момент она дрогнула, перестала лежать бревном подо мной. Выгнулась, прильнула, запустила пальцы в мои короткие волосы на затылке. И всё – в башке словно тумблер выключили – буммм! Я с катушек слетел. Целовал её так, словно нет ничего важнее. Конец света, потоп, светопредставление – это без меня. И без неё. Мы заняты.

– Совсем охренели! – взвизгнул кто-то над нами. – Вы больше другого места не нашли, чтобы трахаться?!

Упс-с-с. Девушка подо мной дёрнулась, замерла, а затем начала вырываться. Мы вскочили на ноги, словно пружины нам в задницы кто вставил.

– Простите. Извините, – Варежка лихорадочно поправила волосы, облизнула вспухшие губы, покраснела, как помидорка на солнце, и по стеночке начала отступать. Скромница. Может, ещё и девственница?

– Подожди, – попросил я её, но от звука моего простуженного голоса она рванула так, словно перед её носом петарда взорвалась. Пугливая лань. Стройная берёза. И ножки у неё зачётные.

Я провожаю её глазами и чувствую себя похотливым козлом первой гильдии: хочется сделать что-то сумасшедшее, идиотское, чтобы её впечатлить, сразить наповал. Чтобы она смотрела на меня глазами газели, открыв от восторга рот. И тогда я возьму её тёпленькую. Сожму, впечатаюсь, вдолблюсь, привяжу к себе на всю ночь, а может, и утро. А вероятнее всего, на все выходные. Давно меня так не колбасило.

– Ты где пропал? – Рик толкает меня в плечо, и я наконец прихожу в себя. Удрала. Ладно, я её потом найду. Ещё не вечер. – Там тебя невеста ищет, скандалит. Где ты такую стервь оторвал только, Драконов?

– Она мне по наследству досталась, – туманно объясняю я, продолжая думать о своём. – Любимая дочь, наследница большого состояния. Умная. Красивая.

– Ты сейчас её сватаешь или хочешь передать по наследству мне? – хрюкнул от удовольствия Рик, иронично приподняв бровь. Видимо, рожа у меня та ещё – отмороженная. Пытаюсь не показывать вида, но мысли мои Варежкой заняты. Я строю планы, как продолжить знакомство. Но появление Тинки немного осложняет задачу. По легенде я должен невесту окучивать. Знаки внимания оказывать.

– Э-э-э. Нет, конечно. Тина – замечательная. И купле-продаже не подлежит.

Господи, что я несу? Особенно, если учесть, что её как раз «продали» как товар: наши отцы договорились поженить старшеньких заочно, не спрашивая ни разрешения, ни мнения. Свели, как собак на случку, в ресторане и поставили перед фактом. Что Тину, что Диму – брата моего Драконова-старшего.

Думаю, историю эту как семейную легенду будут передавать из уст в уста грядущим поколениям. Тем более, что Димка женился на Нике и уже в молодом семействе ждут пополнения. А мы с Тинкой всё так и застряли в отношениях «жених и невеста». И, странное дело: старики как-то поутихли, угомонились. А нам это только на руку.

– А, ну-ну, – смотрит на меня свысока Рик, мерзко ухмыляется и, показывая пальцем на рот, делает замечание: – Тогда помаду вытри. А то как бы тебя твоя замечательная на немецкий крест не порвала.

Вот гад. Я бы мог и в помаде выйти – без вопросов, но решил, что не доставлю Риканову столько удовольствия. Ибо Тинка не из тех, что тактично молчат или делают вид, что не видят. Даже если я ей безразличен, она ни за что не упустит возможности выпить литр моей драгоценной драконовской крови.

– Ну, наконец-то! – чересчур бодро восклицает моя прекрасная невеста. – Я уже думала, ты сбежал, наплевав на честь и совесть.

– Что ты, дорогая, – галантно целую Тинкину руку, – тот, кто осмелится в твою сторону совершить плевок, не доживёт до завтрашнего утра. И прошу тебя, о, моя прекрасная леди, сегодня без выкрутасов, угу? В последний раз ты была чересчур активна, слухи о твоих легендарных подвигах долетели до ушей великого отца твоего, и снова папа грозились тебя немедленно замуж выпихнуть.

– Пф-ф-ф! – фыркает пренебрежительно Тинка. – Я как бы уже не боюсь. Ты ведь меня подстрахуешь, правда?

– Папа Лунин выразил мнение, что я не способен с тобой справиться, а поэтому он активно ищет жёсткого, властного кандидата, который быстро приведёт тебя в чувство.

Тинка скисает, как молоко на жарком солнце. Забавно наблюдать за сменой эмоций на её лице. Это самое яркое и захватывающее шоу. Ни у кого не видел столь выразительной и говорящей мимики.

– Скажи, что ты пошутил, – кусает губы моя несчастная невеста. Жаль, в клубе нет роты солдат. Тинка разжалобила бы всех и, уверен, целая толпа идиотов пошла бы, не задумываясь, защищать её честь, если бы она пошевелила прекрасным пальчиком и дала команду «фас!».

– Какие шутки, Лунина? Ты уже израсходовала все свои бессмертные жизни и контрольные выстрелы в голову. Терпение родителя не безгранично.

– И что ты предлагаешь? – смотрит она задумчиво мне в глаза. От её «горя» и следа не осталось.

– Предлагаю вести себя скромнее. Не напиваться. Не отплясывать на столах. Не демонстрировать народу нижнее бельё. И не рассказывать всем имеющим уши, что я тебя не люблю, что я предатель и сволочь. Список продолжать?

– Ты-таки нашёл способ вынести мне мозг, – вздыхает она и картинно встаёт в позу «рука-лицо». – Я думала твой брат зануда. Оказывается, ты тоже недалеко ушёл, Драконов. А такой был милый мальчик без башки.

– Я повзрослел, – почему-то её слова злят меня. Да, я никогда не был подарком, увы. Но по сравнению с этой сумасшедшей я чувствую себя почти ангелом.

Я ищу глазами Варежку. Но она как сквозь землю провалилась. Неужели удрала? Вот досада. И от этого настроение портится у меня ещё больше.

– Илюш, а может, секс-терапию? – лукаво заглядывает мне в глаза моя драгоценная невеста.

– Я подумаю над этим, – смотрю на неё из-под ресниц и обвожу большим пальцем контур её идеальных губ.

Варя

Я оставила этого мерзавца после уроков. Имею полное морально-педагогическое право. И, пока он пыхтел над заданием, яростно дёргал себя за рыжие вихры и сравнивался цветом лица с кумачом, неожиданно всплыло то, что все выходные я пыталась запихнуть подальше вглубь себя.

Из «Алых парусов» я позорно сбежала. Вылетев из коридорчика, стремительно и целенаправленно прошагала полустроевым шагом к бару. Нинку определила по яркому васильковому платью и по знакомому хихиканью – такое ни с чем не спутаешь.

Я вырвала из рук ошалевшей подруги какую-то зелёную дрянь в бокале, выкинула оттуда трубочку, выпила залпом, поймала очень мужской взгляд этого… как там его… Пилона на своих, видимо, очень живописных губах, схватила сумочку и заявила, что уже наотдыхалась, устала и хочу домой.

Нинка строила обезьяньи рожи своему подельнику Сене, но он оказался парнем сообразительным. Видимо, знатоком женских лиц. Поддерживать мою подругу в желании заякориться и осесть в этой гавани надолго не стал. Вместо этого галантно одолжил у меня, взволнованно- неадекватной, телефон, и вбил туда свой номер.

– Я позвоню? – не спрашивая, а утверждая. Я кивнула, лишь бы он отвязался. На тот момент я мечтала выдернуть Нинон из-за стойки. Мне нужен был поводырь: отсутствие очков могло сыграть роковую роль: я плохо ориентировалась в пространстве, особенно в темноте и, боюсь, могла бы влипнуть в какую-нибудь историю. Или наткнуться снова на этого… который там…

От одних мыслей о Нём у меня подкашивались ноги. Я вообще не понимала, что со мной. В ушах звучал его хриплый низкий голос, а губы горели и пульсировали от поцелуев, которые понравились мне так, что, если бы не нервный кто-то, я бы отдалась, не раздумывая, прямо там, на полу. Полное и умопомрачительное бесстыдство, на которое я, казалось, вообще не способна. Но всё когда-то случается первый раз.

Нинка, наверное, что-то такое узрела в моём лице. Не стала больше спорить, отлепила свою задницу от барного стула и, подхватив меня под руку, попыхтела рядом.

– До встречи, Сеня! – проорала она, небрежно помахивая ладонью. – Увидимся!

Эти её слова ещё больше убедили меня, что господин стриптизёр – подсадная утка Миргородской.

– Что-то случилось? – Нинка заглядывала мне в лицо, пытаясь понять, что за спешка, когда нет боевых действий.

– Я упала и разбила очки. Прости, испортила вечер. Но когда я не вижу, я чувствую себя несчастной, ты же знаешь.

Я не стала ей рассказывать о поцелуе с незнакомцем. Не стала распространяться про дрожь в коленках. И почему меня потряхивало в такси, тоже не стала объяснять. Было бы смешно, если б я рассказала, что совсем голову и стыд потеряла. Это я-то. Бревно в миссионерской позе. Да она меня живьём сожрёт.

Субботу и воскресенье я провела в заботах – купила линзы и устроила генеральную уборку, чтобы Витюшино присутствие свести на «нет» и от ненужных мыслей избавиться. И мне почти удалось вытряхнуть из себя романтическую чушь, что родилась мгновенно и взыграла мощно, как инстинкт размножения.

В общем, мне удавалось балансировать. И я почти пришла в себя. Ну, не считая грёз на ночь. Я же девочка? Могу же я мечтать, в конце концов? Слабый аргумент, но я цеплялась за него, как голодный за кусок хлеба.

– Варвара Андреевна, я всё! – Ванька Драконов выглядит счастливым и торжествующим. Это сразу же меня настораживает. Когда у него такая рожа, лучше быть готовой ко всему.

Медленно подхожу к парте. Моя походка напоминает напряжённую иноходь зверя, готового к нападению хищника. Беру тетрадь в руки.

Всё, значит. Сделал упражнение, значит. Ну, помимо того, что он опять налепил ошибок, причём, подозреваю, часть из них специально, он ещё и фигвам пририсовал внизу. Фигу то есть. Кукиш. Накось, выкуси, Варвара Андреевна. Беспардонный. Наглый. Рыжий. Чешуйчатый. Гад.

Я произношу про себя красочные эпитеты и пытаюсь считать до десяти. Медленно. Чтобы выдохнуть. Чтобы не треснуть ладонью по рыжему затылку. Издевается. Ну, ладно.

– По рисованию, думаю, пять. Я обязательно покажу твои художества Светлане Сергеевне. Надеюсь, она оценит, насколько ты любишь её предмет. А по русскому опять двойка. Придётся повторить правила, рассказать мне и переписать упражнение.

Я хладнокровно вырываю двойной листок из тетради, кладу перед Ванькой. И тут он понимает, что допустил стратегическую ошибку.

– Тетрадь отдайте! – требует мой любимый ученик, дерзко сверкая глазами. Угу. Давай. Ты просчитался. Прими поражение. Но Ванька проигрывать не умел – кинулся на меня, пытаясь вырвать тетрадь.

– Сядь на место! – рявкнула я, поднимая руку повыше.

– Отдай! Барби! Дура! – пытается он достать компромат во что бы то ни стало, и в этот патетический момент дверь класса распахивается. Властно и настежь. Сразу видно: хозяин жизни. Без стука, без всяких там чайных церемоний.

Красивый холёный мужик – первое, что я замечаю. И пока я на него пялюсь, Ванька успевает вырвать у меня из рук свою несчастную тетрадь.

Вошедший мужчина сверлит меня тяжёлым взглядом. Челюсти у него стиснуты так, что желваки проступают.

– Добрый день, – надо же, мы ещё и вежливые. Поздороваться решили. И тут я понимаю, что не так: Драконов затих. Вот просто преобразился. Шёлковый. Я его ещё таким ни разу не видела. Ангел и всё. Крыльев только за спиной не хватает. И сидит за партой ровно, и спинку держит правильно.

– Здравствуйте, – отвечаю, пытаясь сообразить, в чём дело, но, видимо, от недавней борьбы у меня запоздалая реакция – не осенило сразу же, хотя всё очевидно.

– Иван Аркадьевич Драконов, – представляется этот умопомрачительный мужик, – отец вашего ученика Ивана. А вы, я так понимаю, Варвара Андреевна? Его классный руководитель и учитель русского языка?

Подкован. Выучил. Знает. Приятно. Правда, непонятно пока, чем всё закончится.

– Вы совершенно правы. Не ошиблись, – смотрю ему прямо в лицо, хотя коленки начинают трястись, как и сердце в груди. Я отчётливо понимаю, что дверь образцово-показательной гимназии сейчас как никогда стремится поскорее захлопнуться за моей спиной.

– Иван! – от такого властного голоса его подчинённые, наверное, писаются в штанишки. И этот жест рукой – резкий и требовательный. Сынишка невинно хлопает глазами и делает вид, что не понимает, чего хочет от него отец. – Тетрадь, Иван!

Драконов меньший тяжело вздыхает и поднимается со стула. Достаёт из-под пятой точки многострадальное нечто, уже мало напоминающее его рабочую тетрадь.

Иван Аркадьевич оценивает ситуацию быстро. Да там, собственно, всё прозрачно. Но я пока не совсем уверена в благополучном исходе наболевшего вопроса. Кто их, этих богатеньких, знает, готовы ли они признать виновными своих драгоценных отпрысков?

– Выйди за дверь и жди меня в коридоре, – космический холод по сравнению с этим голосом – ничто.

Ванька опять вздыхает, кидает на меня ненавидящий взгляд и уходит. Дверь прикрывает аккуратно. Ювелирно. Видимо, собирается подслушивать. Но старший, судя по всему, либо очень хорошо знает своего сына, либо у него третий глаз где-то там спрятан.

– Дверь плотно закрой, Иван.

Щёлк. Теперь я как птичка в клетке с хищником. И зверь этот куда крупнее и опаснее кота.

– Я в курсе ваших разногласий с сыном, – кивает он на изуродованную тетрадку, что лежит теперь, ощетинившись мятыми листами, на первой парте. – И слышал, как невежливо вёл себя Иван. У меня к вам предложение, Варвара Андреевна.

Вот как. Осталось только узнать, чем всё это закончится. Папа Драконов меряет меня тяжёлым взглядом.

– Слушаю вас, Иван Аркадьевич, – на удивление, мне удаётся почти спокойно произнести нужные слова.

Неожиданно Драконов меняется в лице. Почти улыбается. Я от неожиданности даже опешила. Ресницами – хлоп-хлоп, как кукла.

– А вы молодец. Другая бы на вашем месте уже б поспешила на мальчишку нажаловаться. Он не подарок, знаю. Но меня не устраивают ни его результаты, ни его отношение к учёбе. А вы, я смотрю, не только мести ради с ним после уроков сидите. Поэтому я предлагаю вам, Варвара Андреевна, подтянуть Ивана индивидуально. В свободное от работы время.

Можно подумать, я этого не делаю. Но я рот не успела открыть, чтобы объясниться.

– Я предлагаю вам репетиторство. Индивидуальные оплачиваемые занятия с ребёнком у нас дома.

Ы-ы-ы… Это что сейчас было?..

Илья

Я взял больничный. С понедельника.

В субботу закономерно проснулся с дикой головной болью, ощущением, что по мне рота солдат в подкованных сапогах прошагала, и с женской голой ногой на бедре.

Тинка спала, как ангел. Тихая, красивая, беззащитная. Не знаю почему, но вот в эти моменты я прощал ей всё. Хотелось спрятать её от всего мира и защитить – нежную и такую ранимую.

Во сне она потянулась ко мне за поцелуем. Потёрлась щекой о плечо, переплелась ногами покрепче.

– Тин, плохая идея, – прохрипел, пытаясь осторожно отлепить её от себя.

– Почему плохая? – промурлыкала она, прижимаясь всем телом ещё плотнее.

Чёрт. Я чувствовал себя разбитым и больным. Но одна часть тела не вписывалась как-то в общую картину полного состояния нестояния.

– Я простужен. Заболел, – пытался сопротивляться её рукам, которые, как у богини Кали, ощупывали меня везде, куда доставали.

– Значит, будем лечить, – провела она языком от середины груди до пупка, и я сдался. Позволил ей творить со мной всё, что только она пожелает. Закрыл глаза и отдался ощущениям.

Её пальцы теребили мои соски, тело тёрлось по всей длине – мягкая бархатная кошка с нежной кожей вместо шерсти. И руки мои не остались равнодушными – касались её, гладили по бокам, сжимали ягодицы.

Довольный стон вырвался из Тинкиной груди. Она прогнулась и, захватив в кулак мой член, погладила его как малыша. Член приветливо ткнулся головкой в её пальцы. Полусмех сменился всхлипом, когда она точным движением насадилась сверху. Медленно, с оттяжкой, давая возможность стенкам влагалища разойтись и принять мой вполне приличный размер. До упора. О, да.

Она замерла, а я, не в силах с собою совладать, следил за ней из-под ресниц. Чувствовал, как она томительно сжимается там, где мы с ней слились слишком плотно. Видел, как подрагивали мышцы её подтянутого животика. Как руками она оглаживала свои груди, пощипывая за соски, пока они не налились и не стали твёрдыми на вид.

Кто из нас качнулся первым – не понять. Может, одновременно. Тинка двигалась красиво. И лицо у неё, озарённое страстью, прекрасно. Можно любоваться вечно: на белый лоб падала рваная чёлка, глаза прикрыты – она вся во власти чувственной неги. Не манерничала и не пыталась принять наиболее выгодные позы. Ей это ни к чему. У неё лишь одна цель – получить удовольствие. Может, поэтому весь её вид завораживал. И пылающие щёчки, и полуоткрытый рот. И дыхание ритмичное заводило до мушек в глазах. И лёгкие стоны возбуждали до предела.

Её хочется ублажать. Позволить раскачаться до нужного темпа. Вначале она двигалась медленно, затем всё быстрее. И вот она уже наклоняется низко, упираясь руками мне в плечи. Я не мешал ей, лишь подразнивал соски кончиками пальцев да двигал бёдрами, когда она насаживалась полностью, обволакивая меня плотным горячим кольцом своего естества.

Темп всё ускорялся и ускорялся. Я видел – она очень близко, близко к пику. Сейчас главное не сбить её, не нарушить её внутренний ритм. Отрывистые стоны становились громче, пока не превратились в один протяжный звериный рык. Тинка всегда кончала бурно, страстно – её коготки уже оставили отметины на моих плечах. Плевать.

Мне умопомрачительно горячо от её оргазмических конвульсий, и пока она содрогалась и, дрожа, затихала, я вдавился в неё бёдрами, бился в желании догнать и получить осколок своего удовольствия.

Горячее потное тело уже не ломило. Напряжённые мышцы улавливали каждое её движение. И я хочу, чтобы ей было хорошо. Ещё лучше. От меня, от моего напора. Теперь я управляю ею: насаживаю, сжимая ягодицы пальцами.

– А-а-а-а! – кричит она, выгибаясь луком, обнажая шею, на которой бешено бьётся синяя жилка, и снова сжимает мой член конвульсивно, до сладкой боли. Ещё несколько толчков – и я выдыхаю шумно, толчками, наконец-то освобождаясь. Оргазм скручивает меня в пружину, и я опрокидываю её на постель, подминаю под себя, чтобы сделать ещё несколько движений в порыве страсти и острого удовольствия.

Я лежу на ней, придавив всем своим весом. Но Тинка не сопротивляется – ей нравится. Она балдеет, когда её сжимают в крепких объятиях.

– Ну, вот. Видишь, – целует она меня в макушку. – А то, «плохая идея, плохая идея». Ещё несколько таких заходов – и вся гадость из тебя выйдет.

Заботливая моя. Жалостливая. Доктор Айболит, у которого от всех болезней – одно универсальное лекарство.

Я не хотел больше никаких заходов. Мечтал остаться один. Натянуть одеяло на голову и отлежаться. Но от неугомонной Тинки открутиться не так просто. Она напоила меня чаем. А потом сделала минет. А затем завела и, взяв на слабо, заставила трахнуть себя в душе, стоя, а потом ещё раз в постели.

Когда за ней закрылась дверь, я, опустошённый, слабый, позвонил бабушке, дождался её приезда с лекарствами, а затем малодушно запер дверь на засов и отключил телефон.

К понедельнику я почти очухался, но решил взять тайм-аут. Никогда не отличался трудоголизмом и желанием умереть, но выполнить положенную работу.

Но телефон я включил всё же зря. Как только я это сделал, тут же позвонил отец.

– Во вторник жду тебя к шести. Не опаздывай и не выдумывай никакие отговорки. Я знаю, что ты болен и на больничном. И знаю, что всё не смертельно. Поэтому, будь добр.

Иногда я бунтую и посылаю папку подальше. Но если у него такой голос и тон, лучше его не драконить. Ладно, не рассыплюсь. Тем более, мне действительно сносно уже.

Но чтобы не искушать судьбу, я бегу из собственной квартиры, как преступник. Есть только одно место в этом мире, где я могу спрятаться и знать: бабушка ни за что не выдаст меня на милость неприятелю.

– Жениться тебе пора, – вздыхает она тяжко, ероша мой чуб. – Одно бегаешь, прячешься, бедокуришь. Тебе почти двадцать семь, малыш. Надо бы уже определиться.

– Как встречу единственную и неповторимую – так и сразу, – честно прикладываю руку к сердцу и смотрю на ба преданно-искренним взглядом. – Ты ж понимаешь: душевная драма. Нику у меня умыкнули, а попробуй найти ещё одну такую же: умную, красивую, добрую.

Бабушка Ася не тот человек, которого можно разжалобить. Она поднимает указательный палец вверх и трясёт им, как перстом судьбы, перед моим носом:

– Беда в том, что Ника не твоя девочка изначально. Там всё ясно было с первого взгляда. И беда в том, что никогда не нужно искать ещё одну такую же. Попомни мои слова. Твоя тебя сидит, дожидается, как ночь солнца, чтобы стать утром. И только не говори мне о той вертихвостке, что приходится Нике сестрой. Тоже не твоя. Красивая, умная, но такая же шальная, как и ты. Ей бы построже кого. Чтоб – ух-х-х! – в кулаке держал! А вы только лбами бараньими с ней стукаетесь. Два разгильдяя!

Бабулю Асю понесло не на шутку. Но я ей всё прощаю. Она заменила мне мать. Вырастила. И не особо сопротивлялась моей дури. Приспособилась. Привыкла к джинсам и пирсингу. К бритым вискам и татухам. Не поощряла, но смирилась с моей любовью к быстрой езде.

Она бесстрашная, баба Ася. Настоящая Драконова мать. Я никогда не перестану ею восхищаться. Может, потому, что она единственная знает меня, как никто другой. Со всеми минусами и плюсами. Со всеми страхами и бравадой. Она мой личный рентген и совесть. И только ей я могу доверять. К сожалению.

– И ещё, – бабуленция поджимает строго губы. – К отцу завтра поехать надо. Хватит уже бегать, как обиженному щенку. И ты вырос, и папа твой повзрослел. А всё никак не поладите.

Опа. Тяжёлая артиллерия? Интересно, зачем я так сильно-сильно понадобился отцу завтра, что он даже бабулю подключил?..

Варя

– Послушайте… – я лихорадочно вспоминала имя-отчество Драконова-старшего и, к своему позору не могла вспомнить – вылетело из головы от неожиданности.

– Иван Аркадьевич, – видимо, по лицу понял мои затруднения папуля Ваньки. Какой чуткий, а главное – внимательный мужчина!

– Послушайте, Иван Аркадьевич. Думаю, вы немного не поняли сути наших разногласий с вашим сыном. Дело в том, что я и так занимаюсь с ребёнком, заметьте, совершенно бескорыстно в послеурочное время. Но, плотно общаясь с вашим мальчиком уже второй год, подозреваю, что он… эээ… немного лукавит. И не так безнадёжен, как хочет казаться.

– Другими словами, – ловит налету мой эзопов язык проницательный папулька, – он издевается, а, говоря по-современному, троллит вас, Варвара Андреевна.

И вот тут на меня напал ступор. Я пыталась что-то сказать, но, как говорят в народе, – ни тпру ни ну. Слова не могла выдавить в ответ. Что-нибудь достойное брякнуть, чтобы совсем уж низко не упасть в глазах дорогого родителя.

– Не стесняйтесь, – подбадривает меня Иван Аркадьевич. Провоцирует, можно сказать. – Называйте вещи своими именами.

Что это? Желание посмотреть на моё истинное лицо? Услышать, как я взвизгну и начну обзывать его сына засранцем и гадёнышем? Нет, про себя я его ещё и не такими эпитетами, конечно, награждала, но никогда не позволяла себе ни оскорблять учеников, ни открыто кляузничать на них родителям.

Это ниже моего достоинства, во-первых. А во-вторых, хоть Ванька и гад ползучий, но было что-то в нём такое, что заставляло меня с упрямством тупоголовой ослицы думать, что он не так плох, как хочет казаться. Что он просто трудный ребёнок, у которого есть кое-какие заскоки, а я всего лишь не смогла найти к нему подход.

– Я в курсе его поведения. Общался с директором и другими учителями, – продавливает меня авторитетом и знанием вопроса папа Драконов. – Ваня не отличается ангельским характером, и другим учителям тоже достаётся. Но все остальные предметы он учит и получает нормальные отметки, а к вам пылает повышенной любовью. Почему-то. И яростной ненавистью к русскому языку.

Ну, вот. Сейчас он расскажет, что таким, как я, не место в образцово-показательной гимназии, что я вселенское зло, не умеющее ни преподавать, ни находить подход к ребёнку. К этому всё и велось. Наверное, и Лев Моисеевич приложил усилия, чтобы опорочить моё честное учительское имя.

Я молчу как партизан на допросе. Мне остаётся только гордо голову держать повыше. Если он ждёт, что я начну каяться, – не дождётся.

– Именно поэтому я предлагаю вам пообщаться и позаниматься с моим сыном более плотно.

Ах, да. Я и забыла о его предложении от расстроенных чувств.

– Может, вам стоит найти другого преподавателя? Более опытного?

– А вы не вполне компетентны? – прищуривает папа Драконов левый глаз, но по губам я вижу: он надсмехается. – Или у вас очень плотный график репетиторства? Так поверьте: я заплачу вам столько, что вполне можно подвинуть толпу желающих и освободить время для Вани.

Я позорно молчу, но он улавливает моё колебание и спешит ставить точку в нашем нелёгком разговоре.

– Вот и прекрасно. Думаю, мы договорились. Вторник и суббота – с трёх до пяти, четверг – с четырёх до шести. Будьте пунктуальны. Вас будет забирать водитель, и, надеюсь, в ближайшее время с русским языком у нас всё наладится.

По-моему, это ловушка. Он всё продумал до мелочей, и даже время сам назначил. Он знает, что во вторник у меня методический день, а в четверг – кружок до полчетвёртого.

– Всего доброго, Варвара Андреевна. До встречи.

– До свидания, – пролепетала я ему в спину.

Вот так и случается всё. Что «всё» определить я не смогла. Чувствовала только: выльется боком мне это элитное репетиторство. А Ванька Драконов станцует канкан на моих костях, от радости высоко задирая ноги.

Домой я доползла в какой-то прострации. Сидела на кухне, уставившись в одну точку, и ворочала тяжёлые мысли. А потом разозлилась. Что, собственно, случилось? Репетиторство? Да легко, как в балете! Я Ваньке таких фигвамов нарисую, они ещё не рады будут, что связались со мной. И неплохо было б мать его увидеть распрекрасную, которая неуловимая и недоступная – даже по телефону не ответила мне ни разу. А заодно изучу, в каких условиях живёт и воспитывается мой ученик. Милый, но довольно сложный.

Вечером неожиданно позвонил Пилон. Тот, который Сеня.

– Как настроение? – голос у него – бархатный баритон, журчит ручьём горным. Я вначале и не поняла, кто это. За выходные как-то свыклась с мыслью, что всё произошедшее в «Алых парусах» – придуманная история в духе Миргородской: вроде бы что-то было, а на самом деле – больше выдумки, чем реальности.

– Э-э-э… Пилон! То есть Сеня! – выпалила я, закрыв глаза. – Я понимаю, что Нина тебя просила поухаживать за мной и всё такое. Давай ты ей скажешь, что поухаживал, в кино приглашал, розы дарил, а я не повелась. И совесть твоя будет чиста, и стараться не нужно.

Я ещё никогда не слышала, чтобы так весело и легко смеялись. Очень такой натуральный искренний смех. Я даже трубку от уха отодвинула, чтобы не оглохнуть.

– Ты решила, что Нина попросила меня за тобой приударить? – поинтересовался он, отдышавшись. – Подумала, что мы тебя разыграли?

– Ну, не то, чтобы разыграли, – уточнила я, – а договорились. Она наплела тебе, что я в печали и нуждаюсь в поддержке. И хорошо, если это будет симпатичный мужчина, оказывающий знаки внимания.

– А я симпатичный мужчина? – в голосе его интерес и ирония.

– Очень, – ответила вполне искренне.

–Вот что, Варя. С Ниной, конечно, мы давние знакомые, это правда. Но, уверяю, встретились в клубе совершенно случайно, и ни о чём она меня не просила. И если ты думаешь, что не можешь привлекать внимание мужчин, то ошибаешься. Это не так. Поэтому предлагаю забыть этот разговор. И… может, встретимся?

– Сходим в кино, и ты подаришь мне цветы. И не потому, что так Нинка приказала, – попыталась свести всё к шутке, но вышло как-то горько – у меня аж слёзы брызнули.

– Да, – снова этот совершенно потрясающий смех, от которого на душе становится легко. – И ты узнаешь меня поближе. И поймёшь, что я не тот человек, который легко идёт на поводу у старых знакомых девушек. Если бы Нина действительно предложила мне подыграть ей, я бы сказал «нет». Даже таким напористым, как Нина.

– Н-н-ну-у, – протянула я, лихорадочно соображая, – в среду?..

– Договорились. Я позвоню, Варя.

И так это многообещающе прозвучало, что я растерялась. И долго ещё сидела, крутя в руках молчащий телефон. Может, и хорошо, что Витюша слинял? Вон, жизнь, кажется, налаживается. И совершенно не вовремя в голову пролез другой, хриплый голос, от воспоминания о котором меня в жар кинуло.

А ну брысь, брысь, давай! Кыш! Долго я ещё, спрашивается, буду вспоминать мимолётную историю, что получила кодовое название «позор на кафельном полу»?

Варя

Ровно в два у меня зазвонил телефон. Незнакомый номер.

– Варвара Андреевна? – вежливый холодный голос. – Я водитель Драконовых. Жду вас у подъезда вашего дома.

Упс. Я как бы не то, чтобы забыла о занятии, но утром подумала, что понятия не имею, куда и как мне добираться. Ума не хватило даже адрес в журнале посмотреть. Мысли не возникло, что водитель заберёт меня не из школы, а прямо из дома. Вот кто-то точно не поленился уточнить, где я живу.

Водитель – двухметровый шкаф. Плечистый, с челюстью-кирпичом и глазами цвета маренго – серо-синие с льдистой корочкой Ему бы телохранителем работать.

– Валентин, – представился он, распахивая передо мной дверцу машины.

– Ну, а я, значит, та самая Варвара Андреевна, – пробормотала, устраиваясь поудобнее.

Ехали мы в гробовом молчании. Несколько минут я напрягала мозговую извилину, пытаясь придумать сносную тему для беседы – ну, невозможно ж вот так молчать всю дорогу, но кроме дурацкой фразы: «Какая прррекрррасная погода» на ум ничего не приходило. А стоило только кинуть взор на лицо водителя, как даже дурацкие мысли позорно покинули мою отягощённую интеллектом голову. Лучше молчать, да. Может, он киллером подрабатывает. Купит его Ванька, кокнет меня этот Святой Валентин и прикопает где-нибудь под кустиком.

Пока я яростно фантазировала, мы приехали. Особняк. Нет, дворец. Короче, мне так не жить. Мда, почему бы Ваньке мне кукиши не рисовать? Вполне хороший символ учительской доли. Но не будем унижаться. Мы бедные, но гордые. Вот.

И первой встречает меня в этой резиденции небожителей мадам Драконова собственной персоной. Но, видимо, моё появление для неё – неожиданность. Я вижу это по её застывшему лицу.

Красивая, огненно-рыжая, как и Ванька. Или Ванька, как она, точнее. Холёная и молодая. Я-то думала, судя по папе, сынок – поздний ребёнок, а оно – вона что.

Александру Николаевну видеть мне не довелось ни разу, но то, что это она, жена папы Драконова, сомнений нет. Наблюдает за мной брезгливо. Плотно сжав губы. И ноздри её подрагивают, словно я дурно пахну.

– Кто вы такая и чем обязаны? – если бы голосом могли убивать, сейчас бы у её ног валялся мой трупик.

Ну, она же должна понимать, что просто так за их высокие заборы я попасть не могла никак? Тут, наверное, даже мухи по паспортам летают.

– Здравствуйте, Александра Николаевна. Меня зовут Варвара Андреевна, я учитель русского языка и литературы, а также классный руководитель вашего сына.

– И это я попросил Варвару Андреевну позаниматься с нашим сыном дополнительно.

Вынырнул откуда-то папа Драконов, на ходу застёгивая запонки на белоснежной рубашке. Хорррош. Ур-р-р-р!

Видели бы вы её лицо. Наверное, на моём она поймала восхищение в адрес собственного мужа и замерла, как анаконда перед броском. Я так и представила, как мадам Драконова заглатывает меня целиком.

Парочка обменивается такими огненными взглядами, что они красноречивее слов. Вслух супруги ничего не произносят, но мне хочется попятиться и выйти вон. И не возвращаться сюда никогда. Кажется, они в контрах, а тут ещё и я со своим русским языком.

– Пойдёмте, Варвара Андреевна, я провожу вас в комнату сына.

Как любезно. А я думала, не барское это дело. Слуги таким занимаются. К слову, слуг и не видно. Но они имеются. В таком огромном доме без помощников не обойтись. Я почему-то представила, как рыжая красотка Драконова на коленях пол моет, и стало мне смешно. Еле удержалась. Нервное это всё.

– Иван, – отпрыск на строгий папин голос реагирует мгновенно.

Ванька сегодня бледный и линялый. И тихий чересчур. Стоит навытяжку, словно кол проглотил. И мордочка у него такая постная, что мне становится его жалко.

Ну, да. Вот такая я дура: он столько крови моей выпил, а я стою сейчас и чувствую себя виноватой. Этот момент мог стать бы моим триумфом, а стал чуть ли не самым горьким поражением.

– Надеюсь, ты всё понял, – давит на него Драконов-старший, недобро сверкая глазами.

Ванька бледнеет до синевы. Веснушки на его лице проступают отчётливо. Уши пылают.

– Иван Аркадьевич, – прошу я тихо, – можно, мы дальше сами?

Он смотрит на меня тяжёлым взглядом и уходит со словами:

– Если что, я рядом.

И звучит это зловеще. Вот уж не думала, что мальчишку так тиранят дома. Странно как-то.

– Ненавижу! – выдыхает сквозь стиснутые зубы Ванька, как только за отцом закрывается дверь, и смотрит на меня с такой яростью, что я понимаю: он сейчас устроит козью морду и мне, и несчастному русскому языку.

Он так и стоит посреди комнаты со сжатыми кулаками. Костяшки пальцев белеют, как игральные кости. Точечек только на них не хватает.

Я делаю несколько шажков, осматривая комнату. Очень хорошая пацанская комната. Сделано с любовью, как говорят. Богато, но не по шнурку. Нет идеальной чистоты и солдатского порядка. Валяются вещи. Груша боксёрская висит – маленькая такая, детская. Компьютер, конечно же, стол тетрадями, учебниками завален. И я решаюсь. Если не сейчас, то потом никогда.

– Поиграть хочешь? – Ванька смотрит на меня недоверчиво. Он с толку сбит. – Не в компьютерную игру, конечно, но, может, тебе понравится?

Я подхожу к столу и начинаю перекладывать его вещи. Тетради в одну сторону, книги – в другую.

– У тебя есть альбом? А ещё мне нужны ножницы, карандаши, фломастеры, клей.

Ванька вздыхает и с видом опытного знатока и по совместительству фокусника выуживает всё перечисленное.

Решение пришло спонтанно. Мне сейчас важно, чтобы он оттаял. Не могу его видеть таким. Я не смотрю на него. Я занята очень важным делом. Рву листы из его шикарного альбома. Режу на прямоугольники. Не спешу. Любовно закругляю края, рисую рамочки фломастерами. За плечом пыхтит Ванька, но я не обращаю на него внимания.

– И что вы делаете? – интересуется он, делая вид, что ему скучно. Брезгливо морщит нос, совсем как его мамашка.

– Мы будем играть в карты, – сообщаю, заглядывая в карие глаза. – Но не простые, а волшебные.

Ванька скептически кривит губы. Ну и пусть. Я тоже не собиралась в игры играть, но сейчас не вижу другого пути.

Когда часа через полтора папа Драконов заглянул в дверь, мы с Ванькой ползали по полу, отвоёвывая друг у друга карточки со слогами, из которых составляли слова. Раскрасневшиеся в пылу нешуточной битвы, мы не сразу сообразили, что в комнате нас уже не двое.

– Сдавайся, Драконов! – хохочу я как Мефистофель.

– Ни за что! – пыхтит мой ученик и бессовестно захватывает в плен побольше вариантов, чтобы укрепить свои позиции.

– Я вижу брешь в твоей защите! Стена сейчас рухнет, потому что там слово с ошибкой! И мои воины войдут в твою крепость!

– А если так? – находит Ванька верное решение.

– А если так, то мы осаждаем! Рано или поздно твоя армия сделает ошибку, и мы ворвёмся победителями!

Наверное, никто ещё не видел у грозного Ивана Аркадьевича такого лица.

– Что здесь происходит? – спрашивает он, оглядывая «поле боя».

Я стою на коленях. Я сдуваю упавшую прядь с глаз и поспешно заправляю её за ухо. Пытаюсь оправить блузку и юбку. Мда, как-то мы увлеклись.

– Не мешай, пап! – Ванька весь в азарте, и пока я растерялась, отвоёвывает ещё несколько карточек.

– Гм-кхм, – почёсывает старший бровь и заинтересованно осматривает наши слова-сооружения. – Вот здесь у тебя…

– Не надо, пап, я сам! – сердится Драконов и лихорадочно пытается составить ещё несколько слов, пока мои «войска» дезориентированы. Укрепляет позиции, «стены замка», так сказать.

– Да нет же, – вдруг возражает папулька и… опускается на колени рядом с сыном. – Чушь собачья, ты что, не видишь? Нет такого – «кантингент». Есть «а-гент» и «кон-тин-ент». И «контингент» есть, кстати. Кон, а не кан.

– А «кан» тогда куда? – вырывает Ванька карточку из отцовских рук

– Кан-ал? Вул-кан? Тара-кан? – гадает папа и хищно поглядывает на мои баррикады и нехилую осаду.

– Не отдам! – закрываю я свои кровью и потом отвоёванные позиции раскрытыми ладонями. – И вообще, двое на одну – нечестно.

– На войне, как и в бизнесе, все средства хороши, – холодно возражает папуля, и по его расчётливым глазам я вижу, что сейчас начнётся «отжимание» моей собственности.

Возразить я не успеваю. Как-то не до того мне становится. В открытых дверях стоит Александра свет Николаевна и прожигает меня таким взглядом, что в груди сердце сжимается в нехорошем предчувствии.

Как долго она за нами наблюдает? И почему мне кажется, что это война? И она сделает всё, чтобы жизнь моя перестала быть томной?..

Илья

Они ругались – отец и его жена Сашка.

– Иван, я не хочу больше видеть её в нашем доме! – шипела рассерженной тигрицей огненная «мачеха» – бывшая одноклассница старшего брата Димки. – Это моветон – приводить в дом учителя да ещё классного руководителя ребёнка! Если тебе так приспичило нанять репетитора, мог бы посоветоваться со мной, я бы подобрала Ванечке лучшего педагога, а не эту… проходимку!

– Ну, у тебя было предостаточно времени, чтобы и в школу сходить на собрание, и успехами единственного ребёнка поинтересоваться, и репетитора нанять такого, который бы тебе по душе пришёлся. Но ты всего этого не сделала, хоть и торчишь сутками дома и ничем иным не обременена. Я нашёл время, чтобы посетить школу и сделал выбор, подобрав ему лучшего учителя.

Отец делает акцент на слове «лучшего», а это значит – Сашка проиграла. Ей вообще не стоило рот открывать. С отцом не спорят. Отцу внимают и кивают. Но госпожа Драконова – бессмертная, поэтому спорит.

– Лучшего?! Это она-то лучшая?! Да она из яйца только вылупилась, не знает, что такое индивидуальный подход! И её профессиональные качества вызывают сомнения! Ни опыта, ни имени!

– У Варвары Андреевны будет и опыт, и имя, поверь, – и звучит это так зловеще, что даже мне хочется поёжиться. – Я разбираюсь в людях.

– Ну да, – язвит неожиданно горько Сашка, – молодая, перспективная. На свежую кровь потянуло, Драконов? По старым меткам, так сказать?

Батюшки! Да она же ревнует! И мне срочно захотелось увидеть чудо педагогической науки, из-за которой сыр-бор.

О чём старшее поколение спорит дальше, я уже не слышу: по широкому коридору на цыпочках бесшумно скользит фигурка. Я видел её дважды: на входе в клуб «Алые паруса» и в полутёмном коридоре, когда падал, лежал, целовал. Варежка. Убейте меня, но я узнал её сразу. Моментально.

Тело быстрее мозгов. По крайней мере, моё. Я ещё подумать ничего не успел толком, как кинулся и прижал её к стене.

– Ты что здесь делаешь? – я вжимался в неё с наслаждением. Пахла она чудесно: смесью парфюма, горячего тела и неожиданно осени, что заблудилась в её густых волосах на прямой пробор. Тёмно-коричневая патока с глубокими оттенками рыжины. Я помню тяжесть её прядей у себя в руке.

– Пустите! – затрепыхалась она как рыбка, выброшенная из воды. – Что вы делаете?

– Варежка, – позвал я её и приподнял подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза.

– Варвара Андреевна! – рявкнула девушка, ударила меня по рукам и двинула кулаком в грудь. И я отпустил. Сделал пару шагов назад. – Попрошу впредь обращаться ко мне по имени отчеству и не позволять себе лишнего!

Бог мой. Училка. Я завёлся так, что впору охладитель в трусы засунуть. О, да. Этот строгий колючий взгляд. Эта почти классическая блуза и юбка-карандаш. Столько достоинства, грации, праведного негодования. Правильная хорошая девочка. Но я помнил поцелуй с ней. И стон. И пальцы на бритом затылке. И тело, что изгибалось подо мной дикой кошкой.

Я помнил, а она нет. Не притворялась. Не делала вид, что видит впервые. Не узнала. Забыла. Вычеркнула из памяти. Ну, ничего, я освежу её воспоминания – обязательно. Теперь она от меня никуда не убежит.

– Илья Иванович Драконов, – учтиво склоняю голову, заложив обе руки за спину. – Средний сын Ивана Аркадьевича. А вы, я так понимаю, та самая учительница, репетитор, которую для Ваньки наняли.

– Да, – она смотрит на меня подозрительно. У неё два плюс два не сходится. Ну, надо помочь человеку в беде.

– Вы простите. Я спутал вас с другим человеком.

Она кивает мне по-королевски. Прощаю, мол, неразумный. У меня дико чешутся руки – хочется притронуться, смять, подчинить, увидеть страсть в её глазах. Она как наваждение – половодье, что переполнило реку моей жизни.

– Варвара Андреевна! – несётся по коридору Ванька. – Вы забыли! – пёстрый шарф змеёй скользит в руках брата. – Илюха! – переключается он на меня. – Привет!

Я подхватываю его на лету, мы шутливо боремся, а затем истинный сын своего отца оглядывает меня подозрительно и щурит лукавый глаз:

– А чего это ты заявился? Опять папа стружку снимать будет?

О Варваре Андреевне он забыл напрочь и шарф так и не отдал. Осторожно забираю аксессуар из его рук. Вот только обсуждений моего разгильдяйства при девушке, которую я решил склеить, мне не хватает.

– Нет. У нас перемирие и стратегические планы. И вообще я решил почаще к вам приезжать.

– Ура! – ликует младший брат, а я вручаю шарфик его драгоценной учительнице.

– Прошу, – снова склоняю голову. – Я провожу вас. Тут легко запутаться и потеряться. А вы здесь впервые, я так полагаю?

– Я сам, – неожиданно хмурит брови брателло и решительно берёт руку Варежки в свою. – Пойдёмте. Её дядя Валик домой отвезёт, – с каким-то мстительным злорадством объявляет он мне и тянет Варю за собой. И тут я понимаю, что собственничество у Драконовых – семейная черта. Видимо, от предков чешуйчатых передалась по наследству.

Варежка для меньшего то, что обозначают кратким, но ёмким словом «моя!». Любит он её или не любит, вероятно, даже ненавидит или терпеть не может – не зря уже второй год тянется история с его патологической безграмотностью и целой вереницей двоек, которую наставила ему «противная Барби дура». Так – догадываюсь я – братишка ласково называл именно Варвару свет Андреевну. И вот она нынче во плоти – легендарная личность, занимающая первые строчки хит-парада Ванькиных россказней про школу.

Одно плохо. Я тоже успел для себя произнести собственническое «моя». Так что брату меньшему придётся поделиться. В безраздельное пользование он мне её не отдаст, я так понимаю.

Я вижу, как выскакивает Александра из библиотеки, где они с отцом скандалили при открытых дверях. Тихо, конечно, но я-то подслушал. Мог и кто-то другой их поймать. Ванька, к примеру. Незачем ребёнку все эти распри, ревность, подозрения. У них и так в семейке не тишь да благодать.

У «мачехи» рыжие волосы дыбом, грудь колесом, лицо красное, а каблуки она в покрытие напольное вдавливает так, что могут дыры остаться. Фурия. Бестия. Сумасшедшее торнадо. В такие моменты я думаю о том, как отцу все эти годы удавалось сладить с таким явно буйным темпераментом. Горячая штучка. Жаль только, энергия даром пропадает.

Честно говоря, я думал, она на Варежку нападёт. Гадость какую-нибудь скажет. Я вижу, как крепче сжимает Варину руку Ванька. Интересно: он готов её защищать? Но Сашка, мазнув по нам взглядом, шагает мимо. Ну, это и к лучшему. Пусть пар свой в другом месте спустит.

Я иду следом, как приклеенный. Даже не задумываюсь, почему делаю это. Почётный эскорт, блин. Дверь эта парочка открыть не успевает – она сам распахивается и Варвара свет Андреевна по инерции впиливается в широкую грудь вошедшего.

– Простите, – привычно извиняется она и поднимает глаза.

– Варя?!

– Ой… Сергей Александрович? А вы что здесь делаете?

Варежка счастливо хлопает ресницами и лучезарно улыбается.

– Хотел спросить то же самое, – бормочет мой двоюродный брат и бережно хватает её за руки. Сжимает нежно её ладони и оглядывает Варю с ног до головы взглядом, в котором сквозит восхищение.

Я чувствую, как, взрываясь и бабахая, летят к чёрту предохранители в моей башке. Ненавижу. Всеми фибрами души ненавижу!

Варя

Вот так встреча! Будь я менее сдержана, запрыгала бы на месте, как девчонка.

– Ва-а-аря-а-а, – смакует он радостно моё имя, и в глазах его зажигаются огоньки. – Как ты выросла, девочка! А ну, покрутись! – приказывает полушутя, но я не жеманничаю, а, счастливо смеясь, делаю медленный поворот вокруг своей оси.

Сергей Александрович с удивительно вкусной фамилией Шорох. Когда-то я произносила её на все лады, прислушиваясь к завораживающему звучанию: шорох, шурх, ш-ш-ш…р-р-р… Что уж греха таить: примеряла в детских мечтах, как каждая девчонка примеряет на себя фамилию своего избранника, как фату. Сергей Александрович Шорох – моя первая любовь, принц моих девчоночьих грёз, недосягаемая звезда, до которой я однажды поклялась достать.

Он с такой нежной бережностью сейчас держит мои руки, что хочется расплакаться. Сколько прошло лет? Четырнадцать! С ума сойти! Мне было тогда, как Ваньке. А Шорох казался взрослым и недосягаемым, как небесное светило. И только сейчас я понимаю: он был молодым студентиком, мальчиком практически. Сколько ему сейчас? Тридцать два-тридцать три? Всего каких-то семь лет разницы. Почти стёртая граница. Наверное, он тоже об этом думает.

– Надеюсь, теперь ты перестанешь называть меня по имени отчеству. Нужно однозначно выпить на брудершафт. Ты так и не ответила, как попала сюда.

Ответить я не успеваю.

– Варвара Андреевна – моя учительница, ясно? – Ванька Драконов, мой персональный кошмар последних двух лет, резко выбивает из больших ладоней Шороха мои заграбастанные руки. – Мой репетитор по русскому, понятно?

Сергей Александрович в комическом ужасе поднимает вверх обе руки, давая понять, что сдаётся.

– Вы простите, – извиняюсь я дополнительно ещё и взглядом, – но брудершафт и шампанское когда-нибудь потом. Сейчас мне нужно идти.

– Ну, зачем же? – стреляет мне в спину холодный Драконовский голос Ивана Аркадьевича. – Оставайтесь, Варя, на ужин. Вы почти что член семьи теперь.

Я растерянно оборачиваюсь. Не слишком ли стремительно я стала «почти членом»? И пока я придумываю достойный ответ, чтобы отказаться, Сергей Александрович решает меня добить окончательно:

– Кстати, Варя, – спрашивает он в абсолютной тишине, где слышно только, как рассерженным ёжиком сопит мой ученик Ванька, – ты ещё не передумала выходить за меня замуж?

Я краснею, как ошпаренный рак, со свистом хватаю открытым ртом воздух, слышу, как одновременно вскрикивают Ваня и почему-то Илья – средний Драконов, на которого я стараюсь не смотреть с тех пор, как он беспардонно зажал меня в коридоре.

– Замуж? – хищно поводит носом папуля Драконов. – Тогда вы обязаны остаться на ужин, Варя. Заодно я хочу услышать историю, почему или как вы до сих пор не окольцевали Сергея, гкхм, Александровича.

У меня голова кругом. Я уже ничего не понимаю.

– Что здесь происходит? – спрашиваю слабеющим голосом, полностью дезориентированная и растерянная.

– Семейный ужин, – разводит руками Сергей Александрович.

– А вы тоже часть этой семьи? – как-то не укладывается ни одна шпала в моей голове.

– Часть, часть, – зловеще и даже с затаённой угрозой подтверждает Илья. – Он тоже Драконов.

Драконов?.. А как же Шорох?..

Наверное, все вопросы у меня на лице написаны. Сергей Александрович снова разводит руками и комично ломает бровь.

– Я всё объясню вам, Варя, – вздыхает он сокрушённо и снова берёт меня за руку. – Оставайтесь. Будет весело.

Я уже хохочу. И больше всего мне не хочется оставаться в этом доме. Сбежать – самая трезвая и правильная мысль. Но мнения у меня уже никто не спрашивает. С двух сторон, оттеснив Ваньку, берут моё тело в оборот Иван Аркадьевич и Сергей Александрович – два высоких широкоплечих шкафа. Сзади вышагивает немного проигрывающий им в росте Илья. И хвостом плетётся Ванька.

В таком составе мы и вваливаемся в столовую или как там называется этот почти тронный зал. Да почему почти? Тронный и есть: во главе стола вполне себе царственное седалище с высокой спинкой, резными подлокотниками.

Драконовская жена, Александра Николаевна, покрываясь красными пятнами, кидает на меня пламенные взгляды, но то ли вежливость не позволяет ей нескромные вопросы задавать, то ли в зобу дыханье спёрло от моей вопиющей наглости. Поверь, дорогуша, я б сюда ни ногой, если бы не почётный эскорт, который приволок меня не спрашивая, хочу ли я ужинать и хочу ли вообще находиться в этой сумасшедшей семейке.

– Отца не будет, – сообщает Сергей Александрович и ловит сухой кивок Драконова-старшего, который занимает почётное хозяйское место во главе стола.

Боже, какие понты. Как бы не заржать в голос. К сожалению, Драконов смотрится величественно. Ему идёт роль царя.

– Я так понимаю, вы знакомы? – начинает светскую беседу-допрос глава семейства, пока накрывают стол. По правую руку, не поднимая глаз, сидит его жена. Рядом с ней крутится, не в силах усидеть на месте спокойно, Ванька.

По левую руку от отца вальяжно развалился на стуле Илья. Я невольно кошусь на него. Сильное, уверенное в себе тело. Он какой-то неправильный. Всё в нём – от стрижки с бритыми висками до одежды – отличается от консервативного духа этого дворца. Он и на Драконова не очень похож. Даже глаза у него не такого замороженного оттенка, как у папы. Живее, что ли, ярче, выразительнее. А вообще у него на лбу написано: Плохой Мальчик. Бунтарь. Бабник.

По таким экземплярам плачут девчонки в школе. Тянет их за собой, как наркотик, невыносимая харизма подобных раздолбаев. И каждая мечтает, что станет его звездой. Может, и станет. На час. Я давно уже утратила иллюзии по поводу очаровательных хулиганов. Да и насмотрелась на них в «образцово-показательной» гимназии: среди папенькиных сынков харизматичные негодяи встречаются не так уж и редко. А может, и почаще, чем в обычных школах.

От таких, как Илья, я стараюсь держаться подальше. Втрескаться в такого труда не составит – у него там обаяния хватит на батальон баб. И он легко пройдёт по бездыханным телам, оставляя после себя разбитые сердца. Быть «одной из» я не желала. Поэтому – лучше на расстоянии. Желательно, я на земле, а такие, как он, пусть осваивают стратосферу и выше – им всё по плечу. И выбор широк.

– Знакомы, – уверенно и спокойно звучит голос Сергея Александровича, что сидит слева от меня. – Мы с Варей очень давние знакомые.

– Насколько давние? – у Драконова разве что из ушей не лезет какой-то жёстко-жадный интерес.

– Ну, лет пятнадцать, кажется, уже прошло.

Я так и вижу, как все занялись подсчётами. Даже Ванька глаза закатил. Первой хмыкает Александра Николаевна. За ней прячет весёлые глаза Илья.

– И сколько вам было лет, Варвара Андреевна, когда вы замуж собрались за Сергея, напомните нам, пожалуйста? – голос у Драконова почти нейтральный, но я чувствую шкурой лёгкую, тончайшую насмешку.

– Двенадцать, – признаюсь я, просверливая взглядом дырки в белой тарелке, что стоит передо мной.

Выдох. Собственно, что я так переживаю? Сто лет прошло.

– Я предложила ему жениться на мне, когда вырасту, – улыбаюсь, виновато разводя руками. Давая понять, что чего не скажешь в детстве. Но в этом сумасшедшем доме почему-то так не считают.

– И что он вам ответил? – у Драконова глаза-шпильки. Ему бы бабочек коллекционировать.

– Я сказал, дядя Ваня, что обязательно женюсь, как только она повзрослеет.

– Гкхм, гм, – прочистил горло «дядя Ваня» глубокомысленно. Но лучше бы он молчал, честное слово! – И, как ты считаешь, Варвара Андреевна достаточно повзрослела? Вы же не замужем, насколько я знаю?

И в этот момент я поняла, что ничего не понимаю. Напрочь. Окончательно. Это что, у них тут шуточки такие?!

Илья

То, что отец в очередной раз собрался полоскать мозги, я понимал, собираясь на этот ужин для аутсайдеров. Даже слегка приготовился, наскрёб аргументов, чтобы сдержать пыл родителя, воспылавшего на старости лет к великим семейным ценностям.

Он бы со своей Сашкой разобрался, деятель. Нет же, никак не угомонится, пока всех не переженит и не пристроит. После того, как Димка счастливо удрал в брак с Никой и успел заделать малыша, отца немного попустило, но по косвенным признакам и по растущему недовольству папы Лунина, я чувствовал: спокойствию конец.

Я бы не удивился, если б на званый ужин явился Лунин с женой и приволок Тинку. Для совместной обработки материала, так сказать. Но появление двоюродного брата Серёжи, мягко говоря, порвало шаблон. А разговоры за столом и взбесили, и заставили взбодриться до состояния электрошокера: тронь – и ударю разрядом с искрами и фейерверками.

Бедную Варежку затретировали до состояния загнанной зверушки. Она и шутить пыталась, но слабо, слабо как-то, неубедительно. А папин интерес к детской истории с замужеством прямо-таки нездоровый.

И пока они там пытались выяснить, кто кого на ком женить хотел, мою бедовую голову некстати озарила мысль: а какого, собственно, хрена братец Серёженька приглашён? И не подстава ли появление Вареньки в доме? Хорошо продуманная и взвешенная акция? Отец мой шага лишнего не ступит, пока не просчитает всё до мелочей.

В то, что он положил глаз на молодую училку сына, я не верил. Ну, гипотетически, конечно, возможно, учитывая, как он отхватил в жёны Сашку, но я всё же надеялся, что козлизм его к сорока восьми годам поутих.

– Я… э-э-э… ничего не понимаю, – заикается и краснеет Варежка. – Какое, собственно, дело замужем я или нет? И какое сейчас имеет значение история четырнадцатилетней давности? Я тогда ребёнком была. Вы же сейчас шутите? И всё это несерьёзно?

Она распалялась и набирала ход, как голубой вагон с Чебурашкой и Крокодилом Геной на борту.

– Да шутят они, шутят, – решил я вмешаться и пожалеть бедную девушку. – Разговаривают ни о чём, чтобы аппетит нагулять. Беседы о свадьбах увлекательные очень. Каждая девушка мечтает удачно выйти замуж, неправда ли?

– Неправда, – выпрямляет спину Варежка, не принимая моей игры. Видимо, чувство юмора у неё отсутствует или дало сбой именно в эту минуту. А жаль. – Замуж не напасть, лишь бы замужем не пропасть, – произносит она с таким выражением лица, что я прям осязаю её тоску. Девочку кто-то обидел? Интересно. Очень.

Мне бы заткнуться, но пока Серёженька с отцом ведут какой-то молчаливый разговор глазами – переглядываются и жонглируют бровями, я разворачиваюсь во всю ширь своего мерзкого характера.

– Вот тут вы, Варвара Андреевна, можете быть абсолютно спокойны, как Далай-лама, познавший дзен. Драконовы – самый надёжный и элитный золотой генофонд нации. Потрясающие образцы мужей и отцов. Великие зачинатели великолепных детишек преимущественно мужескаго полу.

– Илюха, щас в зуб дам, – неожиданно щетинится брат Ванька.

Это он что, Варежку сейчас защищает? И у меня неожиданно складывается пазл в голове. «Барби – дура», «Самая противная училка русиша», – всплывают разглагольствования юного мучителя и персонального кошмара учителей элитной гимназии. Это ж он о Варежке так лестно отзывался? Что изменилось с той поры? Она ж ему лебедями-двойками весь дневник разукрасила. И сейчас за «Барби-дуру» он готов дать мне в зуб?

Я вдруг осознаю всю пропасть неслыханного по своей силе предательства. Мы с Ванькой внешне не родственники. Как свинья на коня похожи. Но по складу ума, темпераменту, выходкам – несомненное сходство. Порой я ощущал с ним такую космическую связь, что нередко восхищался щедростью и отличным чувством юмора матушки-природы.

А тут вдруг ради неизвестной тётки он готов со мной сцепиться по-настоящему. Ну, ладно. Из-за Варежки. Я б за такую тоже кому хочешь в морду заехал. Серёженьке, к примеру. Смотрит он на Варю как-то собственнически. И глаза у него блестят, как у пьяного. Хрен тебе, братец, а не Варежка. Птица обломинго, понял? Что бы вы там с моим коварным папкой ни придумали, я найду способ поломать ваши грандиозные планы.

– Я, пожалуй, пойду. Вы извините, – кладёт на стол скомканную льняную салфетку с вышитой монограммой Варенька.

Прямая спина. Напряжённые плечи. Голова опущена. Волосы скрывают лицо наполовину – упали косыми прядями на щёки. Тёмные брови сведены, а красивые губы сжаты. Она медленно поднимается, поправляя юбку, пытается удержать глубокий вздох: ей явно не хватает воздуха.

–Присядьте, Варвара Андреевна, – командует властно отец, и я вижу, как у неё невольно подгибаются колени. Старший Драконов умеет подчинять, но Варя обуздывает себя. Качает отрицательно головой:

– Мне здесь не место. И, согласившись, я сделала ошибку. К тому же, мне пора.

– Сядьте! – голос у отца тихий, но интонация такая, что не подчиниться ему может только самоубийца. Варя нормальная, и вторую волну давления не выдерживает – падает на стул назад. – Поешьте. Валентин отвезёт вас потом домой.

И всё. Провал. Скучный ужин, где все жуют. Беседы ни о чём. Деликатный стук ложек и вилок. Сашка и Варя почти не едят. Будь у отцовской супруги хвост, она б выбивала им ковровое покрытие. Пыль столбом стояла бы.

И ради этого мне не дали спокойно поболеть? Я пёрся сюда, чтобы послушать, как Серёженька рассказывает, за счёт чего он расширяет полиграфический бизнес? Но Варя неожиданно увлекается его рассказом, глаза у неё блестят неподдельным интересом.

– Бабушка гордилась бы вами, – сокрушается она.

– Натальи Николаевны больше нет? – у брата такое лицо, что мне немного становится стыдно за свою неприязнь к нему. Собственно, нам делить нечего. Кроме одного: по какой-то прихоти судьбы его воспитывал наш отец, в то время, когда Димка рос с матерью, а я – с бабулей Асей.

Я до сих пор не понимаю этой несправедливости, хотя давно пора и забыть, и расстаться с детскими обидами, и отца простить. Но мы так до сих пор и не поговорили по душам. Отец пытался, а я не смог ни разу выслушать его объяснения. Или извинения. В общем, не смог.

– Умерла в прошлом году. Сердце. Очень быстрая и лёгкая смерть во сне, – делится горем Варежка. – Она часто вспоминала вас. Гордилась вами. Бабушка преподавала в университете экономику, – поясняет она отцу, что прислушивается к их беседе, но не вмешивается. Лицо у него очень заинтересованное. Внимает каждому слову. Он умеет, да. – Сергей Александрович был одним из лучших её студентов.

Серёженька, конечно, молодец. Это с виду он мягконький и добренький, а на самом деле – несгибаемый перец. Весь в моего отца. Да и в своего тоже, но с дядей Сашей они в контрах. Это нас и роднит: нелюбимые сыновья. Но тот факт, что двоюродный брат сирота, вырос без матери и безразличен собственному отцу, не смягчает ни моего сердца, ни моего отношения к нему. Ненавижу. Стойко и всей душой.

Я жду окончания тягомотины под названием «ужин в семейном кругу». И пока отец, Серёженька и Варя пытаются вести светский разговор, в моей голове рождается план. Держись, брателло. Сегодня ты узнаешь, что значит оказаться за бортом. На крутых виражах выбрасывает тех, кто забывает о ремнях безопасности. Шорох сегодня явно не пристегнулся. Так что – чао, бамбино. Я покажу тебе фигуры высшего пилотажа, но ты их понаблюдаешь с наружной стороны лобового стекла.

Варя

Я так до конца и не расслабилась, хотя моментами чувствовала себя сносно. Я была счастлива, когда поняла, что ужин подходит к концу. Я сдерживалась изо всех сил, чтобы не вздохнуть с облегчением. Старалась быть вежливой до конца, но подвиг этот давался с трудом.

Напрягало слишком пристальное внимание мужчин, включая и рыжего Ваньку, который следил за мной тяжёлым взглядом. Не удивлюсь, если он задумал очередную пакость, которую завтра разыграет как по нотам перед всем классом. То, что мы сегодня неплохо поладили с ним, ещё ничего не значит.

Я устала и хотела домой. В тишину и спокойствие. Но мучениям моим ещё конец не пришёл.

– Было приятно познакомиться поближе, – к счастью, папа Драконов руки не целовал. А то б я не выдержала подобной галантности. – Как и обещал, Валентин отвезёт вас домой.

Я раскланиваюсь со всеми. Мадам Драконова сухо кивает в ответ. Ванька машет рукой.

– Я сам отвезу Варвару Андреевну, – неожиданно заявляет Илья и, схватив меня под локоть, тянет за собой. – Пусть Валентин отдыхает.

– Нет, Варвару Андреевну отвезёт водитель. А ты мне ещё нужен здесь, сын.

Я б от такого тона сквозь землю провалилась. Но у Ильи, видимо, иммунитет на папу. Он и не думает меня отпускать.

– Устал. Нездоров. Ты же помнишь. Давай все разговоры отложим на следующий раз.

– Приедешь? – сверлит его взглядом папаша.

– Обещаю! – легко отделывается от него средний сын на ходу. Он успевает подать мою куртку и натянуть свою, пока идёт этот молниеносный разговор.

– Варя, – окликает меня Сергей Александрович, – не убегай. Мы с тобой тоже не успели поговорить.

– Девушка устала, Серж, – теснит меня плечом к выходу Илья. – Потом поговорите.

– Варя, я позвоню, – обещает лучший ученик моей бабушки, и как-то нехорошо сверкают холодной сталью его глаза. У них у всех, кроме Ваньки, серые глаза. Фамильное сходство. Они могут внешне отличаться, но их глаза ни с чем не спутать.

Я киваю Сергею Александровичу, и буксир по имени Илюша выталкивает меня на улицу. Он слишком быстр, а я устала и растерялась. И только в машине соображаю, что Шорох позвонит мне разве что в рельсу: мы не обменялись телефонами.

Илья стартует так, что я от неожиданности визжу.

– Полетаем, Варежка? – склоняет он ко мне голову, защёлкивая ремни безопасности. Голос у него становится ниже, и я вдруг вспоминаю другого парня. Того, из «Алых парусов». Наваждение какое-то. Сдался мне тот бездарный футболист, что проломил мои ворота.

Вопрос, судя по всему, чисто риторический. Машина несётся на такой скорости, что хочется зажмуриться.

– Может, ты не будешь так гнать? – спрашиваю слабым голосом. – Я ещё завещание не написала. Вдруг что случится, кому все мои сбережения достанутся?

– Драконам, кому же ещё? Драконы очень любят сокровища, чужие квартиры, всякие раритеты. Думаешь, зря тебя папулька обхаживал?

У него невозмутимая рожа. А у меня глазик задёргался. Я старательно не смотрю в окно, но чувствую: ещё немного – и оторвёмся от земли. И полетим, как страусы, махая коротенькими недоразвитыми крылышками. А вон там река должна быть. Может, уже пора жабры отращивать? Октябрь месяц заканчивается. Мама, я не хочу в холодную воду! У меня руки мёрзнут!

– Ты хоть бы спросил, куда ехать. Или это уже не важно? – обнимаю руками колени.

Машина замедляет ход. Неужели?

– А ты совсем слабая, Варежка. Укачало?

– Никто не называет меня Варежкой, – перевожу дух. – Нет, я скорости боюсь, кажется. А ты что-то хотел мне сказать?

– С чего ты взяла? – косит он весёлым глазом.

– Уволок слишком настойчиво. Обычно так делают, когда чего-то хотят. Будешь учить уму-разуму? Расскажешь, чтобы я к папе не приставала?

–Пф-ф-ф, – фыркает Драконов пренебрежительно. – Бедная у вас фантазия, Варвара Андреевна, для учительницы русского языка. Вы же как бы литератор. Книги гипотетически можете писать. Где размах эпопеиста? Где хитросплетение сюжетных линий?

Эпопеист – это сильно. Я прям окоченела, как сурикатик в стойке «столбик». Круто. На подпитии не выговоришь. Тут главное – не вестись. Я в курсе, что он брат Ваньки по отцу. И понимаю, сколько в них похожего. Кажется, троллить – это их семейная черта. Я уже сочувствую тем учителям, что учили этого живчика с бритыми висками.

– У меня непростой день выдался. Я устала, – пытаюсь охладить его самым ледяным тоном из моего учительского набора. – Можно ли без клоунады?

– Можно, – соглашается он почти нормальным голосом. – Ничего не хочу. Ничего от тебя не надо. Разве что это.

Тормозит этот хакер ночных дорог виртуозно. Жопу его машины заносит, когда он прижимается к обочине. И почти одновременно с этим манёвром он отрывает руки от руля, запускает их мне в волосы и целует. Жадно. В губы.

Я отпихнуть его хочу, упираюсь ладонями в грудь, а затем какого-то чёрта втягиваюсь в процесс. Илья целуется умопомрачительно. Вначале напористо, немного жёстко. А затем, как только я перестаю брыкаться, медленно и нежно. И такое впечатление, что нет для него ничего важнее. Что я та самая – единственная и неповторимая. Дорогая. Желанная. Любимая.

И я падаю в эту ловушку, как беззащитный кролик. Проваливаюсь вместе с ушами, шкуркой и пушистым хвостом. Ныряю в поцелуй на такую глубину, откуда подводные лодки не всегда всплывают.

Руки мои что-то такое вытворяют – притягивают этого очаровательного негодяя ближе. Пальцы приятно покалывают короткие волосы на затылке. Совсем как у того, в «Парусах». Но я почти не думаю о том парне – так, всплывает бледная тень. Их и сравнивать нельзя – разные совсем.

Со мной что-то не так. Видимо, тело не вовремя проснулось. Вспомнило, что секса давно не было. Но об этом я тоже почти не думаю, пока самозабвенно целуюсь с Драконовым. Мне нравится сам процесс. А гормоны в голову бьют совсем как в подростковом возрасте, из которого, как из короткой юбочки в складку, я безнадежно выросла.

Его руки касаются груди. Через куртку и прочие шмотки. А хочется, чтобы он понахальничал, залез, сжал. Почувствовать его ладони, кожу, пальцы. Помешательство. Отключение мозга. Полная и безоговорочная капитуляция.

Он отпускает мои губы. Дышит тяжело, словно в шахте вкалывал. Мы сидим лоб в лоб. И нет ничего, кроме нашего загнанного дыхания.

– У меня от тебя крышу рвёт, Варежка, – бормочет Илья и снова касается моих губ своими. Правда, не взасос, а так, слегка. – Поехали?

И я понимаю, от того, что я сейчас скажу, зависит, куда мы поедем. Ко мне или к нему. И если поедем хоть в какую сторону, закончится это одинаково. В общем, поехать не поехали, а уже приехали.

Илья

Я помню её тело под собой. И губы у неё всё такие же – прохладные, спелые, как вишни. Ей безумно идёт эта помада. А я бы слизывал её бесконечно.

Что-то такое творится в моей башке невероятное. Ведь девушка как девушка. Симпатичная, но, к примеру, с Тинкой ей не тягаться ни по холёной красоте, ни по стилю, изяществу и лоску.

Но Тинка как манекен в витрине. А Варежка живая. К тому же меня безумно заводит сочетание пуританской строгости и огня, что внутри у неё пылает. Это как контрастный душ: холодный учительский тон и горячий сексуальный отклик. Я помню, как она выгибалась и стонала. И жутко хочу испытать это снова.

Меня бесит, что она запамятовала нашу первую встречу. Хочется съязвить и уколоть. Но я не посмею. Ни за что. Пусть будет так, раз она забыла. Главное – я храню в памяти малейшие нюансы знаменательного знакомства в полутёмном коридоре на кафельном полу.

Нас трясёт как на вершине проснувшегося вулкана. И её – не меньше, чем меня. Поэтому я завожу машину и везу Варежку к себе. Плевать на всё. Потом будем разбираться с совестью, деталями, обстоятельствами.

Она потрясённо молчит, когда я тяну её за собой. Идёт, как школьница. И лицо у неё растерянное, но не возражает же. В лифте я снова целую её – не могу сдержаться. Как быстро, оказывается, ездит этот шкаф – не успел даже насладиться. Ну, ничего, сейчас мы всё наверстаем.

Не знаю, как я умудряюсь и Варежку к двери собой прижимать, и ключом в замок попадать, и дверь открывать. Я всё больше убеждаюсь: отсоединить меня от её тела разве что подъёмный кран сумеет. Примагнитило так, что с кровью оторвёт.

В тёмном коридоре я продолжаю упоённо её целовать. Глажу раскрасневшиеся щёки, пропускаю в ладонях тяжёлые пряди. Варежка пахнет вишнями и осенью. Немного морозом и тонкими духами. Что-то такое неуловимо сексуально-возбуждающее.

Она судорожно вздыхает, всхлипывая. Трётся об меня. Её груди отлично ложатся в мои ладони. Слишком много одежды. Надо это как-то исправить. Но мне сейчас хорошо и так. Оказывается, это здорово – просто целовать девушку. Как же меня будоражат эти поцелуи и реакция Варежки!

Неожиданно вспыхивает свет и больно режет по глазам. Ослепляет. Варя сжимается в комок. Прикрывает руками голову. И за этот ужасный жест я готов разорвать на части того, кто посмел её напугать.

Раз-два-три. Так отрывисто звучат хлопки в ладони. Мне даже поворачиваться не нужно: я знаю, кто этот монстр, что влез в мою берлогу и пытается сейчас устроить показную сцену ревности.

– Браво, Драконов, – язвит моя невеста Лунина, подпирая бедром стену. – Я тут жду тебя, как верная Пенелопа. Все дела свои отложила. Решила полечить тебя, несчастного. И что я вижу? Ты пытаешься мне изменить? С этой?..

В голосе её – презрение и снобизм. Варя стоит, опустив голову. Ну, конечно. Она выглядит как училка. А ещё – жалкой и раздавленной. В простой курточке, юбочке своей строгой. С великими брендами её одежде не тягаться. Я заслоняю её собой в остром желании защитить. Зло смотрю на холёную Тинку, и бешенство туманит разум.

– Извинись, – в голосе моём – ничего хорошего. Тинка задирает подбородок. Она готова к схватке. Кривит губы и мечет молнии глазами.

– Я?! Извиниться!? Драконов, ты ничего не попутал? Это ты сейчас пытаешься мне изменить, не я! Это ты приволок в дом свою шалаву, и мне ещё за это извиняться?!

– Я пойду, – устало и бесцветно произносит Варя и, кинувшись к двери, уходит. Я слышу, как частят её каблучки по ступенькам вниз.

– Ну, Тинка! – рычу я и выскакиваю за Варежкой вслед. – Варя, подожди!

Я догоняю её уже на выходе из подъезда. Хватаю за руку. Она вырывается, как дикое раненое животное.

– Не надо! – в голосе её слёзы, но глаза сухие. – Ты прости. Это было что-то ненормальное. Я вызову такси. Ты иди.

Она пытается тыкать дрожащими пальцами телефон.

– Какое такси! – грубо вырываю мобилку из рук. – Я отвезу тебя домой.

– Спасибо, мы уже съездили, – язвит она и отвешивает саркастический поклон. – Если ты сейчас попробуешь меня заставить или надавить, я закричу. Не делай того, о чём потом пожалеешь! Верни телефон и дай мне уехать.

Мысленно плююсь и в сердцах сую мобильник назад.

– Ты иди, я сама. Тебя там ждут.

– Подождут, – грублю и чувствую, как ярость рвёт грудную клетку.

Ну, не объяснять же на улице, что Тинка – моя якобы невеста, а на самом деле – недоразумение, что досталось мне в наследство от матримониальной сделки семей Драконовых и Луниных. Тинке предстояло вступить в брак с моим братом. Так старые интриганы порешили. В результате Димка отхватил Тинкину сестру, а мне, чтобы «товар» не пропадал, досталась эта адова девка, которая боялась выходить замуж, любила свободу и более-менее вела себя сносно до сегодняшнего дня.

– До встречи, – прощаюсь я с Варежкой.

– Надеюсь, мы больше никогда не пересечёмся, – учительским тоном произносит эта ведьма и с видом королевы захлопывает за собой дверь такси.

Ага. Щаз-з-з. Наивная. Плохо, что номер её телефона не взял. Но это поправимо. А пока нужно разобраться с коброй, что засела у меня в берлоге и плюётся ядом.

– Илюш, ты же не сердишься? – трётся Тинка об меня прямо в коридоре и преданно заглядывает в глаза. О, да, я знаю цену этому распахнуто-невинному взгляду. Знаю «искренность» этих по-детски припухлых губ. – Планочку сорвало, – откровенничает она, обнимая меня за шею, и пытается закинуть ногу на моё бедро.

– Тина, – отстраняю её от себя и стягиваю куртку. – Когда мне тебя навязали, мы договорились, помнишь? Ты боишься замужа как огня, я не горю желанием жениться. Но раз родители нас повязали по рукам и ногам, значит делаем вид, что мы приглядываемся друг к другу. Что нам нужно время, чтобы принять важное и ответственное решение. Делаем вид, Тина. Мы договаривались. А ещё мы договаривались, что ты не лезешь в мою жизнь, я – в твою. Не интересуюсь, с кем ты спишь и где. Чем занимаешься и когда. Мы существуем параллельно – об этом шла речь. И заметь: я даже спать с тобой не хотел. Ты сама ко мне в постель залезла.

– Ой-ой-ой, – кривит Тинка губы, – святой Илья. Можно подумать, берёг свою ценность. Да ты даже сопротивляться не стал. И кого ты обманываешь? Рано или поздно мы всё равно оказались бы в одной постели. Вопрос времени – всего лишь. Ты что, влюбился, что ли? В эту облезлую кошку?

Раз-два-три, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего и грубого.

– Собирайся. Тебя ждёт такси. Я вызвал. Ключи от моей квартиры оставь на тумбочке. Вещи твои я упакую и отправлю курьером. С этого дня – дистанция в пять метров. Будь добра, не наглей. Я не твоя собственность, и юзать меня, как тебе угодно, не позволю. Ясно?

– Ясно, – вздыхает Тинка. Внешне она и не расстроена, и не обижена. – Но не забывай: ты всё ещё мой жених. И все свои шуры-муры проворачивай тайно. И предохраняться не забывай, окей? А то не хочется, знаешь ли, лечиться после всяких.

– Вон! – рычу я как неандерталец и выталкиваю Тинку в шею за дверь. Туда же летит её верхняя одежда от кутюр. С наслаждением щёлкаю замком.

Да, я не джентльмен. Никогда им не был. И пусть скажет спасибо, что я и так её долго терпел. Пора заканчивать этот идиотский фарс с помолвкой.

Варя

Вычеркнуть и забыть. Я вообще не знаю, что это было. Он слишком напорист, этот Илья Драконов. А я растерялась что-то. Голову потеряла. Ведь видела, что он за фрукт. Серьга в ухе, джинсы и обаяние из всех щелей. Повелась, как дурочка. Поддалась на приманку. Но с кем не бывает – что теперь об этом думать.

Хуже всего – я почувствовала себя униженной, когда его стерву увидела. Мне до неё как до космоса. А ему как раз такая подходит. Мальчик-мажор и элитная сука из заповедника гоблинов. Каждой собаке своё место. Я своё знала отлично, поэтому дала задний ход – и только меня и видели.

Дома я долго стояла под душем, смывая послевкусие долгого дня, зато спала отлично и наутро чувствовала себя как всегда: бодрой, энергичной, готовой сворачивать горы.

Ванька Драконов на уроке сидел тихо, словно ему пошептали. Подозреваю, отец поговорил с ним по душам. Но подобные затишья – перед бурей. Сидел он мрачный, кусал губы и сопел, яростно черкая ручкой в тетради. Но когда прошлась по классу, проверяя, как мой 6-А справился с заданием, никаких фигвамов у Драконова не обнаружила. Он наконец-то дописал упражнение до конца. С ошибками, но явно старался.

– Молодец, – похвалила и машинально хотела погладить по голове, как я с другими детишками делала. Есть у меня эта привычка – прикасаться, поощряя. Драконов дёрнулся от меня, как чёрт от ладана и зыркнул глазищами так, что я руку за спину спрятала. Лучше, конечно, его не трогать, не нарушать хрупкое перемирие.

Но рано я радовалась: после шестого урока меня снова позвал глас Зевса-громовержца. Головомойка по средам – это становится традицией. Небось Дракониха прилетела – дым из ноздрей. Но я ошиблась.

– Вот, полюбуйтесь, Варвара Андреевна, – шевелит клочковатыми бровями Лев Моисеевич, – ваши ученики устроили драку посреди урока. Молодую учительницу до истерики довели. Травмировали вашу коллегу, между прочим.

На слове «травмировали» я зависла. Они что, бедной географичке нос разбили? Или фингал под глаз поставили?

– Ваня, Егор, что случилось? – сверлю взглядом Драконова и Михайловича. Фамилия у него такая. Михайло̀вич. Он ещё без конца повторяет для тех, кто путает: «Я не Миха̀йлович, а Михайло̀вич! Это не отчество, а фамилия!».

– А что Егор, что как сразу, так Егор? – голос Михайловича даёт петуха, срывается в подвизгивание, отчего становится смешно, и очень тяжело удержать губы на месте. Лев Моисеевич закашлялся. Видимо, тоже проняло.

– Что вы опять натворили? – цежу сквозь зубы.

– Подрались ваши орлы. Прошу, Варвара Андреевна разобраться в ситуации и принять меры, – директор вперил суровый взгляд в провинившихся и приказал: – Вышли за дверь и ждите классного руководителя.

Сейчас Лев Моисеевич повоспитывает меня тет-а-тет. Готовлюсь кивать, а сама киплю: как хорошо всё шло, нет, в конце дня им нужно было подраться.

– Вот что, Варвара Андреевна. Вы там горячку не порите. Сами знаете, какие дети у нас учатся. У Драконова уже и мать, и отец побывали в школе – видите, как ребёнком интересуются? Так что повторно не дёргайте. Разберитесь самостоятельно, что они там не поделили.

– А как же травмированная коллега?

– Пара синяков на голени? Думаю, выживет. Учитель приходит работать с детьми. Должен быть готов ко всему. К тому же, ей тоже минус: не смогла дисциплину на уроке удержать.

Всё, Зевс сел на своего конька и минут пять красочно живописал, как нам повезло работать в образцово-показательной гимназии, где учатся чудные (с ударением не первый слог) дети.

Получив наставление и «отцовское» благословение, с каменным лицом выхожу из кабинета. Егор и Ванька сидят по разным углам в приёмной.

– Они и тут чуть не сцепились, – ябедничает секретарь Наташа. Но она девочка боевая, у неё не забалуешь. За шкирку – и в разные углы развела.

– За мной! – командую коротко и, не глядя, возвращаюсь в класс. Будь они постарше – уверена – сбежали бы. Но сейчас плетутся за мной, обречённые на экзекуцию.

Я усаживаю их за первые парты на разных рядах и пытаюсь имитировать жёсткий директорский взгляд. Два взъерошенных воробья. Рыжий и брюнет передо мной. Заразы мелкие.

– Ну?! – рыкнула грозно, аж стены задрожали и заметалось эхо в пустом классе.

Ванька лишь зыркнул и поплотнее сжал губы. Этот ничего не скажет – плавали, знаем.

– Он первый начал! – заныл на одной ноте Михайлович. – Я всего лишь сказал, а он – драться!

Кто что сказал и почему завязалась драка, я так и не успела узнать: после вежливого стука дверь отворилась.

– Варя, – позвал меня знакомый голос. Хорошо, что я сидела. А то б упала. Что это ещё за новости?

– А это Варькин женишок! – злобно выдал Ванька. Мой двоюродный брат, понял?

Варькин?.. Господи, я так ничему их не научу.

– Значит так. Наказаны. Неделю моете полы в классе. Вдвоём. Под моим присмотром. А кто не доволен – родителей в школу. И подумайте над своим поведением. Будете скандалить или кулаками махать – штрафные санкции продлятся на неопределённое время. Спортзал будете мыть. С Владимиром Петровичем я договорюсь.

Что я несу? Что я несу?.. Но эта парочка, кажется, обрадовалась. Переглянулись. Кивнули. И пулей из класса.

– Как ты с ними… – Сергей Александрович смотрит на закрывшуюся за пацанами дверь. – Знал бы, Варя, что ты такая серьёзная и грозная, давно бы женился.

– Сергей Александрович… – пытаюсь на ходу сообразить, что сказать ему и как себя вести.

– Сергей, Варя. Можно Серёжа.

Я шумно выдыхаю воздух.

– Мне надо привыкнуть, – честно признаюсь в планке, через которую сложно переступить.

– Тогда зови меня Шорох, пока адаптируешься, – он улыбается так, что у меня сердце в груди останавливается на миг. Я успела забыть, насколько он притягателен. От бывшего Шороха в нём разве что улыбка и глаза те же. А так он и вырос, и возмужал, и… стал ещё красивее, чем я помню.

– И на «ты», Варя, пожалуйста. А то чувствую себя стариком. Пообедаем? Ты, наверное, голодна.

– Да, – киваю в ответ. – Подожди меня здесь. Я быстро. Журнал отнесу да оденусь.

За дверьми, как часовой, торчит Ванька. Сюрприз.

– Ты хочешь что-то сказать мне, Ваня? – присаживаюсь на корточки и пытаюсь заглянуть мальчишке в глаза. Ванька отрицательно мотает головой. – Тебе домой пора, – поправляю всклокоченные волосы, но он вырывается.

– Хочу с вами, – заявляет этот кусок вечного беспокойства. – За мной не приехали! – и в голосе у него такое торжество, что впору свечи зажигать на именинном торте. – А потом Серж меня домой отвезёт.

– Ну, хорошо, – вздыхаю. – Беги, одевайся. А я поговорю с Сергеем Александровичем. Мы что-нибудь придумаем.

Господин Шорох был немного шокирован, но, помявшись, ничего не сказал. Да пусть бы попробовал. Раз уж так получилось, я Ваньку ни за что не брошу. Впрочем, как и любого другого ребёнка.

Ванька без зазрения совести комфортно устроился на переднем сидении и тут же начал ощупывать и разглядывать машину Сергея.

– Ты удивительная девушка, Варя, – сказал он мне, оборачиваясь. – Честно говоря, я ещё никогда не ходил на свидания вместе с детьми.

– Ну, всё когда-нибудь случается в первый раз, – пожимаю я плечами.

Стоп. Он сказал свидание? И тут меня накрыла паника. И даже не из-за свидания втроём. Всё это мелочи. Потому что на школьной парковке остановился слишком знакомый оранжевый спорткар. Этот-то что здесь забыл?!

Илья

Я злился, как сто драконов вместе. Во-первых, мерзкий осадок остался от того, что я выгнал Тинку. И утро ничего не изменило. Во-вторых, болезнь моя простудная решила задержаться – болела голова и поднялась температура. В-третьих, неожиданно позвонила «мачеха» Саша.

– Илья, пожалуйста, ты не мог бы Ваньку из школы забрать? У меня не получается никак, а уроки скоро заканчиваются. Пожалуйста.

В голосе её было столько отчаяния, что я согласился. Как распоследний дурак. У них там что, водителей мало? Прислуги? Нику могла попросить или Димку. Бабушек или дедушек. Нет, она мне позвонила.

А потом я сообразил, почему так легко и весело согласился. Даже не повыделывался. Варежка. Она Ванькина учительница. Я, кажется, хочу её увидеть. И, может, объясниться. От того, как она ушла, тоже осадок. А у меня ни телефона её, ни координат. Хотя, если поднапрячься, всё это не проблема. Но зачем? Тут нужное само в руки идёт, как картёжнику – хорошая карта.

В школу я опоздал. Понадеялся на «авось», перепутал улицы и приехал в элитную гимназию после того, как закончились уроки. Сашка утверждала, что Ваньку предупредила и брат будет ждать меня в вестибюле. Не учли мы только одного: Ванька и ждать – понятия несовместимые.

– Драконов? – всполошилась бабушка – божий одуванчик на вахте. – Так ушёл вместе с учительницей своей и её женихом. Уехали. Буквально только что.

– Женихом? – кажется, я превратился в быка, перед мордой которого махнули кровавой мулетой.

– Да-да. Он так представился. Лев Моисеевич его лично пропустил. Сказал, его лучший ученик. Очень приятный молодой человек.

– А имя у очень приятного молодого человека есть? – я боялся зубы разомкнуть, чтобы не накричать на старушку.

– Конечно, – заперебирала она суетливо птичьими сухонькими лапками. – Шорох Сергей Александрович. Вы не беспокойтесь, сюда кто попало не ходит. У нас охрана, между прочим.

Как комья грязи на крышку гроба её слова. Ну, точно. Этот хрен же здесь учился. Как и Сашка. Как и Димка в последнем классе. С – стабильность – залог успеха папы Драконова. Всех сюда сплавил. Одного меня сия чаша миновала, слава Богу.

– Всё хорошо, – успокаиваю я всполошившуюся вахтёршу. – Разминулись. Александра Николаевна, видимо, подстраховалась. Знала, что я опаздываю.

Выхожу на улицу, глотаю морозный воздух. То-то мне автомобиль знакомым показался, когда я парковался у школы. Сергей Александрович, мать его. Жених, значит. Всё по плану, судя по всему. И этот старый сводник не остановился, решил и дальше устраивать своих «детишек» только через своё одобрение и царское разрешение. Ну, подождите. Я вам планы поломаю. И эта дурочка наивная. Грёзы детства, любовь всей жизни.

Я стартовал так, что сытые голуби взвились вверх, словно им ядерное топливо в зад влили. Да у меня и у самого под хвостом явно пригорало. Ни мыслить чётко, ни рассуждать здраво.

Я со злости чуть не проехал мимо. Точнее, проехал, а потом сообразил: это ж Шороховская претенциозная тачка стоит у кафе. Решил подкормить бедную училку? Ну, держитесь. Сейчас я вам аппетит испорчу. Это даже хорошо, что они не сразу в драконовское логово поехали. Разберёмся на нейтральной территории.

Они обедают как приличная семейная пара: папа, мама и мелкий драконёныш, что уплетает всё подряд, сверкает глазами и не даёт этим двоим рта раскрыть.

Серёженька не сводит глаз с Варежки. Смотрит призывно, гипнотизирует. А юный неопытный кролик млеет от внимания этого Казановы. Улыбается ему. Ест как птичка. Они на Ваньку – ноль внимания. Зря старается Рыжий. Сидят, как приворожённые.

– Добрый день всей честной компании! – с наслаждением скребу по полу стулом и падаю на него небрежно. Эти двое очнулись, глядят на меня как на привидение. Рыжий засранец голову в плечи втянул и по стулу начал съезжать. Попался, гад.

– А я тут Ваньку обыскался. А он с вами оказывается. Всех на уши поставил. Чуть полицию не вызывали. Ваня, мама тебе звонила?

– Ну, звонила, – у Рыжего уши пылают, как не треснут.

– Говорила, что я за тобой приеду? – краем глаза наблюдаю, как Варежка покрывается красными пятнами.

– Ну, говорила.

– Ты мне не нукай давай. Ты зачем удрал? А вы зачем ребёнка умыкнули? А если бы я полицию вызвал?

Варя краснела и бледнела, зато Шорох сидел и смотрел на мой цирк глазами холодного трупа. Ещё немного – и в горло вцепится.

– В чём дело, Илья? – тихо и холодно. Интересно, он скафандр надел? – Ребёнок с нами. Ничего с ним не случилось. Иван ввёл в заблуждение Варю, сказал, что за ним не приехали. Не оставлять же его в школе? Мы заехали перекусить и обязательно отвезли бы его домой. Что за истерика? Хочешь отвезти Ваню домой сам, так пожалуйста. Будь добр. И в следующий раз, если тебе поручают ребёнка, не опаздывай.

Укусил-таки. Ну, ладно. Ещё ничего не закончилось. Ещё только всё начинается. Подаю знак хорошенькой официантке. Заказываю обед.

– Варя, ты поела? – спрашивает этот мудачелло. Варенька с тоской поглядывает на недоеденное второе. И десерта она лишилась, бедная. – Пойдём. Ванькина нянька нашлась. Мы можем погулять по городу.

– Вот ты наелся – и вали, – неожиданно подаёт голос Рыжая Морда, что на миг оторвался от сладкого. – А я не доел – это раз. Варвара Андреевна не доела – два. И, между прочим, она меня из школы забрала и обещала домой отвезти. Так что никуда она с тобой не пойдёт.

Иногда я понимаю, что люблю его безумно – брата своего меньшего. Это не солидарность, конечно, со мной, но игра в мою пользу – явно. Варежка, поднявшаяся было, плавно опустила свою хорошенькую попку назад. Растерянно посмотрела на Шороха. На меня она явно не глядит. Упорно – будет точнее. Игнорирует. Но мне сейчас важно выстоять в битве с её воздыхателем. А, пардон, женишком.

– Сергей Ал… Сергей, ты извини, – лопочет она мило, – я Ваню не брошу, он прав.

Двоюродный братишка присаживается назад. Мечет в меня ледяные фаерболы. Но у меня броня – во! А ему скафандрик починить надобно б. Пробоина. В космическом безвоздушном пространстве, считай, катастрофа.

Милая девушка приносит мой заказ. Рыжий наглец требует мороженого. Я делаю вид, что с аппетитом наворачиваю еду. Пища как опилки. Видать, температура опять поднялась – не чувствую ни вкуса, ни запаха. Какое-то время мы все молчим. Жуём. Кроме Шороха, конечно. Этот сыт. Сидит небрежно рукой о спинку стула облокотясь. На часы поглядывает. Нервничает. У него начинает звонить телефон. Что-то его злит помимо меня. Спешишь – вали, тебе открытым текстом сказали.

– Предлагаю рокировку, – промокаю салфеткой рот. – Тебе, видимо, некогда, Серж. А мы спокойно дообедаем, и я отвезу Варю и Ваню по домам.

– Нет, – в камнях с неба меньше разрушительной силы, чем в этом слове из уст Шороха.

– Нет так нет, – легко соглашаюсь я, отставляя пустую тарелку и делая глоток горячего чая. – Но я всё равно с вами тогда. Ваню Александра попросила меня забрать. Как бы будет некрасиво, если я перепоручу это дело посторонним людям.

– Минутку, – сжимает губы куриной жопкой Серёженька, извиняясь, кивает Варе и отходит в сторону. Наяривает по телефону. Видимо, пытается Сашке дозвониться. Но «абонент не доступен» – я отлично это знаю, поэтому лишь улыбаюсь, глядя на его потуги.

– Ваня, ты доел? – заботится о брате Варежка. Рыжий тяжело вздыхает. – Пойдём одеваться. Я пустое место, это понятно. Ну, переживём. Ещё не вечер.

Встаю и я. Лучше их из вида не выпускать.

– Ты что творишь? – ловит меня в коридоре, хватает за грудки и прижимает к стене разъярённый до холодного металлического блеска двоюродный брателло.

А дальше всё машинально, ей богу. Чисто автоматически. Я уворачиваюсь, ухожу в сторону и, качнувшись корпусом, вкладываю в удар всю свою дурную силу и плохое настроение. Привет, братишка. Давно ты по морде ни от кого не получал. Явно.

Варя

Они что, дерутся? Я глазам своим не поверила. Совсем с ума сошли. Два идиота. И это всё Илья виноват – я уверена. Сергей Александрович всегда отличался уравновешенностью и серьёзностью, даже в девятнадцать.

– Вань, подожди меня, – приказала я строгим тоном, но Ванька за мной хвостом. Может, это и к лучшему. А ну, такого элитного ребёнка брось самого на улице. Умыкнут ещё, а я отвечай.

Там уже охрана спешила, но я всё равно гаркнула, залетая в дверь:

– А ну прекратили! – учительский командный голос я вырабатывала не зря. – Разошлись по разным углам! Быстро!

И они дрогнули. Остановились. Мерили только друг друга глазами. Петухи, блин. Два взрослых мужика называется. Я встала между ними. Могло ещё прилететь, но риск – дело благородное.

– Девушка, а к нам не хотите? – улыбнулся мне охранник. – У вас хорошо получается.

– Спасибо, у меня и на своём месте неплохо работается, – буркнула я и добавила: – Вышли вон. Оба.

– Варежка, тебе, может, дневник на стол и родителей в школу? – ухмыльнулся Илья, потирая подбородок.

Сергей Александрович хмыкнул, ощупывая припухшую скулу

– Девушка, а можно ваш телефончик? – не на шутку заинтересовался охранник. Кажется, он был в восторге и оценивающе оглядывал меня с ног до головы.

– Нельзя! – гаркнули мы одновременно с Ильёй. Они с Сергеем уже почти вышли, но, как по команде, притормозили у двери.

Охранник вздохнул. Два Драконова – это мощно, должна я заметить. Кстати, я так до сих пор и не расспросила Шороха, почему он Драконов,

– Извините, – покаянно притушила свою резкость.

– Это моя учительница! – похвастался с гордостью на выходе Ванька. – Она у нас любого – ух! – потряс он кулаком.

– Пошли уже, горе моё, – похлопала я Ваньку по спине. И первый раз он от меня не увернулся.

На улице холодно. У меня тотчас замёрзли руки.

– Варя, Ваня, – сделал приглашающий жест Сергей, и мы сели в машину.

– Что на вас нашло? – спросила, как только мы тронулись с места.

– Подрались наконец-то, – в лице Сергея – ни капли покаяния. – Чёрт бритый, приложил-таки. А у меня завтра переговоры. Мужчина болезненно поморщился и ощупал пальцами скулу.

– А почему Драконов? – задаю я наконец-то сакральный вопрос. – Ты же Шорох?

Я гляжу в окно. Яркая машина Ильи едет рядом, как приклеенная. Он, когда хочет, может водить аккуратно. Ювелирно даже как-то.

– Это девичья фамилия моей мамы, – Сергей, не отрываясь, смотрит на дорогу. – Они с отцом никогда не были в браке. А я как бы его старший сын. И он как бы меня не признал до сих пор. Дядя Ваня забрал к себе, когда мама умерла.

Он умолкает, болезненно морщится и глотает так, словно у него горло болит. А я не знаю, что сказать. Ванька, притихший, сползает по сиденью. Ему явно не сидится, но в такой момент он силится не крутиться и не подскакивать на сиденье.

– Всё очень сложно, Варя. Я рос с дядей Ваней. А его сыновья – в других семьях. Дима с матерью остался. А Илью вообще бабушка к себе забрала. Так что у него есть повод не любить меня.

– С бабушкой?.. – у меня как-то в голове не укладывается. Ну, с отцами понятно: никого не удивишь, что дети при разводе остаются с матерью. Но вот так?

– Ну, так они решили. Поделили детей. Илью воспитывала Анастасия Александровна. Бабушка Драконова. Замечательнейшая женщина. Вот для кого все дети и внуки равны.

– Наша ба! – гордо поддакнул Ванька.

Голова кругом от этой Санты-Барбары. Не семейство, а клубок запутанных взаимоотношений. Но я не хочу об этом думать. И жалеть кое-кого тоже не собираюсь. Но невольно любуюсь, как скользит рядом яркое авто. Трудно оторвать взгляд.

У Сергея разрывается телефон. Бесконечные звонки. Он отвечает отрывисто. Хмурит брови. По лицу его трудно прочесть эмоции, но явное беспокойство зависает в салоне, пока мы добираемся до резиденции Драконовых.

Там нас поджидает мадам Драконова. Вот кто нервничает и не скрывает своего взвинченного до предела состояния.

– Илья! Я же просила! – меня она тупо игнорирует. – Ни о чём попросить нельзя!

– Александра Николаевна, – подаю я голос. – Это я виновата…

Договорить я не успеваю.

– А с вами будет отдельный разговор, – смотрит она на меня с пламенной яростью. – И не здесь, а в кабинете директора. Кто вам позволил!..

Но и она доорать не успевает.

– Мам, это я виноват, – заслоняет меня собой Ванька. Я моргаю. Надо же. – Я Варваре Андреевне соврал. Сказал, что за мной не приехали. Не надо к директору. А потом Серёжа нас в кафе повёз. И почти сразу Илья за нами. Мы ели, мам.

– И если б у тебя телефон был включён, не пришлось бы нервничать и на людей кидаться, – вклинивается Илья.

Мамаша Драконова идёт пятнами, краснеет, хватается за сумочку. Видимо, она забыла про телефон.

– Мне надо срочно уехать, – извиняется глазами Сергей. – К сожалению, могу добросить только до города, к метро или на остановку.

– Едь уже, – я чувствую, как за спиной вырастает фигура Ильи. Он не прикасается ко мне, но это ничего не значит. Меня кидает в дрожь только от его присутствия. – Я Варю прямо домой отвезу.

– Только без фокусов, – цедит Сергей и смотрит так, что можно в сосульку обморозиться. Жаль, я не вижу лица Ильи. Хотя таким плевать на любые взгляды. Видимо, Шороха и впрямь прижало, раз он меня на брата двоюродного бросает.

Я хочу сказать, что согласна до метро, как горячая рука касается моей ледяной ладони. И слова разлетаются во все стороны. Голова пустеет, как бочка, получившая пробоину. Он тянет меня за собой, а я иду, как во сне. Даже возразить ничего не успеваю, как сижу уже в его машине.

– Замёрзла? – греет он мои ладони.

– Нет, – трясу головой, чтоб мозги на место встали. – У меня руки постоянно. Ничего не могу сделать.

– Варежки надо носить, – улыбается, пряча глаза. А я наконец нахожу силы освободиться от его горячих рук. Мимо нас проезжает машина Сергея. Визжит тормозами. Кто-то тоже гонщик, судя по всему.

– Поехали домой, – устало прошу я. – Только не гони, ладно?

– Варвара Андреевна, до свиданья! – машет свободной рукой мне Ванька. За вторую руку его мать тянет за собой. Машу ему в ответ. И ничего он не противный, Драконов. Нормальный мальчишка. В эту минуту в душе поселяется уверенность: всё наладится. Всё будет хорошо. И война наша негласная постепенно сойдёт на «нет». Нам обоим, наверное, просто не хватило ума пообщаться нормально. Прав папа Драконов. Мудрый он ящер.

Варя

Пока едем, я впадаю в какую-то летаргию. Ощущение: мне хорошо. Я расслабилась и устроилась удобно, как птица в гнезде. Невероятно тепло и спокойно, будто я нахожусь в месте, где не нужно притворяться и держать лицо. Я могу быть здесь собой: усталой, сонной, неповоротливой, как слоник в пуховике.

– Варь, я хочу объясниться, – подаёт голос Илья, когда я окончательно пустила корни в его тачке и собралась вздремнуть.

– А нужно? – вяло спрашиваю, и голова моя падает ему на плечо. Я пытаюсь выпрямиться, но он придерживает меня, позволяя устроиться так, как мне хочется. Ну и ладно, раз он такой добренький. Сумасшедший день выпотрошил меня до дна. – Может, ничего и не надо, понимаешь? Оставить всё, как есть. И вчерашний день – за бортом. Словно ничего не было. Ну, ладно, было, но на самом деле – ничего не значит. Сорвались с тормозов, повизжали на повороте – и разлетелись каждый по своим реальностям.

Что-то меня на философию пробило: хорошая еда, тепло. И я ворочаю языком, как пьяная, будто дёрнула вина, и сейчас могу на всё с иронией. Всепрощающе. Даже унижение вчерашнее – в топку, пусть горит ярким пламенем.

– Страус головой в асфальт? – хмыкает этот монстр, и мне хочется настучать ему по шишке, чтоб оставил свою иронию для кого-нибудь другого. – Варь, Тинка – моя невеста…

Я выпрямляюсь. Он всё испортил. Умиротворение, как тетрадный листок, рукой сминает. Безжалостно. Не даёт мне шанса забыть или притвориться, что всё ерунда.

– Вот что, Драконов Илья Иванович, – складываю руки на коленях и чувствую, как ноет спина. Кажется, я напряглась струной. Как бы не лопнуть. Одно слово – и так легко разрушить с трудом отвоёванную безмятежность. – Мне нет дела, кто там у тебя: невеста, любовница, жена, сестра. Я предложила тебе вариант разбежаться с миром. Нет, ты не захотел. Твердолобый, нечуткий козёл – вот кто ты, ясно? Я тебе не навязывалась, понятно? Ты как таран или торнадо – напролом, не зная, что такое такт или правила хорошего тона. Пришёл, включил свои флюиды на полную мощь – и вперёд, насильно захватывать объект, который тебе почему-то показался привлекательным. Такие, как ты, разрушают жизнь на спор. Или от скуки. Или походя. Беспринципный, наглый альфа-самец.

– Варь, я для тебя готов быть кем угодно, правда, – он то ли улыбается, то ли стонет. – Даже козлом. Выслушай только меня, ладно?

– Не желаю я тебя слушать, Драконов, – включаю я вредную училку.

– Дневник на стол, родителей – в школу, – у него голос садится на три тона ниже. Он плавно останавливает машину и, пока я не опомнилась, хватает меня за руку и тянет к ширинке. – Скажи эти слова – и я кончу, Варежка.

Он крепко зажимает мою ладонь в своей. Водит по выпуклости в джинсах. Меня бросает в жар. Губы становятся горячими-горячими. Кровь пульсирует толчками и грозится порвать тонкую нежную кожу. Я пытаюсь что-то булькнуть – и не могу. А лицо его – всё ближе. Серые глаза с голубыми вкраплениями. Ровный нос. Губы у него растрескавшиеся. Он медлит, обволакивая дыханием, заставляя учащаться пульс, и я не могу отказаться, отпрянуть, сделать строгое лицо и показать гордость.

Господи, какая гордость, когда меня тянет к нему неумолимо, словно мы разноимённые заряды? Я протон, он электрон. Я положительная, он отрицательный. Но когда его губы касаются моих, меня пронзает молния. Шершавые. Горячечные. Жадные. На секунду сдержанные, а затем – сминающие, завоёвывающие, побеждающие.

Язык его пробует мои губы на вкус. Язык его трётся и просит впустить. И когда он врывается в мой рот, я забываю, где я и с кем.

– Варежка, – шепчет Илья и покрывает быстрыми поцелуями мои веки, щёки, подбородок. – Я скучал по тебе, правда.

И мне хочется ему верить. Сдаться окончательно. Забыть обо всём. Отдаться этим невероятно горячим ладоням. Ловить дыхание мужчины и подчиняться. Рассыпаться на бисер, превратиться в золотую пыль, алмазные осколки.

И тут у меня звонит телефон – резко и громко. Туман рассеивается, в голове проясняется. Я отрываю руки свои от лица Ильи (и когда только успела!), а тело – от его груди (да я чуть сама на него не запрыгнула!).

– Алло? – голос у меня, как у заядлой курильщицы – низкий и чужой. – Кто? Сеня?.. Ах, да, Сеня, – включаю мозги и вспоминаю, что сегодня среда. Ёлки-палки. У меня свидание. – Сеня, я сейчас не в городе. Я перезвоню тебе, как только доберусь до дома, ладно?

Магия поцелуя разрушена. И Драконов сидит какой-то чужой. Словно и не было сейчас ничего между нами. Он заводит машину, и мы едем в полном молчании. И я не знаю, что сказать. И надо ли говорить – тоже не знаю. Кручу в руках телефон, пытаясь собрать себя по частям и вот теперь только натянуть на лицо подобающее выражение. Снова сделать вид, что ничего не было? Опять вспыхнули, не пойми почему?

В общем, он провокатор, а я поддаюсь. И лучше не копаться в себе, выискивая причины собственной испорченности. Возможно, их нет. Я всего лишь живой человек с кучей забот и проблем. А Драконов чересчур яркий и привлекательный. Он огонь, я бабочка. Лечу на его свет, как дура, и пытаюсь сгореть.

– Ты хотел мне что-то рассказать, – всё же пытаюсь завязать разговор: ехать в полнейшей тишине неуютно. После вспышки страсти пространство кажется мрачным и тяжёлым.

– Перехотел, – рычит Драконов, и я как бы понимаю, что резкая смена его настроения тесно связана с телефонным звонком. Хуже всего то, что меня пробивает на «ха-ха». Я пытаюсь удержать губы на месте, надуваю щёки, тело начинает трястись, из глаз брызжут слёзы. Позорно хрюкнув, я хохочу, как сумасшедшая, задыхаюсь, роняю телефон на пол и совершенно случайно наступаю на него ногой.

– Чёрт, – расстроенно соплю, доставая гаджет с разбитым экраном. Но это б ещё полбеды: телефон и не собирается включаться. Доржалась, тётя лошадь.

– Веселье не на пользу, – Илья отпускает комментарий всё с тем же каменным выражением лица. – Бедный Сеня. Как же теперь ты ему позвонишь? Это ужасно. Будет переживать весь вечер, не спать всю ночь.

– Ты за Сеню не переживай. У меня дома ещё один телефон есть, – мщу с наслаждением за сарказм.

– Я и не переживаю.

– Вот и не переживай, – провела пальцем по убитому экрану и отвернулась.

– Приехали, – нарушил молчание Илья у моего подъезда.

– Спасибо, что подвёз, – чопорно, сухо, но вежливо.

Он всё же молодец. И дверцу открыл, и руку подал. И дверь подъезда придержал.

– Что-то мне нехорошо, Варь, – пробормотал Илья и, покачнувшись, начал оседать прямо по железной двери.

Илья

Сеня?! Какой ещё, на хрен, Сеня?! Только она могла испортить такой волнительно-романтический момент. Точнее, это её таинственный абонент всё пересрал, но и Варька тоже хороша: трубку сняла, ответила. И вместо того, чтобы послать подальше, соврать в конце концов, сказала, что перезвонит.

Я терпел, когда она хохотала, глядя на моё перекошенное табло. Я торжествовал, когда её телефон грохнулся и приказал долго жить. Справедливое возмездие. Немезида покарала её за моё испорченное настроение. А я ещё хотел рассказать, что Тинку выгнал. Идиот. Повёлся на училку. Совсем мозги, как язык из собачьей пасти, вывалились из башки.

Но как только она сказала про второй телефон, я понял, что не смогу. Сойду с ума, если какому-то там Сене сегодня обломится моя Варежка. Хватит мне братца Серёженьки. Совсем охренели виться вокруг неё, как павианы с красными задницами. Яблоку негде упасть. Не протолпиться.

– Что-то мне нехорошо, – пробормотал я и начал позорно съезжать спиной по подъездной двери.

– Илья, ты что? – растерялась Варежка. И мне стало плохо от мысли, что ей придётся меня на себе волочь или – ещё хуже – если она никуда меня не потянет, а сдаст карете «скорой помощи».

– Не знаю, – промямлил я, – плывёт всё.

– Да ты горячий, – приложила Варя холодную ладонь к моему лбу.

Может, и горячий. А может, палит меня от злости – киплю, как лава внутри вулкана. Если прорвёт, утоплю и Сеню, и Серёженьку. И любого, кто посмеет сейчас нарисоваться неподалёку.

– Я вообще-то на больничном, – «вспомнил» наконец-то. – А я забегался. Лекарства не принял.

– Пойдём, – тянет она меня наконец-то за собой. И я перевожу дух. – У меня есть и лекарства, и чай горячий. Температуру хоть собьём.

Училка дорогая моя! Я тебя обожаю, ты это знаешь? Только вы терпите всяких Ванек Драконовых с их выпендрёжами да понтами. Готовы старушек через дорогу переводить и всяких блохастых приблуд накормить и обогреть.

Последнее – это про котиков и собачек. Не про меня. Я отношусь к категории «человеколюбие» к ближним. Она ж даже представить себе не может, что я притворяюсь. Что это обманный манёвр. Стратегия и тактика. Её ж обмануть – как два пальца об асфальт.

И что-то мне действительно нехорошо становится, как только приходит в голову, что не один такой я умный могу оказаться.

Я даже руки в лифте не распускаю. Стою, «помираю». Принимаю её тревогу и заботу. Холодные пальчики без конца трогают мой лоб. И так мне хорошо от этого, что я даже глаза закрываю. Кто в последний раз обо мне так заботился?.. Даже бабуля лекарства приволокла и слиняла. Правда, я сам попросил её уйти, но всё же.

– Илья, ты меня слышишь? Только не падай. Я ж не доволоку тебя.

– Я не упаду, Варь, – пытаюсь успокоить, но ноги почему-то свинцом наливаются. Наверное, вжился в роль конкретно.

Она усаживает меня в кресло. Стягивает куртку. Затем бегает по комнате, бормочет, что-то роняет. Вначале ставит градусник, затем мчится на кухню. А я сижу и млею от вида её ножек, затянутых в чулочки. Без каблуков Варежка такая домашняя.

Так. Я болен. Мне плохо. Я слабый и несчастный. Я не думаю о Варежкиных ножках и попке. И груди у неё нет. Нет у неё груди. Господи, зачем так низко надо мной наклоняться?!

– Тридцать восемь и шесть. Ты с ума сошёл с такой температурой по городу ездить. Тебе в постели лежать надо.

Да. У меня жар и бред. Мне нужна постель. Её. Моя. Без разницы. А главное, чтобы она о Сене забыла.

Да, я эгоист и собственник. А Варежка мне никто. Но если я надумал сделать её своей, хрен они угадали, что будут путаться у меня под ногами.

Варя заставляет меня выпить какую-то дрянь. Но я из её рук и яд приму, не моргнув. Подумаешь. И чай. Вкусный.

– Полежи, – укладывает Варя меня на диван и накрывает лёгким, но тёплым покрывалом. Что-то похожее на плед, но помягче. Но мне и так жарко.

А потом, кажется, падает температура. Варя стягивает с меня мокрую футболку. Даёт что-то взамен и снова укладывает. И в какой-то момент я вырубаюсь, счастливо улыбаясь и обнимая подушку. Во мне погиб великий артист. О, да. Мне почему-то кажется, что температура поднялась сугубо силой моего желания, а не потому, что я болен.

– Ты прости, – слышу сквозь полудрёму, как Варежка щебечет по телефону, – у меня тут планы изменились. Никак не могу сегодня с тобой встретиться. Нет, ко мне неуместно. Завтра не могу, к сожалению. В субботу тоже. Пятница или воскресенье – выбирай.

Как я зубами не скрипнул – не знаю. Будет ему и пятница, и повидло яблочное через всё лицо.

– Договорились, Арсений. Постараюсь больше без форс-мажоров.

Самое страшное – она не сказала, на какой день они договорились. А с другой стороны – по барабану. Для бешеной собаки и триста километров не круг, а тут всего ничего. Машину, правда, придётся заменить, но чего ради Варежки не сделаешь.

Я вдруг почувствовал: мне хорошо. Замечательно. Всё внутри поёт и энергии – вагон. В последнее время всё приелось, надоело, не привлекало. Я пресытился. К тому же, сумасшедший характер Тинки чересчур буянил. Страшно произнести это вслух, но она меня подавляла. Я думал, таких девушек не существует. Я любую мог заткнуть за пояс хоть в словесных баталиях, хоть в сексе. А тут… смесь чувства вины, обязаловки и ощущение, что не хватает воздуха.

Я виноват. Димка предупреждал меня, чтобы я не переводил отношения с Тинкой в горизонтальную плоскость. Что это только всё усложнит и запутает. Старший брат был прав, а я лоханулся. И обвинять Тинку в том, что она на меня повесилась, по крайней мере, некрасиво. Я жалел об опрометчиво брошенных словах, но уже ничего не мог поправить. Разве что прощения попросить и расстаться друзьями.

Но я знал: это непросто. Это для нас эти отношения – фикция. А для моего отца и Луниных призрачная связь в любой момент засияет новыми гранями. И я могу не заметить, как загремлю под марш Мендельсона в ЗАГС. Надо было что-то срочно придумать, а я пока не знал, что. Хотя всё просто: если Тинка теряет жениха, Тинке нужен новый жених. Молодой, перспективный, из хорошей семьи. Если наследник состояния – ещё лучше.

Пока вариантов у меня ноль. Но я обязательно что-то придумаю, как только в голове немного прояснится.

– Вот и хорошо. Температура упала.

Варежкины губы касаются моего потного лба. Я целую её пальцы.

– Посиди со мной немного, – прошу, наблюдая за ней из-под ресниц. – Я не буду приставать. Клянусь.

Только полный и бесповоротный дурак мог дать такую идиотскую клятву. Но почему-то мой мозг посчитал, что так будет правильно. А всё остальное внутри поддакнуло. Кажется, я был счастлив лишь оттого, что оставил какого-то там Сеню без общества Варежки.

Она садится рядом в кресло. На ней – халатик тёмно-вишнёвого цвета. Волосы скручены мягким узлом. Нога за ногу. На кончиках пальцев качает тапкой.

– Расскажи что-нибудь, – прошу. – Мы ничего друг о друге не знаем.

– А нужно? – улыбается Варя как-то печально.

– Нужно! – говорю твёрдо и сдерживаю себя, чтобы не взять её за руку.

Я мужественный, выдержанный, стойкий оловянный солдатик. Я умею держать себя в рамках. И мне на самом деле интересно всё, чем она готова поделиться.

Варя

Только такая идиотка, как я, могла приволочь его в свой дом. Но я своих не бросаю – воспитана в духе патриотизма. Если рядом товарищ получил пробоину в корпусе – тяни его, пока хватает сил, не щадя живота своего. Как прадеды наши выносили на себе бойцов, а потом с криками «Ура!» брали недостижимые высоты, так и я подставила плечо, отмахнувшись от всех подозрений и недоверий: Илюха горел. И вёл себя примерно и покладисто, хоть к ранам прикладывай, как чудодейственную икону.

Он лежит рядом, подперев щёку рукой. Смотрит на меня не отрываясь. Похож на подростка. Любопытного, восторженного. Только дети умеют радоваться простым вещам и с энтузиазмом познавать неизведанное. Без страха и оглядок. Илья вот не вырос – это чувствуется. Сколько ему? Двадцать пять? Меньше? Больше?

– Что ты хочешь обо мне знать? Нет ни тайн, ни чего-то такого захватывающего. Обычная семья. Папа и мама. Братьев и сестёр у меня нет. Живу, работаю. У меня и жизнь проходит как по накатанной дороге. Гладко. Ровно. Без особых всплесков или потрясений.

– Не верю, – ерошит он волосы и улыбается хитренько. – Есть моменты, которые люди просто не запоминают. Пропускают. Им кажется, что жизнь скучная, но если начнут вспоминать, то всплывают всякие разные истории.

– Ну, разве что Витя бросил. Мы с ним три года прожили, – не знаю, зачем я поделилась самым болезненным. И сразу перехотелось разговаривать вообще. Закрыла рот. Захлопнула заслонку и закрылась. Набычилась и выругала себя распоследними словами.

– Я вырос с бабушкой, – неожиданно, после томительной паузы заговорил Илья. – Я не помню и не знаю, что такое мать. Она вышвырнула меня из своей жизни, словно меня в ней и не было совсем. Так они решили. Договорились. И она легко приняла условия. Ей хватало Димы. Отец… Не могу сказать, что его не было. Он как бы присутствовал. Участвовал. Деньги давал. В школу ходил. Брата вон нашего двоюродного, Серёженьку, растил. Хотя, наверное, Сержу тоже не особо доставалось любви: отец всё время работал, дома не бывал. Разве что жили изредка под одной крышей.

Но я не о том хотел сказать. Бабушка Ася когда-то поведала одну удивительно мудрую вещь: нужные люди появляются рядом неожиданно. Ты их не ждёшь, не зовёшь, а они приходят. Подставляют плечо или помогают. Становятся друзьями или просто сделают одно-единственное доброе, но очень важное для тебя дело, и исчезают.

И точно так происходит с плохими людьми в твоей жизни. Отпадают, как короста или грязь. Отваливаются. И через какое-то время ты понимаешь: это тоже случилось не зря. Предатели, слабаки, трусы, говнюки, садисты, уроды – пусть остаются там, где им место: среди такой же грязи, как и они сами.

Илья

Она и в машине не сидит на месте: подпрыгивает, строит рожи, заглядывая в зеркало, щупает подлокотники, бренчит ремнём безопасности.

– Вау! Разрази меня гром! – кидает она бессмысленно восторженные вопли, и я отвожу глаза, чтобы успокоиться: от её активности у меня голова кружится.

Варежка немного сопротивлялась и щупала лоб. Очень хотелось, чтобы она руку губами заменила – супер ощущения. Но при любопытной подруге любой жест мог быть воспринят неверно. Впрочем, она свои выводы какие-то уже сделала и ухмылялась вовсю. Плевать. Пусть хоть на базарную площадь выйдет и рассказывает каждому встречному поперечному. Главное, чтобы не называла меня секс-тренажёром. Как-то не понравилось мне ощущение «почувствуй себя резиновым Кеном».

– Варь, всё хорошо, – увещевал я её, – порошки твои чудодейственные, чувствую себя нормально.

Но правда заключалась в том, что нужно было сбежать, чтобы не оставаться с ней наедине, иначе наворотил бы, к чему она ещё не готова. Будет потом терзаться, мучиться, думать всякую фигню. К тому же, мне срочно нужно устроить допрос её подружке.

– Скажи мне правду, Нина, – не стал я ходить вокруг да около. Тактика «спроси в лоб» нередко эффективнее реверансов с поклонами, – как тебя муж терпит?

Она на минуту замирает, переваривая мою бестактность. Но не возмущается, лыбится широко. И глаз у неё хитринкой светится.

– Дык, всё просто, мачо, – Нинка, кажется, готова поделиться любыми секретами, лишь бы её слушали. – Помпон меня не терпит, а любит. А это, знаешь ли, существенная разница!

Очень содержательно, но, наверное, что-то есть в её простой истине.

– Когда любишь, – развивает она свою мысль дальше, – недостатков либо не замечаешь, либо они для любимого – достоинство. Вот тебя, к примеру, бесит моя гиперактивность. А Помпон млеет. Для него я живая и непосредственная. И детишки у нас – в меня. Ему по характеру этого не хватает, понимаешь? Слишком заторможенный, серьёзный, уравновешенный. Дай ему скучную крыску, похожую на него, – повесится ж от тоски. А так я каждый день его бодрю и привожу в надлежащий тонус!

– Да ладно, – делаю вид, что сомневаюсь.

– Точно, я тебе говорю! – подпрыгивает Нинка, словно сиденье моей дорогущей тачки утыкано иглами в палец толщиной. – К примеру, мы б друг друга поубивали. Ты да я.

– Это ещё почему? – мне на самом деле интересно.

– Ну, ты тоже, я смотрю, не подарок, – хмыкает Нинка, и возит пальцем по панели, оттирая какое-то только ей видимое пятнышко. – С придурью явной.

– Это так видно? – пытаюсь подключить сарказм, но ей откровенно пофиг на все мои ухищрения.

– Конечно. Даже если бы ты вёл себя, как мальчик-зайчик из церковного хора. Характер, знаешь ли, не пропьёшь и в карман не спрячешь. А у меня глаз что бритва: сразу обнажает до кости. Я вижу то, чего другим увидеть не дано!

Скромность – наше всё. И этим она ещё больше на Тинку смахивает. Вот кто ей сестра, а не милая улыбчивая Ника. Но делаю зарубку: нужен спокойный скучный хрен, чтобы тормозил Тинкино энерджайзерство.

– Кто такой Сеня? – приступаю я к плану Б.

Нинка глазками хлопает. Вот же ведьма. Наивной прикидывается. Чтоб тебя твой Помпон отпомпонил за интриги да выкрутасы. Ещё и Варежку простодушную втягивает в свои сомнительной чистоты истории. Зуб даю – «Алые паруса» – это её идея. И тут меня пот прошибает. Если б не Нинка, мы б с Варежкой не встретились. А потом я гоню дурацкие мысли. Чушь. Не там бы, так у отца дома. Мимо не пропустил бы. Или не заметил бы?..

– Э-э-э… Пилон, что ли?

Да хоть катамаран. Что она тянет? Молчу, давая ей и сообразить, и придумать что-нибудь по ходу действия.

– Учились вместе. Хороший парень. Положительный, – начинает загибать пальцы. – Красивый, умный, интересный. Варя ему понравилась. Мы его случайно в клубе встретили.

– А ты, значит, главный консультант по Варе, – не могу скрыть своего раздражения. Умный. Красивый. Фу.

– А я, значит, лучшая подруга. И желаю Варьке счастья. Настоящего, а не кисельного, как с этим уродом Витюшей.

– А Сеня, значит, лучший вариант? – продолжаю распаляться я.

– Не самый худший, скажем так! – подпрыгивает Нинка, повышая голос. – По крайней мере, как лекарство от стресса – очень даже неплохо зайдёт. У него там тело – закачаешься!

Откуда замужняя Нинка знает, что у Сени под одеждой, я уточнять не стал: судя по темпераменту, там бурное прошлое. И Помпону приходится нехило так трудиться, чтобы сдерживать порывы собственной жены.

Нинка закрывает глаз, как сорока и меряет меня вторым с прищуром:

– Но, судя по всему, Сенька опоздал. Он мне звонил сегодня. Спрашивал, свободна ли Варя. Он запал на неё, понял? Серьёзно так залип. И ты, гляжу, тоже. По самые помидоры. И даже нет. По самые уши!

Обсуждать степень своего влипания не собирался. Меня подобные вещи не трогают. А вот конкурент Сеня – это да. Мало мне женишка Серёженьки. И что-то для брошенной и несчастной девушки количество самцов на квадратный километр вокруг неё зашкаливает. Дышать нечем. Пространства не хватает.

– Ты здесь останови, ладно? – просит деловая колбаса Нина. – А то у тебя машина приметная – атас. И такси таким не бывает. Ещё Лёнчик в окно увидит – будет неделю нудеть да допытываться. Подозревать честную мать семейства во всяких глупостях.

Я не очень-то её слушаю: подъезжаю максимально близко к её дому и останавливаюсь на том месте, где хорошо просматривается подъезд, в котором живёт лучшая Варежкина подруга. Мне строго настрого приказано проследить, чтобы ни одна пылинка не упала с прекрасной Нинон.

– Ну, бывай, тренажёр! – чмокает меня в щёку эта негодяйка: она упорно не называет моего имени и не потому, что не помнит. Она, видимо, считает, что её пренебрежение и обидное прозвище заставит меня сделать решительный шаг вперёд. Эдакое у неё провоцирующее подталкивание. Умно, хитро, но не со мной. Я свои шаги делаю сам. Когда бываю готов.

Я слежу, как она, подпрыгивая, почти бежит к подъезду. Наблюдаю, как за ней закрывается дверь. Жду, пока не загорится условное окно на третьем этаже, и только после этого сажусь в машину и набираю номер.

– Миссия выполнена. Груз доставлен домой в целости и сохранности. Окно зажглось, значит муж твою любимую подругу не придушил.

– Спасибо тебе, Илья, – приглушённо смеётся Варежка. – Она тебя не уболтала? А то Нинка может – запросто.

– Нет, – улыбаюсь я, вслушиваясь в её голос. – Я закалённый боец, и меня подобным не свалить.

Варя

В четверг после занятий Валентин за мной не подъехал. Я постояла на крыльце краснознамённой элитной гимназии, повыбивала дробь каблучками. Добираться к Драконовым своим ходом у меня желания не появилось, а раз обо мне забыли или проигнорировали, значит нужно заняться другими делами.

Лучше бы я, конечно, в журналах порядок навела и пачку тетрадей проверила – конец четверти на носу, каникулы в затылок дышат, но нет худа без добра. Тетради я и дома проверю, в журналах завтра поковыряюсь, а пока лучшие друзья женщин – нет, не бриллианты, это пусть всякие Александры Николаевны мёрзнут в их холодных переливах – а магазины, где много-много вкусной еды. Мне так похозяйничать захотелось в кои-веки, что я прямиком отправилась в супермаркет.

Между полками с кетчупом и майонезом меня достал телефонный звонок.

– Варвара Андреевна, а вы где, спрашивается? – ворвался в ухо грозный голос папы Драконова. Тут же захотелось встать по стойке «смирно» и честь отдать. Банка с замечательным соусом чуть не погибла на кафельном полу.

– В магазине, – пролепетала я, не подумав даже соврать. – С-соус выбираю.

– Мне только что сын звонил. Вы не пришли на занятие. В чём дело? Я терпеть не могу разгильдяйства и непунктуальности.

Раздражён. Жутко раздражён и будь рядом – огнём бы плевался.

– Вы простите, – ставлю я банку на полку и присматриваюсь к другой, – Но ваш водитель не приехал, поэтому я посчитала, что, может, занятие отменяется или какие-то непредвиденные обстоятельства появились. Планы поменялись на сегодня.

– Варвара Андреевна, а где вы сейчас находитесь? Конкретнее, пожалуйста. Адрес или какие-то приметные ориентиры, – перебивает он меня на полуслове и добавляет: – И запомните впредь: занятие не отменяются никогда. Единственная причина – болезнь ваша или ребёнка. В остальных случаях вы занимаетесь русским языком, даже если камни с неба. С Валентином я поговорю. Больше такое не повторится, поверьте. А сейчас, будьте добры, ориентиры.

Кажется, плакала моя домашняя пицца, но на всякий случай я быстро нагружаю тележку и бегу к кассе расплачиваться. Пока я копаюсь, огнедышащий дракон снова звонит мне и бьёт копытом. Или что там у драконов. Лапой скребёт когтистой – во. Вылетаю, гружённая пакетами, а он уже стоит, прекрасный. Ветер волосы его треплет. Я аж засмотрелась. И не только я: окрестные барышни тоже шеи посворачивали. Ещё бы: шикарный экземпляр на крутой тачке. И Варя такая с пакетами в руках – к нему.

Он скептически смотрит на часы, что-то прикидывает, а затем забирает мою поклажу, пристраивает её в багажнике и с любопытством засовывает свой породистый нос внутрь.

– Всегда было интересно, чем питаются учительницы? – вот кто меня за язык тянет-то? Но сарказм так и рвётся наружу.

Может, потому что я испугалась. Слишком уж интимно всё, что сейчас происходит. На какое-то мгновение в мою несчастную голову приходит сравнение, что мы семейная пара. Папа Драконов – мой муж. Встречает меня с покупками. Помогает с пакетами, интересуется, что такого эдакого я купила, и пытается угадать, что его ждёт на ужин.

– Вы умеете готовить, Варвара Андреевна? – честно: я вообще не ожидала подобного вопроса. Стою на холодном ветру и мёрзну, пытаясь понять: он издевается или всерьёз?

– Как и любая нормальная женщина, – обтекаемо, чтоб ничего лишнего не брякнуть.

Папа Драконов скептически хмыкает и ничего больше не спрашивает. Открывает передо мной дверцу, и я наконец-то ныряю в тепло.

– И что вы собирались готовить, если не секрет? – продолжает он странный разговор, трогаясь с места.

– Пиццу, – теряюсь в догадках, зачем ему это нужно. Или это просто попытка вести вежливый разговор ни о чём? Нейтральная тема? Снизить градус мандража? Ибо меня трясёт от их неожиданных вывертов. То машина не приехала, то папа Драконов сам примчался, обломав мне настоящий кайф. Я только во вкус начала входить.

– У вас там продуктов – на роту солдат.

– А я много пиццы собиралась делать, – начинаю злиться от этой непонятной беседы. – Хотела подругу с детьми и мужем пригласить.

– Скажите, Варвара Андреевна, вас не пугает большое количество мужчин?

После этого вопроса я вообще потерялась. Он на что намекает?.. И вообще ведёт себя странно. Видимо, лицо у меня такое было, что Драконов позволил себе улыбнуться.

– Раз уж с репетиторством сегодня не срослось, у меня к вам есть другое деловое предложение.

Я держала паузу, как величайшая актриса. Ничего больше не оставалось: либо молчать, как пень, и делать вид, что это многозначительное действо, либо задавать абсолютно дурацкие вопросы.

– Я тут подумал… – великий манипулятор почесал в задумчивости бровь. – Вы же всё равно собирались возиться с пиццей?

Я кивнула, не понимая, к чему он ведёт.

– А у меня сегодня мальчишник в некотором роде. И повар заболел.

– А ваша жена, простите? – я всё ещё никак не могла понять его намёков и хода мыслей. Он что, хочет меня жрать заставить готовить на какую-то роту мужиков?! Нашёл кухарку!

– Ну, во-первых, вы сами сказали: умеет готовить каждая нормальная женщина, – он голосом придавил на слове «нормальная», давая понять, что Александра Николаевна в это число не входит. – А во-вторых, она уехала на несколько дней.

– А в ресторане еду заказать не вариант? – я продолжаю тупить, не понимая, в чём, собственно, проблема? С его деньгами и развитой сферой обслуживания запросто можно и первое-второе-третье на дом заказать, и пиво с какавой, и ту же пиццу дурацкую – в зубах принесут, расшаркаются и в пояс покланяются.

– Домашнего, знаете ли, хочется, – туманно и как-то неубедительно. – Сделанного женскими руками. Обычного, без всяких изысков ненужных.

И тут меня накрыло. Мой дед был таким же. Домашним божком. Терпеть не мог чужой еды. Ел только то, что бабушка готовила. И вот эта фраза – «женскими ручками» – дух из меня выбила. Дед точно так же говорил. Он вообще в гостях почти не ел. Всё ему не такое было. Приходил с разных именин да фуршетов – и сразу же лез в холодильник, где его ждали домашний борщ, котлеты, макароны или каша. Простое и домашнее. Без изысков, как только что папа Драконов сказал.

– В общем, я предлагаю вам, Варвара Андреевна, приготовить ту же пиццу, но у нас дома. Соглашайтесь.

– Ну, да. Вы хорошо заплатите. Я помню, – вышло как-то растерянно и жалко.

Рядом с Драконовым сидел призрак моего деда Григория, и я точно знала, что уговаривать меня больше не нужно. Ну, хочет этот избалованный богач домашней еды, ну, ладно. Он же прав: я всё равно собиралась возиться с тестом, печь, гостей приглашать. Ну, раз умыкнули меня, можно и в другом месте тем же самым заняться.

– Вот и отлично. У вас замечательная память, Варвара Андреевна. Рад, что вы приняли моё деловое предложение.

Я ничего ещё не приняла, но, кажется, этот тип не привык слышать слово «нет». Бред какой-то. Толстый и махровый бред. Может, его сын вчера наградил меня какой-то экзотической заразой через поцелуй? И сейчас мне всё это привиделось и прислышалось?..

Папа Драконов галантно открывает передо мной дверцу машины. Подаёт руку, помогая выбраться из салона. Сам достаёт мои пакеты. И я вижу, с каким наслаждением он взвешивает в руке их тяжесть. У него такое лицо, словно он скачки выиграл. Или выгодный контракт. Или от чего там ещё сияют от счастья богатенькие Буратино?..

Варя

– Варвара Андреевна! – Ванька крутится у моих ног, как паровозик: пыхтит от удовольствия, пытается нос засунуть в пакеты, как и его отец. Вот в таких мелочах видна кровь: они могут быть не похожи внешне, но жесты, повадки, поступки – открыть рот и ахнуть. Тут уж не скажешь, что чужой бычок потоптался. – А что это будет? – смотрит он вопросительно на папу Драконова.

– Варвара Андреевна согласилась пиццу для нас сделать.

Не согласилась я, но кого это сейчас волнует?

– Ура! – подпрыгивает Ванька, хватает меня за руку и тянет за собой. – Я обожаю пиццу!

Он крутится юлой, не даёт мне толком руки вымыть: суёт полотенце, бессовестно радуется, что сегодня не будет занятия.

– Вы не подумайте! Я учил! И упражнение сделал! Я покажу потом, ладно? А ещё я карточки сделал. На принтере распечатал. А вообще я голодный. Обед давно был. А на ужин, думал, опять какую-то хрень будем жевать. Даниэль заболел, у него простуда и температура, мама уехала дня на три. А папка готовить совсем не умеет! Только яичницу и жареную картошку. И то плохо.

Драконов-младший сдал всех с головой. По-детски, непосредственно.

– Мамка тоже на кухне не ас, – продолжает он откровенничать, а затем хмурит брови: – А вы же умеете, да?

– Умею, – вздыхаю я, повязывая фартук. – Поможешь мне?

Драконов аж подпрыгивает от счастья.

– Правда? Можно? А то меня все гоняют. Даниэль так вообще в последний раз пообещал «задница надрать и мама нажаловаться», – перекривляет он явно нерусского повара. Господи, куда я попала со своими скромными способностями? И как-то мне слабо верится, что тут на «ура» воспримут мою незамысловатую стряпню.

Ванька вдохновенно потрошит мои пакеты. Достаёт продукты, как фокусник – зайцев из шляпы. Радуется всему.

– Ой, а мы много-много сделаем? Пожалуйста! У нас тут всего навалом! – лезет он в холодильник и начинает сваливать на стол яйца, сыр, грибы, помидоры.

– Мы сделаем много, – мужественно жмурюсь и пытаюсь громко не вздыхать.

И как-то меня прёт. Может, это Ванькин энтузиазм мне передаётся. А может, образ деда маячит где-то там, полупрозрачной дымкой на стене. А только замешиваю я тесто вдохновенно. И так здорово получается. Бабушка всегда говорила, что тесто любит хорошее настроение и заботливые руки. Вот этому, видимо, хватило всего.

Я позволяю Ваньке тереть сыр, пока отвариваю мясо, поджариваю лук и режу грибы и овощи. Мы болтаем и смеёмся. Ванька украдкой ворует тесто и пробует его сырым. Я вытираю ему нос, вымазанный в муке, когда замечаю, что на пороге папа Драконов застыл. Он смотрит на нас очень строго. Брови сведены в одну линию. Серые глаза потемнели – как гроза не громыхнёт. Сердится? Ну, да, мы тут немного насорили. Но Ванька ж ребёнок. Папа ж не будет его отчитывать за измазанную одежду? Или будет?

– Мы потом уберём, – пытаюсь я оправдаться. Он кивает и уходит прочь. Стремительно, не говоря ни слова. И мне почему-то становится не по себе.

– Что это с ним? – спрашиваю, не особо надеясь на ответ. Ванька плечами пожимает, но мордочка у него тоже подувяла.

– Не обращай внимания. Взрослые такие странные порой. Лучше не вникать, чем питаются их тараканы, – повторяет он явно чьи-то слова и поднимает палец вверх. – Ну его. Опять кто-то по телефону раздраконил или с мамкой поцапался.

Он опять грустнеет. Замирает на несколько секунд. И мне жутко хочется прижать его к себе. Защитить, что ли. Или по голове погладить. Но момент упущен, и Ванька с энтузиазмом хватается за нож.

– Я умею! Честно! – клянётся он и смотрит мне в глаза так умоляюще, что у меня не хватает духу ему отказать. Под моим чутким руководством он режет помидоры. На пиццу вполне сойдёт.

Мы как раз загрузили первую порцию в духовку, когда на кухню заглянул ещё один мужской персонаж. Поначалу я подумала, что это папа Драконов вернулся. Но у мужчины, что стоит и наблюдает за нами, – лицо моложе. Черты тоньше. Но так похож, что я даже зависаю. А когда он улыбается, не могу не ответить тем же. Чёрт, как всё же хороши эти Драконовы!

– Дима, – представляется он просто. – А Даниэля уволили? – и столько надежды в его голосе звучит, что Ванька хрюкает от восторга.

– Нет, это временно. Повар заболел. А я вот… вместо репетиторства.

– Вы Варвара Андреевна! – расплывается он в улыбке.

– Варя, – почему-то смущаюсь я.

И вот мы уже втроём на кухне. Благо в этом доме здесь даже на коне, наверное, можно прокатиться. Я завариваю чай, и мы пьём его и болтаем. Легко так – даже не думала.

– А отцам семейства наливают? – Иван Аркадьевич появляется уже с улыбкой. Нет и следа от несостоявшейся бури. Но я всё же на всякий случай отряхиваю муку с Ванькиной одежды.

– Видишь, а ты не хотел приходить, – многозначительно вычитывает папа старшему сыну.

– Вот такие душевные посиделки – по мне, – жмурится, прихлёбывая чай, Дима. – У меня Ника, когда не занята, выпечкой балует. У неё хорошо получается.

И я вижу: он любит незнакомую Нику. Столько тепла в его голосе и нежности, что у меня щиплет в носу, а сердце болезненно сжимается в груди. Витюша не любил посиделок. И гостей не любил. И всё время бурчал, когда я затевала что-то на кухне. Ему нравилась изысканная еда, рестораны, корпоративные фуршеты, где дамы в коктейльных платьях чинно расхаживают с бокалом шампанского в руках. Наверное, я для него слишком простая была. К тому же училка, вечно погрязшая в тетрадях, оценках, учениках. Не хватило мне лоску, чтобы соответствовать.

По кухне разливается чудный запах. Вот язык проглотить можно – так вкусно пахнет. Мужчины украдкой вздыхают, а Ванька начинает крутиться во все стороны, с жадностью поглядывая на духовой шкаф.

– Там такая вкуснятина, – делится он военной тайной с отцом и братом, а я начинаю волноваться, хотя причин для этого нет. Пиццу вообще сложно испортить на самом деле. Тут главное, чтобы низ не подгорел.

– Это, конечно, не натуральная пицца, – извиняюсь и тоном, и глазами. – Для натуральной и тесто немного другое, и живой огонь нужен.

– Варвара Андреевна, кому нужна классика, тот поедет в Италию или в итальянский ресторан. А мы хотим то, что прям с ума сводит, – бурчит папа Драконов, и я успокаиваюсь: такой он сейчас понятный и домашний. Вовсе не суровый и не злобный. И даже не строгий. И Ваньку за одежду ругать не будет – с чего это мне в голову пришло подобное?

Я открываю духовку и тяну на себя противень.

– Варежка, – слышу знакомый голос. И только закалённые в школьных баталиях нервы выдерживают неожиданный натиск на психику. Я умудряюсь достать пиццу и не уронить её на пол. – Варь, а Варь, так это ты тут драконов подкармливаешь?

Илья

Она поднимает на меня глаза. Испугалась. Не ожидала. Блин. Её и на минуту одну оставлять нельзя. Только зазевался – уже куча Драконовых крыльями вокруг неё машут. Вот как, как она попала на кухню?! Каким таким чудесным образом? Судя по всему, репетиторство должно было уже закончиться, а она – благополучно добираться до дома, уставшая и молчаливая.

Нет же. Хозяйничает на отцовской кухне. Раскраснелась. И эти три павлина хвосты вокруг неё распустили. Сидят довольные, голодные. Жадно поглядывают на охренительно пахнущую пиццу.

Моя Варежка их сегодня кормит? О-бал-деть. То есть и меня тоже. Но я понятно. А вот семейка моя…

Отец, как всегда, в приказном тоне попросил приехать. Видимо, разговор несостоявшийся беседовать. Как-то не задалось у меня болеть. А что у родительского интригана на уме – не понятно. Только приказами налево-направо швыряется.

Сказать, что я не надеялся её здесь увидеть – соврать самому себе. Но по времени выходило, что как бы я опоздун. И вот тебе, пожалуйста – сюрпрайз!

Честно говоря, целый день провалялся. Проспал. Я и сам собирался в родительский дом наведаться, но то ли пилюли такие забористые попались, то ли вирус вредный – очнулся и пришёл в себя от отцовского звонка.

– Илья, – улыбается Варежка мне, и я замираю, утонув в её глазах. Пока мы выпадаем из пространства, три драконовские задницы оторвались от стульев и потянулись на убойный запах.

Варя моргнула, а затем, как наседка крыльями, закрыла руками противень.

– Эй, вы что! Ну, как дети, ей-богу! Дайте ей хоть подышать!

– Я ребёнок, мне можно, – тут же находит преимущество Ванька, но и папа со старшим не отстают.

– Какой дышать, Варь. Мы голодные, – не сводит глаз с пиццы Димка. – Режь уже. На тарелки. А там она постоит, слово даём.

– Не верь им. Они лгут, – мщу я подло и низко за всё хорошее, что эти двое за всю жизнь для меня сделали. А у самого голова кружится – не знаю, как они, а я целый день только воду и пилюли. Аж в глазах темнеет – так жрать хочется.

Варя, вздыхая, берёт в руки нож. Смертельный номер. Драконы расправили крылья и следят за каждым её жестом. Я подтягиваю стул и сажусь рядом с Ванькой. Всем в мире известно: детям перепадают лучшие куски. И тем, кто рядом, тоже может обломиться.

Она это сделала. О, да. И ещё осталось.

– Горячее не есть! – бьёт Варя легонько полотенцем меня по пальцам. Я потянулся, правда? Вот строгая училка – уххх!. Всего лишь хотел тесто попробовать, пропеклось ли.

– Варвара Андреевна, пока стынет, давайте вторую порцию сделаем?

Я ещё никогда не видел, чтобы младший брат кому-нибудь помогал. На кухне там, с уборкой. Ещё какие трудовые повинности. Не нагнёшь, паршивца. А тут – поглядите на него: «Варвара Андреевна», «давайте». Юный Дон Жуан.

Самое ужасное – я ревновал. Ко всем. И к Ваньке мелкому – тоже. Мне почему-то хотелось стоять рядом с Варежкой, помогать ей, ворковать. И чтобы она не Ваньке вихры поправляла, а мне, мне, чёрт побери!

Я поймал полный задумчивости взгляд отца. Интриган драконий. Чего он вообще добивается? Но папка переключился на Диму – у них теперь только и разговоров, как Ника себя чувствует, хорошо ли ей. Не тошнит ли. И не вредно ли ей работать сейчас. И хватает ли витаминов. Тьфу. Ну, отец – ладно. Ему пора уже, наверное. Но Димка – спокойно об этом треплется и на вопросы скучные отвечает. И не видно, что ему не хочется или надоело.

– Ой, Серёжа! – Варино восклицание приводит меня в чувство. Пока размышлял, пропустил приход ещё одного клоуна в этом цирке драконов. Папа собрал всех под своё крыло. Он хочет нас всех сплотить или столкнуть лбами?

– Мой руки и присаживайся, – хлопочет Варя, и мне тут же хочется Серёженьку пристукнуть.

– Такой запах – м-м-м, – стонет двоюродный братец, и все набрасываются на пиццу. Это и правда вкусно. А ещё все довольные. Тихо. Уютно. По-домашнему. Не за огромным столом в помпезной столовой, а на кухне. И даже то, что она похожа на лабораторию свихнувшегося на всяческих прибамбасах учёного, не мешает чувствовать здесь себя комфортно.

А ещё я понимаю: разговора опять не будет. При Варе отец не станет говорить всякие важные вещи. Не потому что не доверяет. А потому что не для её ушей. Но я, как всегда, промазал, недооценив родителя.

– Как поживает Валентина? – переключается он на меня, как только утоляет голод.

Вот только сейчас и не хватает этого глобально интересного разговора. Варя сидит неподалёку – нас разделяет Ванька, но я не могу видеть её лица: брат без конца крутится и постоянно закрывает её своей спиной. Ему почему-то нужно затарахтеть Варежку до полуобморочного состояния. Правда, это я загнул. Она ж училка. А их одним Ванькой не пронять. Хоть и спорно, конечно.

– Ты слышал мой вопрос, Илья? – вырывает из размышлений голос отца. Грозный как царь.

– Понятия не имею, – смотрю ему в глаза. – Мы расстались, – ставлю точку в этом неприятном для меня разговоре.

– Как-то я догадался, – неожиданно брызгает ядом папуля. – Мне сегодня звонил Лунин. Спрашивал, в чём дело. Его девочка страдает.

– В очередной раз напилась и рассказывала всем, что я её не люблю? Что её бросил жених? Небось от счастья канкан танцевала.

Все за столом замерли, как боевые лошади при звуке трубы. Сенсация. И этот. Даже Варежки не постеснялся. Выворачивает на публику всё грязное барахло. Ну, ладно. Ну, пусть. Может, оно и к лучшему.

– Плакала на плече у матери. Трезвая.

Это что-то новое в Тинкином репертуаре. И как-то нехорошо становится. Скребок в душе поработал. Я ж не совсем бездушный скот, хоть многие так и считают. Она что, влюбилась в меня? Тинка, которая идёт по жизни легко и не задумываясь? Я не хотел в это верить. Может, это просто хитрый ход? Как бы там ни было, а точки над «ы» расставлять придётся всё же.

– Она настолько несчастна, что готова выйти замуж? – решил всё же уточнить я.

– Вот этим я не интересовался, – жесткачит отец, сжимая в тонкую линию губы.

– А зря, – не собираюсь отмалчиваться я. – Надо было этим поинтересоваться в первую очередь. И вообще. Это была ваша дурацкая затея породниться бизнесами, а заодно и балбесов своих пристроить. Кажется, всё срослось? У вас вон отличное совместное предприятие, – киваю на Димку, – даже прирост капиталовложений есть, – рисую рукой беременный животик. – А в этой дурацкой затее поженить и вторую пару, пора ставить точку. Или крест. Кому как больше нравится. Идея себя изжила, исчерпала, пришла в негодность, ремонту не подлежит.

Меня разве что не трясло от ярости. Так достала вся эта история с Тинкой Луниной. Отец что-то собрался было возразить. Но не успел. Какой-то странный звук – то ли стон, то ли рык, то ли всхлип, то ли завуалированные непечатные слова – заставляет всех посмотреть на вход в кухню. Там, зажав рот, стоит папкина жена, Сашка. Всклокоченная, помятая какая-то, с дикими глазами. И воспалённый её взор упёрся в Варежку.

– Как мило, – опускает она руки и выталкивает из себя слова. – Кошка из дому, мыши в пляс? Уже и замену нашёл? Лихо!

Варя

Всё было хорошо до того момента, когда папа Драконов не начал прыгать на Илью. Как-то некрасиво это выглядело, что ли. Я всё же чужой, посторонний человек. Или так было задумано? Тогда всё ещё хуже и печальнее.

Скандал разгорался, и мне хотелось залезть под стол. Или встать и потихоньку уйти. Умом я понимала, что речь идёт об элитной красавице, что унизила меня. Мне бы порадоваться, наверное. Но почему-то чувство триумфа заблудилось и не спешило приходить.

Почему-то хотелось отчитать Драконовского папу, как плохого ученика. Ну, это ж унизительно так давить на взрослого сына. Да ещё на глазах меньшего Ваньки. Что за пример? Что за тон? Почему нельзя поговорить об этом наедине? Тет-а-тет, так сказать?

И чем дальше углублялся разговор, тем всё больше мне казалось: он специально. При всех. Провокационно и с какой-то определённой целью, которая никак не могла дойти до меня. Мозг не хотел верить в подобную недальновидность и бестактность крутого бизнесмена и стратега. А что Иван Аркадьевич такой, я не сомневалась.

Я уже совсем собралась было улизнуть потихоньку, пока они тут копья мечут, как в дверном проёме нарисовался последний штрих сегодняшнего вечера. Что он – заключительный аккорд, я не сомневалась ни секунды.

Александра Николаевна собственной персоной. Уехавшая куда-то на несколько дней. И почему я не удивилась? Ну, эта уж не постеснялась никого. Тут же – с корабля на бал. Прыжок в мою сторону не обескуражил. Проще в своих бедах обвинить кого-то другого. Чем я не объект для ненависти и не груша для битья?

– Извинись, Александра, – папа Драконов опасно спокоен. И уже нависает над рыжей фурией, что и не собирается тушеваться. Какие извинения? Ладно, поели пиццы, пора и честь знать.

Я спокойно достаю из духовки противень с новой порцией. Чуть не забыла со всеми этими страстями. Вон, край подгорел, к сожалению. Но это уже ничего не значит. Приподнятое настроение провалилось в подвал. Или ниже. Кладу прихватки на стол.

– Извиниться?! Перед этой террористкой? Она то сына у нас украла, а теперь тебя? А я должна ещё кланяться ей в ноги? Может, ещё прислуживать заставишь? Свечку держать?

Что-то это мне напоминает. Совсем недавно. Подобное. О, боже. Наверное, какой-то сценарий, прописанный мне выше, зациклился, и теперь буксует, как заезженная пластинка. Но если с Ильёй я ещё понимала хоть как-то свою «вину» – я всё же с ним целовалась бесстыдно, то наезды рыжей бестии совершенно не в кассу.

– Она же тут хозяйничает вовсю! Пирожки вам печёт? Всех детишек под крылышко собрала? Решила очаровать вас скопом?

– Прекрати немедленно! – Драконов папа вцепляется ей в руку. Наверное, это больно, хоть он и не со зла.

Я бы ушла уже, но они стоят прямо на проходе. И как-то рискованно туда соваться. Как бы не оставить здесь боевой трофей рыжей ведьме – клок собственных волос на память.

– Да щас! Разогналась! Руки убери! Не смей ни трогать меня, ни делать больно!

Он убирает руки. Тотчас же. Но, наверное, с удовольствием вцепился бы ей в шею. Или даже не знаю. Как-то очень хищно выглядит профиль.

– Королькова! – неожиданно подаёт голос Дима. Громко и властно. Почти как отец. Рыжая ведьма замирает на миг. – А ну заткнись! – приказывает Драконов-старший сын.

И она затыкается. Ртом дёргает судорожно. И шея у неё ходуном ходит, как у кобры капюшон. То ли дышит так судорожно, то ли сглатывает часто.

– Хватит истерику катать, Королькова! Иди, умойся. И успокойся давай. Быстро, быстро!

Пошатываясь на высоких каблучищах, Александра Николаевна выходит. Идёт как слепая, нащупывая рукой стену. И мне почему-то её жаль. Несчастная она какая-то и жалкая вот именно сейчас.

– Я пойду, вы извините, – бормочу я, пытаясь пройти мимо Ивана Аркадьевича, что застыл в позе Роденовского мыслителя стоя – опирается плечом на притолоку и двумя пальцами переносицу массирует. Его тоже почему-то жалко. Он меня не слышит, наверное. Да и не надо.

Илья догоняет меня в коридоре, когда я остановилась, сомневаясь, куда сворачивать.

– Пойдём, я отвезу тебя домой. Ты прости, ладно? За весь этот цирк и бардак. Ну, у нас иногда стреляет. И снаряды рвутся. Ещё и Сашка эта, будь неладна. Извела уже отца своей ревностью.

Мне вдруг захотелось сесть на крыльцо, обхватить голову руками и хоть немного прийти в чувство. Разобраться в себе. Подумать. Дистанцироваться. Слишком много всего свалилось в одночасье. Каша какая-то вязкая. И я в ней – как в болоте. А куда ни глянь – Драконовы. Словно наказание или испытание на прочность.

Если бы не усталость, я бы, наверное, отказалась с ним ехать. А так хотелось лишь одного: домой, в тишину. В душ и в одеяло с головой нырнуть.

Он что-то пытался мне говорить. Улыбался виновато. И чёлка у него на глаза падает неровными прядями. И серьга в ухе блестит – а я раньше и не замечала. Он говорит, а у меня в ушах вата – не доходят его слова до мозга.

– Варвара Андреевна! – бежит по коридору рыжий Ванька. Он вообще не смотрит по сторонам. И брата вряд ли замечает. Что-то такое в его лице, что заставляет меня встряхнуться. Включиться. – Вы же меня не бросите, правда?

И я понимаю, в чём дело. Он силится не плакать. Ребёнок. Двенадцать лет. Что творится в его душе? Что видит он каждый день за этим благополучным фасадом? Хватает ли ему родительской любви? У него на лице – одиночество в толпе. А мальчишка, кажется, очень ранимый. И все эти выкрутасы его не от зажравшегося безделья и желания поиздеваться, а в надежде привлечь внимание.

– Драконов, – говорю я очень строгим голосом, – ты что это выдумал? Я своих никогда не бросаю. И ты прекрасно это знаешь. Завтра в школе, как всегда. И не забывай: вы с Михайловичем полы моете после уроков. И вообще.

Я знаю, это непедагогично. И, наверное, неправильно. Но я обнимаю его и целую в рыжую макушку. Слышу судорожный всхлип-вздох где-то в области груди. Или чуть ниже. Там, где бьётся моё сердце.

Он не обнимает меня в ответ. Стоит столбиком.

– Беги в свою комнату, Вань. Портфель сложи, – шепчу ему в ухо. А завтра будет новый день. Всё наладится. Поверь.

Он ещё раз вздыхает и отстраняется от меня.

– До свидания, Варвара Андреевна. До завтра.

Ванька не уходит. Провожает нас взглядом.

– Скажи отцу, что я вернусь, – оборачивается на пороге Илья. – Буду обязательно.

Ванька кивает, но не уходит. Он так и застыл – одинокий мальчик в большом доме, полном людей. И его несчастная мордашка так и стоит у меня перед глазами всю дорогу, что мы едем молча, не проронив ни слова.

Илья

Я не смею с ней заговорить. Лицо у неё потухшее. И уставшее очень. Будто кто взял – и высосал из него и краски, и соки. Наверное, сейчас она выглядит старше – линялой тёткой под тридцатник, но мне она нравится до боли в груди. Словно там снаряд взорвался и разворотил всё на хрен.

Хочется прижимать Варежку к себе, целовать в макушку, слушать её дыхание и приговаривать что-то такое несуразное про «мою дурочку». Жалеть её, нежить в объятиях, прикасаться губами к ладоням поочерёдно, успокаивать, пока она не расслабится, не затихнет доверчиво. Но я не смею. Если прикоснусь сейчас – она отшатнётся. И так сидит – далёкая и чужая. Поэтому я молчу.

– Илья, – размыкает она губы у своего подъезда, – я слышала, ты собираешься вернуться. Скажи, пожалуйста, Ивану Аркадьевичу, что я больше не приду. Я… не смогу. Ничего не надо. Я не возьму деньги.

– Варь, Варь, Варь, – хватаю её за руки и преграждаю путь. Я не дам ей вот просто так улизнуть! – Ну, что ты придумала-то? А Ванька как же? В чём он виноват? Да и на Сашку внимания не обращай. Отец с ней разберётся – первый раз, что ли. Правда, истерик она не катала вроде, но у неё там в башке не пойми чего. Ты не виновата, конечно, но дур надо прощать. Ты ж прощаешь всяких оболтусов. Она вот что-то вроде того. Не смотри, что Сашка взрослая. Незрелая она, понимаешь? Не выросла, что ли. Застряла и выкарабкаться не может. Мы просто привыкли к её перепадам.

– Я понимаю, – у Варежки взгляд, как у собаки – печальный и мудрый. – И даже жалею в некотором роде. Но не хочу постоянно оказываться на линии огня и отхватывать за чьи-то там прегрешения. Мне невесты твоей хватило выше крыши.

Она показывает жестом, где мы все у неё сидим, – режет ладошкой воздух над своей головой. Успокаивать, судя по всему, бесполезно, как я и думал. Нужно дать ей паузу. Пусть подышит, подумает, успокоится.

– И Ваня не пострадает. Я как занималась с ним после уроков, так и буду. Совершенно нет необходимости куда-то ехать, всех напрягать и нервировать. Пусть Александра Николаевна успокоится. И нервы заодно полечит. Я ей не соперница. Меня вообще ваше драконье сообщество не волнует и не интересует.

Вот стоп. Что, значит, не волнует? А как же я?.. Но это тоже позже.

– И ты за мной больше не ходи. И Сергею Александровичу передай, пусть и не появляется на моём горизонте.

Всё, разошлась. Хорошо, что камней под руками нет, а то б бедный мой лоб. Хотя это не про Вареньку – ей, я надеюсь, человеколюбие не позволит рукоприкладством заниматься. Короче, я попал. Но то, что она и Серёженьку не желает видеть – только плюс, плюс, огромный плюс с праздничным бантиком посередине.

– Всего хорошего, – включает она режим «вежливая училка», поджимает губки свои вишнёвые и, обходя меня по дуге, как шелудивого прокажённого, скрывается в подъезде. Плечи у неё, как вешалка. Плакать, наверное, будет.

– До встречи, Варь! – кричу я вслед, пока дверь подъезда за ней не закрылась. Варежка не оборачивается. Я вижу только, как отрицательно качает она головой. Да ладно, подожди. Всё наладится. А я не тот, кто вот так взял – и сдался. Дудки!

На бешеной скорости возвращаюсь в дом отца. Я не то, чтобы зол, но однозначно не добр. К чёрту. Завтра закрываю больничный. Работы до хера навалилось. Как раз пока я с делами своими разгребусь, Варя остынет.

В царском дворце тишина. Словно драконы вымерли, уснули или дремлют, охраняя сокровища. Но это только на первый взгляд.

– Королькова, я тебе что говорил? Почему ты никого не слушаешь? Ты ж в ведьму превратилась! – вычитывает тихим голосом мой старший брат Дима. Видимо, душевно-воспитательную беседу ведёт с мачехой. Когда-то он в неё влюблён был, между прочим.

– Это всё ты, всё ты виноват, – выбивает она дробь по стеклу зубами. Видимо, водичку хлещет, чтобы успокоиться.

Чё это они так задержались с разговорами – не понятно. Но я как большеухий слон: стою у стены, и уши у меня по стенам тянутся, словно лианы. Не то, чтобы меня все эти тайны драконовские интересуют – своих дрязг хватает, разобраться бы, разгрести, но понять всё же хочется, почему она такая вечно злая и недовольная. И Димку обвиняет. Интересно.

– Я?! – не медлит удивиться брателло. Возмутиться даже.

– Ты, кто же ещё. Это ж ты накаркал. Предсказал эту училку. Сказал тогда, что Иван в школу пойдёт, моложе себе найдёт, замену мне.

– Сашка, ты совсем с ума сошла? Вообще потеряла и зрение, и мозг? Да не нужна ему Варя! Мужу твоему, папе моему, дай бог ему здоровья, что до сих пор тебя не вздрючил и не выпорол.

– Это ты ослеп, – продолжает она цокать зубами по стеклу, как олень копытцем – по льду. – Он ничего не делает просто так. Приручает её. Замену готовит. Увидел, что Ванька к ней хорошо относится. Вас собрал, чтобы приняли в семью. Пирогами приманил. А потом меня на улицу, а её – под крыло. И сына ему оставят. У него всё, у меня – ничего.

– Саш, ну что ты несёшь. Мозги включай хоть иногда. Ты бы делом каким занялась, чем фантазировать. И сыном бы больше интересовалась. В школу сходила, познакомилась бы с Варей. Они ж воюют второй год. Он её иначе, чем «Барби – дура» и не называл.

Я слышу, как Дима шагает по комнате. Я бы и сам вышагивал, как гренадёр, но…

– Вот! Ключевое слово: называл! В прошедшем времени! Уже он за ней собачкой бегает, как и все мужики – хвостом метёт перед ножками. И отец твой такой же. На ужин её оставил. Знал же, что я против. Назло сделал, чтобы поставить меня на место. Указать, где мне надлежит сидеть и не высовываться.

– Саш, – вздыхает Дима, – выпей ещё водички, а? И успокойся давай. Отец её только потому ужинать тогда оставил, что присматривается. Но не так, как ты тут себе воображаешь. А как к потенциальной жене для Сержа.

– Че-го? – икнула от неожиданности Сашка. И я тоже. То ли поперхнулся, то ли заорать захотел. Не, ну я понимал, что Серёженька к Варежке клеится. Но чтобы вот так – получить благословение на женитьбу?!

– Сергею жениться нужно. Срочно, – вздыхает старший брат. – И наследника родить. Тоже чем быстрее, тем лучше.

– А что случилось? Он умирает? – Сашка даже носом шмыгать перестала и зубами дробь выбивать.

– Типун тебя на телепун, – ругнулся Димка, – Тебе только ужастики да драмы писать. Почему сразу в голову лезут подобные мысли?

– А что такого может случиться, чтоб прям срочно-припадочно? – возражает ему Сашка.

– Отец настаивает, – теперь, кажется, брат жадно пьёт воду.

– Иван? – недоумевает «мачеха».

– Да нет. Дядя. Отец Сержа.

– Он же его не признаёт. Слышать о мальчике не хотел.

Впору поржать в голос: ничего, что «мальчик» года на три Сашки старше? Ишь, а в образ вошла, мать Драконов, как её Димка иногда называет. Они ж когда с отцом поженились, Серёженька уже студентом был. А поди ж ты. Мать! Мальчик!

– Да он и сейчас… не особо. Но там скандал произошёл. С Аркадием связанный. Теперь единственный сын – изгой. Ты же знаешь дядю Сашу. Там только белое или чёрное. Никаких полутонов.

– Аркашка?.. Господи, ничего не знаю.

– Да лучше и не знать, – вздыхает тяжело Димон. Так тяжело, что я дышать почти перестаю. Я тоже не в курсе семейной драмы.

– И всё же? – у Сашки голос окреп. Нотки холодные прорываются. Вот стерва – как кошка на все четыре лапы. Быстро очухалась. Уже госпожу включает.

– Да чушь полная. Но дядя Саша в своём репертуаре.

Димку за паузу хочется убить. Любимому сынку да не простили чего-то там? Я даже представить не могу, как и в чём нужно провиниться, чтобы единственного сына, которого признаёт дядя, перестали таковым считать.

– В общем, – мнёт брателло фаберже, – до дяди дошёл слух, что Аркадий – гей.

И тут я выронил телефон! Бабах!

Илья

– Илья, – Димка сверлит меня тяжёлым взглядом. Кажется, он злится. Ну, упс. Как-то новость про Аркашу взбодрила меня не по-детски. Мой брат – гей?.. Прям название бестселлера. – Ты что здесь делаешь?

Цветы нюхаю, блин. Обожаю идиотские вопросы.

– Подслушиваю. Не видишь, что ли.

– Отец в своём кабинете. С Сергеем.

– А тебя пронесло, как фанеру над Парижем? – спрашиваю бледную и растрёпанную Сашку.

– Можно сказать, что так. Со мной отдельный разговор позже состоится. Когда всё семейство свалит по домам. Я Ваньку успокаивала. Расстроился ребёнок.

– Может, с ним надо почаще бывать? – меня прям распирает на части. И удержать язык за зубами невозможно.

– У него есть всё, – поджимает заботливая мамаша губы.

– А твоё внимание? Участие? Интерес к его учёбе?

– Я трижды посещала кабинет директора.

У неё лицо как у китайского болванчика – застывшее и тупое.

– А почему на собрание родительское не сходила? Не познакомилась с классным руководителем? С учителями не поговорила? Сильно занята? Мы с Димкой – братья по отцу. И мы знаем, кто такая Барби. Что об этом знаешь ты?

– Вы что, с отцом переобщались? – вспыхивает Сашка факелом.

– Нет. Просто нам, как нормальным людям, на ум приходят одни и те же вопросы. Сын не делится с тобой. Потому что ты с ним не разговариваешь и не интересуешься его проблемами. У тебя лишь один поворот – достаёшь отца по поводу и без. Как он тебя только, пилу тупую, терпит до сих пор.

Сашка вспыхивает ещё сильнее, и кажется: ещё немного – и кинется на меня с кулаками. Димка за её спиной показывает мне большой палец. Но мне одобрения брателла не нужно. Ей давно пора мозги вправить.

– Займись делом, а не бесись с жиру. Учиться пойди. Работать. Полы помой. Жрать хоть раз своим мужикам приготовь. Сама. Пусть криво-косо, но они оценят, поверь. А ты вместо семьи хрен знает чем занимаешься. Ты зачем припёрлась-то сегодня назад? Помнится, тебя отдыхать отправили? Что, кукушка спать спокойно не даёт? Так хорошо было, Саш. Спокойно. Пока ты не заявилась с визгами. Ты так семью хочешь сохранить или у тебя цель, чтобы тебя за порог выставили?

Я бью по самому больному – знаю. Но, кажется, ей давно пора пройти шокотерапию.

– И да, отец никогда не доверит тебе сына. Я б тоже не доверил. Ты ж растопырка – пальцы веером. Ни постирать, ни жрать приготовить. И, собственно, останься ты одна, смогла бы сына прокормить? Одеть? Элементарное? Я молчу про другое. Вы ж его забаловали. Всё самое лучшее пхнёте. Дорогое. Но не очень нужное. Откупились, понимаешь? А ему любви вашей не хватает и внимания. Вот он и тянется к тем, кто ему улыбается да понимает.

– Всё сказал? – упрямая ослица смотрит на меня с вызовом. Но ей некомфортно. Мои слова задевают. Жаль только, не доходят.

– Да тебе хоть говори, хоть не говори, – машу я рукой и ухожу.

У меня есть ещё одно незавершённое дело. С «мачехой» можно копья метать бесконечно. К сожалению, ни одно в цель не попадает. У неё там броня – пять пачек маргарина из морозилки. Все метательные предметы отскакивают со звоном. Пусть делает, что хочет.

Я бы на месте отца уже сдался. Что он за неё держится? Хочет доказать всем, что он – примерный семьянин? Образец, так сказать? Сомнительный на все двести процентов.

В кабинет отца я вхожу без стука. Они с Серёженькой оторопели от моего бесцеремонного вторжения. Лица у них, будто я застукал эту парочку за чем-то преступным. Или тайное вече разоблачил. Планы, значит, строят. По захвату Варвары, я так понимаю.

– Ты что-то хотел, Илья? – папиным голосом можно прыщи прижигать. Или бородавки.

Я прохожу молча и падаю в удобное кресло. Закидываю ногу на ногу. Складываю руки на животе. Мне б ещё стетсон на башку и толстую сигару в зубы.

– Вообще-то, это ты чего-то хотел от меня. И я таскаюсь сюда изо дня в день больной, с температурой, но кроме всеобщего унижения за столом ничего не получил. Это была твоя цель – макнуть меня лицом в прошлогодний соус?

Папа, видимо, что-то эдакое видит во мне, поэтому не спешит читать нотации или размахивать командным голосом.

– Сергей, – просит он братца глазами, и тот, кивнув, плавно поднимается со стула. Усмехается и выходит. Я бы на его месте не скалился. Как бы не пришлось к стоматологу бежать.

– Что за тон и что за поведение? – спрашивает папулька ледяным тоном. Надо было точно так же спросить его за столом, когда он при всех распекал меня за навязанное им же жениховство. Беру на заметку. Я хороший ученик. Не зря училки – моя слабость.

– Я понимаю, что воспитывать никогда не поздно, Иван Аркадьевич. Но у вас тут хватает и без меня, чем заняться. А я как-то вырос. И не совсем с вашим участием, батюшка. Поэтому впредь, будь добр, не отчитывай меня как пацана при всех. И тем более, при девушках. Держи свою жажду воспитателя при себе. Или вон тренируйся на жене – в первую очередь. Ну, и Ваньке не мешает больше внимания уделять. А то вы за своими страстями ребёнка травмируете.

– Я в своей семье разберусь сам, – цедит сквозь стиснутые зубы папахен. – Не вмешивайся.

– Того же самого я жду и от тебя. У меня своя жизнь. И я уже взрослый. Ну, иногда это смешно и забавно – поиграть в божка. Временами даже подыграть тебе хочется ради развлечения. Но всерьёз воспринимать некоторые вещи не получается. Короче, ближе к делу.

Во-первых, ставлю тебя в известность: я не хотел и не хочу жениться на Валентине Луниной. Нравится тебе или не нравится, а на этом фарсе я ставлю жирный крест. Всё, игры закончились. Жених для Луниной был да весь вышел.

– А о девушке ты подумал? – папа рассматривает меня с интересом. И голос у него почти нормальный. Усталый даже. И морщинки у рта чёткие проступают. И я вдруг понимаю, что он не так молод, как кажется.

– Ну, это не подлое предательство. Ничего я ей не обещал. И, насколько я знаю, она ничего от меня не ждала и замуж выходить как не собиралась, так и не собирается. Я никогда ещё не встречал девушки с более стойким отвращением к семье и детям. И ты такой жены для меня хочешь, отец?

– Ну, видимо, ей просто ещё не встретился тот, кто смог бы быть достаточно убедительным.

– Сочувствую несчастному, – папке меня не сбить с намеченного курса. – От чистого сердца. Но этим козлом отпущения буду не я. Точка.

Отец почему-то расслабляется, руки у него становятся мягче на удобных подлокотниках кресла, поза спокойнее. И на губах играет подозрительная улыбка. Он что, даже возражать не будет и козни строить? Не станет рассказывать, что он чего-то там обещал Лунину и я обязан?.. По ходу, нет. Оба-на.

– Это было во-первых, – напоминает отец, расстёгивая верхние пуговицы рубашки, вытягивая запонки из манжет. Я наблюдаю, как он аккуратно закатывает рукава.

– А во-вторых, можешь не строить планы на счёт брата Серёжи и Варежки.

– Это ещё почему? – приподнимает он бровь, и в уголках его губ появляются глубокие ямочки. Издевается, гад. Я же вижу, как его прёт от всей этой ситуации. И его спокойствие невероятно заводит меня. Злит. Взрывает тротил бешенства в башке.

– Потому что хрен вам всем, а не Варя, понял? Он не женится на ней, ясно?

– Это ещё почему? – повторяет папуля тупой вопрос.

– Потому что она моя. И я никому её не отдам, – впечатываю раскрытую ладонь в кожаный подлокотник и, вскакивая, ухожу.

Хватит. Достаточно. Не хочу слышать никаких возражений. Но отец, как ни странно, молчит. Даже ничего не прорычал в ответ. Странно.

Варя

Я смотрю, как мои шестиклашки убирают. Ванька и Егор. Два косоруких маменькиных сынка. Или как правильно сказать-то?.. Вообще-то уборщица приходит порядки наводить, но, на мой взгляд, в некоторых ситуациях трудотерапия незаменима.

Если бы хоть один из мальчишек пожаловался, не миновать мне взбучки. Но, кажется, ни один, ни второй не посмели пикнуть, однако рвения в их действиях я не вижу.

– Вань, веник надо держать так, – показываю я на своём примере. – Егор, мусор метут не в угол, а из углов.

– Зачем мне это надо? – бесится лохматый Михайлович. – У нас домработница этим занимается. И вообще это не мужское дело!

– Мужское дело – кулаками махать? – поднимаю я строго бровь. – Может, вызовем отца в школу?

Я рискую. Стоит только им встать в позу, и ещё неизвестно, чем закончится моё самоуправство. Но Егор надувает губы и начинает яростно скрести веником в углу.

– Вот так, кончиком, – подсказываю терпеливо. – А по поводу, зачем это нужно, скажу одно: неизвестно, что будет завтра. Возможно, умение подметать и мыть полы пригодится. Каждый уважающий себя мужчина должен уметь убрать, заштопать носок или пришить пуговицу и приготовить завтрак.

– А ужин? – спрашивает Ванька, намекая, что пиццу он теперь и сам при желании сможет худо-бедно сделать.

– И ужин тоже. Я вам скажу так: лучшие повара не женщины, а мужчины.

Оба кивают. Видимо, у Михайловича дома тоже заправляет какой-нибудь Даниель. Боже, куда я попала? – задаюсь в очередной раз вопросом и никак не могу подобрать правильный ответ. Как-то за четыре года работы в гимназии я ни разу не сталкивалась с оборотной стороной медали – жизнью своих учеников за стенами этого заведения. Классное руководство мне доверили впервые. И то, наверное, потому что Юлия Михайловна в декрет ушла.

Ванька и Егор вроде бы уже не враждуют. По крайней мере, не бросают больше друг на друга злобных взглядов и работают в паре. Ванька только верховодит. Видимо, у Драконовых это в крови. Вот где лидер виден без линз и очков на носу.

У Рыжика пытливый и рациональный ум. Они стулья поднимали строго по количеству – поделили парты и на скорость. Егор неповоротливый. И руки у него большие, нескладные. Он и на физкультуре не блещет. То ли Драконов: крепкий, быстрый, непоседливый. Изменчивый, как ртуть.

Они и подметают странными зигзагами, словно геометрические фигуры чертят. Не удивлюсь, если и это какая-то сложная игра, придуманная Ванькой. Я им не мешаю – пусть. Лишь бы не ругались. Остальное всегда можно подправить и на собственном примере показать, как надо.

Сергей входит в класс, когда я учу мальчишек правильно отжимать тряпку. Он какое-то время стоит в дверях, и мы не сразу его заметили. Кажется, он потрясён моими способностями.

– Варя… – подаёт он голос, как только замечает, что я подняла голову и обратила на него внимание. Я распрямляюсь. Мне некуда деть мокрые руки.

– Ты бы не мог погулять с полчаса, пока мы здесь закончим? – я не собираюсь лебезить или падать в обморок только при виде его прекрасных очей. Судя по всему, этот засранец, Илья Драконов, и не подумал передавать мои слова ни ему, ни папе Драконову. Ну, что же, значит, я сделаю всё сама.

Сергей поднимает руки, будто сдаётся в плен и, улыбаясь, уходит.

– Я вернусь через полчаса, Варя, – говорит он, закрывая за собой дверь. Я вижу, как переглядываются Ваня и Егор.

– Давайте, тут немного осталось. Не задерживайте ни меня, ни себя.

В конце концов, у них довольно сносно получается. Не так страшен чёрт, как его малюют. Надеюсь, они это поняли.

– Вань, задержись, пожалуйста, – прошу, как только они заканчивают и, отнеся ведро, возвращаются показать, что вымыли руки с мылом.

Михайлович открыто радуется. Видимо, думает, что сотоварища по несчастью оставляют для очередного вливания. Но у меня совершенно другой интерес.

– Ваня, а скажи мне, пожалуйста, почему ты Сергея Александровича назвал моим женихом? – я наконец задаю вопрос, который меня измучил порядком.

Ванька делает каменное лицо и пялится куда-то в стену.

– Ты же это не сам придумал, правда? – пробую ещё один заход что-нибудь выведать.

– Не сам, – неожиданно колется Драконов и как настоящий делец начинает хладнокровно торговаться: – Ответ на ответ, Варвара Андреевна. Я отвечаю на ваш вопрос, а вы – на мой. Только, чур, честно.

Я совершенно уверена, что это непедагогично. И поступать подобным образом нельзя. Но пока никто не видит и не знает, можно и подвинуть все эти этические нормы и правила поведения.

– Задавай свой вопрос, – вздыхаю. – Если я не смогу или не захочу на него ответить, тогда сохранишь свою тайну.

Ванька оживляется, проводит пятернёй по рыжим волосам.

– Варвара Андреевна, вам же Серёга не нравится?

Я вначале соображаю, кто такой Серёга и почему он мне не нравится, а потом, догадавшись, внимательно вглядываюсь в блестящие от азарта Драконовские глаза Ваньки.

– Что значит, не нравится? – задаю вопрос осторожно, пытаясь понять, что именно так радует Ваньку.

– Ну, как жених не нравится. Как женщинам мужчины нравятся.

Хорошо что я сидела. А то бы упала. Нет, они, конечно, продвинутые в двенадцать. Но что это за интерес такой? И, судя по всему, он жаждет услышать, что Сергей Александрович не годится на роль жениха.

– Я не знаю, – признаюсь честно, как и обещала.

– Да не нравится! – уверенно утверждает рыжий Драконов. – Я ж вижу. Вы на него смотрите, как на папку моего, например. Или на Михайловича. На Илью по-другому! – неожиданно подмигивает он мне, и я чувствую, как стремительно краснею. Надо срочно прекращать этот дурацкий разговор.

– А про жениха я от папки слышал. Он сказал: «вот тебе неожиданно и невеста нашлась, Сергей. К тому же, влюблённая в тебя с детства». Но я-то знаю, всё это ерунда.

– Почему? – вот кто меня за язык-то тянет?! Но он так уверенно обо всём рассказывает, что становится интересно, как он это видит.

– Потому что я влюблялся трижды, – заявляет Ванька голосом прожжённого эксперта. – Ерунда это всё, детские влюблённости!

Господи, что же из него вырастет-то?.. Я боюсь даже помыслить.

– А зачем Сергею невеста нужна, не знаешь?

– Знаю, – кивает рыжий всезнайка. – Дядя Саша грозился его по миру пустить на голой жо… – ой, простите, Варвара Андреевна! – короче, на заднице и весь его бизнес под откос, если он срочно не женится. Вы только замуж за него не выходите, ладно? Ну, пусть он себе другую невесту найдёт.

– А чем я плоха-то?

– Нет, – мотает башкой Рыжий терминатор, – вы наоборот: слишком хороши для него. И потом, он вас умыкнёт. Он же из-за границы срочняком явился. Дядя Саша ему на русской приказал жениться. Короче, там капец. А ещё и Аркаша чудит. Папа сказал, что ещё немного, и дядю кондрашка хватит, если будет так нервничать да жесткачить. В общем, не соглашайтесь. Ну его, Серёгу.

– Я подумаю, – обещаю чистосердечно. Слишком уж шокирующая для меня информация.

– Вот и хорошо. А я вас завтра жду. Я там столько карточек сделал – завалиться можно. А то мы вчера так и не позанимались.

Вот он момент истины. Илья, пусть тебе икнётся!

– Я не приду больше, Вань, – вздыхаю тяжело. – Но мы будем заниматься в школе. Сколько захочешь. После уроков.

– Это всё из-за мамы, да? – он теряет весь свой боевой задор, бледнеет и опускает голову. У него пылают уши.

– Всё не так просто, как кажется. Но так будет лучше.

– Ничего не лучше! – сверкает он исподлобья сердитыми глазами. – Вы такая же, как и они – предательница! – выкрикивает Ванька и несётся к двери. На пороге он чуть не сбивает с ног Сергея и летит дальше.

– Что это с ним? – смотрит ему вслед мой «жених». – Там Александра хвостом бьёт. Ждёт его. Еле уговорил её успокоиться и подождать ещё немного. Варь, – смотрит он виновато мне в глаза. – Кажется, я вас сдал нечаянно.

Я чувствую, как холодеют руки и становятся ватными колени.

– Я сказал, что мальчики наказаны и моют полы. И, кажется, она помчалась к директору.

Ну, всё. Мне конец. Спасибо тебе, Сергей Александрович. И если ты думал, что после этого я стану твоей женой, ты глубоко ошибся!

Варя

Я пошла к директору сама. Не стала дожидаться, когда грянет гром. А что он бабахнет – не сомневалась.

– Никитина, придётся подождать. Лев Моисеевич занят, – секретарь Наташа строго поджимает губы и готова встать грудью на моём пути. – У него родитель. А это святое – ты же понимаешь.

Мы директора не зря Зевсом обозвали. Голос у него сквозь стены пробивается. Поэтому я шикнула на Наташу и прижалась ухом к двери. К чёрту всё. Тут моя судьба решается, не до благородства.

– Что вы делаете! – зашипела змеёй Наташа и попыталась оттащить меня, но не тут-то было. Я ноги пошире расставила. Пусть попробует меня сдвинуть. Я в метро, между прочим, езжу, за поручни не держась. А тут эта пигалица – полтора метра в прыжке. Пусть побольше кашки манной съест вначале. К слову, немного попыхтев, Наташа и сама притихла. И ухо у неё к двери прилипло. Так что не одна я тут непотребством всяким занимаюсь. Секретари они тоже люди, оказывается.

– А я вам ещё раз повторяю. Александра Николаевна. При всём моём уважении к вам. Ребёнок вам жаловался на жестокость и произвол? Нет. Ребёнок отказался нести трудовую повинность? Нет. К тому же, хочу подчеркнуть, это я настоял, чтобы Варвара Андреевна разобралась с мальчиками, которые, между прочим, дисциплину нарушили – раз, учителя оскорбили и покалечили – два, урок сорвали – три. Мне продолжать? И, обратите внимание: мы пощадили ваши чувства и время. Нашли подход к детям. Педагогический, между прочим. Спросите у своего сына, обидела ли его Варвара Андреевна? Унизила или оскорбила? А может, пальцы ему в двери вставила и принудила?

– Вы не понимаете! – нервно выкрикнула мамаша Драконова. – У неё как у учителя есть масса возможностей припугнуть детей. Наказать оценкой, например.

– Я вас умоляю, – по голосу слышно, что Лев Моисеевич – образец терпения и толерантности. – Вашего Ваню запугать оценкой? Да вы в журнал загляните ради интереса. Полюбопытствуйте. Там у него сплошные двойки по русскому языку. И что-то ваш запуганный ребёнок и не подумал исправиться. Или за ум взяться. А Варвара Андреевна, между прочим, очень хороший педагог. Я не беру в расчёт красный диплом, да. Это, так сказать, былое. Но чьи дети побеждают на городских олимпиадах? Варвары Андреевны. Чьи дети с честью проходят в следующий тур и показывают отличные результаты? Я уже не говорю про конкурсы и прочие мероприятия.

– Святая! – язвит рыжая бестия, но видно, что Зевс-громовержец её немного осадил.

– Педагог с искрой. А я, поверьте, много всякого повидал. Вы вправе жаловаться выше. Вправе настаивать. Но я скажу везде то же, что и сейчас. Поэтому надеюсь на ваше благоразумие, Александра Николаевна, и здравый смысл. Ну, вымыли мальчики полы в классе – велика ли беда?

– Для этого существует уборщица, которой за это деньги платят, – упорствует Драконова, но в голосе её уже не чувствуется запала.

– Да. Хотите, чтобы за эти несколько дней вычли копейки с её зарплаты?

– Ничего я не хочу, – бурчит Александра Николаевна.

– Вот и хорошо. Надеюсь, инцидент исчерпан. Советую поговорить с ребёнком. Пусть он расскажет, за что был наказан. Возможно, мытьё полов покажется вам сущим пустяком.

– Человек с большой буквы! Бог! – трясёт кулаком в экстазе Наташа, и трудно с ней не согласиться.

Я киваю ей и на цыпочках спешу прочь, пока мадам Драконова меня не застукала. В коридоре две неприкаянные тени – высокий, как жердь, Сергей Александрович и рыжее солнышко – Ванька. Оба смотрят на меня виноватыми глазами.

– Опять она бесится, – с глубокой тоской изрекает мелкий Драконов и засовывает руки в карманы. – Я не ябедничал, правда.

– Я знаю, – успокаивающе треплю его по рыжим вихрам. Больше я ничего сделать не успеваю: Александра Николаевна выплывает из приёмной и, делая вид, что я пустое место, хватает сына за локоть и уводит за собой.

Ванька на полпути вырывается.

– Учти: я не пойду учиться в дурацкую другую школу! Мне всё здесь нравится! И полы мы с Михайловичем сами мыли. Добровольно.

– Пойдём уже, рыцарь, – в голосе Александры Николаевны – усталость и грусть. И я понимаю, что Лев Моисеевич смог-таки её успокоить.

– Варя… – как бы ещё от Сергея Александровича отделаться? Сейчас вот явно не до него.

– Никитина! – секретарь Наташа появляется на пороге приёмной как преисполненный собственным значением мажордом. – Зайдите в кабинет директора!

– Серёж, ты извини, ладно? – прошу я незадачливого экс-жениха.

Кому как, а для себя я уже чётко всё решила. Ванька прав: от былой детской влюблённости не осталось и крохотной искорки. Он красивый, замечательный. Наверное, богатый. Но не мой. Ничего не чувствую к нему, кроме дружеского расположения. Да и понимать, что он женится на мне подневольно, как-то неприятно.

Я добрая, конечно. И хотела бы ему помочь. Но, может, найдётся другая девушка, а я не чувствую в себе святости. Крыльев за спиной нет, и нимб не вырос над головой. До такого уровня милосердия и самоотречения я ещё не доросла.

– Я всё знаю. К сожалению. И мой ответ «нет». Не ходи за мной больше, ладно? Ни к чему. Я бы поняла, если бы хоть какие-то чувства у тебя ко мне были, а вот так… Не могу и не хочу.

Он смотрит на меня и вздыхает тяжело. Проводит пятернёй по тёмным волосам.

– Всё не просто, – говорит он. И лицо у него спокойное. И глаза – честные, не бегают. – И ты мне нравишься, Варя. Очень. И я бы не посмел поступить с тобой как распоследняя скотина – использовать в своих целях. Может, с кем-то другим, но не с тобой. Я… сам хотел всё рассказать. Жаль, кто-то опередил.

– Всё очень плохо? – спрашиваю тихо. Мне его жаль очень-очень, но выйти замуж?.. Нет, не надо. Да и не готова я ещё. После Витюши.

– Хуже, чем можно представить. Он… совсем с ума сошёл. Ну, только слепой может поверить в чушь про Аркадия. И это жёсткое условие… А на кону – дело всей моей жизни. Дядя Ваня просил его приехать. Хотел поговорить. В тот вечер. Отец согласился, а потом отказался.. Я специально заезжал за ним. Упрямый ещё не старый осёл. В общем, ему нужна только моя женитьба и скорое известие о внуке. Всё. О других вариантах он и говорить не желает.

Какой-то Аркадий. Внук… У меня голова закружилась. Но переспрашивать не хотелось. Вдруг пришло понимание: чем меньше я знаю, тем лучше. А то, чего доброго, уровень милосердия подскочит вверх.

– Мне очень жаль, Сергей, – говорю мягко.

– Ни-ки-ти-на! – от возмущения секретарь Наташа фамилию мою по слогам произнесла. Вот зараза. За всеми этими драконовскими страстями я забыла, что меня Лев Моисеевич ждёт.

– Иди, Варь, – печально кивает Сергей на Наташу. – Тебя ждут.

Я неловко машу ему рукой и исчезаю в приёмной. А он так и остаётся стоять в коридоре. Жалкий какой-то, что ли. Растерянный. Несчастный. Не дай бог никому видеть больших и сильных мужчин в расстроенных чувствах! Жуткое это зрелище, я вам скажу!

Илья

Я честно пытался заняться делами. Остыть. Ни о чём не думать. Закрыл больничный с утра и на какое-то время выпал из реальности.

К чёрту весь цирк-зоопарк. Достали. Дважды звонил отец. Пять раз – Тинка. Да, надо с ней разобраться и поговорить, но именно сейчас не чувствовал ни сил, ни желания. Понимаю, что и потом не появится энтузиазм с ней встречаться и объясняться, но хоть день отдыха я наконец-то заслужил.

Я стойко игнорировал телефон весь день. Но когда пришло смс от Ваньки, почему-то потянулся и открыл сообщение.

«Сирёга ахмуряет Варю» – три слова, и я понял, что запорол программу, над которой работал весь день. Ванька точно знал, как выбить меня из седла.

Я тут же набрал её, но она сбросила звонок. Я звонил ещё и ещё, как тупой баран, который умеет делать только одно: биться рогами в закрытые ворота. А тут ещё некстати всплыло в голове: «Пятница. Сеня». И всё. Штора.

Она не хочет меня видеть. Она не отвечает на телефонные звонки. Её охмуряет брат Серёженька. Она встречается с Сеней. А я сижу, и руки опустились. Хочется бросить всё и мчаться куда глаза глядят. Искать Варежку, что-то доказывать. Дать в морду Серёжам и Сеням, поругаться с отцом.

– Давай встретимся, – Тинка в отличие от Варежки отвечает на мой звонок мгновенно.

– Я приеду к тебе. Как раз заканчиваю с работой.

– Нет-нет, – спешу её осадить, пока она не бросила трубку и не примчалась со скоростью света. – Никаких «к тебе», «ко мне». На нейтральной территории.

– Тогда «Алые паруса», – выдаёт она мстительно. Думает, меня напугает эта Михаевская богадельня? – В семь.

В семь так в семь. Хоть в полночь, когда твоя карета превратится в тыкву, а лакеи – в крыс. Тяни не тяни – надо решать вопрос радикально. Всё равно больше ни на что не способен с этими мыслями о Варежке.

– Какие люди! – радостно встречает меня Рик. – Давно не виделись!

Лучше б и не встречались. Но дурное настроение на Михае я срывать не собираюсь.

– Тинку не видел?

– Невесту твою, что ли?

– Бывшую.

– Вот даже как, – у Рика с лица улыбка не сползает. Приклеилась. Поэтому кажется он каким-то не настоящим, лакированным манекеном. Глаза только цепкие и совсем не улыбчивые. Сканер высочайшей точности.

– Да. Вот так, – говорю резко, давая понять, что не в духе и не собираюсь хохмить и терпеть дурацкие шуточки. Рик – юноша смекалистый.

– Если договаривались, то её ещё нет. Пошли, посидим, пива хоть выпьем.

– Я за рулём, – дёргаю шеей. – Да и только с антибиотиков. Не хочу и не буду пить.

– У-у-у, как всё запущено-то. Ну, ладно. Не буду мешать тебе страдать.

Иди, иди, заботливый ты наш, отец чуть ли не родной. Без тебя тошно, сплетник хренов. В общем, я сейчас понял всю гнусность Тинкиного плана: музыка орёт, толком не поговоришь – раз. А во-вторых, Риканов – это кладбище местных сплетен. Они сюда стекаются, как проститутки перед ясные очи сутенёра. Он всегда в курсе всех жареных новостей. Поэтому завтра всё село будет знать о том, как Илья Драконов расторг помолвку с Валентиной Луниной. Как говорится, решила уйти громко. Ну, это её право. Кто я такой, чтобы сопротивляться. Всю вину возьму на себя. Пусть рассказывает, как я её домогался, а она меня бросила.

– Привет, Илья.

Тинка скромной тенью присаживается за столик. Хороша, чертовка. Минимум макияжа, волосы в «колосок» заплетены – очень ей идёт. Одета почти скромно: вололазка чёрная под горло, юбка офисная до колен. Прям скорбящий ангел. Траурная бабочка.

– Привет, Тина, – здороваюсь, и меня перемыкает: я не знаю, что сказать. Смотрю только на неё, тихую и поникшую. Это как руку отрезать. Не чужая же. Она как сестра, которой у меня никогда не было. Как бы дико это ни звучало.

– Ну, давай. Расскажи мне, – поднимает она глаза и напрягается, перекрикивая музыку. Рукой подзывает официанта и заказывает какую-то алкогольную дрянь. – Не стесняйся, дорогой. Вывали всё, что думаешь и хочешь. Я послушаю. Все вы одинаковые. Никому довериться нельзя!

– Тин, не заводись, – тревожно гляжу, как она одним махом ополовинивает свой бокал. – Ты же знала, что рано или поздно это закончится. Ну, нельзя быть всё время лживым женихом. И лженевестой – тоже.

– Это ты так думал. А я всегда думала по-другому, – выдаёт она, допивая своё пойло и снова подзывая официанта. Понеслась, залётная. Сейчас и потолку будет жарко. И парусам алым достанется.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю машинально, но она радуется: ждала подобный вопрос и явно подготовилась.

– Я думала, мы настоящие жених и невеста. Думала, чёрт с ним. Сколько можно? Ещё немножко погуляем – и поженимся. Но ты проверку временем не выдержал. Слабак. Я, между прочим, тебе верность хранила, – впивается она губами в край очередного бокала с напитком.

Я не знаю, что ей ответить. Может, потому что не могу понять: она сейчас правду говорит или придуманную чушь, чтобы меня назад привязать. Только всё бесполезно.

– Мне жаль, Тин. Я вроде никогда не давал ложных надежд. С самого начала это была сделка. И всё. И ты прекрасно знала, как я отношусь к родительским козням. А если ты сама что-то там придумала и поверила, то это твои проблемы.

– Да, Драконов. У девушек всегда только их проблемы, – горько кривит она губы и снова делает большой глоток. – Ты мне понравился. Ещё тогда, помнишь, как мы Нику от твоего брата забирали. Но для меня брак… это нечто ужасное. Бигуди. Халат. Кастрюля с борщом. Вечно беременное пузо. Бррр.

Её передёргивает от отвращения, и она залпом допивает остаток спиртного.

– Лунина, ну, что ты несёшь? Мать твоя так выглядит? Ника замуж вышла и ребёнка ждёт – где ты там бигуди видела и прочее непотребство? Что за дурацкие ассоциации? Где ты их нахваталась-то?

– Какая тперь разница, – Тинка начинает растягивать слова и глотать звуки. – Пофиг уже всё. С тобой я готова была рискнуть. А тперь прахом всё. Гори всё синим пламенем.

Она снова подзывает официанта, и я готов уже бороться с ней, увезти её отсюда, чтобы не напилась окончательно и не учудила что-нибудь эдакое. Но в этот момент двери впускают новых посетителей, и я забываю, что хотел сказать и сделать.

– У-у-у-у-у, – пьяно хихикает Тинка, – а вон и принцесса твоя заявилась. Да не сама. Кажется, не только мне от ворот поворот. Ну, хоть это немного радует. Хочу, чтобы тебе было больно. Безумно больно, Драконов. Так больно, чтобы ты корчился и не находил себе места! Я даже рада, что твоя подстилка утёрла тебе нос.

Она что-то ещё выкрикивала и, кажется, обзавелась очередным бокалом с выпивкой. Я уже не контролировал процесс. Смотрел только на Варю. И, судя по всему, на того самого Сеню. Пилона. Или как там его в хрена. Красивый смазливый самец. Уверенный в себе.

Бред. Варя и это недоразумение? Что там Тинка кричала? Больно? Да я сам кому хочешь сделаю больно. Варя – моя. И пусть этот Сеня попробует её у меня отобрать.

Илья

Они присаживаются у бара. У Варежки грустные глаза. Кажется, она устала очень, но почему-то пошла на свидание с Сеней. Я вдруг понимаю, что не подойду. И не буду скандалить. И морду этому хлыщу распрекрасному не расквашу.

Варя не хотела меня видеть. И звонок телефонный сто раз сбрасывала. Буду смешон, как клоун. Тоже устал от всего. А тут ещё и Тинка – не бросать же её на произвол судьбы. Опять натворит дел. Невеста она мне или нет, а бросить человека в беде да ещё в расстроенных чувствах – это не про меня.

В груди растёт бездонная яма. Понятное дело: глаз оторвать от Варежки не могу. Они скромно так сидят. На пионерском расстоянии. Но это меня не успокаивает. По роже этого Казановы видно, что он не привык с барышнями платонически встречаться, стихи читать и цветочки нюхать. Вот чёрт.

– Ещё раз подойдёшь сюда, – беру за грудки шустрого официанта, – вынесут на носилках. Понял?

Неуверенный кивок. Растворился в зале.

– Пошли, я тебя домой отвезу, – трогаю Тинку за плечо, но она уворачивается и смотрит на меня с прищуром.

– Щаз-з-з. Разогналась. Ты мной не командуй. Отныне ты никто, понял? А я молодая и свободная. У меня выходные впереди. Что хочу, то и делаю. Я ещё выпью и потанцую. И вообще.

Вижу, как она обводит взглядом полутёмный зал, но сфокусироваться ни на чём не может. Не хочется её на плече тянуть, как пещерную скво. Пока я пытаюсь сообразить, как её вывести из этого гнезда пьяных тел и убойной музыки, на арене бесконечного цирка появляется ещё одна знакомая фигура.

А этот что здесь забыл, спрашивается? Взглядом по залу шныряет, явно кого-то ищет. И находит. Вижу, как он делает стойку на Варежку, что сидит возле бара, будто приклеенная. Слава богу, хоть она не пьёт. Или это коктейль у неё в руке, а не сок? Не разобрать даже с не очень далёкого расстояния.

Хватит мне головной боли в виде Сени.

– Какие люди и без охраны, – хлопаю я по плечу братца Серёженьку и вижу, как он недовольно кривит табло.

– От тебя можно куда-нибудь скрыться? Убежать? Не видеть? Или в этом огромном городе нет такого места, где не водятся Драконовы?

Кажется, он тоже слегка навеселе. Но по нему не видно ни хрена. Здоровый же чёрт. Но как-то он зол и многословен.

– То же самое хотел спросить. Слишком круглая земля, а паруса эти красные прям мулета – всех быков притягивает, как магнитом. Ну, мы понятно. Ты что тут потерял? За Варей следишь?

– А ты? – сверлит он меня тяжёлым взглядом.

– А я тут с невестой разбираюсь. С бывшей.

Он странно оживляется.

– С той самой Тиной Луниной? Которая замуж не хочет?

– С той самой, – вздыхаю.

– Познакомишь?

На какой-то миг я зависаю, пытаясь понять, зачем ему это нужно. А потом внимательно вглядываюсь в брата. Ну, конечно. Вот он – «Помпон»: спокойный, скучный, уравновешенный хрен. Может, как раз то, что доктор прописал. И от Вари он отстанет, если всё у меня получится.

– Да без проблем. Только она слегка неадекватна уже, – предупреждаю заранее. – Сильно многого от Тинки не жди. А точнее, наоборот: от неё можно ожидать до фига чего, но не уверен, что тебе это понравится.

– Я рискну. Жизнь под откос. Гори всё синим пламенем.

И то, как он это произносит, и то, что фраза – один в один с той, что произнесла сегодня Тинка, заставляет меня вздрогнуть.

– Ты пьян? – тяну носом, пытаясь понять, не ошибся ли я, но в клубе висит такая завеса из смеси алкогольных паров, пота и парфюма, что это бесполезное занятие.

– Немного, – улыбается Шорох, поправляя упавшие на глаза волосы.

– Не давай ей пить, ладно? И домой потом отвезёшь?

– Договорились, – он покладист, как никогда. Впрочем, Серж не любитель спорить и конфликтовать.

Тинка уже притоптывает ногой. Скоро танцевать сорвётся.

– Знакомься. Это мой двоюродный брат Сергей, – представляю я брателло и на глазок оцениваю, насколько Тинка адекватна. Вполне. И взгляд у неё не отъехавший.

– Ещё один Драконов? – морщит она свой хорошенький носик и теребит кончик косы. Прям воспитанница пансиона благородных девиц. Слишком скромная сегодня. Наверное, хотела моё воображение поразить. Или думала, достаточно прикинуться училкой – и я поплыву?..

– Я Шорох, – улыбается ей Серж, и я вдруг понимаю, как он обаятелен.

– Н-да? И что сие значит?

Они начинают вести высокоинтеллектуальную беседу, кому какая фамилия досталась и почему. Тинка долго не может въехать, что Шорох – это фамилия, а не прозвище или шутка. Ей почему-то это кажется смешным.

Кажется, они спелись. Она уже кокетничает напропалую, строит Серёженьке глазки. Чудесно. Прелестно. Не успели, так сказать, ноги мои остыть. А сидела здесь, страдала. Правда, она поддатая, но, как бы там ни было, недолгий период страдашек и траура для неё закончен. Не зря она без конца водолазку свою теребит. Небось жалеет, что вырядилась неброско. Впрочем, Шороха это совершенно не смущает. И да, они опять пьют. Вот же чёрт Драконовский.

– Ты помнишь, что должен сделать?

– Отвезти Тину домой, – бормочет он сквозь зубы. – Может, ты уже свалишь наконец-то, экс-жених?

– Пейте меньше, кони, – даю совет и машу на них рукой. Два неадеквата. Но, может, и впрямь: побухают, пар спустят, и жизнь наладится.

Ищу глазами Варю. Вот чёрт! Пока братца с Тиной знакомил, её место у бара опустело. И Сени не видно.

В такой толпе найти человека – бесполезное занятие, но я всё же попытался. Протискивался между телами, заглядывал в лица.

Вполне вероятно, они уже ушли. Повёл её Сеня в другое, более спокойное место. А может, куда ещё.

Я выхожу в тот коридор, где состоялось моё знаменательное падение. Прислоняюсь спиной к стене. В висках противно бьётся боль. Надо просто развернуться и уйти. Оставить позади ещё один непростой день.

– О, Дракон, ты спрятался? – Рик выныривает словно из-под земли. – Что, потерял свою принцессу?

– Да нет, – мотаю головой. – Развлекается в зале.

– Я не о невесте твоей, а о принцессе, с которой ты зажимался в прошлый раз, – гнусно ухмыляется Риканов.

– Она ушла? – не хватает сил сделать рожу кирпичом и промолчать.

– Да кто ж её знает? – пожимает плечами Михай. – В такой толпе не уследить. Может, ушла, может, танцует со своим стриптизёром.

– Стриптизёр?.. – что-то мне аж плохо стало. Вот тебе и «хороший знакомый» – пусть тебе икнётся, Нинка, подсунула подруге свинью.

– Ну, да. Я его уговаривал выступать хоть изредка – не согласился. Знаменитость, между прочим. Конкурс какой-то там за границей выиграл.

Ну, да. Красивое тело – закачаешься. Кажется, так подружка Варежкина достоинства его расписывала. И Варя, видимо, решила проверить теорию на практике.

– Чёт ты бледный, Илюх, – трогает меня за плечо Риканов, – а ну пойдём, присядешь. Пойдём, пойдём! – тянет он меня за собой. И я не сопротивляюсь. Иду покорно.

Рик заводит меня в какую-то жутко захламлённую комнатку. Куча всяких вещей, сломанные стулья. Склад, что ли. И первое, за что цепляется взгляд – пушистые варежки. Точно такие, как были на Варе в тот день, когда я увидел её впервые.

– Что это у тебя здесь? – спрашиваю, хотя уже догадываюсь, в чём дело.

– Да вот. Прям хоть бюро находок открывай. Чего тут только нет. И зонты, и ключи, и трусы. Напьются и бросают. А ещё вон мебель крушат. А я как-то жадный, что ли. Не могу выкинуть. А вдруг пригодится? Или хозяева найдутся? Нередко ж возвращаются. Благодарят потом.

– Рик, – не свожу я взгляда с пушистых варежек. – Можно я их заберу?

– Да забирай, – дёргает плечом. – Давно валяется. Никто так и не спрашивал. Значит не нужно. Слушай! – бьёт он себя по лбу. – Это ж её да?

Догадливый какой.

– Её, – забираю я свой трофей и прижимаю к груди. Мои. Не отдам никому. Ни варежек, ни Варежку. И пусть хоть миллион Сень вокруг неё вьётся. Я сумею убедить, что я – лучше. Что я – именно то, что её нужно. Потому что Драконы не сдаются никогда!

Варя

Если кто-то думает, что Лев Моисеевич собирался меня хвалить за победы в олимпиадах или по головке гладить, то ошибается. Это он перед мадам Драконовой за меня боролся как лев. А на «ковре» пропесочил как живодёр: содрал всю кожу, ни клочка не оставил. Только копыта да хвост стеснительно пытались прикрыть эмоциональную наготу.

– Учтите, Никитина, если Драконовой стукнет в голову пойти выше жаловаться, вылетите отсюда как пробка из шампанского. А то и быстрее. Такие на полпути не останавливаются.

Не пойдёт она. Но доказательств у меня нет. Только её лицо расстроенное и не такое уж стервозное, как обычно. У неё просто что-то в семье творится. И пусть меня предадут остракизму, но я жалею её. Наверное, злиться должна или негодовать.

В общем, на фоне несчастной Саши Николаевны и Серёжи Александровича, нотации Льва Моисеевича – тьфу. Нужно только выслушать их с подобающим виноватым выражением лица. И я пытаюсь принять соответствующую позу и скорчить подобающую мину. Но тут у меня начинает трезвонить телефон.

Только чёрт Илья Драконов может звонить в такой момент. Телефон у меня на беззвучке. Судорожно пытаюсь его отключить – и ничего не получается. Приходится раз за разом нажимать на «отбой». Короче, за телефон я тоже получила. Не день, а эйфория.

А потом позвонил Арсений. И у меня не хватило духу отказаться с ним встретиться. Я ведь обещала. А сегодня пятница. В общем, неожиданно замаячили «Алые паруса». Не знаю, почему я согласилась снова туда пойти. Может, что-то вроде ностальгии мучило. Как незавершённое дело.

– Если тебе здесь не нравится, ты только скажи. Сходим в более спокойное место.

Хороший он, Сеня. Внимательный. Чуткий, наверное. Вглядывается в меня пристально. Видит, видимо, и мою усталость, и подспудное желание спрятаться куда-нибудь подальше. В раковину. Но это путь слабаков. Мне нужна встряска. Выбить из себя всё лишнее.

Он пытается меня развлекать. И я даже улыбаюсь. До тех пор, пока случайно не натыкаюсь взглядом на эту парочку. Их трудно не заметить даже в переполненном зале. Два высоких дуба. И оба – такие же тупые, как пробки. Ну, это я со зла. Но видеть Илью и Сергея именно здесь – невыносимо. Они меня преследуют?

А потом они подходят к столику, где сидит красивая Илюшина невеста. И у меня в груди что-то обрывается со звоном. Так лопается туго перетянутая струна. Так ломаются механизмы. Происходят катастрофы. Исчезают с лица земли цивилизации. Чёрт знает, почему мне больно. Никто из них ничем мне не обязан. Но чувство, будто меня предали.

– Пойдём отсюда, – прошу. И Арсений, не задавая глупых вопросов, уводит меня из клуба. Прощайте, алые паруса! Ассоль так и не нашла своего Грея.

Он увозит меня в ночь, хороший парень Сеня Пилон.

– Я хочу домой. Ты прости. Испортила тебе вечер.

– Перестань, – досадливо морщится он и обеими руками бьёт по рулю, словно сердится на себя, что сделал что-то не так. – Я глупец. Это ты должна меня простить. Уж кто накосячил, так это я.

Я не хочу спорить. Перетягивание каната сейчас ни к чему. Он целует меня у подъезда. Наверное, хорошо целуется, но я ничего не чувствую. Пустая как кошелёк в ожидании зарплаты. Но именно этим рублём мою пропасть не насытить, не согреть.

Он отстраняется. Смотрит мне в глаза пытливо.

– Я позвоню? – спрашивает, и я киваю: у меня не хватает духу сказать правду.

Почему так устроен мир? Вот он – наверное, хороший парень Арсений. И лицом хорош, и телом. И характером, кажется, не подкачал. Но не чувствую я к нему ничего. Вообще. И поцелуй его – как звук в пустоту.

А от бабника Ильи у меня крышу рвёт. По крайней мере, физически. Тянет, как на канате. И при воспоминании о его поцелуях сладко ёкает внутри.

Хорошо, что завтра суббота. Хоть высплюсь. Буду целый день валяться, смотреть мелодрамы, плакать, есть что-нибудь ударно вредное и успокаиваться.

Шикарные планы, которым не суждено было сбыться. Разбудил меня телефонный звонок.

– Никитина! Ты ничего подруге рассказать не хочешь? – орёт как потерпевшая Нинка, и я стону в голос, пытаясь понять, где я и по какому случаю пожар. Восемь утра. В субботу.

– Хочу. Например, совесть у тебя есть? Некоторые, между прочим, работают целую неделю и в выходной день хотят поспать подольше. Но тебя разве подобные вещи волнуют?

– Какой спать, Варь? Мир улыбается, машет и ждёт, когда ты примешь его в свои объятия! – откуда в ней столько энтузиазма, мне не понять никогда. Я слышу, как на заднем фоне орут её прекрасные дети и бубнит что-то Лёнчик-Помпончик. – Приходи сегодня в гости! На пироги зову! Будут с мясом, творогом, капустой и яблочным повидлом.

– Мне прям щас трусы через голову и бежать? – язвлю, не сдержавшись.

– Нет, конечно! – я Нинку обожаю, честно. – Именно поэтому и звоню пораньше, чтобы не припёрлась ты к нам с заспанной рожей и в свитере шиворот-навыворот. Короче, подъём! Ждём тебя в три!

Подруга отключается, а я сижу, всклокоченная, в одеяле. До трёх ещё уйма времени. В такую рань звонить вообще плохой тон. Но надо знать Нинку. Ей что-то надо от меня. Именно поэтому она решила застолбить время заранее. У меня есть отличный повод отказаться: как раз в три у меня занятия с Ванькой Драконовым. Ну, то есть должны были быть. Но репетиторства больше не будет, а Нинка пока об этом не в курсе. Поэтому шанс увильнуть – замечательный.

Хочется пирогов. Не хочется попасть под перекрёстный допрос от Миргородской. И у меня есть время подумать, прикинуть, что на внутренних весах перевесит: желание пожрать или забаррикадироваться здесь от мира, который почему-то мне улыбается по версии моей неунывающей подруги.

Поспала, называется. Встаю, бреду в душ. Привычно навожу порядок: включаю музыку и лезу пылесосом в каждый угол.

Настойчивый звонок в дверь заставляет меня снова посмотреть на часы. Кого это принесло в такую рань? Если это Нинка со своими шуточками, придушу, заразу.

Я открываю замок не задумываясь. А надо бы хоть иногда мозг включать. Захлопнуть дверь перед его носом невозможно. Он стоит такой обаятельный, что сердце несётся вскачь, как элитная лошадь за самым важным кубком в своей жизни.

Ноги широко расставлены. Поза победителя и завоевателя. Кожаная куртка подчёркивает ширину плеч. И вообще – от него идёт ударная волна животного магнетизма. И я такая – в домашних штанах и футболке с губкой Бобом на груди. Волосы растрёпаны. Не накрашена и вообще.

Нет, я бы могла, наверное, дёрнуть на себя дверь и оставить Илью там, на лестничной площадке. Но взгляд мой прикован к его рукам. У него букет. Большой. В плотной упаковочной бумаге. Но не это заставляет меня смотреть не отрываясь. Не это вызывает бурный поток слёз, что хлынули, как воды Ниагары – безостановочно и внезапно.

К плотной упаковочной бумаге, как уши зайца, прикреплены мои варежки – пушистые белые варежки, что когда-то связала мне бабушка. Я думала, что потеряла их навсегда. Забыла в такси, когда мы убегали из «Алых парусов» неделю назад.

– Варь, ты чего? – в его лице – растерянность и мука. – Варь, Варь, не надо, ты что?!

Но я его не слушаю. Я делаю шаг за порог и, взяв варежки в руки, прикладываю их к щекам. Боже, как хорошо. И вот только за это я могу отдать ему всё. Душу. Тело. Ключи от квартиры, где деньги лежат.

Варя

– Варь, – выдыхает он шумно и обнимает меня свободной рукой. Прижимает к себе. Так крепко, что нет возможности вырваться. Да я и не собираюсь. Я в нирване. Я в раю. Поднимаю мокрое лицо к нему.

– Ты даже не представляешь, что сделал. Где ты их нашёл?

– Там, где ты их потеряла, – Пытается он стереть слёзы с моих щёк. Ему неудобно. Он всё так же крепко держит букет. Бумага подозрительно шуршит. И если бы не его захват, я бы отпрянула. Но позорно взвизгнуть на весь подъезд мне никто не мешает.

Илья по-хозяйски задвигает меня в квартиру. Ногой прикрывает дверь.

– Ну, в общем… мы тут это…

Он наконец-то отпускает меня, но я не могу отлепиться: Мои драгоценные варежки как-то хитро присоединены к букету. Детали декора, ага. Из упаковки высовывается любопытно-перепуганная мордочка. Смотрит на меня голубыми глазками.

– Ты решил подарить мне котёнка? – спрашиваю я, не в силах шелохнуться. Кажется, мы с этим светло-полосатым пупсиком в гляделки играем. Кто кого. И не понятно, кто больше в шоке.

– Ну, в общем, да. Ты не подумай. Это кошка. Британской породы. Даже с документами. Мраморный окрас. Всё такое.

В букете ещё и цветы имеются, нещадно измятые лапами и попой хвостатой красавицы. Красота требует жертв. Воистину.

– Ты что наделал, Илья? – я в таком ступоре, что не поняла, когда успела «букет» в руки взять и оказаться в лапах этого несносного самца. Он обнимает меня, прижимается, трётся губами о мои волосы и вообще ведёт себя возмутительно.

– Подарок тебе принёс, – бормочет где-то возле моего уха, и меня простреливает такой откровенной дрожью, что не скрыть, не оправдаться. Я слышу его довольный рык и получаю град быстрых поцелуев в волосы, шею, щёки, глаза.

– Я так соскучился, Варь. Не гони меня, прошу.

Какой гони, какой гони… тут хоть бы на ногах удержаться, не сползти позорно дрожащим желе на пол. Котёнок урчит, как трактор – пригрелся у груди. Ещё бы. Там как не полыхнёт жаром. С искрами и языками пламени.

– Я ж работаю, дома толком не бываю. А ты котёнка… – пытаюсь мыслить связно. – И вообще, ему столько всего нужно. Ты с ума сошёл.

– Ей, – голос у него хриплый, а губы восхитительно горячие.

– Что – ей? – не могу собрать мозги в кучу.

– Это девочка, – целует он меня в уголок губ.

– И как мы её назовём? – это единственное, что я могу сейчас выдавить.

– Как хочешь, – он такой милый и покладистый сейчас. – А об остальном не переживай: я всё привёз с собой. Горшок там, наполнитель, домик. Игрушки. Ты подождёшь? Я быстро. Ты же меня впустишь, если я выйду на пять минут?

Я молчу. И тогда он меня целует. В губы. Со стоном. С дрожью. С наслаждением. Зарывается пальцами в мои волосы. И я тянусь, тянусь к нему, не могу оторваться. Это выше меня. Это лишает последних мыслей. Есть только чистое удовольствие. Язык его раздвигает губы. Поцелуй становится глубже. Тягучий, как густой мёд. Обволакивающий, как разогретый шоколад.

– Я сейчас. Я скоро, – твердит Илья как заведённый и никак не может оторваться от меня. Гладит щёки, любуется, снова прижимается, а я теряю голову и никуда не хочу его отпускать.

Пушистый комок у груди недовольно рявкает: мы его придавили ненароком.

– Вообще-то у неё есть имя. Она ж элитная, зараза. Но там что-то неимоверное. Карменсита или где-то рядом. Сейчас я спущусь и паспорт принесу, и всё остальное.

– Карамелька. Я буду звать её Карамелькой.

– Сладкая? – сомневается Илья.

– Нет, чупа-чупсная. Окрас у неё такой… с карамельными потёками.

– Супер, – восхищается Драконов и со вздохом всё же отрывается. – Не закрывай двери, Варь.

– Может, тебе помочь? – кричу ему вслед.

– Нет, я сам! – несётся Илья вниз, прыгая через две ступеньки. Как мальчишка. Когда-то в детстве мы делали точно так же. Сумасшедший. Лифт же есть. Но какой там лифт, когда в нём энергии через край.

Я так и стою у двери, прижимая пушистую Карамельку к груди. Щёки пылают. И мне хорошо. Я как блюдце с молоком – полна до краёв ослепительно белым счастьем. Почти беспричинным. Настоящим. Только потому, что он вот так взял и пришёл ко мне. С букетом и котёнком. С поцелуями, от которых хочется растаять и превратиться в нечто аморфное, умеющее принимать любую форму. Шариком воздушным стать, например. Или пушистым одуванчиком – жёлтым-жёлтым, ярким и нежным. Простым, но умеющим радовать.

Илья возвращается на лифте, обвешанный пакетами с ног до головы. Как он всё это донёс – не понятно. Я ахаю и пытаюсь помочь ему, но он только смеётся и прёт на меня, как танк.

– Ты ограбил зоомагазин, – вычитываю я ему, осторожно опуская Карамельку на пол. У неё разъезжаются лапы. Она такая забавная. Хвост как антенна – поднят строго вверх. И да, малышка пытается обнюхать всё, до чего дотягивается её любопытный носик.

Я сижу как Маша-растеряша, а Илья хозяйничает: ставит кошачью миску, поилку, достаёт пакеты с кормом, кошачий туалет, наполнитель и кучу всяких нужных предметов для котёнка.

– Я должен быть уверен, что элитная засранка устроена со всеми почестями и поклонами. Иначе с меня шкуру сдерут.

Пока он снуёт туда-сюда, я наконец-то осторожно освобождаю варежки из упаковочного плена и прижимаю их к груди.

– Это больше, чем просто вещь, – поясняю я Илье, что смотрит на меня вопросительно. – Их вязала моя бабушка. Она… не очень большая мастерица. Преподаватель вуза, спицы толком в руках держать не умела. Но загорелась однажды связать пушистые варежки для меня. На память. Я их очень редко надеваю. Берегу. Но проветривать нужно – раз. И они для меня как талисман – два. В тот вечер я очень нуждалась в поддержке. Не только Нинкиной, а… ну, пусть будет свыше. Бабушка единственная называла меня Варежкой. Как ты. Вот когда вязала, тогда и посмеивалась: варежки для Варежки.

– Значит, я угадал. А может, знал. Только не смейся. В жизни иногда такие вещи случаются. Бац – и ты точно знаешь, что делать. Будто кто-то шепчет в ухо или ведёт за собой.

Илья садится на стул рядом и ставит локти на стол.

– Ты завтракал? – любуюсь его бритыми висками и немного отросшей чёлкой.

– Не-а. За Карамелькой ездил. Нужно было забрать её рано. Выходной день всё же.

– Тогда я сейчас что-нибудь соображу.

Я кружу по кухне, а он бродит за мной как тень. Словно привязанный. Будто не может остановиться.

– Да не переживай, Варь, ну его, – целует он меня в затылок, прижимая к себе, когда я расстраиваюсь, что в доме нет хлеба. – Вообще ничего не нужно, правда. Ну, постой со мной немного, пожалуйста. Вот так, – обхватывает меня за плечи покрепче, когда я всё же замираю. – У меня есть предложение, и я очень хочу, чтобы ты сказала мне «да».

Варя

Вот так наивные дурочки получают разрыв сердца. Но я умная. С красным дипломом. Поэтому просто стою и жду, что он предложит мне такого, отчего бы мне захотелось сказать «да».

– А давай сделаем по-другому? – на ходу переиначивает этот изверг. – Ты согласишься, а всё остальное будет сюрпризом.

– Э, нет, так не пойдёт, – пытаюсь я вывернуться из его цепких рук. – Игры вслепую не для меня, учти.

– Ладно, – вздыхает он, видимо, не очень горя желанием сразу отказаться от своей сумасбродной идеи. – Я хочу познакомить тебя с бабушкой Асей.

Для него это важно. Я вижу по напряжённым мышцам и закушенной губе. И он волнуется. Его огорчит мой отказ.

– Почему ты думаешь, что я не захочу ехать? – спрашиваю, машинально поправляя Илье волосы.

– Не знаю, – он снова выдыхает воздух шумно и даже не скрывается. – Обычно девушки боятся знакомиться с родственниками.

– Ну, я не обычная девушка – раз. Во-вторых, со всем твоим кошмарным семейством я уже как бы знакома. Так что, думаю, меня не напугать бабушкой Асей.

Илья трогает мои волосы, заглядывает в глаза.

– Мы… не кошмарные, – нехотя выдавливает из себя он и отводит глаза. – Да, не идеальные. И, наверное, не очень дружные, хотя отец очень старается сейчас. Мы толком не общались несколько лет. Обиды. Трагедии детства.

Я, наверное, отца до сих пор не простил. И за тот развод. И за то, что поделили нас с Димкой, как овощи в магазине. Баклажан – маме, помидор – бабушке. А папа остался молодым и свободным, а позже пригрел братца Серёженьку.

И мне, я так думаю, давно нужно перестать злиться по этому поводу. Я сейчас как на духу, Варь. Это… сложно, понимаешь? Не отболело, что ли. Но сейчас я вроде бы как понимаю: у меня была бабуля Ася. Изредка – мать. Чаще – отец. А у Сергея мать умерла. И отца он не знал: дядя Саша – тот ещё чёрт парнокопытный.

Илья

Варя напугана, а мы словно два мудрых дракона стоим с бабулей, и каждый доволен по-своему: ба наконец-то нашла того, кто по достоинству оценит её прекрасный инструмент, который она одушевляет и любит не меньше своих детей и внуков; я понимаю, что влип по уши, но от этого не паника и страх, а ликование и яркий огонь внутри. Наверное, это счастье, но я ещё не научился различать столь тонкие материи. Поживём – увидим.

– Сыграешь? – царственно кивает моя мудрая и несравненная бабуля.

– А можно?.. – радуется, как девочка, Варежка. Глупая моя. Ты же уже касалась его сердца. И ба позволила тебе к нему прикоснуться. Значит можно, можно! И, я надеюсь, это будет куда лучше, чем получалось у меня, когда я мучился, обучаясь в музыкальной школе.

– Нужно! – командует ба, и Варю не надо упрашивать дважды. Садится – спина ровная. Кладёт руки на клавиши – мягкие, плавные. Кисти свободные, локти не напряжены. И я, и бабуля видим всё это.

– Неужели?.. – бормочет ба и опирается на меня. Надо бы её до дивана довести, что ли. И я осторожно вальсирую её к мебели. А она не сопротивляется, вслушиваясь в журчание рояля. Бехштейн поёт голосом Шопена. Старая драконица щурит глаза и дирижирует в такт. – Какой звук, ты слышишь? – шепчет она чуть слышно и боится дышать. В глазах её слёзы. И это точно счастье. Тихое и неприметное, но такое важное.

А я любуюсь Варенькой. Смотрю, как её пальцы порхают над клавишами. Как ровная тёмная прядь падает на щеку, как подымается и опускается её грудь. И хочется перевернуть мир для неё – такой красивой, хрупкой и нежной. А может, это музыка так на меня действует. Но это не точно. Потому что для меня есть только она – самая лучшая училка. Самая прекрасная девушка во всей Вселенной.

– Браво, – не кричит, а выдыхает шумно бабуля, как только стихают последние аккорды.

У Вари щёки розовые – раскраснелась, зарумянилась. Так хочется приложить к нежной коже ладони. Но я креплюсь изо всех сил.

– Пироги! – спохватывается бабуля и несётся на кухню. А я стремительно сокращаю расстояние от дивана до рояля.

Мы целуемся, как сумасшедшие. Слишком бурно, словно сто лет не виделись. Это эмоции. Это выброс адреналина. Это лучше, чем самая запредельная скорость автомобиля.

– Ты сделала её счастливой, – бормочу, наконец-то прикасаясь к её горячим щекам, целую волосы и прижимаю Варю к себе. – Признайся, откуда?

– Что откуда? – смеётся моя Варежка. – Я в музыкалке училась. Всего лишь. Звёзд с небес не хватала.

– Я бы с этим поспорил, но не буду, – смеюсь, вспоминая собственные муки. – Ты, по крайней мере, любишь играть.

– Сто лет не подходила к инструменту, – честно признаётся она. – Просто… это сложно объяснить. У меня сложились сложные отношения с музыкой. Я обучалась музыкальной грамоте из-под палки. Да-да, не смейся! Не давалось. Не хотела. Учительница злилась. И тогда моя бабушка нашла мне другого педагога. Частные уроки.

– Дай угадаю: божий одуванчик с Бехштейном.

– Точно, – прячет она лицо у меня на груди. – Ангелина Степановна Верховцева. Замечательная старушка. Только благодаря ей я и музыкалку закончила, и играть научилась. Она о музыке говорила как о живой сущности.

– И рояль свой любила как человека.

– Ага, – Варя поглядывает на дверь, но моя умная бабуля не спешит нас застукать.

– Моя такая же. А Бехштейн – член семьи Драконовых. Пошли, я покажу тебе свою комнату.

Я тяну её за собой. На кухне гремит посудой и поёт ба. Я сто лет не слышал, чтобы она распевалась. Видимо, настроение у неё – выше крыши.

– Здесь всё, как и было. Бабася ревностно хранит интерьер и всякую чушь детскую. Она даже обои умудрилась точно такие найти, когда ремонт делала.

– Для них, наверное, это важно. Оставить память. Потому что ты ей дорог.

Варежка. Удивительная. У неё в глазах слёзы.

– Вот только не жалей меня, ладно? А то я наговорил сегодня разного. На самом деле, мне с ней жилось суперски. Она не давала меня в обиду. И, может, мне с ней жилось даже лучше, чем Димке с матерью, которая и его спихнула на отца, когда вышла замуж повторно и родила ещё одного ребёнка.

– Я не жалею тебя. Ты взрослый, красивый и сильный. Наверное, мне немного жаль того мальчика из прошлого. Сколько тебе было?..

– Три, – вздыхаю. – Три года. Красивый, говоришь? – пытаюсь переключиться.

– А с матерью вы общаетесь? – нет, её не так просто сбить. Въедливая училка. Но пусть. Это всё равно нужно рано или поздно проговорить.

– Раньше да. Немного. А сейчас нет. Звонит иногда. У неё другая жизнь. Дочь растёт.

– Твоя сестра?

Варя спрашивает так, что я, может, впервые пытаюсь произнести это слово хотя бы про себя. Сестра. Я её видел-то пару раз всего. Мелкая вредная пакость, что пыталась вырвать клок волос, как только я зазевался.

– Да, – говорю твёрдо. – Да, сестра. Ей сейчас лет четырнадцать. Подросток. Но я понятия не имею, как она выглядит и вообще.

– А хотел бы увидеть? – заглядывает прямо в душу. И я вдруг понимаю: хочу. Наверное, хочу. Закрыть все ящики с обидами. Простить. Сейчас я готов весь мир обнимать. Может, пора уже примириться и забыть. Сто лет назад всё случилось. Какая уж теперь разница, почему и зачем? Можно подумать, что-то можно изменить.

– Я подумаю об этом, Варь, – отвечаю честно. Слишком сильное бурление сейчас внутри – не разобраться в себе до конца. – Поцелуй меня, а? Я соскучился. Я так по тебе соскучился.

– Глупый, я же всё время рядом, – улыбается она и прикасается к моим губам своими.

Я запускаю руки под её свитерок. Я трогаю её нежную кожу на спине. Гладкую, тёплую. Ловлю Варежкино дыхание.

– Я всё равно скучаю. Слушай, поехали отсюда, а?..

– Пироги! – кричит вездесущая ба. У неё, наверное, ухо чуткое. От неё не удерёшь. Я тяжело вздыхаю. А Варя берёт меня за руку и тянет на кухню. Эх-х-х… Иногда наши желания ну никак не совпадают с нашими возможностями. Особенно когда на страже мира и народа стоит боевая бабушка Драконова.

Варя

Не знаю, в какой момент становится очень хорошо. Может, когда звучала музыка Шопена. А может, когда бабушка Ася запела на кухне. Или в комнате Ильи.

Никакой тревоги, напряжённости или неудобства. Недосказанного много, но это не пугает. Мы сидим на кухне, бабася заливается соловьём, кормит нас воздушными пирогами и сетует, что не сделала их больше.

– Я всегда делаю на всякий случай. Каждые выходные. А потом делюсь с дворовыми мальчишками или соседкой – старой перечницей, которую точно так же забывают дети и внуки. Да-да! – тычет пальцем она в Илью – Забываете, паразиты! Не звоните, не приезжаете!

– Ба, ну недели не проходит, чтобы кто-нибудь теперь к тебе не заявился. Небось Ника с Димкой через день тебя атакуют.

– Да смотри, не ошибись. Им сейчас не до меня. Ольга, Виталик и Кирюшка чаще бывают. Чужие люди.

Бабуля вычитывает, а мне всё равно хорошо. Её ворчание не злое, а немножко грустное.

– С другой стороны, – вздыхает она, – все заняты. В заботах. Работают. Это старикам делать нечего на пенсии. Вот и торчим у окна, выжидая, когда же хоть кто-нибудь надумает нагрянуть. Кстати, каникулы когда?

– На следующей неделе, – улыбаюсь. – Вот допишем все контрольные, выставим все оценки – и станет в школе на неделю потише.

– Может, Ваньку привезут, – подпирает бабушка сухоньким кулачком щёку. – Если рыжая мегера разрешит, конечно. А то она меня не любит.

– Это, скорее, ты её не очень привечаешь да празднуешь, – возражает Илья, а бабуля поджимает губы. Видимо, это давний спор, у которого нет конца. Александра Николаевна, конечно, не подарок. Но сына можно бы и отпускать к бабушке на каникулы.

– Ладно, что воду в ступе толочь. Ешьте лучше. И с собой дам.

Бабуля видит, какие взгляды на меня бросает Илья. Хитро жмурится и развлекает разговорами. Ей хочется оттянуть момент расставания, но он неизбежен.

– Надеюсь, Варя, хоть ты повлияешь на этого оболтуса. Приезжайте. В любое время. Здесь всегда вам рады и ждут.

Она провожает нас до порога. Долго смотрит вслед, переклонившись через перила. До тех пор, пока за нами не захлопывается дверь подъезда.

– Жалко её почему-то, – оглядываюсь я на окна, а Илья закатывает глаза.

– Ты её слушай больше. Она ж манипулятор. Вымогатель безбожный. Два-три раза в неделю у неё точно кто-то бывает. Отец обязательно с поклоном. Он сейчас чётко, как часы. Это раньше мог месяцами не появляться. А теперь у него семейные ценности.

В голосе Ильи издёвка.

– Неужели это плохо?

Илья смущённо крутит головой.

– Наверное, хорошо. Но я до сих пор не могу поверить, что люди настолько меняются.

– А ты поверь, – поправляю я куртку на нём, застёгиваю «молнию» почти под горло. – Он же старается. И себе не изменяет, насколько я поняла. А может, всегда был таким. Ответственным. Просто… все мы делаем ошибки. Шаги неверные. И важно не то, что человек делал когда-то, а то, как он ведёт себя сейчас.

– Училка ты моя золотая, – выдыхает Илья и целует меня в нос. – Поехали. Ещё немного – и я стану адептом твоей церкви. Я умею. Честно. Когда-то чуть не вступил на сторону света, но, увы, оказалось, что она – не моя невеста. Димка успел раньше.

И то, как он это говорит, неожиданно больно отзывается в моей груди. Я не могу спросить. Не смею. Но… он любил её? Ту самую Нику, жену брата?..

– Варь, Варь, Варь, – хватает он меня за руки, – вот только не придумывай ничего лишнего, а? Я же вижу – у тебя лицо, как открытая книга. Бери и читай. Там ничего не было да и быть не могло на самом деле. Ну, она мне нравилась, конечно. Но не настолько, чтобы ты сейчас хмурилась.

Вот ещё. Выдумал. Из-за него? Да ни в жисть! Он вообще бабник и вертопрах. Нужен он мне, как лишняя спица в колесе.

Он ведёт меня к машине, я ныряю в салон и продолжаю злиться. Вот же, завелась с пол-оборота, бестолочь. На ровном месте и из-за ерунды. Какая разница, кого он там раньше любил и чьим прихожанином хотел стать.

– Варь, – привлекает этот харизматичный негодяй моё внимание. – Я хочу, чтобы ты знала. Я вчера с Тинкой расстался. Официально. Навсегда. Всё, нет её. Да и не было никогда. Ну, как невесты. Это папкины игры с Луниным.

– Ты ещё скажи, что у вас ничего не было, – улыбаюсь грустно.

– Было, – вздыхает он, – что поделать. Этого не вычеркнуть, конечно.

Я сижу, как сдувшийся воздушный шарик. Вот только что было хорошо и вдруг всё изменилось. Потеряло краски.

– Я всё испортил, да? Ляпнул не то? Ну прости, прости меня, Варь! Пожалуйста!

У него глаза потемнели. И лицо расстроенное. Как у мальчишки. И чёлка на глаза упала. А руки так сжимают руль, что я прямо-таки чувствую его отчаяние. И меня отпускает. Я прикасаюсь ладонью к его щеке. Он судорожно вздыхает и опускает ресницы.

– У тебя руки ледяные, Варь.

– Постоянно мёрзнут, как только приходят холода. Именно поэтому мне бабушка варежки связала пуховые. Говорила, чтобы меня всегда согревала её любовь.

– Я согрею. Сам.

Он решительно целует мои ладони. И руки у него горячие-горячие. И губы тоже. Немного шершавые. Такое знакомое узнавание. Ни с кем и никогда его не спутаю.

– Пристегнись, Варежка, – командует он, как только мои руки отходят и теплеют от его невероятного жара. – Я всё-таки хочу научить тебя летать.

Я защёлкиваю ремень безопасности и задаю идиотский вопрос:

– Зачем? Не уверена, что получится.

Он наклоняется к рулю и заглядывает мне смеющимися шальными глазами в лицо.

– Затем, что драконы должны летать, а не ползать брюхом по земле. Ты прошла тест-контроль, поэтому вот просто обязана взять и взлететь!

И после его этих слов что-то сладко ёкает у меня внутри. Вот прямо выкручивает от нахлынувшей эйфории, а голова становится пустой-пустой и лёгкой-лёгкой, как мыльный пузырь.

– Да? – размыкаю я губы. – Ну, раз так, надо обязательно попробовать.

И Илья наконец-то заводит мотор.

Илья и Варя

Мягко трогаю машину. Я не собираюсь её пугать. Да сейчас и не то время, чтобы гнать на высокой скорости. Но всё же постепенно разгоняюсь. Я же должен научить её летать, хотя на самом деле мне уже ничего не важно, кроме одного: я хочу, чтобы она была рядом. Сидела в машине. Лежала рядом в кровати. Сидела за столом на кухне и болтала ногами в розовых носочках. Почему именно в розовых – чёрт его знает. Но так мне пригрезилось. Обязательно куплю ей такие. Весёленькие. С сердечками или котиками.

– Правило номер один: никогда не бойся, – говорю я уверенно, видя, как Варежка вжалась в кресло. – Взлёт с бывалым командиром экипажа никогда не происходит рывками. Только постепенно и плавно. Мы вливаемся в поток.

– Постараюсь, мой командир, – вздыхает Варя и поудобнее устраивается на сиденье. Откидывает голову, руки складывает на коленях.

– Правило номер два: расслабься. Не думай о плохом. Думай о хорошем. И если то, что происходит за окном летательного аппарата, тебя не впечатляет или вызывает панику, смотри на меня.

– Это равноценная замена? – иронично кривит она губы.

– Это действие, полное преимуществ, – не веду я и бровью. – Я красив, невозмутим, уверен, обаятелен.

– А так же хвастлив, самодоволен и…

– Другого нет, Варь. Так что придётся любить, что есть.

Варя

Я развратница и бесстыдница. И шалею от этого понимания. Прижимаю подушку к голой груди. Он что, мне только что предложение сделал руки и сердца или это была шутка? Пошутил, наверное. Ну, я не совсем ку-ку, чтобы всерьёз подобные заявления принимать. Но ёкало в груди знатно. На миг я позволила себе подумать, что это правда. Эх-х-х…

Хорош, чертяка. Дьявольски хор-р-рош. Он словно всё обо мне знал. Как возбудить, в каком темпе любить…И уж если проводить сравнительный анализ, то Витюша проигрывал Драконову ещё на старте. И вообще: какой Витюша, на фиг. Я хочу ещё. Вон того восхитительного, упругого и твёрдого…ой… тела.

– Пап, я не приеду. Вы там без меня, ага? У меня тут всё серьёзно. Дело всей жизни, можно сказать. Поэтому потом. Когда-нибудь. Ладно?

Он возвращается. Смотрит на меня голодным взглядом. А я краснею, как школьница. Ну, абсолютно голый мужчина в моём доме… это кайф. За такого и побороться не грех. К счастью, конкуренток у меня нет, разве что запертая на кухне Кармелька.

– Я в душ, – что у меня с голосом – не понятно, но это позорное бегство – бесспорно.

– Трусиха! – кричит прозорливый Драконов. – Ты же знаешь, что от меня не убежишь!

Знаю, не знаю, а пока что мне нужно прийти в себя. Контрастный душ – самое оно.

Илья ждёт меня у входа, обмотанный простынёй, как римской тогой.

– Иди сюда, Варежка, – толкает он меня грудью назад, в недра тёплой ванны, где ещё не рассеялся пар.

И мир снова теряет очертания. Его губы касаются меня нежно и томительно. Вызывают бурю чувств и дрожь в теле. Руки его касаются меня везде – смело и без комплексов. Без запретов и стеснения. Они будто знают меня – снова ловлю себя на той же мысли. Он не пробует и не прислушивается. Не ищет эрогенные зоны – они словно знакомы ему.

Вот откуда ему знать, что две ямочки на пояснице – это крышеснос? И то, как он надавливает на них, окончательно превращает меня в стонущую от вожделения тряпку – безвольную, мягкую, послушную его движениям. Тысячи крохотных молний пронзают низ живота, скручивают в сладостном спазме, и я невольно раздвигаю ноги, раскрываясь для его ладоней, что гладят меня там медленно и бесконечно. До тех пор, пока я не улетаю на гребне оргазма.

А затем он моет меня. А я его. И это выше моих сил – оторвать руки от его тела. Хочется трогать и щупать, мять и впитывать. Восхищаться твёрдыми мускулами и ликовать, ощущая его дрожь.

Он уже снова большой и крепкий в нужном месте. Идеальный размер. Мой кумир и повелитель. Я трогаю и его рукой. Нежная кожа. Бархатная головка. Выпуклые венки. По ним хочется проводить пальцами, изучая.

Я пробую его на вкус. Илья замирает – напряжённый, как струна.

Он стонет и в какой-то момент пытается меня остановить, но потом сдаётся моему напору. До победного. До тех пор, пока и его сильное тело не скручивает в долгом оргазме. Да, да, да!

Он приходит в себя и подхватывает меня.

– Варь, ты сумасшедше прекрасная. Я…

Кладу палец ему на губы. Лучше не надо. Сейчас как раз самое время ляпнуть не то. А мы, девочки, впечатлительные. Сразу хочется верить каждому слову. А что не услышим – придумаем. Насочиняем. Пусть уж лучше он в себя придёт.

– Варь, а что папкин водитель делает у тебя под подъездом?

Илья так и ходит по квартире голый, обмотанный моей простынёй в яркие экзотические цветы по кайме. Ему идёт. Даже очень. Хоть цветочки и не мужское как бы. Я аж подскакиваю от его слов.

– Водитель?!

– Ну, да. Святой Валентин.

– Вы, Драконовы, самые безответственные личности! Ни на кого нельзя положиться! Тебя просила сказать, что не поеду больше в их дом. Ваньке сказала, что не приду больше. И вот тебе пожалуйста: опять водитель.

С этими словами зазвонил телефон. К гадалке не ходи – и так понятно, кто там. Пока я пытаюсь втолковать водителю, что никуда сегодня не поеду, наглый Драконов трётся возле меня, как котяра. Сдувает волосы с плеч, тычется носом в шею. Дышит шумно, а затем оставляет дорожку поцелуев, чёрт его побери! В таких условиях вести переговоры с террористами совершенно невозможно! Валентин отказался уезжать наотрез. Видимо, папа Драконов после того случая ему хвост хорошо намылил.

– Подожди! – пытаюсь увернуться от Ильи и отдышаться. – Надо отцу твоему позвонить. Ненавижу объясняться.

– Хочешь, я сам позвоню? – Илья накручивает мои волосы на палец

– Очень здраво и мудро! – бросаю в сердцах. – Это всё равно что выйти на улицу голыми и объявить всем, что мы только что любовью занимались. Ты вообще не тем местом думаешь, Илья. Что ты ему скажешь?

– Что я на тебе женюсь.

Я вглядываюсь в него пристально. В лице – ни капли иронии или насмешки. Слишком серьёзный. И глаза потемневшие.

– Думаю, он будет счастлив породниться со мной, – делаю над собой усилие и фыркаю как можно беспечнее. – Ладно. Сколько верёвочке не виться, а правду говорить нужно.

Я собираюсь с духом. Выдыхаю. И набираю Драконова-старшего.

– Варя, – там, наверное, все стены обморозились от папкиного голоса. – Мы с вами договаривались: никаких поблажек и прогулов. Что случилось? Если вы из-за того инцидента с Александрой, то поверьте: больше она вам и слова не скажет. Мы поговорили и поставили все точки над «і». И Ваня вас ждёт.

Ой ли. Поставили. Что-то мне не верится, особенно если учесть, как она бегала капать на меня директору. Но подливать масла в огонь я не желаю. Им там и так нелегко.

– И всё же я не приеду. Отпустите Валентина. Он отказывается уезжать. С Ваней я и так буду заниматься, поверьте. Без всяких условий и дополнительных плат. Спокойно, в тихом классе. И без лишней нервотрёпки.

Он пытается что-то возражать. Рычит и давит, но я быстренько бросаю трубку. Ничего не знаю. До свидос. Арриведерчи. Гуд бай. Ауфидерзейн. Адиос. Аревуар. Чёрт, я бы на всех языках мира с папулей попрощалась, но чувствую: это ещё не конец. Драконовы так просто не сдаются.

– Ёлки-палки! – подскакиваю я на месте, словно мне за шиворот ледяной воды плеснули. Даже Илья дрогнул.

– Что случилось?

Я начинаю бегать по комнате и лихорадочно складывать вещи. Затем кидаю взгляд на часы, бью себя по лбу, радуюсь, хохочу и снова хватаюсь за телефон, как за спасательный круг.

– Варь, Варь, ты чего? – Илья смотрит на меня тревожно, а я машу руками, как мельница и страстно выкрикиваю не совсем понятные ему слова:

– Пироги! Нинка! Три часа!

Илья

Какие пироги и какая Нинка? Не хочу никуда идти. И если она меня потянет, я пойду, конечно, но с видом обречённого на эшафот.

Расстроиться я не успеваю. Варя звонит по телефону.

– Нин, а Нин… Тут такое дело… Нет, не приду. Не надо шуметь и не надо бежать. У меня всё хорошо. Пожалуйста. Да, я не одна. И нет, он не тренажёр, – бросает Варежка на меня полный тревоги взгляд.

Да, я всё слышу. И как только выдастся такая прекрасная возможность, расскажу Нинке, куда она может засунуть свои буйные фантазии на мой счёт.

Варя нажимает на «отбой» и расстроенно вздыхает.

– Ты прости её, ладно? – извиняется она за подругу. У меня глаза, наверное, как у сосульки. И чувствую я себя точно так же. – Она просто, ну, такая. Что в голове, то и на языке. И она не приедет. Я надеюсь.

– Пошли чай пить, – натягиваю я штаны и футболку. – У нас свои пироги есть. Бабушкины.

На кухне мы сидим друг напротив друга за маленьким столиком. Соприкасаемся руками. Я смотрю на Варю и словно впервые вижу. А может, так и есть: для меня всё в ней нравится. И морщинка между бровей. И родинка на виске, скрытая волосами и видная, если пряди заправлять за уши. Она для меня совершенство. Картина гениального художника, который точно знал, куда и как мазки накладывать, штрихи прорисовывать.

– Варь, я не пошутил, – целую её пальчики. – Это не шутка, Варь. Выходи да меня замуж.

– Вот так сразу? – смущённо смеётся она и пытается забрать свою руку, но я ей не даю это сделать.

– Да. Думаешь, это блажь? Завтра я передумаю?

– Не знаю, – вздыхая, отбирает таки руку и идёт к плите. Ополаскивает чайничек кипятком. Достаёт заварку. Она и двигается, как надо. Каждое её движение для меня – танец. Понятная и близкая мне пантомима.

– Почему? – тупой вопрос, но я хочу, чтобы Варя проговорила вслух свои сомнения. – Я недостаточно хорош для тебя? Слишком буйный, да? Легкомысленный?

Кажется, горечь так и рвётся с языка, и я прикусываю его с досадой. Старые комплексы лезут из меня, как тараканы.

– Всё как раз наоборот, – она смотрит на меня с грустью. – Я не очень вписываюсь в твою жизнь. Как верх и низ. Слишком большая разница и чересчур толстые границы.

– Иди сюда. Будем сближать расстояние и стирать границы, – я протягиваю к ней руки, Варежка послушно шагает в мои объятия, но продолжает бормотать:

– Давай не будем спешить, ладно? Это всё гормоны, всплеск. Потом ты очнёшься и будешь жалеть.

Я тычусь носом ей в живот. Целую через халатик. Глупая. Я не передумаю. Это решается не на всплеске эмоций. Это вызрело во мне ещё до того, как мы сплелись в объятиях. Но если ей так проще, я могу и промолчать. Пусть у неё будет время подумать. А пока оно тикает, я сумею тысячу раз и доказать, и убедить её, что она ошибается.

Варя ерошит мои волосы. Приятные искры рассыпаются мурашками по телу. Как хорошо. Замереть бы так надолго. Но по штанам, как скалолаз, рвётся вверх Карамелька.

– Присвоим ей звание альпинистки? – морщусь я, когда острые коготки впиваются в кожу. Я беру ей на руки, но любопытному котёнку не сидится. Она продолжает свой путь и успокаивается, как только садится мне на плечо.

– Нет, – смеётся Варя, – мы назовём её попугаем.

– А я капитан Сильвер. Кто будет кричать «Пиастры!»? Карамелька у нас вообще немая. Даже не мяукает.

– Она деликатная.

Варя наклоняется пощекотать котёнка, и я ловлю её губы.

– Чай остынет, – выворачивается она из моих рук и разливает напиток по чашкам. Достаёт бабушкины пирожки. – На подножном корме сегодня.

– Плевать, – с лёгкостью соглашаюсь я. – Предлагаю устроить затылочные посиделки.

– Это как? – у Вари в глазах интерес. Хоть чем-то я могу её развлечь и увлечь.

– Это просто. И очень удобно. Я беру чашки, ты – пирожки. И идём в комнату.

– Ну, давай попробуем, – вдохновляется Варежка.

– Всё очень просто, – объясняю я правила «игры». – Мы садимся на пол. Спиной друг к другу. Пьём чай, уплетаем пирожки и разговариваем. Так проще. Когда не видишь собеседника, а чувствуешь только его спину и затылок, можно говорить всё, что угодно. То, что, например, не скажешь в глаза. Или стесняешься.

Мы устраиваемся поудобнее. Варежка доверчиво прижимается ко мне спиной. В штанах стартует ракета, но сейчас моё возбуждение некстати. Я подожду. Поговорить гораздо важнее.

– Начнём? – подбадриваю и делаю первый глоток из чашки.

– Ты первый, – хитрит моя трусишка. Ну, первый так первый. – Ты не будешь против, если на каникулах я заберу Ваньку на несколько часов, и мы нагрянем навестить вас с Карамелькой? Ванька давно клянчит кота или собаку, но Сашка против. А отцу всё равно. Хотя у них уж можно завести животное и не переживать: и уберут, и выгуляют.

– Конечно, не против. Ты не понимаешь: животные иногда мебель портят. Да и вообще. Лишние хлопоты и ответственность. И если уж заводят, то не прислуга должна заботиться. Иначе зачем? А Ванька, мне кажется, не очень ответственный.

– Вот как раз бы учился, – возражаю я.

Мы знакомимся. Узнаём друг друга. За простыми вопросами – целый мир. Варежка увлекается. Я представляю, как румянец нежно окрасил её щёки. Она не болтушка, но сейчас тараторит, выплёскивая воспоминания детства. Мы даже не перебиваем друг друга, а следуем по какому-то ритму, заданному изнутри. По очереди, включаясь, продолжая мысли, подхватывая темы. Я жалуюсь ей на танцы и музыку – занятия, которые пыталась впихнуть в меня моя бабася. Она рассказывает, как начинала и бросала ходить на разные кружки и секции.

– Вышивание, плавание, всякие виды творчества. Мне становилось скучно. Только музыка осталась со мной надолго, и то лишь потому, что бабушка сумела найти преподавателя. Я, наверное, непостоянная. Постоянно что-то ищу, пробую, экспериментирую. Всё время хочется попробовать и то, и это, и ничто не увлекает по-настоящему.

– Просто это не твоё, – как мне понятны её метания! Но у меня есть цель. Я не зря задумал эти посиделки. Есть нечто, что грызёт меня и не даёт покоя. Собираюсь с духом и наконец спрашиваю: – Вот ты говорила, что у тебя размеренная скучная жизнь. А может, случалось что-то, что выбивалось из общей картины. Какое-то помешательство. Событие, не вписывающееся в логику. Когда ты поступала спонтанно и не думая.

– А знаешь, было, – откровенничает она после паузы. – Пообещай, что не будешь смеяться.

– Не буду, – пытаюсь сказать это очень серьёзно.

– Совсем недавно. Тут Витюша ушёл. Я в раздрае. И Нинка пристала: пойдём да пойдём в клуб. И я повелась.

Я сижу, замерев. Сердце клокочет так, что, наверное, и ей спиной его слышно. Вот оно. Даже подталкивать не пришлось. Молчу, боясь сбить её с мысли.

– Она меня взбодрила, и я шла туда с мыслью, что найду своего капитана Грея, – смущённо признаётся Варя.

– И нашла? – не выдерживаю. Кажется, сейчас у меня пот по виску потечёт.

– Ну, глупости, конечно. Но со мной там случилось кое-что. Я в коридоре упала. Точнее, он на меня свалился. Парень какой-то. И поцеловал меня. И не знаю, что на меня нашло – я ему ответила. Сбежала, конечно, потом. Но подумала тогда, что влюбилась. Мечтала о нём. Представляла его по ночам. Как девочки, бывает, грезят о принце.

Чёрт. Я вдруг почувствовал, что ревную. К тому козлу, что целовал её на полу. И по фиг, что этот козлище и есть я. Она не помнит. Не узнала. Не почувствовала. Она готова его любить, а меня – нет. У меня, видишь ли, гормоны и ничего серьёзного. А у того урода с пола – всё серьёзно.

– Эй, ты чего? – толкает Варя меня плечом. Почувствовала, видимо, моё напряжение. А я как не взорвусь, блин.

– Ничего, – бурчу сквозь зубы.

– Ты ревнуешь, – смеётся моя Варежка и снова толкает меня плечом. Очень смешно. Раскусила. И не признаться же. Вот оно – три килограмма яда на душу. Напросился.

Осторожно снимаю пригревшуюся Карамельку с колен, отставляю чашку подальше.

– Иди сюда, – коварно заваливаю её на пол и, навалившись целую так, что у самого башню рвёт. А потом всё становится безразличным. И «Алые паруса». И кафельный пол. У Вари ковёр пушистый. Очень даже хороший. И на теле у неё – один халатик. И на мне одежды – всего ничего.

– Моя Варежка. Моя, – шепчу я между поцелуями и довожу её до неистовства.

Это были самые прекрасные выходные в моей жизни. Настоящие. Полные. Яркие. Может, она ещё не разобралась. Но это не просто секс. Не просто гормоны. И у меня есть твёрдые, железобетонные доказательства, что эта девушка предназначена мне судьбой. И если она будет сомневаться, я вывалю их как честный гражданин – паспорт.

И пусть только кто-нибудь посмеет обозвать меня секс-тренажёром. Засужу за гнусное враньё. Хотя секса и правда было очень много…

Варя

Мы расстались в воскресенье вечером. Мне на работу. Илье на работу.

– Не хочу уходить, – бормочет он мне в волосы и целует так, словно мы расстаёмся навсегда. От этого сжимается сердце и всякая чушь лезет в голову. – Не хочу расставаться. Я приеду к тебе вечером, можно?..

– Приезжай, – вздыхаю тяжело. Будешь воспитывать Карамельку. Только учти: у меня тетради, подготовка к урокам, и уже не будет так, как на выходных. Суровые будни.

– У меня проект, недописанная программа и полная отключка от внешнего мира, – хмыкает он, – Но я всё равно приеду. Будем сидеть напротив друг друга, умные и погружённые в свои дела. У тебя шикарный стол, ты это знаешь? Мы прекрасно уживёмся за ним вместе. Я хочу быть рядом, а большего не надо.

Не знаю, как мы расцепили руки. Не помню, как он ушёл. Кажется, я шла за ним до лифта. Наверное, смотрела, как сомкнулись двери. Помню только полутьму лестничной площадки и ощущение пустоты. Как он успел так быстро заполнить меня собой?

Не могу сказать, что думала о нём весь день, но каждую свободную минуту – точно. Больше меня тревожил другой Драконов – Ванька. Выглядел он то ли не выспавшимся, то ли зареванным. А может, и то, и другое.

– Вань, – поймала я его за рукав после третьего урока, – у тебя всё в порядке?

Он только мотнул рыжей вихрастой головой, что могло означать как «да», так и «нет». Хорошо хоть вырываться не стал.

– А точнее?

– Это не коридорный разговор, – пробормотал он, всё же освобождаясь от моего захвата.

– Тогда жду тебя после уроков! – крикнула ему в спину. Ванька кивнул, давая понять, что услышал. Но придёт ли – это большой вопрос.

Конец четверти – это кишкомоталовка. Контрольные, оценки, возбуждённые ученики, предвкушающие каникулы. Им не сидится, не учится – в общем, сплошные «не». Это нужно пережить, как стихийное бедствие.

Под конец рабочего дня у меня першило в горле, гудели ноги и хотелось одного: побыть хоть немного в тишине. Пока я относила в учительскую журнал, Ванька уже примостился за первой партой возле учительского стола и ждал меня, понурив голову.

В сердце неприятно кольнуло. Всё не так. Что-то творится, а я не в курсе. Чувство вины подняло голову и встало во весь рост. Я оттолкнула ребёнка. Отказалась с ним заниматься на дому. И кто его знает, как это отразилось на его психике. Заброшенный несчастный мальчишка.

– Они ругаются, – Ванька без предисловий. С таким тоскливым вздохом, что хочется его хоть как-то утешить. – И из-за вас тоже, Варвара Андреевна. За то, что ма на вас наехала. А вы отказались. А отец не терпит, когда его планы нарушаются. И что я оболтус. И распустился. И она за мной не смотрит, не следит. Короче, вы поняли. Папа сказал, что всё равно уговорит именно вас со мной… А мама сердится. Всё плохо, короче. И мы все умрём однажды. Но пусть бы они ругались поменьше. Совсем житья не стало. Тут ещё Серёга на звонки не отвечает. И Илья. Папа бесится. Только Дима с Никой молодцы. Немного успокоили его. А то бушует – житья нет. У него редко, вы не подумайте, – защищает Ванька отца, – и он только словами. Не дерётся. Вы не подумайте.

– Я не подумала, – произношу машинально, с ужасом представляя, как Драконов-папа машет кулачищами. Да он бы их прибил.

– Я пойду, Варвара Андреевна. А то мама приедет. Опять скандалить будет. Лучше я её в вестибюле подожду.

Он вздыхает. Тянет за собой неподъёмный рюкзак. И я пока не знаю, что делать. Надо бы с родителями его поговорить, конечно. Но вряд ли они услышат меня. Если я правильно поняла, в доме Драконовых начались военные действия. И не очень хочется попадать под раздачу.

Ломаю голову над проблемой и не знаю, как поступить правильно. В таком состоянии я не замечаю ничего вокруг. А зря. Как только я выхожу из школы, наперерез мне бросается нечто машуще-орущее. Фокусирую взгляд. Ну, конечно же. Моя Нинка со своей оравой. Пришла встречать подругу после работы.

– Мать, ну ты даёшь! – вопит она, успевая заодно своими гавриками командовать. – Кричу, кричу, а ты не слышишь! Рассказывай!

Миргородской без разницы, что идёт по улице и что на нас оборачиваются прохожие. Главное – достигла торпеда цели. Можно и взрываться. А кто не успел увернуться, получит осколочное ранение. И хорошо, если легко зацепит, а если в мозги попадёт – пиши пропало.

– Зрасьте, тётя Варя! – хором здороваются Данила и близнецы. Даниле – почти шесть, близнецам – почти четыре. Меньшие не выговаривают «р», поэтому я Варя-Валя, но они стараются.

– Вишь! Молодцы! – гордится многодетная мать своим потомством. – Ну, давай, колись! Что там у тебя! Я ж еле выжила на этих выходных!

Приходится короткими перебежками до остановки рассказывать ей про Илью, Карамельку, бабушку Драконову.

– Какой умный у тебя тренажёр! – восхищается Нинка. – Ай да, суперовый Мэн! Всем нос утёр!

– Не называй его так, пожалуйста, – прошу. – Он… не такой.

Нинка прозорливо осматривает меня снизу вверх и обратно.

– Ты что, мать, влюбилась? Как кошка по уши втрескалась?

– Нин, ты вечно спешишь впереди паровоза, – отвечаю уклончиво, потому что и сама не знаю пока, что чувствую. Но что-то внутри расцветает при слове «люблю». Даже если так, он мне замуж предложил. Сам, правда, не сказал этого самого главного слова, но ведь он же не Серёжа? Ему же не нужно жениться на мне по необходимости? Значит, он не просто так сделал предложение? Но червячок сомнения в крови у меня бродит, поэтому все эти сомнения и вопросы я не могу выложить Нинке, хоть и она самая лучшая моя подруга.

– Ладно, Варь! – хлопает она меня по плечу от всей широты собственной души. – Не дрейфь, прорвёмся! Вон Пилонище все провода мне оборвал. Ты ему там куда-то засела, как осколок от разрывной пули. Покоя парня лишила. Переживает очень.

Ой, Сеня… Лучше бы ему не всплывать. Особенно сейчас, когда я в себе разобраться не могу. Но однажды придётся объясниться.

Мы с Нинкой расстаёмся тепло. Она затушила пожар своего любопытства, почти благословила Илью, на ходу сунула мне пакет с пирожками, и я вышла на остановке с чувством просветления в душе. Я что-то там говорила про школьный шум и гам? Не верьте! Нинку и вся гимназия на перемене не переплюнет.

Я успеваю прибрать и на скорую руку приготовить ужин, как раздаётся звонок в дверь.

– Привет, Варежка, – улыбается мой Драконов, и губы сами ползут в разные стороны. В руках у него букет, тщательно завёрнутый в упаковочную бумагу. – Вчерашний Карамелька испортила, – извиняется он.

– Главное, чтобы там не было ещё одной Карамельки, – хихикаю я и, разорвав упаковку, засовываю нос в жёлто-розовые розы.

Илья целует меня на пороге. Невозможно оторваться. И тут у него звенит телефон.

– Выброшу к чёртовой матери, – рычит он и закатывает глаза. – Спасибо, папа! Только ты умеешь позвонить вовремя!

Но на «приём» Илья всё же нажимает.

– Как пропала? – меняется он в лице. – Не может быть, чтобы пропала. Какие морги, какие больницы, пап! Я убью этого твоего Серёженьку Шороха! Тоже пропал?

Он ещё минуту слушает, и лицо его становится всё темнее и темнее.

А я вдруг понимаю: что-то случилось.

– Тинка пропала, – отключает Илья телефон и продолжает хмуриться. – Мне надо уехать, Варь.

Илья

– Я с тобой, – у Варежки такой решительный настрой, что я не рискую ей отказать. А то ещё подумает, что я выдумал причину, чтобы уйти.

– Поехали, – решаюсь я. От того, что Варя побудет рядом, ни вреда, ни пользы, зато только присутствие её поднимает настроение.

– Никто не знает, но я оставил их в «Алых парусах». Знакомиться. Точнее, там главное действующее лицо было всё же спиртное, но я думал, что у скучного и рассудительного Шороха хватит ума не напиваться до положения риз. Тем более, что я поручил ему Тинку домой доставить.

– И что будем делать?

– Проверим пару-тройку мест. Узнаем, добрались ли они до дома или всё же пропали в процессе. Хотя и это не показатель по большому счёту. Они могли ввалиться в первый попавшийся отель, – я в сердцах бью ладонями по рулю. – Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибёт.

– Это ты о ком? – Варя на удивление спокойна и собрана.

– О Серёженьке твоём любимом, – бурчу, не сдержавшись. – Одно-единственное дело поручил, и то не справился.

– Думаешь, они с выходных пропали?

– Пока ничего не думаю. Просто до понедельника их никто не искал. Мало ли кто и где отдыхает и почему молчит мобильный телефон. А сегодня Тинка не явилась в офис. И пошла карусель. Там у неё такой отец, что город перевернёт в поисках.

У Тинки есть тайные места. Как белка хранит припасы в разных тайничках, так Тинка иногда сбегала туда, где могла хоть на время почувствовать себя в изоляции. У меня есть ключи от этих квартир. Всё же она мне доверяла. Любила почудить и устроить праздник для души и тела. Именно туда мы и направляемся.

Закон подлости сегодня в режиме «отключён», как оказалось: по первому же адресу нас ждала удача. Если так можно выразиться.

– Они здесь были.

Смятая постель. Столик с закуской и бокалами. Открытая бутылка вина. Судя по всему, гудели широко, без ограничений.

– Можно сказать, Шорох не облажался и домой Тинку доставил. Правда, это не совсем дом, а больше конспиративная квартира, но он знать об этом не мог. Осталось только узнать, вместе они исчезли или каждый сам по себе.

– Вместе, – вздыхает Варежка. – Слишком уж невероятно, чтобы оба и врозь. Такие вещи если и случаются, то совместными усилиями. Я думаю, ничего с ними не случилось. Просто пошли вразнос.

Я качаю головой.

– Тинка, конечно, без башни. Но в ней всегда уживалась деловая бизнес-леди по будням и оторва на выходных. Вот такой парадокс. Её воспитывали в строгости. Папа Лунин годами вбивал ей в голову истины, как вести бизнес, строить деловые отношения, нести ответственность за свои поступки. Все эти эпатажные выходки – бунт, можно сказать, против системы. Но каждый понедельник Тинка собиралась, как робот, включала нужную программу и пахала как проклятая. Наследница папиных капиталов. Статус обязывает. Поэтому она и пошла вразнос, забыв о работе, как-то не стыкуется. А Шорох твой и того хуже. Скучнее и нуднее человека я не встречал. Тоже помешанный на собственном бизнесе. Он в отличие от золотой девочки всего добивался сам. Ну, может, отец немного помог на старте. Но разве что совсем чуть-чуть.

– Шорох не мой, – улыбается мне Варя. И в глазах её понимание.

Да и что тут понимать: ревную и капец. Жутко причём. Это я ей ещё Сеню Пилона не вспомнил. Держусь изо всех сил. Как-то не хочется в её глазах выглядеть нудным придирой. Тем более, что поводов у меня злиться и рычать нет.

Звоню отцу доложить новости. Не очень густо, но хоть что-то.

– Нашлись? – никогда я не радовался так тому, что совершил пустые телодвижения. Мир свалился с моих плеч и осел кучкой пыли на полу. Можно расслабиться. – Ну, нашлись и ладно. Потом расскажешь подробности.

– Они вместе? – интересуется Варя.

– Вместе, моя Кассандра. Поехали домой. Есть хочу – помираю. А у тебя так вкусно пахло. Отец сказал, Сергей позвонил. Какого-то чёрта за границей оказались. Но там, в отцовском доме, переполох, орут все, я и допытываться не стал подробностей. Нашлись – и хорошо.

– Но всех на уши поставили и никого не предупредили – это как-то плохо, – Варя включает училку и хмурит брови.

– Безответственные свиньи, – поддакиваю, оттесняя её к двери. Меньше всего на свете мне сейчас хочется разбираться в истории с Серёженькой и Тинкой. Пусть хоть потоп. Живы, здоровы – и это прекрасно! А я хочу эгоистично побыть со своей девушкой. Вместе. Без всяких «соседей» в виде этой дурной парочки.

На кухне у Варежки уютно. Карамелька крутится под ногами, трётся, урчит, заглядывает в глаза.

– У кошек есть одно очень нехорошее свойство: они считают себя хозяевами жизни, а человека – исполнителем своих желаний. Свято убеждены, что вся еда – для них. Удобства – тоже.

Я бурчу, но позволяю пушистому комочку вскарабкаться на меня и пристроиться на плече. Боюсь пошевелиться, чтобы не потревожить лохматую мелочь.

– У неё так трогательно дрожит хвостик, когда она ест, – делится наблюдениями Варя, – и я готова ей всё отдать. Это, наверное, ненормально, но домашнее животное сразу становится членом семьи.

Страшно сказать, а ещё страшнее признаться: я хочу стать котом. Членом семьи, о котором будет заботиться Варя. Любить меня за то, что я просто есть. Без всяких условий.

Я не делаю попыток приставать, хоть и очень хочется. Мою посуду, устраиваюсь напротив Варежки за столом. Открываю ноутбук и слежу украдкой, как она проверяет тетради, задумчиво покусывает ручку.

Это всё равно, что делать гениальное открытие в науке. Вот она – девушка, которая нравится мне так, что с ней я забываю обо всём на свете, а без неё скучаю, будто попал на необитаемый остров и остался совсем один.

Изучаю её жесты. Как она заправляет прядь за ухо. Как хмурит брови или усмехается, читая детские сочинения. Как болтает ногой и выносит ошибки на поля. Незнакомая Варя, которую я хочу изучить и познать.

В какой-то момент и я погружаюсь в работу, отключаюсь от внешнего мира, но краем сознания постоянно чувствую её присутствие, дыхание, запах. Ловлю её взгляд на себе. Задумчивый и серьёзный. Она тоже изучает меня, и знаю: ей не знаком вот такой Илья Драконов. Вслепую ищу её руку. Сжимаю в своей ладони. Заканчиваю работу и прижимаю тонкие пальчики к щеке. Закрываю глаза и целую ладошку. Прямо в сердцевинку. В нежное и чувствительное местечко.

– Уже поздно, да? – спрашиваю, боясь пошевелиться. Очень хочется сохранить тонкую ниточку-мостик, что протянулся от меня к Варе и от Вари ко мне.

– Кажется, за полночь.

– Тогда в душ и спать? – вот дурак, что я несу, а? Из штанов как ни выпрыгнет уже готовый диверсант, но я не могу и не хочу сводить всё к сексу. К тренажёру «для здоровья». Не хочу стать резиновым Кеном для развлечения и чтобы спустить пар, пока на горизонте не появится тот самый – надёжный и серьёзный парень для жизни и любви.

Варя приглушённо смеётся и неожиданно кладёт руку на ширинку.

– У-у-у, как запущено всё, Драконов. И когда ты успел стать таким робким? Или неуверенным? У тебя ж штаны скоро треснут. И скажи, что ты не хочешь.

– Хочу, – смотрю ей прямо в глаза. Очень хочу.

– Тогда иди сюда, хулиганище. Будем воспитывать тебя по всем правилам педагогической науки.

Если она хотела завести меня ещё больше, то у неё это получилось. Моя училка. Моя Варежка. Пусть только кто попробует посягнуть на сокровище, доставшееся мне в нешуточных боях за право обладания!

Варя

– Сергей на Тинке женился, – выдаёт на-гора мне новость Ванька, как только заканчиваются занятия. Он пришёл сам, добровольно, в класс. Конец четверти, все бешеные. Я даже не пыталась оставить его после уроков. Мудро рассуждала, что смогу заманить его на каникулах хоть раз в школу и обязательно – домой, познакомить с Карамелькой.

Мы с Ильёй договорились ему ничего не говорить пока, чтобы был сюрприз. Тем более, ему ещё четверть закончить предстоит. Ванька всё такой же, и ждать от него приключения или очередной истории нужно всегда.

Раз уж он сам добровольно сунулся ко мне, я усадила его упражнение делать.

– Набивай руку, запоминай правила. Однажды они тебе не понадобятся, а навыки останутся с тобой навсегда. Грамотный человек – это сила.

Я могла бы с таким же успехом стены поучать. У Ваньки не то на уме. И как только я, прочитав вдохновенный спич, наконец-то усаживаюсь заполнять журнал да очередную порцию тетрадей проверять, он выдаёт мне сводку семейных новостей.

– Они ещё в субботу, оказывается. С утра. Как он Тинку уговорил – не знаю. И пока никто не знает. А потом, ещё тёпленькую, уволок в Испанию. У него там часть бизнеса. Он к нам оттуда прилетел невесту искать.

Вот маленький проныра. Всё-то он знает.

– Дядя Паша, Тинкин и Никин папа, орал как потерпевший. Кричал, что не позволит и аннулирует этот хренов брак.

– Не ругайся, – машинально одёргиваю я мальчишку, но он только хитро щурит карий глаз:

– А я и не ругаюсь. Я только повторяю дяди Пашины слова. Он там ещё всякое кричал, но я ж не рассказываю. Только главное. Они с папой сцепились рогами – кто кого. Папа Серёгу защищал, как лев. И вообще сказал, что Лунин должен быть счастлив, что его сумасбродную дочь не просто замуж взяли, а уговорили – раз, убедили – два, в хорошие надёжные руки наконец-то сплавили – три. Что Лунин должен до потолка прыгать: сбылась его мечта. Все знают, что Тинка замуж не хотела. А тут всё срослось, как надо. И первый сын, и наследник, и умный, и красивый, а главное – твёрдая рука. Тинке явно не хватало контроля. А теперь пусть у дяди Паши голова не болит: Сергей её мало того, что облагодетельствовал, так ещё и внуков замечательных подарит вскоре.

Драконова-меньшего прёт. Он пересказывает семейные новости с упоением. Ещё бы: такой жирный скандал с хорошим концом.

– Кто его знает, как там всё ещё закончится, – вздыхаю я. Что-то мне не очень верится в этот скоропалительный брак по расчёту и необходимости. Но почему вдруг Тинка замуж выскочила практически за незнакомого человека, наверное, догадываюсь. Это своеобразная месть Илье. От отчаяния. В расстроенных чувствах. Поэтому должной радости я не чувствую.

– А я рад, Варвара Андреевна. Сергей хоть от вас теперь навсегда отстанет. А то б умыкнул, как Тинку, далеко-далеко, и мы опять остались бы без классного руководителя.

Мой меркантильно-деловой Ванька Драконов.

– Ты лучше упражнение делай, – киваю я на учебник и тетрадь, – а то меня за твои двойки раньше за дверь выставят из школы как бездарного учителя.

Ванька хмурит брови, недовольно сопит и начинает выводить каракули в тетради. Но надолго его не хватает.

– Как вы думаете, Варвара Андреевна, а дядя Паша сможет Серёгу засадить? А то орал там. За похищение ребёнка.

Не сдержавшись, я издаю смешок.

– Ну, его дочь уже давно взрослая.

– Вот и я так подумал. Он же её не связывал? Насильно замуж её впихнуть даже не представляю как можно.

– Никак, Вань, – ерошу его рыжие вихры. – Пиши давай.

Он на некоторое время умолкает, но продолжает сопеть и ёрзать. Мне его присутствие не мешает. Наоборот даже: спокойно как-то от его непоседливого присутствия.

– Ваня, я за тобой приехала. Ищу по всей школе. Ты телефон отключил?

Ванька хмурится и крепче сжимает в пальцах ручку. В сторону матери голову не поворачивает.

– Мам, мы занимаемся, – какие знакомые интонации! Холодные и тихие, но от них мороз по шкуре проходит.

– Здравствуйте, Александра Николаевна, – приветствую я маму Драконову. Она плохо выглядит. Как полинявшая кошка. Даже волосы не так пламенеют, как обычно. Стянуты в хвост. На лице – минимум косметики. Синие круги под глазами. И вообще она какая-то вся потухшая, похудевшая, несчастная.

Удивительно, но она кивает. Стоит, привалившись к двери, следит за сыном. За каждым его движением. И в глазах у неё тоска. Глубокая и бездонная. Отчаяние даже. Я не психолог, но, кажется, она на грани. Ещё чуть-чуть – и струна лопнет, разлетится на куски в разные стороны.

– Давай завтра продолжим, – предлагаю Ване. – Я пока проверю, что ты написал, завтра разберём ошибки, закрепим материал.

Ванька нехотя закрывает тетрадь. Вздыхает. Собирает пенал и запихивает учебник в рюкзак.

– До завтра, Варвара Андреевна, – прощается он и кладёт тетрадку мне на стол.

Александра Николаевна хочет его обнять, но Ванька выворачивается и выходит из класса. Она замирает в дверях. По лицу вижу: хочет что-то сказать, но так и не решается. Встряхивает головой и, кивнув, выходит.

Я смотрю ей вслед в распахнутую дверь. Вижу, как она стремительно шагает, и сердце у меня сжимается. Я опять её жалею. Хочется вернуть её и поговорить. Но я не решаюсь, хоть я уже и поднялась со стула и почти сделала шаг, чтобы окликнуть. Смалодушничала. Побоялась получить отпор. Но, наверное, мне всё же надо решиться.

Из раздумий меня вырывает телефонный звонок.

– Привет, моя Варежка, – и столько тепла в этих простых словах, что меня кидает в жар.

Сразу вспоминается бурная ночь и его руки на моём теле. Его поцелуи и горячая кожа. И то, как мы спали, переплетясь намертво руками и ногами. Он держал меня так, словно боялся, что я исчезну, растворюсь, растаю.

Помешательство. Тело готово откликаться на его голос. А душа… я не хочу туда заглядывать, чтобы не придумывать лишнего. Есть здесь и сейчас, а остальное не важно.

– Здравствуй, мой Дракон, – приветствую я его и улыбаюсь.

– Я соскучился по тебе. Очень. Можно я приеду вечером?

– Приезжай.

И в голосе моём ни сомнений, ни колебаний. Пусть. Пока он увлечён мной, пусть продлится моя личная сказка, где я принцесса Варежка, а он мой сексуальный и самый лучший Дракон в мире.

Варя

Благословенное слово – каникулы. И время такое же. Октябрь на издыхании, то слякотью мучает, то морозом гололедит, а душа моя поёт. Цветёт подснежниками. Нет, тюльпанами. У неё весна – и никаких гвоздей.

Пролетевшая неделя – мой личный квест. Днём я работала. В гимназии суматошно и немножко нервно, но в конце четверти нет ничего необычного. Маленькие чудеса начинаются вечером.

Илья приходил каждый день. Как муж возвращается в семью после трудовых будней. Он молчалив, сосредоточен, погружён в себя, думает о чём-то, пальцы его над ноутбуком летают: готовит проект. Ест рассеяно. Смотрит в пространство. Но у него всегда есть тёплое пожатие для меня. Поцелуй и обязательно – какая-то приятная мелочь.

Он то горшки для цветов купит, то принесёт инструменты и молча наконец-то повесит карниз для штор. Витюша так и не совершил этот подвиг. Всё завтра да послезавтра. Илье на это понадобился какой-то час. А ещё он устраивал мне праздник: готовил сам ужин и водил в кино.

Он как-то просочился в мою жизнь. Ввинтился в неё штопором и не собирался исчезать.

У меня есть календарь – большой такой, на глянцевой бумаге. Собранные на пружинку двенадцать листов. Его на стену вешают, но я так и не нашла ему места. Зато приспособила для своих нужд. Каждый день ярко-оранжевым маркером я обводила дни календаря в овальную рамочку – завела такой ритуал. Отмечала дни, которые мы прожили с Ильёй вместе. Обводила овалом новую цифру и гладила пальцами старые. Я помнила всё. Каждую мелочь. А ритуал позволял мне вспоминать, не давал памяти забыть.

Когда он уйдёт, мне не будет больно. Я достану этот календарь и порадуюсь. Прокручу в голове каждую мелочь. Это не будет как с Витюшей: прожили вместе три года, а подобные дни – по пальцам пересчитать. Было, было и с бывшим хорошее, но если бы я вела подобный учёт, оранжевых дней оказалось бы гораздо меньше.

Илья умел дарить радость. В нём жил вечный источник энергии.

– Бабася звонила. Привет тебе передавала. Приглашала нас на выходные к себе. Говорит, Бехштейн скучает. Но ты ей не верь: этот чёрный гад умеет только энергию жрать, а тоскует наша бабуля. Давно цыплят под крыло не собирала. Съездим? Там она меньшего дракончика выторговала на день. Заодно отвоюем Ваньку, познакомим с Карамелькой.

– Конечно, съездим. И Ваньку заберём на время, – я стараюсь не млеть от его голоса. Но собраться в кучку – очень тяжело. Нинка права: я, кажется, влюбилась в Драконова. Или гормоны мои вконец взбесились: хотят этого самца и всё. По сторонам смотреть не желают. А от него прям пищат: встают на задние лапки, передние складывают умильно и пританцовывают в нетерпении, чтоб пищать от восторга, как только Илья меня касался. А трогал он меня много и часто. И просто так, и сложно. Никак не мог руки при себе удержать.

– Ты бы не мог э-э-э… немножко дистанцироваться? – спросила я в четверг. Илья захлопал глазами и расстроился. Обиделся. Лицо – замкнутая на десять амбарных замков маска. – Ты меня трогаешь, а я прям неадекватной становлюсь, – приходится объясняться. – У меня всё встаёт на тебя.

– Варь, у меня то же самое. Ничего не могу с собой поделать, – бормочет этот гад и лезет руками под резинку домашних брюк. – Ну, пожалуйста, не отталкивай меня. Если не хочешь, ничего не будет. Только дай мне потрогать тебя. Иначе ничего не смогу делать. Я должен тебя потрогать, потискать, прикоснуться.

Какой «ничего не будет»! Я только об этом и думаю, как слетевшая с тормозов резьба. Именно ещё и поэтому весна: Драконов щедро дарил чувственные радости. Неиссякаемая батарейка. Заводился с одного щелчка или взгляда. Нежный, сексуальный, умелый. Я ныряла в него как в прорубь – с головой.

Чтобы заняться любовью, его несложно было выдернуть из любого состояния. Стоило только намекнуть. Или подумать. Он бросал всё и увлечённо священнодействовал.

Я на работу ходила как сомнамбула. Дело даже не в том, что мне хотелось спать. Я окружающее воспринимала, словно через толстую мембрану. Не нервничала, не суетилась. Внешний мир никак на меня не влиял. Я могла только улыбаться и жмурить счастливые глаза. Обожравшаяся кошка. Сытая во всех отношениях. И на мне можно было выспаться, сорвать зло, потоптаться – отлетало в разные стороны.

– Вот что значит качественный секс и удовлетворённая женщина! – на всю улицу заявила Нинка, когда я поделилась с ней своим состоянием. – Я только за это готова твоего Драконова расцеловать! При Витюше ты нервная была и задёрганная. И вечно всем недовольная, как старая дева с климаксом.

– Что ты несёшь, Нин? Ну, явно преувеличиваешь, – не хочу и не могу согласиться с такой лестной характеристикой.

– Если и приврала, то совсем немного! – возражает она с пылом. – И не спорь! Мне со стороны виднее! И вообще – приходите к нам. Познакомим Драконова с Помпоном. Мужики пива выпьют, а мы наговоримся наконец-то. Мне надоело каждый раз тебя ловить, словно ты птица счастья.

Вот в этом месте мне не хотелось больше возражать. Я птица счастья – крылатая, довольная, радостная. Не имею понятия, что в птице особенного. Перья горят жаром или клюв золотой. Я только чувствую: внутри переливается радуга и хочется её расплескать щедро во все стороны, чтобы мир стал ярче, и люди добрее, улыбчивее.

– Варь, мы проспали! – скачет на одной ноге Илюха, пытаясь натянуть джинсы. – Вставай давай! Бабася нам голову снесёт!

И это суббота. Первый день каникул, между прочим. Натягиваю одеяло на голову и визжу, когда этот сумасшедший сдирает его с меня и, навалившись горячим телом, щекочет бесстыдно по рёбрам.

– Уйди! – хохочу. – Сдаюсь! Бабушка так бабушка!

– Поздно, Драконова. Ты попалась, – хрипит он низко и целует меня как сумасшедший.

Не знаю, что меня приводит в чувство: может, то, что он меня своей фамилией назвал. А может, вот эта поза: я снизу, а он сверху всем весом. Догадка пронзает неожиданно. Я отрываю его голову от себя и тычу пальцем в грудь.

– Ты! Это был ты!

– Что я? – теряется Илюха.

– Это ты тогда свалил меня в коридоре «Алых парусов»! Как я раньше не догадалась! Это ты меня там целовал, бабник ты бесстыдный! Ну, конечно! Ты и Тинку там потерял. Ты же говорил! Вот я дурочка! И варежки мои! Я же, наверное, там их посеяла, а не в такси, как думала.

– Варь, Варь, Варь, – Драконов наваливается ещё сильнее и обездвиживает мои руки. Я всё равно пытаюсь сопротивляться, хоть это и бесполезно.

Побрыкавшись ещё немного, сдуваю влажную прядь с глаз и начинаю смеяться.

– Ну, гад же, гад! Ещё и выпытал всё. Ржал небось как конь!

– Какой ржал, – вздыхает он и отпускает мои руки. Перекатывается и ложится рядом. – Я, знаешь ли, обижен был и оскорблён. Ты тут распиналась в любви к какому-то козлу, что тебя на полу прижал. Незнакомому, между прочим.

– Ревновал, – поправляю и улыбаюсь.

– И это тоже, но обиды было больше. Ты меня не узнала. Не вспомнила. Я прошёл мимо твоего сознания.

– Какой же ты дурак, Драконов, – вздыхаю и кладу голову ему на плечо. – У тебя голос тогда другой был. И очки мои закончили жизнь на кафельном полу. А без очков и линз я, считай, ёжик в тумане. Что я могла в той темени коридорной разглядеть или запомнить? У тебя даже парфюм другой.

– Да? – морщит он лоб. – Вот чёрт. Мой закончился как раз. А был тот, что Тинка подарила. Я как-то им и не пользуюсь почти.

– Ещё одно слово про Тинку – и оштрафую.

– Ревнуешь? – оживляется Илья. – И зря. Она теперь дама замужняя, а я счастлив безмерно.

– Между прочим, она отцу звонила. Тоже сказала, что счастлива в браке. И пусть он перья не поднимает.

Илья смотрит на меня с интересом.

– А это-то ты откуда знаешь?

– У меня есть свои тайные агенты! – произношу гордо.

– Ванька-трепло. Шпион засланный. Сдаёт все сведения с потрохами.

– Он меня любит, а ты ничего не понимаешь.

– Да уж куда мне. Ага. Сейчас приеду – и надеру этому влюблённому в тебя уши.

– Это непедагогично, – пытаюсь я защитить своего ученика.

– А влюбляться в мою девушку – это педагогично? Что он вообще думает? Ему двенадцать лет всего.

– Какой же ты дурак, Драконов, – вздыхаю. – Это детство у него заканчивается. Подросток стучится. Ты небось тоже в своих учительниц влюблялся.

– Ничего не знаю и не помню, – бурчит Илья и коварно целует меня в плечо. Рука его лезет к моей груди.

– Мы к бабушке Асе опаздываем, – напоминаю, но вяло. Мне уже хочется, чтобы он и потрогал меня, и поцеловал.

– Подождёт твоя бабася, не умрёт. А я вот умру, веришь? Хочу тебя до не могу.

И становится всё не важным. Да. Бабушка подождёт. Выходной же. Имели же мы право поспать подольше? И плевать, что день уже перескочил за полдень…

Илья

– Явились не запылились, – приветствует нас бабуля в дверях. У неё разве что тюбетейки на голове не хватает. А так – руки в боки, взгляд как у орла. Она замечает всё: и поцарапанные моей щетиной нежные щёки Варежки, и её зацелованные губы. И мой шальной сытый взгляд.

– Надеюсь, в этот раз будет девочка, – изрекает она, и Варя краснеет уже от её явного намёка.

Девочка так девочка. Плевать. Я готов сделать хоть целую футбольную команду и нести за неё ответственность.

– Варвара Андреевна! – вылетает в коридор рыжий вихрь. В голосе его удивление, восторг, радость. – Вы что, вместе? – скучнеет он мгновенно, как только наводит резкость на меня. Пора внести ясность. Чтоб лишних вопросов не оставалось и надежд тоже.

– Да, братан. Тебе не повезло. Варя… Андреевна – моя. И нужно с этим смириться.

– Вот ещё, – сверкает он глазищами упрямо. – Варвара Андреевна и моя. Учительница, – ах, ты ж говнюк мелкий! С паузами он тут играется! – И это ты смирись: твоей безраздельно она никогда не будет, понял?

– Да понял, куда уж мне не понять, – мне удаётся сказать эти слова почти миролюбиво. Сейчас не время для конфронтации. Семья всё же. И Ванька – мой брат. И, слава богам или кому там ещё, что он мелкий и ему ничего не светит. Практически не конкурент. Не то, что Серёженька. Хотя и его удалось странным образом устранить. Всё так удачно сложилось. В мою пользу.

– Пойдёмте, Варвара Андреевна. Бабушка обед приготовила. И пирог с творогом испекла, – тянет Ванька Варежку за собой. И она, кинув на меня виноватый взгляд, идёт за ним вслед, едва успев нацепить тапочки.

Бабася нас закармливает. Следит, чтобы не филонили и качественно подчищали тарелки. А мы и не против: проголодались.

– Ты б не тянул с женитьбой-то, – бабуля прямо в лоб, без предупреждения. Мы остались вдвоём: неугомонный меньший Рыжик потянул Варю показывать что-то там. Я даже вникать не стал. Пусть пообщаются. Я необычайно добр сегодня. А Ванька скучает по ней.

– Я уже сделал предложение. Но Варя как-то не спешит меня осчастливить.

– А в любви признался? – вот же инквизитор, блин.

– А надо? – я катаю из бумажной салфетки шарики и пытаюсь попасть в мусорное ведро. Пока что я выигрываю.

– Я что, такого болвана вырастила? – отбирает бабася у меня «снаряды» и в сердцах кидает их в мусорку. В этот раз ведро выигрывает: большая часть катышков рассыпается по полу. – Стольким девушкам голову вскружил, и до сих пор не понял, что мы любим ушами? И хотим слышать красивые и нужные слова?

Пошла в разнос. Хоть бы не кричала так громко. А то здесь везде сплошные уши.

– Знаю я всё, знаю, – вздыхаю тяжело. – Но она мне верить не хочет. Говорит: гормоны, пройдёт, не надо слов, чтоб не жалеть.

– Мало ли что она говорит, – наседает на меня мадам Драконова. И поди ж ты: маленькая, шустрая, а как нависнет сверху, так кажется, что задавит на фиг. Столько авторитета, столько авторитета…

– Ладно, – вздыхаю я. – Попробую ещё один вираж и заход.

– Пробуй, пробуй. А то у невесты скоро пузо на нос полезет, а ты всё летаешь да играешься.

Что-то бабася слишком уверенно про пузо разглагольствует.

– Что, думаешь, уже? Рано ещё, – сомневаюсь я. – Да и вообще вряд ли.

Правда, презервативами мы так и не пользуемся. Варя сказала, что она на таблетках. А я и рад.

– Лишь бы не было поздно. А то Варя мнительная. Будет потом считать, что ты из-за ребёнка женился.

Великий инквизитор. Манипулятор. Но что-то в её словах есть. Надо подумать.

– Веришь? – я честно смотрю бабасе в глаза. – Я буду счастлив, если она беременна.

– Созрел, мальчик, – хлопает она снисходительно меня по плечу и целует в макушку. – Наконец-то и на тебя нашлась нужная девушка. Жаль, Сережке Тинка досталась, но кто его знает? Может, ему как раз такая и сгодится. Взрывная. А то он у нас чересчур чурбанистый, спокойный очень. Ему бы огня не помешает плеснуть.

– Тебе ж Тинка не нравилась? – смотрю на бабасю подозрительно. Что-то она не в ту степь сейчас. Или это я такой негибкий?

– Для тебя – не нравилась, – охотно соглашается она. – Ну, и так, что греха таить: опасная девка-то. Взрывная. Но если хорошо резкость навести, то в других руках – бриллиант. Это ж всё как посмотреть-то.

Говорю ж: манипуляторша. С ней и не соскучишься, и ухо востро, иначе свяжет и верёвки совьёт. Не зря я без конца сопротивлялся да номера откалывал.

– Ладно, – хлопаю себя по коленям. – Мы Ваньку у тебя экспроприируем. Хотим его с котёнком познакомить. И домой сами отвезём. А то, я так понял, тебе его на день в аренду сдали?

– Да уж, – поджимает губы недовольно бабуля, – и так на день дали, ещё и вы забираете рано. Но пусть. Может, с вами ему интереснее. Что со мной? Проведал старушку – и ладно.

Баба Ася прибедняется. Я целую её в щёку и обнимаю крепко-крепко.

– Ты же знаешь, как мы тебя любим? Или слова любви надо периодически всем женщинам повторять?

Её руки сходятся на моей спине.

– Можно и повторять. А можно – и делом доказывать. Это почти одно и то же, Илюш. Только и услышать самые главные слова девушка должна. Иначе как ей догадаться, что она для тебя – не проходящий трамвай, а эксклюзивная остановка на всю жизнь?

В точку. Она умеет стрелять так, что «яблочко» разрывается напополам.

– Спасибо тебе за всё. Варя! Ваня! Мы уходим! Ванька, ты сюрприз хочешь?

– Хочу! – почти моментально из моей комнаты высовывается любопытная конопатая мордочка.

– Тогда собираемся, а то опоздаем!

Я смотрю, как они толкают шутливо друг друга, как выхватывают одежду и скандалят, отвоёвывая место в коридоре. У бабули слёзы на глазах. Расчувствовалась. Но я сам прячу взгляд, потому что вдруг понимаю: вот оно – то самое настоящее. Его не купишь и не выиграешь в карты. Оно приходит неожиданно – да хоть на кафельном полу – и берёт сердце в плен. Моя любимая училка. Как ни крути, а таких больше нет. А даже если и есть, то они чужие. А Варежка – тот самый цвет и размер. Ровно впору. Тютелька в тютельку.

Варя

Это была любовь с первого взгляда. Ванькина и Карамелькина.

– Это ж как же? – бормочет Рыжик. – Это ж вот. Надо же.

У него слов нет – заело пластинку, а мелочь пузатая тычется в него носом, трётся башкой, урчит, как трактор.

Идиллия длится недолго, хотя этим словом можно назвать весь последующий дурдом. По квартире носятся пацан и пушисто-полосатая Карамелька. Она хватает его за ноги лапами, затем срочно делается бантик на верёвочке – и всё, смех и крики стоят такие, что впору соседям по батареям стучать.

– Они нашли друг друга, – упоённо шепчет мне Илья и украдкой целует, куда попадает. Он ни одного шанса не упускает, чтобы прикоснуться ко мне. Прям маньяк какой-то. Но мне это нравится, что уж лукавить. Сердце ёкает, в душе плавится радуга и нежные лепестки разворачивает надежда. А может, я ошибаюсь? Может, всё взаправду? Даже если не так, мне хочется сейчас самообманываться.

А потом случается непредсказуемо-закономерная штука. Как говорится, грянуло, откуда и не ждали.

– Это что такое? – трясёт Илья моим календарём. Вот зараза. Кажется, я его или забыла спрятать, или плохо заныкала. – Что это за тайные оранжевые знаки.

– Я цикл отмечаю! – бубухаю первое, что приходит в голову.

Драконов замирает. Водит пальцем. Что-то высчитывает в голове.

– Странный какой-то у тебя цикл. Не понятно с чего начинается. То есть очень даже понятно, с чего – с нашей первой ночи. Что-то я не припомню, чтобы у тебя цикл начался или закончился.

Я не знаю, что сказать. Мучительно думаю, как бы выкрутиться. Слишком умный дракон мне достался. Сразу вычислил, что это никакой не календарь менструального цикла. Особенно нехорошо становится, когда он задумчиво перелистал все страницы.

– Что это такое, Варь? Ты что, дни, когда мы вместе, считаешь? Если да, то зачем?

Я пожимаю плечами. Не знаю, что ответить проницательному Илье. На моё счастье, в комнату врывается рыжий вихрь, и становится не до разговоров. Ванька переполнен эмоциями, тараторит без умолку

– Собирайся, боец. Домой пора.

И подсолнух вянет. Фонтан счастья иссякает.

– А можно я с вами останусь? – умоляющие глазки, милая мордаха.

– К сожалению, нельзя. Тебя давали на день с условием, что ночевать ты вернёшься домой. Увы, такова воля твоих родителей.

– Зачем я им нужен? – вздыхает тяжело. – Могли бы хоть у бабушки на подольше оставить. И между собой наконец разобрались. А то не дом, а карта боевых действий.

Нет, надо, наверное, с ними поговорить. Или с Александрой. Это ж не дело, что ребёнок домой возвращаться не хочет. Чувствует себя лишним. И за счастье считает удрать, побыть где-нибудь в другом месте.

– Не скучай, – целует меня Илья. – Я быстро. Отвезу Ваньку и вернусь.

– Я с вами. Не хочу дома одна оставаться.

Это только часть правды. Не знаю, чего я хочу. Но, может, и разговор какой получится. Мало ли. Лучше уж на разведку съездить, посмотреть обстановку.

Всю дорогу я готовила речь, продумывала аргументы, но ничего не понадобилось. Точнее, толкать свои педагогические мысли оказалось почти некому.

Драконов-старший встретил нас в дверях. Скупо поблагодарил за то, что завезли Ваню. Вид у него какой-то непонятный был. В дом нас не пригласили.

– Вы простите, – сказал он без обиняков, – Саша плохо себя чувствует, поэтому как-то не до гостей.

Он не удивился моему появлению вместе с Ильёй. Не кинул прозорливый взгляд. У меня сложилось такое впечатление, что он вообще смотрит и не видит. Растерян. Страшусь сказать – сломлен. В общем, выглядел странно.

Мы потоптались у порога и вышли на улицу.

– Что-то не то, – решительно заявила я. – Может, ему помощь нужна? «Скорую» там вызвать, раз Александре Николаевне нездоровится?

– Да перестань, – морщится Илья. – Он в состоянии и «скорую», и врача, и межгалактический консилиум созвать. С его-то возможностями. И помощь ему если бы и нужна была, попросил бы. Папка очень собранный и рациональный тип. При любых ситуациях голову не теряет.

– Что-то я бы так не сказала, – засомневалась я.

– Варь, поехали домой. Он нас за дверь выставил, а ты переживаешь, не случилось ли что.

– Вот именно поэтому. Он постоянно всех в дом заманивал. Привечал. А тут как-то странно. Он даже не удивился, что мы вместе.

Я вижу, как смущается Илья.

– Ну, в общем, он как бы в курсе.

Я впадаю в коллапс.

– Ты что, ему о каждом своём шаге рассказываешь? – голос у меня слабый какой-то. И я не пойму, что чувствую.

– Нет, конечно. Но я сказал ему, что никому тебя не отдам.

– Так и сказал? – кошусь на Драконова. Он что-то чересчур серьёзный.

– Да. Так и сказал. Он тебя на Серёженьке хотел женить, великий фантазёр.

– А ты, значит, защитил мою свободу. Вы вообще подумали об идиотизме всей ситуации в целом? Что за махровое средневековье? Хотел женить. Да кто б ещё согласился-то?

Илья разводит руками.

– Ну, знаешь, железные аргументы. Ты там его с детства знаешь. Влюблена была.

– Была – хорошее и правильное слово.

– Варь, – примирительно мурлычет этот огромный котяра, – ну их всех. Папку, Сержа. Не хочу о них говорить. И ссориться – тем более. Едем домой. А они тут сами во всём разберутся. Взрослые уже.

Я колеблюсь, но соглашаюсь. Поздно уже. День насыщенный. Но он не заканчивается. Первое, что бросается в глаза, когда мы возвращаемся, – злосчастный календарь с оранжевыми цифрами. И по задумчиво-сосредоточенному взгляду Ильи я понимаю: история не забыта, не вычеркнута. И кое-кто жаждет узнать, что это за календарь, и почему я каждый день нашей совместной жизни обвожу ярким маркером.

Илья

– Может, ты всё же поделишься тайной оранжевых цифр? – спрашиваю, потому что чувствую: не спроста вылез этот злосчастный календарь. И прям волосы у меня дыбом встают, как у матёрого волка, потому что Варежка темнит и не хочет со мной разговаривать на эту тему.

– Веду счёт со дня зачатия нашего сына! – бабахает Варька отчаянно и пугается сама того, что брякнула. А ещё она смотрит на меня во все глаза. Думает, я начну отползать в сторону выхода? Да щаз-з-з. Разогнался.

– Может, всё же девочка? – интересуюсь деловито и сверлю взглядом оранжевые овалы. – И цвет очень даже подходит. Как раз нужный оттенок. Креативный. У Ники агентство похожее. «Розовый дракон» называется. В девичестве – слон.

Варя, не выдержав, издаёт смешок.

– Да кто получится, Илюш. Пусть и девочка.

– Но на самом деле, ты врёшь. Это знаешь на что больше похоже?

– И на что же? – бормочет она, пялясь на календарь. Будь её воля – испепелила бы, я уверен.

– Обычно так вычёркивают дни до какого-то важного события. Ждут не дождутся. До отпуска, например. Только крестами перечёркивают. День прожит – и забыт. А впереди ещё немного – и отдых. А тут овальчики. Как бы наоборот. Сейчас ты считаешь счастливые дни. А что потом? На потом ты не надеешься, что ли?

По тому, как она замирает, я понимаю, что попал в точку.

– Я настолько кажусь тебе ненадёжным, Варь? – сам не знаю, откуда в голосе берётся горечь. – Ты всё думаешь, гормончики у меня переиграют, я похоть собью и побегу дальше искать новые приключения?

О чём-то подобном она и думала. По лицу вижу. Варя даже не возражает. Стоит лишь, голову опустив. Ещё бы палас ногой поковыряла – и полный атас.

– Я не хочу быть секс-машиной, Варь. И тренажёром – тоже. С тобой не хочу, понимаешь? Может, я не смог всё сделать, как надо. Не получилось у меня объяснить так, чтобы ты поняла: я хочу быть с тобой не чёртовыми оранжевыми овалами на время. Я мечтаю быть с тобой навсегда. Я люблю тебя, Варь. Вот, может, там, в «Парусах», и влюбился. Сразу. Это смешно, да? Бабник Илья Драконов влюбился. Впервые, наверное. Потому что у меня ни с кем и никогда не было вот так. Ни в любви никому не признавался, ни замуж не предлагал. Но, наверное, я заслужил недоверие. И кажусь всем эдаким раздолбаем, который не знает, что такое ответственность.

– Илюш…

Она поднимает глаза и стремительно сокращает расстояние между нами. Я пячусь. Вытягиваю вперёд руки. Страшусь её прикосновения, потому что знаю: коснусь – не смогу остановиться. Но Варьке всё равно – ныряет под мои руки и прижимается ко мне. А я вдруг понимаю: я всё смогу. И удержаться – тоже. Чтобы доказать ей – горы переверну.

– Ты для меня – всё, понимаешь? – прижимаю её к груди. – Ни о чём не прошу. Просто дай мне шанс. Быть рядом. Заботиться о тебе. Любить. Делать какие-то нужные мелочи. Сидеть с тобой на кухне и разговаривать. Ездить к бабасе и Ваньку воспитывать. Молчать рядом – тоже хочу. Я знаю: это непросто – поверить. У каждого из нас свои разочарования в жизни, но хочешь верь, хочешь не верь – ты моя. Я в этом уверен. Я готов жить с тобой и без секса. Только чтобы ты поняла, что я не лгу.

– Драконов, помолчи уже, а? – наконец-то оживает моя Варежка. – Ну, что ты несёшь?

– Не веришь? Я выдержу, правда, – и в этот самый ответственный момент я вдруг понимаю, что кое-кто со мной не согласен: упорно поднимает голову, нагло оттопыривая штаны. Хрен тебе, я смогу!

– Зато я не выдержу. У меня, можно сказать, только жизнь нормальная началась. Полная всяких безумств. Я вообще сейчас добрая и счастливая, ты не заметил? Зато заметили все. Нинка, кстати, в гости приглашала. Хочет тебя с Помпоном познакомить. Говорит, ты благотворно на меня влияешь.

– Правда, что ли? – кошусь недоверчиво. Я ещё не забыл Сеню, которого втюхивала чрезвычайно активная Варькина подружка.

– Клянусь! – честно смотрит мне в глаза Варежка, и решимость моя даёт трещину до основания земли. Особенно, когда моя скромная училка проводит рукой по ширинке.

– Варь, ну что ты творишь? Я ж о серьёзном, – как мне удаётся не застонать, сам не знаю.

– А я что, не о серьёзном? Я, что ни на есть, о самом главном. И, пожалуйста, не надо больше о воздержании. У меня тут крышу от тебя рвёт, и все эти беседы о жизни без секса меня пугают, – пыхтит она, борясь с брючным ремнём.

Я застываю статуей – неудобной и жёсткой. И уже хочу обидеться, хлопнуть дверью, лететь на безумной скорости по городу, потому что в груди растёт яма, но тут Варя останавливается. Смотрит мне в глаза.

– Я всё поняла и услышала. Дай мне время. Привыкнуть. Переварить. Я… боюсь, наверное. Прожила бок о бок с человеком три года и не смогла понять, кто он. Чем я нехороша для него оказалась. Я толком даже погоревать не успела. Трах-бабах – и ты. Отодвинул всё и всех в сторону. Трудно верить. Я трусиха. Мне проще убедить себя, что всё это временно.

Варя косится на календарь. Временно. Ну, ладно.

– Варька, это навсегда, – целую я её в губы яростно. – У тебя нет шансов, потому что есть железобетонные аргументы и доказательства нашей с тобой неслучайной встречи.

– Правда? – сомневается она и наконец справляется и с ремнём, и с пуговицей, и с «молнией» на джинсах. – Поделишься?

– Только после свадьбы.

– Так нечестно!

– И плевать! Когда с тобой чересчур честно, ты слишком много думаешь и сочиняешь всякие небылицы, моя самая лучшая и прекрасная училка. Люблю тебя, слышишь?

Я шептал ей «люблю» ещё миллион раз, пока она стаскивала с меня одежду. Пока мы занимались любовью. И когда прижимал её к себе в кровати, засыпая, твердил одно и то же, как попугай.

Теперь бабася не может упрекнуть меня, что я дурень и не понимаю, как правильно удовлетворить девушку. В одном она права: когда любишь, о любви говорить легко. А сказав раз, словно печать срываешь. Потом остановиться трудно. Да я и не хотел останавливаться. И вообще сделал великую подлость: втихаря выкинул Варькины противозачаточные таблетки в окно, пока она спала.

Это был шаг. Решительный и бесповоротный. Наглый и некрасивый. Но для меня единственно правильный. Вначале я её окольцую, а потом пусть сомневается сколько ей будет угодно. А то этот процесс может затянуться на годы. Не то, чтобы я куда-то торопился, но лучше всегда и во всём иметь конкретную ясность, когда мосты сожжены и отступать некуда. Позади Родина, которую я буду защищать до последнего вздоха.

Варя

– Никитина, очнись! – щёлкает пальцами перед моим носом Нинка. – Ты как зомби сейчас. Вообще неадекватная.

– Да хоть огнедышащий дракон, Нин. Я сейчас такая счастливая, что буду улыбаться, даже если мне на голову свалится небо.

– Лучше не каркай, мать. А то наши желания имеют свойство сбываться.

– Да ну тебя, – вяло машу рукой. – У меня сейчас шкура, как у слона. Толстая и непробиваемая. А ещё я рассеянная и всё теряю. Представляешь, таблетки противозачаточные куда-то запихнула и не могу найти. В аптеку надо.

Нинка издаёт смешок и смотрит на меня с интересом.

– Что? Что я опять сделала не так? И что у тебя за хитромордое выражение?

– Таблетки пропали, да? Ну-ну. Вот точно так у меня близнецы появились. Помпон втихаря заныкал куда-то. То есть он знает, куда, не признаётся, гад. С той поры я как белка запасливая: свои тайники партнёру по сексу не выдаю. А то буду вечно беременной, босой и на кухне. И сбудется мечта идиота, Помпона то есть. Заточить меня в четырёх стенах, обвешать детьми и ни с кем не делиться. А хрен ему! Он, конечно, милый диктатор, но танки наши и быстрее, и маневреннее.

– Помпон – диктатор? Не смеши.

Лёня у Нинки милый и улыбчивый. Спокойный, как дверь: можно на него спокойно и рождественский венок повесить, и колокольчик, и даже музыку ветра – невозмутимо примет любые новшества и сделает вид, что именно об этом мечтал всю свою сознательную жизнь.

Но я знаю, что Лёня вдобавок ко всему – умнейший мужчина, и Нинке с ним не тягаться. Поэтому он постоянно её обыгрывает во всём, но позволяет думать, что в доме главная – она, его любимая жена.

Нинка, конечно, тоже не дура, догадывается, что Помпон обставляет её по всем позициям, но семейную легенду о собственном главенстве поддерживает на все двести процентов.

Так они и живут: с азартом и огоньком. Нинкин перпетуум мобиле в заднице и внешний флегматизм Лёнчика дополняют друг друга, как ингредиенты в очень вкусном коктейле. Убери хоть один нюанс – и всё полетит в тартарары.

– Ага. Привыкли, что Помпончик очароваха. А он такой – ух-х-х!

Сегодня понедельник. Воскресенье прошло словно в плотном непроницаемом тумане. Я и Драконов. Мой Илья. Какое-то безумство. Мы почти из постели не вылезали. Что-то ели, разговаривали, смеялись. Он даже ухитрился поработать, а я в это время, совершенно без сил, пыталась прийти в себя и хоть немного подумать, куда я влипла и чем мне это грозит.

Ни одной здравой мысли в голову не приходило. Я то ли отупела от счастья, то ли устала настолько, что в голове звенело от яркой пустоты. У меня болели все мышцы. Наверное, у меня никогда не было столько секса, как в эти дни. Тотальное сумасшествие. И слова любви. Илья словно с цепи сорвался. Такой напор и целеустремлённость. Он словно пытался за один день впихнуть невпихуемое. И сейчас почему-то Нинкины подозрения не кажутся мне смешными.

Он что, стырил таблетки и усиленно делал мне ребёнка? Я неосознанно прикоснулась к ноющим мышцам живота. У меня будет малыш?..

И вдруг стало легко. У меня может быть малыш! Мне двадцать шесть – прекрасный возраст. У Нинки вон уже трое. И даже если Илья исчезнет, я не останусь одна. У меня будет маленький дракончик. И плевать на всё!

Нет, конечно же, не плевать. Но мысль о ребёнке во всём теле отозвалась какой-то странной эйфорией.

– Варь, ты чего? – моргнула Нинка. – У тебя лицо странное. Прям до жути. Ты там мозгами не поехала случайно? Говорят, от многасекса так бывает.

– А ты прям уверена, что было многасекса, – фыркнула я, пытаясь успокоить ошалевшее от избытка чувств сердце.

– Ой, Никитина, вот только не делайте мне мозги, – закатила глаза многодетная мать и прикрикнула на своих детишек: – А ну прекратили! Я всё вижу и слышу!

– Мамк, мы в длугой комнате, – просовывается на кухню мордашка одного из близнецов. – Как ты можешь нас видеть?

– У меня компьютерная программа, – зловеще сообщила мелкому отпрыску деловая Нинка. – Папка ваш спецом создал, чтобы я всегда и везде вас видела!

– Да ну, – сомневается старший Данька, нигде камер нет, и компьютер не включен.

– Много ты понимаешь, мелочь! – сверкает опытным взглядом мамаша. – У меня программа здесь! – стучит себя по голове. – Новый чип, встроенный прямо в организм. Я вас нюхом чую и глазом вижу!

Малышня возбуждённо визжит, а Нинка хитро мне подмигивает.

– Не обманешь, не выиграешь бой. Так вот: я опытная и тёртая. А ты такая вся… Сияешь! И губы у тебя зацелованные, и кожа щетиной натёртая. И ваще. Такой сытый вид бывает только от многасекса. А то, что Драконов супермен, я не сомневаюсь ни на секунду. Такая фактура, такой экстерьер. Там явно в штанах не бубенчики с колокольчиком, как у твоего Витюшки.

– Нинка, ну что ты несёшь, – закрываю я глаза со стоном.

– Правду, Никитина, правду. А чё эт ты в лице изменилась. Тебя не тошнит уже, случаем?

– А если тошнит, Нинк, то что? – выдаю полуправду и смотрю за Нинкиной реакцией.

– Да ничего, – пожимает она плечами. – Замуж тебя выдам и все дела. А дракону своему передай: не женится – у меня есть тупые ножницы.

– Это-то тут причём? – туго соображаю я. Нинка смотрит на меня как на тяжелобольную.

– Яйца ему отрежу. По самое горло. Неча мне подругу портить. Дети, конечно, счастье, но лучше, чтобы они появлялись на свет со счастливым отцом в наличии.

– Лучше, хуже… Пойду я, Нин. А то полдня уже туда-сюда. Надо хоть ужин приготовить, в квартире поубирать. А то я вчера так и не навернулась. Да и Карамелька там в одиночестве скучает.

– Иди, иди, юная хозяйка. Привыкай. Семья – она такая. Одни заботы и хлопоты. Но зато какие приятные!

Но уйти я никуда не успеваю: у меня звонит телефон. Илья. Расцветая улыбкой, нажимаю на вызов.

– Ванька? Нет, не приходил сегодня. Думала, забыл или поленился.

А потом я начинаю сползать по стенке под округлившиеся, как у совы, глаза подруги.

– Как пропал?.. Что значит пропал, Илюш?..

Илья и Варя

Варя

Я отщёлкиваю дни, словно кастаньетами.

Щёлк – безумный понедельник закончился.

Папа Драконов приезжал. Но долго у нас не пробыл. Убедился, что с сыном всё хорошо, потрепал по рыжему затылку и почти сразу засобирался.

Выглядел он как обычно. Жёсткий взгляд. Ноль эмоций. И я не посмела лезть к нему с советами или расспросами. Банально струсила.

– Вы не подумайте, Варвара Андреевна, – бубнит Ванька, когда я укладываю его на ночь в спальне, – у нас не всегда так было. Мы хорошо жили – я, мама и папа. Мама и в детском саду и в младших классах на все мероприятия ходила. Она знаете у меня какая организаторша? И выдумщица. У меня всегда самые лучшие костюмы были. А почему? Потому что мама придумывала. Шили, конечно, на заказ, но придумать тоже ум нужен, правда?

– Правда, – не кривлю душой. Мне интересно слушать о незнакомой Александре Николаевне.

А Ванька всё рассказывает и рассказывает. Остановиться не может. Ему нужно выговориться. Выплеснуть из себя боль и непонимание.

– Они и раньше ссорились. Но как-то не так. В последний год всё хуже и хуже. Я не сержусь на неё, правда. Папка он… нечуткий какой-то, что ли. Не злой, но привык командовать. Он и Димку первый раз женил просто так. Без любви. И второй раз собирался. Вот как сказал – так и будет.

– Но Дима же ослушался? – пытаюсь разобраться в хитросплетениях Драконовской семейки.

Ванька довольно хмыкает. Отошёл немного. Оттаял.

– Обхитрил. Не ослушался. Ника ж Тинкина сестра. Вот он и повернул в свою пользу. Мы ж тоже Драконовы. Вам с Илюхой повезло. Вы не думайте. Он на вид такой хи-хи, ха-ха, и кажется, что он ненадёжный. А на самом деле, у него как ширма. И добрый, и положиться можно. И тайну доверить. Димка он… на папку похож очень. Такой же жестковатый и чувства прячет. Вовремя ему Ника попалась, а то был бы отец номер два. А Илюха другой совсем. И весёлый, и легко с ним.

– Это что, реклама? – улыбаюсь я и щёлкаю легонько Ваньку по носу.

– Замуж вам надо, – заявляет рыжий умник с очень важным видом. – Я б на вас сам женился, только мне рано. А пока вырасту – не дождётесь.

– Старая стану, – вздыхаю то ли шутливо, то ли серьёзно.

– Не старая. Просто вам уже пора. И Илюха – то, что надо. Серёга вам не подходил. Он другой. Может, и хорошо, что он на Тинке женился. Она его жить научит. А то он тоже… папу копирует невольно. Там и дядя Саша не подарок, я вам скажу. Ещё один дракон огнедышащий. Как вы понимаете, нам было в кого пойти. Бабушка Ася всегда говорит: гены в карман не спрячешь. Вот. А я таким быть не хочу, понимаете?

– Ты таким никогда и не станешь, Вань, – успокаиваю я мальчишку, и по глазам вижу: он мне верит.

Глубокой ночью Драконов, наконец оторвавшись от своего проекта, потянул меня на пол.

– Не могу, Варь, соскучился. А в доме дети. Я теперь понимаю, что такое дети в доме, блин. Мы тихонько, ага?

И мы старались, очень тихонько. На полу оказалось не так уж и плохо заниматься любовью. И потому что тихонько, ощущения были острее и ярче.

А может, потому что с ним. И, наверное, не нужно думать о плохом. Вот оно, счастье, рядом. Большой и красивый. Мой. Обнимает меня нежно и даже во сне целует в шею. Тянется. Как можно жить без него?..

Варя

– Что ж вы натворили-то? – бормочу ошалело.

– Из дома ушла, – шмыгает носом Александра Николаевна. – Может, на «ты» перейдём? А то мы вроде как почти родственники?

У бабаси глазки бегают. Ясно, откуда ветер дует. Рассказала Сашке о нас с Ильёй.

– Ладно. Тогда обо всём и подробно. Все на ушах от вашего… твоего исчезновения.

– Пошли на кухню, – суетится бабуля, – что на пустой желудок разговаривать? Как раз посидим, поговорим. А там, глядишь, и наладится что-нибудь.

Мы идём за ней, как две крысы за дудочкой опытного крысолова. А там быстрыми её руками на стол блины на тарелки красиво ложатся. Чай на плите весело свистит.

– Как чувствовала, напекла. Вы пробуйте. Эти с сёмгой, эти с паштетом, а вот с грибами и мясом. А эти – сладкие, с творожком да изюмом.

Но нам кусок в горло не лезет. Сашка так вообще отощала. Пергамент, а не женщина. Через неё скоро газету можно будет читать.

– Не знаю, зачем он ищет меня, – сидит она, зажав ладони между коленями. – Я ему всё сказала. Финита ля комедия. Свободная касса – налетай, кто хотел. Доступ к телу свободен.

– А его спросила? Может, ему это не нужно? – начинаю осторожно, издалека. Что-то не похоже, что старший Драконов счастлив и радостно хлопает в ладоши. Он сам на себя не похож. Усталый, с красными глазами. Вряд ли спит. И точно плохо ест. Чем-то на Сашку похож – потухший, как костёр в морозное утро. Одни угли ещё тлеют где-то глубоко, но дров некому подбросить, чтобы он ожил.

– Я уже ни о чём не спрашивала. Устала, – вздыхает и тянется за чашкой чая. – Я бросила за ним следить – не уследишь. Захочет – все свои дела и не выходя из офиса сделает. Да и вообще. Почти год за ним как тень. Высматривала всё и гадала. С кем он. Потом поняла, что так и до дурки недалеко. Я люблю его и не хочу разводиться.

Из глаз её капают слёзы. Это так страшно, оказывается: выражение лица не меняется. А слёзы появляются крупные. Виснут на ресницах и падают на фиолетовые лосины. Расплываются тёмными пятнами.

– Так зачем же ты ушла?

– Чтобы наконец-то найти себя. Ты… не сможешь понять. Потому что у тебя – другая история.

– Так расскажи свою. Может, мне хватит ума, – улыбаюсь, хотя на душе – хоть вой, такая она сейчас разнесчастная.

Сашка вздыхает со всхлипами, вытирает слёзы с губ. Пьёт тёплый чай большими глотками. Давится, кашляет. Запихивает в рот блинчик. Жуёт. Вряд ли чувствует вкус. Она ест, чтобы насытиться. Ей хватает трёх блинчиков, чтобы её повело, как пьяную. Может, это и хорошо. На сытый желудок и разговоры легче текут.

Бабуля подливает нам чай. Сидит в стороне, у окошка. Табуретик у неё такой низенький. Вязания лишь в руках не хватает. Но бабасе явно не до этого. Ушки на макушке. Прислушивается. Вполне вероятно, эту историю она уже слышала. Хочется и её прижать да выпытать. Ведь она Сашку недолюбливала. А ведь приняла и спрятала. И никому не сказала. Наверное, знает, что сын Сашку ищет. И промолчала. Не позвонила.

– Ты не поверишь. Но я влюбилась в Ваню с первого взгляда, – у Сашки лицо сейчас такое… трогательное, и словно светится изнутри. – Ты, наверное, знаешь: я с Димкой встречалась. Вроде как любовь-морковь. Серьёзного ничего не было. Целовались несколько раз. Он мной увлечён был. Да и я вроде как тоже. Молодость. Энергии куча – из ушей прям. А тут его отец. И я поняла: пропала. Вот сразу. Лишь глянула на него. И решила: будет мой.

Бабася закашлялась. Глухо. То ли от неожиданности, то ли смешок скрывала.

– Вы считаете меня легкомысленной. Я знаю, – смотрит Сашка на бабулю. – Вы не могли принять меня, потому что я мелкая выскочка. Может, со стороны так и казалось. А Ваня для меня был как бог. Большой. Сильный. Серьёзный.

Почему не Димка? – спросите. Ведь он так на отца похож. Но ему не хватало вот именно этого – взрослости. Ума, наверное. А может, любовь не спрашивает. Вот они – похожие. Сейчас это ещё явственнее проступает. И в то же время такие разные. Их нельзя сравнивать. Вообще. Это не Ваня совратил меня, как многие считали и считают до сих пор.

Это я его соблазнила. Не знаю, откуда столько смелости и наглости у меня взялось. Терять как бы нечего было. До Димки у меня была первая любовь как бы. Мы вместе девственность потеряли. Ну, может, это тоже свою роль сыграло. Взяла и сбила с пути истинного. Ваня сопротивлялся, как мог. Но куда ему устоять…

Мне тогда казалось: он увидит. Поймёт. Я трону его сердце. И он тоже меня полюбит. Какое-то время так и казалось. Особенно вначале. Я словно в тумане каком-то жила. Ваньку родила – на крыльях летала. Но чуда как-то не случилось. Он всегда ко мне хорошо относился. Ответственный на все сто. Но точно так он мог заботиться о любой женщине, которая оказалась бы рядом. Я дурочка. Любовь не выиграть в рулетку. Она либо есть, её либо нет.

Варя

Она всю дорогу подпрыгивала от нетерпения. Отвыкла общественным транспортом ездить. А тут пересадки. Метро. Маршрутка.

– Долго ещё? Скорее! – подгоняла, словно это могло помочь. Выбивала каблучками дробь, куталась в шарф-снуд и без конца поправляла рыжие завитки, что падали ей на глаза.

Ей очень хотелось увидеть сына. И я её понимала. Предвкушала, как двое рыжих обрадуются и кинутся друг другу в объятья.

Но действительность поразила меня до слёз.

Ванька сидел в комнате и рубился в какую-то игру. Увлечённый, в наушниках, он не слышал, как мы вошли. Сашка встала на пороге комнаты и негромко позвала:

– Ваня…

И он услышал. А может, краем глаза увидел. Такую рыжую красотку вряд ли кто пропустит.

– Мама! – кричит Ванька и вскакивает, путается в проводах, чуть не падает. На ходу срывает наушники и вцепляется в Сашку мёртвой хваткой, словно боится, что она сейчас исчезнет.

– Ванька мой! – шмыгает носом Александра Николаевна и прижимает к себе сына. – Как же я по тебе соскучилась!

– Ты же больше не уйдёшь? – заглядывает ей в глаза Ваня.

– Без тебя – нет.

Они что-то восклицают, гладят друг друга по лицам, плачут, обнимаются, кружат по комнате, как два пьяных счастливых медведя. А я потихонечку ухожу на кухню – ставить чайник. Я здесь явно лишняя. Им нужно побыть вдвоём, поговорить.

– Илюш, – звоню я Драконову, не могу не поделиться радостью. – А я Сашку нашла!

На том конце молчание. Я уже подумала, что Илья оглох или забыл обо мне, а затем слышу приглушённое чертыхание и выдох:

– Охренеть! Как ты это сделала? У тебя точно дар или я даже не знаю что, – фантазирует Илья.

– Всё случайно, не выдумывай.

И я рассказываю ему, как коварна порой бабушка Драконова, когда пытается защитить семью.

– Ванька небось рад?

– Ты даже не представляешь, как. Я оттуда удрала, чтобы меня случайно волной их любви не снесло.

– Держись, моя Варежка! Скоро буду – помогу спастись от потопа.

Он отключается, а я понимаю, что самое главное ему сказать не успела. Но перезванивать не стала. Успеем ещё разобраться со всеми делами. Сейчас есть заботы поважнее.

– Пора ужинать, – зову их к столу. Они смотрят на меня, как два рыжих совёнка, которых случайно ослепил солнечный свет: хлопают глазами, таращатся на меня, словно я привидение, что посмело нарушить их покой.

– Успеете ещё и наговориться, и наобниматься, – включаю я строгую учительницу. – Никто и никуда вас не гонит. Так что времени у вас – вагон.

Сашка ест, как изголодавшаяся собака: быстро, жадно, не отрываясь от тарелки. Наверное, за много времени у неё аппетит появился. Даже Ванька не так метёт еду и поглядывает на мать с жалостью.

В какой-то момент она насыщается, останавливается. Смотрит в почти пустую тарелку и заливается краской стыда.

– Я… – запинается она и щёки её становятся пунцовыми. – Кажется, сто лет не ела. Как ушла из дома, словно кто кислород перерезал. Всё на автомате. Варя, ты прости меня, ладно? За всё.

Слова её, такие важные, не тешат моё самолюбие. Наоборот: я чувствую за неё гордость. Словно Сашка – моя ученица, достигшая самых больших высот.

– Я никогда не сердилась и не обижалась по-настоящему. Чувствовала: что-то не то. И жалела, что не смогла поговорить вовремя. Может, всё, что случилось, не произошло бы.

– Произошло бы рано или поздно, – вздыхая, прячет она глаза. – Слишком много недомолвок. Мы вроде бы с Иваном и разговаривали, но, видимо, каждый слышал, что хотел. Да и откровенности как таковой между нами не было никогда. А в последнее время совсем отдалились. Я ревновала. Следила. Пока не поняла, что это путь в никуда. Но пропасть уже разверзлась.

Она снова вздыхает, слёзы прорываются потоком и текут по щекам двумя дорожками. Ванька смотрит на неё беспомощно. Хмурит брови, но молчит.

– Мам, а у меня новая игрушка! – неожиданно срывается с места он. – Хочешь, покажу?

Он тянет её за руку, Сашка улыбается ему и встаёт.

– Давай, как раньше, вдвоём? Будем мочить монстров!

Вот же рыцарь. Он утешает её по-своему. Отвлекает. Лишь бы она не думала о грустном. Не печалилась.

– А давай! – соглашается Сашка, и глаза её сверкают азартом.

Я медленно выдыхаю и поглядываю на время. Бью тапочкой по полу. Нервничаю. А когда раздаётся звонок в дверь, взлетаю со стула как ракета.

Но это Илья приехал. Он видит мою растерянность и разочарование. Улыбка на его лице гаснет.

– Меня не ждали? Или что-то опять случилось?

– Ничего не случилось. То есть, пока не случилось, – затягиваю я его в квартиру, вцепившись обеими руками в куртку. – А у тебя ключи, между прочим, есть. Мог бы дверь и сам открыть.

– Ну вот ещё, – бубнит он обиженно. – Дом полон людей, а я – в замке ковыряйся? С какой стати? И вообще я голодный. И устал. А ты мне не рада.

– Да рада я, рада, – целую его в щёку и расстёгиваю молнию на куртке. – Раздевайся уже.

– А Сашка с Ванькой?.. – следит он за мной из-под ресниц и закрывает левый глаз. Вся его поза кричит, что мои слова восприняты буквально, и он готов хоть сейчас раздеться догола.

– В игрушку рубятся. А ты не обольщайся. Верхнюю одежду снимай. Руки мой.

Но Драконову не судьба была сегодня отведать моих разносолов. Раздаётся ещё один звонок в дверь, и я, расплываясь в многозначительной улыбке, с таким торжеством бегу в коридор, что Илья не на шутку встревожился.

– Добрый вечер, – переступает порог папа Драконов. Молодец, бабася! За что я её и люблю: сказала – сделает.

Я могла бы и сама его позвать, конечно. Наплести чего-нибудь. Но боялась себя выдать. Да и врать – не мой конёк. Обязательно спалилась бы на какой-то мелочи.

– Что-то случилось? – он хмур и не ждёт ничего хорошего. – Мама была так взволнована, что я бросил всё и поехал к вам. Что-то с Ваней? Не уследили? Он опять убежал?

– Нет. С Ваней всё хорошо, – беру я его за руку и вижу, как нервно взвивается Илья. Вот же глупый ревнивый ослик.

Я веду папу Драконова за собой. Завожу в комнату, где возбуждённо играют и переговариваются Ваня и Саша.

– Сашка… – чтобы увидеть такое лицо, стоило придумать эту авантюру. Там и мука, и радость, и досада. Неравнодушие и любовь. Теперь я точно знаю: он её любит. Иначе не смотрел бы с такой жадной тоской на рыжеволосую красавицу.

– Ваня… – Сашка поднимается стремительно. Закусывает губу. Прячет глаза. Не знает, куда себя деть.

– Папа! – бросает джойстик Ванька, но я ухитряюсь перехватить его и выдернуть из комнаты. Эти двое даже не заметили моего поползновения. Смотрят друг на друга так, что сожрали бы и не подавились.

Я захлопываю дверь и поворачиваю замок. Попались. Драконов-старший, видимо, понял: что-то не так. Я увидела, как дёрнулась ручка.

– Что происходит? Варвара!

От такого рёва дрожат стены, а более слабые духом падают на колени. Но мы уже привыкшие, закалённые. Нас подобным не пробьёшь!

– Извините, Иван Аркадьевич. Но пока вы не поговорите с женой по душам, я вас никуда не выпущу. И имейте в виду: двери у меня крепкие. Просто так не высадишь. И вообще: подумайте, а нужен ли вам ремонт в чужой квартире. А ещё у меня соседи нервные. Только что – полицию вызывают.

– Откройте дверь, – продолжает он дёргать ручку, и голос его становится зловещим. – Что за детский сад?

– Не открою. И вообще: нас никого нет дома. Учтите. Мы уходим. А вы не выйдете, пока не выясните всё раз и навсегда.

– Что, Драконов, даже поговорить со мной – кишка тонка? – подаёт голос ведьма Сашка. Насмешливо так, издевательски.

Я слышу, как они начинают ругаться. Что-то падает с глухим звуком. Надеюсь, это не бездыханное тело. Но судя по голосам – все живы.

– Варя… – Илья тоже потрясён. Да и Ванька смотрит на меня круглыми глазами.

– Драконов, ты вчера намекал на счёт к тебе переехать. Мол, у тебя места больше. Так вот: я согласна. Одеваемся и валим отсюда!

И я быстро выталкиваю обоих оторопевших братьев вон. До свидос. На корабле бунт, и нам пора отчаливать, пока идёт резня на палубе.

Илья

Варя умела заводить меня, как механическую игрушку, взвинчивать пружину до отказа и мило улыбаться. Я приревновал её к собственному отцу. И ведь повода она не давала, но все эти её многозначительные взгляды, туманность, какое-то пренебрежение ко мне, прекрасному, заставило почувствовать себя ущербным и ненужным.

Больше всего я боялся Сени. Почему-то на ум пришло, что явился сей сияющий рыцарь на белом коне и сходу очаровал мою Варьку. Поэтому она думает не обо мне и приходу моему не радуется.

Конечно, я дурак и осёл ревнивый. Но смириться с мыслью, что Варя может о ком-то ещё думать, не так-то и легко. И я понял: с этим нужно что-то делать. Как-то совладать. Варька у меня активная, добрая, инициативная. И на работе горит, и ценят её там. И дети за ней хвостом вьются. И Ванька претензии предъявляет.

И если я не остановлюсь, не спущу пар и не проветрю мозги, ревность и необоснованные обиды могут завести меня хрен знает куда. А если у нас ребёнок появится? Я что, буду и к малышу Варьку ревновать?

Ну, я и зверь. Ревнивая скотина. Тупой пещерный житель. Но так и тянет отгородить её от всего внешнего мира, закрыть в четырёх стенах и рычать, как собака над костью: «Моя!». Видимо, фамилия Драконовых нам не зря досталась. Что-то такое мерзко-собственническое я чувствовал в себе. И это угнетало, потому что раньше я за собой подобной жадности не замечал.

Правда, я никогда и не любил. Сравнивать свои ощущения тогда и сейчас – всё равно что попытаться найти общее между амёбой и человеком.

– Они друг друга не поубивают? – опасливо косится Ванька на дверь.

– Не поубивают, – уверенно заявляет Варежка. – До сих пор же не убили? Значит, и сегодня ничего страшного не случится. Они поговорят, как надо, и наладится.

Мне бы её уверенность. За тринадцать лет они не могли разобраться в семейных конфликтах и прийти хоть к какому-то знаменателю. А сейчас смогут?.. Скорее всего, Варя знает то, о чём мы с Ванькой и не догадываемся.

– Буянят что-то сильно, – продолжает сомневаться Ванька.

– Соскучились, – снова рубит Варя. – И вообще. У вас домина огромный. И то ты умудрялся подслушивать да подглядывать. А тут квартирка маленькая, а они, драконищи, огромные. Поэтому шума от них в три раза больше. Как от слона в посудной лавке.

Ванька ржёт, а Варя начинает нас выпихивать.

– Поехали, поехали отсюда. Нечего подслушивать. Пусть они разберутся, наорутся, поговорят. Помирятся. Деваться им некуда.

– Страшный ты человек, Варька, – говорю я уже в машине. – Замки у тебя на дверях стоят.

– Да это защёлка такая хитрая. Квартира у меня бабушкина. Раньше там кабинет бабулин был. Она не любила, когда ей мешают. Поэтому закрывалась. Видишь, пригодилось. Важно было заманить и захлопнуть ловушку.

Варежка сияет от счастья. Много ли человеку надо? Дать закрутить интригу. Да ещё в компании со старшей драконихой. Адская смесь.

– А мы надолго? – никак не угомонится Ванька. Я могу его понять: там его предки лаются. Как бы зубы друг другу не повыбивали. – Папка голодный, наверное. А мы их заперли.

– Спокойно, Драконов, – увещевает учительским тоном Варя, – никто ещё не умирал с голоду из-за одного разгрузочного дня. У тебя там тонна чипсов. Я видела, и не смей отрицать! Ты втихаря запасся вредной едой, хоть и знаешь, что я против этой гадости. Так что, если устанут ругаться, похрустят твоими стратегическими запасами.

– И сок там тоже есть, – успокаивается Ванька.

Я знаю, чего там нет – туалета. А это значит, что через несколько часов нам нужно будет вернуться. Но пока у меня хватает и других проблем. Я везу Варю в свою квартиру. Помнится, она уже раз была там. Правда, дальше коридора мы не попали. Но в этот раз я всё же надеюсь затащить свою девушку поглубже в пещеру дракона, как отвоёванный в тяжёлых битвах трофей.

– Надеюсь, Тинке в Испании хорошо, – кажется, Варежка думает о том же, что и я.

Я хмыкаю многозначительно.

– Я не просто надеюсь. Я уверен в этом. И, поверь: на моей территории уныло, грустно и пусто. Берлога ждёт руки настоящей хозяйки.

– Вот только не говори, Драконов, что ты собираешься использовать меня в качестве домработницы! – поджимает оскорблённо губы Варежка.

– Варя, ты такая глупая бываешь временами, – вздыхает на заднем сиденье Ванька.

Варя?! А впрочем… если всё пойдёт, как надо (а я всё же самонадеянно надеюсь, что я победю… побежду… тьфу! Одержу победу!), она станет ему сестрой. Но наедине я всё же ему настучу по шишке: пусть только попробует в школе козырнуть близким знакомством с классной руководительницей, я ему руки с ногами местами поменяю.

Мы с Варей переглядываемся и начинаем хохотать.

– У вас у обоих винтиков в головах не хватает, – сопит сзади мой младший брат. – Не буду никогда больше влюбляться!

– Это ещё почему? – спрашивает сквозь смех моя Варенька.

– Потому что влюблённые тупеют.

Может, он и прав, конечно. Но мне сейчас абсолютно плевать, в каком месте мои мозги. Мне даже Ваньку треснуть не хочется за то, что умничает. Он, когда вырастет, обязательно поймёт, что влюблённым быть – это здорово! Это в кайф! И это куда круче самой запредельной скорости!

Варя

Илья волновался. Так волнуются ученики, когда к доске выходят. Особенно, когда в классе «зрители»: завуч пришёл или директор посетил.

Я вижу, как он украдкой вытирает потные ладони о джинсы.

– Ну, вот. Моя берлога. Строго не судить. Обычная обитель холостяка.

Обычного, конечно, в этой квартире ничего нет. Сплошной авангард. Стены серебристо-чёрные – абстрактный кубизм в действии. Двери разъезжаются, как в лифте. И вообще дом его напоминает помесь вокзала с вагоном экстра-класса и космическим кораблём.

– Чёрные потолки – это, конечно, жесть.

– Тёмно-синие с мириадами звёзд. А ночью здесь можно изучать карту звёздного неба. Я светодиоды провёл. Трудился не знаю сколько.

Попалась. С моим зрением сразу понять разницу между тёмно-синим и чёрным невозможно. А уж чтоб звёзды увидеть, нужно было приглядываться. Но они есть – я уверена.

– Тебе не нравится? – Илья огорчён, наверное, что я не спешу восторгаться.

Необычно – да. Но я вдруг понимаю: комфортно. Немного привыкнуть к тёмным тонам – и совсем будет хорошо.

– У тебя тут здорово, – говорю искренне. – Больше на корабль похоже, чем на жильё. Так и чувствую себя юнгой или молодым стажёром в космосе.

– Ой, подумаешь, – ревнует Ванька. – У Илюхи всё преимущество – в железяках да компьютеризации. Тут столько всего напихано – отпад. А так – нора сумасшедшего гения. Так мама эту квартиру называет. Она раз за мной заехала, сказала, долго в себя прийти не могла. Мол, это не жильё, а лаборатория. Тут одни механизмы, а жизни не хватает.

– Да всего тут хватает, – щёлкает Илья Ваньку по носу, и они начинают шутливо драться. Кто из них больше ребёнок – это ещё угадать надо.

Они долго ещё возятся, а потом Ванька, наверное, от волнений и усталости падает как подкошенный и засыпает в девять. Он вообще поспать любит. И спит крепко, как богатырь – добудиться сложно.

– Поехали родителей вызволять? – вздыхает тяжело Илья. Глаза у него жадные-жадные, и руки на месте ему не удержать: так и норовит прикоснуться, волосы поправить, по плечу погладить, в ушко чмокнуть.

От него, такого быстрого и активного – головокружение. Я уже даже не отбиваюсь, куда мне. Он успевает в десять раз больше. Но его стремительность не утомляет. А наоборот: заводит, даёт сил, согревает. Я плыву от него. И, кажется, это уже хронически.

– Поехали, – а то я тоже переживаю. Буйные чересчур, Ванька прав.

– Ты не поверишь, – ржёт Илья, – я больше волнуюсь, что там туалета нет, а мы их заперли. Мало ли что.

– Ой, а я и не подумала, – сразу заторопилась я. – Быстрее тогда.

– Быстрее? – хмыкает Илюха и снова закрывает один глаз. Я вот эту его манеру – голову к плечу склонять и один глаз закрывать – обожаю. – Ты же сдашься, Варежка. Будешь пищать: «медленнее!».

Меня вот такими подначками не достать.

– Это будет потом. А сейчас – быстрее.

Илья, правда, не стал развивать запредельную скорость. Жалеет меня, наверное. Я смотрю на его профиль. Чёлка на глаза. Бритый висок. Брови хочется погладить. Прямой нос, губы выпуклые и твёрдые. Хочется пальцами проверить, так ли это. Кажется, я от него заразилась болезнью – без конца прикасаться и ощущать его рядом. Как всё быстро, как стремительно-то… И есть ли у меня время очухаться и подумать – вопрос из вопросов.

– У меня таблетки противозачаточные пропали, – кошусь я на его чеканный профиль.

Чуть шевельнулись брови и дрогнули губы. Какой реакции я жду? Что он признается? Или разозлится?

– М-да? – мурмуркает он под нос, и я понимаю, что Нинке надо отдать приз. Он не удивлён. И не поражён. И ругаться не собирается. Видимо, его рук дело. Но нужно проверить. Чтоб наверняка.

– Ага. Ты случайно не знаешь, куда они делись?

– Э-э-э… – сама сосредоточенность. Он всем видом даёт понять: не мешай, я веду машину, не видишь, что ли?

– Утонули в унитазе? Или отправились в мусорное ведро? – не свожу с него глаз.

Илья резко тормозит и поворачивает ко мне лицо.

– Отправились полетать через форточку.

Логично. У любителя скорости такие методы – отражение их характера.

– Подышать свежим воздухом, значит.

– Погулять и не вернуться, пока у нас малыш не родится.

– А меня спросить не нужно? – если это возражение, то какое-то слабое получается, не убедительное. Я пискнула. Как придушенная мышь. Аж самой противно стало.

– Мы с малышом посоветовались и решили, что сделаем нашей мамочке сюрприз. И она будет рада, когда поймёт, что нас уже трое. Ведь мамочка наша не купила новые таблетки. Значит, она нас любит и не хочет скучных стандартов. Ей нравятся неожиданности.

У него такое серьёзное лицо. И взгляд напряжённый. Кажется, он волнуется.

– Гад, – это капитуляция, и он это прекрасно понимает. Лезет обниматься.

– Надеюсь, любимый гад? – жарко шепчет в ухо.

– Любимый… – окончательно поднимаю лапки кверху.

– Ну, наконец-то, – судорожно выдыхает Илья и лезет целоваться. – Я уже думал, не дождусь. Люблю тебя не могу. С ума схожу. К папке ревную, моя самая драгоценная в мире училка.

– Я тебя тоже люблю, мой самый лучший во всей Вселенной хулиганище.

– Драконище, – целует он моё лицо.– А ты моя драконица.

Мы еле расцепились. Красные, возбуждённо дышащие.

Илья падает головой на руль.

– Щас. Я соберусь. Там мамка и папка без туалета сидят. Мы едем их спасать. Щас.

Я хохочу, сползая по сиденью. Хорошо, что мобильник у меня не в руках, а то опять бы разбила.

Илья

Утром оказалось, что никакого ребёнка нет. Увы. Варька, кажется, огорчилась. И от этого у меня настроение резко поднялось. Подумаешь! Что не получилось в первый раз, обязательно получится во второй. Главное, забить ей голову, чтобы о таблетках и думать не смела.

– Варь, это отличная новость! – значит будешь ослепительно красива в белом платье. И все оценят твои достоинства: талию там тонкую. И прочее. И будут мне завидовать со страшной силой.

– Это официальное предложение? – она бледненькая. И животик у неё болит. И я уже сгонял за сладостями с утра пораньше.

– В десятый раз, между прочим. Но если надо, я каждый день буду становиться на колени и просить твоей руки. Пока не согласишься. А пока – поднимайся. Мне на работу, тебе на работу. Ваньку тут бросить нельзя – он с ума сойдёт. Сейчас будем звонить папке с мамкой, узнавать, пришли ли они там в себя. Короче, дел невпроворот. Поднимайся, Драконова, нам нельзя опаздывать.

Папка на звонок отвечает сразу. Не удивительно: старый дракон всегда встаёт ни свет ни заря. Тем более, они там выспались небось. Уснули рано.

– Мы сами Ваню заберём. Домой. Ключ оставь, квартиру мы закроем. И… спасибо, сын. И Варе спасибо.

Голос у него отмороженный, как всегда. Но прорывается в нём искренняя благодарность.

– Надеюсь, вы разводиться передумали? – уточняю на всякий случай.

– Передумали. А точнее, никто и не собирался.

А, ну да, ну да. Это даже ещё круче, чем я мог бы и подумать.

– Вань! – бужу я мелкого террориста. Ванька сразу же открывает глаза.

– Папа? Мама? – бормочет он, вскакивая.

– Да всё хорошо с твоими предками. Приедут, тебя заберут. Разводиться и не собирались, оказывается. Так, побегали друг от друга – и порядок. Дверь им откроешь. Ключи – вот. И чтоб без фокусов! А мы с Варей на работу поехали.

Ванька сияет, кивает, козлом скачет по комнате в одних трусах. Здоровый чёрт. Тянется вверх, как трава после дождя. Правильно Варька говорит: подросток уже почти.

– Варя! – кидается он к моей любимой девушке и обнимает её. Варежка целует его в рыжую макушку. Ну, вот. А то «Барби – дура, Барби – дура». Надеюсь, с правописанием у нас скоро тоже будет полный порядок. По крайней мере, в школе на мою жену теперь никто косо не глянет. А если глянет – пожалеет. Если что, Ванька – настоящий Драконов. А мы своё защищаем до последнего дыхания!

– Всё хорошо, мой мальчик, всё хорошо, – бормочет моя училка. Мне жаль разрушать их идиллию, но время играет против нас.

– Всё, Вань. Нам пора. Еда в холодильнике, родители скоро будут, я надеюсь. А мы на работу.

Мы обмениваемся шутливой вознёй, и мы с Варей уходим.

Отец звонит, когда мы подъезжаем к школе.

– Да понял я, понял! – прерываю я отцовские наставления и нажимаю на «отбой». Вздыхаю.

– Что-то случилось? – волнуется Варя.

– Нет. Всё хорошо. Просто папа, как всегда, включил жёсткого диктатора. Вечером нас приглашают в гости. Знаю: тебе бы поваляться в постельке, но это не тот случай, когда мы можем безнаказанно проигнорировать приказ высшего начальства.

– Ну, я не смертельно больна, – у Вари вспыхивают щёки. – И как раз вечером нам абсолютно нечем заняться. Так что поездка в логово дракона будет как раз кстати.

Я даже обижаться на неё не хочу. Подумаешь. Нечем заняться. Я бы нашёл. И доказал, что секс, конечно, хорошо, но жизнь и без секса продолжается в самых лучших её традициях. Всё же роль секс-тренажёра меня угнетает. Где взялась на мою голову её деятельная подруга Нинка? Вот прилепила же обозначеньице. Так и до комплексов неполноценности недалеко. Но тут главное виду не показывать. А ещё лучше – доказывать справедливость не словами да обидами, а делами.

– Хорошо, – киваю, высаживая её из машины. Как положено: обегаю, открываю дверцу, подаю руку. А она выходит настоящей королевой – выплывает. Щеки розовые, глаза блестят. И походка у неё – закачаешься. Смотрю ей вслед, пока она не скрывается за дверью гимназии. Я люблю её. Боже, как же я её люблю!

Не знаю, как пережил этот день. Точнее, нормально пережил: работал, как всегда, но мысли так и крутились вокруг Сашки с отцом, Варежки и Ваньки. И это тоже было новым: раньше я как-то не задумывался о членах своего семейства. Обиды, боль, непонимание. У меня только и света в окошке была, что бабуля Ася. А теперь… теперь у меня есть семья. Большая такая неспокойная семейка. И пусть мы не ангелы вовсе, а драконы драконистые, но зато все свои, родные.

В обеденный перерыв я позвонил Варе, чтобы услышать её голос. Нёс чушь и наслаждался. Слушал её смех и дал слово, что на выходных мы поедем к Помпону с его Помпонихой Нинкой. Варя сказала, чтобы я её так не называл. Ну, между собой же можно? Правда, она больше на сельдь иваси после нереста похожа, но кто отменял ассоциативные ряды? Креативное мышление?

Под конец рабочего дня у меня зазвонил телефон. Кто говорит? Слон. Точнее, уже Дракон.

– Ты не знаешь, что там случилось? – спрашивает мой старший брат Дима, и я мысленно потираю руки: йесс, сия участь и его не миновала. – Отец приказал явиться к семи на ужин вместе с Никой.

– А ты боишься, что её растрясёт? – брякнул я и на пальцах посчитал месяцы. Там вполне ещё животик может быть не виден.

– Ника сама кого хочешь растрясёт, – хмыкает Димка. – Она каждый день танцует и говорит, что будет танцевать, даже когда превратится в пуховую подушку.

– Не превратится, – улыбаюсь я, – она будет милой пузатенькой драконихой.

– Ты опять за старое? – рыкнул мой брат, а у меня внутри ничего не шевельнулось.

– Вот теперь можешь спать спокойно, – сообщаю я Димке торжественно, – я влюбился и женюсь.

– Неужели мы все дожили до этого знаменательного дня? – язвит брат, но меня его уколы вообще не задевают. – И кто эта несчастная?

– За меня выходит замуж самая прекрасная и замечательная девушка Варя, – хвастаюсь я безбожно и грудь колесом выпячиваю.

– Нужно рассказать девушке Варе, какой ты оболтус и раздолбай, – незлобно ворчит брателло.

– Она знает, – вздыхаю радостно.

– Тогда я тебя поздравляю. Значит, это любовь. Только влюблённые женщины способны прощать нам и особенности мерзких характеров, и недостаток ума или мышечной массы.

– Спасибо, брат! Ты всегда знаешь, как меня утешить! – кланяюсь я в пол с телефоном в руках. Жаль, он этого не видит.

После этого звонка день побежал вперёд довольно бодро – я даже не заметил, как рабочий день закончился. Телефон звонит уже в машине. В этот раз Варя.

– Я у бабули Аси, – сообщает мне она. Приезжай за нами, пожалуйста.

За нами? Это что-то новое. Старая дракониха решила посетить наконец-то логово старшего сына? Помнится, она в сердцах кричала, что ноги её не будет в его жилищах, пока там обитает мелкая выскочка Сашка. Видимо, Александра нашла-таки правильный подход к сердцу бабаси. Там что крепость: враг не пройдёт никогда.

И с этого момента вечер перестал быть томным. Впрочем, он таким и не был: судя по всему, папуля под крышей дома своего собирает весь семейный бомонд. Интересно: Тинка с Серёженькой тоже притарахтят? Хотелось бы на них полюбоваться.

Варя

– Я хорошо выгляжу? – в сотый раз спрашивает меня бабася и без конца оглаживает идеально сидящее на ней платье. Я снова уверяю, что она прекрасна, но бабуля тут же забывает, уходит в себя и собственные переживания и через пять минут снова задаёт один и тот же вопрос. Она меня не раздражает. Умиляет.

Она не похожа на мою строгую сухую ба, что любила меня беззаветно, но редко показывала чувства. Но в Анастасию Александровну нельзя не влюбиться. От неё идёт такое тепло, что хочется обнимать её и умиляться.

Стильная, можно сказать, современная. И причёска у неё не как у старушек. Это Леди высшей пробы. И дело даже не в её статусе или происхождении. Это что-то такое естественное, не наносное. С этим либо рождаются, либо душа выходит наружу и облагораживает даже самую простую породу.

Для меня очень сильно, что она признала Сашку, несмотря на свою многолетнюю неприязнь.

– Она любит его. Очень веский аргумент для меня, – признаётся бабася со вздохом. – Иван не подарок. И никогда им не был. Все эти властные замашки достались им от мужа моего, царство ему небесное. И проявляются почти во всех мужчинах Драконовых. А у нас, к сожалению, одни мальчишки. Что Иван, что Александр, сыновья мои, – две жестковатые подошвы. Но я всё равно люблю их и желаю счастья. Они – мои. Как и Димка, Илюша, Ваня-меньший, Серёженька и Аркаша.

Она так любовно перечисляет всех своих «мальчиков», что у меня слёзы на глаза наворачиваются.

– Иван слишком рано женился в первый раз. Любовь там сумасшедшая была. Но, видимо, разность характеров сказалась – не удержались на плаву. Ирина не выдержала его напора, а он – её сдержанности. Она неплохая девочка. Слабая лишь. Про таких говорят: кишка тонка. Именно тот случай. Безвольная курица, да позволительно мне так сказать. Это я настояла, чтобы Илюша остался со мной. А она и не возражала. Попробовал бы кто у меня сыновей отобрать! – бабуля потрясает сжатым кулаком. – Я бы всех со своего пути смела!

Ирина. Я впервые слышу имя матери Ильи. Кто она, эта мифическая женщина, о которой он и не вспоминает? Кукушка, что легко рассталась с детьми? Или всё же женщина, что не сумела сопротивляться обстоятельствам?

– Потом точно так она отдала и Диму. Это Иван настоял. Хотя мальчики думают по-другому. Для неё мужчина нашёлся. Не всю же жизнь в девках – молодая, интересная. Забеременела. Вот Иван и надавил. Димку выдернул. В другую школу пристроил. И судьбу свою нежданно нашёл. Сашку эту, рыжую бестию.

Бабуля рассказывает историю их семейства неспешно, а я прислушиваюсь к её словам жадно. Илья мне ничего подобного не поведает, хотя бы потому, что и сам всего этого не знает.

– Он же Ирине и приказал, чтобы та к мальчишкам не лезла со своей любовью. То есть не то, чтобы совсем не разрешал видеться, но настаивал, чтобы это случалось пореже. И она слушалась его. Да и слушается. Насколько я знаю, он поддерживает её материально до сих пор. Девочку учиться пристроил в хорошую школу. Там трагедия… Муж у Ирины погиб недавно. Хороший мужчина был. Подходящий. Для неё.

– А вы общались с ней? – вырывается невольно.

– Почему общалась? Я и сейчас… часто созваниваемся. Не держу зла. Мне кажется, мы тогда неправильно поступили. Я виноватой себя чувствую.

– Может, и Диме с Ильёй надо всё это рассказать? – мучает меня вся эта история.

– Может, и надо, – соглашается бабася. – Старая я стала. Совесть. Вижу по-другому немного всю ситуацию. Подумаю, как изложить-то… Тяжело это, знаешь ли, в ошибках своих каяться да исправлять то, что много лет назад перекорёжено.

Я её понимаю. А ещё я понимаю, что ни за что не выйду за Илюху замуж раньше, чем он не познакомится заново со своей мамой.

Он врывается в квартиру, как вихрь. Возбуждённый, пахнущий морозом. Счастливый. Я читаю счастье по глазам, по жестам. Он мой. Самый-самый. Как я раньше жила без него?

Не стесняясь бабаси, он обнимает меня и целует. Прижимает к себе, жадно втягивает воздух, зарываясь в мои волосы.

Бабуля демонстративно кашляет. Я краснею и прячу лицо у него на груди.

– Продолжайте, продолжайте, – машет рукой нам она. – Я только хотела сказать, Илья, что в таком виде на званый ужин не приходят.

– Чем тебе мой вид нехорош? – недоумённо оглядывает он себя.

– Илья! – у бабули такой голос, что нужно слушаться. Но моему хулигану не привыкать к постоянным одёргиваниям.

– Ну, как-то я не подумал, – чешет он в затылке. – Джинсы не подойдут, да? Всегда нормально было. Там же не королевская аудиенция, в конце концов. Все свои.

– Вот хоть раз человеком и явись. Чтоб всех поразить. Тут костюмчик я приготовила. Будь хорошим мальчиком.

Мой плохой мальчик бубнит, возмущается, фыркает, скептически оглядывает костюм, серо-голубую рубашку и галстук.

– Там же все разрыв миокарда получат. Ба, ну ты чё?

Он беспомощно оглядывается на меня, но я лишь поднимаю руки вверх. Во-первых, не с моей весовой категорией тягаться с опытным бойцом – бабасей. Во-вторых, мне жутко хочется увидеть своего Драконова в новой ипостаси. Каков он будет, если сменит привычную шкуру на парадную?

– Хорош! – любовно поглаживает лацканы пиджака бабуля.

Он и впрямь хорош. На такой фигуре костюм смотрится естественно. Широкие плечи, тонкая талия. Узкие бёдра. Даже причёска с бритыми висками ничуть не портит торжественный образ.

– Ты самый лучший! – искренне заверяю я Илью, и он успокаивается.

– Да? Ну и ладно. Один вечер я как-нибудь выдержу. Только ради вас, мои самые дорогие и любимые женщины! – официально заявляет он, обнимая нас с бабулей.

И мы выдвигаемся.

– Не гони! Смотри по сторонам! Будь серьёзнее! – командует ба, и мой Драконов, вздыхая, везёт нас, как фарфоровых кукол: почти медленно, останавливаясь на всех светофорах, без всяких резких торможений и выкрутасов.

– Я справился? – спрашивает он, когда подаёт руку и помогает бабуле выбраться из авто.

– Пять баллов, внук! – хвалит его бабушка Ася, и мы наконец-то входим в дом старшего Драконова.

К нам сразу же кидается счастливый Ванька. Рыжие вихры торчат во все стороны. Он тоже в костюме, но лицо у него такое радостное, что сердце у меня растекается в груди горячей лавой.

– Ну, где же вы? Все уже собрались, вас только ждём!

– Ну, вот они мы, – Илья, как всегда, устраивает с Ванькой мелкую потасовку.

Вот так шумно и радостно мы вваливаемся в столовую. Там и впрямь все Драконовы собрались. Ну, почти все. Тинки и Сергея не хватает, как по мне. Зато Дима сегодня не один, и я с любопытством рассматриваю его любимую жену. Она совсем на Тинку не похожа. Вот и скажи, что сёстры.

А ещё… а ещё за столом такой экземпляр, что я задыхаюсь от восторга. Шикарный красавец. Мегакрутой и элитный. У него тёмно-серые драконовские глаза. Только у моего Илюши светлее, почти голубые, да у Ваньки – карие, как у Сашки.

– Что, в зобу дыханье спёрло? – толкает меня локтём в бок мой Драконьеро. Вот же ревнивец мой любимый! – Позволь, я тебя познакомлю. Это Ника, сестра Валентины и любимая жена моего старшего брата Дмитрия. А это мой двоюродный брат Аркадий, брат Серёженьки по отцу.

– Приятно познакомиться, – берёт этот альфа-самец меня за руку и целует в тыльную сторону ладони. Горячие губы. А ещё у него ресницы тёмные, загнутые. Умереть не встать.

Он рассматривает меня. Обволакивает взглядом. И я словно кролик перед удавом. Замерла, не в силах оторваться от созерцания.

– Ну, раз все в сборе, – раздаётся из другой галактики голос папы Драконова, – присаживаемся за стол. Прошу.

Аркадий нехотя отпускает мою руку. Я слышу, как слишком громко Илья отодвигает мой стул. Вот зараза. Кажется, первая семейная ссора предстоит мне ещё задолго до свадьбы. Ну, ладно. Переживу как-нибудь. Но, согласитесь: как можно не любоваться на красоту природы или чудо света? Вот точно так же, нельзя было не восхищаться Аркадием Драконовым. Великолепный элитный экземпляр. Как жаль, что он гей.

Илья

Я злюсь. Варька реально залипла на Аркашу. И нужно ж было папуле позвать этого прохвоста именно сегодня!

В общем, реакция её мне понятна: он у нас самый красивый. Прям картинка заглядеться. Я вижу, какие она на него взгляды бросает. Нужно во что бы то ни стало поддержать легенду, что он у нас нетрадиционал. Я в это не верю, но лучше перестраховаться. А то, глядишь, уведёт у меня невесту, считай, из-под носа. И свадьбу, свадьбу скорее, пока не опомнилась и не передумала!

Папка что-то там распинается, и я пытаюсь сосредоточиться.

– Я хотел бы, чтобы сегодня собралась вся семья за этим столом. Жаль, что не удалось. Но я всё же не теряю надежды, что однажды мы сможем объединиться и стать настоящей дружной семьёй.

Ему бы речи толкать с высокой трибуны. Ну, это его как раз. Он у нас Великий Босс. Умеет.

– Нет ни одного человека, который бы не делал ошибок. Я не исключение. Поэтому именно сегодня хочу попросить у всех прощения. За обиды, за неумение находить компромиссы. За жёсткость.

Обещать, что исправлюсь и изменюсь, не буду. Я останусь всё таким же неудобным и противным, властным и авторитарным. Но хочу, чтоб вы знали: я всех вас люблю. И взрослых, и не очень.

Последние годы я стремился нас объединить. Не потому что это прихоть или лицо перед обществом, нет. Потому что семья – это самое ценное, что может быть у человека. Жаль, что я не пришёл к таким мыслям много лет назад. Может, сделал бы меньше ошибок, меньше наломал дров. И я верю, что однажды мы соберёмся в полном составе. Не принудительно, а потому что каждый из нас почувствует потребность быть рядом с самыми родными и близкими людьми.

Иногда очень тяжело проговорить самые нужные и важные вещи. И было бы неплохо, если бы мы иногда выговаривались. Делились проблемами. Учились друг другу доверять.

Он вздохнул, и я понял: ему тяжело далась эта помпезная, немного корявая речь. Но отец произнёс её искренне, и все это почувствовали, хоть и сидели немного растерянные и оглушённые.

– Я горжусь тобой, сынок, – разорвала тишину бабуля Ася. – Ты наконец-то вырос и понял, что семья – это ещё и ответственность. И собственный пример, между прочим, не лишний, – бросила она орлиный взор на Сашку, что сияла, светилась, как неоновая вывеска, и все это видели.

Папка улыбнулся счастливо и тоже вперил огненный взгляд на свою жену. По рядам семейки слоновьими шагами пробежался ропот, и после этого напряжение спало, сдулось навеки. За столом заговорили, послышался смех.

– Боже, как он хорош, – пробормотала Варежка, и я уже приготовился начистить Аркашке морду. Но она смотрела не на блистательного братца, а на папку Драконова.

Я всё равно её ревную. Ко всем, кто для неё хорош. И хочется быть таким же. Для неё. Исключительным. Самым-самым. Нужным всегда, каждый день и каждую ночь.

Это был полосатый вечер. Вскоре все плюнули на этикет и перебрались поближе друг к другу. У нас было слишком мало общих воспоминаний – все мы росли в разных семьях, а поэтому почти не знали друг друга. Больше со стороны да не с совсем хорошей стороны.

Сашка держалась особняком. Как выдернутый из стены гвоздь. И моя добрая Варежка, можно сказать, насильно притянула её в «женский круг» – к бабульке и Нике. У Сашки с Никой особая «любовь». Если говорить честно, Сашка всем насолила и перца в задницу подсыпала, но лёгкое вино и доброжелательность творят чудеса.

– Я как будто взрослею, – расплакалась мать Драконов. – Всё время будто в стране Кривых Зеркал жила. Жизни толком не знала. Ваня опекал меня, лелеял, берёг. И… получилось, что получилось. Ещё немного – и я осталась бы у разбитого корыта.

Бабуля гладит её по плечу, успокаивая.

– Я тогда чушь спорола, – кается она перед Никой. – Думала, Ваня опять надавил, заставляет Димку жениться против воли. Ведь уже один раз такое случилось. И ничего хорошего из того брака не вышло. Вот я и решила помочь. Не разобравшись. Ведь Димка мне друг, школьный товарищ, можно сказать. Подумала: помогу ему женитьбы избежать. Я всё время думала и мучилась, что меня не любят. Что Иван женился на мне… даже не знаю, почему. Может, потому что я наглая и бессовестная тогда была. Охмурила его, окрутила. Завлекла. Всё время на этом играла – на… плотском влечении…

Ей тяжело выговариваться. Она плачет и глотает слова, пытается выплеснуть из себя боль и тёмные бурлящие страсти, что терзали её и до конца не ушли.

– Не разводи сырость, – машет рукой Ника. – Всё забыто давно. Нам бы сейчас кружок драконих организовать. А то они у нас буйные да властные. Так тяжело иногда тормозной колодкой работать.

Она мне когда-то очень нравилась. А сейчас я счастлив, что Димка увёл у меня Нику. Да кому я лгу: это Ника точно знала, кто из нас двоих ей по душе. А ещё больше я радуюсь тому, что Тинку умыкнул Серёженька. Вот как появится, спасибо ему скажу огромное. Даже в ноги покланяюсь, с меня не убудет. И жаль, что их сейчас с нами нет. Могли бы и прилететь. Испания не край земли, между прочим.

– Нельзя их на минуту оставить – сразу принимаются то плакать, то планы по завоеванию мира строить, – пристраивается рядом со мной Димка. Они о чём-то с отцом спорили. Сейчас папка в оборот Аркашу взял. Что-то разговор у них серьёзный, но тихий, в общем шуме не разобрать. Дядя Саша тоже не явился. Выше его достоинства. Будет потом рвать и метать, что папка Аркадия привечал. У них это вечная конфронтация. То Сержа отец пригрел, сейчас вот – младшего дракона в семью втягивает. А он, я смотрю, и не против. Хотя тоже буян ещё тот. Мы с ним пересекались не раз. Дружбы лишь особой не водили, хоть и родные почти.

– Раз ваш отец такой добрый, – вздыхает Варежка, – может, и с матерью бы вы своей встретились и поговорили. Бабуля Ася говорит, он ей запрещал с вами видеться.

Это для меня новость. Прям скажем – кирпичом по голове. А Димка саркастично хмыкает.

– Ты бы меньше бабулю слушала, Варь. Не хочу сказать ничего плохого, конечно. Но я жил с ней до семнадцати лет. И в образ несчастной обиженной матери она вряд ли вписывается. Чушь, поверь. Не отец настоял, а она меня ему как переходящее знамя впихнула. Не до меня ей стало. Я всегда Илье завидовал.

– А я тебе, – признаюсь с болью, что никак не хочет уходить из моего сердца. – Всё время думал о несправедливости. Что я не знал матери почти. Я помню каждый её приход. До сих пор храню все её подарки. Ну, почти все. Какие-то машинки разломал, пока был маленьким.

– Их отец покупал, – откровенничает брателло. – Подарки. Всё очень неоднозначно, – начинает нагонять тумана он, и я понимаю, что Дима не договаривает. – На самом деле, нет проблем. Вообще. Мы взрослые и самодостаточные. И давно никто не мешает нам встретиться с матерью. Но ни ты, ни я этого не сделали. Так что…

Я его понимаю. Преград нет. Есть лишь наши с ним обиды и тараканы. Два здоровых лба уже давно бы при желании нашли и время, и способ хотя бы поговорить с ней. Но ни Дима, ни я до сих пор не сделали это.

Я ловлю Варин взволнованный взгляд. Решено. Будем знакомиться с матерью заново. А то свадьба вот-вот, а я не помню, как мать и выглядит.

Варя

– Они все такие милые, – делюсь впечатлениями, как только мы садимся в машину. Бабася на радостях решила потусить и осталась.

– Нужно навёрстывать упущенное, – заявила она. – Тем более, дети настаивают, а я, дура старая, впервые в этом доме. Сын старался, семейное гнездо обустраивал. В общем, без меня. С детьми побуду, с внуком пообщаюсь по-человечески. А то эти редкие встречи – ни уму, ни сердцу.

– Да-да, очень милые. Особенно Аркаша, – бурчит мой драконовский Отелло. – Ты в нём дырку протёрла глазами. Да и он не отставал. Учти: он слишком молод для тебя. Ему всего двадцать три. К тому же – гей. Не забывай.

– С тобой забудешь. По-моему, чушь всё это. Способ отца своего позлить зачем-то. Может, ему жизненно необходимо было вырваться. Скинул свой груз на Сергея, и рад до визгу.

– Вот только не начинай, – пыхтит Илья, и я целую его в щёку, глажу по плечу, успокаивая.

– Всё, я закончила петь дифирамбы твоим родственникам. Ты у меня самый лучший, Илюш.

– А с родителями познакомишь? – косится он настороженно.

– Познакомлю. Выберемся, нагрянем на выходных. Ты же знаешь: они в другом городе живут. Думаю, мама будет тебе рада. Они Виктора недолюбливали. Не нравился он родителям моим.

– А я понравлюсь? – беспокоится Драконов.

– Надо постараться, ты же понимаешь. Но я обязательно подскажу, чем очаровать маму и сразить папу.

– Значит, решено: на выходных едем, – в Илье столько решительности, что мне его жаль.

– Не на этих выходных. У нас встреча с Нинкой и Лёней.

– Вот чёрт! – бьёт он себя по лбу. – Точно!

Он не просит изменить планы. Но по лицу вижу: расстроен. А кому сейчас легко? Надо привыкать к тому, что не всё и сразу. И вообще. Я ещё и подумать должна. А то от его напора сносит в сторону, нет возможности очухаться.

У меня есть немного времени, и мне надо решить все важные стратегические для меня задачи. Покупать или не покупать противозачаточные таблетки? Жить или не жить с Ильёй вместе? Подавать заявление в ЗАГС или повременить? Присмотреться?

Я не привыкла с лёгкостью отмахиваться от столь важных вопросов. И все эти моменты я должна прокрутить в голове сама. А то Илья быстренько всё решит без моего участия. А это неправильно.

– К тебе или ко мне? – вытягивает он меня из раздумий.

– Ко мне, конечно. Там Карамелька.

– Опять забыл! – сердится Илья и чертыхается в сердцах.

Я благоразумно молчу. Он нервничает. И нет смысла его сейчас цеплять и воспитывать. Обо всём можно поговорить и дома, в спокойной обстановке. А когда он вот так гонит машину, то лучше не каркать под руку.

– Как хорошо дома! – вздыхает Илья, переодеваясь. – И костюм меня душит. И галстук. Всё раздражает.

– И не понятно, у кого из нас критические дни, – вставляю пять копеек. Драконов замирает и начинает ржать.

– Варь, я тебя люблю! Правда! Убила одной фразой. Мне стыдно. Это всё из-за Аркашки. А ещё разговоры эти о матери. Подарки не от неё. Она что, у нас совсем конченная?

– Я не знаю, – вздыхаю. – Бабася о ней хорошо отзывалась. Говорила, что она неплохая, но слабая. Бесхарактерная, что ли. Узнать бы, в чём это выражается. И Дима как-то странно о ней отозвался.

– Не встретишься – не узнаешь. Ладно. Разберёмся. Лучше всего собственное мнение иметь, чем слушать кого-то. Такое могут наговорить – в голове не уложится. Только это. Ты не обидишься? Я хочу с ней сам вначале. Встретиться.

– Конечно, не обижусь, – вздыхаю, обнимая его. Он расслабляется в моих руках. Дышит лишь громко и тяжело. Видимо, бурлит в нём ещё остаток сегодняшнего вечера.

– Всё будет хорошо, – обещаю ему, и он верит мне, я это чувствую.

– Ёпсель-дропсель! – жарко шепчет Нинка прямо мне в ухо. – Ты посмотри: они нашли друг друга!

Как и обещали, мы с Ильёй в субботу завалились в дом к Миргородским. Я приготовила пиццу в неимоверных количествах, Нинка с Помпоном запаслись пивом.

Крики. Вопли. Суета. Трое детишек – это вам не фунт изюма. Илья поначалу аж растерялся. А потом адаптировался. Он вообще с детьми легко общий язык находит. И вот сидят они сейчас с Помпоном, беседуют. У Лёньки на коленях Артём крутится, а мой Драконов качает на длинной ноге визжащую от восторга Милу. Ни одному, ни другому непоседливые дети не помеха.

– Рыбак рыбака… программист программиста… ты почему не сказала, что он у тебя чёртов гений? Да я б его полюбила с разбегу. Глянь, увлеклись. Всё, потеряны для мира и людей!

Нинка аж подпрыгивает и руками размахивает, отгоняя старшего Даньку.

– Кыш, кыш, сколько можно есть? Ты ж лопнешь, сын мой.

– Да ладно, – пыхтит Данька и хватает ещё один кусок пиццы. – Я меньше всех съел. Милка и Тёмка по три куска слопали, а ты им ничего не сказала. А я больше. Я расту. Мне нужно хорошо питаться.

– Смотри, Никитина, что тебя ждёт. У тебя такой же будет умный и слишком грамотный бебик.

Данька бесшумно смывается, унося с собой трофейный кусок.

– Пока не будет, – вздыхаю. – Тревога оказалась ложной.

– Ой, долго ли умеючи, – закатывает глаза Нинка. – У программистов знаешь какие сперматозоиды? Ядовитые! Вот увидишь: второй заход будет удачным!

– Не знаю, – сомневаюсь я. – Как-то слишком быстро всё. Я не справляюсь с управлением собственной жизни.

– А ты и не справляйся, – раздаёт советы многоопытная мать семейства. – У тебя есть кому штурвал держать. Ты ж хотела капитана Грея? Вот получи и распишись. Всё, как заказывала. Умный, сильный, ответственный. И рулить умеет. Что ты сопротивляешься? Плыви, Варь, с ветерком. Радуйся. На самом деле всё просто. А мы любим усложнять. Искать страдания там, где их нет. Высасываем из пальца тревоги. Попался тебе хороший парняга – хватай, люби. Выходи замуж. Рожай детей. Кстати, ты таблетки нашла?

– Нет. Илья их выкинул, – делюсь сокровенным.

– Вот! Это то, о чём я тебе говорила! Наш мужик! Созрел. Хочет. А ты не теряйся. Руками-ногами оплела – и под венец. Точка! А мы на свадьбе погуляем, под роддомом покричим. Рожай Даньке невесту. Или Тёмке.

Нинка кого хочешь своим энтузиазмом заразит. После её слов – легко. И всё кажется простым. А ещё многое становится на свои места. Почему бы мне и впрямь не довериться интуиции? Перестать осторожничать и кинуться с головой в самую счастливую авантюру в своей жизни? Мне ведь так хорошо и спокойно рядом с Ильёй. Поэтому Нинка права: не за чем всё усложнять.

– Решено! – бьёт Помпон по раскрытой ладони Ильи. – Девочки! – обращается он к нам. – Только что на ваших глазах заложен первый кирпич в фундамент нового, абсолютно эксклюзивного дела. Мы с Ильёй объединяемся!

– Что я тебе говорила? – меланхолично жуёт пиццу Нинка. – Я это сразу почувствовала: мой Помпон и твой Дракон жизненно нуждались друг в друге. Флегма и Холера сошлись в нужном знаке зодиака. И, поверь мне, у них действительно получится бомба, а не содружество. Мне даже не страшно, веришь?

Я ей верила. А ещё я вдруг поняла: мой хулиган вырос. Созрел по-настоящему. И не только для семьи, но и для собственного дела, которое поможет ему работать на самого себя.

Как ни крути, а у Драконовых в крови все эти коммерческие вещи. Думаю, папка Драконов будет счастлив. А пока мы пьём пиво, смеёмся и поедаем пиццу. Хорошо, когда есть друзья. И замечательно, когда они и поддержат, и успокоят, и замуж выдадут. И под роддомом покричат, когда придёт время. Помпон и моя любимая Помпониха. Как бы не забыть, что вслух называть Нинку так ни за что нельзя.

Илья

У меня началась новая жизнь.

Во-первых, я уволился с работы, и мы с Помпоном ушли с головой в собственное дело и связанные с ним хлопоты, оформление документов и прочую круговерть. К отцу обращаться не стал. Я сам. У меня и без его помощи всё замечательно получится. Никогда ещё за свои двадцать шесть я не был так воодушевлён.

Во-вторых, мы с Варей подали заявление в ЗАГС. Тихо, мирно, без всяких лишних охов и ахов. Но честно признаюсь: мне стало легче. К тому же, на почти семейном совете решили не предохраняться, а заделать маленького дракончика. Не знаю, в чём суть, но Варя утверждала, что у нас будет мальчик. Мальчик так мальчик – я не возражал.

В третьих, съездили к Вариным родителям. Встретили нас хорошо. А когда папа узнал, что мы уже и заявление в ЗАГС подали, ударил мне по ладони так, что чуть с ног не свалил и сказал:

– Вот это по-нашему! Не то, что некоторые!

Я так понял, что тест на «вшивость» прошёл. И, видимо, так хорошо прошёл, что они через неделю приехали к нам. Знакомиться ближе. Знакомиться с моими родителями. И вообще им у нас понравилось.

Я даже Варе предложил её квартиру родителям отдать, а самим перебраться ко мне. И места больше, и пусть бы ремонтом занялась на свой вкус. Там прекрасная комнатка для детской имеется. Но родители возмутились. Сказали, что им и у себя неплохо живётся, ещё и нас стеснять. В общем, большой колхоз не вышел.

У меня осталось только одно незавершённое дело, что грызло меня беспрестанно: встреча с моей матерью. Я и телефон взял. И мысленно уже двести пятьдесят раз прокрутил предстоящий разговор, однако, воз с места так и не сдвинулся. Варя попыталась подтолкнуть.

– Хочешь, я сама позвоню? Договорюсь?

Я лишь башкой во все стороны помотал. Не хочу.

– Я должен созреть. Это просто и сложно одновременно. Не торопи меня, ладно?

Варя лишь погладила меня по плечу. Её молчаливая поддержка всегда вдохновляла. Мы с ней почти не ругались. Так, пар выпустить и смеяться потом, когда проблемы становились неактуальными.

Сейчас я кручу телефон в руках. Пора. Но духу не хватает нажать на «вызов». И всё же я решаюсь. Слушаю долгие гудки. И почти с облегчением жду, что никто мне не ответит. Но она отвечает.

– Да? – какой-то испуганный голос. Настороженный. Ну, ещё бы: незнакомый номер. Я могу её понять.

– Я Илья. Твой сын, – и язык прилип к нёбу. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни слова выдавить. Ни-че-го. На том конце тоже молчали. Может быть, это и позволило мне наконец-то собраться. – Я хочу с тобой встретиться.

Она молчит, и я чувствую себя дурак дураком. Не знаю, что ещё сказать. Разве что молча нажать на «отбой», но всё же я жду.

– С чего бы вдруг? – через тысячу лет слышу недоверчивый вопрос.

А и правда. С чего бы.

– Может, чтобы наконец-то познакомиться? – делаю предположение.

Она то ли стонет, то ли смеётся.

– Да, мы могли бы встретиться. Но не жди от этой встречи слишком многого.

Вдруг понимаю: я ей не нужен. Она даже не зовёт меня по имени. Не радуется. Но вряд ли мой отец настолько запугал её, что она страшится встретиться со мной через столько лет. Уже не нужно вытирать мне сопли. И вряд ли отец будет орать или топать ногами за то, что мы встретились. Бред.

– И всё же я хочу увидеться с тобой. Сегодня?

Она соглашается. Нехотя. Я называю адрес. Недалеко от дома, где она живёт. Там есть кафе. Гулять по улицам как-то сейчас не то. Не май месяц, однако.

Я подъезжаю и жду долго. Она не приходит в назначенный час. Но я всё же жду. Почти лишний час. Каждый раз отмеряю время на отрезки в пятнадцать минут. И каждый раз говорю себе: ну, вот ещё столько же жду и ухожу. Но продолжаю сидеть на попе ровно. Во рту горько то ли от много выпитого кофе, то ли от непонятной мне ситуации. Она согласилась. Сказала бы, что не придёт.

Мать подсаживается за мой столик, когда я полностью ухожу в себя и собственные мысли.

– Ну, здравствуй, – говорит мне женщина. Я смотрю на неё во все глаза. Это моя мать? Что-то смутное шевелится внутри. Она изменилась. Когда я видел её последний раз? Лет пятнадцать назад, наверное. Может, чуть меньше.

Она снова не называет меня никак. Ни «сын», ни по имени. И от этого встреча ещё больше становится какой-то пустой и ненужной.

Вглядываюсь в её черты. Ей сорок семь – на год меньше, чем отцу. Но выглядит она не очень. Тусклая какая-то, помятая. Руки сцеплены на столе. Худые, кожа натянута от усилия, но упругостью там и не пахнет.

На голове у матери шапочка, из-под которой выбиваются пряди давно крашеных неухоженных волос, щедро посыпанных сединой. Под глазами – тёмные круги. Губы обветрены и растрескались. Удивительно, но мне её не жаль, хоть выглядит она плохо.

– Здравствуй, – произношу спокойно. И слово «мама» застревает в горле.

– Ты вырос, – тускло и безразлично. Лишь бы что-нибудь сказать.

А ты постарела, – хочется хлестнуть безжалостно, но я сдерживаюсь.

– Будешь что-нибудь? Кофе? Чай?

– Лучше водки, – улыбается она устало, и я понимаю: она пьёт. Не выпивает, а пьёт часто. И руки у неё стиснуты так сильно, чтобы не видно было, что пальцы дрожат.

Я заказываю и водку, и закуску. Смотрю, как пьёт она спиртное, будто воду и жадно набрасывается на еду. Мне становится нехорошо. Эта чужая пьющая тётка – моя мать. Что сталось с ней? А может, не сталось, а было? Я ведь о ней ничего не знаю.

После водки она веселеет. На щеках появляется румянец, а в глазах – блеск. И разговорчивости прибавляется.

– Ты прости. Наверное, я виновата и перед тобой, и перед Димкой. Не сумела быть вам матерью. Жизнь как-то виражом пошла. Ни отец ваш не виноват, ни я. Ему никогда не было до меня дела. А я жить хотела. Наслаждаться. Знаки внимания принимать. Восхищение ловить. Я ведь красивая была. Ты на меня похож, вижу. Мне надо было сразу от вас отказаться, но Иван считал, что ребёнок будет меня сдерживать и мозги вправлять. Ничего этого не случилось. Мне двадцать четыре, а у меня уже двое детей. Я не хотела тебя рожать – залетела, а Иван не дал сделать аборт. Вот так всё и вышло. Ты прости. Я врать не умею.

Я смотрел на неё во все глаза и… шок – мягко сказано. И это её бабулька моя называла «неплохой, но несчастной»?..

– Я пыталась, честно, – продолжает разглагольствовать она, – любить вас, заботиться. А потом плюнула. Я такая, какая есть. Безответственная. Я даже счастлива, что ты с бабушкой рос. И что Димку Ваня пристроил. У меня таки было счастье. Настоящее, женское. И-и-их, – горько кривит она рот и выпивает ещё одну рюмку. – Недолгое только. Всё прахом. Ничего не нужно. Ничего не хочу.

Она всхлипывает и размазывает по щекам пьяные слёзы.

– Пойдём. Я отведу тебя домой, – рассчитываюсь и встаю.

– Лучше прибей меня, сын, – вдруг говорит она и смотрит мне в глаза с тихой сумасшедшей решимостью.

– Ерунду не пори, – сдёргиваю её со стула. – Пошли, пошли отсюда. Выдумала. У тебя есть для кого жить. Детей трое. Внуки скоро пойдут. Дочь небось тебя дома ждёт.

– Ирка, что ли? Не-е-е, шалается где попало. Совсем от рук отбилась, как Миша умер. У меня с детьми никогда толком не получалось, – откровенничает она, переставляя ноги.

Я веду её домой. В пустую неопрятную квартиру. Запущенную и беспорядочную, как и она сама. Я снимаю с неё верхнюю одежду и укладываю в постель. Пусть проспится. Она не сопротивляется. Ложится и послушно закрывает глаза. Укрываю её одеялом. А когда собираюсь уходить, она вдруг хватает меня за руку.

– Прости. Прости меня, – шепчут её растрескавшиеся губы, а из-под ресниц катятся слёзы. И мне во второй раз становится нехорошо. Может, она лгала там, в кафе?.. Может, всё, что сказала – неправда? А сейчас вот она настоящая? Женщина, что шепчет «прости» и не открывает глаз? Плачет и не хочет меня отпускать?..

Варя

Он, конечно, мне всё рассказал. Даже если бы промолчал, я по его лицу догадалась: что-то случилось. Но Илья не стал держать в себе случившееся.

– Не знаю, как быть. Отмахнуться не могу. Сделать вид, что не видел её, не могу. И… не знаю, как себя вести. Лечить её, Варь? Может, она не совсем потерянная ещё. У нас… мы все… Ну, не знаю. Стойкие к спиртному, что ли. Да, я куролесил, в клубах зависал – бывало. И напивался – тоже не секрет. Но всё это как-то мимо кассы, что ли. Организм крепкий. Никаких похмелий, жажды выпить. А тут…

Я хочу его успокоить, но это не тот случай, когда волшебное слово или прикосновение утешают душу и поглаживают совесть.

– Чтобы человека узнать, не один день нужен. А ты увидел её на час, и сейчас мучаешься неизвестностью. Что у неё на душе? Как она живёт, почему так? Не расспросил. Да и вряд ли она стала бы рассказывать почти незнакомому человеку о своих проблемах. Ты же заметил? Она не стала жаловаться. Не попросила деньги.

– Отец ей даёт, – суплю я брови. – Я бы не повёлся.

– Но она и не просила, хотя могла, – гну я своё. Илья лишь вздыхает.

– Я подумаю. Долго решался, а сейчас не знаю, что со всем этим делать.

Он звонил и долго разговаривал с Димкой. Вопросы задавал. Старший брат что-то ему рассказывал, но подробностей я так и не узнала. А ещё у Ильи после того вечера начал звонить телефон. Звонит – и тишина в ответ.

– Мам, это ты? – не выдержал он на третий или четвёртый день. Абонент так же молча отключился.

– Вот зараза! – ругается мой Илья. – Каждый раз либо с нового номера, либо номер не определяется. Что за игры? Ну, хочет поговорить, пусть бы говорила – я же отвечаю, никуда не деваюсь и не прячусь.

– Может, ей стыдно? – делаю я предположение. Илья дёргает головой и трёт смартфон в руках. Пусть бы уже позвонил. Встретились бы ещё раз и поговорили. Но он медлит. А я не могу его подталкивать. Кто бы думал, что мой Дракон, такой быстрый и решительный, которому море по колено, вдруг будет вот так артачиться и сомневаться, колебаться и… бояться, наверное.

Может, он бы решился в конце концов, но случилось то, что подтолкнуло заглохнувшую «машину» с места так, что та полетела вперёд на непредсказуемой скорости.

Илья

– Вот чёрт! – бушует отец. Я давно не видел его таким бешеным. – Нельзя никогда из вида её упускать! Как только расслабился, так Ирина и вкатывает под шкуру бочку раскалённого масла! Не способна ни сама с собой сладить, ни за ребёнком уследить!

– Пап, ну что уже кулаками махать? – успокаиваю я его. – Так уж получилось. Муж у неё умер. Трагедия, между прочим. Судя по всему, хороший мужик был. И счастье там было. Иришка у них замечательная. Короче, ты поможешь или нет? У тебя связи, точно знаю: хорошие врачи есть. Мать согласна лечиться. Ей-то и не так много надо, поверь. Она не совсем опустилась. Вынырнуть помочь. А дальше уж…

– Помогу, куда ж я денусь! – плюётся он в сердцах, но я уже на это внимания не обращаю. Мне вот это и нужно. Больше ничего.

– Вот и замечательно. От тебя только клиника, а мы уж с Варежкой и последим, и навестим, и за Ирой присмотрим. Хочу, чтоб к свадьбе она очухалась. Собрать вас всех хочу, понимаешь?

– Наверное, лучше, чем кто-либо другой, – остывает он. И голос у него нормальный становится. – Даже рад. Столько ошибок, дров, обид. Ломать не строить. Попробуй потом всё воедино собрать, склеить, отреставрировать.

– Теперь я очень хорошо тебя понимаю пап. И вообще – спасибо. И с Димкой мы теперь общаемся, и вы с Сашкой не чужие. И вообще я счастлив. Не знаю, если бы не Варя, может, я до сих пор бы обиды копил и без конца ковырял душевные раны. А так… всё прошло. Уплыло. Нужно вперёд идти.

– Как там у вас дела? – сверлит меня взглядом Биг Босс. Он знает о нашей затее с Помпоном. Но не вмешивается – даёт нам возможность самостоятельно решать все вопросы.

– Пока – отлично. И надеюсь, дальше будет ещё лучше.

– А как дела с внучкой? – у него прям пунктик. Что за блажь им всем влезла в головы? Хотят девочку – и точка.

– Варя не беременна, – вздыхаю я. Впору вытереть пот с усталого чела и присесть, прижимая к груди оружие. Как боец во время передышки. Вторая попытка взять высоту оказалась неудачной. Каюсь: я Варьку потянул к врачам.

– Абсолютно здоровые! – жизнерадостно заявила неунывающая румяная дама в уважительном предпенсионном возрасте. Сашка уверила, что круче неё только Бог на небе. – Что вы хотите? Два месяца только пытаетесь? Что за тревоги? Вот если бы пару лет, можно было бы паниковать. А пока живите, дышите, наслаждайтесь, ведите здоровый образ жизни! И будет у вас малыш – уверяю!

Я успокоился. Варя и так не переживала и смотрела на мой сдвиг по фазе снисходительно. Как и её подруга Помпониха, кстати.

– Пф! – фыркнула она, услышав, как мы на предмет детородности проверялись. – Не было печали! Как пойдут у вас дети один за другим, не будете знать, как заткнуть фонтан! Вы вон у Помпона спросите – он в курсе. Куда спешить? Природа мудрая, сама знает, когда вы созреете окончательно. Ты, между прочим, ещё не женился, а уже детей тебе подавай! – наезжает она на меня. – ЗАГС – а потом всё остальное! Попомни мои слова: как только ты Варьке кольцо на палец наденешь – так она и залетит. Эх, бедный Ванька: в сентябре у него опять классный руководитель сменится.

– Зато у него сестра появится и племянник или племянница. Так что бедный Ванька станет очень богатым. А ещё одного классного руководителя и пережить можно. Тем более, что Драконовы только выиграют: у них теперь пожизненный персональный репетитор по русскому языку. И абсолютно бесплатный к тому же.

Есть и ещё один повод над нами без конца стебаться: мы женимся почти под Новый год. Двадцать девятого декабря.

– Вот уж точно: никогда не забудешь, когда у тебя день свадьбы, – хихикает очаровательная Нинон. – И вообще, молодые, вы не хотите нас с Помпоном осчастливить?

Она сверлит меня взглядом, и все вокруг понимают: хочет сбросить на нас тройку своих гиперактивных детишек, чтобы в кино сходить или в клубе потанцевать.

– Ладно уж, пользуйся, пока мы добрые. Ира поможет за твоими краснокожими приглядеть.

Пока мать в клинике, приходит в себя, мы Ирку к себе забрали. Боевая девчонка, между прочим. В школе её хвалят. Правда, самовыражаться по-другому девушка не пожелала: всё так же красит ногти в чёрный цвет, рисует сумасшедшие глаза с трагической траурной каймой и губы чёрной помадой наводит.

– Вспомни себя, – вздыхает моя любимая ба, – ты похлеще выпендривался. Пусть ребёнок потешится. Ну нравится ей быть готской вороной – пусть.

Бабася к Ирке с нежностью: ребёнок приезжает к ней уроки музыки брать, учится играть на рояле.

Конечно, она не подарок. И ссоримся мы часто. Достаётся и ей, и нам. И дверью она пару раз хлопала. И визжала.

– Возраст, – оправдывает её терпеливая Варежка. – Она подросток. Тем более, с не очень лёгкой судьбой. Как по мне – Иришка замечательная. Просто взросление не всем легко даётся. В обычных семьях дети коленца выкидывают, а тут как бы даже простительно.

Наверное, я мечтал жить именно так: большая семья, любимая девушка, бесконечные хлопоты, любимая работа. Может, кому-то покажется моя жизнь скучной и обыденной. Я ни с кем спорить не буду. Очень долго я жил сам по себе, без обязательств. Молодой и свободный сын века. Сегодня сплю с одной, завтра зависаю до утра в клубе, послезавтра гоняю на споткаре. Весело, зажигательно, феерично. И пусто. Я наелся всего этого сверхмеры. И часто по утрам или ночам, когда не знал, куда себя деть, я чувствовал пустоту. Чёрную, вязкую, утягивающую меня не пойми куда.

А теперь я просыпаюсь счастливым. В груди радостно бьётся сердце. Рядом со мной тихо-тихо спят два котёнка – моя Варежка и Карамелька.

Мне приходится вставать раньше, чтобы Варю подбросить до работы, а Иришку – до школы. С Помпоном мы трудимся, как два чёрта. У нас уже даже место есть для офиса – Димка подогнал по дружбе.

На выходных мы собираемся всей семьёй в отцовском доме. Чопорная столовая с креслом-троном забыта. Мы теснимся в папкиной кухне, откуда он выгнал Даниеля. Сашка теперь сама готовит – научилась по Интернету. Она вообще у нас звезда: обучает английскому онлайн и переводит книги – заключила контракт с издательством. У неё, оказывается, изумительный стиль. А то, как смотрит на неё папка, заставляет нас глаза отводить в сторону. Того гляди и полыхнёт ненароком.

А ещё я работаю волшебником. Незаметным таким, бытовым чародеем. Дарю моим девчонкам цветы и подарки. Внезапно, без предупреждения и поводов. Втихаря, чтобы не догадались. Обернутся, отвлекутся – а тут сюрприз. Я вижу, как загораются их глаза, как искренне они радуются и визжат, и на душе у меня – мир и покой.

Но я на этом не останавливаюсь. Есть дело, которое не даёт мне покоя после случая на дороге, когда мы с Никой помогли Ольге и маленькому Кирюшке – спасли малыша и избавили девушку от мужа-тирана.

Я стал волонтёром в реабилитационном центре для жертв насилия. Это был только мой хорошо продуманный шаг. Варе признался уже постфактум. Моя дорогая, любимая училка смотрела на меня во все глаза.

– Знаешь, – сказала она, когда пришла в себя. – Я хочу попросить у тебя прощения. Считала тебя пустоголовым хулиганом, у которого только и достоинств, что харизма, способная притягивать всех подряд. Я ошиблась. Ты действительно притягиваешь, но не только теми данными, что дала тебе природа. Ты гораздо глубже и прекраснее. И за это я люблю тебя ещё больше. Ты самый лучший, правда. И я горжусь, что за такого человека выхожу замуж.

Эти слова – самое важное, что случилось со мной за всю мою жизнь. Может, я их ждал и надеялся, что однажды найдётся человек, который поверит в меня. И она нашлась – смешная очкастая Варежка, что, не задумываясь, приняла в свои объятия на холодном кафельном полу в «Алых парусах» мои тело и душу.

Моя Ассоль, ради которой я и корабль построю, и парусам цвет поменяю, и без страховки на самый высокий небоскрёб залезу. Моя единственная, без которой мне не летать, потому что без любви не расправляются крылья. Та самая, что способна вдохновить на подвиг и утешить, если однажды я не смогу выиграть бой.

Она – моя самая простая формула счастья, воздух, которым я дышу.

Варя

– Что-то мне нехорошо, – обмахиваюсь я тетрадкой.

– Тошнит? – заботливо спрашивает Нинка и так жадно мне в глаза заглядывает, что хочется её пристукнуть.

Да, тошнит. И грудь ноет, и раздражительная я чересчур. И, кажется, Илюшка успел-таки наградить меня дракончиком ещё до того, как колечко на пальчик надел.

Как бы ещё не точно – не успела я проверить версию, и завтра могут притарахтеть критические дни под красным флагом, но почему-то я убеждена в обратном. Всё, мы наконец-то попались. Не подведи меня, сынок! Ты же знаешь, что всем Драконовым, которые ждут девочек, нужно нос утереть?

Сегодня день моей свадьбы. Илья мается где-то там – ему нельзя меня до свадьбы видеть в белом платье. У меня оно и не белое вовсе, а кремовое – нежный-нежный оттенок какао с молоком. Я хочу быть десертом для своего Драконова. Пушистым тортом, который он обязательно захочет съесть. Я и духи подобрала такие – ванильные, чтоб пахло от меня вкусно

В общем, я вся такая трёхъярусная, как палуба корвета «Секрет». Фата – и та в три ряда. И «секретик», кажется, спрятался, где ему и положено. Осталось только, чтобы наш капитан Грей к нам добрался наконец-то.

– Я что-то так ждала этого дня, что перегорела, – игнорирую я Нинкины намёки. – Хочется, чтобы церемония осталась позади. И никаких этих столов, тостов – фу-у-у. Хочу тесный круг, любимые лица и просто весёлые посиделки. Даже у папки Драконова на кухне – без разницы.

– Ты только не нервничай. Тебе нельзя нервничать, – отстранённо успокаивает меня подруга. – Я сейчас на кухню сгоняю, напиток тебе с лимончиком сделаю. Кисленький. Оно отпустит, поверь.

Я закатываю глаза. С Нинкой спорить бесполезно. Всё. Я для неё глубоко беременная и за мной нужен глаз и уход. Как бы она Илюшке раньше времени не вывалила. Я бы как-то сама хотела ему радостную новость поведать.

Напиток и впрямь хорош. Ну, самое оно. Кисленький, с кусочками лимончика. Горяченький. Благодать!

– Я ничего не знаю точно, – поглядываю я строго на Нинку. – И не вздумай Илье брякнуть – кирпичом по голове. Я тебя знаю.

– За кого ты меня держишь! – оскорбляется мать троих детей. – Я секреты не выдаю налево-направо!

Ну, я бы поспорила по последнему пункту, но у неё всегда выходит спонтанно, на эмоциях, поэтому я всё прощаю.

– Ты для меня – лучшая подруга, – успокаиваю я её. – Поэтому нечего скандалить. Держи меня, соломинка, держи. Кроме тебя – некому. Иначе я что-нибудь плохое сотворю. Губы чёрным накрашу. Вон, у Ирки помада есть. Или…

– Не надо «или»! – сметает одним движением косметику Нинка. – Всё в порядке. Признаки на лицо. Или на лице. Как хочешь. То тебе кисленького, то солёненького. Чёрная помада – из этого же смыслового ряда. Без паники! Ещё немного – и всё закончится.

Она поправляет мне локоны, поправляет платье, мечется в поисках меховой белой накидки – это подарок бабаси, она сама её выбирала, чтобы любимая девушка внука не замёрзла.

Мы в этой комнате одни – выставили всех жаждущих. Там где-то слышны голоса моих родителей и радостный визг Ирки и Ваньки – он отстоял право находиться рядом со мной именно сейчас, когда будет вручать меня брату.

Там где-то идёт торг, и мой верный Дракон рвётся, чтобы выкупить и забрать свою драгоценность – меня то есть. Шум и гам говорит, что ещё немного – и ворота крепости падут. Но есть кое-что, что я обязательно должна сделать, чтобы завершить образ.

Я надеваю на руки пушистые белые варежки. С них всё началось. Я вспоминаю сейчас свою бабушку – самую лучшую и строгую училку. Без неё сейчас никак.

Я люблю тебя, ба. Я скучаю по тебе. Я вспоминаю твои добрые глаза и руки. Наши разговоры. Ты часть меня, ба. И ты сейчас со мной, рядом. Я в это верю. Потому что те, кто уходит от нас, остаются всё равно. В сердцах и мыслях, в зеркальных отражениях, когда, всматриваясь, видишь знакомые черты.

Посмотри на меня, ба. Я сегодня счастливая очень. Меня любят, балуют, нежат, обожают. У меня есть семья, которая совсем скоро станет очень большой. И не важно – Никитина я или Драконова. Я всё равно остаюсь всё той же Варей, твоей внучкой, которой ты говорила:

«Жизнь похожа на большой дом. И если ты сумеешь стать его частью, найдёшь себя и своё предназначение, собственное место, то всегда будешь счастлива.

Рядом будут проходить люди и судьбы, печали и радости. Будет и хорошее и плохое. Ссоры и примирения. Главное – чувствовать и жить, дышать и вкладывать частичку своей души во всё, что ты делаешь».

– Кажется, пора, – шепчет в предвкушении моя Нинка.

Пора – значит пора. Я решительно иду к дверям и распахиваю их. Прижимаю руки к груди и слышу счастливый смех моего самого лучшего, самого прекрасного Дракона:

– Варежка!

Слева и справа вырастают мои верные пажи – Ирка и Ванька.

– Сегодня как раз такой случай, когда не рыцарь спасает принцессу от дракона, а наоборот, – произношу я и улыбаюсь. Ласкаю взглядом моего мужчину.

– Где тот самый рыцарь, которого я должен сожрать? – рычит Илья. И столько смеха вокруг, столько радости!

Говорят, невесты в подробностях помнят день своей свадьбы. Я не из их числа, как оказалось. Не помню ничего. Туман и головокружение. И все эти «да» и «поцелуйте молодую» – как во сне.

– Ты не будешь рычать и ругаться? – спрашиваю я, когда мы наконец-то, отчаливаем в ресторан. Драконов мой ворчит и ноет: ему не нравится быть пассажиром. Не хватает ему машины и руля под руками. Но ничего. Потерпит.

– Сегодня? Не буду! – смотрит он на меня шальными глазами. И губы его нахальные так и норовят прижаться то к щеке, то к шее.

– Я Сеню Пилона на свадьбу пригласила.

Чувствую, как он замирает. Вздыхает судорожно.

– Варь, ты с ума меня сведёшь, вот честно!

– Буду считать, что ты не ругаешься, – хмыкаю и объясняюсь: – Ты понимаешь… как-то я о нём подзабыла. А он о себе и знать не давал. Оказывается, за границу ездил, выступал там. А тут появился, позвонил. Ну, я ему всё, как есть.

– Напросился? – бухтит мой любимый Дракон.

– Нет! – отвечаю честно. – Я сама. А он не отказался. Так что ты держи себя в руках, ладно?

– Да без проблем! – хорохорится Илья. – Лишь бы он свои руки от тебя подальше держал!

– Нинка его на себя берёт. Помни её жертву. Там Помпонище знаешь же какой?

– Влюблённый, как и я, в свою жену, – вздыхает сокрушённо Драконов. У него ресницы длинные. Не могу спокойно смотреть. Рука так и тянется его потрогать.

– То-то же. А ещё ты обещал мне железобетонные аргументы предъявить, почему я твоя судьба.

Драконов ржёт счастливо.

– Варь, ты не поверишь! Это карма какая-то или рок. Вот клянусь: по этим признакам всегда можно вычислить, догадаться, что лучшей пары – не найти. Смотри, – загибает он пальцы, – во-первых, мы всегда, всегда отбиваем невесту у своего родственника. Папка – у Димки, Димка – у меня как бы. Я там на Нику серьёзные взгляды имел, между прочим. Ай! – прячет он голову от моего подзатыльника. – Не дерись! Всё в прошлом! Я ж терплю твоих Пилонов?

– Есть ещё и во-вторых?

– Конечно! – в голосе у него столько уверенности, что я настораживаюсь. – Мы все болеем, а вы нас спасаете! Я уточнял! Папка как на Сашку глаз положил, в аварию попал, она его выхаживала со сломанной ногой. Димка болел простудным. Я – тоже, ты же помнишь?

Ещё бы мне не помнить.

– И Сергей Тинку у тебя, значит, типа отбил? – хмыкаю я.

– Точно!

– Только о его недуге мы не помним что-то.

– Это легко проверить! Кстати, они тоже обещали быть на свадьбе. Сюрприз! Тинка и Серёженька!

Илья достаёт телефон и звонит. Я сижу, затаив дыхание. Ну, же, судьба, дай сбой, чтобы он не выдумывал чёрт знает что.

– Гипертонический криз, говоришь? Давление подскочило от резкой смены погоды? Да-да, конечно. И как, Тинка тебя спасла? Что ты говоришь? А вообще, брателло, скажи честно: ты счастлив? Пока всё сложно? Знаешь что я тебе скажу: будет всё зашибись. Верняк. Ты только верь мне. Я потом тебе расскажу про железобетонные аргументы, согласно которым ты нашёл своё счастье. Главное – держись. Тинка она… специфическая, да, но достоинств у неё не счесть. Уже почувствовал? То-то же.

Он улыбается, как бегемот, что съел солнце.

– Слышала? Гипертонический криз! Свалился! Прикинь?

– Да слышу я, слышу, – поправляю пиджак и галстук и провожу рукой по бритым вискам мужа. Муж… он мой муж. И это верно, как дважды два – четыре. – Слава богу, родня кончилась, и Ваньке не придётся никого ни у кого отбивать. Жуть какая средневековая. Теорию он вывел, понимаешь.

– Пф-ф-ф! – фыркает Илья и таки ворует поцелуй – жадный и быстрый. – Это знаешь почему ты так уверена? Потому что ещё не в курсе: Драконовых на самом деле – много. Все эти двоюродные и троюродные…ещё какие-то там.

– Внебрачные, – весело подхватываю я и вижу, как Илья задумчиво хмурит брови.

– Вот, кстати, всё может быть, всё может быть…

Но поразмышлять на эту тему ему не удаётся: мы приехали. А там уже ждёт нас большая беспокойная семейка. Никитиных – кот наплакал, зато Драконовы шумят и галдят, как птичий базар. Где-то там, сзади, машет рукой мне Нинка. И Зевс-Громовержец тут, как без него, моего драгоценного директора, что, оказывается, всех выдаёт замуж и женит. Ни одной свадьбы не пропустил. Я слышу, как специально рычит мой муж: это он Сеню Пилона увидел. Вижу, как Ирина, мама Ильи и Димы, обнимает за плечи Иришку. Она взволнована и плачет, но это слёзы счастья. И я скрещиваю пальцы на удачу: пусть и дальше, если будет плакать, то только по хорошим поводам.

Мне становится легко. Все свои, родные, близкие. И вот эту часть собственной свадьбы я запомнила очень хорошо.

Как танцевали вальс Сашка и папка Драконов. Как вёл в танце Нику Димка, а она прижималась к нему округлившимся животиком. Как лихо отплясывали моя свекровь Ирина и Лев Моисеевич, как Тинка зажигала танго с Сергеем, и что-то не показались они мне несчастными – так и пылали, искрили во все стороны. Как Иришка и Ванька украли со свадебного торта марципановых жениха и невесту, а потом не вовремя бабахнули свадебным салютом, переполошив всё сообщество.

И всё получилось так, как я хотела: весёлые домашние посиделки, а не помпезные столы с кучей пафосных тостов. У нас даже свадебная программа полетела в тартарары, но милые ведущие из ивент-агентства «Изюм», где когда-то работала Ника, быстро перестроились и позволили празднику разлиться вширь и поперёк, как реке без берегов. Это было настоящее море. Море эмоций, смеха, радости, любви. А ещё счастья, которое всегда рядом. Счастья в ладонях – только протяни, и оно упадёт, просочится сквозь кожу, прорастёт лианами и заразит спорами, которые обязательно прорастут, если дать им хоть немножечко тепла.

Где-то посреди праздника я выскальзываю на воздух – подышать. Что-то мне опять нехорошо. Надо бы лимончик пожевать, что ли.

– Варь? – через несколько секунд находит меня Илья. – Ты чего, Варь?

Он стягивает с себя пиджак и кутает мои плечи.

– Кажется, я беременная, – и голос мой не дрогнул. Звучит обыденно, словно я ему о погоде говорю.

– Кажется или беременная? – уводит меня с холодного холла мой муж.

– Пока не знаю точно, – вздыхаю я. – Но что-то мне нехорошо с утра.

– А давай проверим. Прям сейчас! – глаза у него блестят, и чёлка падает ровно, прикрывая брови. Он роется по карманам и торжественно достаёт тест на беременность. – Вот! Я всегда готов! Я молодец?

– Прям сейчас? – беру из его рук тест и кручу упаковку. – Как-то даже не знаю. В ресторане… Ну-у-у…

– Решайся, Драконова. Мы, конечно, и до дома можем потерпеть, и до утра, но выбор есть: либо неизвестность, либо всё ясно и понятно.

И я решаюсь.

– Тогда жди!

Это, конечно, был номер. Хорошо, что платье хоть и трехъярусное, но без всяких там прибамбасов и не до пола. Но я справилась! И очень горжусь собой.

Две полоски. Чёткие и ровненькие, как солдатики. Ну, что? Здравствуй, сынок? Мы так тебя ждали, и вот ты есть. И даже если ты дочь, мы всё равно тебя ждали и уже любим.

Я выплывала из туалета, как бригантина. Или корвет «Секрет» – без разницы. Мне даже показывать ничего не было нужно – Илья всё понял по моим глазам.

– Когда он или она вырастет, я обязательно расскажу об этом дне. И о том, как мы узнали, что он или она есть. И о том, как мы счастливы. И вообще, Драконова, я тебя так люблю, что сейчас могу натворить чего-то такого от избытка чувств. Поэтому иди сюда, пожалуйста!

И я пошла. Шагнула в его объятья. Получила свой поцелуй – затяжной и жаркий.

– Я люблю тебя, – слова слетают с губ, как мотыльки.

– Давай удерём? – шепчет он горячечно, шаря руками по моему платью. – Ты так пахнешь, Варь, что я с ума сойду.

Мы крадёмся, как два преступника, к выходу. Там стоит ядовито-оранжевый споткар. Я приподнимаю брови, а Илья делает вид, что ничего не знает. Святая простота.

– Ну, что? Полетаем, Варежка?

– Полетаем! – дерзко смотрю ему в глаза. – Ты же знаешь: у меня нет крыльев. Но зато они есть у тебя. Поэтому я ничего не боюсь, правда.

– Я научу тебя летать, Варь. И, поверь: раз ты Драконова, значит и крылья у тебя скоро будут свои. Вырастут.

И я ему верю. Верю, когда мы летим по заснеженному городу, что готовится к встрече Нового года. Верю, потому что он мой и никогда меня не обманет, не предаст. Верю, потому что есть в мире очень простые, но важные вещи, ради которых ты живёшь, мечтаешь, творишь. Есть люди, что вдохновляют тебя и готовы научить летать. И однажды небо распахнёт свои объятия даже тем, кто рождён бескрылым. Нужно только верить и любить.

Мы собираемся по четвергам в доме у бабаси – негласный клуб Драконих. Нередко к нам примыкают и Помпониха, и свекровь моя Ирина, а ещё и Ирка с Ванькой, но мы на это внимания не обращаем. Главное, чтобы могучая коалиция Драконих была в полном составе: бабася, Сашка, Ника, я и с недавних пор – Тинка.

Из рук в руки кочует наш младенец Алёшка – Никин сын.

– Ник, а Ник, – допытывается неугомонная Тинка, – а тебя долго тошнило? И вообще это хоть проходит? Или все девять месяцев мучиться?

Она сейчас зелёная и худая. Каким чудом Сергею удалось её уломать на ребёнка – мы не спрашиваем. Договорились не вмешиваться и делиться своими семейными секретами по желанию, когда душа просит. Тинка примкнула к нам недавно, ещё осторожничает, дёргается, приглядывается и больше жмётся к сестре. Мы для неё чужие пока ещё.

– Да успокойся ты, – успокаивает её Ника. – Ты прям как курица с золотым яйцом носишься. Небось уже весь Интернет перевернула. Твой малыш родится точно так же, как и у всех. А с тошнотой придётся подождать, быстрая моя. Тут не угадать, но рано или поздно проходит и это.

– Девчонки, меня от ваших разговоров уже тошнит, – капризничает Сашка и ловит четыре подозрительных взгляда. – Нет-нет, вы чего? – теряется она и пятится от нас, как от чумных. – Меня от разговоров тошнит, понимаете? А так совсем не тошнит на самом деле. И вообще я не беременная! – выскакивает она из кухни под наш дружный зловещий хохот.

– Ничего. И её скоро заразим, – поглаживаю я большой живот. – Я с вами в последний раз перед родами. Мне уже рожать скоро. Илья ворчит и сердится.

– А ты всё летаешь, – целует меня в щёку бабуля Ася. – А животик уже опустился, да.

– Не поверите: летаю! – счастливо смеюсь я. – И рада, что больше никто не пристаёт ко мне с внучкой!

– Обломала им всем кайф, – вздыхает Ника. – Мы с Драконищем специально не стали пол ребёнка узнавать. Чтобы был сюрприз для всех. А ты вот сразу – у нас будет мальчик – и точка!

– Ну, даже УЗИ ошибается, – продолжает верить в сказки ба, я только жмурю глаза: у меня там дракончик, всем до свидания!

– Тинка, на тебя вся надежда, – подмигиваю я бывшей невесте моего Ильи. – Все смотрят на тебя и ждут наконец-то девочку.

– Я бы с радостью, – вздыхает она, – Но мне бы побыстрее, что ли. Как подумаю, что девять месяцев ждать – так и уныние.

Мы не спрашиваем. Но на языке так и крутится вопрос: ты не рада? Ты не хочешь этого малыша? О таком лучше не говорить. Она с нами. Терпит тошноту, значит осознанно собирается рожать, а не помчалась в клинику делать аборт. Но радости в ней пока мало, может, поэтому я думаю, что период «всё сложно» в драконовской семье Шорохов не прошёл до конца.

Я встаю, чтобы размяться и чувствую, как по ногам течёт горячая жидкость. Приплыли.

– Кажется, я рожаю, – улыбаюсь глупо и словно со стороны наблюдаю, как орут и мечутся Драконихи.

– Таки мальчик, – вздыхает бабася и наяривает по телефону. – Только мальчики спешат появиться на свет. Девчонки ждут и часто задерживаются. Охо-хо.

Я смеюсь, хоть меня и скручивает в схватке. Мечта! Как без неё?

– Мальчик, девочка, какая разница? – мечется по кухне Тинка. – Дайте родить спокойно! У неё сейчас такой вид, будто она сама рожает.

Таких помпезных проводов в роддом, наверное, не помнит ни одна клиника. Впрочем, я не узнавала. Может, и похлеще бывает. Но бригада «скорой помощи» ошалела от драконовского напора.

– Илье пока не звоните, – прошу я.

– Поздно! – мрачно заявляет Сашка. – Скоро весь драконовский род слетится. Так что давай, старайся. А то разнесут там всё по кирпичам. Я ещё не забыла, как Ника рожала. Фух, – вытирает она потный лоб и снова ловит прозорливый взгляд нашей всеобщей бабульки. – Нет-нет! Мне хорошо! Я не беременная! – сердится рыжая бестия, и я смеюсь всю дорогу, пока меня везут в больницу.

– Истерика, – комментирует врач молоденькому медбрату. – Обычное дело.

Я не возражаю. Я всю дорогу представляю беременную Сашку – простоволосую, босую, с большим животом, где ворочается маленькая дракошка.

Роды прошли легко и быстро.

– Мальчик, – улыбается акушерка, показывая мяукающего сына.

– Антон Ильич Драконов, – здороваюсь я с новым жителем планеты Земля. Серьёзно и уверенно. Моя драгоценность. Самый долгожданный ребёнок. Наш любимый малыш.

– Варь! – врывается, как торнадо, в вип-палату мой Илья. Смешной такой – в шапочке и белом халате. Взволнованный и растерянный. – Как же ты так быстро-то а?

– В следующий раз постараюсь подольше, – улыбаюсь ему.

– Какой подольше, – вздыхает он, – меня тут запугали до полусмерти твои эскулапы. Стремительные роды, говорят, будут, если ещё одного ребёнка надумаем рожать.

– Значит есть повод научиться летать, – подмигиваю и млею, когда он сжимает мои ладони и целует.

– Никогда не сдаёмся, да? – улыбается он счастливо в ответ. Я глажу его лицо. Прикасаюсь к бритым вискам и трогаю длинные ресницы пальцем.

– Драконы никогда не сдаются! – шепчу заговорщицки и хохочу: мне опять видится босая беременная Сашка и счастливый папка Драконов. А почему бы, собственно, и не да? Рыжую девочку им в комплект. Может, там, наконец, даст слабину их драконовско-мужское начало? И раз кому-то суждено порвать порочный круг рождения исключительно мальчиков, то почему бы не начать с Матери Драконов?..

– Варь, ты чего надумала, а? – смотрит на меня подозрительно мой любимый и драгоценный муж. – Я ж тебя насквозь вижу, колись давай.

– Колдую я, Илюш, не мешай. И не спрашивай меня ни о чём, Драконов. Вот когда сбудется моё колдовство, тогда и расскажу.

– И долго ждать? – щурится он, пряча усмешку.

– Девять месяцев – не больше. Меньше – возможно, но не точно, – даю я ему подсказку. И пусть теперь ломает голову, что я имела в виду.

– Какая ты у меня замечательная, – журчит он, делая вид, что интриги мои и колдовство – тьфу, а затем идёт знакомиться с сыном, что спит рядом.

– Антон Ильич, говоришь? Тут вся клиника гудит. Ещё ни одна роженица не встречала сына так торжественно, как ты.

– Куда им, – слежу, как Илья осторожно берёт на руки сына. – Они же не Драконовы – и этим всё сказано.

Я смотрю, как он касается губами Антошкиного лба, как гладит пальцем тёмные волосики. Я полна счастьем до краёв, и оно выскакивает из меня, рвётся наружу.

Как хорошо – плакать от счастья. Это самые лучшие в мире слёзы, и сейчас я хочу, чтобы мир не знал никогда других слёз. Только эти, самые сладкие, самые прекрасные, от которых расцветает сердце, ликует душа и рождаются самые смелые, сумасшедшие мечты, от которых хочется летать!