В книге использованы фотографии из архива И. Мирошниченко

Здравствуйте, мои дорогие читатели, если хоть кто-нибудь купил эту книжку, первую в моей жизни и, естественно, самую что ни на есть трепетную и искреннюю, надеюсь. Поскольку никогда этого не делала, но вдруг очень захотелось. Захотелось рассказать. Что рассказать? Свою жизнь, людей, время, ощущения. Может быть, что-то из своей профессии. Может, вам будет просто интересна моя жизнь. Но всегда, наверное, трудно осознать ее, и всегда кажется, что ты ее познаешь как никогда точно и остро именно сегодня. Поэтому я и хочу начать с сегодняшнего дня. А сегодняшний день – это XXI век, это 2008 год. На дворе лето. Только что открылся 30-й Международный кинофестиваль. На котором я была гостьей, не более того. Дань уважения за прежние заслуги, за многолетнее присутствие и все-таки приобщение к кинематографу советскому и чуть-чуть российскому, но больше – советскому. Красная дорожка, по которой я пошла уже не в первый раз, к сожалению, не со своим фильмом, не со своей съемочной группой, а просто пригласила к себе в партнеры молодого актера нашего театра, талантливого, интересного, очень интеллигентного и скромного, с которым просто красиво можно было пройти по красной дорожке.

Девятнадцатого июня подъехали на машине, не как всегда, когда я опаздываю, а чуть ли не первыми. А время уже было начинать. Открыли какие-то створки при входе на эту красную дорожку, и вот мы пошли. Я долго готовилась к этому торжественному выходу, потому что была паршивая погода и я не знала, что надеть. Конечно, красивое вечернее платье. Но поскольку на дворе, еще раз повторяюсь, 2008 год и мне уже, увы, достаточно много лет и огромное количество болезней и впереди я должна сыграть заключительный спектакль этого сезона, «Чайку», в Московском Художественном театре, в котором я работаю всю жизнь, то мне нельзя простужаться. Я поверх этого вечернего платья надеваю какое-то совершенно сумасшедшее, очень красивое, от Сергея Сысоева красное пальто-балахон, закутываюсь и вот по этой красной дорожке в красном пальто я выхожу, и вдруг – взрыв аплодисментов, крики, свист и «Ирина!», «Ирина!», «Ирина!». Протянутые руки и желание получить автограф. Я перехожу от одной группы людей за бортиком к другой, нервно подписываю фото и билетики. Не скрою от вас, сердце зашлось от счастья, хотя я понимаю, что здесь стоит очень много молодежи, которая, может быть, меня не знает, не помнит и совсем знать не хочет. Теперь другие фамилии, другие имена. Но тем не менее кричат. А может, все-таки знают? Среди них есть и поколение мое. Вот этот прием и пронзительные, восторженные крики – это дорогого стоит. Ты понимаешь, что, наверное, за этим стоят годы жизни, мучения, работы, успеха, провалов, порой унижений. Трудных лет. Разных. Моя жизнь. Мне это было очень приятно. Хотя еще раз говорю, и говорю совершенно откровенно, я понимала, что у меня нет фильма, что я сегодня не снимаюсь в новых кинолентах. Что ко мне не может быть такого повышенного интереса, как ко всем сегодняшним фамилиям, и это нормально. Нет комплекса по этому поводу. Есть, конечно, внутреннее сожаление и желание: а может, что-то еще сделать? А может, как-то судьба повернется и все будет по-другому? Не знаю. Эти чувства есть. Но важно одно. Мне показалось, что я еще нужна людям. И поэтому мой рассказ и мое желание общения с вами – оно не супертщеславие, не желание напомнить о себе, а, наверное, искренняя необходимость. Конечно, хочется всегда начинать с детства. Но я все равно пойду другим путем. Все ассоциативно от сегодняшнего дня. Итак…

Смотрю по телевизору футбол, который в жизни никогда не смотрела. Вообще этим не интересуюсь. Брат у меня был спортсмен, а у меня как-то так с футболом никаких взаимоотношений, кроме… кроме одного, потом расскажу. Почему стала смотреть футбол? А потому что накануне у меня дома были друзья – Николай Скорик, режиссер Московского Художественного театра, с которым мы много лет работаем вместе и дружим. Дружим с ним, с его женой Танечкой Розовой, дочкой великого драматурга Виктора Сергеевича Розова. С ней мы играли в спектакле «Эквус» в постановке Коли. Сейчас играем в «Немного нежности». И самое главное – за плечами «Чайка». Коля был ассистентом у Олега Николаевича Ефремова, который ее поставил, а потом сделал новую редакцию этого спектакля, который я играю по сегодняшний день. Так вот, они накануне этого футбольного матча были у меня дома. И оказывается, Танюшка – жуткая болельщица. Она просто рвалась домой, прервав ужин, потому что начинался футбол. Я говорю: «Прекрати. У меня в принципе есть телевизор, смотри». Она ушла в другую комнату. Мы с Колей сидим одни, что-то обсуждаем, и вдруг слышим вопли, стоны, крики: «Ну давай! Бей!» – «Слушай, она у тебя какая-то ужасно азартная. Да?» – говорю я. Таня в ответ оттуда: «Вы ничего не понимаете, это так интересно! Потому что это настоящая жизнь, это сиюминутно. Как театр».

Черт возьми, на следующий день играют наши. Ажиотаж по телевидению весь день. Я живу на Тверской. Без конца ездят какие-то фанаты, ходят с флагами, шум, гам. Ну, думаю, посмотрю. О Боже, оторваться не могу. Сама, как дурында, сижу в кресле, потом мне кажется, что пора бить: «Ну что ж ты, бей!» Такие чудные ребята, такие молодые, такие очаровательные и такая внутри гордость, что они такие озорные, азартные, одержимые, сильные. Вдруг я почувствовала невероятное ощущение радости и гордости за них и тут же вспомнила 1967 год, почему, собственно, об этом и рассказываю. Тогда от Совэкспортфильма с моим первым большим фильмом «Их знали только в лицо», который был куплен очень многими странами, меня послали в составе делегации, ну делегация была небольшая: я и представитель Совэкспортфильма, в две страны – в Гвинею и Сенегал. Так вот началось все в Гвинее. И в этой Гвинее, в которую я приехала впервые, в Африку, в чернокожую страну, ужасно для меня все было интересно. И более того, приехала я не туристкой, как сейчас модно, а кинозвездой от Советского Союза. От огромной страны. И вот мне почет, уважение и прием в нашу честь в посольстве. Когда я должна была выступать в одном открытом кинотеатре и наконец вышла на сцену, вдруг часть зрителей, увидев меня и устроив овацию, запрыгнули на лавки. Тут не кричали «Ирина!». Они не могли выговорить мое имя и фамилию. Просто улюлюкали от восторга, потому что, наверное, что-то стояло перед ними диковинное – беленькая, худенькая – другое, чужое. А может, для них красивое.

Потому что часто, когда мы там ездили или ходили куда-то, просто подносили детей, чтобы они ко мне прикоснулись, как к чему-то солнечному, чужеродному, чему-то странному и, может быть, даже чуть-чуть божественному – как мне переводили.

Так вот, в рамках этого действа и приема нашей делегации однажды на меня возложили очень почетную миссию: выйти на футбольное поле, где должны были играть сильные футбольные команды. Выйти с их министром культуры, худеньким, очень интеллигентным, прекрасно говорящим на французском языке, поскольку он учился в Сорбонне, очень красивым, как мне казалось, человеком и очень деликатным. Мы с ним должны были выйти в центр поля, и я должна была сделать первый удар. Но у меня каблуки, белое платьице, и вот я по этому травяному полю первый раз в жизни ступаю, проваливаюсь этими самыми каблуками, иду на цыпочках, держа марку, стать, рост и вообще «звездность». Весь стадион улюлюкает. Я с трудом дохожу до центра и думаю, как бы мне попасть по этому мячу, который передо мной лежит, и как бы так исхитриться, чтобы все-таки какой-то удар получился. Я как-то неуклюже разбежалась и ударила, но туфля, естественно, подло упала, и я осталась с босой ногой. Вторая нога в туфле, но мяч все-таки полетел, его тут же подхватили футболисты. Я спокойно наклоняюсь, снимаю вторую туфлю и босиком обратно к нам, в начальственную ложу. Естественно, что эта ассоциация возникла у меня, когда я смотрела наш матч.

Что-то здесь нас роднит. Роднит, наверное, то, что я тогда тоже представляла огромную страну. И нельзя было уронить достоинство и честь огромной державы даже в мелочи. Это невероятное ощущение, которое я понимала даже тогда, когда была совсем девчонкой с первым фильмом. А каково же ощущение наших ребят сегодня? Они совсем молодые, может, еще моложе меня, и борются, сражаются за честь России. И я подумала, глядя на них, что неважно, кто они, социально равны или не равны, к какому клану или социальному слою относятся. Но есть нечто общее, что их все равно роднит. И даже через столько лет я вдруг абсолютно точно вошла в воспоминания и поняла, что люди очень похожи. Но пройдут годы, может быть, нас не будет, «изменится мода, изменятся пиджаки, но жизнь будет все равно все та же. Полная тайн и счастливая». Почти такими же словами, увы, повторяюсь, говорил великий Чехов. Я играла на протяжении многих-многих лет в спектакле «Три сестры» Машу, где точно так же сидят, как сегодня, и пытаются пофилософствовать Вершинин, Тузенбах, Маша о том, какая будет жизнь через двести лет. Но вот играя тогда, я так остро не задумывалась о том круге мыслей, которые сейчас у меня рождаются по прошествии довольно многих лет. Потому что я вдруг понимаю, что Чехов писал удивительно проникновенно и точно. Вот поэтому он и гений. Предугадав вперед все то, что потом человек может испытывать. И приблизительно эти же самые мысли возникают у каждого, наверное, человека. В минуты, когда ему бывает очень трудно. В минуты, когда он кого-то лишается, кого-то хоронит, с чем-то прощается. Может быть, прощается со своей любовью, со своей надеждой. Может быть, наступает какой-то другой период жизни. Когда его жизнь побила, и он понимает, что все равно надо, надо жить.

И это все описывается в пьесах Чехова. Эти чувства, эти ощущения. Поэтому невольно сразу же хочется перенестись совершенно в другой мир. В мир моей профессии. Когда ко мне приезжают журналисты практически в преддверии книжки, всегда спрашивают о детстве. И я начинаю вспоминать. А однажды я приехала с одной съемочной группой во дворик. В свой дворик детства. Мы смотрим – мое окошко. Камера снимает. Я трогаю ностальгически это окошко, которое уже почти не такое, какое было. И весь этот дворик, который уже почти весь по-другому сделан. Все с какими-то с железными воротами, с заборами. Ну вообще другая жизнь. Охрана ходит. Тогда все было иначе, конечно. Но тем не менее вдруг из соседнего подъезда выходит какая-то тетя. Не скрою от вас, даже не понимаю, кто это. Подходит ко мне и говорит: «Ирочка, ты меня не узнаешь?» Но, поскольку таких ситуаций у меня за жизнь было ну, тысячи, не преувеличиваю, я тут же улыбаюсь: «Конечно, конечно». Она: «Ты помнишь, как мы тут с тобой в детстве играли?» – «Конечно!» – говорю я, абсолютно не помня, истерически начинаю вспоминать, как ее зовут, как она выглядела и вообще, какая она была, но вида не подаю. А она говорит: «А я вот тебя помню! Тебе было лет шесть, стояла такая страшненькая, две косички, улыбка – рот до ушей, хоть завязочки пришей, так мы тебя все и звали. Зубы – через один. И на вопрос: “Ирочка, кем ты хочешь быть?” – ты всегда отвечала: “Кинозвездой”, – а мы хохотали». Я говорю: «Правда?» И, честно скажу, мне стало безумно стыдно, потому что я себя такой просто не помню. Я даже не предполагала, что такое могло бы быть. Я себя помню ужасно застенчивой, очень скромной, тихой, послушной. Меня никогда мама и папа не то что не били, не ругали. Как-то так сложилось, я всегда была послушная, хорошая ученица, такая хорошистка, правильная. Очень тихая. Чтобы я в шесть лет такое сказала! – это сработало подсознание. Что поразительно. И по прошествии стольких лет я думаю: «Черт возьми, как интересно устроено. Наверное, об этом я мечтала. Наверное, мне это очень нравилось». Хотя не было такого телевидения, как сегодня. Не было таких безумных реклам, огромного количества фильмов. Откуда взялась такая информация, не знаю. Наверное, от мамы, потому что она очень хотела, чтобы я была актрисой. Намного позже, когда она была уже совсем в преклонном возрасте, я стала выспрашивать ее, как я рождалась, как она меня вообще родила. Так вот она рассказала, что рожала она меня в роддоме в Барнауле, в эвакуации. Этот роддом она вообще не помнит. Очень мучилась. К пяти утра я наконец-то стала выбираться на свет божий, и мама вдруг увидела в окне, как на темном небе загорелась звезда. И она загадала: чтобы у нее то, что родилось, стало звездой. Рассказала она мне об этом, правду вам скажу, очень поздно. Недавно, практически перед своим «уходом». Но вот ее это неистовое желание, чтобы я кем-то стала, чтобы я стала действительно актрисой, чтобы я стала знаменитой, чтобы я что-то совершила в этой жизни, чтобы жизнь не прошла зря, наверное, и двигало мной. Не скрою, я ужасно на нее сердилась, злилась, была в жутком протесте, потому что мне казалось, что это все не нужно, все наносное, что это все фигня, и абсолютно слава не нужна. Она меня мучает, истязает без конца какими-то претензиями, что я это плохо делаю, это плохо играю, что я неправильно пою, что я неправильно одеваюсь, что я неправильно себя веду. Она все время меня, как мне казалось, муштровала. А теперь я понимаю, что она просто очень хотела, чтобы я стала лучше, и, конечно, просто безумно меня любила, она хотела, чтобы я достигла какого-то совершенства, которого все равно на свете нет. Я понимаю, есть вот это желание самосовершенствоваться, становиться лучше и лучше. И предела для этого тоже нет. Человек должен быть заряжен внутренней энергией, которая может тебя вести по жизни. Прошло много-много лет, мне предлагают прилететь в город Барнаул с сольными концертами. Я говорю: «Давайте летом. У меня отпуск. Тем более, 24 июля у меня день рождения». – «Да? Ой, как здорово! Мы сообщим мэру, будем вас ждать». Лет семь или восемь назад я ездила летом в Барнаул. И они для меня приготовили невероятный сюрприз. Повезли меня на улицу, где сохранился родильный дом, в котором я была рождена. И выдали мне специальную метрику, представляете? И увидела я этот дом – бревенчатый, в те военные годы, наверное, без отопления, без горячей воды. А мне матушка всегда казалась такой барыней-королевой. Такой дворянкой-аристократкой. Она себя так ощущала и так всегда в жизни себя вела и так жила. Я как вдруг представила, что она в таких условиях, тем более война, папа на фронте, а ее приютили и поселили на какую-то кухню. Вот на этой кухне она, пузатая, с сыном, неизвестно что ели, по каким-то карточкам.

Как она рассказывала позже, делала драники из картофельных очисток. На каком-то машинном масле. И вот там, в тех условиях, она меня родила. Обменивала свои туалеты, которые у нее были замечательные, и, слава Богу, что она успела захватить тюк со всей своей одеждой и этим потом расплачивалась на рынке. И кровь сдавала для того, чтобы что-то купить, чтобы меня и брата прокормить.

У меня слезы из глаз, и сердце зашлось от благодарности, от обиды, что сегодня совершенно другая жизнь, от обиды за то, что, наверное, я так мало ей отдала в ответ. От какой-то внутренней вины. И мне так захотелось все вернуть и все начать сначала. Но, увы, это невозможно. Если кто-то читает, и вы еще молоды. Если у вас есть мама. Послушайте меня, прошу вас, вы потом будете очень жалеть. Попробуйте не сердить ее. Не обижать ее. Попытайтесь побольше уделять ей внимания. Я рассказываю это и плачу. Со мной теперь нет мамы. Она могла бы сказать: «Ты остаешься ребенком, сколько бы тебе не было лет, только до той поры, пока у тебя есть мама». Потому что, когда ты ее потеряешь, в этот миг ты остаешься на земле сиротой. Нет папы, нет мамы, и ты невольно – абсолютно одинокий взрослый человек. Дети и внуки – это все другое. Ты не можешь сказать слово: «мама». И твое детство, беззащитное внутренне, уже не уверено в том, что ты можешь в любой момент снять трубку, позвонить, или написать, или прийти и уткнуться в плечо. Даже если ты этого не сделаешь, но ощущение, что ты это можешь, дает тебе невероятные крылья и силы и оставляет тебя еще в душе большим, может, иногда старым, одиноким и несчастным, как тебе кажется, а может, счастливым, сильным и независимым, но все равно ребенком.

Так вот, в этом Барнауле я замечательно выступила, получила картину в свой день рождения в подарок, которая у меня вот здесь висит, какого-то барнаульского художника. И приехала в Москву. И стала все это рассказывать своей мамульке. Она стала охать и ахать. Сказала, что почти ничего не помнит. И как-то так мы эту страницу Барнаула, которая была очень короткая, перевернули. Единственное, что мне мама рассказала, это то, что как мы вообще оказались в Барнауле. Вернее, она, со мной в животе, но все равно я была! И как я вообще появилась, и как мама меня довезла до этого Барнаула из Москвы. По ее словам, в 41-м году немцы подошли очень близко к Москве. Папу срочно забрали на сборы в Кубинку, где он должен был, я не знаю, как сказать правильно, стажироваться, – и на фронт. А тут я должна рассказать, что было до…

Мама, будучи студенткой театрального института, при театре Таирова, теперь театр имени Пушкина, прямо на нашем Тверском бульваре, заканчивала, я не помню, какой курс, и играла дипломный спектакль, и вообще вся такая из себя красавица. А ее лучшей подругой была Лидия Николаевна Смирнова. Вы помните, народная артистка СССР. Ну, естественно, в нашем доме она называлась «наша Лидка Смирнова». Или Лида, или Лидочка – когда мама рассказывала совсем что-то смешное или ворчала на нее. Показывала она мне фотографии, где они хулиганили вместе студентами, как они ходили полонезом по всему Тверскому бульвару от нашего дома. Тверской бульвар, дом 12, до театра Таирова. Они собирались всей командой у мамы дома, пили кофе, а потом летели до института каким-нибудь танцем. Мама тогда была еще женой не моего папы, а предыдущего своего мужа, очень известного военачальника, Ивана Игнатьевича Толпежникова, и, естественно, у них была большая квартира, у них были боны, и мама могла на Кузнецком мосту покупать по этим бонам очень красивые туалеты, и когда Лидии предложили сниматься в фильме «Моя любовь», а поскольку она была достаточно скромная студентка, мама дала ей белую футболочку, в которой она снималась, и во всех самых знаменитых сценах и на фотографиях из «Моей любви» Лида в маминой футболке, в этой беленькой. Это мама мне все рассказывала уже позже, потому что меня еще не было. Ивана Игнатьевича в 39-м году в одночасье арестовали, как многих в те годы, вы это знаете. Две самые красивые комнаты с мебелью опечатали и забрали, маме оставили маленькую, девятиметровую, на нее и на старшего моего брата, ее сынишку. Это будет отдельный рассказ про моего брата, которого звали Рудольф. Рудик. Или, как вначале я его называла, Юдик. Так вот, мама была студенткой и перед самой войной, после ареста Ивана Игнатьевича, она не могла дальше учиться, ее отчислили, но все равно еще подвязалась и что-то такое еще делала в театре и выходила на сцену, мечтала закончить и все-таки получить диплом. Неожиданно она встретила моего папу, папа в нее влюбился, женился, принял Рудика, не побоялся, что она была практически женой или вдовой врага народа. Потому что любил ее безмерно. И был благороднейшим, честнейшим, порядочным и добрейшим человеком. Мой папочка, родной. Так вот, его послали в Кубинку. Мама решила его навестить. И поехала в эту Кубинку. Поскольку приехала она как жена, естественно, его из казармы забрали, дали им землянку. И они остались в этой землянке. Проходит ночь. Утром папа уходит. И буквально через несколько минут возвращается белый, как стена. И говорит: «Катя! Катя! Никого нет!» Оказывается, всех «под ружье». Ночью немец подошел совсем близко. Всех под ружье, а про него забыли. Он говорит: «Да я ж теперь буду дезертиром. Господи, что делать?» Она выпрыгивает из землянки, бегут они по совершенно пустому лагерю, подбегают к столовой. Там начальник столовой, какая-то еще там женщина. Они говорят: «Ну-ка сюда, быстро, давайте, сейчас придут раненые, срочно, давайте к плите!» Кате, маме моей: «Давай немедленно что-то готовь. Ты умеешь?» Она говорит: «Конечно». И, спохватившись, начинает варить в огромных котлах какую-то еду. Папа откуда-то волочит мешки с крупой, какую-то картошку. Они начинают быстро что-то готовить, потому что действительно через какое-то время подходят, подвозят раненых, уже гремит канонада, потом говорят: «Вам надо срочно отсюда эвакуироваться». Они их всех покормили, быстро стали грузить эту столовую в вагоны. «А как же у нас Рудик? Рудик на Тверском бульваре», – говорит мама. Ей дали машину. Она, как шальная, поехала в Москву. Собрала все, что там было, в какой-то тюк, который могла связать, вместе с Рудиком сели в полуторку, приехали. Их – в вагоны. И началась бомбежка. Папа притащил какой-то мешок. Мама говорит: «Что это такое?» Он отвечает: «Сахар кусковой. Это вам». И поезд поехал в Сибирь. Потом с поезда папу сняли, и он пошел на фронт, на передовую. И вот с этим мешком спасительным мама ехала до Новосибирска, куда была эвакуирована киностудия «Мосфильм». Там было у нее много друзей и знакомых из Москвы, и Лидочка Смирнова тоже. Они там снимались. А мама в то время была уже беременна. Лида ей: «Ты с ума сошла! Давай начинать сниматься. Зачем тебе это нужно? Надо немедленно сделать аборт. Немедленно. Ты что? Война! Петю забрали. Неизвестно, что будет». И мама в Новосибирске пошла к какой-то знахарке и, как она мне потом рассказывала, пришла в какую-то избу, к какой-то бабке. Какая-то стоит лавка огромная. Какие-то тазы. И вот эта бабка ей говорит: «Ну-ка, давай ложись». И моя мама вроде бы хочет сказать «да», и уже почти было согласилась, но потом вдруг вскакивает и говорит: «Нет, я не буду». Испугалась. Лида ее потом ругала. Сниматься она не стала. Села на поезд и поехала с Рудиком дальше. А киностудия «Мосфильм» осталась в Новосибирске. Лида осталась в Новосибирске. Стала сниматься дальше. А мама поехала вперед. И доехала через много-много городов вот в этот самый Барнаул. И вот Рудик и мешок с этим сахаром… все так же следовали за ней. Однажды она попробовала поднять мешок. Ей показалось, что он стал как будто немного легче, но с виду такой же огромный. И она все время думала, что у нее это то самое НЗ, которое, когда она сможет меня родить, будет тем, что спасет всех. Я не помню весь этот рассказ, но помню, что однажды, когда она полезла, чтобы достать сахар, там его не оказалось. Вместо сахара лежали какие-то тряпки.

Она как тигрица кинулась на моего братца, и стала кричать: «Ты что! Это ты?! Где сахар?!» Он сказал: «Мам, ну мам, ну не ругайся, мам, ну я ребятам раздал. Ну им так надо было. Так хотелось». Не знаю, дала ли она ему подзатыльник или нет, но я знаю стопроцентно, поскольку она была настолько сердечная и хлебосольная, что вся ее злость и все ее вопли кончились очень быстро. Потому что он – ее сын. Сахара не осталось. Но тем не менее, тем не менее мы все выжили и помогали людям. И этот закон жизни я усвоила с детства навсегда и для себя тоже. Потому что, конечно, у нас другое время, другая жизнь, но могу сказать точно: все равно я всегда стараюсь помогать людям. И если ты что-то отдаешь, тут же из-за поворота, из-за угла, помогают тебе. Конечно, это Бог, я понимаю, но помогает он через даже совсем и незнакомых людей, которые вдруг появляются в твоей жизни. Если ты даже не ждешь, или ждешь от своих родных, или каких-то близких или знакомых помощь, и не получаешь ее, вдруг встретится какой-то человек или вдруг возникнет какая-то необыкновенная ситуация, которая повернет твою судьбу, и помощь придет сверху. Через других людей и через другие руки. И это правило я каким-то образом получила по наследству от мамы, папы и своих близких. На всю дальнейшую жизнь.

Конечно, я не помню Барнаул, потому что мы оттуда сразу уехали, потому что немцы отступили от столицы. Мы вернулись в Москву, и оттуда, поскольку папа еще воевал, поехали в Воронеж. К старшему брату мамы, который был очень известным в городе человеком. Депутатом. Председателем горкома или – более точно – горсовета. То есть практически первым человеком в Воронеже. И много лет он там занимал эту должность. Петр Антонович Мирошниченко. Более того, вот совсем недавно, в этом году, звонит мне корреспондент воронежской газеты, просит дать интервью и присылает мне всю информацию о Петре Антоновиче, потому что я попросила: «Если можно, соберите про него материал, вроде мой родной дядя. Я его помню. Но я совсем мало о нем спрашивала у мамы. Мало о нем знала». И вдруг мне присылают вырезки из газет, где вся информация о нем. Безумно интересная судьба. Он был удивительно героический человек, который, когда немцы подходили к Воронежу и началась бомбежка, должен был переправить абсолютно всех: все заводы, весь партийный аппарат на ту сторону реки. И, что поразительно, пишут в одной из газет, что он всех отсылал, всех переправлял на пароме, на баржах, на чем угодно на другую сторону. Всех! Через мост на машинах. И на последней машине поехал сам. Об этом писали все газеты. Потом его наградили орденами и медалями, потому что он практически всех эвакуировал, переправился сам, а потом мост взорвали. И немцы остались на той стороне. Он был героем. Очень интересным человеком. Так вот он пригласил маму со мной и с братом приехать к ним.

Какой-то очень красивый дом или квартира, я не помню. Помню только огромную комнату. Светлую-светлую. Стоит большая-большая кровать. Вся в белых пуховых подушках. И, как в старинные времена, кружева на кровати внизу. Все белое, пушистое, как мне казалось, мягкое, очень красивое, и меня маленькой во все это опустили. Помыли и опустили, и укрыли. Мне было хорошо-хорошо. Была такая стеклянная дверь, и оттуда шел свет, и они там сидели в столовой – или пили чай, или разговаривали. И я блаженно заснула, а проснулась оттого, что лежу вся мокрая. Боже мой! Как сейчас помню. Я открыла глаза и поняла, что я просто описалась. И мне стало так стыдно и страшно, что я заплакала навзрыд, стала звать маму от стыда, оттого, что я, как мне казалось, взрослая девочка, и я себе такого никогда не позволяла, и тут в гостях, в этой потрясающей пуховой кровати… Прибежала мама. Она даже не успела поругаться – выбежала тетя Таня, жена дяди Пети. Сказала: «Ничего-ничего-ничего! Не обращай внимания. Это все ерунда-ерунда». Мама только хотела мне сказать: «Что ты наделала!» Но даже это она не успела сделать. Как-то этот инцидент был сглажен всеми, но на меня произвел сильнейшее впечатление. По сегодняшний день я помню чувство стыда. Как я могла такое совершить? Наверное, совсем еще была маленькая. А потом мы почему-то оказались под Воронежем, в селе под названием Хреновое. Ударение на «вое». Совсем недавно я давала интервью и написала «село Хреновое». Ну, естественно, не поставили ударение, а потом кто-то прочитал и сказал: «Ну ты даешь! Что же за село такое? Что ты так неприлично выражаешься. Вроде на тебя непохоже». Я говорю: «Да нет, почему?» Потом только поняла, вы уж поверьте мне, сто лет в обед и все равно плохо иногда соображаю. Но так оно и называется – Хреновое. Там рядом есть конный завод.

Наверное, это было уже после войны, потому что папа был с нами, он вернулся с фронта инвалидом, с туберкулезом легких. Мы все были напуганы и жили под дамокловым мечом из-за этой болезни, поскольку в Москве комната девять метров, у папы открытая форма, вечный кашель, отдельное полотенце, отдельные чашка, ложка, вилка, но все равно и мама переболела, и Рудик, а позже переболела все-таки и я. Но в тот период брат мамы предложил поехать именно в это село Хреновое. Папе – на кумыс, да и нам всем вроде как подышать и отъесться немножко, отпиться молочком. Мы поехали. У нас был маленький домик, была коза, потом какие-то куры. Потом был… Но это уже отдельный рассказ, под названием «Пинька». Естественно, огромная собака была, на которой я всегда ездила верхом, и лежала, распластавши руки, прямо на ней, как будто она моя подушка. Мы все обожали животных: и я, и мой брат, и мама с папой.

Папа ездил работать на конный завод, Рудька носился там на лошадях и наслаждался. Папа пил кумыс, я не знаю, пила ли я, но то, что я пила козье молоко – это точно. По сей день я его очень люблю. Наверное, все идет из детства.

Так вот, там, в этом Хреновом, со мной произошло несколько удивительных вещей. На всю жизнь осталось в памяти вот что: утро, папа идет на работу, я выхожу из домика, где мы жили, и провожаю его за калитку. А там был круг такой, как маленькая площадочка, и вот до этого места я должна была его проводить. Иду себе, иду, естественно, с папой за ручку, дальше он меня целует и говорит: «Я пошел. Возвращайся домой». И тут я вижу, что вокруг ходит очень высокий, очень красивый красного цвета петух и косит на меня глазом. Я была маленькая, мне казалось, что он практически моего роста. Он такой: «ко-ко-ко» – и кругами вокруг меня. Папа уходит. Я чуть-чуть трушу, но вида не подаю. И пытаюсь идти назад. Вероятно, мою трусость петух почувствовал. Вдруг со всего маху он взлетел и сел мне на голову. Размахивает крыльями, а своим когтем продирает мне кожу под глазом… У меня по сегодняшний день под левым глазом шрам.

Кровь льется. Я поднимаю руку, чтобы его скинуть. Он царапает мне палец. И на пальце моем указательном шрам. Я визжу. Он слетает. Папа бежит обратно. Крик-шум-гам. Меня в охапку. Выбегает мама. И вот дальше меня куда-то несут, бегут в какую-то поликлинику. Слава Богу, что глаз не выколол. Слава Богу, что только шпорой зацепил. Но тем не менее шрам так и остался на всю жизнь. После этого говорили: «Ну, Мирошниченко клюнул петух».

Потом, правда, в знак извинения соседи зарезали этого петуха и передали нам. Но никто из нас его есть не мог. Так и осталась на всю жизнь память, что не надо никогда бояться животных. Потому что они, наверное, это чувствуют. Позже я в этом много раз убеждалась.

Что еще из Хренового? Замечательные воспоминания. Однажды мы пришли из леса, я и мама. Ягоды, что ли, собирали. Входим, и вдруг я слышу – в нашей печке что-то шуршит. Шуршит-шуршит. Мама открывает. О Боже! Оттуда выползает ни больше ни меньше – птица. И не просто птица, а большая птица. И мама говорит, что это орел. Только одно крыло у него сломано. Конечно, прибегает Рудик. Мама спрашивает: «Что это?» Он говорит: «Ну, мам, мы ходили по лесу, подобрали. Там убили орла, а это маленький птенец у него остался. Видишь, он со сломанным крылом, упал из гнезда, что нам делать? Я его забрал и принес. Давай его выхаживать. А, мам?» Вот так поселился у нас маленький орленок. Его прозвали Пинька. Потому что сначала мама, естественно, ему завязала крыло, он взлетать не мог. Мы его стали кормить. Он вместе с нашими курами ходил, клевал какое-то там зерно. И всегда на горе, где птицы ходили, вместе со всеми ходил этот маленький орленочек. Ходил себе, ходил, потом подрос, крыло у него выровнялось. И он однажды взлетел, и пролетел целый круг. Все думали, что он улетел. Но не тут-то было. Он полетал-полетал, и обратно с каким-то совершенно потрясающим таким «пинь-пинь-пинь-пинь» криком стал планировать и приземлился на эту гору, где все другие птицы. Они сначала испугались, но потом к этому привыкли, потому что он и дальше так летал, а потом обратно возвращался. И еще при этом, простите, он странным образом ходил в туалет – как-то так выстреливал! И если кто-то попадался сзади, то все это летело на него, будь это собака или курица, кто-то из нас. Поэтому мы уже все знали и уходили в другую сторону. Но это он делал от восторга и от радости бытия.

И так мы безумно дружно жили. И во всем селе Хреновое знали, что здесь живут некие Катя, Петя, двое детей и орел. Он был достопримечательностью всего села. Пинька улетал и к вечеру всегда возвращался.

Там недалеко был санаторий, и в этом санатории среди отдыхающих были охотники. И вот однажды вышли они с ружьем и видят: летит низко, с огромными крыльями красавец орел, спускается вниз. Они подумали, что вот, наконец, добыча. Мама стоит внизу, ждет его. Он «пинь-пинь», выстрел, и этот «пинь-пинь» на эту нашу горку падает и умирает. С той поры я ненавижу охотников и вообще охоту. Потому что для меня это всегда убийство. И сколько бы мне ни рассказывали, что это нужно, что необходимо кого-то отстреливать, а кому-то нужно просто потешить свой азарт, свой темперамент, я этого не люблю. Они мне все не нравятся. Ужасно было грустно. И хоронили его всем селом. Удивительно, вот люди в чем-то бывают жестоки, а в чем-то удивительно сентиментальны. Уж, казалось бы, деревенские люди, режут скотину, достаточно просто ко всему живому относятся. Но вот к смерти Пиньки отнеслись совершенно по-другому. Потому что это был прирученный дикий зверь, хищник, который на добро людское отвечал добром. Он не рвал и не воровал кур, никого не убивал, потому что его здесь вырастили. И странно, он с такой нежностью относился к людям, его все гладили, он был ручной, никого даже не цапнул, не царапнул. Он был свой. Пинька и Пинька. И так вдруг незаслуженно и неожиданно был убит. Грустно.

И еще была очень странная история. У нас была коза, которую мама моя доила. Представляете, артистка, с холеными руками, москвичка. Ее старшая сестра, тетя Ася, закончила пансион благородных девиц. Я по сегодняшний день помню, как она, уже позже, приходила к нам на Тверской бульвар в шляпке с вуалеточкой и в черных сетчатых перчаточках (я теперь в таких играю Аркадину в «Чайке»). И вот она приходила в эту нашу маленькую комнатку на бульваре. Мама моя, естественно, давала белые салфетки, накрахмаленные. Никто не умеет крахмалить салфетки, как это делала мама. Это была какая-то закваска, с начала прошлого века. Белоснежные, выбеленные салфетки, плотные такие, твердые, отглаженные так, что они стояли всегда. Это было очень красиво. И мама всегда тетю Асю принимала с этими салфеточками. Тетя Ася была верхом интеллигентности, скромности и благородства, и мамулька моя из этой же породы. И она доила козу! Чтобы у нас было козье молоко. Вот однажды тащит мама эту козу, а та упирается. Ну упирается, ну ни под каким видом не идет, как будто нервничает и боится. Рудька ее силой, папа силой, не понимали, что такое? А я вижу, как по углу дома ползет нечто черное, скользкое, страшное, на мой взгляд, и извивается. Естественно, вопль, я кричу на все село. Все сбегаются. Боже мой, я-то думала, что это змея, но мне сказали, что это уж, а может, действительно была змея. Короче, эта змея (или этот уж), вероятно, пристрастилась к нашей козе и пила у нее молоко. Вот ужас. Что испытывала наша коза! Поэтому ее и загнать-то не могли. Что сделали с этим ужом, я не знаю – меня увели, но у нашей бедной козы пропало молоко, и какое-то долгое время его просто не было от ужаса. Я с детства панически боюсь и не люблю никаких змей, ужей, всего того, что ползет. До такой степени, что если я по телевизору вижу змею, у меня просто мурашки по телу, холодок, и я испытываю какое-то внутреннее содрогание. Вот какой урок, дорогие мои читатели.

Все идет из детства. Все наши страхи, все привычки, вообще, наверное, характер рождается с нами. Как-то кристаллизуется с детства, потому что все, что я вижу в себе сегодня, скажем, любовь к животным, любовь к природе, но достаточно, знаете, такая отдаленная – все-таки я совершенно не сельский, а городской человек. Поэтому для меня природа – это чудо. Я на нее смотрю, как на чудо. Мне все это очень нравится, но я достаточно далека от нее. Ко всему живому, всему, что существует, огромный интерес и огромная жалость и нежность. А к людям – невероятная открытость, симпатия и доверие. Они мне все очень нравятся, потому что в жизни мне попадались, как правило, очень хорошие люди. Я даже не могу вспомнить плохих. Искренне вам говорю – огромное количество прекрасных людей, не знаю, почему, но такое у меня восприятие было и осталось на всю жизнь. И мне очень хочется этим с вами поделиться. Потому что каждый раз, открывая для себя нового человека, пришедшего на встречу с тобой, на работу с тобой, просто в знакомстве с тобой, я сразу же вижу только то хорошее, чем человек мне открывается. А все остальное как-то я стараюсь или не замечать, или мгновенно прощаю. Потому что я ценю человека за все то хорошее, что в нем есть.

Давайте вернемся к началу моего рассказа. XXI век. Лето. 2008 год. 30-й Международный кинофестиваль. Тут же вспоминается, что для меня вообще этот кинофестиваль. Я была много раз на нем. Просто как гость, как член делегации. Ну это было и престижно и красиво. Очень интересно. Особенно первые кинофестивали, когда приезжало очень много иностранных звезд, режиссуры, прессы, был какой-то оазис международной культуры. Шум-гам вокруг, все закрыто, запрещено, проезда нет, прохода нет, специальные пропуска, билеты, если ты член делегации. И все это было в концертном зале «Россия», на Красной площади. Сегодня вот едешь по центру, «России» уже нет, только заборы и пустая земля, которая помнит и «Аллею звезд», которую мы наблюдали каждый раз год за годом, когда какую-то «закладывали» звезду. Сколько вокруг этого было волнений. Съемок, песен.

А теперь и фестиваль проходит не там. Сейчас красная дорожка к кинотеатру «Пушкинский». А я сразу вспоминаю 8-й кинофестиваль, который проходил в 73-м году, и в конкурсной программе участвовал фильм «Это сладкое слово Свобода», где у меня главная женская роль Марии. Две серии. Режиссер Витаутас Жалакявичюс. И знаете, это совершенно другой фестиваль. Для меня. Потому что там не просто интерес к советскому кино, а конкретно ко мне. Потому что у меня, без остановки, фото-, как сейчас модно говорить, сессии, пресс-конференции, интервью, съемки, обложек тьма во всех журналах разных стран. Что-то у меня сохранилось, что-то истлело, потому что прошло очень много лет. Где-то в подвале валяется, как макулатура, вся эта память прошлых лет.

И вот наконец завершение. Закрытие кинофестиваля, и вручают первый приз фильму «Это сладкое слово Свобода». Естественно, выходит вся съемочная группа во главе с Жалакявичюсом: я, Адомайтис, Будрайтис, Родион Нахапетов. Это было невероятно торжественно. К этому вечеру я сшила себе новый туалет. В те годы найти что-то было очень трудно. Я, естественно, одевалась в то время у Славы Зайцева. У меня было очень много от него туалетов. Поскольку фигура позволяла, я просто брала у него модели. Конечно, что-то он давал мне напрокат, а что-то я покупала. По сегодняшним меркам – это низкая цена, но по тем временам – это было достаточно дорого, но очень красиво. А вот к тому фестивалю мне хотелось что-то такое совсем оригинальное.

Из одного журнала просто «слизала» фасон, нашла один отрез потрясающего бордового бархата, кажется, я привезла из-за границы, и к нему потрясающую такую тесьму – прямо золото с вишней, вышитую ленту, очень небольшой кусок, фактически она была на шее – хомутом, а дальше углом, «молния» сзади. Спина открыта. Очень красиво. Только закончились съемки фильма «Это сладкое слово Свобода», поэтому волосы у меня в то время были черные, длинные. Вообще какая-то была совершенно другая.

Прошли годы. Сегодня, когда я иду на этот фестиваль, конечно, я вспоминаю тот, где мне вручали первый приз. Но в то же время существуют нежность и радость от того, что этот фестиваль все еще есть, пусть даже теперь он совсем другой. Потому что в этом я вижу продолжение.

Сегодняшний день – это XXI век. 2008 год. Снимали обо мне фильм. Вроде бы какие-то юбилейные даты. Всем интересно прошлое. И я пробую из прошлого выудить все то, что вспоминается сейчас.

На банкете сегодняшнего фестиваля, в первый день открытия, я вижу Леонида Каневского и сажусь за один столик с ним и его супругой. Я задаю наивный вопрос: «Ленечка, а ты там еще живешь, в Израиле, или здесь?» Он говорит: «Я давно здесь. Я бываю там и тут. Уже много снимаю здесь. Практически на две страны». А жена говорит: «А я вас видела, мы с вами знакомы, мы виделись с вами в Тель-Авиве». Я говорю: «Конечно, помню. Встречались. В каком-то магазинчике. На центральной улице». Естественно, тут же вспоминаю, почему я там была, что я там делала. Конечно, воспоминания об Израиле связаны с моим бывшим гражданским мужем Владимиром и детской дружбой с Виктошей Михоэлс.

Я стараюсь не рассказывать про свою личную жизнь, потому что все эксплуатируют то, что кажется им интересным, а в то же время все то, что касается тебя лично, твоей любви, твоих драм, должно все-таки оставаться между двумя людьми, которые встретились, полюбили и почему-то расстались. А вот почему, это уже их вопрос, а не предмет для обсуждения, как мне кажется, многомиллионной аудитории. Поэтому я всегда ухожу от этих вопросов журналистов и стараюсь как можно меньше давать информации. Но есть вещи, которые уже вне взаимоотношений, поэтому могу сказать: Володя уехал жить в Израиль. Потому что ему это было очень важно и нужно, многое не устраивало его здесь не с политической или общественной точки зрения, а в основном только из-за личной какой-то внутренней неустроенности и желания самосовершенствоваться и стать кем-то лучшим, чем он мог быть здесь.

Я несколько раз туда летала, просто в гости, как туристка, один раз даже с концертами, ну, как-то морально его поддержать и посмотреть, что там вокруг.

И вот ведь удивительно, как все взаимосвязано. Почему я все сейчас вспоминаю? Только потому, что в детстве на Тверском бульваре в маленький дворик-каре выходило окно нашей квартиры. А слева было окно квартиры, где жили замечательные, уникальные люди по фамилии Михоэлс. Он был совершенно замечательный актер, и его родные находились в этой квартире. Две сестры – Наташа и Нина. И дочка Наташи – Виктоша, которая всегда наблюдала из окошка, как я играю в «классики», которые я рисовала мелом, и прыгала одна во дворе. Мне было позволено, а она не выходила. Ей запрещали выходить во двор. Тогда я не знала, почему. Только потом, уже встретившись с ней в Израиле, узнала. Так вот, Виктоша сидела у окна, иногда его открывала, и мы переговаривались. Так и длилась наша дружба детская.

Наши судьбы разошлись, я прожила на Тверском бульваре до 1957 года, потом заболела туберкулезом, меня послали лечиться в санаторий «Лосиноостровский». И там я семь месяцев лежала, лечилась и выздоровела, но уже не вернулась на Тверской бульвар – нам дали новую квартиру на Ленинском проспекте, и я заканчивала 7-й, 8-й и 9-й классы уже там.

Позже, когда я уже выросла и у меня была уже своя взрослая жизнь, я где-то услышала, что Михоэлсы уехали в Израиль. И однажды, прилетев в Тель-Авив, я решила узнать, где они. Можно ли их разыскать? Страна маленькая, город небольшой. А фамилия знаменитая. Мне тут же дали телефон. Я позвонила, и как будто мы не расставались, знаете. Я сказала: «Это Ира Мирошниченко». – «Ой, Ириш, привет, ты где, приходи к нам. Заезжай к нам». И все.

Вот ведь московская традиция. Вот что такое Москва того времени, послевоенного. Вот что такое дворы того времени. Тогда все жили одной семьей. Вне зависимости от национальности, социальных слоев, от профессий. Например, под нами жил дядя Ваня, дворник-татарин, который половину букв не выговаривал. Но я всю жизнь помню, как он выходил рано утром, надевал белые нарукавники, огромный фартук, какую-то бляху и поливал двор и тротуар, а мы все вокруг бегали: «Дядя Ваня, дядя Ваня, полей нас!» И он нас всех обливал, мы в школу бежали радостные, все было чисто вымыто, красиво, и дядя Ваня такой добрый.

Мама пекла пироги, и первую целую кулебяку обязательно делила на куски. Кусок шел, естественно, к Михоэлсам, вернее, Нине с Виктошей, наверх – Наташе. Над нами жил совершенно потрясающий доктор Левин, и ему, и дяде Ване вниз, в подвал. Вот это все раздавалось, разносилось. Плюшки, пироги пеклись, и на весь маленький дворик распространялся аромат. И все знали, что Катя печет. На следующей неделе пекли в другой квартире. И точно так же раздавали. Все это было естественно. У кого-то беда, кто-то плачет, все знают, все слышат, все понимают, почему.

Скажем, вернулась из ссылки вдова актера Зускина, который жил тоже наверху. Из театра Михоэлса, которого тогда убили. И мы видели, как они возвращались. Я как сейчас помню, мама говорит: «Ой, Зускина вернулась с дочкой». Дочку звали Аллочка, и она шла в такой беретке с золотыми длинными косами. И лицо у нее было очень красивое, белое, чистое. И мама такая же. Худенькие, измученные. Они входили во двор, а жильцы из всех окон вылезли. Все их встречали. И какая-то нота тревоги и радости, и в то же время какой-то беды, вдруг повисла. Хотя время было уже другое. И строй другой. И вообще все другое. Они вернулись из прошлого. И все их знали.

А муж Наташи Михоэлс, композитор Вайнберг, который жил на пятом этаже над нами, сочинял какую-то фантастическую музыку. Все говорили, что он войдет в историю, потому что пишет какую-то красивую симфонию. И действительно, ее премьеры были во всех залах консерватории. Но тогда мне казалось, что это какой-то ужас. Грохот. Непонятное нечто, которое громыхало на весь двор. Но все молчали, потому что понимали, что Вайнберг пишет уникальную музыку.

После того телефонного разговора в Тель-Авиве я жила несколько дней у них. В маленькой чудной двухкомнатной квартире Нины, и такая же двухкомнатная квартира у Наташи. Они рядом жили. У них был потрясающий серый кот. А Виктошка модная такая вся, вечно занята – журналистка, работающая в центральной газете, очень известная. И сейчас, я думаю, все такая же, журналистка, известная в тель-авивской прессе. И конечно, гордо носящая фамилию Михоэлс. Как национальное достояние этой страны. А когда-то она жила в нашей Москве, на Тверском бульваре.

Они меня тогда очень тепло принимали! Вот это детство, это московская закалка, это московская элитарная интеллигенция, и хлебосольная, сердечная, очень дружелюбная атмосфера, которая могла быть только в то время в Москве. Потом она переселилась к ним туда, в Израиль. Это было безумно приятно. Хотя мы не виделись столько лет. А потом опять нас жизнь развела.

Все пройдет. Пройдет и это. Это действительно так. У нас уже совершенно разная жизнь, и она, может, по-своему для каждого из нас счастливая, но был общий период в той стране.

Но, конечно, с Израилем связано незабываемое воспоминание о внутреннем потрясении, которое я испытала, когда оказалась в Иерусалиме, у Стены Плача. Никто меня там не узнавал, я закуталась платочком, и в щелочку, где были тысячи записок, втыкала и свою записочку с просьбой к Нему. А чуть позже я вошла наконец в тот самый храм и прикоснулась к той самой подлинной истории и истокам нашей религии, Гробу Господню. Но перед этим, пока меня везли к этому храму, мы ехали с делегацией и с экскурсоводом мимо другого храма. Он уже закрывался на перерыв, но я почему-то спросила: «Нельзя ли войти? Что это за храм?» – «Да там уже сейчас перерыв, он уже закрывается. Ну давайте попробуем». И мы подошли. О Боже! Это храм Марии Магдалины. И я развела руки и сказала: «Мария, я к тебе пришла, актриса Ирина Мирошниченко, которая сыграла тебя в фильме Тарковского “Андрей Рублев”. Актриса, которая ничего не знала про тебя».

И только Тарковский, утвердив меня на эту роль, гуляя со мной по заснеженному Владимиру (мы шли вдоль реки по снежной тропинке, которую нам расчистили для завтрашних съемок – мы должны были идти крестным ходом на эту гору, на эту Голгофу зимнюю), рассказывал, как он видит эту сцену, как он будет ее снимать и что там, и кто такая Мария Магдалина. Он рассказывал мне, закончившей школу-студию МХАТ, молодой начинающей актрисе, абсолютно ничего не знающей про нашу религию, потому что нигде это нельзя было прочитать, Библия не продавалась. Я только знала из рассказов мамы, что есть Бог, что есть Иисус Христос, что есть Мать Мария. Наверное, я слышала, что существовала некая вторая Мария. Но кто она? Что она? Ее судьбу, ее историю я не знала. Это все рассказал мне Тарковский. Более того, он снял кинопробу, фотопробу, на меня надели парик с длинными волосами, до полу практически. И я в этом парике, в этих волосах плакала трое суток, проливала слезы у ног Христа и вообще видела все это Распятие.

Это очень красиво снималось. Очень эмоционально, и мне была очень дорога роль. Вот, представьте себе, что через столько лет я оказалась в храме в ее честь. Я села на ступеньки, не могла войти. И сердце колотилось. Как интересно, как все в жизни переплетено. Вот уж никогда не думала, что я, девчонкой сыгравшая этот исторический, абсолютно какой-то чужеродный для меня персонаж, сделанный на экране из моего тела, из моей плоти, из моих глаз, из моего лица и из моих эмоций, из моих слез, из моих страданий, которые были совершенно в другом веке, в другом году, войду в этот храм, и с огромной нежностью, как к чему-то очень близкому и родному, подойду к алтарю. Поэтому для меня эта страна вся сплетена из слез, из эмоций, из ощущений и счастья, открытия для себя религиозных реликвий, историй и прикосновений к ним. Из каких-то моих личных переживаний, страданий и потери близкого человека, из знакомства и заново открытия для себя друзей детства, и чего-то родного и близкого, идущего с московской улицы, с Тверского бульвара, от московской культуры, от московской интеллигенции. Из огромного количества зрителей и почитателей, которые меня узнавали, брали автографы, спрашивали про Москву, слушали рассказы, стихи и песни в моем исполнении. Приходили на мои концерты. Это было невероятно и интересно, и как-то так все переплетено, это яркая страница, которая осталась в моем сердце и моей памяти.

А сейчас хочу рассказать о Тарковском. Представьте, Школа-студия МХАТ. Я – студентка этой школы. Уже живу не с мамой. Уже вышла замуж. Мой муж – писатель Михаил Шатров. Живем на «Аэропорте». Не снимаюсь нигде – уже имела опыт и получила по затылку как следует, потому что на первом курсе я рискнула и снялась в маленьком эпизоде в фильме «Я шагаю по Москве». Сыграла старшую сестру Никиты Михалкова. Позже на том же «Аэропорте» я шла как-то по своей улице домой. Навстречу мне – Андрей Кончаловский. Посмотрел, хитро улыбнулся и сказал: «Я вас знаю, вы моего брата в фильме назвали “идиот”. Правильно сделали».

А через какое-то время он меня пригласил на пробы фильма «Дядя Ваня». И началась для меня совершенно другая жизнь. В творчестве, в искусстве, в кино. И родился уникальный совершенно фильм, и о нем я буду говорить особенно, потому что это одна из самых лучших, на мой взгляд, работ в кино (не только моих, а всей команды) и, прежде всего, одна из лучших работ уникального режиссера Андрея Кончаловского. По пьесе еще более уникального Антона Павловича Чехова, который написал великое произведение «Дядя Ваня».

Так вот, в школе-студии, в конце первого курса, когда наконец фильм «Я шагаю по Москве» вышел на экраны, я однажды прихожу, и меня вызывают в деканат. Оказывается, я нарушила правила школы-студии, разве я не знала, что нельзя? Отвечаю: «Знала». – «А почему все-таки?» – «А потому, что хотела». – «А вот теперь значит, отчислена». И все. Я рыдаю. Прихожу в нашу аудиторию, все мои сокурсники спрашивают: «Ириш, ты чего?» А я плачу навзрыд. Все меня понимали. Но тут же собрали собрание нашего курса, на котором меня клеймили позором. Я понимала, они хотели сказать: «Держись, мы с тобой». Но при этом говорили: «Это безобразие, это недопустимо, строгий выговор, строгий, но не отчислять. Кто “за”?» И все поднимают одновременно руки, чтоб только не отчислить, но суперстрогий выговор с занесением и без занесения, взгреть по полной программе, но только оставить. Меня оставили. По затылку я получила. Плакала, говорила, что больше никогда не буду. И действительно, видит бог, ходили по коридорам за мной многие. Делалось много фотопроб и много предложений. Но я говорила: «Нет, только после окончания. Нет-нет, после окончания».

Когда я еще была студенткой первого курса, мы жили достаточно бедно, но мама давала мне рубль на то, чтобы днем поесть. Я уезжала очень рано, занятия шли с девяти. Перерыв был с двенадцати до часу, потом лекции, потом опять с шести до семи перерыв, а потом с семи до десяти опять занятия профессиональные. Репетировали, что-нибудь делали, вне плана. Я очень много работала и, конечно, безумно уставала. Вот мне мама и давала рубль.

По утрам я бежала, опаздывая, на автобус, как сейчас помню, на Университетском проспекте, углу Ленинского, но в него забивалось столько народу, что я не могла воткнуться в этот кошмар и голосовала. Останавливалось такси, которое везло меня до центра, я, жутко нервничая, потому что у меня в кармане рубль, а такси 90 копеек, говорила: «Стоп!» Получала эти 10 копеек сдачи, выпрыгивала, но, как правило, это было около Манежной, очень близко от школы-студии. И оставались 10 копеек.

На эти 10 копеек мы вместе с Валюшкой Малявиной забегали рядом в пельменную, съедали на 5 копеек пельменей, а на 5 копеек или кофе, или какао. Это на весь день. И было даже очень ничего себе. Как-то хватало.

А тогда, когда я все-таки не ехала на такси, у меня был целый рубль. На этот рубль я очень любила ходить напротив в кафе «Артистик», там можно было красиво пообедать, съесть бульон или какую-нибудь курочку и что-нибудь вкусненькое. А в конце давали замечательно сваренный кофе. Я кайфовала и блаженно себя чувствовала актрисой, будущей пижонкой Ириной Мирошниченко.

Но это я себе позволяла пижонить, когда была на иждивении у мамы. Когда же я перешла на иждивение супруга, писателя Шатрова, и у меня было уже чуть-чуть побольше чем рубль, то позволяла себе невероятную роскошь. Я шла в кафе «Националь», могла себе заказать что-нибудь, а больше всего на свете я любила заказывать кофе и какой-нибудь сумасшедший десерт или пирожное, которое в «Национале» готовилось потрясающе. Почему «Националь»? А потому что это центр Москвы, потому что за окном Кремль, потому что мама мне рассказывала, как они студентами очень любили ходить в «Националь» и «Метрополь». И именно там тратили все свои заработанные после «елок» в Колонном зале деньги, потому что там самая вкусная еда, самая цивильная, самая красивая, и потрясающий старинный интерьер.

И вот однажды, придя в перерыве между лекциями туда на час, я села… Пью себе кофе, ем пирожное, надо сказать, что кафе достаточно пустое, оно было очень дорогое, очень элитное, там мало народу. И за одним столиком сидит молодой человек и, не отрывая глаз, на меня смотрит. Я думаю – что это он на меня уставился? И делаю вид, что я вообще его не замечаю, смотрю в будущее и в окошко. Выпила кофе, съела пирожное, расплатилась с официантом. Он смотрит. Я, фыркнув, гордо встала и ушла. На следующее утро звонок. «Ирина, пожалуйста, приезжайте на “Мосфильм”, вас хочет увидеть режиссер Андрей Тарковский. Он начинает снимать фильм “Андрей Рублев”».

Приезжаю на «Мосфильм», вхожу в кабинет и вижу того молодого человека. Он говорит: «Вы меня узнаете?» Я говорю: «Конечно, вы на меня вчера смотрели». Он говорит: «Да, и я увидел, что у вас, как мне кажется, очень иконописное лицо. Давайте попробуем?» Я говорю: «Давайте». Меня тут же отвели в гримерную, сделали грим, надели парик, чуть-чуть рассказали, кто и какая я должна быть, получились фотографии. После этого меня утвердили на роль Марии Магдалины.

Андрея Тарковского я снова увидела только на съемочной площадке, приехав в город Владимир. Уже практически закончив институт. Это была зима. Последняя зима нашего выпуска. Я просила разрешения на съемку. Мне сказали: «Да, уже можно». Мы уже готовили дипломный спектакль. И во Владимир я приехала на два-три дня.

Вот уж поистине ощущение творчества начиналось со встречи: то, как меня встречали, как я подъехала к гостинице, где уже ждал ассистент, то, как меня подняли в номер. Вторым режиссером была Лариса, жена Тарковского. Очень красивая, очень интересная женщина, которая была его другом, помощником, соратником. Она стала мне рассказывать, какой я должна быть, сказала, что у нас будет обязательно встреча с Андреем, но что сейчас он занят, что фильм снимает великий Юсов. Но я с ним была уже знакома по фильму «Я шагаю по Москве». Поэтому для меня это уже был родной оператор.

Наконец я встретилась и с Андреем. Он был уже совершенно не тем, который сидел в кафе «Националь». И не тем, который был в кабинете. Нервный, издерганный, очень серьезный, ставший старше, мне кажется, лет на десять. И какой-то другой. Сказал: «Давайте я вам покажу. Вы когда-нибудь здесь были или нет?» – «Никогда». – «Видели храмы?» И тут он меня стал «окунать» в атмосферу нашей старой Руси, нашей религии и нашей истории. «Андрей Рублев» – это практически приобретение наших исторических корней, которые аллегорически и чисто эмоционально каким-то образом переплетены с мучениками. Мученичество Андрея Рублева, наверное, наложенное на внутренние муки Андрея Тарковского, который удивительно трагично и нервно воспринимал мир через свою реальность, через свою призму. Он показывал нам этого великого художника, который писал иконы, и абсолютно проникал в суть происходящего на иконе. И каким-то образом сам восходил до Иисуса Христа, до его распятия, до его мук.

Это все настолько слито с русской нашей зимой, которая, естественно, никогда не могла быть на земле, откуда Иисус. Но было вот это что-то аллегорическо-мученическо-страстно-сильное, эмоционально приподнятое и заряженное всей группой на какое-то высокое творение. Пожалуй, я редко встречала такое за всю жизнь.

И я прониклась тем, чем особенно был заряжен сам Тарковский. Вот если говорить о его уникальности, о его величии, о его вкладе в историю кинематографа, наверное, суть именно в этом. У него какая-то невероятная глубина человеческая, которой он заражал всех вокруг.

Три дня съемок Марии Магдалины. Позже, когда уже у меня был приз за фильм «Это сладкое слово Свобода», приз за фильм «Дядя Ваня», серебряная раковина, приз за фильм «Пришел солдат с фронта», где у меня главная роль (правда, мне не дали Государственную премию, но тем не менее фильм был награжден), после всех этих наград, признания, массы ролей в театре, звонок: «Ирина, в Бельгии будет проходить Неделя советского фильма, куда можешь поехать ты с фильмами “Дядя Ваня” и “Андрей Рублев”. На неделю. Согласна?» Я: «Ой! Как может быть “нет”? Конечно “да”, но мне нужно письмо в театр, ну, чтобы разрешили». Я, как оголтелая, приезжаю в Госкино, забираю это письмо, еду к нашему директору К. А. Ушакову, его все называли Паняишли, то есть «понимаешь ли» – такая у него была присказка. Он говорит: «Куда тебя отпускать? Куда за границу? Надо в театре, поняишли, работать. Нечего ездить по заграницам». Я говорю: «Ну, Константин Алексеевич, ну я вас очень прошу, это как можно скорее нужно решить…» Он мне «Иди-иди». И письмо мое – в стол.

После этого началась мука. Я бежала с шоколадкой, или с конфетами, или с какими-то духами к секретарше: «Я тебя умоляю, ну напомни ему, он засунет вниз, потом протянет время, меня не успеют оформить, понимаешь, Бельгия – это ж уникальная страна, центр Европы, я еду, у меня две роли. Это же так интересно». – «Ира, все понятно, сейчас все сделаем». И тихо-тихо подсунула ему это письмо. И он подписал все-таки.

Наконец мы летим в Брюссель. Я, Андрей Тарковский и работник Совэкспортфильма. Тарковский совершенно другой. Показывает портрет сынишки, ему совсем мало лет тогда было, а Андрей – счастливый безмерно. Веселый невероятно. Чуть-чуть пьющий вместе с третьим членом делегации.

Нас принимала семья Гугиных, они остались на всю жизнь моими друзьями. Гугин был представителем Совэкспортфильма в Брюсселе, у них был чудный двухэтажный маленький дом почти в центре. Жена Наташка, кареглазая, архитектор, умница, ну с таким вкусом! Боже мой, эта Неделя – это было нечто. Для меня это самая красивейшая страна, старинная, то, что мне безумно нравится.

В то время на «Дядю Ваню», и вообще на нашу Неделю, вся пресса об этом писала, стояла очередь за билетами, потому что все происходило в кинотеатре довольно небольшом.

Тогда в большой моде было движение «хиппи». Все ходят в джинсах, волосатые-патлатые. Я тоже нацепила джинсы, какую-то рубашку, волосы длинные. После премьеры фильма, которая проходила очень торжественно, я вышла в потрясающем туалете, а на следующий день нам устроили пресс-конференцию после окончания сеанса, и мне сказали, что можно одеться иначе. И вот там я была в джинсах, рубашке джинсовой, сумка через плечо – ну нормально, – европейский нормальный цивильный вид. А Тарковский ходил вечно в джинсах, модный, современный, острый. И наш коллега по делегации, Сережа, который знал французский язык, тоже соответствовал.

И вот мы выходим на сцену. Зал битком. И что меня тогда поразило – у нас таких кинотеатров не было – там было все покрыто коврами, чистота невозможная, мягкие кресла, ну, наверное, как сейчас. Но тогда это было для нас в диковинку. Это все-таки очень давние года. И в этих проходах, на коврах, сидят студенты, молодежь сидит, очень интеллигентная публика. Они пришли посмотреть классические интереснейшие современные фильмы из Советского Союза и нас послушать.

И тут начинается пресс-конференция. Мне задают вопрос по-французски, Сережа переводит. И вдруг я начинаю отвечать в микрофон по-французски. Честно, для всех это был шок, а у меня, с одной стороны, взволнованность, потому что я вспоминала все свои знания и не хотела ударить в грязь лицом, а с другой – гордость, что я из Советской страны, что я вот так вот легко веду всю эту пресс-конференцию на их родном языке. Помню один вопрос, который совершенно сразил и привел в невероятный восторг: «Слушайте, вы вообще советская женщина?» Я говорю: «Да». – «А мы представляли вас по-другому. Перед вами приезжал фильм “Оптимистическая трагедия”, и мы думали, что вы сейчас приедете в кожанке, а где вообще ваш револьвер?» Я вот так встала, как в ковбойских фильмах, по попке ударила: «Вот он у меня!» – показала. В зале хохот, свист. «Вы работаете в НКВД или в ЧК?»

И всем было очень странно, что мы такие абсолютно не похожие в их понимании, не вписывающиеся в те рамки, о которых им, вероятно, писали и рассказывали. А уж Тарковский, вы сами понимаете, он был настолько интересен и настолько сам по себе. Человек мира. Он был абсолютно и европеец, и русский, и азиат – все вместе. С ним всем было безумно интересно. От него пресса не отставала.

А семья Гугиных принимала нас потрясающе. Помню, однажды утром Гугин звонит в номер и говорит: «Приезжайте к нам завтракать. Наташа заберет вас из гостиницы». Приезжаем к ним домой, а Валя только что приехал, он был где-то на переговорах в другом городе и проезжал мимо какого-то маленького городка, где делают потрясающую домашнюю колбасу. Оказалось, что он всегда, когда едет в сторону океана, заезжает в тот городок и обязательно привозит эту колбасу. Наташа говорит мне: «Давай, Ир, пойдем, будем ее готовить». А я обожаю готовить, хотя в жизни такой колбасы просто не видела. Она домашняя такая, закрученная. И вот, как сейчас помню, мы поставили сковороду, раскалили ее и жарим. Аромат! Мужики, трое, на первом этаже уже явно выпивают, Валя, Андрей и Сергей. А мы шкварим с Наташей вот эту закрученную загогулину, которая на наших глазах раздувается, потом превращается во что-то жареное, вкусное, потом на блюдо раскладываем какую-то зелень сумасшедшую, параллельно она меня научила делать шампиньоны, в те года шампиньоны у нас не продавались. А в Бельгии в то время – это самая нормальная еда, она при мне их нарезала, кинула на сковороду и залила сливками. Я не знала, что это надо делать так. У нее получилось что-то невероятно вкусное, сливки, сливочное масло, немножко мучицы, немножко соуса «карри». Я и сейчас так готовлю.

И вот Наташа подавала эту потрясающую колбасу с этими шампиньонами, с зелеными салатами, а мужчины тут же наливали пиво. Колбасу такого вкуса я никогда не пробовала, хотя перепробовала много всякой еды, в разных странах мира, но вот та была особенная. Это было с Валечкой, Наташей и Тарковским на Неделе советского фильма.

Как-то ехали мы в город Брюгге на машине. Тарковский говорит: «Посмотрите, посмотрите, что вокруг. Какой пейзаж! Это абсолютный Брейгель, мой самый любимый художник». А я очень люблю изобразительное искусство. Моя самая любимая живопись – фламандская. И мои самые любимые художники – это Мемлинг, Моне, Ван Дейк… Это все то, что я увидела в Бельгии в подлиннике. Незабываемое ощущение. Если бы меня спросили: «Что вы любите, когда путешествуете, уезжая за границу?», я бы обязательно сказала: другой мир, и самое главное – великое откровение увидеть то, что ты видела на иллюстрациях в книжках. У меня целая библиотека по изобразительному искусству, но увидеть хоть что-то из этого в подлиннике – это прекрасно! Так вот, мы едем в Брюгге, он говорит про Брейгеля. И действительно, позже ему подарили ребята потрясающий альбом (я потом тоже купила себе альбом Брейгеля), открываю его – действительно, это весь тот пейзаж, который был в 1975 или 76-м году. Хотя писал он его в XV веке. Ну, изменилось там кое-что. Машины ездят. Столбы с электрическими проводами. Но все равно пейзаж тот же. Это было поразительно.

В Брюгге мы входим в один храм, и я вдруг вижу справа: без охраны, подсвеченная, в человеческий рост, огромная картина. Подхожу. Написано: «Мемлинг». Моя любимейшая картина, которая у меня в альбоме вынесена на обложку. Потрясающий портрет женщины, в таком кокошнике с тоненькой сеточкой белой вуали, которая наполовину прикрывает лицо. Это так написано! Через эту вуаль виден глаз, и лицо, костюм, вся ее поэтичность, внутренняя сдержанность и глубина этой фламандской женщины. То ли монашка, то ли мирянка… Но так красиво! И так далеко. Но я – из другой жизни – все это вижу, разговаривая по-французски с жителями этого города и общаясь с великим, как чуть позже стало ясно, кинорежиссером Андреем Тарковским.

Нет, я уже знала, что он знаменитый режиссер, он и тогда был суперзнаменитым режиссером. Но картину «Андрей Рублев» клали на полку, потом ее выпускали. Потом весь мир о ней гудел. Потом демонтировали. Он отстаивал, бился, боролся за тот подлинный вариант, чтобы его разрешили. Тарковского принимали в Европе как очень знаменитого режиссера. Поэтому ехать с ним туда, в эту страну, да еще с двумя фильмами, было для меня почетно.

А обо мне там написала одна бельгийская газета после просмотра «Дяди Вани»: «Это приехала советская Мэрилин Монро». Я жутко испугалась, что после такой статьи, после таких эпитетов меня не выпустят ни за какую границу. Потому что для нас это была не похвала, а, наоборот, хула. Что такое Мэрилин Монро для тех советских времен? Это нечто совершенно невозможное, что-то «вульгарное», западное, «сексапильное», экстравагантное и вообще что-то за гранью. Советская девушка не могла быть на нее похожа. И то, что меня сравнивали с ней, в данном случае было не комплиментом, а наоборот. Это сегодня каждая бы мечтала, чтобы ее так называли. А по тем временам я просто пугалась. Но, надо сказать, что, конечно, они так образно писали, потому что, наверное, в «Дяде Ване» моя Елена Андреевна очень чувственная и очень женственная, и вся белокурая, и должна быть очень красивой женщиной. В принципе. И так меня делали, и так меня снимали, и так меня Кончаловский настраивал на эту роль.

У меня есть совершенно замечательная фотография Валеры Плотникова, которую вот уж «желтая пресса» раздула бы, расписала бы. Но, слава Богу, теперь есть книга Андрея Кончаловского, и я не в списке его женщин. Не знаю, хорошо это или плохо. Жаль или нет, но по крайней мере в то время и в те годы даже в голову не приходило, мне точно, и я думаю, что ему тоже. Потому что у него была совершенно другая жизнь, была француженка-жена. И она была на сносях, и мы все знали. И Андрей был влюбленный, очень широкий, хлебосольный и очень интересный человек.

Андрей Кончаловский. Одну из первых встреч он устроил нам после проб и утверждения на роли, пригласил несколько человек обедать в Союз писателей. В потрясающий деревянный ресторан. Приехали после съемки, была его жена. И они очень нежно, очень тепло друг к другу относились. Она так смешно говорила, у нее был такой очаровательный французский акцент, ну просто прелестная француженка, с огромными такими черными глазами, пухлыми губками, очень манкая, интеллигентная женщина. Такая типичная маленькая парижанка. Мы все понимали, что он любил ее. И это была красивая пара, ничего не скажешь.

Он удивительно интересный режиссер. Очень современный. Очень глубокий. Очень тонкий, чувствующий любую фальшь. И очень легко все трактующий, очень киношно все понимающий. Он меня настраивал на сцену с Астровым, он ко мне склонился и шепчет-шепчет на ухо: «Ты должна быть очень чувственная, Астров и манит и волнует Елену, и она уже влюблена, и она готова “улететь бы вольною птицей от всех вас”. Ей так хочется любви, ей так хочется разорвать свои цепи, эти узы запретов, ей так хочется вырваться на волю ее сути, ее женского начала, страсти, которая уже внутри, конечно, горит, бушует». И вот так я должна была войти в эту сцену с Астровым и с дядей Ваней, который потом их застает целующимися. И Кончаловский говорит: «Понимаешь, ты должна вот так сидеть, а у тебя кончики пальцев должны быть мокрыми и холодными от волнения, от предчувствия, от ожидания любого прикосновения». Поэтому вдруг возник в руках ножик, которым разрезают газеты, и Елена этот ножичек все время в руках вертит. Он меня даже этому не учил. Только настраивал. Но настраивал в ухо. И со стороны фотограф, конечно, сфотографировал, как я стою, какая-то уже вся взбудораженная, возбужденная, полуоткрытый рот, и я такая вся почти вошедшая в сцену страсти к Астрову. А Кончаловский как коршун склонился и что-то такое на ухо мне шепчет.

Так что фотография прекрасная и очень точная. Потому что я с этим ощущением вошла в сцену, и она действительно получилась очень загадочно-нервно-эмоциональной. Эту сцену было очень трудно сыграть. Потому что с холодным носом или с холодными ощущениями ее не сыграешь. Ее невозможно рассчитать. Ее нужно было почувствовать. И в этот момент как раз и нужен режиссер, который мог настроить так актеров и такую создать атмосферу, когда без стеснения, без какого-то ступора можно кинуться в эти эмоции и в эти чувства. Это Андрей Кончаловский.

Первый съемочный день был где-то недалеко от его дачи на Николиной Горе и на даче. Когда мы разбили первую тарелку и первая хлопушка обозначила начало фильма, мы сняли целую сцену, когда мы гуляем и входим в дом. Я, Ирочка Купченко, Ирина Анисимовна Вульф, Коля Пастухов, Иннокентий Смоктуновский и Владимир Михайлович Зельдин. Андрей устроил невероятный банкет у себя на даче, еще была жива его матушка, Наталья Петровна Кончаловская, которая всем этим руководила, угощала. Очаровательная женщина. Легенда. О ней можно целую книгу писать, и не одну. И наверняка написано очень много, вот что такое – русская интеллигенция. Художническая интеллигенция. Порода. Благородство, культура, ирония, юмор, все в ней. Она легкая была в общении. Очень красивая женщина. И этот первый день – это было нечто.

Естественно, чуть-чуть все подвыпили. Подвыпил и Андрей, и Рерберг Гоша, оператор, а мы после съемки должны были ехать домой в центр. И Андрей сказал: «Я вас отвезу на “Волге”». А я, поскольку жутко «тверезый» человек, смотрю, они все выпивают, и говорю: «А как же мы поедем?» Андрей говорит: «Не волнуйся». А я в это время только начинала учиться водить машину. Мечтала быть за рулем. Когда заканчивала 11-й класс, нам ввели совершенно, как всем казалось, ненужный предмет, но для меня, как потом оказалось, очень важный – машиноведение. На этот предмет не ходил никто. Кроме меня. Я изучила машину с ног до головы. По сегодняшний день я могу открыть, посмотреть мотор и кое-что понять. Разобраться, что там. Машину я знаю снаружи и изнутри.

Так вот, у меня уже был за спиной целый курс машиноведения, и я только-только начинала учиться. Закончился банкет, часть на автобусах повезли, мы чуть-чуть задержались, потому что я не могла оторваться от Натальи Петровны, мне было с ней так интересно! Она написала книгу об Эдит Пиаф, потрясающе. А я обожала французскую эстраду и, будучи студенткой, пела почти весь репертуар Эдит Пиаф, и все студенты меня знали, даже из других институтов часто приходили и слушали. И Наталья Петровна безумно интересно рассказывала мне о ней.

И вот наконец напихивает Андрей целую машину, садится за руль, троих вместе со мной – на заднее сиденье, впереди – он и Рерберг. И едет быстро. Я начинаю говорить, что меня укачивает, что я боюсь. И вдруг Андрей мне: «Так, хватит там пищать. Если так сильно боишься, садись сама и поезжай. Слабо?» Я сказала: «Нет, не слабо. Я готова». – «Если ты такая трезвая и уверенная, садись». И что вы думаете? Я сажусь за руль и начинаю тихо ехать. Причем, поймите, это правительственная трасса. Николина Гора. Милиционер через каждые сто метров. У меня нет ни прав, ни документов, сзади сидит веселый хозяин машины, рядом – подвыпивший оператор, и я, вцепившись в руль, очень медленно и очень аккуратно веду машину. Проезжаю вправо. Андрей говорит: «Дача Буденного. Ну-ка, давай подгазуй немного, сейчас вверх в гору, иначе заглохнешь. Гошь, поддай немного газу». Тут Гоша со всего маху мне на ногу, которая на педали газа, надавливает, и машина рвется вперед. Я, естественно, охаю и думаю, Господи, только бы не разбиться! Говорю: «Прекратите! Я сама! Я сама!» Он ногой давит. Я, значит, с размаху локтем ему по колену. Это великому оператору, которого уже нет ныне в живых. «Прекратите!» И тихо еду.

Что вы думаете, я так доехала до Москвы. Почти что до «Мосфильма», припарковала машину, это у меня было первое боевое крещение. Потом Кончаловский вышел и сказал: «Ну, ты молодец», а Рерберг: «А мне было хорошо, спокойно так. Только очень медленно. Я так не привык». Я вышла из машины, думаю: «Так, дальше беру такси». И вдруг почувствовала, что у меня обмякли руки, я куда-то провалилась от усталости и от ужаса, от того страха, который вдруг на меня нахлынул, – а если б мы разбились, если б я разбила машину чужую, оператора, самого Андрея Кончаловского, сзади сидела Иришка Купченко, кто-то еще, кажется, Мила Кусакова, художница… Господи, что это со мной было? Короче, старт был невероятный, но вот, наверное, мужество автомобилиста и мужская часть характера тогда каким-то образом у меня проявились.

Поразительно, но почти такая же история произошла через много-много лет. Когда уже с фильмом «Дядя Ваня», как писала «Ла набет филма», «…звезда советского кинематографа Ирина Мирошниченко» приехала в Норвегию. Причем летела я туда одна. Это первый раз, когда я прилетела на несколько дней на премьеру фильма одна! Премьера в Осло и в каком-то еще городе, кажется, в Тронхейме, это где-то на севере, наверху. Зима несусветная. Я еду в аэропорт Шереметьево. Заказала такси. Конечно, опоздала. Всю ночь «складывалась». Накануне у меня был спектакль. И надо сказать, что вообще у меня жизнь летит, как шальная. Я все время работала без остановки. Нахватывала работы очень много. И, пожалуй, за одну жизнь, если вот так посчитать, я прожила три, потому что было ну просто очень много всего. Особенно в те годы было насыщенно – в 70–80-е. У меня было 11 наименований в афише Московского Художественного театра, и все это главные роли. И практически я была одна, без дублерш, и поэтому должна была ловить какие-то крошечные перерывы, вырываться или на киносъемку, или на несколько дней на премьеры в Европу. Так вот, Осло. Я опаздываю. Подъезжаю к Шереметьеву. Регистрация закончилась. Но я уж так всегда себя ощущала, что меня все знают, все симпатизируют. Но попалась противная тетка. Вот уперлась рогом, и все. Опоздали – и все.

И я разозлилась. Нет чтобы мне ее упросить. Но у меня было плохое настроение, ранее утро. Я говорю: «Подождите одну секунду. Я же здесь. Самолет здесь. Добегу». В ответ услышала: «Вы опоздали, и все». – «Ну поймите, у меня там премьера». – «Ничего не могу сделать. Вот такие сейчас правила новые. Ужесточенные. Вы не успеете пройти таможню». Короче, уперлась, и все. Все!

Я стою внизу. А самолет взлетает. А у меня билет Москва – Осло. Если б хотела, она могла бы пустить. Я бы успела. Я не знаю, куда мне деваться. Расстроенная. Нервная. Иду к какому-то начальнику: «Что мне делать?» Слезы в глазах. Понимаю, что срываю премьеру. «У меня вечером в Осло премьера фильма. Я должна стоять на сцене. Сделайте что-нибудь». Он вдруг спокойно: «Не нервничайте. Что-нибудь придумаем». Я поняла, что советские люди в беде не оставляют другого человека, такой очень правильный, нормальный, хороший советский человек. Говорю абсолютно искренне, без иронии.

Тут же связался с главной кассиршей всего Шереметьева (после этой истории мы стали с ней дружить), этот телефон я знала наизусть, и по всем вопросам – только к ней. Она уже потом ходила, смотрела все спектакли у меня в театре. Мне было с ней так легко, потому что она такая очаровательная женщина. Абсолютный профессионал. Заведующая всеми кассами билетного зала Шереметьева, которая сразу мне: «Так, не нервничать. Не плакать. Сейчас что-нибудь придумаем. Летим через Амстердам, Москва – Амстердам. Там из Амстердама прямой самолет Амстердам – Осло. Успеваем. Днем будем. Даем телекс, даем (тогда еще не было телефонов мобильных) срочную телеграмму. «А как же меня там встретят?» – «Буквально через тридцать минут – самолет на Осло, бегом туда». И я уже лечу из Москвы в Амстердам. Пью кофе, засыпаю. Открываю глаза – Амстердам.

Меня предупредили: самое главное, амстердамский аэропорт большой, там где-то в центре нужно найти какую-то дорожку, какие-то цифры, там будет представитель «Аэрофлота». Он вас проводит. Быстро перебежите, потому что там будет очень мало времени между вашим рейсом и рейсом Амстердам – Осло, всего 30 минут. У меня огромнейший красный чемодан. Там же туалеты, норка, всякие невероятные тряпки, я же должна кинозвездой представлять страну, на один вечер один туалет, на другой – другое. Этот днем, этот вечером.

В общем, нас выводят. И в первый раз я вижу амстердамский аэропорт. Это ужас. Это город. С какими-то эскалаторами, которые идут по коридору, то есть сегодня этим не удивишь, но представьте, это ж какой год! Вдруг под тобой едет земля. Народ – в одну сторону, в другую. Тут тебе и французы, и негры, и японцы, и китайцы, и шведы. Весь мир! Все это гудит. Пахнет кофе. Французскими духами. Табаком. Трубками. Наверху какие-то табло. Е, А, О… Я ничего не понимаю. Просто погибаю одна. Меня спасают только энтузиазм и французский язык. И я останавливаю всех и начинаю спрашивать, где «Аэрофлот». Никто ничего не знает, какой «Аэрофлот»?

Наконец я подлетаю к двум мужчинам в потрясающей черной форме, ясно, что идут какие-то пилоты, то ли шведы, то ли англичане. Красивые, заразы. Я по-французски: «Где представитель… “Аэрофлот”?» Он очень вежливо говорит: «Ну, я не знаю, я тоже пролетом. Я работаю в компании…» Наконец мне показывают «Центральную справочную». К этой «Центральной справочной» стоит очередь. Но я по советским законам, вы сами понимаете, без очереди, в окошко всовываю лицо. И на французском языке нервно говорю: «Помогите! Мне нужен мужчина». Громко так!

Девушка в кассе вскидывает голову и непонимающим голландским взглядом смотрит на безумную, которая воткнулась ей в окошко и очень темпераментно требует мужчину. Она что-то пытается сказать. Потом я говорю: «Мне нужен советский мужчина из “Аэрофлота”». Тут она понимает. Я говорю: «У меня всего 15 минут». Она, кажется, все поняла. И в это время раздался совершенно потрясающий мужской голос у меня в левом ухе: «Ирина, меня ищете?» Я поворачиваю голову. Стоит представитель «Аэрофлота» в красивой одежде, наш, русский. «Мы успеем, не волнуйтесь, где ваши вещи?» И мы, как шальные, дунули.

Это был совершенно потрясающий полет. Красный чемодан успел из амстердамского самолета перекинуться в самолет в Осло. Я взлетаю. Лететь там очень мало. Жуткая посадка. Что-то невозможно снежное, северное, холодное. Меня уже ждал очень приятного вида красивый мужчина – представитель Совэкспортфильма. Повез сначала в посольство, потом к себе домой, там милейшая жена, накрытый стол. Потом прием, и меня уже в два часа ночи отвозят в гостиницу. А в пять утра уже надо выезжать в Тронхейм, это километров 300 или 400 – там премьера на следующий день. Я засыпаю.

Встаю утром, еще темень кромешная. Сажусь в машину. А представитель какой-то немножко «красного вида» после вечерней трапезы. Скользко невероятно. Я впервые увидела, что на колеса машины были надеты цепи. Ну, к этому времени у меня был уже свой автомобиль, и я довольно лихо ездила.

Нам надо было ехать через всю страну. И вот мы садимся, едем и вдруг я вижу, что он как будто в полудреме. Не выспался. Видно, что ему очень и очень тяжело. А я, поскольку непьющая, поспала. Мне три часа вполне достаточно. «Давайте, я поведу машину». Он так на меня косо посмотрел: «А права есть?» – «Да, есть. И более того, международные». Он говорит: «Ну, сейчас чуть-чуть отъедем. Но я могу и сам». Я говорю: «Ну, может, немножко подремлете». И он согласился.

И вот мы выезжаем за город и пересаживаемся. Иностранная машина, а у меня дома «Москвич». Это разные вещи. Он садится сначала рядом, я начинаю аккуратно ехать и думаю: «Как здорово. Я за границей. Я сижу за рулем в иномарке». Я тогда и не мечтала, что у меня когда-нибудь будет иномарка. И вообще, что я буду ехать по загранице сама. Смотрю, а представитель успокаивается и уже начинает дремать.

Мы заехали куда-то, позавтракали. Причем, что поразительно, подъезжаем, паркуемся, входим в какой-то дом. Это даже не кафе, это просто дом. Все открыто. Раннее утро. Он заходит и спрашивает: «Где можно позавтракать?» А ему: «Пожалуйста, садитесь у нас». Кофе, какие-то пироги, яичница. Быстро нас накормили. Он рассчитался. Вернулись в машину. И он спокойно говорит: «Я сяду сзади, посплю».

И я еду. Дорога скользкая – невозможно! Снега – тьма. Красивейший пейзаж. Горы, огромные деревья. Потрясающие елки. Абсолютно зимний северный ландшафт. И передо мной едут невероятные грузовики. Огромные, на которых внизу написано: «Тир». Я думаю: «Как интересно, цирк едет». «Тир, тир». Боюсь их обгонять, потому что в одну сторону машины и в другую, то есть в два ряда. И вдруг они мне мигают. Левой мигалкой. Думаю: «Чего они мне мигают?» Наверное, пойдет на обгон. А впереди никого нет. Он мне опять мигает. Потом смотрю, руку высунул, машет. Думаю, чего он от меня хочет? Мозги совершенно советские. Думаю, надо будить нашего представителя. Но еду спокойно, и ничего. Водитель ждал-ждал и умчался вперед. Я еду дальше. Потом следующий грузовик. На нем опять внизу написано «Тир». Черт возьми, что такое? Вторая машина «Тир». Дурында. Позже я поняла, что это международный знак. Это не тир в нашем понимании, где стреляют. Что это не циркачи едут. Что нормальные грузовые автомобили. И опять левой мигает-мигает-мигает… И наконец я поняла, вот ведь вежливые европейцы, он мне подсказывал, что можно обгонять. Что впереди свободно. Пожалуйста, давай, иди вперед. Я по газам, обогнала. И он мне машет изо всех сил, и я улыбаюсь изо всех сил.

Уже тогда я увидела и узнала, что такое европейский водитель. Какие они доброжелательные, какие они вежливые, как они машут друг другу и приветствуют. А ведь это было много-много лет назад. С той поры я взяла себе это за правило. Потому что, мне кажется, что вот такое братство людей разных национальностей, но одной профессии или связанных одним делом, – это всегда очень здорово. Это очень подкупает. Мне бы хотелось, чтобы сегодня и у нас в Москве тоже появилась эта мода, она уже многими освоена, многие, так же как и я, открыли для себя Европу и Америку, и точно так же многие узнали, что такое вежливость на дороге. И мне кажется, что это входит в нашу традицию. Это очень здорово.

Второй раз я тогда провела машину в экстремальной ситуации для водителя. Очень рада, что я справилась с этим.

Сказав, что я буду писать эту книгу под названием «Расскажу…», я, конечно же, сразу стала заложницей представления каждого о том, о чем будет мой рассказ. Сразу возникает впечатление, что это нечто потаенное, то, что я хотела бы высказать и выложить на страницах печатной книги. Это не так. Я этого делать никогда не буду. Наверное, потому, что, может, слишком эгоистична. И по большому счету, не могу это рассказывать. А может быть, потому, что что-то себе в голову вбила или так воспитали. Мне всегда казалось, что это не очень прилично. Рассказывать то, что связано с другими людьми. И с их интимной частью жизни. Интимной не в смысле взаимоотношений в спальне, а в смысле их внутренних влюбленностей, разочарований, одиночества, при которых люди на время сливаются в одно целое и потом разбегаются вдруг в разные стороны. Некоторые потом начинают выливать свою ненависть по поводу того, что они расстались. Некоторые, наоборот, сладострастно вспоминают о тех счастливых минутах, которые больше невозможно повторить. Я читала не книги такие, а больше интервью в прессе. И меня это почему-то всегда коробило. И даже если эти люди, которые об этом писали, для меня были очень уважаемы, чуть-чуть таинственны, загадочны, что-то я о них знала, что-то домысливала или что-то я слышала, любые сплетни, любые рассказы, но это были домыслы, а когда вдруг я читаю с их слов конкретно и четко, меня лично это всегда огорчает и разочаровывает.

Может быть, это абсолютная глупость, но вот так я устроена. Поэтому я этого делать никогда не буду. Я прожила, и надеюсь, еще поживу, хотелось бы в это верить, невероятно красивую, яркую, мучительную, трудную, всякую жизнь. Как, наверное, каждый человек. Ее невозможно вот так взять и описать в книжке. То есть все повторить. Прежде всего, мир, который тебя окружает, людей, которые тебя окружают. Твое ощущение от них. То, чему ты посвятила всю свою жизнь. А я – так уж сложилась моя судьба – посвятила всю свою жизнь профессии. Плохо это, хорошо ли, не знаю. Это судить, простите, не вам, мой дорогой читатель, не мне, это что-то сверху меня будет или осуждать, или наказывать, или, наоборот, по головке гладить. Не знаю.

От чего это шло? Я уже начала рассказывать. Наверное, из детства, наверное, от родителей. Наверное, от бедности, в которой мы жили, наверное, от желания кем-то стать, чтобы покорить, завоевать, увлечь и вообще чтобы что-то произошло в твоей жизни, чтобы ты была интересной. Состоялась. Отчасти это сбылось, отчасти – нет. Но то, что я в своей жизни встречала и тех людей, и те обстоятельства, и те яркие минуты, мне кажется, достойно того, чтобы оказаться перед глазами читателей. Это, прежде всего, театр, в котором я работаю всю жизнь. Больше сорока лет.

Московский Художественный театр. Что это за организм? Что это за коллектив? Что это за легендарные личности, с которыми я встречалась изо дня в день и встречаюсь до сих пор? Что это за люди? Каков механизм творчества? Когда бывают взлеты, когда бывает абсолютный распад? Когда бывает очень хорошо? Конечно, об этом написана масса книг. Снималась масса фильмов. И я рассказывала в каких-то интервью, но вот так, чтобы карандашом на бумаге, или компьютером на листах, практически никогда не описывала мои впечатления о великих актерах, с которыми я работала каждый день. Что такое, например, приход в Художественный театр, когда я только закончила студию МХАТ и получила диплом. Меня сразу же приняли во МХАТ. В этот классический, старинный, музейный, отчасти такой архаичный, в моем сознании лучший театр в мире, где был коллектив под тысячу человек, и даже больше.

В начале сентября я пришла на сбор труппы. И вот полный зал актеров: как их называли, 33 богатыря, – все народные Советского Союза, еще старики великие, огромная труппа потрясающих артистов, все цеха, – в общем, весь театр сидит.

И вот тогдашний директор театра, простите, не помню его фамилию, объявляет двух принятых в коллектив. Ирину, и дальше он не может произнести мою фамилию, у меня так, кстати, было дважды в жизни. Миро… Мире… ко… Я встаю, затаив дыхание, захлебнувшись, с одной стороны, от обиды, с другой – от страха перед всеми остальными, и от волнения. И кланяюсь, и смотрю, как повернулись, поскольку я сидела дальше, а в центре зала сидели все: Тарасова, Ливанов, Яншин, Массальский, Прудкин, Кторов, Кедров. Все великие, которых наверняка молодежь даже не помнит, а те, кто постарше, понимают, что это легенды. Они так повернули головы назад и все меня с ног до головы осмотрели. Что за чудо пришло к ним в театр? Потому что молодежи было мало, и раз уж меня взяли, то, значит, это что-то. Вот посмотрели. Я, робея, брякнула что-то вроде «здравствуйте, спасибо»… ну и села. И второго назвали, Алексея Борзунова, который точно так же рядом со мной сидит, тоже встал какого-то пунцового цвета, тоже чего-то там «хрюкнул» и тоже сел.

Вот с той минуты началась наша работа в этом театре. С самого начала мы попали на партийное собрание с привлечением молодежи, где выступала Ангелина Иосифовна Степанова, которая была парторгом. Но это было нечто. Стояла красивейшая женщина. Которая первое, что спросила, – как вам мой туалет от Зайцева? Чем совершенно меня шокировала. Она понимала значимость и значение секретаря партийной организации Московского Художественного театра, но при этом оставалась актрисой и женщиной. И это доминировало. И она очень стеснялась, как мне кажется, вот такого партийного лейбла, поэтому, кокетничая, начала с какой-то женской истории. Потом она прочитала передовицу «Правды». Все с очень серьезным видом прослушали. Особенно мы, молодые. Слушали, что от нас требует партия. А потом перешли к самому важному – дисциплине и отношению к делу.

Затянулось это минут на 30. Но я вдруг услышала крупицы того, что усвоила на всю жизнь. Все это партсобрание у меня осталось в памяти прежде всего как определенные законы, которые озвучила Ангелина Иосифовна Степанова. И они были немножко ее личностные. В этом было отношение к театру, к искусству. Прежде всего, она говорила о достоинстве, которое включает в себя очень многое. Не лебезить перед вышестоящими. Не распластываться перед режиссерами. Ценить себя. Свое искусство в себе. Ощущать себя человеком. Потому что профессия построена на том, что тебя будут унижать с самого первого шага. И каждый может сказать, что ты – ничто. Что ты бездарен. Что ты не нравишься. И вообще не нужен. А ты должен все время доказывать, что ты можешь сыграть роль. Выйди, покажи, что ты такое есть. А как может человек выйти и показать свой внутренний мир, который очень хрупок? Как может выйти на сцену человек и показать то, что он пережил? То, что он чувствует. О чем плачет. Показать лучшие стороны своей души. Перед неинтересными или, наоборот, очень интересными, людьми, которые должны поставить оценку твоей жизни. Это очень трудно. И вся профессия построена именно на этом.

Степанова прожила очень интересную жизнь, но это я позже узнала, а в тот миг поняла, что ее сила в том, что она жила достойно. И всегда оставалась благородным и внутри красивым человеком во всех ситуациях, даже совершая ошибки, – каждый человек может ошибиться.

А потом она вдруг стала рассказывать о том, что такое женщина. Как она должна выглядеть. Как должна за собой ухаживать. Не просто женщина, а актриса Московского Художественного театра. Как она должна нести свое лицо и свое «я» перед всеми людьми, куда бы ни приехала, где бы ни была: в магазине, ресторане, в поезде, на рынке, на репетиции. В Кремле, куда она ходила на заседания правительства. И так далее. Каков ее лик. Каков ее стиль. Какова ее манера. И вы знаете, я, наверное, как губка, все это впитала – услышала, почувствовала, поняла.

Надо сказать, что в то время я была очень устремлена на Запад. Еще будучи студенткой, я все время ходила по проезду Художественного театра, раньше он так назывался. Рядом, на Пушкинской улице, – театральная библиотека, где я занималась вечерами, днями, по выходным. Где готовились мы к экзаменам. И у меня там, на углу, был свой столик. Я его очень любила, и даже сейчас, давая однажды интервью для какого-то телевизионного канала, я предложила снимать в этой библиотеке. Было очень забавно, потому что там сидишь, и из окна виден переулок, Художественный театр, в другую сторону – Колонный зал Дома Союзов, Театр оперетты. Самый центр Москвы. И какая-то очень интересная театральная жизнь. Большой театр.

Мне в библиотеке безумно нравилось сидеть и заниматься. Более того, там я изучала живопись, читала книги по русской литературе. У нас преподавали два очень интересных человека – Белкин и Синявский, который тогда считался диссидентом. Так вот этот диссидент у нас читал лекции, и у меня стоит в дипломе его подпись под «пятеркой» по русской литературе. Безумно интересно читал. И я, сидя в библиотеке, естественно, вычитывала все то, о чем он рассказывал. Как он читал о Достоевском! Это было нечто. Его лекции – незабываемое что-то.

И еще у нас было потрясающее освещение в аудитории, когда он сидел с рыжей бородой и свет падал ему в глаза. Они были у него разные. Один смотрел в одну сторону, другой – в другую. Они светились каким-то непонятным одержимым восторженным светом, и его лекции запоминались… Я не столько помню Достоевского, сколько Синявского, который читал о Достоевском.

Так вот, в этой библиотеке я брала замечательные журналы. Они назывались «Синемонд» и были на французском языке, а я, как уже вам рассказывала, с шести лет учила французский язык, спасибо моим родителям, моим золотым, святым, дорогим людям, которые себе во всем отказывали, но брали мне педагога для того, чтобы Ирочка поучила французский язык, для того, чтобы Ирочка потом поехала обязательно во Францию. Они еще тогда не подозревали, что потом Ирочка давала интервью, и разговаривала, и вела пресс-конференцию по-французски благодаря им.

На обложках этих журналов были западные звезды. Для меня была как удар под дых – фотография Моники Вити! Итальянка. Суперзвезда. И муза Антониони. Я пересмотрела несколько фильмов с ней на кинофестивалях. Я читала о ней. Я видела ее портреты. Мне она так нравилась! Вот для меня она была эталоном звезды. Мне хотелось быть не то что похожей, но куда-то туда уходящей. Вот в эту европейскую культуру. Хотя в это время были безумно модные и Клаудиа Кардинале, и, конечно, Софи Лорен, и Элиз Тейлор, и Анук Эме, и замечательная Жанна Моро, конечно, она забивала во Франции всех других актрис, она считалась самой сломанной, странной, очень яркой актрисой, но… Моника Вити для меня была особенной! И, наверное, оттуда пошли мои белые волосы, наверное, оттуда пошел такой стиль, абсолютно свободный в одежде, пластика определенная.

Хотя пластика у меня была заложена еще раньше Ильей Рутбергом. Совершенно великим нашим человеком, который начинал и был увлечен пантомимой. Еще до школы-студии МХАТ я год занималась в театральной студии Михаила Шатрова по вечерам, а днем учила французский язык. И в этой студии одним из предметов была пантомима, которую вел Илья Рутберг. У него были две самые что ни на есть любимые ученицы: я и Аида Чернова. А Аида Чернова работала потом у Любимова и делала свои пантомимические постановки. Открыла свой пантомимический театр. Я по этому направлению не пошла, но овладела этим искусством достаточно хорошо для тех лет. На меня возлагал огромные надежды Илья. И пластика пантомимическая, балетная, мне очень помогала в работе. Она давала какой-то свой стиль, свою манеру и пластику жизни.

Все во мне было настроено на Запад. На Европу. И может, поэтому очень многие критики писали, что все мои роли – это практически европейские женщины, хотя я играла советских женщин, но с налетом абсолютно европейского стиля. Может, я и внесла какой-то вклад в кинематографе, но в небольших объемах, потому что все-таки я была прежде всего театральной актрисой и есть театральная актриса. Я от очень многих ролей в кино отказывалась. Потому что мне нужно было для съемок уезжать, мне предлагали поездки в другие города на несколько месяцев, но я понимала, что тогда со своим репертуаром выхожу из обоймы первых актрис театра. Это для меня совершенно невозможно, и поэтому я отказывалась от кино. Но тем не менее те роли, которые были все-таки сыграны, имели всегда свой стиль и все-таки европейский уровень и класс. И я к этому очень четко стремилась и очень четко это отслеживала и делала. Потому что это нравилось и публике, и режиссуре, и критике.

Так вот, все мои мысли были устремлены на Запад, а тут женщина – актриса Художественного театра. Не скрою, вначале мне казалось все немножко нафталинным во МХАТе. И наши легендарные женщины – тоже. Но это было моей ошибкой. Наверное, это свойственно молодежи и современности. Мне хотелось делать все по-другому. Мне хотелось по-другому и современно играть. Что я потом и делала. Но, став постарше и узнав их получше, я стала видеть в них самое что ни на есть ценное и дорогое, что мне было безумно интересно. Неважно, как они одевались. Как они существовали. Как они общались друг с другом. Очень отчужденно. Без панибратства.

Там были четыре ведущие актрисы: Тарасова, Андровская, Еланская, Степанова. Они были совершенно разные. Они все были, как сегодня бы сказали, звездами. Тогда вообще это слово не употреблялось. Оно было неприличным, потому что это что-то такое сиюминутное, модное. Они были Мастерами. Они были чем-то вечным. Потому что можно сыграть какую-то одну роль, прославиться и вот тут же прямо на небе засверкать, а потом точно так же сгореть. А те актрисы, про которых я говорю, они жили, играя самое лучшее. И жили по законам, так сказать, уже состоявшихся и навсегда устоявшихся… звезд рубиновых на Кремлевских башнях, понимаете? Которые уже невозможно погасить. Потому что в них не было сиюминутности. В них была вечность. Вечность в подходе к работе. Вечность в умении создавать шедевры. Вечность даже ошибаться и провалить некоторые роли. Мучиться от этого. Но потом обязательно создать что-то другое. Потому что они были изначально талантливы, изначально живы, и изначально очень требовательны к себе, и неуспокоенные абсолютно. До последних дней.

Алла Константиновна Тарасова играла последний спектакль, и я имела счастье играть ее дочь, хотя ей было 78 лет, а мне… Непонятно, почему, но дочь. Никому бы в зрительном зале в голову не пришло усомниться в том, что я ее дочка, а она моя мама. Потому что она на сцене была молода, энергична, экспрессивна. Это был последний ее спектакль за неделю до смерти. Через неделю ее не стало. Так вот, играя этот спектакль, перед вторым актом мы сидели под сценой. Потом надо было по зажженной лампочке подняться на сцену, потом по следующим ступенькам – на высочайший станок. Это нужно было одним махом пролететь, и сверху со станка бежать вниз.

Там были совершенно дикие декорации, это одна из самых первых постановок Ефремова, когда он пришел к нам в театр. Старики сами его позвали во главе с Аллой Константиновной Тарасовой. Спасать театр. Пришел Ефремов. И мы ночами репетировали этот спектакль – «Валентин и Валентина». И состав был мощнейший. Валентина – Вертинская. Валентин – Киндинов. Две мамы Валентины – Тарасова, Георгиевская. Я – старшая дочка, «прохожим» выходил сам Ефремов. Все играли. И суперсовременные декорации, железные станки. Совершенно ничего не вписывалось в понятия Тарасовой о слове «декорация». Ефремов говорит: «Да, Алла Константиновна, все будет красиво, все будет современно». – «Хорошо», – тихо сказала она. И вот в свои за 70, сверху по этим станкам, она должна бежать вниз, и как бы попадать в комнату Валентина, и видеть там свою дочь, и понимать, что она там провела ночь. И она потерянная должна была кричать: «Ты, ты, ты была здесь! Дрянь!» И бить ее по лицу. Та – в шоке. Алла Константиновна – в истерике. Я – в растерянности, поскольку старшая сестра, и вроде как понимаю всегда свою младшую. И в то же время жалко маму. Бегу за ней.

Представьте себе, сцена гигантская, и вот мы сидим внизу, должна зажечься лампочка, сидит Алла Константиновна, вся такая в платочке, сосредоточенная, собранная, взволнованная перед этой сценой, как будто нет ее безумных лет, ее огромного опыта и славы. Как будто она только сейчас начинает творить. Боже мой, как здорово, в этом, наверное, внутренняя молодость души, в том, что до последних дней человек остается по большому счету ищущим, молодым, робким. Это потрясающее качество истинного таланта.

А в это время в маленькой курилке под сценой сидят рабочие и гогочут, и рассказывают анекдоты. Нормально. Так всегда, везде и всюду. Алла Константиновна вскакивает со стула, летит на цыпочках туда, открывает дверь. И я слышу шепотом: «Что это за безобразие? Это Художественный театр! Как вам не стыдно!» В это время зажигается лампа, нам надо уже выходить на сцену. Она обратно бегом… Впрыгивает на эту лестницу, бежит наверх, на сцену, потом на сцене еще на одну лестницу, видит Вертинскую, и кричит: «Ты, ты была здесь?!» Бегом по этим станкам. Пощечина. «Дрянь!» Вопли, рыдания, аплодисменты, и мы с ней уходим за кулисы. Я – за ней, честно, задохнувшись в свои, сколько мне там было, я уже не помню, лет 27. Со всей своей танцевальной подготовкой так иду и, качая головой, говорю: «Алла Константиновна, ну скажите мне, пожалуйста, в чем же секрет вашей молодости?» Она обернулась ко мне, убрала у меня челку со лба: «Вечная эта твоя челка на глаза. Знаешь, я тебе так скажу, Ирина, я всегда любила и всегда была любима! Вот в чем секрет». Хитро так улыбнулась и пошла. А я подумала: вот настоящая Женщина! И усвоила для себя еще один урок – что такое женщина и актриса Художественного театра.

Не знаю, писала ли Алла Константиновна книги, открывала ли все свои ощущения? Но шлейф ее любовных историй, ее романов, ее одержимых и фантастических влюбленностей и, пожалуй, каких-то героических поступков был известен. Все знали, как она писала Сталину и очень просила не отсылать ее последнего мужа на Север служить. Не побоялась. И выиграла. И все это посчитали по тем временам геройством.

Когда через неделю ее не стало, я стояла около ее гроба, плакала, как мы все, нам было ее безумно жалко, это было так неожиданно, никто не думал. Она никогда не была больной. Она всегда была здорова и сильна духом и телом, и никогда не сдавала позиций. И так в неделю ушла, после операции, после института Бурденко, так и не придя в себя. Около гроба плакал ее генерал, плакал, как ребенок. Взял ее руку. У нее были очень красивые руки. Во всех ее знаменитых ролях – немного приподнятая голова и ее закинутые руки… Это ее любимый жест. Очень многие актрисы это повторяли. Я никогда этого не делала. Потому что хотелось быть всегда самой собой.

И он эту очень красивую руку взял, целовал, снял ее кольцо, надел ей на палец свое кольцо. Обручальное. А ее надел на свой палец. Очень скоро его не стало. И все говорили, что Аллочка забрала его туда, наверх. Конечно, любовь является движущим фактором, или истоком, или импульсом в творчестве. Ведь как ты играешь роль, с кем ты играешь роль – очень важно.

Одной из самых первых и самых интереснейших ролей, которые обеспечили мне начало карьеры, и какой-то бум, в театральной среде уж точно, стала роль Маши в «Чайке». Я уже была актрисой Художественного театра. И до этого у меня уже была роль Ольги в «Трех сестрах». И вообще, сначала надо сказать. Если я и состоялась в Московском Художественном театре, то прежде всего благодаря старейшим, уникальнейшим людям из этого театра.

Первым меня заметил и взял под свое крыло Борис Николаевич Ливанов. А произошло это очень просто. Я, как всегда, опаздывала, это моя вечная беда и привычка, а иногда и огромное достоинство, я чуть позже об этом расскажу.

Уже будучи женой драматурга Михаила Шатрова, я вошла в круг писателей, в круг удивительно интересных людей, о которых я обязательно буду говорить в книжке. 18-летней девочкой я попала в дом теперь великого Алексея Арбузова. Он меня называл «длинненькая». Потому что я была, как мне казалось, выше всех ростом. А еще ходила на каблуках. И я Арбузову безумно нравилась. И он мне – безмерно. По мне, что он драматург, это уже особая статья, это пишут критики. Но он был удивительным человеком. Он, в это время влюбленный в Риту Лифанову, уводил ее от Евгения Симонова, они поженились и жили в крошечной квартирке, рядом с нами, в переулке Волкова. В этом же доме жил Вульф, который тоже стал моим другом и очень долго жил в этом же доме кооперативном, дохлом таком, блочном. Жуть, но в то же время там было так хорошо!

Так вот, я опаздывала в театр на репетицию в массовку – нас только вводили, молодых, принятых в театр, двух бывших студентов. На мне было надето чудное итальянское платьице, рубашечка трикотажная. И тогда были модны такие пояса из золотых колец и конец спущен, я по лестнице бегом, а он, этот пояс, гремит на мне. Смотрю, стоит Борис Николаевич Ливанов, и рядом с ним его друг, замечательный артист, Ленечка Губанов, они разговаривали о чем-то. Ливанов стоял в лучах солнца, света, у него были золотые, желтого цвета глаза, одержимые. Он громким голосом что-то рассказывал. Губанов слушал, они хихикали. Я, мимо них пролетая, только «здрасть!» и бегом на следующую лестницу. Слышу сзади голос Ливанова: «Кто это?» Ответ Лени: «Это наша молодая новая артистка, Ирина Мирошниченко». – «А она что, с цепи сорвалась?» Я рухнула, прыгая по ступенькам. Громыхали эти мои кольца на поясе. И правда – цепь.

На следующий день я была вызвана на репетицию его нового спектакля под названием «Тяжкое обвинение». Весь спектакль состоял из маленьких эпизодов. Следователь, его играл Коля Пеньков, приезжает в разные города и всех допрашивает. И он должен был допрашивать молодую учительницу. Белобородову. И старушку, очень смешную, монашка она была, ее играла великая Анастасия Георгиевская, с которой мы потом подружились и в течение всех лет жили душа в душу в этом спектакле и совершенно замечательно общались.

После моего пролета по лестнице Ливанов меня вызвал на репетицию, и с этой минуты я оказалась под его крылом. Он стал меня учить, как школьницу, как девочку, как надо играть в Художественном театре. А я в это время пела французские песни, танцевала и мечтала играть в каком-нибудь музыкальном спектакле. Тогда не было понятия «мюзикл», но я мечтала двигаться. Мне безумно нравилась Любовь Петровна Орлова. Хотела быть, как она, такой же смеющейся, звонкой, веселой, легкой и танцующей и поющей. А тут драма, театр.

Но Ливанов начал меня муштровать. И после «Тяжкого обвинения» я вдруг получила роль в великом спектакле Немировича-Данченко «Три сестры». К нам в театр были приняты Татьяна Васильевна Доронина и Светлана Ивановна Коркошко. Насколько я понимаю, им надо было дать главные роли. А в «Трех сестрах» когда-то играла великая троица – Еланская, Тарасова и Степанова. И Георгиевская в роли Наташи. Вот это был фантастический состав. Но прошло время. Они вышли из этого возраста, и в спектакле играли уже три очень интересные, очень достойные, красивые актрисы – Кира Головко, Рита Юрьева, Рая Максимова. И тут к нам в театр были приняты две звезды. Одна – из Ленинграда, другая – из Киева. И режиссуре театра хотелось обновить весь состав «Трех сестер». Почему-то вдруг мне дали одну из главных ролей – Ольгу, старшую сестру, которая старше и Дорониной и Коркошко. По возрасту это было не так.

В роли Тузенбаха туда вошел Олег Стриженов, который был тоже принят в театр. Ленечка Губанов оставался Вершининым. Леонидов все так же играл Соленого. Любочка Стриженова – а тогда она еще не была Стриженовой – вошла в роль Наташи. И вот мы новым составом, новым коллективом влились в старинный спектакль Немировича-Данченко.

После этого поехали впервые в моей жизни на гастроли. В Японию. Это был 68-й год. Полетели все «старики», потому что они везли «Мертвые души» или «Ревизора», точно не помню, и мы с «Тремя сестрами». Гастроли были мощнейшие, длительные, туда летели на самолете, а обратно мы должны были плыть.

До Иокагамы мы ехали поездом, а там садились на корабль и на нем плыли до порта Находка. А дальше уже поезд или самолет в Москву. Это был длинный тур. Мое первое знакомство с Японией. Безумно интересно.

Итак, 68-й год. Япония – очень низкорослая страна. А у меня тогда рост – метр семьдесят два да каблуки, в общем, метр семьдесят шесть как минимум. Нам не разрешали ходить по одному. Все ходили группами. И все равно за нами, я потом видела, шла какая-то охрана, а поскольку у меня очень хорошая зрительная память, я стала приглядываться к лицам. С первого взгляда японцы казались нам все на одно лицо, но потом мы стали их различать. И вот однажды я решила выйти на Киндзу, ну хоть чуть-чуть пройтись одна.

Боже мой, это такая улица – сначала вниз ведущая, а потом наверх. Народу – тьма, и я одна. Вот представьте себе, иду, с белыми длинными волосами, в белом платье, и все мне только по плечо, черненькие, замечательные, короткостриженые мужчины, все в аккуратненьких черных костюмчиках, в черных галстуках, белых рубашечках. И я над ними, над всей этой толпой. Это было безумно смешно, но при этом то вдруг кто-то меня ущипнет за одно место, простите, то кто-то толкнет, то кто-то улыбнется или дотронется. Я была в шоке. Почему все мужчины меня хотят или ущипнуть, или суперфамильярно обратиться? Помню, расстроилась. Тут же свернула с этой улицы, вернулась в отель.

Вечером у нас был прием в советском посольстве. И там меня спросили: «Как тебе город?» Я: «Слушайте, это же ужас какой-то. Что это японцы все странные такие? То меня хватают, то заигрывают». И тут все стали хохотать. Оказывается, все газеты писали, что накануне приехала знаменитая американская группа стриптизерш. И что впервые в Токио будет показан американский стриптиз. И поскольку все американские стриптизерши огромного роста, белые и с длинными волосами, такие все из себя, меня приняли не за актрису из Советского Союза, а за американскую стриптизершу. Поэтому и вели себя так.

На следующий день я ходила уже без каблуков, в косынке, в очень скромной какой-то одежде, и обязательно с кем-то. Одна больше не гуляла.

Играли мы там очень интересно. В театре, где не было ни трансляции, ни перевода. Это было условие контракта японцев. Они якобы очень хотели слышать Чехова в подлинном русском исполнении. Им хотелось слышать русскую интонацию. А поскольку Чехов шел у них всегда, сюжет был понятен.

Спектакль начинался с моего монолога: «Отец умер ровно год назад, пятого мая, в твои именины…» Я произносила его, проходя по авансцене, немножко устремленная вверх, вспоминая, рассказывая, и, конечно, я не должна была смотреть в зал. Открылся занавес, я все это начинаю, не смотрю в зал, только ощущаю его, и потом в какой-то момент я должна была повернуться и посмотреть на зрителей. И вот я поворачиваюсь и вижу в темноте много-много народу. Темноволосые. В костюмах. И у всех в руках открытые белые книжки. И они все смотрят вверх на сцену, и вниз в книжку, на сцену – и в книжку. У них еще были внизу на предыдущих сиденьях фонарики. Чтобы они могли спокойно читать. Можете себе представить? Я вижу зал, внутри у каждого сиденья фонарики, и они сидят и читают и смотрят на сцену. И головки так – вверх-вниз – вверх-вниз. Как маятники. У меня аж дух перехватило. Я сразу подумала: «Ира, нельзя смотреть в зал» – и стала смотреть куда-то там вверх, в небо. И, конечно, внутри хихиканье. Это было непривычно. Неожиданно. И очень интересно.

Они с таким уважением, с таким пиететом относились к Художественному театру, к нашей школе, к нашему актеру, и вообще к этим гастролям. Надо же было вот так подготовиться, и сидеть, читая и слушая, наслаждаясь нашим спектаклем и нашим текстом и нашими интонациями.

А финал спектакля, если вы помните, трагический, когда уходит Вершинин, когда убивают Тузенбаха. И остаются три сестры, все во внутренней истерике. Моя Ольга должна всех успокаивать. Она говорит: «Нет, надо жить!» Этот последний монолог через всю боль, через все страдания надо говорить: «Надо жить, надо». И вот я смотрю в зал, уже сама зареванная. Рядом Татьяна Васильевна стоит, взволнованная, и слезы из глаз. Светланка Коркошко. Она очень эмоционально играла свою Ирину. Нос красный. Мы все три, как одно целое. Соединившись вот в этом последнем монологе, смотрим в зал. Грохочет оркестр, мы смотрим, видя якобы уходящей, всю эту команду мужчин. И понимаем, что все наши надежды рухнули. У кого-то любовь, у кого-то мечта. Все это мы пытаемся в последней сцене передать. И вдруг я вижу – в зале японцы уже бросили свои книжки, достали платки и только утирают лица, потому что слезы из глаз. А потом овация. Это был незабываемый спектакль.

Ну что же. XXI век. Июнь – июль. Лето. Мы сидим на маленькой дачке в комнате, где жила моя матушка. Невольно вспоминается детство, кем хотела стать, а стать хотела балериной. Почему я об этом говорю? Потому что только что посмотрела премьеру «Пламя Парижа» в Большом театре. Спектакль новый, шумный и для меня совершенно поразительный. Балет, о котором я мечтала. Сначала он был когда-то реализован и исполнен Улановой в «Лебедином озере». Легкой, как мечта, воздушной, какой я не могла бы быть. Потом девчонкой я увидела Плисецкую, тоже как мечту. Мою мечту о балете.

Но в балет меня не приняли, из-за сердца наверное. А потом я поняла, что никогда бы не могла быть балериной из-за высокого роста. Даже моя любимица Плисецкая – метр семьдесят. Мне всегда казалась, что она совершенство и невероятно талантливая. Это, конечно, откровение XX века. Все то, что делала Майя Михайловна. Гениальная балерина, фантастическая женщина. И вот сейчас я смотрю премьеру «Пламя Парижа». Алексей Ратманский. Новый балет. Фантастический балет. Где танцуют все. Посмотришь – от левой кулисы до правой кулисы все летит, все несется, огромная экспрессия. И невероятное ощущение молодости, жизни, таланта. Это может быть Франция, революция. Все очень деликатно сделано. Потому что революция – это всегда что-то очень жестоко-мучительное, крикливо-безумное. По крайней мере во всей документалистике, которую мне приходилось видеть, это всегда ощущение какой-то беды. В балете этого нет. Балет совсем другой. Балет больше о свободе. Балет больше о раскрепощении человека. Балет больше о любви. О любви, которая и окрыляет, и срывает голову. И потом оставляет человека абсолютно одиноким, несчастным, поверженным в конце этого фантастического спектакля.

Смотря его, я хотела быть молодой. Мне хотелось выпрыгнуть на сцену из зала и полететь вместе с ними. И, естественно, ассоциативно начинала думать о моей работе, о том, какая она была? Похожая, подобная. Ощущение вот этого молодого, летящего, энергетически какого-то упоенного полета счастья, любви, куда-то ввысь.

Сразу вспоминается, конечно, «Татуированная роза» Романа Виктюка. Родилось все это очень неожиданно и странно. Я мало кому об этом говорю. Мне очень хотелось играть главную роль. Хотя в Московском Художественном театре в эти годы, ближе к 80-м, я играла очень много, почти все. Я дружила и дружу с Виталием Яковлевичем Вульфом. И он мне сказал, что в Ленинграде у Додина есть премьера – его переведенная пьеса «Татуированная роза» Теннесси Уильямса, и если я буду там, то нужно обязательно посмотреть. В это время я снималась вместе с Олегом Николаевичем Ефремовым в фильме «Комиссия по расследованию» именно на «Ленфильме». Я была там, и он там был. И, пожалуй, у нас уже в тот момент были какая-то удивительная творческая дружба и единение. Потому что я очень много играла в его спектаклях.

Он вообще подбирал команду. Был удивительным лидером, который мечтал о театре единомышленников, о театре единой пульсации. Он всегда людей как-то привлекал, подбирал, влюблял в себя. Создавал атмосферу доверительности, как будто ты – самый главный его друг. Это удивительное его было качество, которое очень подкупало, и ты себя вдруг ощущал причастным к чему-то великому.

И вот тут на съемках я говорю: «Олег Николаевич, есть такая постановка у Додина». И мы пошли смотреть этот спектакль. Меня, конечно, сразу как-то так увлекла главная роль. Я не помню имени актрисы, но играла она замечательно. Это был странный, современный, очень хороший спектакль. Ну у Додина не может быть плохого, это понятно. Но мне почему-то казалось, что если я смогу к этому прикоснуться, то все буду делать по-другому.

Я приехала в Москву, попросила у Виталия прочитать пьесу. Читала ночью. Уже как-то сразу примеряя на себя. Тот спектакль забылся, сейчас я уже его не помню. Это удивительное качество, которое я в себе выработала давно. Поэтому не люблю смотреть на других исполнительниц, на другие воспроизведения того, что делаю я. Например, очень много «Чаек» есть. И я не хожу смотреть других Аркадиных. Потому что невольно буду думать: «Ой, вот тут она как я, а тут…» Короче, я не люблю сравнений. Мне всегда хочется идти одной, поплыть куда-то в свою сторону. Пусть это будет плохо. Неважно, как, но это моя сторона, и я хочу плыть только туда.

Так было и в тот раз. Я мгновенно забыла спектакль, забыла исполнительницу, я читала с чистого листа. Уже позже я видела Анну Маньяни в этой роли. Великую Анну Маньяни. Мне понравилось, но… Может быть, это ужасно прозвучит, но мне показалось, что моя Серафина – лучше. Потому что она – моя. А ее – была ее. Пусть она великая… Какая угодно. Итальянка. Она читала ее по-своему. А моя – то ли русская, то ли советская, то ли никакая по национальности. Вот она – моя.

Прочитав эту пьесу за ночь, я пошла к директору. В это время у нас директором был очаровательный, очень мной любимый Леонид Иосифович Эрман. Пришла и стала ныть: «Я хочу, чтобы это поставили в нашем театре». У нас как раз на Тверском бульваре на шестом этаже открывалась Малая сцена. «Давайте сделаем как экспериментальный спектакль…» На что он мне говорит: «Ирин, Ирина Петровна, я читал, я бы очень хотел, но, вы знаете, ни фондов, ни денег на это нет. Нужны деньги». – «Где взять деньги? – говорю я жестко и четко. – В Министерстве культуры».

Уже тогда, еще не говоря об этом с Ромой, я понимала, что ставить это будет он. Потому что он уже в Москве был известен, в университетском театре уже был поставлен его спектакль по Петрушевской. И он у нас во МХАТе что-то сделал с Катей Васильевой по Рощину. Я не видела целиком, видела только кусок. Но это было очень современное, очень какое-то вольное, смелое, другое, непривычное во МХАТе, абсолютно не-ефремовское.

И вот я пошла в министерство к Иванову. Такой начальник… очаровательный человек. «Очаровательный», потому что он мне помог. Прихожу к нему, рассказываю, прошу, молю, чтобы он нам дал полторы тысячи рублей, как сейчас помню, на постановку. Что вы думаете? Дает.

Берем замечательного художника, великолепного Сережу Бархина. Даже к Ефремову не надо было идти, потому что все уже заваривается как что-то экспериментальное, которое будет на Малой сцене. Да, кто главный герой? Саша Калягин.

В пьесе главная героиня рассказывает о некоем своем возлюбленном: он разбивается в начале первого акта. Мы его не видим. А она ждет своего красавца Розарио. А потом прибегает какой-то задрипанный шофер, Альваро, и она говорит: «Боже, вы так похожи на моего Розарио!» И весь парадокс, что предложили не красавца какого-то невероятного, а потрясающего артиста. Сочного, смешного, яркого, мощного, талантливейшего. С Сашей Калягиным мы тогда уже были партнерами по двум или трем спектаклям. А он как раз начинал сниматься в «Механическом пианино» у Михалкова, и весь уже был там, в фильме. У него было полно работы. Но вне плана несколько репетиций мы провели. Было это очень интересно. Потому что это какое-то сочетание вроде бы несочетаемого, и в то же время прекрасного, и огромный смысл в том, что человек любящий, человек влюбленный видит предмет своего обожания прекрасным. Может, это не соответствует действительности, но он видит так. И он преображает любимый образ, даже если его нет рядом.

Вот так все и началось. Мы репетировали на нашей маленькой сцене. Вне плана. Все под знаком вопроса. Потом Саша отошел, возник Петя Смидович. Смешной, характерный, большой. Боксер такой. И очень дурашливый. Молодой, забавный, ну и я была тогда, простите, молодая, поэтому возраст не имел никакого значения. Просто был нужен тип.

Репетировали мы на Малой сцене, а рядом был другой, огромный репетиционный зал, в котором репетировал Ефремов. Там было тихо, нормально, спокойно, по-мхатовски. А в нашем помещении было все по-другому. Тихо на цыпочках приходила помощник режиссера: «В соседнем зале Олег Николаевич. Тише, пожалуйста, у вас такое творится, что мы не можем репетировать. Все прислушиваются: что здесь такое?»

А что тут такое было? Тут было так: «Ируська! – кричал Роман Виктюк. – Побежала через всю сцену как сумасшедшая! И на пол навзничь – шусть! И истерика тут же! Давай больше, больше! Ты понимаешь, что это такое – потерять любимого?» И вот он меня заводил совершенно не мхатовскими, не какими-то привычными, не киношными, не театральными способами, а какими-то провокационными, молодежно-веселочеловеческими.

Я не могла понять, что он хочет. Вернее, я понимала, что он хочет убрать театральность вообще. Навсегда. Он хотел вытащить вот прямо как из пупка эмоции абсолютно какие-то полузвериные. Он хотел убрать мой профессионализм, мое, простите, мастерство. У меня уже было звание, у меня было много ролей в кино и опыт. Он хотел все это убрать, счистить и начать ощущать не актрису, а меня, какую-то мою внутреннюю струну. Мой нерв человеческий. Это было очень трудное знакомство. При этом вдруг он очень тихо начинал разбирать сцену от начала до конца. Очень скрупулезно.

Он – изумительный режиссер. Но имеющий какую-то свою специфику, свою школу. Требующую невероятной пластики, мобильности движений, эмоций, которые должны переплескивать через край, то ввысь, то куда-то вниз. Мне очень нравились эти перепады.

Может быть, вам неинтересно это читать, поскольку сейчас чисто профессиональный разговор. Но вдруг кто-то из актеров почитает, по крайней мере запомнит и услышит. Вот у Ефремова – одна школа. У Виктюка – совершенно другая. Он не разбирает умозрительно. Требует только чистых страстей. А потом, когда эмоции тебя переполняют, он дает осознание головой. А позже наступает совершенно другой период. Как-то так память срабатывает, что потом стоит только подумать, и весь тот комок ощущений, который он у меня на репетиции требовал, выходит мгновенно наружу. Это уже мастерство, и это уже опыт, и это уже то, что называется – «ты в материале».

Но помимо своих талантов, и творческих и человеческих, Рома обладает фантастическим умением всех обманывать. «Я у тебя буду в шесть часов», – скажет он, и очень убедительно. Я, как дурочка, уже готовлю, накрываю на стол, знаю, что будет. Но ничего подобного. В шесть его нет, в семь его нет, без чего-то восемь звонит: «Ируся, ты понимаешь, я сейчас…» Полетело-полетело, понятно, что подводит. «Я буду после десяти!» После десяти, что-нибудь в районе одиннадцати, звонок в дверь, стоит он и еще человека три с ним. Какие-то молодые парни, актеры какие-то. Кто-то замызганный, замусоленный. Кто-то, наоборот, какой-то весь наряженный. Глаза у всех одержимые. Ясно, что идут с репетиции. Все голодные. Тут же, все, что у меня есть в холодильнике, мечу на стол, и всех кормлю-пою, долго разговариваем.

Работал он днем и ночью. Жил в это время в коммунальной квартире, в крошечной комнате. За Сокольниками. И часто бывало, что я его подвозила туда на машине. И там, в этой квартире, была у него чудная соседка, девица, которая отвечала на телефонные звонки. Она была, по большому счету, как помощник генерального секретаря или помощник какого-то бизнесмена, или помощник какого-то олигарха. Потому что она таким тоном разговаривала, и более того, потом я понимала, что она и все конфликтные ситуации как-то разрешала. Потому что Роме звонили и из Одессы, где он должен был спектакль выпустить уже вчера, но сегодня еще сидел в Москве, и из Ленинграда, где он должен был уже репетировать, а он еще или здесь, или где-нибудь в Харькове, или во Львове у родителей. Короче, он был неуловимый совершенно. Обманывал, всех подводил, но все это как-то разруливалось и как-то все запускалось и делалось параллельно.

Бегал он вечно в своих джинсах, в замечательной рубашечке и обязательно с косыночкой к накрахмаленной рубашечке. Аккуратненький, чистенький. Прекрасно подстриженный. Хорошенький. Ну, изумительный человек. И очень красивый человек, который, как никто, чувствует красоту и во всем ее видит.

Человек, одержимый театром, сценой, искусством. Фантастическая личность. Я и половины не смотрела из того, что успевал смотреть он. Это Рома.

А я в то время была поглощена этой ролью Серафины, она заполонила всю меня. При этом я параллельно играла Машу в «Трех сестрах», была Саррой в «Иванове», играла в спектаклях «Соло для часов с боем», «Валентин и Валентина», «Старый Новый год», «Последние дни», «Единственный свидетель». В общем, вела весь репертуар. Каждый вечер практически играла, но каждый день репетировала. И Рома вырывал время между спектаклями, вечером, ночью, утром, когда угодно.

Как-то вечером, подготовившись к репетиции, записав себе все, смотрю на часы – полдесятого – рано для меня непомерно, и сама себе говорю: «Ира, ложись спать скорей, чтобы настало утро». Потому что утром репетиция с Виктюком «Татуированной розы». Вот сейчас я это говорю, у меня сердце сжимается от счастья и в глазах слезы. Потому что за всю свою длинную жизнь я больше никогда этого не испытывала. Никогда больше мне не хотелось скорее заснуть, чтобы скорее настало утро и можно было бежать на репетицию, на работу. Понимаете, какая степень счастья, какая степень творческого упоения была на этих репетициях. Поэтому они для меня совершенно неповторимы, как жизнь, как молодость, как любовь. Все как-то слилось воедино.

Наконец наступает премьера, и в это время я улетаю куда-то на Неделю советского фильма, кажется, в Чехословакию. И руководит всей нашей делегацией ни больше ни меньше министр культуры Демичев, который мне очень понравился, и, кажется, я ему тоже. Конечно, когда ты молода, успешна, когда ты обаятельна, контактна, любым начальникам такое нравится. Им, наверное, с такими людьми тоже интересно и весело. По крайней мере мое очень короткое общение носило какой-то очень теплый человеческий характер.

На первом же приеме я ему сказала: «У меня должна быть премьера, это совершенно новый, экспериментальный спектакль. Я знаю, что вы ходите на все официальные премьеры, а вот тут молодежный, новый, на Малой сцене. Понимаете, как будет здорово, если министр культуры придет и примет его!» У него глаза загорелись сразу же. Он тоже себя почувствовал молодым и каким-то озорным. Он говорит: «А что ты думаешь, приду! Но только не забудь позвонить». Я говорю: «Как же, попробуй до вас дозвониться. Вы же где-то там наверху, член Политбюро, министр культуры». – «Хорошо, вот тебе телефон, позвонишь и скажешь, что это ты и что ты приглашаешь. Только не забудь».

И я так кокетливо, весело, перед премьерой, не говоря ни директору, ни Ефремову, никому, звоню и говорю: «Это заслуженная артистка Ирина Петровна Мирошниченко, у нас договоренность с Демичевым, он просил, чтобы я позвонила и напомнила, что послезавтра премьера. Что мы очень его ждем. Он может кого-то послать или подойти к администратору – для него будут самые хорошие места, я все оставлю». Я потом уже поняла, какой бред несла. Понимаете, я попрошу администратора, чтобы члену Политбюро и министру культуры оставили два местечка из брони, смешно даже думать.

Короче, премьера. Сейчас мы, конечно, ленимся, так не делаем, а Ромка придумал очень забавно – якобы все начинается со свадьбы, которой так и не было на самом деле. И мы должны стоять вместе с моим партнером, он был в черном костюме, в бабочке, я в каком-то очень красивом платьице, при входе встречать всех зрителей и говорить: «Здравствуйте, мы рады, что вы пришли, пожалуйста, женщины – в одну сторону, мужчины – в другую». Так построен спектакль, что посередине – дорога, все наше действо, а по бокам такие, знаете, перила, и за ними в одну сторону кресла, в другую сторону кресла. То есть абсолютное проникновение в реальность и в подлинность всего происходящего.

Но он еще добавил такой эпатаж, что с одной стороны сидят одни женщины, а с другой – мужчины. И мы разделяем пары пришедшие. Представляете, приходят с билетиками муж с женой, а я им говорю: «Нет, никаких мест тут нет, вы идите в одну сторону, а вы – в другую сторону». Потому что на итальянской свадьбе якобы, Ромка придумал, по итальянским законам, женщины в одной стороне, а мужчины в другой. А потом он мне говорит: «Ирусь, ты не представляешь, какой будет эффект, когда ты говоришь монолог в сторону мужчин, а потом в сторону женщин, тут правильная идет энергетика от женщин и мужчин. А потом они будут переглядываться».

Я потом на спектакле стала это видеть. Представляете, сидит муж тут, а жена там. Они переглядываются друг с другом. Или идет парочка, которые хотят сидеть вместе, а их разделяют. Им обидно, что их разделяют. Они в протесте. А потом по ходу спектакля они ощущают, что такое быть разделенными. И когда в антракте они наконец встречаются, им хочется держаться за руки, быть вместе. Рома абсолютно задействовал таким образом зрительный зал.

И вот я смотрю, с краю идет Ефремов, рядом Эрман, естественно, с ними кто-то из администрации, секретари какие-то, целая делегация. И входит Демичев. На премьеру. На что я ему говорю: «Здравствуйте, я очень рада вас видеть». Слава Богу, что он пришел не с женой и мне не надо было их разделять, а с каким-то помощником своим. Я ему говорю: «Естественно, я сажаю вас в самый центр». Посадили его среди мужчин на первый ряд.

Спектакль был потрясающий. По всем компонентам. По эмоциональности, которая у меня и у всех актеров зашкаливала, по выстроенности, по музыкальности. По жизненности. Очень живой спектакль. Даже сейчас у нас Олег Павлович Табаков очень ревностно, очень скрупулезно отсматривает все спектакли и очень тонко чувствует, что живо, а что уже чуть-чуть с нафталином. Или что уже чуть-чуть умирает. Он видел его, принял и оставил в репертуаре.

Знаете, как трудно играть глаза в глаза. Все равно момент экзамена, трусости и волнения присутствует. Одно дело – играешь просто перед незнакомым зрителем, который приходит и смотрит на тебя, кто-то любя, кто-то безразлично, кто-то зевает, кто-то с работы, кто-то не знает, куда ноги деть и руки. А потом потихоньку-потихоньку они как-то так раз – и входят в эти события. Что приятно, сколько мы играли, я однажды только заметила (потому что я всех вижу, в зале не так много места), после антракта два опустевших кресла. Я расстроилась жутко. Думаю: «Ушли». Не понравилось. Играю дальше себе, играю, и, о боже, смотрю, через все коленки, по ходу действия, эта пара перебралась и села. Я поняла, что опоздали: или в буфете задержались, или где-то еще.

С Ромой Виктюком мы подружились. И знаете, как-то, я бы сказала, даже породнились душой. Потому что родственность – это странное чувство. Можно иметь родственников по крови, видеться часто или редко, уважать и понимать, что это часть твоей плоти и крови, а есть люди другой национальности, с другого континента, но что-то с ними роднит. У вас так не бывало? Что вдруг ты понимаешь, что он думает так же, как и ты, чувствует так же, можно даже ничего не говорить, сказать глазами, и все понятно, просто подмигнуть, переглянуться и так вообще все ясно с полуслова. Так смешно.

Ромка, конечно, мне родной человек. По многим своим душевным человеческим качествам. По таланту. По желанию видеть в жизни только прекрасное. Потом эта жизнь по затылку грохнет тебя со страшной силой, но снова выворачиваешься и снова видишь: ой, как красиво! Ой, как хорошо! Это качество замечательное.

Мы стали делать следующий спектакль. «Украденное счастье» Ивана Франко. Потому что Ефремову и всем в театре очень понравилась «Татуированная роза» и наша работа. Хотя они говорили: «Ну, это жуткий характер! Жуткий подводила, придет, никогда вовремя не выпустит». Но все равно Ефремов дал следующую постановку. Уже в филиале МХАТа. На той изумительной сцене – Коршевской! Роман принес пьесу. Причем хотел ввести там западно-украинские танцы, песни, костюмы. Он привез из Львова гору настоящих национальных костюмов, в которые я влезла и другие влезали. Какие-то кокошники, расшивные юбки. Невероятно красиво. Я не знаю, мне кажется, этот спектакль не снят на пленку. Если бы он был снят, было бы так здорово его увидеть.

И вот троица – Бурков, Боря Щербаков и я. И масса прекрасных женщин, мужчин, молодежи, которые там танцевали. Все мы в этой удивительной украинской драме. Конечно, о любви. Репетиции, послезавтра прогон очень важный – смотрит Ефремов. Звоню Роминой соседке. «А Романа Григорьевича нету». – «А где он?» – «Я не знаю». Дальше я начинаю выпытывать и так и эдак. Ничего не могу. Она, как юла, выкручивается. Как моя мама скажет, «как уж на сковороде» крутится. «А когда он будет?» – «Не знаю…» – «А что он с собой взял, какие вещи?» – «Я не видела». В общем, пытаю, как фашист партизана. Ну не поддается. Нет Ромки, и все.

Ефремов уже звереет. Эрман говорит: «Это безобразие! Закроют спектакль! Что это такое?!» Я понимаю, что дело плохо. Надо искать Рому. Без него прогонять нельзя. Начинаю вспоминать. Где он в это время ставит спектакль? А ставил он ни больше ни меньше – в Одессе, в Свердловске, в Харькове. И я начинаю искать через все справочные, через всех знакомых на Одесской киностудии. Звоню администраторам в драматические театры. Несколько часов дозванивалась. Во все эти города.

И главное, все у меня спрашивают: «А когда он у нас будет? Он же выпускает… У нас послезавтра прогон». И все одно и то же: «Послезавтра прогон. Все его ждут. Он обещал вчера прилететь!» Понимаете, все три театра сидят и ждут Виктюка. И пытают меня, где он и что он. И тут я вспоминаю, что он мне как-то обмолвился, что у Акимова в Ленинграде что-то такое вырисовывается.

Я звоню на «Ленфильм», на котором у меня было пять фильмов. У меня пол записной книжки ленинградцев. Представляюсь. Все меня, слава Богу, узнают: «Помогите, как связаться с театром Акимова?» Тут же те: «Подождете? Мы сейчас же открываем справочную книжку. Ленинградскую». Открывают. Находят. Театр Акимова. Директор, главный режиссер. Я говорю: «Нет, вот нельзя как-то за кулисы?» – «Сейчас. К администратору». – «Нет, мне нужно за кулисы». – «Сейчас, Ира. Мы сейчас позвоним какому-то актеру, который там работает». Звонят актеру. Спрашивают телефон «за кулисы». Дают мне этот телефон. Я сижу, как сейчас помню: 8 (гудок) 812 – код города Ленинграда. И дальше набираю закулисный телефон. «Але», – берет трубку дежурная. Я говорю: «Здравствуйте, будьте так любезны, мне надо срочно Романа Григорьевича Виктюка». Ответ: «А он сейчас на сцене, репетирует». Я говорю: «Очень вас прошу, это его из дома беспокоят. Нам надо срочно с ним поговорить». – «Вы уверены, что можно?» – «Ну попросите, он будет очень доволен». – «Хорошо».

Слышу там: шлеп-шлеп-шлеп. Пауза. Жду. Сердце трепещет. И вдруг: «Але!» – «Рома, только не вешай трубку. Это я». Дальше вопль на той стороне трубки: «Как ты меня нашла?!» Я отвечаю: «Это отдельный разговор. Говорю тебе так. Если завтра тебя не будет на прогоне, то Ефремов спектакль снимает». – «Ируся, я сегодня вечером сажусь в поезд». – «Ром, ты понял степень ответственности? Завтра, если не будет тебя на прогоне, спектакля не будет». – «Я буду! Нет, но как ты меня нашла?» Я говорю: «Это моя тайна. Я тебе завтра расскажу». – «Зараза!»

На следующий день в 11.00 на сцене филиала Московского Художественного театра ходит со своим шарфиком надушенный, красивый Виктюк. Бегает по сцене, проверяет все. В 12 прогон уже со зрителем. Какие-то замечания делает. И хитро улыбается: «Нет, как же ты меня нашла?» Я говорю: «Это я потом когда-нибудь опишу». Представляете, сколько прошло лет? Я впервые это дотошно и досконально описываю.

Прогон состоялся. Премьера состоялась. «Браво» кричали. Выбегал на сцену, нас выпихивал, слава тебе Господи, топором не зашиб, не зарубил в драке Бурков. У них с Борькой Щербаковым драка была сумасшедшая по пьесе. И мне перед этим прогоном Ромка тихо подошел и сказал: «Ируся, понимаешь, артисты они у нас хорошие, но могут от волнения чего-нибудь не так сделать». А он поставил потрясающую одну мизансцену, когда Бурков кидает в героя настоящий топор, который летит через всю сцену, и Борька должен успеть увернуться, но упасть. А я бегать должна между ними. И кричать то одному, то второму. Разнимать.

Ромка говорит: «Значит так, вот когда начнется у них драка, когда они в раж войдут, ты до мизансцены этой уйди вот туда, влево, в угол. Поняла меня? В левый угол. Неизвестно, в какую сторону он кинет топор». Я говорю: «Хорошо». Началась сцена. Жуткая. Оба они красные, завелись, мотор и темперамент пошел. Слово за слово, с этим топором. И, конечно, он как шуранул этот топор, который полетел чуть-чуть не в ту сторону, куда планировалось, так меня, как ветром сдуло, в левую кулису. «Убегу, – думаю, – к черту! Провались все пропадом! Ведь топор летит живой! Страшный».

Ну потом мы долго играли этот спектакль. Действительно, все было классно, и надо сказать, что Бурков, конечно, великий артист. В каком бы он ни был внутреннем состоянии, иногда более темпераментный, иногда менее, он очень все профессионально делал. В любой мелочи, не то что кого-то поранить.

Один раз на репетиции что-то такое там с Борькой они неточно сделали. Борька заехал ему в глаз. И вдруг я вижу, у него на наших глазах щека начинает раздуваться. Борька стал нервничать. А Жора – добряк, чудный совершенно парень, он говорит: «Ну все, съемка моя пропала». И начал хихикать: «Вот как хорошо. Я могу на два дня взять отгул. У меня производственная травма. Давайте зафиксируем». И все захихикали, забегали, что-то там ему прикладывали. Достали потом какую-то справку, чтобы он два дня не снимался, потому что синяк под глазом.

У меня было, к сожалению, с Романом Виктюком только два спектакля. В третий раз было совсем другое. У меня наступала цифра, страшно сказать, юбилейная. И первая мысль: как провести юбилей? Ну, естественно, самое простое, привычное – сыграть сцены из спектаклей, отрывки из фильмов, что-то почитать, что-то рассказать. Кто-то выйдет про тебя что-нибудь расскажет. Придут все друзья с цветами, с подарками. Красиво. Музыка звучит. Потом банкет. Вот тебе и юбилей. На сцене.

Так случилось, что я, поскольку всю жизнь стремилась к независимости, много концертировала. Я строила себе программу так: сначала, естественно, какие-то ролики из фильмов. Потом я что-то говорила, иногда импровизационный монолог. А потом стихи с переходом на песню. Поскольку петь я любила всегда, и это делала со студенчества.

На одном из таких концертов, читая монолог, я спела песню Лоры Квинт о любви, очень красивую, как бы из монолога моей роли я перешла в эту песню. За кулисами стоял Лев Лещенко. Он должен был выступать после меня. А он мне всегда очень нравился. Замечательный артист, очень талантливый, очень красивый, с потрясающим голосом, с невероятной энергетикой и обаянием и, мне кажется, с какой-то очень живой творческой душой, поэтому он по сегодняшний день волнует, интересует и нужен, крайне необходим зрителям и людям.

Это очень ценно и дорого, когда артист сохраняет себя, свое «я», свои внутренние возможности, их реализует и не успокаивается, не устает все время что-то искать, творить, пробовать и делать. Он очень гармоничная фигура – Лев Лещенко.

Так вот он подошел ко мне после моего выступления и сказал: «Ирин, у меня будет очень скоро юбилей. 50 лет буду отмечать в концертном зале “Россия”. Я хотел бы тебе предложить: давай вместе с тобой споем одну песню? Очень интересного, талантливого композитора Андрея Никольского. Она легкая. Я ее уже пою. Ну, ты придешь в студию, запишешь там куплетик, и все. Тебе позвонят». Я дала телефон. Звонит Андрей Никольский: «Давайте встретимся». – «Давайте». – «Где?» – «У Художественного театра, Камергерский переулок. А, нет, проезд Художественного театра, дом 3, МХАТ». – «Хорошо».

Тогда у меня была чудная японская машина, которая сломалась и стояла на приколе во дворе. Я без машины поехала на троллейбусе до телеграфа, перехожу, поднимаюсь, и у служебного входа в театр вижу мужчину. Высокий, красивый, в светлой куртке-дубленке, в белых перчатках почему-то (они запомнились сразу же), с голубыми, сияющими глазами, с розовым румянцем. Он представился: «Здравствуйте, я Андрей Никольский». И какой-то луч прямо, знаете, света, воздуха, таланта, энергии сразу же выплеснулся вот в этом «Здравствуйте, я Андрей Никольский». Наверное, я тоже просияла, потом он уже написал песню:

Он стоял с огромным магнитофоном. Я повела его наверх. В комнату правления театра. Вхожу в комнату правления, это единственное место, где есть пианино. А там сидит Евстигнеев Женечка. То ли кончалась репетиция, то ли он что-то там делал, не знаю. Я вхожу: «Женечка, мы не помешаем?» – «Нет-нет, я уже ухожу». А я представляю: «Вот, познакомься, это композитор, Андрей Никольский. Мы будем репетировать песню». Он говорит: «Да? Как интересно. Ну, давайте-давайте. Можно послушать?»

Андрей сначала нервничал жутко, не знал, куда воткнуть этот магнитофон. А потом прозвучала первая песня – «Ах, как жаль». Мне понравилось. Женя послушал, и ему тоже понравилось: «Очень хорошо. Извините меня. Я уже должен идти». А я начала отслушивать все то, что он мне показывал. Предлагал просто послушать. Песню «Ах, как жаль» он принес на кассете. Я ее взяла с собой, чтобы учить дома. Она была записана в плюсе и в минусе.

А на следующий день у нас была уже запись. Я вошла в студию фирмы «Мелодия», где звучала фонограмма, уже записанная Львом Лещенко. А потом я вступаю. Я пела так, как я это чувствовала. Смотрю, Лева прислушивается. Потом говорит: «Так, я перепишу себя. Я по-другому сделаю. Давай». И влетает ко мне в студию. И мы начинаем практически записываться вместе.

Задумывалось, что его куплет останется, как есть, я запишу следующий куплет, потом мы с ним вместе, я поверх его голоса, он там в припеве, и я в припеве, а потом нужно просто свести. Но ему, видно, как мне показалось, понравилось, что он захотел войти и записать по-другому, уже вместе со мной.

Мы сделали, как нам показалось, очень красивую песню. Живым дуэтом. И я пела с ним на его юбилее. В первом ряду сидел Андрей Никольский с огромным букетом цветов. Он подарил мне первой цветы. Вот с этой минуты началась моя другая жизнь, полная творчества, связанного с музыкой, с эстрадой, с песнями Никольского.

Именно поэтому у меня родилась идея сделать мой юбилей другим, необычным. И с этим я, конечно же, звоню Роману Григорьевичу Виктюку. Говорю: «Ромочка, а не сделать ли нам юбилей? Приходи». Рома приходит ко мне, мы начинаем все с ним придумывать. Конечно, придумывает все он. Притаскивает какие-то потрясающие тексты, какие-то потрясающие монологи, слова, отбирает песни, которые я должна петь (Андрюшины). Я начинаю записывать его новые песни, некоторые репетирую с оркестром в Театре Эстрады вживую.

Находятся какие-то деньги. Театр Эстрады предлагает сам делать этот юбилей. Продает билеты. Договариваюсь с помощью Андрея с центральным каналом телевидения, не помню, как он тогда назывался.

И вот Роман Виктюк ставит этот мой первый сольный концерт в Театре Эстрады по песням А. Никольского. Музыкальное действо. Мы открываем новую страницу моей жизни. И я счастлива, что именно ОН, Рома, это делал, потому что он делал это, как никто, с любовью, талантливо, забавно, просто, посадив меня в огромное роскошное кресло, отделив от оркестра. Я ему рассказала свою мечту, которую я видела когда-то, когда была студенткой.

Приезжала Марлен Дитрих к нам в Москву со своим сольным концертом. Она давала его в Театре оперетты. И вот что меня поразило – она посадила оркестр за тюль, и когда надо, он оттуда подсвечивался и казался очень близким. А когда не надо, он был как мираж сзади. А она находилась на авансцене. Иногда свет совсем гас. То есть на сцене было черно. И Дитрих пела одна. Это вот тот самый случай, когда фонограмма музыкальная необходима, то есть оркестр выполнял функцию фонограммы, когда мы не видим реально скрипача, который играет, или музыканта, который переглядывается с кем-то, или кто-то там потер свой нос, или волосы расчесал – живые же люди сидят, живой оркестр. Он действительно отвлекает внимание от лица и глаз, и когда нужны луч света и только лицо актрисы или актера, то уже все вокруг на сцене и в зале должно растворяться.

Роман тут же ухватился за эту идею: «Ой, как здорово! Давай попробуем». В Театре Эстрады совсем другая сцена. Мы сзади сделали белый тюль, за тюлем посадили оркестр. Оркестр надулся на меня сразу же, конечно. «Мы первый раз в жизни сидим за тюлем». Но потом, когда пошло замечательное действо, вдруг они вкусили всю прелесть. Когда было темно, они могли тихо встать и уйти. Не сидеть на каких-то моих монологах, когда им не надо было там находиться. Они спокойно могли пойти покурить, отвлечься, а не сидеть просто и смотреть на выступающего перед ними солиста.

Короче, родился какой-то свой спектакль. И в этот юбилейный год я открыла для себя совершенно поразительного поэта и композитора, человека, который изменил ход моей жизни. Который подарил столько счастья сотворчества. Он написал специально для меня несколько вещей, специально для моего юбилея. Это дорогого стоит, это остается навсегда в твоем сердце и памяти, и ты понимаешь, что являешься отчасти «музой» или по крайней мере в этот момент что-то делается только для ТЕБЯ, для ТВОЕЙ индивидуальности. Это крайне редко. Спасибо ему огромное за это.

То же самое и с пьесами – они написаны кем-то далеким, в давние годы, и ты не знаешь, кто вдохновлял автора. Но помнишь об этом. Скажем, играя Чехова, я всегда понимала, что его что-то озаряло, что какие-то образы он писал с великой Книппер-Чеховой. У других авторов – что-то другое, но тем не менее все персонажи были созданы для кого-то, и ты пытаешься всю жизнь эти образы как-то приближать к себе, к своей индивидуальности, к своему «я».

Например, что такое сыграть Натали Пушкину? Натали Пушкина – великий образ, который мы знаем со школьной скамьи, с определенным как бы уже пониманием, что вот красавица Натали, из-за которой погиб великий поэт Пушкин. Попробуй сыграть это. Вот как сделать ее живой, эту красавицу Натали, из-за которой погиб Пушкин? Как сделать из нее женщину, которая любит, рожает, страдает, ревнует, которую любят, из-за которой действительно готовы драться на дуэли и погибать? Что это за женщина должна быть? Просто так на дуэль не пойдет никто. Плюнет – и пойдет в другую сторону. Разные же есть люди, разные же есть женщины на земле. Жили, живут и будут жить. Что это за уникальная девушка? Что это за уникальная личность? Что это за персона? Со всеми своими чувствами, эмоциями, умом, интеллектом, обидами, проблемами, характером? Какая она? Как ее сыграть?

А тут песня, которую пишут специально для тебя. Он написал несколько вещей, которые были только МОИ. Для меня. Например, «В Средиземном море», которую писали, плывя на корабле мимо острова Корфу. Конечно, эти песни живут и будут жить, они замечательные. Но изначально они были написаны им для меня, для моего праздника.

Этот юбилейный концерт и есть третья моя работа с Ромочкой, больше не было. Но внутренняя связь осталась, и понимание, что в любой момент, когда он скажет: «Ирусь, вот прочитай». Что бы он ни предложил, это будет всегда интересно. Это будет всегда талантливо.

У меня есть очень красивая песня Андрея – «Прощай, прощай». Она мною уже была записана и издана. Но тут вдруг по прошествии лет я стала придумывать совершенно другой ход этой песни, мне сделали другую аранжировку, очень красивую. И захотелось ее совсем по-другому исполнить. Она должна была звучать и по-русски, и по-французски, потому что так было задумано автором. Можно фантазировать, что это могла петь русская женщина, прощаясь с любимым. А может то же самое петь и французская женщина. Точно так же страдать. Скажем, в первом варианте, когда я ее записывала, героиня у меня улетает, бежит от него куда-то во Францию, слышится французская речь за окном или в аэропорту. Я это даже делала, озвучивала. А тут это может быть как лейтмотив.

В общем, я записала новый вариант. Закончила в 11 вечера. Как правило, на студии пишется очень поздно. В 11 у меня два варианта: один громче, другой тише. Один ближе голос, другой больше «тонет» в аранжировке.

Я еду по Тверской. Домой не хочется. Андрюше дала послушать по телефону. Он живет далеко за городом и было плохо слышно. И, как вы думаете, кому я звоню? Роману Григорьевичу. Потому что я знаю, что он только в полдвенадцатого появляется дома. Он снимает трубку. Я говорю: «Ромочка, значит так, я тут недалеко. Я умоляю, мне нужно, чтобы ты послушал и сказал, какой вариант лучше. Завтра отдавать на радио». Он говорит: «Безумная, ну что мне с тобой делать? Я только вошел». Я: «Рома, я подъеду ко двору, а ты спустишься, ну на секундочку». Он: «Подожди, у меня должен быть человек. Я завтра уезжаю, он мне должен принести билеты».

Короче, я врываюсь в его жизнь, ком снежный. Бабах! Неизвестно, откуда. Но это только Рома. Другой бы сказал: «Ну что ты, я сплю, или занят…» Только Рома говорит: «Жди меня!» И я сижу в своем «мерседесе» в его темном дворе. Ходят какие-то пьяные люди, кто-то с собаками гуляет, милиционер прошел и как-то так ко мне приглядывается: стоит какой-то «мерседес» и сидит какая-то девица, простите, «женщина», я про себя как-то уж слишком легкомысленно. Что она тут сидит?

Вдруг открывается дверь подъезда. Выпрыгивает Рома и ко мне: «Сумасшедшая! Ночь на дворе! Спать надо, отдыхать. А тут, понимаешь, песню слушать! Ну, где?» Садится. И я на полную мощность, на весь этот двор врубаю ему первый вариант. Он очень серьезно слушает. Потом второй вариант. Опять слушает. И очень серьезно говорит: «Ирусь, знаешь, в первом такое ощущение, что ты голосом хочешь какую-то тяжелую стену пробить. Прямо пробиваешься. Это нехорошо. А во втором ты вот прямо тут близко кричишь мне, плачешь – и мне так хорошо. Возьми второй».

А на самом деле в первом – голос дальше. Больше тоники в оркестровке. Профессионально. А во втором – голос ближе. Но он объяснял совершенно по-другому. Образно. Как видел он. Я взяла этот вариант.

Вы знаете, о Роме наверняка многие люди могут рассказывать. И каждый будет рассказывать свое. Я, может быть, только сотую часть рассказала о том, что я испытывала, все-таки жизнь довольно долгая. Были разные моменты. Разные ситуации. Попадались ситуации, связанные с моей личной жизнью, когда жаловалась ему, когда было очень плохо. И когда он меня поддерживал. Рассказывал, как надо себя вести. У нас есть целая тайная тема. Я никогда не буду выплескивать это на страницы журналов или книг, потому что это потаенное. Но он, как никто, знает мою душу, мое сердце и все мои внутренние переживания.

Что сказать? Друг? Наверное, друг. Творческая личность, которая понимает другую, может, похожую? Да, это тоже так. Одно из самых ценнейших, на мой взгляд, достояний или открытий в жизни – это возможность встретить людей, с которыми легко, просто, с которыми интересно, с которыми ты един душой. Это бывает очень редко. И очень ценно. Я счастлива, что Бог мне послал тебя, Ромочка.

Конечно, я всегда мечтала, как каждая актриса мечтает, быть знаменитой. Это аксиома. Быть популярной. Выступать перед зрителями. Чтобы публика любила, почитала, узнавала. Это то, к чему все вроде бы стремятся.

Разные выступления были за мою жизнь. Представьте, сколько. Когда только пришла в Московский Художественный театр, у нас был подшефный завод «Красный пролетарий». Мы дружили с заводом годами. В чем дружба эта выражалась? Ну, наверное, в том, что давали часть мест для того, чтобы заводчане могли приходить к нам на спектакли.

Еще, конечно, мы на все их праздники устраивали то, что называется «шефские концерты». И эти шефские концерты проходили разными способами. Иногда в их прекрасном Дворце культуры. Там мы выступали много раз. И Тарасова играла. Я даже помню, как они с Прудкиным играли там сцену из «Анны Карениной». Она в своем концертном вечернем платье и в черных перчатках, которые мне потом по наследству достались. Даже сейчас они у меня лежат как реликвия. И все потому, что в какой-то из пьес мне нужны были черные перчатки, они были общественные, из костюмерной, и мне предложили: «Ирина Петровна, а хотите вот перчатки Аллы Константиновны, тарасовские подойдут на спектакль “Перламутровая Зинаида”». Я говорю: «О боже!» – «Или хотите, будем искать новые?» – «Ни за что!» И я их надевала, эти замечательные, из капрона сделанные, на резиночке, выше локтя, черные перчатки.

Я играла на заводе «Красный пролетарий» сцену Сарры с Ивановым вместе с Иннокентием Михайловичем Смоктуновским. Он в вечернем костюме, я – в вечернем платье. Представляете, как это сложно – без декорации, последняя сцена в пьесе очень экспрессивная, эмоциональная. И надо было тут же перед зрителем распахивать душу и со слезами, с истерикой, и с гневным монологом кидаться на Иванова.

Надо вам сказать, что школа Художественного театра столь прекрасна и высока, что она предполагает, где бы ты ни выступал, когда бы ты ни выступал, ты всегда выступаешь на полном градусе, и нет разделения такого – скажем, это – для премьерной элиты, а это – для рабочих.

Я видела и как Алла Константиновна играла свою знаменитую сцену из «Анны Карениной», со слезами, на этой крошечной заводской сцене. И я сама выплескивала все, что могла.

Шефский спектакль. Это было нормой жизни. Потом какие-то общие собрания проводились. А еще была придумана бригада коммунистического труда. Конечно, это апофеоз коммунистической жизни и, может, сейчас это немного смешно, но было в этом и хорошее.

Итак, я была членом бригады коммунистического труда. Со мной трудились еще 8 человек. И они должны были работать и за меня. То есть вырабатывать какую-то смену за 9-го человека тоже. Это как-то все искренне делалось. И делалось действительно. А я, в свою очередь, эту бригаду коммунистического труда приглашала на свои спектакли, более того, мы отмечали какой-то общий день рождения в каком-то кафе. Потом у меня была премьера фильма, и в Доме кино я попросила восемь мест. Они пришли ко мне на премьеру. И во всем этом были какая-то дружба и удивительное единение.

Но, помимо этого, были шефские концерты, которые проходили по разнарядке. Днем. В перерыве. С двенадцати до часу. Прямо в цеху была построена маленькая сценка, и на этой сценке мы все играли. Я, в том числе, Чехова. Смотрю, в зале так называемом, сидят в телогрейках засаленных, в косынках. Кефир или молоко – в левой руке, булка в правой. Смотрят на сцену, параллельно жуют. И хлопают с восторгом. Им нравится.

А мы работаем. В вечерних платьях. Сначала это было немного странным. Потом стало естественным. А дальше наступило новое время. Дружба с заводом кончилась. В мою жизнь вошла песня.

Я даже получила приз «Открытие года». Это 92-й, кажется, или 93-й год. Вручали в концертном зале «Россия», где я выходила с песней Андрея Никольского «Ах, как жаль». Записала ее по-французски, мы придумали, как использовать мой французский язык. В первом варианте у Андрея, где по-русски в конце, есть несколько французских слов: «Ах, как жаль, ах, как жаль» («С’est dommage»). Я попросила свою приятельницу, прелестную переводчицу Леночку Кассирову, она сделала французский текст, и я записала эту первую песню. Андрей мне дал первую свою фонограмму, и возникла эта «Се домаж». Ее крутили везде, это было неожиданно – вдруг актриса запела.

Более того, мы сняли клип «С’est dommage». Очень красиво. Песня полетела, зажила. И тут у меня началась какая-то бурная концертная деятельность. Причем она совершенно разного была порядка. Например, мне звонят: «Вы не можете выступить?» Праздник какой-то, что-то отмечают в Колонном зале Дома Союзов, ни больше ни меньше. Я, безумно нервничая, говорю: «Конечно, конечно». Приезжаю туда, вижу список. Я иду 16-я, кажется. И вдруг ко мне кто-то подходит и робко говорит: «Вы не можете пойти второй?» Я говорю: «А что такое?» – «Да вот понимаете, артист опаздывает. Вам это сложно?» Я говорю: «Пожалуйста, когда угодно. Мне все равно». И вдруг вижу, о боже, первым выступает Соткилава!

Я, конечно, очень волновалась. Заканчивает он, и я тихо-тихо так, бочком, под свою прелестную фонограмму по-французски выхожу и пою, потом всех поздравила, потом спела еще одну очень веселую песню «Актриса». И с цветами под аплодисменты «улетела» со сцены.

А потом ко мне подошла администратор: «Как же вы меня спасли! Я, конечно, не могу назвать фамилию, но певец, который должен был идти вторым, боялся выступать после Соткилавы, все боялись». А я вдруг стала хохотать. И подумала: боже мой, а мне все равно, я же не вокалистка. У меня совершенно другое направление. Я прежде всего – актриса, которая должна донести песню до зрителя.

Это для меня был очень важный, почетный концерт. А совсем недавно был другой, который вошел мне в сердце, в душу. Концерт в честь 23 февраля, перед военными. Режиссером Алексеем Гарнизовым и автором песни, которую он мне предложил, был придуман такой ход – все актрисы, которые снимались в военных фильмах, выходили и поздравляли военных. Как бы блок женский, и женщины должны что-то нежное, красивое спеть военным.

Алексей мне позвонил, сказал: «У меня есть песня. Она к Году семьи относится. Хорошая, нежная: о детях, о внуках. Может, подойдет? Послушайте». Я послушала, и мне очень понравилось. Она замечательно входила в лейтмотив и в манеру именно этого концерта.

Можете себе представить: Кремль, сзади сделали на экране нарезку из военных с моим участием фильмов. И вот я выхожу с этой песней. В первом ряду сидит Владимир Владимирович Путин, президент, который мне безумно нравился и я с восторгом к нему всегда относилась. За все, что он делал. За его манеру, за его стиль, за его сердечность, за его ум, за такт, за очень многие вещи, которые мне очень импонировали. И рядом с ним еще тогда не президент, а премьер-министр и его друг, Дмитрий Анатольевич Медведев. Они сидели в первом ряду и тихо переговаривались о чем-то, я, выйдя на сцену, сразу же глазом наткнулась на них, узнала и растерялась. Они это поняли и говорить перестали. Слушали песню.

И у меня эта песня прошла как одно целое перед огромной аудиторией, перед, как выяснилось позже, двумя президентами сразу. И это было такое выступление, которое не забывается.

Но, должна вам сказать, выступления были разные. Для меня публика вся одинаковая. Выступала и в ресторанах, на дне рождения или на празднике. Иногда на импровизированных маленьких сценках, а иногда вообще без сцены. Приходишь к людям и глаза в глаза практически поешь.

И тут вдруг звонок. Есть на Трубной один ночной клуб. Звонит некто Илья и говорит: «Вы знаете, там очень позднее выступление. Начинается от часа до двух. Как вы к этому относитесь?» Я отвечаю: «Всегда хорошо отношусь. Есть ли аппаратура? Дадите транспорт или сама подъеду? А что это за клуб?» И как-то все жмутся: «Да вы знаете, он какой-то такой неординарный клуб». – «Неординарный так неординарный».

Я приезжаю с костюмершей. Ночной клуб «Три обезьяны». У служебного входа нас встречают. Вводят, дают комнатку. Я переодеваюсь. Меня ведут к сцене. Охрана. Темно. Музыка гремит. Выхожу – и передо мной все так красиво. Работаю. Звук прекрасный. Аппаратура замечательная, пою первую песню, вторую. Смотрю, немного привыкнув к свету, стоит парочка. Два парня молодых. Обнимаются. А подальше – две женщины.

Я постепенно понимаю, что действительно какой-то специфический клуб. И начинаю петь ритмовые песни, их заводить. Причем, надо сказать, замечательная публика. Очень адекватные все. Очень приветливые. Мгновенно реагируют. Танцуют. Все нежно. И вообще атмосфера довольно театральная.

Я начинаю входить в разговор: «Что вам спеть?» – «А вот мы слышали вот это…» И я понимаю, что они слышали мои пластинки, слышали, как я пою. И я, как дурочка, начинаю заигрывать с публикой. Ну стоят два парня. Один другого как-то так приобнимает… И вот я пою и как бы его приглашаю танцевать. Хотя я сама не иду танцевать ни с кем. Я, заводя, их всех хочу пригласить танцевать. А он мальчишка совсем, и уже так смотрит на меня, что чувствую – готов ко мне танцевать идти. Но не тут-то было! Парень, который стоял за ним, вдруг ревностно так двумя руками его обнял и прижал к себе. Дескать, «мой», «мое», «не пущу».

Это на меня произвело сильнейшее впечатление. Аж дух захватило. Потому что я это увидела впервые в жизни. Но, знаете, я продолжала петь. Отошла дальше, встала сразу же на сцену, чтобы стоять выше, «над»… Быть актрисой, которая над публикой на сцене, звездой под светом. На мне было очень красивое блестящее платье. Оно так горело. И я видела, что я им нравилась. Им хотелось, чтобы перед ними стояла звезда, прекрасная и далекая. Я подумала, что человеческие чувства очень хрупкие, трогательные и порой бывают смешными. Ведь ревность каждый из нас испытывал. И я, например, никогда не забуду.

Мой первый муж – писатель Михаил Шатров – очень меня любил. Я была абсолютно девочкой рядом с ним, хотя он был старше всего на девять лет. Но мне тогда казалось, что это очень много. Он был старше по опыту, по пережитому, по страданиям – у него была репрессирована вся семья – и у него уже была седина. Это было странно в его 29 лет.

И вот однажды мы были на какой-то премьере, выходим из театра (это было на площади Маяковского), идет актриса (не буду называть ее фамилию), вся такая вальяжная: «Ой, Миша, привет». И мне так: «Здрасьте». И вдруг мой Миша берет и покупает букет. И дает ей. А у меня цветы уже были.

У меня сердце упало куда-то вниз. Глупо, конечно, я понимаю. Но тогда обидно было, потому что я «единственная» и больше ни одной женщины не должно существовать. И возникло это паршивое чувство, гадкое, собственническое – ревность – на пустом месте. Хотя, как мне тогда казалось, совершенно не на пустом месте. Ну я, конечно, сдержалась, поскольку я воспитанная девочка. Но тут же надулась. Более того, мы сели в машину, едем, и он так: «Ну ты что? Она играла в моем спектакле. Я не мог иначе».

По идее, он, наверное, как вежливый человек правильно поступил! Но мне было безумно обидно. Потом он меня рассмешил, потом я поняла, что не права, потом мне действительно стало странно за себя, и этот эпизод, конечно, забылся. Но вот в этот миг, когда этот мальчик, прижав другого, хотел показать: «Это мое, не трогай», – я об этом вспомнила и в душе рассмеялась.

Так в мою жизнь вошли ночные клубы. Они были разные. Элитные, шикарные, прекрасные. И клуб «На бегах», и «Голдэн Пэлас», и клуб «Кристалл». Более того, я выступала в «Кристалле», и делала презентацию своего диска, устраивала свой день рождения. А еще у них была замечательная традиция: вот, скажем, мой знак зодиака Лев, и обязательно они собирали знаменитых людей под знаком именно этого Льва. И устраивали какое-то ночное действо и концерт. Приезжали все «львы» и выступали. И я тоже.

А когда у меня был юбилейный творческий вечер, я попросила всю замечательную команду актерскую, певческую, эстрадную. Они все приехали ко мне на праздник. Были и потрясающий Иосиф Давыдович Кобзон, и изумительная Лариса Долина, и группа «Премьер-министр», и Мурат Насыров, который был у меня на предыдущем юбилее, удивительно талантливейший человек, которого безмерно жалко, и замечательная группа «На-На». Собирались очень яркие, интереснейшие звезды и шефски отрабатывали. Это была очень красивая традиция в клубах. Не знаю, продолжается она сейчас или нет. Это было несколько лет назад. Клубы жили очень яркой интересной жизнью.

Еще на Красной Пресне есть какой-то клуб, не помню, то ли «Самолет», то ли еще какой-то, но специфический. Там собираются, что называется, нетрадиционники. Мне совершенно все равно. Потому что, повторяю, публика для артиста, если он действительно настоящий артист, едина. Он никогда не имеет права разделять ее на кланы, на ранги, на звания, на ценность с точки зрения богатства, на ценность с точки зрения интеллекта, потому что порой выступаешь на площадях, и это незабываемое впечатление. Выступаешь перед любой аудиторией. Твое мастерство, твой профессионализм и талант должны быть направлены только на то, чтобы, по большому счету, взволновало, запомнилось. То, что ты делаешь, должно нравиться людям. Ты должна достучаться до их сердец в любом состоянии, простите, даже в пьяном. Даже в агрессивном. Даже в нелюбимом. Даже, если они тебя не знают.

Потому что, еще раз повторю, публика и люди для артиста всегда едины. Они все должны быть прекрасным зрителем. Они должны быть его зрительным залом. Он должен в этот день завоевать, покорить, порадовать, увести ввысь, как угодно.

Так вот, еду я на Красную Пресню. Со мной всегда помощница. Всегда кто-нибудь, кто везет костюмы. Никогда я не выхожу выступать в чем есть. Всегда концертный костюм, куда бы я ни ехала. На интервью, на телевизионную передачу, на концерт, в ночной клуб, на завод. Все с ног до головы на мне концертное. Разных направлений. Разных модификаций, но тем не менее.

И со мной обычно едет помощница-костюмер. Такая у меня тогда была чудная Наташенька, ну большой ребенок. Живет с мамой. Сейчас она костюмером работает на телевидении, а так она начинала со мной. Хотя она была химик в прошлой жизни. Как бы «до» вообще. Я дружила сначала с ее мамой, потом мама ее говорит: «Может, ты мою Наташку куда-то пристроишь?» Так она стала моей помощницей. Отглаживала мне костюмы – все должно быть с иголочки. И на плечиках в целлофановом мешочке мне приносила.

Наташенька абсолютно не знает жизни, обожает собак (у нее две или три собаки), о которых она с утра до вечера может рассказывать, как она им трет морковку, какие витамины дает, как их кормит. В общем, у нее свой мир – это мама, книжки, кофе, собаки, костюмы, тряпки, очки. Какая-то немножко не от мира сего. Другая.

И этот большой ребенок сопровождает меня в ночной клуб под названием не помню каким, со специфической аудиторией. Я в этом клубе никогда не была. Огромный ангар. Темно. Гремит музыка. Лучи света. Толпы народа. Все это шумит-гудит, танцует, орет. И по центру мы видим постамент из металла в кругу, я теперь специалист и могу сказать, «стакан». И в этом решетчатом «стакане» под лучом света танцует голый, ну, прикрыта только часть, молодой красивый парень, извиваясь, выделывает нам полустриптиз. Он высоко, над головами людей, среди всей этой черноты, освещенный. Музыка гремит. Нас ведет охрана в глубину, к сцене, чуть дальше, и там другой такой же «стакан», в котором молодая девушка, прелестно сложенная, в купальничке таком блестящем вытанцовывает.

И вот моя Наташа, выпучив глаза из-под очков, которые, как мне кажется, вывернулись наизнанку, тихо, шепотом мне говорит: «Ирина Петровна, мы будем вот здесь выступать?!» – показывая на «стакан», где танцует полуголая девушка. У меня сердце упало от смеха и от всей ситуации. Я говорю: «Нет, Наташ, тут я точно не буду выступать. Я буду все-таки на сцене». – «Слава Богу! А то я вам не взяла подобающий костюм для этого выступления!»

И вот мы проходим через все это, попадаем за кулисы, где сидит команда, как же по-научному это назвать, в общем, мужчины, которые стали женщинами. Там у них есть такое потрясающее шоу трансвеститов. И они все за кулисами гримируются. Одна из них вроде бы Мэрилин Монро, вторая – Шер.

Я так понимаю, они изображают самых модных суперзвезд мира. Причем, когда я вошла, они: «О! Здрасьте!» Так экспансивно, как будто мы родственники или коллеги в Московском Художественном театре. Очень нежно, тепло и доброжелательно меня встретили. Тут же кто-то смахнул с гримировального стола все то, что лежало: «Освободите для Ирины Петровны». Как с главной героиней со мной, едва пылинки не сдували. Как будто я с небес спустилась к ним туда, и в этом была такая трогательность актерская!

Кто-то над этим, может, посмеется, кто-то, может, изумится. Когда я потом рассказала об этом в театре, на меня смотрели как на сумасшедшую просто. Но тем не менее я себя поймала на мысли, что мне неплохо там. И не стыдно там, а нормально. То есть адекватно. То есть все равно актеры. Все равно действо. Все равно лицедейство. И все равно одна и та же цель – выйти на сцену и покорить зрителя.

Конечно, мне было смешно наблюдать, как они друг друга называют, женскими именами, хотя они… Я очень пристально их рассматривала – мужчина это или не мужчина. Мне было любопытно, потому что я никогда этого не видела. Но тем не менее есть в них что-то интересное, что-то странное, как весь наш XX – начало XXI века – все с ног на голову. Но – это жизнь. Я не имею права осуждать других людей, так меня воспитали. И кого-то учить, заставлять их жить по каким-то другим законам тоже не имею права.

Никогда не забуду одно интервью, я слушала его по телевидению. Мне очень нравилась эта милейшая женщина, очень стильная такая, современно одетая, умница. И вот ее спрашивали, что такое свобода, поскольку она демократ. И она очень четко стала объяснять: «Ну, представьте, вот человек, да? Очертите вокруг него круг или эллипс, и рядом человек – и вокруг него такой же круг очертите. Это его мир. И самое главное, чтобы твой эллипс или твой круг не ущемлял круг другого. Чтоб не задавливал, не залезал, чтобы держался хоть на каком-то расстоянии, уважая другой мир».

Вот это подлинная свобода – не ущемлять другого своими указаниями, своими требованиями. Даже если этот человек, может быть, не соответствует твоим привычкам, твоим нормам. Может быть, он тебе вообще не нравится. Твое право – ты можешь уйти. Но не дави на него. Не трогай его. Если он тебя обижает, уйди. Не мешай другому. И в этом истинная, по большому счету, интеллигентность.

Часто я слышу: «Артист не имеет права делать то-то» или «Вы не имеете права опускаться до уровня публики, не имеете права делать что-то на потребу публики».

Что такое сцена? В чем мессианство и служение искусству? В чем оно? Это значит, сидит зритель внизу, а на сцену выходит актер. И он чуть-чуть над тобой. Он выше тебя. Почему? Не потому, что он умнее, талантливее, не потому, что он выше тебя по каким-то нравственным, моральным и другим устоям. Нет. Он, может быть, и глупее тебя, но его профессия заставляет быть на сцене и, в силу своего таланта, открывать миры человеческой души для того, чтобы зритель, который сидит в зале, видел, как в зеркале, как под светом, свою душу. Чтобы он вдруг испытал катарсис или начал понимать свои ошибки, может быть.

«Отчего вы всегда ходите в черном?» – «Это траур по моей жизни. Я несчастна», – говорила моя Маша. Первая реплика Антона Павловича Чехова в «Чайке». Это первая реплика, с которой начинался спектакль. И одна из первых моих центральных ролей. Боже, сколько со мной работал Борис Николаевич Ливанов. Каждый раз останавливая, кричал «Стоп!», когда я говорила эту фразу.

Он объяснял мне, что такое начало спектакля, что такое «это траур по моей жизни. Я несчастна». Что за этим стоит. Мне, девчонке, еще не понимающей ни черта. Не было у меня в жизни таких трагических переживаний, которые испытывала моя героиня. Но надо было настолько вывернуть свою душу и настолько это сказать четко и объемно, и многопланово, чтобы было понятно, что она действительно несчастна. Или наоборот, не несчастна. Может, она прикидывается. А может быть, она так ощущает сегодня эту жизнь потому, что она никому не нужна. А ей хочется, чтобы на нее Треплев смотрел. А он на нее никакого внимания не обращает. И она немножечко эпатажна, она немножечко позирует, надевая все черное для того, чтобы привлечь к себе внимание. Все в этой фразе может быть.

А сидящий в зрительном зале человек, может, который действительно брошен, может, который действительно одинок, и может, у которого сегодня действительно траур в душе, тут же начнет сопереживать этой девчонке. А может быть, потом увидит, что не надо быть таким. Или вдруг поймет, что сам все это придумал, а на самом деле жизнь не такая черная и не такая страшная для него, сидящего в зрительном зале чуть-чуть ниже сцены.

Поэтому сцена не зря придумана. И актерская миссия служения искусству придумана не зря. Нас не будет – она будет продолжаться. Потому что необходимо человеческим сердцам увидеть на сцене нечто прекрасное или нечто трагически ужасное для того, чтобы понять, что все равно надо искать и идти к этому прекрасному. Потому что жизнь все равно прекрасна. Потому что жизнь единый раз дана Богом для того, чтобы человек ощутил и горе, и радость, и счастье, и потери, и снова возвратился и пронес свою душу через всю свою тяжелую, трудную жизнь, все-таки незапятнанной, чистой и пришел к Нему все-таки с какой-то живой душой, непакостной, неиспачканной, нерастоптанной, а все-таки живой. И это самое сложное, что отпущено судьбой испытать каждому человеку. Вне звания, вне профессии, вне популярности.

Любой артист в маленьком городе, в каком-нибудь клубе, в каком-нибудь заштатном маленьком театрике, выходя вечером на сцену, все равно несет в себе или хочет нести и должен нести или пробует нести искру Божью, которой его Бог одарил, которая называется талантом. Это нужно делать всюду. Где бы ты ни находился – на площади, в цеху, в пьяной компании, в театре, в цирке, где, может быть, на тебя будут смотреть дети и ждать от тебя клоунады, а ты выходишь совсем с другим. Но ты все равно должен чем-то радовать людей. Потому что это твоя миссия, это твоя профессия – АКТРИСА.

Мои дорогие читатели, я сильно мучаюсь и думаю, что вам рассказать, как можно передать все свои ощущения за всю жизнь? Как можно рассчитать, продумать, что вам интересно? Мне порой кажется, что вам совсем неинтересно про меня читать. Хотя мне со всех сторон говорят, что надо написать книгу. Как вычленить то, что было бы вам по сердцу?

Каждый из нас, рождаясь, стремится к какой-то прекрасной, очень светлой красивой жизни. И бывают минуты, когда тебе кажется, что эта жизнь почти вот она, за поворотом, и сейчас откроется. Но вдруг шквал каких-то проблем, и каждому кажется, что его проблемы, его болезни, его беды – самые горькие, самые сильные, самые страшные. А у кого-то их совсем нет.

Вот я на протяжении всей своей жизни пытаюсь произвести впечатление, что у меня их совсем нет. И у меня все хорошо и прекрасно. Что это такое? То ли мама с папой так воспитали, то ли мой внутренний, одинокий такой образ жизни. Можно все выплеснуть наружу, но все равно что-то потаенное оставить и скрыть и не выходить к людям с этим. Одни очень любят жаловаться. Другие – не очень. Я поняла это, как только начала работать и заниматься самым прекрасным, что есть на свете, – творчеством. Почему я говорю, что это самое прекрасное? Может быть, это не самое реальное, но это удивительно манящая профессия для очень многих людей. Всем кажется, что они могут, но не все могут. А те, кто начинает заниматься этим профессионально, видят и ощущают все подводные камни, сложности этой профессии. И тем не менее эта профессия продолжает манить, потому что она иногда тебя уводит в ту призрачную, красивую жизнь, к которой стремился с детства. Которой в реальности в принципе нет.

Мы все придумываем. Придумываем, когда нам очень хорошо. Преувеличиваем то счастье, которое возникает. Потом точно так же, с таким же неистовством придумываем свои трагические ситуации и беды. Все иллюзия. Все придумка.

Стремясь к этой манящей жизни, я думала, что самое прекрасное – это завоевать весь мир, сниматься в западных фильмах, быть в Голливуде, ездить на кинофестивали, идти по этой знаменитой, теперь уже достижимой красной дорожке. Но когда-то эта дорожка нам казалось чем-то таинственно-загадочно-прекрасным, куда любая актриса из любого города мира стремится и думает, что, добившись этого, она достигнет чего-то невероятно прекрасного.

Поразительно, но с первых шагов меня как будто ледяной водой, душем таким облили: сразу же по окончании школы-студии я была принята в Московский Художественный театр, вы знаете, где я работаю по сегодняшний день. Не устаю это рассказывать и повторять. И уже в 65-м году, когда я была принята, мне дали главную роль – одну из «Трех сестер» – старшую, Ольгу. Говорила уже об этом. Это было неожиданно как-то, странно, менялся состав, и все входили в великий спектакль Немировича-Данченко, который он поставил в 39-м году.

Как выяснилось позже, режиссер этого спектакля, который восстанавливал и всю жизнь следил за этим спектаклем, – великий Иосиф Моисеевич Раевский, педагог, актер, режиссер, интеллигентнейший человек. Фантастический представитель российской культуры. Тот самый аристократ духа. К сожалению, уходит из жизни это уникальное поколение людей.

На одной из репетиций, когда я мучительно не знала, как играть эту роль, а он меня как крошечного школьника учил, что надо и как, он мне сказал: «Знаете, Ирина, почему я вас взял? Я видел ваш выпускной спектакль». А выпускалась я с ролью Марьи Александровны из «Дядюшкиного сна» Достоевского. Главная женская роль, характерная, очень смешная, очень такая странная. А вторая моя роль – учительница из «Мещан». Там один эпизод, и на сцене я была минут пять максимум. И когда Иосиф Моисеевич сказал мне о выпускном спектакле, я думала, что он увидел Марью Александровну, там у меня все-таки большая роль, там были и драматические сцены и смешные, а он вдруг говорит: «Я вас видел в “Мещанах”, и там вы сказали одну фразу так искренне, проникновенно, мне очень понравилось. Поэтому я решил вам дать Ольгу. Она тоже учительница. Но это одна из главных женских ролей».

Я думала, что просто рухну на этот роскошный паркет Художественного театра, всегда чистый, вымытый. Это же надо, подумала я, ему понравилась только одна фраза из двух моих выпускных спектаклей Школы-студии МХАТ, которую я закончила с отличием. И вот по этой одной фразе он предложил мне большую роль.

Сейчас я понимаю его. Потому что порой можно массу пузырей мыльных напустить, вертеть, крутить – и все это мимо. А вот одна фраза может выстрелить так, что ты поймешь, что это – актриса или актер.

Так вот, мы начали эту великую пьесу, и я стала очень много читать о ней, о постановке, о том, как ее задумал и ставил Немирович-Данченко. Ну, это нормально, когда актер серьезно относится к работе. И там все время был один лейтмотив: о чем поставлен этот спектакль, о чем написал Чехов пьесу. Он писал, о чем это, в кавычках «тоска по лучшей жизни». Очень емкая фраза. Очень емкое понятие, которое каждый из нас с вами испытывает, кто-то чаще, кто-то реже, но все равно бывает ощущение, когда тебя внутри гложет что-то. Вот вроде все хорошо, вроде все нормально, а внутри какой-то нерв трясется-трясется-трясется, и ты не знаешь: то ли валерьянку выпить (кто-то бежит пить алкоголь, ну а я – валерьянку), то ли еще что-то. А что это такое? Что у тебя в душе дрожит? Что тебя не устраивает? Почему щемит сердце? Потому что предела мечтам нет.

Чеховские три сестры кричали: «В Москву! В Москву! В Москву!», плача и страдая: «Надо жить, надо жить». И все равно – в Москву! Для них это была мечта жизни. Вот якобы приедешь в Москву – и все. А каково тому, кто живет в Москве? Также тоскуют. Один кричит: «Ой, хочу в Париж! Ой, хочу в Голливуд! Ой, хочу “красную дорожку” в Каннах, в Венеции!» Я точно так же хотела. И жизнь меня побаловала. Я объездила почти весь мир с разными фильмами, я представляла нашу страну, и это правда.

У меня была одна совершенно поразительная история, поразительная любовь со страной, которая прекрасна. Страна, которая в те годы (это был конец 70-х) казалась мне суперзаграницей. Тем более, я ее узнала с очень многих сторон. Это Венгрия. Это Будапешт. Это сказочная страна. С изумительной историей. С потрясающей архитектурой, укладом жизни, красивейшим языком, добрейшими и темпераментными людьми. Интеллигентными, образованными и цивильными. Город, по которому идешь рано утром, а там начинали работать с семи часов утра, и на Ваци, центральной улице, пахнет кофе, французскими духами и хорошим табаком. Она вся вымыта, эта улица.

Люди сидят, пьют кофе на всех балкончиках, и ты смотришь на них, на белые салфеточки с цветочками. Город, который живет. Потрясающий Дунай, потрясающие мосты. Город, в котором были невероятные «пробки».

Я спрашивала у таксиста: «А почему мы стоим здесь, когда справа всегда дорога пустая?» Он говорит: «Это невозможно, там же только “бус”, “скорая помощь” и пожарные». – «А если нарушить?» Он на меня смотрит, как на сумасшедшую, – как это можно поехать по этой абсолютно пустой дороге, которая предназначена только для трех наименований транспорта?

Город, в котором люди знают, что можно, а что нельзя. Город, в котором потрясающее вино, но очень мало пьяных. Сказочный город с прекрасным телевидением, с замечательными театрами, с прекрасными кинотеатрами. И уже тогда я знала, что рано утром пенсионеры ходят туда бесплатно.

Там полно термальных вод, и существуют бесплатные часы для плавания в бассейне. Там все плавают – стар и млад, кривой, хромой, прекрасный атлет – все. И в кинотеатры с утра все пенсионеры по своим пенсионным книжкам ходят бесплатно. Музеи все открыты бесплатно. Очень культурная нация.

Первый раз я туда приехала с театром. Московский Художественный театр повез в замечательный драматический театр города Будапешта несколько спектаклей. Два из них – с моим участием. Один спектакль Немировича-Данченко, «Три сестры». Я поехала уже с «Машей», средней сестрой, а не с «Олей», потому что это были уже следующие мои годы, и моя следующая роль. Красивейшая, изумительная роль. И второй спектакль – «Иванов», где я играла Сарру.

Приехали мы туда, а надо сказать, что там главный режиссер Иштван Хорвай, который у нас ставил спектакли во МХАТе и который учился в Москве в ГИТИСе, блестяще говорил по-русски. И нас принимали ну изумительно. Все было сделано так: висели объявления по-русски, тут же объявления по-венгерски. В каждой гримерной нас ждали какие-нибудь сувениры, вообще удивительно теплая атмосфера и игралось замечательно!

Однажды после одного из спектаклей культурный атташе нашего посольства пригласил нескольких актеров в замечательный ресторан вечером. Хозяин этого ресторана позже стал моим другом. Господин Бёккени. Замечательный Тибор Бёккени. Как назывался этот ресторан, я не помню. Он находился в Пеште через мост.

И вот для нас был накрыт стол и были приглашены гости. Была приглашена фантастическая пара, супружеская чета – Янош и Анна Берец. Блестяще говорили по-русски. Оба закончили специальную высшую партийную школу, потому что он был членом ЦК Венгерской рабочей партии. А она в это время была главным редактором на телевидении. Анечка Берец, которая родилась и выросла в России. У нас. И у нее была удивительно интересная судьба. Отец, венгерский коммунист, был репрессирован. Мать посадили. Сначала они не хотели уезжать из Союза. Жили в каком-то городе в провинции, а потом вернулись в Венгрию. Аня была ярая коммунистка и хотела, чтобы международное коммунистическое движение процветало, она все для этого делала.

Удивительно красивая пара. Они стали моими друзьями на долгие годы. А Анечка – до последних дней ее жизни (позже я об этом расскажу). Знаете, как-то вот сразу встретились, и стало хорошо.

А в конце стола сидел их друг и внимательно за нами наблюдал. Очень интересный человек с большими глазами. Потом они все стали его просить: «Альберт, сыграй». Альберт взял скрипку и начал играть. О Боже, что это была за музыка! Что это был за вечер!

Я уехала через несколько дней. Мы поехали в какой-то другой город. Естественно, оставила свои координаты. И вдруг через какое-то время мне звонит Анечка. Она в Москве. Ее дочка училась здесь. Марьянна. Она говорит: «Ира, может быть, Марьянка сходит в театр, может, что-то посмотрит, помоги». Конечно, я взяла телефон Марьянны, которая блестяще говорила по-русски. И мы подружились сразу же. Она была совсем молоденькая, но все равно была мне очень дорога.

И вот как-то так все и началось. Чуть позже я поехала еще раз по приглашению, потом мне очень захотелось, чтобы мама моя поехала и увидела эту красоту. И мама полетела туда. Ее принимали все мои друзья. И Альберт, и Янош, и Анна. Она несколько дней там побыла, приехала окрыленная: «Боже! Какая красота!»

Провожала я ее в Шереметьево и безумно боялась: мама в первый раз летела за границу, и я, уже пользуясь своей популярностью, прошла вместе с мамой через государственную границу, через таможню, довела ее до самолета – меня везде пропустили. И в самолет прошла, хотя у меня не было ни билета, ни паспорта, ничего. Я очень волновалась: как мамочка моя полетит? У нее сердце больное. И когда она вошла в этот самолет, я увидела очаровательную пару, изумительного человека, который позже для меня совершил невозможное, которому я благодарна на всю оставшуюся жизнь. Это наш академик. Великий Александр Николаевич Коновалов, который тоже летел в Будапешт со своей супругой. Я была с ним знакома в Москве и к нему кинулась: «Александр Николаевич, я очень волнуюсь, как моя мамочка тут будет лететь. Вдруг ей с сердцем станет…» Он говорит: «Не волнуйтесь, поможем». Мама говорит: «Да прекрати ты, паникерша!» Поцеловала меня: «Иди, беги!» И я выбежала, а она полетела в Венгрию.

Прошло совсем немного времени, и как-то я ехала встречать старый Новый год, 13 января. С той поры я это число очень не люблю. А совсем недавно, 13 мая уже этого года, произошла еще одна беда. И это число я совсем невзлюбила. Окончательно. Так вот, 13 января я еду встречать старый Новый год с какой-то компанией. В это время я пребывала, не скрою, в одиночестве. И просто меня позвали куда-то. Почему-то я была во всем черном. Наверное, «тоска по бывшей (лучшей) жизни». И почему-то я надела – купила где-то в комиссионке – из дутого золота крест. Потом выяснилось, что он вообще католический. Не наш. В то время у меня другого креста не было. И кажется, я вообще была некрещеная, как ни прискорбно об этом говорить. Потому что я крестилась позже. Это особенная история. Я расскажу обязательно вам об этом потом.

Для пижонства я взяла золотую ленточку, очень симпатичная, просто золотая такая тесьма. Завязала бантиком, повесила этот крест. Вся в черном. Еду в машине. Затормозила как раз около Склифа, около Колхозной площади, на красный свет. Держу ногу на тормозе. И вдруг сзади в меня влетает черная «Волга».

Помню, что меня тряхануло. Я почему-то выругалась, хотя я не очень это люблю. Открыла дверь, попробовала выйти, и тут меня качнуло, кто-то подбежал. И вдруг я понимаю, что мне плохо. Я села обратно за руль. Доехала до Склифа. Вошла туда и упала. Потом они сделали мне какой-то укол и стали что-то говорить о каких-то людях, что они все извиняются, что это дети, как выяснилось, очень высокопоставленных начальников, что они случайно не затормозили. Короче, ничего страшного, на машине даже и вмятины нет. А у меня легкое сотрясение.

Стали они меня уговаривать, упрашивать, чтобы я не оставалась в больнице. Отвезли меня домой. Я заснула, утром просыпаюсь, звоню маме: «Мам, что-то мне все хуже и хуже». Вызвала «скорую». И меня отвезли в Боткинскую больницу с сотрясением мозга. Я лежала там довольно долго. Наверное, просмотрели гематому. Потому что я лежала почему-то в эндокринологическом отделении совершенно с другими больными. Что-то мне кололи, что-то делали, как-то меня поднимали. Это было долго, мучительно, муторно.

Ко мне приезжали Марьяна и Анна туда. Они были в Москве. «Вот сейчас ты поправишься и скорей приезжай в Венгрию. У нас есть для тебя предложение», – говорит мне Аня. Что вы думаете, дает мне сценарий прекрасной сказки «Елена Прекрасная», которую они снимают на телевидении. «Главного героя будет играть чудный артист, молодой прекрасный актер драматического театра, а Елену Прекрасную – ты. Только давай поскорей поправляйся».

Проходит еще месяца два, я немножко очухиваюсь. В это время мне привозят сценарий фильма «Вам и не снилось». Я соглашаюсь и начинаю сниматься. Но параллельно лечу в Венгрию на пробы. Ну что значит пробы? Я приезжаю, встречаюсь с чудным артистом, который по-русски говорит; со всей съемочной группой, со всей этой командой, увидела, что такое венгерское телевидение. Начинаю учить язык. Мне подбирают какие-то фантастические костюмы, косу, кокошники, шьют на меня все-все суперзамечательное. И я начинаю пробоваться, даже мы одну сценку какую-то сняли.

Не успела приехать в Москву, звонят с «Мосфильма» – фильм «Шляпа». Я им говорю: «Мне нужно уезжать в Венгрию». А они мне: «Мы успеем снять до поездки». Я вылетаю в Сочи, но чувствую, что у меня «потягивает» спину, низ спины. Ерунда какая-то, радикулит, что ли. Это я сейчас понимаю, что это, видно, напоминал о себе тот удар в спину, который не только дал сотрясение, но как раз приходился мне в позвоночник.

Приехала на съемки. Все замечательно: у меня главная женская роль. Мы начинаем снимать первую сцену, с Янковским. Режиссер чудный – Леонид Квинихидзе, у которого я снималась еще в фильме «Миссия в Кабуле», где у меня тоже главная роль. Он меня снова пригласил, и вроде мы все придумали, как будем играть и что делать. И вот после первой сцены он мне говорит: «Нам надо завтра обязательно снять уходящую натуру. Обязательно пляж, ты идешь в купальнике, он лежит на надувном матрасе, потом диалог, потом ты его скидываешь в воду». А на дворе плюс 14 градусов. И по набережной ходят люди в кожаных пальто, в куртках, кто-то в шляпах, кто-то в беретках. А у нас купальник.

Я говорю: «Давайте снимем все-таки в бассейне». – «Написано “море”, значит, должно плескаться море. Мы осветим, все перекроем. Нормально. Три секунды пройдет. Ну что ты, старая? Ничего страшного». – «Я боюсь, холодно. Вы что?! Я не буду сниматься». Ну тут меня, естественно, берут на испуг: «Вечно твой характер! Мы сейчас позвоним Сизову, директору “Мосфильма”. Это же кошмар! Неустойка. Что, всей нашей съемочной группе отсюда уезжать? Что, я должен ждать следующего лета? А у нас сдача до Нового года. Невозможно».

Я к Янковскому: «Олег, давай откажемся, ну, я понимаю, у меня плохой характер, но если вдвоем – то это будет просто акция». Он как-то так очень хитро улыбнулся: «Да ладно, Ириш, ну что ты так нервничаешь? Ну разотрут тебя водкой. Ну и что? Я выпью водки. Три секунды! Ну что делать, раз такой фильм. Да ладно, давай».

Если вы посмотрите фильм «Шляпа», то увидите, как я иду по этому молу, но самое интересное, вы увидите только мой крупный план почему-то, а не мое голое тело в этом бикини-купальнике. Вы даже ноги мои босые не увидите. Возникает вопрос: зачем это было нужно?

Короче, я прохожу, снимают довольно долго. Водку я не пью. Натираться водкой смешно. Я прибежала домой, приняла душ. Надо сказать, что я всегда была пижонкой, конечно. Если все ехали на съемки в поездах, то нам полагалось по статусу купе. Вот стоил, например, билет Москва – Ленинград – 13.40 или 13 рублей 20 копеек. Это купе. А в СВ – 25 рублей. Естественно, по разнарядке полагается за 13. Я говорю: «Мне берите СВ, вы платите 13, а остальное я доплачу из своего гонорара». Я ехала всегда в СВ. Если самолетом, то – первый класс. Потому что мне всегда хотелось держать марку. Марку «звезды»! Зачем? Не знаю.

А когда снимали скромненький, паршивенький номер, или на двоих или в лучшем случае одинарный какой-нибудь, я просила люкс. Говорю: «Пожалуйста, оплачивайте, сколько мне полагается по смете. Остальное буду доплачивать я».

И в Сочи у меня тоже был люкс. Просыпаюсь я утром в этом люксе и понимаю, что встать не могу. У меня как будто сковало позвоночник. А сегодня съемка. Я в ужасе звоню второму режиссеру, говорю: «Я умираю, мне больно очень, не знаю, что такое». – «Сейчас мы тебя вылечим!»

Приезжает какая-то женщина. И куда-то меня везут. Говорят: «Сейчас. Вот здесь специалист. Все сделают». Я с трудом залезаю на стол. И какая-то женщина берет огромный шприц, и мне прямо под копчик, под корешок, его «вгоняет». Я думала, что умру от боли. Потом выяснилось, что это новокаин, на который у меня, кстати, аллергия по сегодняшний день. Я ору и встать уже с этого стола просто не могу. Меня снимают. И под белы рученьки засовывают в машину, везут в люкс. Боль не проходит.

В это время входит какая-то замечательная женщина, дежурная по этажу, а с ней две уборщицы. И одна говорит: «Я тебя сейчас вылечу! Ложись». Стаскивает меня на ковер и начинает по мне ходить, по моей спине. Орала я просто несусветным образом, а встать после этого вообще не могла. Меня положили на кровать на бок. Потому что лежать я могла только в этой позе.

Потом приехала «скорая», вкололи мне массу каких-то обезболивающих. Ничего не помогает. Рядом со мной телефон. Я звоню маме. Что-то кричу в трубку, плачу, короче, наутро моя мамочка прилетает ко мне. И в течение месяца мы сидим в этом люксе. Она тут же меня кормит-поит, приезжают какие-то врачи. Все время мне чего-то колют, нога у меня начинает усыхать, просто неметь. Я ее не чувствую. Плачу. Мама – со мной вместе.

Потом мы поняли, что надо выбираться в Москву, потому что здесь оставаться – бесполезно. Меня уже не снимают. Зарплату мне не платят. Какой-то кошмар! За люкс выставляют счет, который я оплатить не могу. Но, к счастью, появляется какой-то человек, все время начинает ходить и помогать мне. Вы, наверное, подумаете, что он мечтал и надеялся, что у нас когда-нибудь могут возникнуть какие-то отношения. Что может, он в меня был влюблен. Может быть. Но в то время у меня даже мысли такой не возникало. Просто ходил какой-то человек, который жил в этой гостинице, тоже был с группой и мне помогал.

Он мне дал денег, чтобы я могла купить билеты, так как нужно было не одно место, как мне полагалось, а четыре как минимум. Потому что мне надо было лечь на все эти четыре сиденья. Сидеть я не могла. А еще отдельно маме, и еще кого-то я хотела взять из группы, чтобы помог с вещами. Потом в Москве, естественно, когда оклемалась, я смогла вернуть этому человеку деньги. Он сказал: «Когда сможете, отдадите». Удивительные люди встречаются вот так неожиданно.

А съемочная группа, не скрою, не очень уж сильно старалась. Потому что им было не до меня. Они снимали кино. А я уже вылетела буквально из этой картины, и проехал там кто-то за меня. Рукой кинул ключи главному герою, сказал «до свидания». Больше я на экране не появилась. Потому что переснимать с другой актрисой уже было нельзя. Да и ни одна сумасшедшая не прошла бы по этому молу, потому что стало еще холоднее.

А я из люкса звонила в Москву. Через всех своих знакомых врачей узнавала, куда мне нужно лечь, кто мне сможет помочь. Мне посоветовали Институт курортологии, который на Калининском проспекте был. Дозвонилась главному врачу института. Сказала, что мне так плохо. Он мне: «Немедленно прилетайте, мы вас примем. По “скорой” сразу же приезжайте к нам».

И вот мы наконец летим с мамой в Москву, встречает нас «скорая» уже в аэропорту. И там же мой брат, мой Руденька дорогой, который сразу берет меня на руки, не хотел укладывать на носилки. Знаете, он такой большой всегда был, сильный, боксер, спортсмен. Он меня прижал, как ребенка, и на вытянутых руках, чтобы у меня спина висела, нес сначала с трапа, потом до медчасти. Там меня оформили и на «скорой» прямо в Институт курортологии.

Естественно, накрываются все мои съемки. Я лежу на вытяжке в этом институте. Надежды – никакой. Мне говорят, что нужно делать операцию у Волкова, потому что зажало нерв, усыхает нога. Такую же операцию совсем недавно сделала Катя Васильева. Это же надо! Мы с Катей Васильевой вместе ездили в Венгрию. Она была первой исполнительницей Сарры. Я была ее дублершей. И я знаю, что она перенесла тяжелейшую операцию на позвоночнике. И как она мучилась, знаю. Но вышла и все равно работала с железным штырем, который у нее привинчен к позвонкам. И как бы несовершенна ни была эта операция, для Катюши она стала удачей. Она и по сегодняшний день и ходит и двигается. И дай бог ей здоровья всегда.

Выясняется, что и мне нужно делать точно такую операцию. Я в шоке! Не понимаю, почему, за что? Первый вопрос, который задают все, – почему вдруг? Откуда? Приходит моя мама. В банке, как всегда, приносит куриный бульон, котлеты и говорит: «Ирочка, звонила Аня Берец, тебе нужно через несколько дней вылетать в Венгрию сниматься». Я начинаю плакать, расписываю, как по автомату ей нужно позвонить Ане, но сначала – на «Мосфильм», чтобы заплатили мне зарплату, я знала, что у нее нет таких денег, чтобы звонить в Венгрию. «Позвони, извинись, скажи, что я не могу».

На следующий день мама приходит и говорит: «Значит так, Аня сказала, что у тебя международный паспорт». – «Да». – «У тебя есть еще одна виза». – «Да». – «Значит, надо еще что-то такое дооформить, чтобы ты немедленно вылетала к ней, они тебя поднимут. Ирочка, доченька, надо это сделать?»

Я лежу на доске, в одной позе. Передо мной батарея, на этой батарее сушатся полотенца остальных пятерых, которые лежат в этой шестиместной палате. Они все время ходят в бассейн. Приходят с мокрыми полотенцами и кладут их на батарею. Зима. Лежу на правом боку. Читаю «Граф Монте-Кристо» или что-то еще. Но точно Дюма. Просто читаю, чтобы отвлечься. Просто, чтобы ни о чем не думать.

Не сплю ночь. Прикрыла плафон газетой. Сзади слышу голос моей соседки, ее звали Галя, как сейчас помню, она говорит: «Ну что не спишь, больно?» Я говорю: «Да». – «Ну что тебя мучает, расскажи». И я ей все рассказываю. И говорю: «Что мне делать, Галочка?» – «Немедленно, завтра же, на костыли и в самолет. Может быть, это твой шанс. А сейчас – немедленно спать, спать. Завтра утром – великие дела!» Чудная женщина.

Утром я узнаю у медсестер, где можно купить костыли, они говорят: «Дадут так». Что нужно? «Корсет». Где корсет? Естественно, в Московском Художественном театре. Как позвонить? Раньше мобильных телефонов не было. Дойти до телефона я не могу, естественно, кого-то прошу. Тут же звонят маме. Дальше звонят в Московский Художественный театр. Узнают, как позвонить костюмерше, моей любимой Маргоше, которая меня всегда одевала.

У меня был такой потрясающий светло-сиреневый корсет от какой-то другой актрисы, потому что там корсеты передавались из поколения в поколение. Он замечательно стягивал мне талию, какие там 60 см, намного меньше. У меня все чеховские роли были в этом корсете. И Оскара Уайльда я играла в нем. И вот этот корсет я прошу. Все уже знают о моей беде. Весь театр знает, что я лежу, что я скрюченная, что ходить не могу.

За день оформляется виза. Берется билет. В корсете, на костылях, я оказываюсь в самолете фирмы «Малев». А надо сказать, что перед этим старым Новым годом кто-то мне из знакомых предложил мечту каждой женщины – норковую шубу. Более того, кто-то даже сказал, что эта шуба чуть ли не самой Гали Брежневой. Что это из ее дома. Что из какого-то высшего партийного ателье. Она действительно была потрясающе красиво сшита. Изумительного качества норка. Почти ненадеванная. Очень красивая. И в принципе не очень дорогая. Но для меня по тем годам все равно дорогая. Но я, зная, что у меня два фильма впереди, а третий – в Венгрии, беру деньги в долг (как делаю всю жизнь, по сегодняшний день, такая я дурында) и покупаю эту шубу.

И как вы сами понимаете, я предугадала этой шубе какую-то несчастливую судьбу. Я не знаю на самом деле, чья она была до меня, надеюсь, она жила более радостно, чем со мной. Но со мной она оказалась в аварии, в Склифе, потом в Боткинской больнице, потом из Боткинской больницы она вернулась домой, а позже я полетела в ней в Венгрию.

И вот я во всем этом достаточно красивом парадном виде с надеждой в глазах лечу в Будапешт. Прилетаю. Сижу еще в самолете. С трудом, в корсете, но все же сижу. Входит Анечка Берец с приятным мужчиной в очках. «Ира, это наш супердоктор». Он на блестящем русском языке, но с акцентом, говорит: «Я учился и стажировался в Москве».

Надо учесть, что это все-таки советское время и Венгерская Социалистическая Республика. Естественно, очень многие говорили по-русски, и мы там себя чувствовали достаточно легко и свободно.

Он начинает молоточком что-то там мне стучать, смотрит, а потом и говорит: «Ирина, очень нехорошо». И с грустным видом что-то по-венгерски говорит Ане. Аня подходит ко мне, берет меня за руку, участливо смотрит, и я понимаю, что плохо действительно. Он говорит: «Надо Ире немедленно в Москву и в больницу или к нам на “скорую” и в больницу». Аня говорит: «К нам, Ирочка, к нам». – «Конечно, к вам». И меня везут в изумительный госпиталь под названием «Орфи». Ортопедический, ревматологический физиологический институт. «Орфи» – четыре буквы.

Красивейшее старинное здание. Привозят в красивейшую, после шестиместной палаты, огромную комнату, где круглый стол, цветы, шторы, ковры. Жесткая одна кровать, прелестная ванна с какими-то поручнями – все специально для таких больных, – где из крана течет одна нормальная вода питьевая, а вторая – минеральная, потому что здесь источники внизу. Потрясающий термобассейн, все связано с термальными водами.

Ко мне тут же подходит медсестра в белом кокошнике с красным крестом наверху. Она на ломаном русском языке что-то сказала типа «здравствуйте, спасибо, осторожно». Приходит врач, который немножко говорит по-русски. Смотрит, молоточком стучит, очень аккуратненько, и говорит: «Нем йо, нехорошо, Ирина. Ирина, нем йо. Но ничего». И вот я лежу там: «Что ж мне делать?» – «Ничего, лечиться». – «А как же съемки?» – «Ничего, несколько дней подождем, попробуем, будет лучше, здесь будет лучше».

Конечно, начинают тут же уколы, какие-то свечки, лекарства. Но что такое клиника? Еще раз говорю, это 80-е годы. По сравнению с советскими нашими клиниками – это совершенно другое. В семь утра на следующее утро входит медсестра: «Доброе утро!» – по-венгерски, берет меня под белы рученьки, вторая рядом с ней санитарка, крепкая, просто берет меня на руки. А надо сказать, что я тогда уже была худая, как палка, ничего не ела, уже весила очень мало и тихонько усыхала.

Они меня раз – и в ванну, сажали там на какой-то стул. И обливали водой. Сначала холодной. Я визжала от ужаса, потому что никогда не любила холодную воду. Потом более-менее теплой. Но что поразительно, если у нас считали всю жизнь, что надо все греть, и поэтому я ехала в каких-то шерстяных рейтузах, шерстяных носках, то здесь они с ужасом на все это смотрели. Тут же стянули с меня всю эту шерсть и куда-то выкинули. И стали меня ледяной простыней оборачивать. Ледяной простыней! Все было наоборот, в общем.

В ногах у меня стоял телефон, который через коммутатор. Ну Анечка мне, конечно, привезла разговорник. Рядом кнопка вызова. Я не знаю, что делать. Во-первых, читать я не могу, потому что все время на правом боку, а по телевизору – передачи на их языке. Ну я хотя бы стала смотреть. До пластинок – там стояла радиола – я не могла доползти. Но все-таки как-то скорячилась и доползла до телефона. Снимаю трубку. «Алло! Алло!» – слышу чудный голос. Очень приятный, хриплый, но теплый-теплый какой-то. Я что-то по-венгерски начинаю вякать, что это я. Она: «И́рина, И́рина, да-да, говори. Ну, как дела?» Я говорю: «Фай, плохо, больно, фай». Слышу: «И́рина, И́рушка», – очень тепло она что-то говорит по-венгерски, а потом: «Москва, Москва! Можно Москва!» И дальше я по цифрам, которые в разговорнике, по-венгерски начинаю говорить мамин телефон. И говорю, что это мама, мама. «А-а, мамушка!» В общем, дозвонилась. Но, как вы сами понимаете, межгород, можно поговорить там три минуты – и все.

Ночью я, конечно, не сплю и вдруг слышу – мне звонок. Снимаю трубку. Это она. «Хочешь мамушка?» Дальше что-то она мне по-венгерски говорит, и я понимаю ее заговорщицкий тон. Никого нет. Врачей нет. И она хочет меня бесплатно потихоньку соединить с Москвой. Конечно, она слышала в трубке, подключая коммутатор, как я плакала. Вот так началась наша с ней дружба. Ее звали Ирэнка. А я – Ирина. Когда мне плохо было – я все время этой Ирэнке.

А через несколько дней приезжает Аня и говорит: «Ирина, как хочешь, но надо один съемочный день сделать. Иначе меня просто убьют. Я фильм оттягиваю-оттягиваю. Уже всех персонажей сняли. Я говорю: «Я готова». Что вы думаете, если я смогла прилететь, ну что я, не снимусь? Текст я весь знала, уже подготовилась. Меня обратно в корсет, на костыли – и на съемочную площадку.

Вот уж поистине наша профессия замечательна! Вышла я на съемочную площадку, с кокошником, во всех этих прекрасных золотых косах, в каком-то сарафане расшитом, в гриме, с накладными ресницами, и мы начали играть сцену. И что вы думаете! Я еще стала пританцовывать! На правой ноге, которая была здоровее, а левая висела. Пританцовываю, диалог веду, кокетничаю, в общем – Елена Прекрасная.

Мы снялись в главной сцене, которая была Ане нужна, чтобы потом дальше что-то продолжать, и я вернулась в больницу. Лечилась я там долго. Поднялась, начала ходить, уже не на костылях, а с палочкой. И вот наконец смогла выйти и пройти по коридору, а коридор длинный-длинный – из моего корпуса в главный. Первое, что я сделала, как только почувствовала, что могу ходить с палкой, – поползла туда. Потому что мне хотелось увидеть Ирэнку, а она была там.

Я кое-как дошла, вечер уже, и вижу – стеклянная будочка. Там настольная лампочка, стол, и спиной сидит такая большая полная черноволосая женщина, мелким бесом завитая, и курит, рука, ногти длинные, и дым, дым, поэтому у нее такой низкий хриплый голос. Я так тихо-тихо подхожу и свою «морду» в стекло – бум, стою, на нее смотрю и улыбаюсь. Она не поняла, подняла глаза, а потом: «А! Ирина!» И я увидела вот это чудо. Эту Ирэнку. Эту венгерскую очаровательную, полную (мне тогда казалось, потому я сама была длинная, сухая) женщину. Которая по ночам на протяжении полутора месяцев без конца меня соединяла с Москвой.

Я думаю, через столько лет могу это написать, но наверняка, если бы тогда там кто-нибудь узнал, ее бы за это взгрели. Это был невероятный акт доброты, человечности и понимания.

Конечно, позже я просила тех, кто летел из Москвы, передать то, чем можно было порадовать. Хохлому, всякие разные сувениры, икру, водку. Всю эту ерунду, которую можно прислать, чтобы хоть каким-то образом отблагодарить за сердечность, за невероятное тепло, которое шло от этих людей. И от Ирэнки, и от врачей, которые меня поднимали. И от всех, кто там был, потому что все знали, что я из Советского Союза, что я актриса, что я очень больна, что я там снимаюсь, продолжаю работать, и все знают, как это больно.

Когда ходить я еще не могла, меня возили на улицу на коляске – на какие-то процедуры. А на улице зима. И вот, представляете, я в пижаме, в халате, во всем этом больничном облике, а поверх него – моя роскошная норковая шуба за пять с половиной тысяч, которая куплена в долг. И я сидела в этой коляске и думала: «Елки-палки, все на меня смотрят». Потому что в Венгрии одевались очень красиво, но в принципе скромно. Нельзя сказать, что каждый второй ходил в норковой шубе в советские социалистические времена. Это элитарная одежда, вечерняя одежда. Ну уж не больничная – точно.

«Господи, а как я буду это все отдавать?! Один фильм закрылся, на второй, который мне предлагали в Москве, взяли другую актрису. В Венгрии я не знаю, что заработаю, потому что лежу тут в больнице. Конечно, я должна буду все это отдать! Дай бог, чтобы у меня “дебет с кредитом” сошелся, потому что меня лечат тут в первоклассной клинике. Мне моего хилого гонорара просто не хватит за этот телевизионный фильм, не такой уж и большой. И сижу я здесь в этой норковой шубе и не знаю, как мне из всего этого дела вырулить. И зачем я ее купила? Какая странная жизнь. Как она мгновенно поворачивается то одной стороной, то другой. Как она бьет по затылку. Только что, совсем недавно, я ехала встречать старый Новый год вся расфуфыренная, роскошная, совершенно не думая о том, что может со мной произойти. С радужными мыслями – три фильма, все в порядке. Все хорошо и вообще все идет как нельзя лучше. Ан нет. Дома стоит разбитый автомобиль, еще была проблема, куда его убрать, чтобы он не сгнил на улице после этой аварии. Сесть за руль? Я даже представить себе это не могу, потому что нога вообще – не моя. Делать мне эту операцию или не делать? И где? Здесь, в Венгрии, или в Москве? А какая я буду после операции? И как вообще быть?»

Для меня эта страна, Венгрия, стала, по большому счету, сказкой. Потому что в результате меня там спасли, мне стало лучше. Когда я выписывалась из больницы, я еще хромала, но в то же время нога стала оживать, и врачи мне сказали, что, может быть, есть шанс обойтись без операции. Хотя мой замечательный доктор поставил несколько условий: «Всю жизнь бассейн. Никогда не поднимать больше двух килограммов, никогда не вставать на каблуки и уж тем более никогда не скакать на лошади и не ездить на лыжах».

Ну, из всего этого я нарушила только одно предписание. Я все-таки встала на каблуки, а позже, когда стала петь, отпела более тысячи концертов на высоченных каблуках. У меня были совершенно замечательные туфли, я их потом оставила в театре для чего-нибудь, может, на спектакле использовать на каком-то. Эти потрясающие тряпочные черные туфли-«лодочки» с высоченным загнутым каблуком я купила в «Ди-джей коллекшн», отплясывала в них и отпела массу концертов. Они у меня были концертные, именно певческие.

А людям, которые открыли мне фантастически красивую страну и совершенно изумительно ко мне отнеслись, я могу высказать только мои сердечные слова благодарности и нежности.

Забрала меня из больницы, конечно, Аня Берец. Приехала на машине, с Марьянкой, поселили меня в замечательную партийную гостиницу. Что приятно, бесплатно. Потому что, конечно, они могли это позволить, я приехала по приглашению, как актриса, снимающаяся, а не просто как друг с визитом.

Это была прекрасная гостиница на центральной улице, я жила там на полном пансионе, никаких проблем. Нужно было только принимать лекарства, выгуливать себя и заканчивать фильм. Я приезжала озвучивать, еще там нужно было что-то сделать, что-то доснять, какие-то планы. А после этого, по вечерам, я ходила гулять.

Там есть изумительный парк. С удивительным газоном, с потрясающими кафешками. И там было специальное кафе, где собирались пенсионеры-старушки, это было модно. Аккуратненькие, хорошо одетые, чистенькие, с какими-то розовыми косыночками, кто с сигаретами, кто как, сидели, пили кофе, на соломенных креслах, на подушках, и бегали вокруг официанты в белых длинных фартуках.

Сейчас это можно увидеть и у нас, но тогда для меня это все было абсолютно в диковинку, центр Европы, который я узнавала. И я была среди них. Я уже начала говорить по-венгерски. И мне было там легко и просто. Более того, у меня стали зарождаться идеи: а может, мне сыграть в их театре? Я встретилась и по телефону поговорила с Иштваном Хорваи: «А может, мне сыграть Машу?» Он говорит: «Ирина, если ты выучишь роль на венгерском, это будет гениально!» Тогда этого еще никто не делал, это сейчас уже норма.

Что вы думаете, я купила «Три сестры» в их книжном и стала учить по-венгерски эту роль. Я мечтала обязательно что-нибудь сделать, потому что мне безумно нравились эта страна, эти люди и вообще этот уклад жизни. Но в то же время мне очень хотелось домой. Как сейчас вижу, там недалеко было озеро, газон зеленый, и стояла огромная плакучая ива, спускающаяся вниз с какими-то зелеными листочками, которая вся дрожала от ветра. Я всегда подходила к ней, пряталась под эти листья. Стояла и плакала. Потому что мне так хотелось к маме и папе. Мне так хотелось к себе на Тверскую.

Конечно, я переоценивала всю свою жизнь. И, наверное, думала, что как-то она у меня плохо сложилась, потому что я одна. Грустила по прежней своей любви, по прежнему своему счастью.

Но, несмотря ни на что, я все время слышала в трубке оптимистичный, позитивный Анин голос. «Все прекрасно! Все хорошо!» Это культура, это воспитание, это манера никогда не хныкать, не стонать, не жаловаться, улыбаться при встрече. Меня поражало, что входишь в лифт, и все с тобой здороваются. Сначала я была в шоке, но потом тоже стала здороваться. Все улыбаются, все друг с другом здороваются, все друг другу желают хорошего дня, хорошего вечера, хорошего утра. Это норма поведения! Это было так странно. Это было так красиво.

И вот наконец настал день, кода за мной заехала машина, в машине Аня, Янош, мы должны были ехать по дороге все вместе. С Аней дети – одному 14, другому 18. Они такие длинные, сильные, схватили мои вещи, быстро в машину, скорей-скорей. Я свою «норку» накинула, весна, но я все равно в норке, спускаюсь, шкандыбала-шкандыбала, села в машину и говорю: «Ой, я забыла!» Аня: «Что ты забыла?» – «Палку! Она там стоит, палочка». Аня говорит: «Очень хорошо. Поехали!» Так мы и уехали без этой палки в аэропорт.

Вернулась в Москву, приехала к своему театру, к зданию на Тверском бульваре. Вхожу так, прихрамывая, в холл служебного входа, и навстречу мне торопливой походкой, такой летящей, Катя Васильева. Я говорю: «Катька!» Она меня увидела, и вот вы знаете, слов не надо, мы обе разрыдались. Хотя я не могу сказать, что мы были безумными подругами, но в этом было все! Мое желание ей пожаловаться, потому что она, как никто, понимает, что это такое, что это за боль. Она мне: «Намучилась!» Я говорю: «Не то слово». И вот мы с ней стоим, я реву. Она мне: «Ну, ничего, все пройдет, все пройдет». Вот как две вымученные, это ж надо, играющие одну и ту же Сарру, играющие множество главных ролей. И как оборотная сторона, которой никто в зрительном зале никогда не увидит, – страдания за кулисами, за сценой.

Венгрия. Сказочная страна! И вы думаете, моя история, связанная с ней, на этом закончилась? Нет. Я целый год провела на лекарствах, вечно пояса, вечно прячусь, мучаюсь, спина болит. В это время начинаем выпускать «Татуированную розу», поскольку Виктюк все это время меня ждал. Я уже рассказывала, как он раньше не репетициях кричал: «Ируська! Тут бежишь. Тут оземь. Тут падаешь! Тут катаешься!» Приходила я, волоча немножко ногу, и думала: «Что же мне дальше делать? Как я буду эту Серафину играть и выпускать спектакль?» Все мизансцены, все, что он мне выстроил, это ну просто фейерверк. Я там какие только кульбиты не выделывала, не говоря уже о гениальном совершенно проходе, который Рома выстроил, когда вдруг звучит эта итальянская музыка, и она с этим веером должна пройти через всю сцену, как бы танцуя и плывя.

Там все было построено на пластике. А я как штырь проглотила. Рома начинал репетировать и каждый раз входил в раж и говорил так: «Хорошо, значит, ты здесь, ты здесь. Так, Ирусь! Вот тут Мадонна в центре, значит, ты давай, со всего маху пролетела и на колени перед Мадонной – раз: “О, Мадонна!”» И дальше монолог сам показывает. Показал: «Так, поняла? Будем делать!» А я стою и у меня на лице, кажется, все написано. Он: «Что такое?» Я молчу. Потому что понимаю, что я это сделать не могу. И вдруг он тоже это понимает! И мгновенно очень легко и радостно: «Надо делать не так! Ты должна медленно, трагически подойти к этой Мадонне и сказать ей: “Мадонна! За что?!”» И дальше строит мне весь монолог совершенно по-другому. «И никаких колен!»

И, конечно, лежа дома, я думала: «Как же мне подлечиться, что мне делать дальше? Как мне закончить этот кошмар?» И как-то я еду на машине из своего театра, по Тверской, на углу вижу в переулке большими буквами написано: «ИБУС». Подъезжаю, притормаживаю, вхожу, и на их венгерском языке те фразы, которые я знала, вдруг начинаю говорить. И что вы думаете, девушка, которая там сидела, расцвела просто невозможно оттого, что я говорю по-венгерски. Она сразу же залепетала по-своему, быстро. Я, конечно, понять не могла, сказала, что я не настолько хорошо говорю. Она мне: «Вы говорите по-русски?» Я: «Конечно, я русская. Вы не можете дать мне проспект, я тут видела по телевизору».

А по телевизору все время показывают Балатон, говорят, что Венгрия славится своими термальными водами, и дальше вдруг называют замечательное слово «Хевиз». И якобы там, в этом «Хевизе», лечат таких несчастных, как я.

Она дала мне проспекты. Дома я все прочла, по-русски, естественно, и поняла, что это та самая Мекка, то самое чудо, которое мне нужно. 33 градуса вода. 29 метров глубина. Это настоящее живое озеро, которое всегда горячее – и зимой, и летом. Глубина бесконечная, поэтому там не плавают. Там и радоны, и какие-то невероятные травы, чего только нет, что только там не живет полезное, что дает людям с ревматизмами, с больными суставами, с кривыми позвонками – спасение.

Там, естественно, есть клиника и гостиница, где производится оплата в долларах. Но, как вы сами понимаете, у меня такой возможности не было. Просить больше я не могла. Я уже не снималась.

Но я читаю дальше. И оказалось, что в этом «Хевизе» очень много съемных комнат. Более того, напечатаны адреса и стоимость комнат. Я лежу себе с карандашом. Меняли тогда, как помню, 900 рублей. 900 рублей – довольно много. Я 900 перевожу на форинты. Тут же считаю, сколько у меня получится, и звоню маме. Говорю: «Мама, мы едем с тобой на Хевиз! Мамуля, мне это нужно. Это спасет мою спину, твою спину. Поедем?» – «Ну, давай».

Я начинаю все это организовывать сама. Поверьте, в те годы это была ну суперредкость. Представьте, я прямо из Москвы договорилась с Венгрией по телефону! Позвонила в «ИБУС» венгерский, на ломаном русско-венгерском языке пообщалась. Послала какие-то телеграммы. Проплатила все здесь, потому что я очень боялась, очень нервничала, хотя у меня были и друзья там, но я не хотела их вот так эксплуатировать. К тому же, мне так нравилось, что я могу организовать все сама, что я уже сама что-то делаю.

В общем, мы с мамой – две лягушки-путешественницы – летим в Будапешт. Там, конечно, встречает водитель, везет нас в «ИБУС». Там мне выдают пакет: билеты на автобус, который я заказала из Москвы. Времени у меня было впритык: самолет, потом автобус, который едет три часа прямо до нужного места через всю страну. Это потрясающе. Тут же какие-то форинты, чтобы можно было что-то поесть. Я безумно гордая, что еду, везу маму, что-то показываю, что-то по-венгерски лопочу. Ей тоже все очень нравится.

Приезжаем туда, тут же нас встречают какие-то люди, везут в домик, где нас встречает чудная совершенно венгерка. Показывает выбеленную чистую комнату, все удобства, газовую плиту. И на следующее утро мы с мамулей идем к этому озеру. Боже! Вот уж сказка! Все в кувшинках. Прямо в это озеро ниспадают деревья. Летают ласточки. Там почему-то много было ласточек. Все озеро испещрено деревянными перилами, и люди идут уже с утра.

Там специальные раздевалки. Люди кривые, хромые, на каких-то колясках, кто как. И все в это озеро. Над ним пар поднимается. И мы с мамулькой лежим, нам дали шины надувные. Вдруг моя мама шину откидывает, и как пошла по этому озеру. Плывет-плывет. Мне все показывают: «нем, нем». Потом я сама: «Мама, прекрати!» Она мне: «Отстань!» – характер тот еще. Плывет. «Мама, подожди!» А по озеру этому плавать нельзя. Потому что сердце вообще можно загнать вмиг – там очень сильная, тяжелая вода. Горячая. Не для плавания.

Я за маму боялась. Она вышла. Конечно, у нее сердце болело. Я говорю: «Мам, больше этого не делай». Она мне: «Перестань». Она еще была в силе, она у меня удивительно сильная женщина. Веселая, замечательная. «Ой, как чудно! Ой, как хорошо!» Ей все нравилось. А потом мы с ней зашли в кафешку. Маме говорю: «Мамуль, что тебе взять? Что ты хочешь?» Она мне: «Кофе!» И тут потрясающие взбитые сливки с шоколадом. Конечно, сегодня это все есть у нас. Но тогда не было. Для нас это была другая, заграничная, европейская жизнь.

Мы сидели с ней такие довольные, счастливые. Потом шли в домик. Отдыхали. И буквально через какое-то время и мне стало лучше, и ей. В Москву мы вернулись резко, потому что, когда я позвонила домой, подошла к телефону тетя Женя и сказала: «Немедленно домой!» – «А что такое?» – «Немедленно, ничего Кате не говори!» – «Что?!» – «У нее все сгорело. У нее пожар». – «То есть как?! А как тетя Сима?» – «Тетя Сима, слава Богу, живая». – «А как Лялька?» Лялька – это мамина любимая кошка. «Жива!» И мы, как шальные, помчались в Москву. К пожарищу. Но это уже другая история.

А через какое-то время (беда не приходит одна, это правда), буквально через несколько месяцев, у меня раздается звонок. Звонит сестра Ани Берец и говорит: «Ирина, беда. Аня разбилась на машине». Надо сказать, что, когда я уже уезжала из «Хевиза», мы встретились с ней. Очень коротко, но встретились. И она мне с гордостью сказала: «Я наконец начала учиться на “Жигулях”. Все, хватит ездить с шофером. Я буду ездить сама!» Я говорю: «Анечка, это очень трудно. У тебя жуткая, сумасшедшая работа. У тебя всегда водитель. Зачем тебе?» – «Нет, я хочу сама!»

Она рано утром вскочила, была ранняя весна, и ей нужно было ехать в другой конец страны, далеко, чтобы обязательно снять там репортаж, провести переговоры. Сама – за руль. Дорога была частью гладкая, а частью еще со льдом, и грузовик в нее. Насмерть.

Я, конечно, немедленно собралась и полетела туда. Как сейчас помню, все в той же норковой шубе, за которую все-таки как-то отдала долги. Огромный букет роз, запакованный в целлофан, купила здесь, потому что летела сразу же к похоронам. Надела черную большую шляпу. Траурную. Черный платок. Мне очень хотелось быть красивой. Аня это всегда любила и всегда замечательно одевалась. Все понимали и знали, что едет ее подруга, актриса, и я должна быть красивой даже в такую траурную минуту.

Приехала. Сразу же меня привезли к ним домой. Янош потерянный. Дети все бледные. Одеты в черное. И я вхожу в ее комнату. И что меня больше всего сразило – я еще раньше этого не знала – я еще не теряла своих близких – ее комната, ее кровать, сброшенное одеяло, тапочки, ничего не убрано, как будто она живая, как будто она здесь. Все как было. Только все собираются на похороны.

Меня это совершенно перевернуло. Весь этот ее дом. Потому что она не так давно его получила. Сколько раз, когда я приезжала, она со мной советовалась, как что поставить, мы даже мебель вместе расставляли. Все родное, все близкое!

И вот мы садимся и едем на эту траурную церемонию. У Уильямса в «Татуированной розе», в которой играю уже сто лет, есть сцена, когда умирает мой Розарио и моя героиня кричит: «Нет-нет-нет-нет-нет!» – не верит в это. Но входит его другая женщина, которая его любит, и Уильямс написал удивительно точно: она садится, смотрит в пространство и говорит одну фразу: «Увидеть… Только увидеть…»

И очень долго репетировал Роман Виктюк с актрисой, которая это играла. Сначала играла Галя Киндинова, а потом уже я репетировала с Римочкой Коростылевой. Они обе играли это прекрасно. Глядя в одну точку, под вуалью текли слезы, и только просящий взгляд.

И вдруг я себя поймала на мысли, в тот миг в Будапеште, когда был очень красивый закрытый гроб (это Европа, это католический обряд, гроб не открывают), что мне очень хотелось ее увидеть! Вот еще разочек только ее увидеть! Пусть не живой, но увидеть ее лицо, ее волосы, ее нос, руки. А увидеть уже нельзя. Ужасное чувство. Все клали цветы. Было очень много народу. Звучала музыка.

Я хотела свой огромный букет в целлофане положить на гроб, и вдруг Янош берет этот мой букет и начинает очень нервно срывать целлофан. Вот ведь как нервы проявляются. Ведь так стоит, не плачет, нормально держится, даже улыбается, людей расставляя, приветствуя, принимая соболезнования. А там было очень много высокопоставленных людей, очень много начальников, которых я не знала. Друзей за всю жизнь, которых сразила вот такая нелепая, такая неожиданная смерть человека, безумно светлого, веселого, улыбающегося, творческого, одержимого.

И вот я смотрю на Яноша. Тишина. Масса людей стоит. Он рвет-рвет-рвет этот мой бантик черный, а тот никак не разрывается. Янош весь красный стал. Сорвал, скомкал этот целлофан и кинул куда-то. Потому что нельзя класть с целлофаном. А я как-то не сообразила. И мои розы легли в огромную охапку роз и слез, которые шли от людей, стоящих рядом, так же, как и я, провожающих Аню.

Вот так странно, и счастливо, и грустно, и трагически закончилась удивительная страница моей жизни, связанная с потрясающе интересной и дорогой для меня Венгрией. Страной, которая для меня очень много значит. И с людьми, которых я никогда не забуду.

Ну что же, 2008 год. Июль. Лето. Мы сидим, дорогой читатель, на даче, которую я арендую уже 15-й год. И, конечно же, с ней очень много связано. Только что был мой день рождения. И мы его здесь отмечали. Невольно сразу же вспоминаются все прошлые дни рождения.

Это был всегда не очень радостный праздник по нескольким причинам. Прежде всего, он летом. Летом театр на гастролях. Все разъезжаются. Истерически начинаешь думать, кого бы позвать. А иногда так случается, что и сама уезжаешь на гастроли.

Я помню, мы ездили на Дальний Восток. И на свой день рождения я оказалась во Владивостоке. Мне стало безумно грустно, потому что мама и папа были живы, и я думала, как же я буду без них. Конечно, межгород существовал, хотя не было еще мобильных, и, конечно, я звонила, несмотря на разницу во времени.

Более того, к нам на гастроли ехал музыкант Саша Бисеров, который участвовал в спектакле «Мы играем Чехова», где он играл очень красивые произведения, которые любил Антон Павлович Чехов, и вообще из того настроения, а мы играли маленькие пьесы, собранные воедино. И мамулька так придумала, что Бисеров привез мне от нее подарок.

До сих пор у меня хранится записочка с подарком, с бантиком, все как полагалось, с очень теплыми словами. Мне это было безумно приятно. Она писала, что следующий день рождения мы проведем вместе, и вообще казалось, что всегда все будет впереди, хотя я понимаю, что может в одночасье, в миг все измениться в этой жизни. Ты остаешься совсем одна или совсем один. Я думаю, вы, кто меня сейчас читает, наверняка испытывали или когда-нибудь испытаете это чувство потери близких людей. Это ужасное чувство.

Но в день рождения, который произошел в этом году, уже я не ждала записки ни от мамы, ни от папы, а поехала сразу с утра на кладбище, подошла к могиле, положила им цветы и сказала все те слова, которые хотела сказать в этот день. Когда я туда прихожу, всегда плачу, всегда мне грустно, а тут немножко было как-то светло, потому что я должна была им сказать все слова благодарности за то, что я выросла, и такая. Сказать, что я книгу пишу, и напишу про них. Когда-то я предлагала маме писать книгу. Она говорила: «Ну потом, потом!» Я уговаривала ее. Сказала, что куплю диктофон. И действительно купила. Потому что она мне все время рассказывала про свое детство. А детство было потрясающе интересное, потому что это детство целого поколения.

Она родилась в 1912 году. Папа – в 1915 году. И папа мне тоже рассказывал много интересного, безумно горько, что я не записала это, что они не могли это оставить на бумагах. Вы мне скажете, тогда каждый человек должен писать книгу своей жизни, потому что у каждого человека наверняка были безумно интересные периоды существования на этой Земле, и каждый человек может рассказать что-то совершенно уникальное и наверняка интересное для других.

Ведь не зря же Андрей Тарковский снимал автобиографический фильм. Не зря же снимал Феллини. Не зря же каждый художник пытается через живопись, через книгу, через фильм каким-то образом открыться, исповедально рассказать о своей судьбе, думая, что это интересно всем, поскольку это касается целого поколения.

Но только один человек может выразить какие-то проблемы и судьбу поколения. А другой – не очень. Один может рассказать, другой – написать. Я, наверное, взялась за сложное, потому что пытаюсь вам рассказать о своей жизни, ну не совсем о своей, я очень скромно к себе отношусь и не считаю, что моя судьба и моя биография так уж необходимы всем людям. Эта книга может быть необходима только как часть определенной эпохи, определенного поколения людей. И судьба подарила мне огромное счастье встречаться с очень интересными людьми, которые, мне казалось, и лучше меня, и интереснее меня, и значительнее меня, и талантливее меня. Поэтому мне всегда хочется о них рассказывать и не бояться восторгаться ими.

Так вот, дни рождения. Они были на гастролях, они были на съемках, они были просто у мамы дома, или в каком-то ресторане, или где-то еще. Один раз я устроила в день рождения концерт. А один раз ездила в круиз, и это было незабываемое путешествие по северным странам. Помню, были где-то в Рейкьявике, на этом большом, огромном, красивейшем острове, с невероятной совершенно архитектурой, удивительным ландшафтом, и мне казалось, что мы находились на другой планете. Потому что вокруг нет ни зелени, ничего. Какая-то черная земля, чем-то покрытая, я не поняла, мне по-научному долго объясняли, что это такое: то ли это бывшая лава, то ли что-то еще. Потом какое-то деревце стоит. Потом какой-то цветок цветет, потом какой-то валун лежит, что-то очень странное.

Вдруг подъезжаем к фантастическим водопадам. Всех туристов с корабля и нас, которые плыли радовать их концертами, поскольку я ехала, естественно, не за свой счет, а работая, – у меня было несколько выступлений на этом корабле. Но тем не менее я сочетала и отдых, и экскурсию, и работу. И мне было очень комфортно и очень радостно. Многие артисты так путешествуют и ездят, и это нормально, это хорошо.

Ходим мы, значит, мимо этих водопадов. Там нам все объясняют: название, что это такое, какая высота, как он образовался и как он там бьется о скалы. А потом пошли к другому водопаду, шел дождь, было очень холодно, поскольку северный остров, и нам говорят: «А этот водопад безымянный».

А в это время, естественно, весь корабль знал, что у меня день рождения, и с утра объявили, что будет вечер, и я знала, что готовили какой-то торт со свечами. Я все понимала – там такая традиция. На корабле всегда каждому пассажиру, путешествующему в день рождения, это вручают. Это красивая традиция.

И вдруг кто-то, какой-то замечательный энтузиаст с этого корабля, закричал: «Давайте ему дадим название!» Все сказали: «Давайте!» – «И как же назовем?» – «Ну как, конечно, он будет называться “Ирина” в честь Ирины Мирошниченко». Я так была счастлива, горда, подошла к этому водопаду, но его же не потрогаешь, это же летит огромная масса воды. А кто-то вдруг: «Давайте ее обмоем!» Я завизжала страшным образом, подумала: все, концерты кончились, все на свете кончится, потому что я ненавижу холодную воду, боюсь ее до смерти, и я знаю, что тут же простужусь и весь набор болезней, который существует, связанный с охлаждением, как раз придет ко мне. Я закричала: «Умоляю, нет! Мне перед вами еще выступать! Иначе все!» Тогда как-то они сжалились.

Я только подошла, чуть-чуть побрызгалась и испытала непередаваемое чувство собственности и невероятной радости, потому что я безумно люблю природу и у меня какие-то свои взаимоотношения с деревьями, с цветами, с птицами, со всем, что вокруг. Я разговариваю, мне нравится общаться с ними, потому что мне кажется, что они живые. Все, что вокруг нас, все живое, то расцветает, то умирает, то рождается, то возрождается вновь и так далее, и так далее.

И этот водопад мне показался живым, мощным, красивым, таким большим и мужским, ну просто такой свирепый роскошный мужчина, который был в облике этого водопада.

Так что вот такой был у меня подарок в жизни. Незабываемый, причем.

А в этом году, 2008-м, мне захотелось устроить день рождения именно здесь, на этой дачке. Маленькой, уютной, очень скромной и очень для меня дорогой. У меня никогда не было дачи. Более того, я всегда ненавидела дачи, просто как данность. Когда я приезжала в Подмосковье и торчали эти зеленые перекошенные заборы, сараи, такое ощущение было, что это какая-то жуткая разруха, и все как шальные сидят в этих огородах, сажают лук-морковку. Я думала: «Провались пропадом, мне ничего не надо! Никакого лука, никакой морковки, никакой зелени. Лучше пойду на рынок, лучше куплю меньше, а лучше вообще ничего не куплю. Сварю гречневую кашу». К тому же комарье! И вообще мне все не нравилось.

Я всегда шутила и подтрунивала над моей подругой, очаровательной, изумительной, о ней будет особый рассказ, уникальной совершенно женщиной, это Татьяна Сергеевна Семенова – архитектор, профессор, сейчас она руководит огромной организацией под названием «Центр цвета». Она дает цвет всем домам города Москвы, мне кажется, работает круглосуточно. Добрейший, интеллигентнейший, талантливейший и любимейший человек.

Она всю жизнь живет в своей Загорянке. И восторгается. И каждый день едет оттуда на работу и обратно с Кузнецкого Моста. Я говорю: «Господи, зачем ты это делаешь? Ну неужели нельзя жить в Москве? Как ты это выдерживаешь? Весь этот твой ночной свежий воздух не стоит того, чтобы каждый день так ездить». У нас вечные с ней были споры. Она мне: «Как ты не понимаешь, это такая красота! У меня здесь розы…» Я, скажу честно, не понимала, мне все это не нравилось, мне хотелось только в Москву, на свою Тверскую, где шесть полос в одну сторону, шесть полос в другую. Машины летят. Витрины светятся. Реклама светится. Все гудит-шумит – и мне от этого всего хорошо!

И вот как-то 15 лет назад иду я по Дому кино, навстречу бежит замечательный человек, для меня просто бесценный, – Кушлянский, который тогда был директором Дома кино, и говорит: «Ира, мама жива?» – «Жива». – «А где ты лето будешь проводить? У тебя дача есть?» – «Нет. Никогда не было. И не будет». Он мне: «Значит, так. Маме нужен воздух?» – «Нужен». – «Тогда пиши срочно заявление. У нас в Опалихе Общество инвалидов. На часть по квоте полагается несколько дач. Довольно дешево, со скидкой, на лето возьмешь летнюю дачку».

Я тут же написала это заявление, мама была уже в это время инвалидом. Я еще, к счастью, нет. А теперь, увы, да. Мы приехали с Танюшкой в этот поселочек выбирать дачку. Надо сказать, что все они драные, старые, мне казалось, что их никто никогда не ремонтировал, горячей воды нет. И вдруг я вижу, одна стоит с краю, и возле нее – огромное дерево. Потрясающей красоты! А позади него – другое. Как же хорошо!

Старый сарай, более-менее так внутри приличненько. Ну, думаю, я все переделаю. Потому что я ужасный созидатель. Не могу отдыхать, мне надо все время что-то делать. И все время что-то совершенствовать и все время что-то преобразовывать. Вот такой характер. Увы. А может быть, к счастью.

Конечно, я эту дачку оформляю. Перевожу маму, с тюками, с собакой, с кошкой, со всем барахлом. Сзади дачи – малина, трава по пояс, какой-то кустарник, крапива. Пройти просто невозможно. А дальше там еще целый кусок территории, на который я никогда не ходила, потому что мне казалось, что там змеи ползают. А я безумно боюсь высокой травы. Мне кажется, что там что-то живет и сейчас укусит.

В первый же сезон я начала клеить обои, купила какую-то ванну маленькую, потому что там большая не влезет. Привезли ванну на старом «жигуленке» красного цвета. Поставили прямо на машину. Зрелище было то еще! На этой же машине привезли огромное количество всякой строительной утвари. Поскольку брать рабочих возможности не было, я попросила Танечку, и все возил ее муж, Лев Леонтьевич, с сынишкой, который теперь уже прекрасный архитектор. А тогда он тут вбивал пробки для того, чтобы повесить шторы.

Еще я привезла горы ситца. Актеры обычно выступают за оплату, но иногда по-другому. Например, меня однажды пригласили в город Иваново на какой-то праздник, но у них не было денег. Они позвонили: «Вы знаете, у нас нет гонорара. Но зато мы можем предложить вам продукцию». – «А что?» – «Ситцы». Ну, я посмеялась, ладно, мол. Понятно, что им очень хотелось, чтобы я приехала. И мне самой было безумно интересно, потому что я никогда не была в Иванове. Это город невест, и комбинат там замечательный.

Я с удовольствием поехала и с радостью выступила, а потом мне надавали каких-то огромных кульков здоровых. Рулоны! На выбор. Подвели: «смотрите». И тут я увидела такое чудо! То нежно-сиреневый, то какая-то бязь светло-розовая, то в цветочек. Это были советские времена. Ничего в магазинах, ситцы, правда, были, но такой расцветки я не видела. Вдруг вижу – коричневая ткань в белый цветочек. Ну просто абсолютно западного образца расцветка.

В общем, надавали мне эти рулоны. Я их привезла, засунула куда-то на антресоли. Они несколько лет лежали. Естественно, ничего из них не шила, руки не доходили. Так они лежали несколько лет. Вот до того момента, как я въехала в эту дачу.

Попросила приятельницу. Она приехала со швейной машиной. И мы начали из этих рулонов творить чудеса! Я сама, поскольку умела шить с детства, шила какие-то шторы с оборочками, строчили какое-то постельное белье, поставили огромную тахту на веранду, где лежала масса подушек, и все с оборочками. В общем, я из этой дачки совдеповской, такой затрапезной, сделала абсолютную игрушку. Она стала очаровательной, ситцевой крошечной дачкой, в которой жила моя мама. А я привозила гору продуктов и опять уезжала. В общем, была налетом-пролетом.

Так как-то появилась в моей судьбе эта дачка. Более того, тут же осенью я, которая к земле, сельскому хозяйству и загородной жизни не имела никакого отношения, сказала Марье Николаевне – коменданту: «Как хочется жасмина!» Она сразу: «Найдем. Пойдем, Ирина Петровна».

Нашли мы дачу, все в зарослях жасмина. «Давайте будем откапывать». Короче, сперли мы, мягко выражаясь, этот жасмин. Там стояло штук пять кустов. Стало на один куст меньше. Приволокли и посадили. Вот он перед моими глазами. Огромный стал.

Дальше: «А здесь нет ни одной елочки». – «Пошли, Ирина Петровна, рядом лес». И точно так же она выкопала мне три маленькие елочки.

Под этим жасмином я ставила стол, и мы с мамой пили кофе. О чем-то мечтали. Потом я быстренько вскакивала, улетала на своем «мерседесе» в Москву. Практически никогда и не жила.

А позже случились в моей жизни другие события: я очень долго болела, лежала в больнице, и так случилось, что сама стала инвалидом, и уже эта дача полагалась мне.

Однажды, еще мама была жива, я лежала в больнице. Мне было очень худо. До такой степени, что просто не хотелось жить. Никаких перспектив. Ощущение абсолютной бессмысленности, мучительной болезни, из которой я никак не могла выбраться и понимала, что не выберусь никогда, ужасное одиночество, при том, что еще у меня была жива мама. И, конечно, меня «держала» только она, потому что о ней мне надо было заботиться. Я понимала, что, кроме меня, никто этого не сделает. Так оно и случилось.

Ночью я совершенно не спала, а накануне мне врач сказал: «Вы знаете, вам может помочь свежий воздух, вам необходим кислород для ваших сосудов, для головы, вы подумайте, неужели не можете в какой-то санаторий поехать?» Четыре утра. Не сплю. Думаю: какой санаторий? У меня мама. Мне нужно каждый день ее кормить. Готовить, возить в термосах еду.

А один раз было просто некому. Я позвонила в театр: «Девочки, ну кто-нибудь!» – «Сейчас узнаем, Ирина Петровна, сейчас». В результате, собрались две милые женщины – из музея и из бухгалтерии: «Ну, конечно, отвезем». И повезли маме еду.

Поэтому, какой санаторий?! Дома – кот и собака, которая потеряла все свое здоровье и ослепла, а потом от сердца совсем недавно умерла. Потому что, когда меня увезли в больницу, она всю ночь выла, лежа под дверью, и абсолютно была потерянная, вот уж поистине, кто любит так беззаветно и считает, что каждый твой уход – навсегда. Два месяца она мучилась. Естественно, когда меня не было, за ней ухаживали, кормили, но тем не менее было видно, что она просто страдает.

И вот, лежа так ночью, находясь не в самом лучшем расположении духа, я думала: «Господи, что же мне делать? Что же мне придумать?» И тут вдруг приходит в голову совершенно замечательная мысль: «Ира, а если все-таки с этого клочка земли все скосить, проложить дорожки, сделать ремонт». Там нужно было сделать окна, потому что было очень холодно – щели в палец. Мама любила свежий воздух, а я ненавижу его, мне всегда холодно. Тогда пошли первые евроокна, что, если заказать их? И ходить, и дышать, никто тебя не увидит, если сделать забор. Нужно этот кусочек земли превратить в свой санаторий. И попробовать себя привести в порядок.

«Так, значит, нужны деньги. Что, если взять какой-то кредит? Тебе должны за рекламу “Кальций D-3 Никомед”. А если попросить у них вперед немножко денег, чтобы как-то начать?»

И все мысли вдруг позитивные-позитивные. Я тут же пытаюсь встать, хотя встать не могу – у меня сломаны позвонки, я лежу на доске. Думаю, дай-ка я все-таки нарисую. Зажигаю свет, что-то нахожу, и то ли на газете, то ли на меню из столовой начинаю рисовать. И у меня вырисовывается все то, что сейчас есть. Как я могу преобразить мой крошечный участок и сделать его пригодным для жизни. Конечно, коварная мысль в голове возникает: сейчас это все сделаешь, а вдруг отнимут? Потому что это же не мое, я беру в аренду. Потом думаю – нет, не может быть, отгоняю эту плохую мысль и понимаю, что (эврика!) это мое спасение.

С той поры я для себя кардинально решила, что с 4 до 5 утра рождаются, наверное, самые интересные мысли. И надо прислушиваться к своей интуиции. И надо эту интуицию в себе развивать и не бояться ее.

Масса интересного было во время этого созидания. Поначалу очень трудно с транспортом было, вот эти плитки, которые нужно класть на дорожки, мне только часть привезли. Потом работала тут у меня замечательная бригада, двое русских, один – то ли таджик, то ли узбек, словом, восточный мальчик. Его звали Махмуд.

Тут же мне вспомнился фильм «Миссия в Кабуле», поскольку довольно долго снимали в Афганистане. Этот Махмуд мне напоминал одного очень приятного афганского парнишку, который, пока мы были там, все время приходил на съемку. И стоял с такими черными, красивыми, масляными глазами, все время смотрел, ему было все интересно.

А Махмуду лет 16–17 было, может, 18, не знаю, и нанялся он в эту строительную команду. Худой, как палка. И такой тощий-тощий. Я спрашиваю: «Ты вообще ел что-нибудь?» Он говорит: «Да, я чай пил». Ну, думаю, дело плохо. И, конечно, тут же сварила огромную бадью.

У меня есть целый рассказ по этому поводу, поскольку за все свои строительные эпопеи я поняла, что рабочих, которые приходят к тебе, обязательно надо кормить. Обязательно! Даже сейчас, когда все можно купить и у них есть возможность. Мне кажется, когда они приходят и съедают домашнюю еду здесь, они себя лучше чувствуют и морально и физически.

Так вот, как только он навернул большую тарелку замечательного борща с мясом и со сметаной, потом еще второе и выпил кофе, смотрю, ходит прямее, не качаясь, и как-то стал больше поднимать этих плиток. А через неделю он у меня был просто красавчиком. То, что нужно.

И вот он вдруг: «Ирина Петровна, больше плиток нету». А что делать? Останавливать работу ведь нельзя. Я сажусь в «мерседес» и еду на строительный какой-то рыночек, где нужно эти плитки брать, такого же цвета, такой же формы. «Есть. Но машины нету». – «Сколько ждать?» – «До завтра». А завтра уже у меня Махмуд уйдет. «Нет, нужно сегодня. Давайте погрузим в “мерседес”». Как-то я с легкостью это сказала.

Смотрю, ребята – бум! – мне в багажник это все. У моего бедного «мерседеса» попка повисла, и бедные мои амортизаторы навсегда кончились. И тут начинаю думать: «Ира, ну где же твои мозги? Ты знаешь, сколько стоят амортизаторы в этом “мерседесе”? Сколько стоит заказать грузовик и привезти эту дурь к себе на дачу? Ну раз в десять меньше, если не в сто!»

Но выхода нет, надо везти, иначе Махмуд уйдет. Вот я, значит, еду, мне этот багажник так – бум-бум-бум – о колеса. А я уговариваю: «Миленький, ну выдержи, ну, пожалуйста». Короче, подвезла я весь этот кошмар. Выгрузили. «Мерседес» мой – все-таки классная машина! – поднялся так, встрепенулся и вроде ничего. И вроде как-то ездит.

Так что эти дорожки выложенные стоят и труда и энтузиазма и, конечно, денег. Но тем не менее, встречая здесь свой день рождения, я хожу по ним с каким-то огромным теплым чувством. Я начинаю понимать дачников, которые всю жизнь, наверное, вкладывают кто в дорожку, кто в растения самое главное – свой труд и свою любовь. И вдруг ловлю себя на том, что мне здесь все дорого. Потому что вот под этим кустом я вижу стол и кресло, в котором сидит моя мама. А вон там – качалку, на которой она раскачивалась.

Я вижу, как в прошлом году, когда у меня был юбилей, здесь собралось человек 25, и в этой крошечной совершенно дачке мы все не помещались. Сидели кто как, и на коленках друг у друга. А вот здесь стоял тряпочный вигвам, на улице шел проливной дождь, и все были по колено в воде, потому что вигвам защищал только сверху, а вода все прибывала. Но все как-то выпивали-закусывали, всем было весело и очень хорошо. И я после того случая подумала, что надо вместо тряпочного сделать деревянный такой же вигвам.

Мы со Славой стали придумывать верандочку, смешную такую. Слава – Данила-мастер, как мы все его называем, и большой друг, потому что человек, который помогает, человек, который что-то делает. Да, конечно, он делает за деньги, но он вкладывает столько любви, таланта и человеческого какого-то тепла, что это порой бывает бесценно. Так вот, верандочку эту мы стали выстраивать по моему вкусу, нарисовали. И он сам ее тихо, красиво сколотил. Такая красота получилась!

А как-то звонит мне замечательная программа Российского телевидения «Субботник»: «Ирина Петровна, можно к вам приехать на съемки?» – «А в чем там суть?» – «А если у вас есть какая-то комнатка, мы вам можем ее переделать, перестроить и как бы подарок будет». Я говорю: «Нет, в Москве комнатку уже не надо. А вот у меня есть абсолютно пустая верандочка, может, вы там что-нибудь сделаете?» – «Давайте!»

Они приезжают. Чудная команда телевизионная! Замечательные люди, не могу другого слова сказать. Они посмотрели и: «Ой, как симпатично, все чистенько, беленько, пусто, а что бы вам сюда хотелось?» Я говорю, что с детства мечтала о двух вещах, вернее, о трех. Что у меня обязательно будет большая-большая комната, 21 метр, потому что в моем детском сознании больше, чем 21 метр, не предполагалось. К тому же, такая комната была у моей тетушки, тети Жени, и мне она казалась огромной залой. И там обязательно должна стоять напольная ваза с цветами.

Первое и второе в моей жизни есть. А третья мечта – из сказок, которые я всегда читала в детстве, там был «очаг» – «камин», из этого камина вылезала фея в «Синей птице», где я всю жизнь играла. Из камина выходил огонь. Он был живой, он танцевал. Потом обратно прятался. В общем, «очаг» для меня всегда был чем-то невероятно притягательным, но я понимала, что у меня его никогда не будет, потому что в квартире в центре Москвы камин невозможно иметь, в этом маленьком, крошечном домике – тоже, потому что он весь деревянный.

И что вы думаете, эта прекрасная команда исполнила мою мечту! Это такая замечательная печь, достаточно скромная, железная, и не страшно с точки зрения пожара, но в ней можно видеть огонь. Они мне сделали это чудо, привезли, показали и, соответственно, подарили. В кадре я обомлела. Чуть не разревелась от радости, потому что не могу сказать, чтобы мне часто что-то дарили. Незнакомые люди дарили, конечно, какие-то вещи, но чаще всего свою любовь, свою привязанность, свой зрительский восторг, хотя у меня очень много сувениров от моих поклонников, от моих поклонниц. Вот на этот день рождения, например, получила совершенно изумительный подарок, и каждый раз получаю какую-нибудь игрушку или что-то еще оригинальное, замечательные стихи. Но чтобы печку – такого еще не было. И вдруг телевидение это сделало. Это было так трогательно и красиво.

И сейчас, уже через год, когда пришли на день рождения мои друзья, знакомые, коллеги и вошли в эту скромную беленькую чудную беседку закрытую, мы зажгли огонь, и было ощущение невероятного какого-то счастья. Потому что счастье – оно зиждется на твоих эмоциональных ощущениях. Это очень краткий миг, который посещает людей только в самые яркие минуты их жизни. И уметь радоваться даже крошечному чему-то, от чего у тебя тепло на сердце, – это и есть счастье.

Я уже писала, но скажу еще раз. Когда я только начинала и понимала, что в мою жизнь вошло кино, то невольно было ощущение, что вот-вот откроется какая-то другая потрясающая, красивая жизнь звездная. То, о чем мечтают все девчонки, и я в том числе, думая, что вот наконец начнутся главные роли, и я могу выиграть какой-то приз, меня увидит не только вся наша страна – тогда это была огромная страна – Советский Союз, – о боже, меня может увидеть весь мир! Все оценят мою работу. Короче, амбиции, надежды, наверное, тщеславие – все то, что свойственно нашей профессии, профессии актрисы.

Это естественное желание славы, желание популярности. Это все то, что сопутствует этой профессии и то, к чему вроде бы стремятся, но, знаете, здесь есть одна хрупкая грань, как часто бывает в жизни, – цель, средства, методы, достижение этой цели, умение оставаться в ладу со своей совестью, не идти на компромисс или идти, раскаиваться потом или мучиться оттого, что ты не пошел на этот компромисс, а, может быть, надо было пойти. Это все то, что испытывает каждый человек в своем деле, и, естественно, испытывала я.

Всегда казалось, вот если у тебя будет муж, кинорежиссер известный, то он из тебя сделает суперзвезду. Об этом мечтают все вроде бы актрисы. Потому что есть прекрасные примеры: Любовь Орлова и Александров, Ладынина – Пырьев, Белохвостикова – Наумов. На Западе – это, естественно, Джульетта Мазина – Феллини, Антониони – Моника Вити, ну и так далее, можно приводить массу примеров.

Но здесь есть одно небольшое «но». Эти пары, эти браки прежде всего зиждились на любви, в этих парах, я уверена, никогда не было расчета. В этих парах наверняка были страсть, влюбленность, желание творить вместе, в плане созидать вместе, желание быть на съемочной площадке вместе и жить вместе. Поэтому эти браки столь долговечны, столь прекрасны, и, как мне кажется, столь плодотворны и с творческой точки зрения.

Часто актриса, у которой что-то не получается, думает с завистью, что вот если мне такое, то, может, у меня бы все получилось даже лучше, чем у них. Скажу вам сразу, никогда этой глупостью не была больна. Никогда не заблуждалась на этот счет и никогда к этому не стремилась. Более того, у меня был первый муж, уже потом знаменитый драматург, Михаил Шатров. Никогда ни ему в голову, ни мне не приходило, чтобы он для меня написал пьесу, а я бы сыграла на сцене Художественного театра в его премьере. В прекрасном фильме «Шестое июля», по его пьесе, где была изумительная роль Спиридоновой, блестяще сыграла Алла Демидова, и нам с ним не приходило в голову, что нужно использовать свое семейное положение, чтобы мне это сыграть. Мне казалось, что это неприлично. И, более того, я прекрасно понимала, что Демидова сыграла лучше меня и больше подходила. И она была та самая Спиридонова.

В нашем театре тогда ставил этот спектакль Варпаховский – изумительный режиссер. Он предложил, я уверена, но, думаю, получил сразу же ответ: «Ире тут делать абсолютно нечего». Играла блестяще Любовь Пушкарева роль Спиридоновой. И этот спектакль шел многие годы. Через много лет, когда я была уже ведущей актрисой театра, все-таки так получилось, что я сыграла в этом спектакле Спиридонову, когда заболела актриса, я выручила, но в то время я уже не была женой Шатрова, у него уже была своя семейная жизнь, а у меня – своя.

То есть никогда я не думала, что если кто-то будет, он для меня что-то сделает. Я всего хотела добиться сама. И, по большому счету, так и получилось. Насколько сумела добиться, это уже второй момент, это будут оценивать уже время и люди. Но тем не менее – это мои усилия, это мои ошибки, мои компромиссы, но уже другого порядка – с моей творческой совестью. Может быть, я что-то отклоняла, что не надо было, или, наоборот, за что-то не то хваталась. Может быть, я что-то сыграла некачественно, а что-то, наоборот, очень хорошо, что останется в истории и театра и кино. Но тем не менее это была МОЯ звездная дорожка. И она шла не только по Москве, потому что в Сан-Себастьяне был приз за фильм «Дядя Ваня» Андрея Кончаловского. В Локарно был приз за фильм «Пришел солдат с фронта», где у меня главная женская роль. За фильм «Единственная дорога», который снимался в Югославии, был приз на фестивале в Белграде и в Германии. На 8-м Московском международном кинофестивале – первый приз за фильм «Это сладкое слово Свобода».

Были еще какие-то, о которых я даже не знала, но на некоторые фестивали я приезжала. Я представляла страну в разные периоды ее жизни. Всегда хотела, пыталась и была звездой советского кинематографа. Позже – России. И всегда я выходила на сцены, как мне казалось, достойно, красиво, пытаясь представлять нашу советскую, русскую женщину, достаточно цивилизованную, образованную и умеющую вести себя.

У меня масса разных историй, веселых, смешных, грустных. Разные были кинофестивали и разные ситуации, с которыми я сталкивалась. Первое, что мне, конечно, вспоминается, это фантастическая поездка в страну под названием Чили, где я снималась в фильме «Это сладкое слово Свобода» у режиссера Витаутаса Жалакявичуса. Он сначала не очень хотел меня брать на эту роль. Потому что видел и знал меня по двум фильмам – «Дядя Ваня» и «Пришел солдат с фронта». Где я – русская женщина. В «Пришел солдат с фронта» – простая крестьянка, а в «Дяде Ване» – Елена Андреевна, вся белая, очень мягкая, пастельная, страсти которой бушуют где-то внутри, и все такое изысканное, и все русское. Ничего общего с открытым темпераментом революционерки Марии из Латинской Америки, со страстью, риском, страданиями, яркостью – все другое. Он не представлял, что я могу быть такой.

Наконец завершились кинопробы, он меня увидел на съемочной площадке, почувствовал, понял, что я это хочу и могу сыграть, и мы пустились в плавание. В плавание с этой ролью. Очень интересно работалось. Трудно, талантливо, интересно. Он, конечно, прекрасный режиссер, который импровизировал мгновенно, который не терпел никаких догм, стереотипов, абсолютно был уникален, индивидуален во всем. Очень нервный, очень импульсивный, очень даже порой злой, с ним было страшно и трудно, потому что он требовал то, что ему мучительно хотелось передать через эту картину, – удивительную любовь к Латинской Америке.

Почему-то он много раз говорил, что Чили и вообще Латинская Америка – это его вторая любовь. Сначала я воспринимала это как шутку, потом поняла, что это действительно так. Странно, он родился в Литве, в северной стране, но с каким-то мощным, прямо-таки латиноамериканским темпераментом. Очень страстный, очень гневный, очень сильный, очень нервный, буйный, с какой-то огромной удалью. И он был, конечно, царь и бог на площадке. Который приходил раньше всех, где бы это ни было.

Он все время ходил, все время писал, переписывал, переделывал, у него всегда были карандаш или ручка и блокнот. Фантазировал, придумывал, исходя из ситуации сегодняшнего дня, из своего настроения, из актеров, которые на площадке, из цвета солнца, из цвета неба. Менялись костюмы, менялся диалог. Практически от сценария оставался только остов, он покрывался какими-то новыми красками, какими-то радужными цветами.

Мы прилетели в Сантьяго, и я себя там ощущала уже латиноамериканкой. Надо сказать, что из меня ее долго делали. На «Мосфильме» пытались найти цвет волос. А представьте себе, до этого я снималась в «Пришел солдат с фронта», они у меня были белокурые, выбеленные, такие, как сейчас, и в «Дяде Ване» они были почти бело-серые какие-то, серебряные. И надо их сделать сразу черными. И учтите, что это все-таки 72–73-й годы. Красок в Москве не так чтобы много. Все надо было доставать непонятно где. Короче, на «Мосфильме» что-то такое придумали, нашли – написано «черный». Красят-красят-красят. Он у меня – рыже-коричневый.

Оператор Володя Нахабцев, прелестный, тогда совсем молодой, начинающий, крутился возле камеры, смотрит и говорит: «Нет, Ириша, все рыжее». Смотрит на пленку, а еще пленка в рыжину (тогда был не Кодак, а «наша» – рыжело все, даже цвет лица). Какая там латиноамериканка! Надо шить парик. «Парик – ужасно», – сказал Жалакявичус. Ну хотя бы на первые дни, чтобы хоть первую сцену снять где-то вдалеке. Сделали сине-черный парик, из того, что было. И я в этом парике была один или два съемочных дня. А дальше он говорит: «Как хотите, делайте черными волосы!»

Ну поскольку сказал – все навытяжку, и Ира в том числе, то бишь я. Приезжаю однажды на «Мосфильм», подписала договор, мы уже начинаем сниматься, костюмы шьются. Я вхожу, стоит гример с трагическим видом. «У тебя кто-то помер?» Она говорит: «Да нет, все живы». – «Но тогда отчего такой вид?» – «Боюсь, как ты отреагируешь и что вообще будет». Я говорю: «А что?» – «Мне приказано тебя красить!» – «Ну и что такого страшного? Будешь красить». – «Но ты не представляешь, чем!» – «Чем?» – «“Урзолом”!» – «А что такое “Урзол”?» – «Это не краска, это что-то техническое. А если ты станешь лысой?» Я задумалась. Перспектива стать лысой, конечно, меня не очень вдохновляла. Она говорит: «Ну, я не знаю, что еще придумать. Ну потихонечку, давай с краев начнем». – «Давай».

Конечно, авантюристки жуткие. Надо сказать, что эта гадость воняла на всю гримерную «Мосфильма» так, что находиться было нельзя. Я, несчастная, сижу, с ужасом смотрю в зеркало и думаю: «Сейчас будут опадать». Но как-то, слава тебе Господи, опадать они не стали, зато стали чернеть на наших глазах. Мало, что чернеть – синеть! Я говорю: «Слушай, ты видишь, что они какие-то синие». Она говорит: «Очень хорошо! На экране будет то, что нужно!» В общем, где-то кусок коричневого торчал, где-то черного, где-то абсолютно синюшного – ужас!

Когда мне это все смыли, я посмотрела на себя в зеркало – ну ведьма! Другого слова не могу подобрать. Когда я читала в детстве сказки, именно так представляла себе ведьм. При этом стало так: глаз нету, они сделались абсолютно светлые на этом фоне, лицо какое-то беломраморное, ни кровинки. Брови, которые, как мне казалось, у меня очень яркие, темные, тоже стали почти не видны.

Вошли Желакявичус с Нахабцевым. Я вжалась в кресло и думаю: «Ну все, сейчас вообще скажут – она сниматься не будет!» И тогда я поняла: все, я – несчастный человек, потому что этот кошмар уже не смыть никогда! Это должно только отрастать.

Нахабцев воскликнул, видя ужас на моем лице: «Изумительно! Наконец они не будут красными! Это цвет, который нам подходит». Жалакявичус посмотрел на меня очень пристально, куда-то внутрь: «Да. Не очень с Латинской Америкой, но что-то в этом есть. Надо сделать темный грим. Можно вас посмотреть поближе?» И подошел близко-близко. И вдруг я увидела, что у него какие-то очень сияющие глаза. С каким-то очень странным блеском. Он вглядывался в меня долго-долго: «Вы знаете, у вас на этом черном фоне стали желтые глаза. В этом что-то есть. Володь, надо будет как-то подсветить. В этом что-то есть. Обычно латиноамериканцы с карими или черными, а тут желтые. Может, Мария такая и должна быть? Интересно». И ушел.

После этого мы должны были лететь в Чили. Летим туда, прилетаем в Сантьяго, нас встречает кто-то из посольства и говорит: «Слушайте, как вы вообще сюда вылетели, кто вас отпустил? Какие съемки? Тут такое творится! Одни демонстрации! Мы ничего вам гарантировать не можем! Лучше летите обратно сразу же». Но тут уж, конечно, вся съемочная группа восстала – летели часов 16, на другой конец Земли, климат другой, дышать нечем, трудно, тяжело, и еще нам говорят «зачем вы прилетели, улетайте обратно».

Еще там жив был Альенде. Мы едем и видим – какие-то группы идут по улицам, с флагами, с лозунгами, всюду репродукторы и оттуда какие-то испанские речи. Нам говорят: «Это Альенде выступает на площади около дворца». Едем дальше и слышим – уже какая-то другая речь. Это выступает оппонент, не помню, кто. Тут другая демонстрация. Едем дальше – перекрыто движение, везде полиция, шум, крики. Оказалось, сошлись одни демонстранты с другими – потасовка, слезоточивый газ. Поехали в объезд.

Короче, когда мы доехали до гостиницы, у меня было ощущение беды и кошмара. Я подумала: «Господи! Куда мы прилетели? Зачем? Я хочу домой. Мне страшно. Я не хочу ни эту съемку, ни эту Марию, вообще ничего». Должна вам сказать, что я безумно боюсь толпы. Еще с тех пор, когда хоронили Сталина, и я испугалась толпы людей, идущих по улице Горького вниз к Колонному залу, и в переулке Малого Гнездниковского, куда мама меня тащила, чтобы пролезть под огромными грузовиками и влиться в общую толпу. Я жутко боялась и не пошла. Может, это спасло нам с мамой жизнь, потому что позже, когда вся толпа стала поворачивать на Столешников, чтобы влиться в толпу, идущую по Пушкинской улице к Колонному залу, была жуткая давка у Моссовета и перетоптали огромное количество людей!

Так и тут. У меня невероятный страх был. Боже мой, это ужасно. В номере со мной оставалась очень спокойная женщина-гример. Она говорит: «Да не бойтесь, Ирочка, ну что вы, все будет хорошо». Мы там переночевали, а утром вдруг солнце. Первый съемочный день. Мне надо было проехать на машине – как бы на свидание к моему мужу Панчо (его играл Адомайтис), который был в тюрьме.

Я выхожу на улицу вместе со всей съемочной группой, и нам говорят, что никто помогать не будет, у посольства нет денег, чтобы обеспечить нам полицейский патруль, и вообще – им не до нас. Будем снимать документально. То есть так, как есть, камера будет стоять в машине. «Ира, вы – за руль». Я умела водить, у меня были международные права, но у меня в то время был «Москвич-426» с ручным переключением скоростей. Автомат-машину я еще не испробовала. Тем более, мне дали машину какого-то сотрудника посольства, новую, шикарную, западную, и надо было выехать на центральную улицу. На другой машине – оператор с камерой. Никакой тут тебе милиции-полиции, которая перекрывает движение и создает условия, нет, нужно просто влиться в общий поток.

Я села. Должна сказать, рискованное занятие, поскольку улицы чужие, страна чужая, машина чужая. Да еще при этом вести диалог, играть состояние, в котором находилась моя Мария. И вместе с этим отдавать себе отчет, где я и как.

В общем, это было довольно сложно. Но я это сделала. Я справилась с этим, и в этот же день нужно было уехать в другой город, на море, где мы снимали несколько сцен и один мой проход, который остался у меня в памяти. При пересмотре фильма я всегда ждала именно этого прохода. Потому что он был незабываем по ощущению. Наверное, уже по ощущению Марии, которая любила и которая была счастлива от любви, она шла после свидания со своим мужем и понимала, что все у них будет хорошо, что он вернется и что он любит ее.

Она должна пройти по улочке, которая с горы ступеньками спускается. Среди маленьких магазинчиков этого города чилийского. Одета была в пончо сине-зеленое, я его купила в первый же день, это пончо, – так оно мне понравилось. Синяя кофта, черные волосы, желтые глаза, брюки, какая-то сумка-размахайка полосатая, латиноамериканская, чилийская настоящая.

И вот я иду и в душе обязательно звучит музыка. Идет моя Мария, влюбленная, счастливая, красивая, и, наверное, в этот момент шла моя Ирина, то бишь я, тоже влюбленная на этот момент, тоже в принципе красивая, и тоже в тот миг счастливая.

Эта сцена была снята. И мы должны были возвращаться в Сантьяго. Мы ехали на больших машинах, то ли «форды», то ли «шевроле», вообще в Латинской Америке очень большие машины, особенно после «Москвича», и с той минуты мне очень хотелось, чтобы у меня была большая машина, потом судьба такой шанс мне дала – у меня была машина американская. Сзади нас ехал микроавтобус со всей съемочной группой, мы мчались по огромному шоссе в несколько рядов, справа и слева желтая и выжженная – не пустыня – а, наверное, саванна, что ли, по которой летели черные кони. Я никогда этого не забуду – солнце и эти черные кони летят, может быть, они были темно-коричневые, но под этим солнцем казались абсолютно черными. Целый табун.

Мы проезжали мимо горы, которая рассечена для этого шоссе, и она была рыжая-рыжая, камни рыжие с какими-то полосками. Больше нигде в мире я такой природы не видела. Это было так красиво, так незабываемо, что в этот миг мне вдруг очень захотелось проехать с севера Америки, через всю нее, потом перебраться через океан вниз, и так же – через всю Латинскую Америку, и чтобы самой за рулем. Об этом я стала мечтать. Конечно, это не осуществилось. Но я счастлива, что сейчас смогли проехать так через всю Америку хотя бы двое – Познер и Ваня Ургант, и показать нам ее. Я смотрела с завистью и в то же время с невероятной гордостью, потому что когда я об этом мечтала, то прекрасно понимала, что это никогда не осуществится, – в те годы это было невозможно. Теперь я уже не смогу этого сделать, но очень рада, что смог кто-то другой.

А в Сантьяго нас встретил наш посольский товарищ и говорит: «Немедленно в Москву, собирайте вещи». И я вдруг вижу – у нашего отеля идут толпы людей, и женщины почему-то в бигудях, вообще, надо сказать, в Латинской Америке женщины любят ходить в бигудях, каких-то шапочках или косынках, не стесняясь этого. И я переняла у них эту привычку – теперь так же езжу на съемки. Так намного удобнее, чтобы не сидеть часами с феном, не вытягивать и не высушивать волосы, я все это делаю заранее дома, потом накручиваю бигуди, чтобы волосы держали нужную форму, надеваю косынку, уже в гриме, приезжаю, только снимаю, тряхану, и все – прическа есть. Так вот бегут эти женщины в бигудях с кастрюлями, сковородками, с железными ложками. Что-то скандируют и бьют по этим кастрюлям. После этого у нас в газетах писали: «Кастрюльные демонстрации в Латинской Америке». У них такой стиль, такая манера. Они кричали-кричали-кричали.

Мы стали быстро, нервничая, с невероятной скоростью, собирать вещи, чтобы успеть. Прыгнули в машину, нас привезли в аэропорт. Тут уже стоял самолет. Все наши советские туристы, дипломаты – все с котомками, с сумками – невероятное количество вещей. Я понимала, что бегут. Это ощущение побега из страны было жутким. Сразу вспомнился фильм «Бег», где убегала наша интеллигенция, и вообще наши русские, от революции, на корабль. Вы помните эту сцену, эту картину? Это было очень давно. А тут вдруг в реальности. И я сама со всей нашей группой и с огромным количеством русских, советских людей запихиваюсь в этот самолет гигантский, который наконец взмывает вверх, и мы летим.

Посадка была на Кубе, куда позже я прилетела одна уже на премьеру этого фильма. На Кубе мы были буквально час. Ужасный климат! Вышли, и я чувствую – мне плохо с сердцем. Дышать нечем, мокро. Не хватает кислорода. Такое ощущение, что у тебя перекрыло все горло. Влажный, совершенно другой воздух. Я подошла в аэропорту к нашему «Аэрофлоту», говорю: «Мне плохо». Померили давление – 80 на 40. Мне вкололи какой-то жуткий кордиамин. «Это нормально, выпейте кофе. Нет, от кофе у вас будет сердцебиение. Давайте лучше кордиамин. Здесь надо адаптироваться».

Я ждала, сидя в медчасти, где был кондиционер, когда же пройдет этот час. И подгоняла эту жизнь и этот час, чтобы снова прыгнуть в самолет и скорее полететь в Москву, туда, где нормальный, человеческий климат. У меня потом часто так в жизни бывало: когда плохо в другом городе, в другой стране, я считаю минуты до того момента, когда смогу наконец сесть в самолет и лететь в наше Шереметьево. Такая тяга к дому, такая тяга и любовь к моему городу – Москве.

Когда час прошел, я одной из первых вошла в самолет.

Буквально через три-четыре дня, уже в Москве, мы узнали о перевороте в Чили. Пошли танки. Был убит Альенде. И началась у них совершенно другая жизнь с Пиночетом.

Мы видели документальные фильмы – ужас, пытки, расстрелы ни в чем неповинных людей. Все демонстрации и крики превратились в беду человеческую. И красивейшая страна стала на очень многие годы страшным трагическим регионом.

Когда мы летели в Чили на съемки, это была дружественная спокойная страна, с режимом социалистической направленности. Там был Альенде, были прекрасные места для съемок. И вдруг разом все изменилось, и сюжет нашего фильма, где революционеры бились за свободу, отдавали за нее свои жизни, мечтали о любви и лучшем будущем, весь этот сюжет вдруг стал реальностью для Чили.

Закончились съемки. И на кинофестивале мы получили первый приз. Я уже писала об этом. Потом я ездила с этим фильмом в разные страны. Во Францию, на Цейлон, в Индию, Швецию, Финляндию. И – на Кубу! Вот уж поистине фантастическая была поездка, потому что я поехала туда с великим Юрием Озеровым, который снимал в это время свое «Освобождение», бесконечное количество людей там было занято. «Мосфильм» работал на эту невероятную киноэпопею. И часть из этих серий Юрий Озеров вез тогда на Кубу на Неделю советских фильмов, а я везла фильм «Это сладкое слово Свобода». Кто-то еще был из команды его фильма, из моей – только я. А еще с нами летел Ростоцкий-старший, тоже с каким-то своим прекрасным фильмом.

Пока летели, я рассказывала, какой на Кубе жуткий климат. Я, конечно, психологически сразу настраивалась, что мне нужно, как хочешь, пробыть там все 10 дней. «Ира, терпи, это надо». Там были люди вдвое старше меня, с больным сердцем. Ничего? Ничего. Так и вытерпела.

Я помню шикарный отель. Очень красивые вышколенные официанты, ухоженные, черные с бриолином волосы у всего обслуживающего персонала. Очень доброжелательные. Очень улыбчивые. Но почему-то абсолютно мокрое белье, простыни. Невозможно было высушить. Они их стирали, просто гладили и приносили. Влажность была чудовищная. Ни кондиционер, ничто не спасало. Принимаешь душ, вытираешься влажным полотенцем, и остаешься влажной с ног до головы. Волосы не просыхали. Это было мучительно.

Естественно, первый вопрос у нашего представителя посольства – что вы хотите тут посмотреть? «Конечно, дом Хемингуэя. Конечно, кафе Хемингуэя, где он стул вверх тормашками к потолку приделал».

А надо сказать, что я безумно люблю Хемингуэя – он мой самый любимый автор, тогда я как раз прочла «По ком звонит колокол». Он не был еще напечатан, мне давали текст, отпечатанный на машинке, в какой-то жуткой обложке.

Помню, в ВТО замечательный был вечер, приезжал БДТ, один из лучших театров страны, на мой взгляд, на спектакли которого я ездила специально в Ленинград. И вдруг я вижу на сцене Юрского и Шарко, которые играют Хемингуэя, – «Белые слоны». О! Это было нечто! Как они играли! Сказка! Они сделали инсценировку по этому рассказу, и я, совершенно тогда молодая актриса, сидела на кончике стула, потому что все тело мое было устремлено туда, на сцену, я просто училась. Как они все это проживали, весь этот второй план, который всегда у Хемингуэя существует: говорят одно – думают другое. Это было очень интересно и понравилось мне безумно.

И вот наконец вечер, и наконец премьера. Открытие Недели советских фильмов. Наконец-то объявляют, что сегодня к нам приехали из Советского Союза звезды советского кино, все очень красиво, звучит и по-английски, и по-французски, и по-испански, на всех языках. Я счастлива, все камеры снимают, зал неистовствует. Потом выходит Озеров, кричат ему, потом кричат Ростоцкому.

Ощущение невероятного праздника. Этот праздник, конечно, сопутствует твоей жизни, твоей профессии, когда тебе что-то удается, и когда тебе кажется, что вот это то, ради чего ты создана на этой Земле. Это то, ради чего ты стремилась к этой профессии. Но это очень краткий миг. Он бывает не у всех и не всегда. У меня – был. Мне казалось, что вот оно – то самое, чего я достигала, и хотелось сказать: «Остановись, мгновение!» В этот миг – да. А через секунду могло быть совершенно другое. Тут же какие-нибудь беды или неурядицы. Что-нибудь обязательно случалось. Слава Богу, в тот раз ничего.

А дальше мы поехали в дом Хемингуэя. Я не могу вам передать, что испытала, когда вошла туда. Потрясающий сад! Замечательный, даже не знаю, как назвать, какой-то скворечник. Как у меня из вагонки построенный, так и тут. Такая избушка на курьих ножках, где надо очень высоко по лестнице подниматься. И вот там, наверху, одна комната. Это его кабинет, в котором окна выходят на разные стороны. Если бы я была писательницей, я, наверное, на этой территории такой же скворечник сделала бы. Вот туда он забирался, более того, у него был не письменный стол, а что-то типа конторки или дирижерского пульта на трех ногах – такое же было у Пушкина, – за ним можно работать стоя и писать.

Он был ранен и у него была больная спина, поэтому лежал он на деревянной кушетке, и такие же кресла – у бассейна. Вокруг – огромное количество зелени. Это Куба. Мокро. Какие-то лианы. Какие-то кусты неповторимые, я таких никогда не видела, где ярко-зеленые листья, толстые-толстые, сочные-сочные, набрякшие, мясистые. Я оторвала три таких листочка и сунула себе в сумку – на память. Потом спросила у кого-то из тех, кто с нами шел: «Скажите, если этот листочек опустить в воду, он даст корешок?» – «Даст, только надо прийти в гостиницу и сразу же в стакан с водой».

Я приехала в гостиницу и поставила в стакан с водой эти три листочка. Вечером мы ходили в знаменитый гаванский ночной клуб, где кабаре фантастическое и шоу, которого я никогда больше нигде не видела, по тем годам в нашей стране это невозможно было где-то увидеть. В каких-то удивительных перьях, в каких-то бикини из блесток кубинки с потрясающими светло-коричневыми телами, с невероятными ногами устраивали фантастические танцы. Живой оркестр, живые певцы, живые танцоры, которые танцевали между столиками, прекрасное световое-цветовое решение. Для меня это было абсолютным откровением. Я поняла, что перенеслась в какой-то совершенно другой мир, мне хотелось выскочить к ним на сцену, танцевать румбу и все латинские танцы, тем более я тогда могла танцевать часами.

А наутро нам нужно было лететь. Я взяла эти три листочка, завернула в мокрую вату, в целлофановый мешок, завязала и убрала в сумку. А в Москве на таможне написано – нельзя провозить еду иностранную, что-то еще и растения. И вот я стою, и, да простят меня наши таможенники, думаю, что же мне делать – неужели эти листочки из сада великого Хемингуэя, которые я сорвала в надежде, что они приживутся и, может быть, дадут ростки на нашей московской земле, сейчас придется выбросить?

Но таможню я прошла спокойно, принесла листочки домой, поставила на окно, и что вы думаете, через несколько дней один засох, второй засох, а от третьего белая вереница корешков вниз в воде поползла. Я подождала еще неделю, потом купила горшок с землей и посадила. И, о боже, у меня за несколько лет на Тверской, на этой совершенно загазованной территории, на окне распустился этот фантастический цветок! Который жил у меня несколько лет. И я понимала, что часть великого Хемингуэя каким-то образом перенеслась сюда. Это ощущение было невероятным. Более того, я с гордостью об этом рассказывала всем журналистам, которые брали у меня интервью, его фотографировали.

Через какое-то время цветок все-таки погиб, как только у меня начался ремонт. Ремонт – это всегда беда. Она выражается во всем, даже цветы этого не выдерживают, а уж тем более люди.

Так закончились кубинские впечатления. Но продолжилась моя история, моя звездная дорожка поездок, и дальше она пролегла опять же в Латинскую Америку. В другую страну, под названием Мексика.

Мне предложили туда полететь буквально на неделю. Огромная честь и гордость – представлять свою страну на Неделе советского кино. Но я работала в театре, вела репертуар, сейчас несколько составов – это норма, тогда – нет. Или ты играешь роль сам – или ты ее теряешь. Такой был подход.

Я прихожу, естественно, к директору. Показываю письмо от Госкино. Он говорит: «Я поговорю с Ефремовым».

По идее в репертуаре на эту неделю нет моего спектакля. А репетиции – неизвестно: то ли будут, то ли нет. В это время я должна была репетировать новый спектакль в постановке Эфроса по пьесе Михаила Рощина «Эшелон». Но пока еще не было назначено число. Я иду в репертуарную контору к моим друзьям и говорю: «Мне так хочется поехать, так важно для меня. Еду с очень хорошим фильмом “Это сладкое слово Свобода”. Я там главная героиня. Там уже ждут меня, а я не могу лететь, потому что не знаю, то ли будет репетиция, то ли нет». «Ир, позвони Ефремову, хотя нет, он сейчас злой, расстроенный, проблемы в театре. Лучше ему под руку не лезть».

Я опять к директору. Он мне: «Я не решаю! Иди к Ефремову!» А я вдруг думаю: «Надо рискнуть!» Складываю вещи, и наутро в Шереметьево. Как всегда, набрала гору туалетов. Всю ночь складываюсь. Это вечная моя беда. Мне все кажется, что мало, что не то взяла. А тут из Турции со съемок я привезла красивейшие вещи.

Перед этим я снималась в Турции в фильме «Любовь моя, печаль моя» у Аждара Ибрагимова, изумительного режиссера, потрясающего человека, и потом мы уже были всю оставшуюся жизнь до конца его дней друзьями и с ним, и с его женой Риточкой.

Мы были в Турции почти месяц, поэтому суточные были больше, гонораров, естественно, никаких – все платилось в Москве зарплатно. Все говорили, что надо тут закупать золото, оно здесь самое дешевое и качественное. Я пошла на центральную улицу, солнце светит, удивительно доброжелательный народ вокруг. Зашла в один магазинчик, и мне понравилось. Знаете, это не наше, в привычном понимании, золото, которое блестит, а матовое, причем из каких-то тоненьких цепочек сплетенное, – получается как ткань. Это сейчас можно у нас все увидеть, но тогда я нигде этого видеть не могла, этого нигде не было.

Здесь надо сказать, что еще перед отъездом из Москвы я была в ВТО на вечере моей любимейшей поэтессы Беллы Ахмадулиной. У нас с ней очень добрые отношения по сегодняшний день. Они начинались очень-очень давно, еще с моей юности, еще от Мишы Шатрова. По жизни мы с ней как-то пересекались и всегда с огромной симпатией. Я – с огромным пиететом преклонения, потому что она – великая поэтесса, это правда, ну а она – с огромным уважением ко мне. Она была на моих премьерах, я приглашала ее много раз.

Так вот, на этом вечере Беллочка вышла, она всегда очень модно одевалась, у нее были, как помню, черные бархатные брюки, сапоги, очень классный пиджак, какое-то потрясающее жабо, белая блузка, шляпка, и висели цепи. Причем цепи висели почти до колен, только серебряные. Она откуда-то с Запада привезла. Когда я спросила ее после вечера, она сказала, что сейчас безумно модно такие длинные цепи. Я запомнила и тут вдруг в этом турецком магазинчике на витрине увидела цепь с удивительным тиснением. Только она была очень коротенькая. Я спросила: «Скажите, а сколько будет стоить такая, только чуть поменьше толщиной и как можно длиннее?»

Продавец спокойно все посчитал, померил, сумму мне написал. А у меня как раз столько суточных. Я говорю: «Хорошо. Я готова». Он: «Надо деньги вперед». И я с легкостью отдаю все свои деньги, получаю от него какую-то бумажку, на которой он чего-то накарябал на своем языке, и с этой бумажкой счастливая и гордая иду в отель. Никому ничего не говорю, прячу эту бумажку. А внизу в отеле сидит наша продюсер, прекрасная, такая очень смешная женщина, которая говорит по-русски и по-турецки, ее муж, который играл в нашем фильме одну из главных ролей, – очень известный турецкий актер. Она занималась всеми нашими делами, всеми деньгами. И тут она говорит: «Подходите ко мне, у меня для вас премия». Как вы понимаете, это невероятная радость.

Я тут же разворачиваюсь и, не входя к себе в номер, бегу в соседний магазин, где я видела одну витрину. На ней стоял манекен в чем-то таком из натурального хлопка молочного цвета, причем качество невозможно передать – если потрогать, оно ворсит, как полубархат, такая классная ткань, дорогущая! Верх размашисто свободный и абсолютно российские панталоны, мама называла такие, я помню, подштанниками. А сверху веревка, как канат! Только не широкий канат, а тоненький, который завязывается на два узла. И на панталонах бело-молочного цвета завязки из этих канатов. Такой абсолютно американизированный, холеный такой, очень экстравагантный вид. Безумно модно и красиво.

На это мне денег хватило. Я снимаю с манекена, поскольку размеры у меня были тогда идеальные, и забираю. Возвращаюсь в отель. Внизу стоят Папанов с Джигарханяном. Тоже премию получают. Я прохожу с этим пакетом. Счастливая! Они спрашиваю: «Что купила?» Я говорю: «Не могу сказать. Ну такая классная штука! Такой костюм! Я все деньги отдала». – «Ну, покажи». Они уже сразу, как нормальные мужчины, нормальными глазами смотрят и ждут, что я достану что-то эквивалентное той премии, которую они наверняка используют с большим смыслом, поскольку они мужчины, у них больше рационального зерна в голове.

Я открываю и достаю: «Вот». На что Папанов, глядя своими голубыми глазами, воскликнул: «Так это же кальсоны, у меня во время войны были именно такие! Где-то на антресолях лежат. Зачем ты потратила деньги? Я тебе могу такие же отдать бесплатно». Я с небес чуть-чуть спустилась ниже, а когда Джигарханян увидел этот пояс, который безумно модный в то время был, эту веревку-канат, он сказал: «Ну, это удавка, чтобы если что – на люстру, и как раз размер на шею. Ты с этим прицелом костюмчик приобрела?»

В общем, они меня обсмеивали, как только могли. Настроение упало в ноль. Но главное издевательство было впереди, когда на следующий день меня спросили: «Ир, а ты-то что покупаешь?» – я все-таки рассказала про мифическое золото и про потрясающую цепь, которую я должна обязательно получить через три дня, отдав за нее авансом все деньги. Вся наша команда уже смотрела на меня даже не со смехом, а с ужасом. «Ира, и ты надеешься, что через три дня ты получишь цепь вот по этой бумажке?» Я сказала: «Да». Хотя начала сомневаться. Они дальше уже не стали комментировать и затихли как-то.

И что вы думаете, дорогой мой читатель, прошло три дня, бегу я к этой лавочке, вхожу – того мужчины нет. У меня на лица память потрясающая. Был пожилой человек, я это помню прекрасно. Стоит молодой мальчик. Я на ломаном английском, поскольку французский никто там не понимал, говорю: «Я очень бы хотела, мне обещали, и у меня здесь бумага – “пайпер-пайпер”», – показываю. Мальчишка мне спокойно по-английски говорит: «Все нормально. Это мой папа». Куда-то ушел и, о боже, выносит мне огромную цепь какого-то серо-грязного цвета.

Видимо, увидев ужас в моих глазах, этот парнишка говорит: «Ничего-ничего. Это золото, 24 карата». Все мне показал, все написал. Потом взял какую-то тряпку, с какой-то жидкостью, и так стал тереть-тереть-тереть, и вдруг на моих глазах это засверкало каким-то матово-благородным блеском. Я эту штуку надеваю, и она у меня висит почти до колен. Невероятная красота!

Я счастливая бегу по улице, и у меня такое впечатление, что на меня смотрят все, хотя их ничем не удивишь – у них золото через каждый дом. И вот я с этой невероятной цепью вхожу в отель, где стоит наш народ, и дальше каждый считал своим долгом потрогать, подержать, на зуб попробовать. Мы все были безумно рады, а я-то как рада, по очень многим причинам. Да, это очень красивая цепь, да, я ее заработала своим собственным трудом, да, я сделала так, как мне хотелось, но самое главное – мне не дали повода усомниться в человеческой порядочности и честности. Замечательный турецкий народ!

И вот когда я через несколько месяцев перед вылетом в Мексику складывала вещи, то положила эту цепь, как самое дорогое, что у меня было, и выложила во весь чемодан тот самый невероятный костюм хлопковый. Он оказался там именно тем, чем нужно, несмотря на все подколы Папанова и Джигарханяна.

В Мехико нас встречал представитель Совэкспортфильма. Очаровательный молодой человек, интеллигентный, современный, который безумно радовался тому, что мы приехали.

Министром культуры и кинематографии там была некая мадам Партильо, сестра президента Мексики, господина Партильо, она нас должна была принять на следующее утро. Первый вечер мы провели у нашего представителя, который жил там с семьей, а наутро мы должны были ехать к ней. Я надела красивую, из шелка, одежду, взяла подарки, и нас повезли.

Стоит такой достаточно обычный дом, пяти– или шестиэтажный. Нормальный современный цивильный дом без помпы, это у них министерство культуры, кинематографии и образования. Нас поднимают на лифте на самый последний этаж. И там мы попадает в совершенно другой мир. Сейчас это уже не новость и для нас, но тогда… Почти весь этаж без стен – это огромный кабинет, в котором в одном углу камин, какие-то кресла-диваны с супердорогой и красивой, на мой взгляд, очень женственный, в цветочек обивкой, подушки невероятные. Потрясающая живопись на стенах. Есть что-то в старинном стиле, есть авангард.

Она сама – невероятной красоты женщина, невысокого роста, типично мексиканское лицо с красивыми чертами, с огромными глазами, полными губами, с волосами, зачесанными назад. Я тут же отметила ожерелье из огромных белых жемчужин, пожалуй, я больше таких не видела. Очень красивое шелковое, достаточно скромное, элегантное платье.

Она говорила и на английском языке, и на французском, и на испанском – образованнейшая женщина. Ведет нас к огромному столу, на нем масса фотографий – ее мужа, брата, какие-то безделушки. И тут я достаю свою свистульку и потрясающую, расшитую в русском стиле белоснежную салфетку. Вы бы видели ее лицо – как будто это лучший подарок за всю ее жизнь. Она свистела в эту свистульку, перекладывала салфетку с одного стола на другой. Радовалась, как ребенок.

Потом села и сказала: «Так, Ирина, Борис Иванович, какие у вас планы?» Он говорит: «У нас сегодня вечером в Мехико, в большом кинотеатре с присутствием посла, премьера фильма “Это сладкое слово Свобода”, потом прием, а завтра в принципе ничего, свободный день».

И тут она и говорит через переводчика: «У меня есть идея», – и, глядя мне в глаза, вдруг переходит на французский язык: «Ирина, я хочу сделать вам подарок. Вы первый раз в Мексике?» Я говорю: «Первый». – «И всего неделю?» – «Всего неделю». – «Мексику надо увидеть. Увидеть Мехико – это не увидеть Мексику, это увидеть только один город. Я вам даю свой маленький самолет, пилотов, все в самолете будет, и вы завтра летите куда хотите по всей Мексике, вы посмотрите…»

И начала мне перечислять какие-то удивительные места, города, пирамиды. Как сказку. И в это время я чувствую, как меня под столом коленкой бьет изо всех сил Борис Иванович. Прерывает нашу чудную беседу, выказав, тем самым, что он тоже знает французский. И через переводчика начинает говорить: «Спасибо большое, но мы вынуждены отказаться от этого предложения, потому что у нас все-таки планы, мы должны все это согласовать с посольством. У нас тут мероприятия».

«Ну перестаньте, Борис, я договорюсь с посольством! Да ну что это? Какие мероприятия?! Вы же никогда этого не увидите! Это так интересно. Давайте я позвоню в посольство», – говорит она. Дальше я чувствую, Борис Иванович толкает уже этого парня, представителя Совэкспорт фильма, с еще большим энтузиазмом: «Нет-нет-нет!»

Я понимаю, что создается критическая ситуация и на русском, чтобы мадам Партильо не поняла, тихо говорю, улыбаясь: «Борис Иванович, мадам Партильо – министр все-таки, и, мне кажется, так вот упираться и резко говорить “нет” – это ошибка. Конечно, надо согласовать с посольством, давайте посоветуемся, давайте решим как-то более дипломатично. Нас просто не поймут. Если в посольстве будут “за”, нам потом придется снова ее просить, а это не очень удобно».

Тут же мой соратник в этом вопросе – представитель наш, которому тоже безумно хотелось полететь, говорит: «Я здесь живу который год, и ничего из того, что она называла, не видел. От такого предложения отказываться грех».

Надо сказать, что мадам Партильо – мудрая женщина. Она мгновенно все поняла и говорит: «Боже мой, не нужно прямо сейчас отвечать “да” или “нет”. Подумайте, поговорите с посольством. Уверена, что они согласятся. Я через три часа буду здесь, пусть они позвонят моему помощнику, и завтра утром самолет будет ждать вас в аэропорту».

Мы быстро перешли к кофе с какими-то невероятными пирожными, от которых отказаться было нельзя. И тут я увидела первый раз и попробовала потрясающий фрукт под названием папайя. У меня это слово ассоциируется со словом «папа», а «я» – что-то такое детское, солнечное, красивое, безумно вкусное. Уже через много-много лет я покупала этот фрукт у нас, ничего похожего нет.

А мадам Партильо сказала: «У нас не бывает дизентерии в стране и минимум желудочно-кишечных заболеваний. Потому что мы все едим папайю. Это лучшее лечение для желудка». Я это запомнила на всю жизнь, а там всю неделю только и делала, что постоянно ела эту папайю, невероятно вкусную.

А по Мексике мы все-таки полетели. Конечно, в посольстве сказали: «Как можно отказаться от такого предложения, обидеть госпожу министра, сестру президента?» Борис Иванович потерпел полное фиаско, и на следующее утро мы поехали в аэропорт, причем я все время спрашивала представителя: «А во сколько самолет?» – «Да когда хотите». Вот эта формулировка мне безумно понравилась. «То есть как?» – «Ну, когда вы будете готовы, когда хотите». Это было еще одно изумление и откровение, потому что мы всегда привыкли минута в минуту, если не успел, то – все, а тут – «когда хотите».

Мы забираемся в самолет, там – корзина с фруктами, яствами. Взлетели и тут вдруг – первая пирамида, прямо около Мехико. Я наблюдала, как вылезают из орбит глаза Бориса Ивановича, который вдруг из чиновника советского учреждения в своем этом черном костюме и черном галстуке, в белой рубашке, превратился в ребенка, сразу вытащил фотоаппарат. Пилот к нам повернулся и спросил: «Хотите снимать?» – «Да!» – «Ну, я сейчас облечу». И мы облетаем около пирамиды. Вы можете себе представить? Борис Иванович и наш представитель снимают неистово. А у меня не было фотоаппарата. Я никогда не любила фотографировать, потому что мне казалось, что все это ненужное занятие. Самое главное – запомнить глазами и душой. И я запомнила эту пирамиду сказочную, и этих двух совершенно одержимых людей, которые просто щелкали без остановки. И этого пилота, который все время смеялся и поворачивал, и самолет кренился. И мы летали над этой пирамидой кругами.

Дальше мы полетели в какое-то совершенно замечательное место под названием остров Косумель, там мы спустились на утрамбованную травяную летную полосу, на которую, естественно, большие самолеты садиться не могли, только крохотульки типа нашего. Выяснилось, что здесь нет автомобилей – никакого бензина, – экологически чистый сказочный остров, где несколько отелей, потрясающее море, песочные пляжи и какие-то вигвамы соломенные. Красоты все это просто несказанной.

Тут же мне сказал представитель Совэкспортфильма, что здесь отдыхала и проводила свой медовый месяц Марина Влади, когда Владимиру Высоцкому разрешили выехать. Вы наверняка помните, что ему много лет не давали такой возможности. Одно из первых их путешествий было как раз на этот остров Косумель.

Мы все сразу пошли на этот берег сказочный. Естественно, купальник у меня с собой, мы с нашим представителем тут же раздеваемся, а Борис Иванович в своем черном костюме при 40-градусной жаре сел под пальму и сказал: «Ну вы там долго не тяните, а то очень жарко. Я ничего не взял, поэтому купаться не могу». Намочил платочек, завязал четыре узелочка, надел на голову и остался под пальмой. А мы как оголтелые кинулись в это фантастическое море. Я плыву и смотрю – подо мной целый подводный мир, рыбы большие и маленькие рыбешки. Потрясающе!

Перед тем как уйти, под стоны Бориса Ивановича: «Ну, Ирина, ну хватит! Жарко!» – я успела забежать в крошечный ларечек, где приобрела почти за копейки красивейшее кольцо, о котором потом писала масса журналов, с которым я потом играла во всех пьесах, спектаклях, снималась во всех фильмах. Меня спрашивали: «Это ваш талисман?» Это кольцо действительно стало талисманом. Бело-розовый коралл целиковый, в котором была выдолблена дырочка для пальца. Тогда у меня были тоненькие пальчики, и мне оно пришлось как раз впору.

После этого мы полетели в какой-то город, не помню, мы должны были там заночевать. Поселили нас в потрясающем отеле, который раньше был женским монастырем, а потом его переделали. Кельи стали номерами. Причем абсолютно европейский, цивильный, с горячей водой, с ванной. Отделан под старину, деревянная кроватка, покрывало с белыми оборочками, деревянный подоконник, на котором раньше сидели монашки и смотрели в окна. Классно!

Но при этом надо сказать, ужина там не было. А мы все голодные до смерти. «Вас сейчас повезут», – сказал нам портье. Нам дают машину и куда-то везут по этому старинному мексиканскому городу, как оказалось, к площади. На площади – сцена. Там музыканты – играют мексиканскую народную музыку. И стоят огромные на этой площади столы, человек на 20. За ними сидят иностранцы, делегациями, а вокруг бегают официанты, в черных брюках, в белых длинных фартуках до полу, в белых рубашках, с открытыми шеями. Мускулистые, красивые, загорелые. С огромными подносами, на каждом по 10–15 блюд.

Мы садимся с краю за какой-то полупустой стол. Я, естественно, спрашиваю: «Ну что, мы можем что-то заказать?» На что Борис Иванович опять со скорбным лицом говорит: «У нас нет таких денег. У нас маленькие суточные. Это все наверняка очень дорого». Представитель наш по моей просьбе пошел узнавать, что и как, возвращается, говорит: «Надо что-то заказывать». Денег, естественно, мало. Заказываем кока-колу, кофе, булочку какую-то, в общем, минимум.

Потом вдруг подсаживаются к нам за стол какие-то немцы, что-то на своем языке говорят, и официанты им несут еду. Я говорю: «Как это?» – «Ну, они, наверное, уже заказали». Перед ними ставят горы каких-то закусок, национальной еды, вино. Они все это пьют, едят. Потом разносят огромные супницы с какими-то супами. Запахи – сумасшедшие просто. Я чувствую, что уже умираю, говорю: «Давайте поедем домой, я не могу больше, есть хочу».

И вдруг напротив нас садится группа и среди них пара очаровательных мужчин, которые, мягко выражаясь, положили на меня глаз сразу. И вдруг стали со мной заговаривать. Выясняется, что они говорят по-французски. Они стали выспрашивать, знакомиться. Я говорю: «Мы из Советского Союза». – «О! Рашен» – шум на весь стол. А немцам несут уже второе – отбивные в полтарелки, баранину, массу всего. А мы кофе пьем. И вдруг сидящий напротив молодой человек, который заговорил со мной по-французски, так кокетливо говорит: «А что вы ничего не едите? Вы уже поели? Или вы вообще не едите?» Я отвечаю: «Да нет, мы голодные. Не знаем, что заказывать». – «А зачем тут заказывать? – вдруг спрашивает он. – Сегодня же праздник. Здесь все дают бесплатно. Это город устраивает такой бесплатный ужин для гостей».

Я готова была убить и этого Бориса Ивановича, который толком ничего не узнал, и этого представителя бестолкового с его испанским языком, который тоже ничего не спросил ни у организаторов, ни у наших пилотов, ни у портье, – куда нас везут и что там будет.

Тут же я позвала официанта и говорю: «Я хочу есть, принесите мне все!» – «А мы уже все разнесли. Уже ни закусок, ни первого, ни второго нет. Извините, остались только кофе и десерт». Я представителю: «Алексей! Ну пойдите узнайте, может, нога осталась какая-нибудь или что-то еще! Я есть хочу! Неудобно же брать у этих соседей напротив». Бесполезно. Ничего уже не было.

Когда подбежал официант, я сказала: «Мне весь десерт, который есть, вот сюда на стол!» И, о боже, несут нам какие-то торты, пирожные, муссы, мороженое, взбитые сливки, клубнику, фрукты. Я говорю: «Все – сюда!»

И вот мы стали втроем отъедаться этим десертом. Я, конечно, злилась, но потом послушала музыку народную, посмотрела, какие все вокруг довольные, праздничные, да еще десерт этот неописуемый, и настроение вдруг стало замечательное. Конечно, съесть это все было невозможно, половину десерта мы раздали рядом сидящим, а потом вернулись в свой отель.

В следующем городе я увидела то, чего не видела никогда и нигде, и больше, наверное, не смогу увидеть. Это уникальное место, где существует театр света среди пирамид.

Поздно вечером нам выдали всем подушки, чтобы было нехолодно сидеть на каменных скамьях в амфитеатре, мы устроились, и перед нами открылась огромная панорама. Это абсолютное плато, и наверху сначала все темно. Только звезды на небе, причем они огромного размера. Потом начинает звучать музыка и сначала по-испански, потом по-английски рассказывается история пирамид. Это делают, конечно, актеры, их голоса разносятся над всем этим многокилометровым пространством, и вдруг под музыку классическую, фантастическую, которая звучит из всех репродукторов, загорается первая пирамида. Снизу – один свет, потом – другой. И все пирамиды друг за другом освещаются разными цветами. Это что-то невероятное. Действительно начинаешь думать, что человек не может построить такое, что вот-вот спустится на это плато какая-нибудь тарелка из космоса. Создается ощущение, что ты сидишь выше, над всем этим пространством, и смотришь сверху. Настоящий театр!

Это длится полчаса или час, безумно красиво. Пирамиды разговаривают, одна с другой, один бог – с другим, меняются цвета, меняется музыка, и потом – танец пирамид, когда начинается фейерверк. Это такая красота! Фантастическое зрелище, от которого ты просто куда-то взлетаешь ввысь.

В этот миг я сидела и благодарила судьбу за то, что смогла достичь в своей профессии такого уровня, чтобы поехать со своим фильмом в другую страну и наслаждаться благами мира, действительно высочайшими благами творчества и познания, потому что такого я не могла больше нигде увидеть.

На другой день мы прилетели в какой-то город, где нам надо было выступить перед представителями племен майя, которые собрались на ежегодный съезд. Безумно интересно. Нам мадам Партильо рекомендовала это посмотреть, потому что такого больше нигде не увидишь.

Мы пришли в большой зал, типа конференц-зала. В президиуме были люди из мэрии города, представители этих племен, деятели культуры этого города, артисты. В общем, элита. Меня посадили за стол президиума, и рядом со мной слева сел какой-то странный мужчина. Вне возраста, ну, может, лет 80, а может, 60, а может, 40. Представляете? Вот вне возраста вообще. Седых волос нет, сморщенное лицо, и какой-то он странный. Вот он слушает речь и куда-то смотрит вверх, как будто разговаривает с богом. Что-то такое шепчет про себя. Весь какой-то потусторонний. Потом его представили. То ли шаман, то ли какой-то старец, очень почетный человек из какого-то племени. Он для них как реликвия, они все к нему с пиететом, кланяются, подходят, руку жмут.

Потом представили меня. Я что-то рассказала про Советский Союз, про кино, рассказала, кто я, с чем приехала, немного о Латинской Америке, о том, как мы снимали фильм. А дальше я стала рассказывать про Чехова. И тут же мне из зала стали говорить: «Ну как же! У нас идет Чехов! Мы любим этого автора, он в Мексике идет почти в каждом городе, а какие роли вы играли?» Очень много вопросов задавали, им все было интересно.

Когда я села, этот человек странный полез за пазуху и что-то оттуда достал. Показывает мне камень, простой коричневый камень, который висит на кожаной веревочке. И говорит: «Надень». А на камне какие-то полоски – это уже столько поколений его носили. «Пусть он полетит с тобой в Москву». Я его надеваю. Благодарю. Естественно, что-то тут же достаю – хохлому или матрешку, в ответ дарю ему. Со мной всегда была сумка-пакет с подарками, на любое мероприятие я обязательно все это везла.

На следующий день я выступила перед посольством. Все уже подходило к концу, мы должны были улетать. И вдруг кто-то из посольских, видя, что на мне этот камень надет, сказал: «Ирина, а вы не боитесь?» Я говорю: «А что?» – «Ну, что это такое, что это за племена, что это за духи такие…» Я потом забыла про это.

Камень сняла, положила в чемодан, опять всю ночь складывалась. Обратно мы должны были лететь через Нью-Йорк. Со мной были два чемодана. В один я сложила норковую пелерину, вечерний туалет, все-все-все супердорогое, что у меня было, все свои кольца, золотые украшения, потому что при прохождении таможни надо было писать каждый раз весь список того, что ты ввозишь и что вывозишь, а легче положить в чемодан и забыть.

Еще у меня были замечательный чемоданчик с косметикой и целая сумка с лекарствами и тем, что я брала с собой в дорогу, – какой-то бутерброд, кофточка, чтобы переодеться, или тапочки, короче, барахла всегда со мной много. А во второй чемодан я всунула массу подарков, которые я должна была везти в Москву, – полно сувениров и каких-то вещей.

Мы летим от Мехико до Нью-Йорка, спим, и вдруг я открываю глаза и передо мной – просто сказка, мечта, что-то невероятное, что-то потустороннее. Наш огромный самолет летит над Нью-Йорком и буквально перед глазами – одни огни. Такое количество! Ни конца, ни края. Такое ощущение, что это просто пожар огней. Мы спускаемся медленно на нашем огромном «боинге», просто-таки гигантском (мы потом на нем должны были, постояв два часа в Нью-Йорке, лететь до Москвы), и он планирует над этой красотой, все мелькает в глазах, приближается. Я подумала: боже мой, в какой рай я лечу. Я никогда не была в Нью-Йорке. Это было в первый раз.

Нас встретил представитель Совэкспортфильма и решил за эти два часа на своей машине показать нам Нью-Йорк. И мы со всем своим скарбом и барахлом, нет бы оставить, сдать в багаж или в какое-то бюро, помчались из аэропорта к Нью-Йорку. Этот замечательный человек показывает нам город, рассказывает, а потом говорит: «Сейчас я повезу вас на Брайтон-Бич, где все наши эмигранты, которые съехались со всего Советского Союза, у них там мини-Одесса. Чудное место. Можете, если хотите, что-то прикупить, там все в два раза дешевле, и там же мы перекусим».

Он туда нас подвозит, мы выходим все из машины, идем по магазинам, едим потрясающей вкусноты пиццу, а потом возвращаемся. И вдруг я, абсолютно женским своим взглядом, вижу: там, где весь наш багаж в микроавтобусе, один мой чемодан стоит – красный, а черного нету. Дальше смотрю левее, где стояли все чемоданы человека, который ехал вместе с нами, – работника посольства, он уезжал из Мексики насовсем (представляете, если он возвращался на родину, сколько у него было багажа, сколько подарков!). Всех этих чемоданов нет – пусто, и только стоит одна какая-то сумочка. И я вдруг понимаю, что нас обокрали. Тот человек заорал сразу же на представителя из Нью-Йорка: «Ты что, с ума сошел? Мы все ушли, почему никого не оставили в машине? Ты же понимаешь…»

Я сразу говорю: «Полицию! Надо вызывать полицию!» – «Ирина, успокойтесь, полиция сейчас ничего не сделает. Подходят воры, присосками опускают стекло, что успевают – вытаскивают. Счастье, что мы вернулись, иначе ничего бы не осталось». Мы ему, конечно: «Ну как вы могли бросить машину?! Оставили бы хоть кого-нибудь из нас. Мы же первый раз в Нью-Йорке, мы не представляли, что такое вообще может быть! В этой цивилизованной стране!» Нью-Йорк для меня был какой-то вершиной, мне казалось, что ничего лучше нет. А тут – вот что.

Мне стало нехорошо. Господи, у меня же там полно подарков, столько вещей. Так, а где все мои драгоценности? Где моя золотая цепь? В каком из чемоданов? Я истерически хватаю красный чемодан. «Где моя норка? Ее нет». Этот человек, бедный, представитель, который нас пиццей кормил, стал зеленого цвета. Говорит: «Вот вам деньги, давайте я вам что-нибудь куплю…» Потащил меня в какой-то магазин, жена его осталась, плачет, жена мексиканского – рыдает.

В магазине тут же выскакивает из-за прилавка какой-то симпатичный человек, который вдруг: «Ирина! Мирошниченко! В моем магазине! Давайте сразу сфотографируемся. Оставьте мне вашу фотографию с автографом. Я буду всем говорить, что у меня Ирина купила. Сколько у вас денег? Я вам сделаю скидку!»

Я уже ничего не соображала и хотела только, чтобы вернули мой чемодан. Он говорит: «Что ты такая бледная, Ирина?» Потом достает какую-то курточку, коробку: «На тебе джинсы! Вот твой размер!» Хватает сантиметр, тут же обмеривает: «Вот последние самые модные джинсы. Вот тебе джинсы, вот дубленая курточка, ты будешь в машине ездить, ты будешь – вот!» И показывает большой палец: «Ты будешь то, что надо! Будешь звезда. Только оставь мне автограф!»

Представитель из Нью-Йорка достает деньги и протягивает ему: «Это мой подарок! Только не нервничайте, Ирина, я вас умоляю! Простите меня!» А хозяин вдруг: «О чем вы говорите? Ничего мне не надо, бери так. Только распишись на стене!»

Я пишу какую-то чушь, что вот в самую трудную минуту на Брайтон-Бич вы мне потрясающую красоту подарили… И самое главное – «С уважением, Ирина Мирошниченко». Больше ему ничего не надо.

Мы вернулись в автобус – нам уже нужно было ехать к самолету. Конечно, траурное молчание. Высаживаемся в аэропорту. И тут этот представитель достает огромную бутылку водки и наливает сразу этому представителю из Мексики, который потерял гору чемоданов, его жене и себе тоже. Наливает нашему Борису Ивановичу, у которого, кажется, пропал только портфель, пытается налить и мне, я говорю: «Я не буду, мне лучше валокордину».

Как-то все немножко расслабились. Потом обнялись, расцеловались. И так здорово! Все-таки удивительный наш народ, наши русские люди, по большому счету – все бескорыстные, и нет такого жлобского ощущения потери. Да, тогда было мало религии в наших душах и сердцах, но было советское воспитание, что все материальное – ерунда, а все-таки ценность – в другом – в человеческой жизни. И меркантильность – она как-то не была в почете. Поэтому не было жутких переживаний. Я только вспоминала, где у меня что. Осталось вот это или нет?

Позже, как выяснилось, в красном чемодане все самое ценное сохранилось. И ничего особенного я не потеряла. А в том чемодане у меня были повседневные вещи, белье и подарки. Жаль, конечно, но я потом, что называется, забыла. Сейчас даже и не вспоминаю.

Я села в самолет, взяла свой джин с тоником. Мало джина, много тоника. Это то, чего не было в Москве. Но меня часто приглашали на приемы в американское посольство, в английское посольство, тогда это было очень модно. И там, как правило, баловалась тем, что всегда вначале давали джин с тоником со льдом и с лимоном. Вот выпью, и у меня ощущение праздника и радости. Сейчас другое время и сейчас все можно иметь у себя дома, если захочешь. Но невозможно повторить жизнь. И все твои воспоминания, все твои ощущения, все, что запоминают глаза, твоя душа, – это все остается в тебе и, рассказывая, как бы заново все это переживаешь. Я очень рада, что у меня есть эта возможность – разговаривать с вами и рассказывать.

Камень от шамана сохранился, лежал он у меня в чемоданчике с косметикой. Я привезла его, надела на следующий день и пошла в театр. Прихожу – и сразу читаю приказ за подписью Ефремова и Ушакова: «За нарушение дисциплины уволить актрису Ирину Мирошниченко».

Я как увидела это слово – «уволить», мне стало очень страшно и очень горько. Иду к Ефремову, сидит он за столом и, как у него всегда бывает, когда он крайне недоволен, смотрит на меня с таким трагическим видом, как будто я предала родину. Опустив голову, говорит мне: «Я ничем не могу помочь. Приказ уже висит. Ничего изменить нельзя. Надо было думать. Но ты же у нас звезда». – «Но я же ничего не сорвала». – «Ты не явилась на репетицию!» Я говорю: «Олег Николаевич, я не знала, что будет репетиция». – «Не надо было улетать!»

Я чувствовала, разговор не получается. Уговорить его невозможно. Дальше он любимым жестом поворачивает руку и смотрит на часы. «Времени нет». – «Я понимаю, что у вас нет времени. Извините, ухожу».

И ушла. Слезы из глаз. Сидит замечательная его секретарь, Ирина Григорьевна Егорова, которая меня очень любила. Она была секретарем еще при Ливанове и Кедрове. И она мне совершенно другим тоном, уже на «вы», говорит: «Не надо было идти наперекор, вы же знаете, какой у него характер».

Я рыдала дня три. Что делать – не знала. Идти не к кому. И тут у меня какое-то мероприятие, которое было давно запланировано. Я должна была где-то выступить. Приезжаю туда читать монологи свои, что-то рассказывать о театре, и вдруг вижу – в первом ряду сидит Демичев! Министр культуры, который меня очень уважал и, как я уже рассказывала, был на премьере моего спектакля «Татуированная роза».

Я выступила, все рассказала, стою за кулисами. Как только все кончилось, и Демичев встал, я – к нему и говорю: «Петр Нилович!» Сразу слезы из глаз. Он: «Что случилось? Что случилось?» – «Помогите мне. Я вас очень прошу, помогите мне! Это такое чудо, что вы сегодня пришли на этот концерт, что я смогла вас увидеть, потому что на прием к вам я никогда бы не пошла. Меня увольняют из театра». – «То есть как увольняют? За что?»

И я ему рассказала, что поехала от Госкино СССР на Неделю советского фильма. Я же не поехала куда-то отдыхать-гулять. Я поехала представлять страну. Я была на премьере, я была на закрытии. Посол меня благодарил. Я уверена, если я к ним обращусь, они напишут благодарность за мой приезд. И представитель Госкино может написать письмо в театр (что потом и было сделано). Почему же за это меня увольнять? Ведь это же в конце концов общая культура нашей страны.

«Так, успокойся, ну, наверное, Олег перегнул, он не прав. Это уж слишком – увольнять, это слишком. Ну не надо так уж, не переживай. Я что-нибудь придумаю. Иди». Я ушла, и мне вдруг сразу стало как-то легко.

Наутро я, конечно, звоню своим друзьям из Госкино, все рассказываю. Там у меня была совершенно потрясающая подруга Танечка Корчак. О ней особый рассказ потом. Она обожала кино, абсолютный энтузиаст кинодеятельности. Совэкспортфильм был мощной организацией. Постоянно в разных городах и странах мира проводились кинонедели. Это была огромная работа, и ей занимались энтузиасты своего дела, потому что дело это было очень важным. Мы представляли нашу страну и наше кино миру, который в то время вообще ничего о нас не знал, так как в Союзе был практически «железный занавес», а мы были весточками, посланцами культуры в разные страны мира.

Танечка мне говорит: «Конечно, мы напишем письмо. Что это такое?» Пошли письма в театр и, наверное, были звонки из министерства. Вызывают меня на партбюро А тогда секретарем парторганизации была великая актриса, великая женщина Ангелина Иосифовна Степанова, с которой мы были коллегами, друзьями. Когда я играла, она была моим учителем, и иначе как Ариша меня не называла.

Сидит она, сидят мои коллеги, мои партнеры, мои друзья. Леня Губанов, который мой Вершинин, с которым мы обнимались на сцене, и я рыдала, расставаясь с ним, потому что Маша, которую я играла, безумно его любила. Миша Зимин, с которым я играла во «Вдовце». Юрочка Леонидов, который играл Соленого. В общем – все, правда, не было ни директора, ни Ефремова.

Ну и вот они должны были меня, что называется, разбирать. Все сидят, глаза вниз, с очень серьезными лицами. И начинает Ангелина Иосифовна – сразу же никакая не Ариша – на «вы». Говорит о дисциплине Художественного театра и дальше – огромный монолог о том, что я, которая играет все главные роли, у которой столько наград, которая для молодежи должна являться примером, так себя «по-звездному», наплевательски веду. Я чувствую, что краснею, бледнею, слезы льются. Сижу и не знаю, что мне делать.

Дальше, значит: «Что ты скажешь в свое оправдание?» Мне было так горько-страшно! Не помню, что именно я сказала. Кажется, только одну фразу: «Без нашего театра я просто не смогу жить, простите меня». И замолчала.

«Ну! – говорит Ангелина Иосифовна. – Значит, так, строгий выговор!» На что Леня: «Ну может, без строгого? Давайте просто “выговор”». – «Ну хорошо, выговор с занесением в личное дело». То ли Зимин, то ли Леонидов: «Ну нет! Ира все поняла! Давайте выговор без занесения в личное дело. Кто “за”?» Тут же все подняли руки, и Ангелина Иосифовна в том числе.

Я сижу, кто-то сует мне платок: «Хватит плакать, а то с сердцем будет плохо!» А потом: «Значит так, теперь рассказывай, что такое Мексика?» Совершенно с другой интонацией, все сразу совершенно по-другому. Я говорю: «У меня украли чемодан. Все подарки сперли. И вообще я ненавижу Нью-Йорк, потому что там воруют!» А потом стала рассказывать о Мексике. Так все и закончилось. Я уже даже не помню, где висел этот выговор, но, поскольку меня все любили, я думаю, отдел кадров повесил часа на два, а потом его сняли.

Я вернулась домой, смотрю на камень шаманский и говорю: «Это ты во всем виноват. Я тебя боюсь». Думаю, если выкинуть, то я оскверню, не дай бог, эту реликвию. Надевать больше ни за что не надену. Куда ж мне его спрятать? А в углу у меня зеркало старинное с ящичками, в один из этих ящичков и положила. Потом через какое-то время узнала телефоны музея Латинской Америки. Еду в этот музей в машине, везу этот камень. И не поверите – один раз у меня было ощущение, что я вот-вот разобьюсь. Просто чудом успела затормозить, и другая машина затормозила. Потом никак не могу найти этот адрес. Тут дорога перекопана, дальше тупик. В конце концов нашла, подъезжаю к этому музею – огромное табло: «Санитарный день».

Значит, камень не хочет от меня уходить. Еду обратно и думаю: «Так, на себе носить не буду, это точно». Дальше я осенила его крестом, не поверите, облила святой водой и положила опять в угол. Он лежит у меня по сегодняшний день. Я его стараюсь не вынимать, не трогать, потому что я потом с кем только ни советовалась, все говорили: «Отдашь, а вдруг он тебе будет мстить. Носить не носи. Пусть как реликвия лежит».

Вот такая у меня история с этим камнем. Может, он ничего плохого мне и не хотел, а племена майя тем более, может, это вообще сувенир как наша матрешка, не знаю. А в моих воспоминаниях и рассказах осталась фантастическая страна, которую я увидела благодаря прелестной женщине, которая дала нам свой самолет и устроила нам такую интереснейшую поездку, за которую, правда, я потом получила гору страданий и переживаний. Но тем не менее как-то на весах все это уравновесилось.

Все задумываются о смысле жизни смолоду, читая великие книги, играя прекрасные пьесы, оправдывая свои поступки или ругая себя в душе за что-то. У меня совсем недавно было очень грустное и поразившее меня событие – умер Игорь Васильев, замечательный артист, изумительный, благороднейший, красивейший человек, мой партнер, одно время мой близкий и дорогой мне очень человек. Как люди расстаются, неизвестно. Это внутренняя, наверное, их тайна или какое-то таинство свыше. Очень правильно, если люди умеют, расставшись, сохранить добрые, порядочные, искренние человеческие отношения, доверительные, уважительные, где нет места ненависти, каким-то корыстным счетам, нет предъявлений каких-то требований за прошлое, если люди могут сохранить, по большому счету, какую-то человеческую родственность. Потому что, будучи в какой-то период близкими людьми, они, расставаясь, все равно должны сохранять друг к другу тепло и уважение, как мне кажется. Тем более, оставаясь работать в одном театре.

Удивительно красивые взаимоотношения сохранялись до последних дней и у меня с этим человеком, с его женой, которую я видела много-много раз, он прожил с ней много лет, любил ее. И когда я услышала в телефонной трубке от моего друга и прекрасного режиссера Коли Скорика: «Разве ты ничего не знаешь? Игорь умер» – мне стало нехорошо, настолько это было неожиданно, настолько шокирующе, просто удар.

Это случилось перед Новым годом. А мы с ним виделись буквально за несколько дней до этого, дня за три-четыре, около стоянки машин у театра. Я ему говорила: «Слушай, у нас же впереди старый Новый год, там готовят какой-то “капустник”. Молодежь, конечно. А давай и мы что-нибудь придумаем. Давай стихи какие-нибудь переделаем, чтобы был задействован весь спектр возрастов нашего Московского Художественного театра». Он мне говорит: «Да, давай, обязательно, я поговорю с организаторами».

На этой оптимистичной ноте мы расстались. И вдруг этот страшный звонок. Я как раз ехала в машине. Вернувшись домой, набираю номер и слышу в трубке голос его теперь уже вдовы, которая, конечно, начинает рыдать и говорит мне одну поразительную вещь. Я знаю, что он всегда вел дневник, всегда делал какие-то записи. И вдруг она мне говорит: «Ирина Петровна, вы представляете, я поднимаюсь сейчас наверх, чтобы взять костюм, в чем его хоронить, – и открыт его дневник, где написано последнее – за день до этого инфаркта: “Главный смысл жизни в том, чтобы просто ЖИТЬ – последнее слово большими буквами”».

Меня эта фраза перевернула, знаете почему? Потому что он был одержимый, он ставил спектакли смолоду, какие-то очень левые, авангардные. У него была комнатка, и в этой комнатке на улице Чехова он устраивал комнатный театр, куда приходили люди, играли. Он жил только театром, мечтами о высоком творчестве. Он безумно любил Московский Художественный театр. Так же, как я люблю этот театр. Поэтому нам было очень легко общаться вне каких-либо других подспудных ощущений, воспоминаний, эмоций, вне всего этого, потому что мы любили оба этот театр, эту школу, этих стариков, эти традиции, это здание, эту сцену, этих работников, которых постепенно мы хоронили друг за другом, работников сцены, работников кулис.

Вот умер совсем недавно замечательный человек, который у нас работал в прачечной. Он так удивительно умел крахмалить сорочки под фраки для мужчин, в том числе еще Качалову, Массальскому, Ливанову до последних дней. Потом – Ефремову, Смоктуновскому, Евстигнееву, Табакову. Как он умел крахмалить старинные нижние юбки – мне, скажем, под костюмы Натали Пушкиной, где все должно двигаться, дышать, где атмосфера образа должна мгновенно передаваться через костюм, через пластику. Это то, чего зритель вроде бы не видит, но это высочайшее мастерство, которым совершенно не обладают сегодняшние вновь пришедшие девочки с высших каких-то курсов, получив дипломы. Они просто этого не умеют, им никто не может объяснить, потому что не знают – как. И мне будет очень горько, если вообще никогда не узнают.

И так можно пройтись по каждому цеху. У нас есть совершенно гениальный, живет и здравствует, Игорь Светик, его по-другому никто и не называет. В «Чайке» Ливанова, в которой я играла Машу, должен был открываться занавес в начале второго акта. За столом сидят Маша и Тригорин, ведут свой диалог и выпивают. И вот на репетиции Борис Николаевич кричит: «Игорь!» А Игорь, тогда молодой еще, – наверху, в этой своей будке световой. «Игорь! Вот стоит столик, на нем графин хрустальный с водкой. Давай, так сделай свет, чтобы графинчик весь искрился. Старинный красивый графин. Эти рюмочки. Чтобы, знаешь, прямо вот так лучом, чтобы в зрительном зале понимали, что они пьют не воду, а такую холодную водочку!». Игорь говорит: «Я понял вас, Борис Николаевич! Сейчас сделаем».

Это все-таки шестидесятые годы, не было такой аппаратуры, как сегодня, но Игорь сделал там что-то такое, – и вдруг засверкало – и ножи серебряные, которые лежали на столе, и рюмки, и графин. И сразу совсем другая атмосфера, и сразу понятно, что это другое время и другие люди. Это не газетка с селедкой и со стаканом граненым, понимаете? Совершенно другое! И все это – через свет, который ставил мастер.

И до сих пор я каждый раз, с ним встречаясь, говорю: «Здравствуй, Игорек!» Потому что, хотя столько лет прошло, все равно он для меня Игорек из моей молодости. Сначала был осветителем, потом начальником. Сейчас мэтр. Это понятно.

Поэтому действительно: «Смысл жизни – просто Жить». Наверное, наступает такой период у каждого человека, когда твой неудержимый внутренний мотор – стать, быть, состояться, посвятить себя профессии, обожаемому делу – однажды дает сбой. Как правило, это бывает тогда, когда человек или тяжело заболевает, или предчувствует, может быть, свой уход. Не знаю, как было у Игоря Васильева, может, он и не предчувствовал. Но мне кажется, что да.

Это были очень горькие похороны, мучительные и неожиданные для всех. И для меня тоже. Но эта фраза его произвела на меня очень сильное впечатление. Не скрою, у меня были моменты, когда я вдруг начинала сомневаться в своей любви к театру, сомневаться в своей вот такой преданной, коленопреклоненной любви к профессии и служению своему делу. Когда ты болен, беззащитен и понимаешь, что никому вроде бы не нужен, кажется, что если бы расстался с этим миром, с этой жизнью, то, может быть, все было бы иначе.

Роли, работа, беготня, все бегом. Болит? Плевать! Только чтобы быть на сцене, на съемках, потому что я обязана, я должна. И эти слова бесконечно у тебя в голове, в подсознании, в мозжечке. И тут начинаешь думать: а зачем все это? Может быть, надо было больше отдыхать, больше думать о себе, может, больше лечиться, думать о своем здоровье. Наверное, очень многие к этому приходят в моменты, когда им становится плохо.

Ищешь свой смысл, а потом почему-то разочаровываешься, влюбляешься во что-то новое, может, иногда в чем-то предаешь свой театр. По крайней мере у меня так было. Мне даже показалось, что я чуть-чуть изменила театру и своей любви к театру с песней, с музыкой, с эстрадой, с человеком, который заразил меня своим творчеством. Так у меня случилось в 92-м году, почти 16 лет назад. У меня не было премьер в театре. Я играла то, что играла.

Театр переживал, пожалуй, один из самых сложных периодов в своей судьбе, об этом много писалось, говорилось. Я не буду повторять, я не театровед, не критик, а тем более, никогда не любила и не люблю выносить сор из избы. Если это твой дом и ты его любишь, то ты любишь со всеми плюсами, со всеми успехами, счастьем, с полетом и со всеми неудачами, и со всеми плохими сторонами. А уж начинать громить-крушить и рассказывать, что все плохо, жаловаться я никогда не любила и никогда этого себе не позволяла и не позволю, пока жива и в здравом уме.

В это же время у меня был очень трудный период в личном плане. Переход от неодиночества к одиночеству, я мучительно его переживала, и вдруг, как с небес, неожиданно возникла другая жизнь. Возник поэт и композитор Андрей Никольский. Но об этом я вам уже чуть-чуть рассказывала.

Вы знаете, вот часто журналисты задают такие вопросы: «Вы планируете что-нибудь еще?», «Что вы мечтаете сыграть?», «Вы хотите сыграть “Гамлета”?», «Вы хотите стать режиссером или заняться живописью?» Главное во всех этих вопросах только одно – «Вы мечтаете?» И можно поставить три вопросительных знака. В этом и вопрос, и ответ. До той поры, пока человек мечтает, он жив. Духовно, конечно. Может, он никому об этом не говорит, и лучше, когда не говорит. Иначе все уйдет в слова. Но если в нем что-то такое сидит и ему чего-то хочется – это замечательно.

И я тогда нашла в себе смелость попробовать. Жизнь одна. Если кто-то вдруг начнет делать что-то новое, это вызывает у меня только уважение. Сейчас много таких проектов, и они мне безумно нравятся, и мне нравятся те люди, которые рискуют и участвуют в этом. Первое – «Звезды на льду». Ну как они затанцевали! Боже мой! Молодцы! Это же потрясающе, что люди уже, мягко выражаясь, в возрасте, выходят и такое делают.

Другое дело, вы мне можете сказать: «А зачем?» Не нравится – переключайте. На «зачем?» – есть ответ: потому что хочется попробовать. Или еще потрясающий проект «Две звезды» или замечательный проект «Бальные танцы», когда вышла Ларочка Голубкина и станцевала замечательно. Или Таня Догилева. То есть я беру специально поколение как бы мое, потому что молодежь я вообще не обсуждаю. Это очень правильно все и очень хорошо.

Вот так и я попробовала – взяла и вышла на эстраду, и запела, но запела не потому, что мне захотелось просто запеть, а запела потому, что я услышала потрясающие песни, которые меня безумно увлекли, потому что в них был мир авторского таланта. Я воплощала его мечту, потому что он сначала стеснялся куда-то выходить со своими песнями. И свою студенческую мечту я тоже воплощала. И когда вот эти наши мечты в одно целое слились и стали реализовываться, это было невероятное творческое счастье.

Примерно через год после моего первого выступления мне предложили поехать в Нью-Йорк, на Брайтон. У них был юбилей Бруклина, и губернатор, начальник всего Бруклинского района, выделил средства на то, чтобы порадовать эмигрантов и устроить им такой фантастический вечер.

Петь я должна была 45 минут вживую. Мне было сказано, что под фонограмму нельзя. Перед этим какая-то певица приезжала, и все возмущались – там просто не поют под фонограмму, поэтому взяли ее и отключили, и дальше – как хочешь, так и пой. И вроде там какая-то была проблема. Я говорю: «Пожалуйста, меня ничем не напугаешь. Я не вокалистка. Поэтому ко мне совершенно другой подход». Для всех уехавших из Советского Союза, я – актриса, кинозвезда, и они хотели меня в новом качестве услышать и понять, почему я этим занимаюсь.

До меня должна была выступать израильская певица, прекрасная вокалистка, а после меня Лева Лещенко, любимец всех.

И вот летим мы в эту даль несусветную. Причем летим так: сегодня вылетаем, а завтра уже концерт. Тут уже никаких адаптаций. Мы выходим из самолета, и вдруг я вижу впервые в жизни огромный длинный белый лимузин. В то время у нас их еще не было, во всяком случае, я не видела. Мы с Левой сзади садимся в два шикарных большущих места. Вся команда перед нами, стоят шампанское, бокалы, лежат фрукты.

После отеля меня повезли на «саундчек». Там бегают какие-то звукорежиссеры, музыканты, никто по-русски не разговаривает, все суетятся. Я спрашиваю: «Можно выйти попробовать?» – «Нет, сейчас не до этого, все будет нормально, не волнуйтесь, не беспокойтесь». Переводчик говорит: «Все будет отлажено на высочайшем уровне, вы пока лучше с музыкантами порепетируйте». И еду я с музыкантами репетировать в какое-то местечко, типа ресторана, где они расположились. Там же мне стали что-то предлагать из еды. Я говорю: «Ничего не хочу, главное – репетировать». Хотя «репетировать» – это громко сказано. Песен моих они не знают. Я даю минусовую фонограмму, где только оркестр записан, они: «Хорошо, давайте послушаем, а мы будем накрывать сверху».

Короче, технически мы более-менее подготовились, осталось только подготовиться морально, выйти и попробовать спеть. Быстро темнеет. Я только успеваю в отель заехать – забрать вечерние туалеты, потом везут меня к месту. И я вижу – стоит для меня отдельный домик гримировальный, специальный, как в фильмах, где для звезд вот такие отдельные фургоны. На нем написано «Ирина», дальше моя фамилия по-английски и звезда нарисована.

На улице, должна вам сказать, мокрота, духота, жарища – ужас. Я ночь не спала. Самочувствие жуткое, нервное, сердце бьется, все время пью валокордин, потому что думаю – боже, как это все выдержать, как все будет.

А в это время в огромном парке на берегу океана собираются местные жители, причем так – идут семьями, садятся в кресла, на какие-то столики раскладывают свою снедь, тут же детишки бегают, собаки, кто-то играет. Я понимаю, что там будет несколько тысяч человек, не меньше. А надо вам сказать, что я к такому еще была не приучена. Московский Художественный театр – это совсем другое. Это 1400 мест в зрительном зале. А тут что-то гигантское.

Так вот, я вхожу в этот свой совершенно замечательный вагончик, а там, боже, кондиционер, огромная ваза с живыми розами, слева – душ с ванной, со всеми удобствами, мягкие кресла-диваны, зеркало огромное, и стоит невероятный гримировальный стол, какой я видела только в кино. Сейчас такой есть в моей гримерной – дожила и дожил Московский Художественный театр. Это такое квадратное зеркало, в которое вставлены лампочки, штук тридцать, они все горят, окаймляют, создают свет сценический, и все лампочки, что приятно, работают. Потому что, куда бы мы ни приехали, в любые ДК или даже в театры, как правило, там много патронов, но есть одна лампочка, а вторая обязательно перегоревшая. Я одно время, когда ездила со своим звукорежиссером, со своей командой, со своими музыкантами, всегда просила, чтобы брали чемодан или ящик с запасными лампами.

Я сажусь, начинаю готовиться, и уже слышу – бурление такое, как обычно перед началом: народ гудит, бегают администраторы, помощники, звуковики, все объясняют. Потом вдруг появляется Лев Валерьянович, который из своего вагончика зашел: «Как ты тут?» Я говорю: «Все замечательно. Жутко волнуюсь». – «Не волнуйся, все будет хорошо». Дальше мы оговариваем технические вопросы, споем ли вместе или нет. «Да как захочешь, как получится, не думай ни о чем». Надо вам сказать, что он редкой порядочности, доброты и очарования человек, с внутренней уверенностью и желанием другого поддержать.

А там уже гул, аплодисменты, объявляют, и слышу, уже роскошно поет замечательная джазовая певица. Я выглядываю и смотрю на публику. Народ все собирается, гудит, в голос разговаривают, никто ее, мягко говоря, не слушает. А еще нет темноты, и поэтому фонари, направленные на сцену, не привлекают так сильно внимание. Народ садится, жует, говорит, а она поет. Я думаю, господи, как же я выйду? Они вообще меня слушать не будут. У нее такой вокал, такой голос, а у меня ничего подобного нет. Я просто сойду с ума.

Идет время, я сижу в своем фургончике и понимаю, что уже скоро мне начинать. И вот вдруг стук в дверь: «Ирина, пора». Я выхожу и вижу – кромешная тьма. Мгновенно. Быстро так потемнело. «Слава тебе господи!»

Уже заканчивает израильская певица, ее уже слушают, на нее направлены прожектора, все это гудит. А на эстраде – огромное количество аппаратуры, того, что я не видела днем, потому что ее только выставляли. Стоит динамиков сорок с одной стороны и с другой, и меня куда-то ведут, дышать нечем, я становлюсь мокрая сразу с ног до головы, потому что влажность невероятная. Внутри все клокочет, и я только слышу ритм: бам-бам-бам, оркестр играет-играет и – все. Она заканчивает. Аплодисменты.

Я поднимаюсь по ступенькам, меня объявляют, перечисляют мои фильмы, звания. А мы договорились сразу, что сначала я что-то скажу, а потом пойдет первая песня «Ах, как жаль», та, с которой все началось.

Иду я и вдруг слышу невероятные аплодисменты, крики. В общем, то, что мне было так необходимо, чтобы понять – они меня увидели и узнали. Актрису из Советского Союза, как весточку из своей страны. И было понятно сразу же, что певица, стоящая до меня, просто не была им родной, потому что она поет по-английски, на другом языке, для них это уже немножко другое, а вот я – родная, своя, вдруг пришла и сказала «Добрый вечер».

Говорю в микрофон и понимаю, что никогда еще не слышала таким свой голос, потому что он разносится на огромное пространство – площадь, набережную океана. Звукорежиссеры в это время, пока я говорила, подстраивали все децибелы, все нюансы моего голоса. А мне было очень приятно. Я говорила, как я рада, что приехала, что их вижу, что попробую показать то, чем сейчас живу. «Вы, конечно, больше знаете меня как актрису, но сегодня я вам буду петь, хотите вы этого или не хотите». И вся эта многотысячная публика кричит: «Хотим!» А потом пошла эта первая «О, домаж, се домаж. Ах, как жаль». И полетела она прямо над этой всей темной аудиторией, над светящимся океаном, к невероятным звездам, которые большие-пребольшие, и так низко висят, что кажется, руку протянешь – и можно схватить.

А потом была красивая Андрюшина песня «Я люблю тебя, Россия». И я ощущала невероятное счастье, что могу ее петь, не просто рассказывать стихами или словами, а что я могу это петь, от сердца к сердцу, перед огромной аудиторией. Какой бы ни был у меня голос, это неважно. А с этой аппаратурой он был неожиданно сильный и даже ничего.

Еще была одна песня у меня в репертуаре, она и сейчас существует, я иногда ее пою, иногда нет, она в восточном стиле. Я уже рассказывала, что снималась в Турции в замечательном фильме А. Ибрагимова «Любовь моя, печаль моя», где я играла турчанку Сервинас. Мы снимали в гареме, в настоящем гареме в Стамбуле, куда нас, единственную группу, пустили, вообще туда никого не пускают – ни туристов, ни съемочные группы, как Аждар договорился, не знаю. Когда Андрей об этом узнал, он сказал: «Давай что-нибудь сделаем восточное». И написал фантастическую песню «Мой султан» с восточными танцами.

И представляете, я пела ее в Бруклине. На всю эту огромную площадь. И вдруг вижу – издалека по проходу идет какой-то мужчина в кепке, когда он подошел поближе, я вижу – явно восточный человек. Там вообще было очень много эмигрантов из разных стран. И вот он идет совершенно серьезно, без всяких улыбок, поднимается по лестнице ко мне на сцену и вдруг начинает рядом со мной вытанцовывать абсолютно восточный танец. Я чуть не рухнула.

В общем, концерт, по большому счету, удался. Я отработала свои 45 минут. Была безмерно счастлива, получила и аплодисменты, и внутреннее удовлетворение, и радость, что я не «опустила» концерт. А уж когда после меня объявили Льва Лещенко, просто весь зал рукоплескал, они уже были все горячие, готовые, потрясающе принимали его, просто без остановки кричали и аплодировали.

Это было для меня боевое крещение, очень странное, довольно трудное, хотя престижное и для меня достаточно дорогое. Потому что позже я приезжала в Америку с другой миссией. Мне очень захотелось оказаться там снова. Был такой период, когда мне очень нравилось путешествовать. И тут в моей московской квартире раздался звонок: «Не хотите ли вы приехать к нам со спектаклем?» – «С каким?» – спрашиваю я. «Ну, у вас же есть потрясающий спектакль – “Татуированная роза” в постановке Виктюка». – «Очень хочу!» – сказала я, хотя слабо себе представляла, как это будет. Тем не менее звоню Роме. Он: «Это очень хорошее предложение. Я обязательно что-нибудь придумаю, я сделаю маленькую такую компиляцию из спектакля, можно будет взять минимальное количество людей. А хочешь, я поеду с вами, вначале выйду, выступлю, расскажу?» Я говорю: «Конечно. С удовольствием. Давай».

Я провожу переговоры с этим Марком, хотя понимаю, что еще ничего не гарантировано, потому что Рома – это Рома, я вам уже рассказывала. Так и получилось. Ромы – нет, он неизвестно где, в каких-то разъездах, а Марк уже говорит: «Надо решать, или едем, или не едем». И я тогда решаю сделать все сама. Быстро соображаю, какое количество людей нам надо брать с собой, составляю список, быстро делаю инсценировку, оговариваю гонорар. Приезжает ко мне Марк, мы заключаем договор сразу на выступления в нескольких городах. Потом мне сказали опытные люди, что они всегда заключают на много городов, а потом сокращают и остается один или два. Так оно и случилось.

В общем, все было трудно долго, но в результате мы все-таки летим на два спектакля – в Нью-Йорк и в Чикаго. Я так сумела организовать все, чтобы взять как можно больше людей, я всегда очень люблю быть с людьми, и мне всегда это помогает в жизни. Команду мы собрали, дальше рассчитали, кто с кем будет жить, кто в каких будет номерах – в общем, все обговорили.

Прилетаем – опять стоит огромный лимузин для меня и микроавтобус для всех остальных. Я к ребятам подхожу: «Не обидитесь?» – «Ни в коем случае!» Надо отдать должное, у меня классная команда все-таки была и есть. С нами летала Кира Николаевна Головко, наша старейшая и изумительная актриса. Вот я взяла ее, и мы с ней вдвоем сели в лимузин, а все остальные – в микроавтобус. Шикарный автобус, с кондиционером, все как полагается. Поселили нас в Манхэттене, в хорошей гостинице, а нам надо на следующий день играть спектакль, а через день вылетать в Чикаго и вечером играть, а потом уже из Чикаго лететь обратно. То есть мы полетели фактически дня на четыре.

Надо вам сказать, что этот Марк – очаровательный человек, порядочный, честный и хороший продюсер. Мне это очень понравилось. Потому что я не люблю разочаровываться в людях. Полное доверие, все было организовано прекрасно и заплачено – все были довольны. Но при этом вдруг я узнала, что выступать мы должны не в театрах, а в церковных школах – ДК в нашем понимании. Клуб, в котором сцена в принципе чистенькая, но кулис нет, висит какая-то дрань, две тряпки. «Мы говорили, что у нас нет кулис. Вы должны были что-то свое привезти». А мы привезли «что-то», но через океан не повезешь кулисы! Мы, конечно, привезли нашу родную скатерть, мы привезли Мадонну, специальные чехлы на их стулья разносортные. И все было так хорошо, вроде бы даже успели свет поставить, успели музыку сделать. Все мы репетировали, кричали, шумели, нервничали, потому что времени оставалось мало, а надо было все успеть.

Начинаем спектакль. А так поставлено Романом, что вначале должна быть долгая пауза. Я сижу и смотрю вдаль – таким образом собираю все внимание на себя. Дальше надо тихо-тихо, шепотом позвать свою дочь Розу, которая в траве ищет светлячков, и через весь зал сказать: «Роза, где ты?» Она отвечает: «Я здесь, мама». – «А что ты там делаешь, дорогая?» – говорю я тоже тихо, и вдруг с последнего ряда с одесским акцентом: «Слушайте, я ничего не слышу, это что, так будет весь спектакль?» Тут же с другой стороны кто-то зашикал: «Тихо, тихо! Дайте послушать!» Третий голос говорит: «Ну, подождите, дайте им разыграться!» Четвертый: «Безобразие!» Кто-то поближе обращаясь к нам, как бы извиняясь: «Ну, необразованные люди, что делать!»

Я молчу, думаю, господи, стыд-то какой. Пауза. Все затихли, перестали двигать железными стульями. Ждут. И тут я думаю: «Так, Ромочка, извини» – и громко, через весь зал, чтобы на последнем ряду эта милая женщина услышала, я кричу: «Роза! Где ты, моя девочка?!» Моя партнерша, очаровательная Алена Хованская, которая мгновенно все понимает, так же громко отвечает: «Я здесь, мама!»

Дальше спектакль понесся. Не могу вам сказать, где играть легче – на сцене Художественного театра или на сцене импровизированного ДК в Нью-Йорке для наших эмигрантов. Даже оценивать это не могу, потому что на это не имею права. Может, вам это не нравится и кажется назидательным и занудным, но я повторю снова: моя профессия, по большом счету, не позволяет оценивать, где проще, где легче – всюду должно быть хорошо, что на площади, что на пристани, что в огромном зале с шикарными креслами, где угодно. Потому что зритель всегда один, он всегда – привилегированный, даже если шутит или не слышит, даже если возмущается, все равно зритель для меня – главное. Как хочешь крутись, но играй.

Представьте: маленькая сценка – стоит Мадонна, которую мы привезли, сделанную, естественно, из папье-маше, на нее луч света, и я перед ней на коленях. А сзади – кусок кулисы, ободранный и грязный, и дядя Сема – какой-то их рабочий сцены, в джинсах, в майке с надписью USA, который что-то жует и которого совсем не волнуют ни слезы, ни боль моей героини. И краем глаза я утыкаюсь в него, хотя не должна его видеть, должна видеть только лик Мадонны, луч и говорить о своем самом-самом сокровенном.

И я понимаю, что в зале сидят зрители и они должны видеть мои слезы, потому что, если я не буду это делать, они разочаруются в той самой актрисе, которую ждали. Потому что, какая бы ни была пьеса, они знали, что в главной роли – Ирина Мирошниченко. Это нормально. Потому что все равно они чего-то ждут, ждут какого-то чуда от меня на этой крошечной площадке с потрепанными кулисами, и их не касается то, что происходит за кулисами, никого не касается, что там какие-то огрызки, веревки, пыль, какие-то ящики, люди разговаривают. Но я-то это вижу!

Вот как сотворить чудо среди всего этого, чтобы оно осталось в памяти на многие годы? Зрители должны запомнить этот спектакль и запомнить мою игру и игру ребят. Когда я репетировала со всей моей командой перед началом, я именно об этом говорила: «Ребята, видите, что вокруг?» Они: «Видим». – «Видите эту дрань?» – «Да». – «Вы понимаете, что это не Московский Художественный театр?» – «Да». – «Но мы должны сыграть так, чтобы зрители этого не замечали, чтобы думали, что здесь все так же, как на сцене Художественного театра в постановке Виктюка».

Мы сыграли спектакль здорово, мы были достойны и нашего театра, и нашего фантастического режиссера, и прекрасного автора, и нашего гонорара, который мы получили и который мы не получаем в Москве. И всем было приятно и хорошо.

Должна вам сказать, что не всегда так бывает. Но когда ТАК бывает, ты вдруг начинаешь ощущать, что не зря живешь, и смысл жизни, может быть, действительно в том, чтобы просто жить. Но КАК жить – это уже твой выбор. Достойно или нет, красиво или нет, цельно, гармонично или нет, счастливо или нет. Это все КАК. И «как» у каждого человека разное. У меня тоже оно разное. В какие-то минуты мне казалось, что я самый счастливый человек на свете, и, пожалуй, это самое важное. Потому что, может быть, многие не знали таких минут, Бог их этим не наградил.

Наверное, все мои героини в той или иной степени были заряжены женственностью, желанием любить, желанием быть счастливой и, по большому счету, я несла через эти роли счастье женщины. Я знала сама, что это такое, я наделяла своих героинь этим знанием и этим ощущением.

В «Татуированной розе» у моей героини есть потрясающие слова, которые автор, как рассказывают, посвятил Анне Маньяни, а потом переиграли эту роль актрисы на всем земном шаре, и я в том числе. «Я знала красоту. Я знала счастье». Чтобы это сказать, надо понимать, надо уметь это чувствовать, надо это прожить и выстрадать. Так вот, дорогие мои читатели, если вы дошли до этой страницы и не плюнули на эту книжку, и не выкинули за дверь, я могу сказать – да, я действительно это выстрадала, я это знала. Извините, что я не хочу пофамильно и посюжетно рассказывать вам всю свою личную жизнь. Я хочу, чтобы она была в моем сердце, в моей душе, чтобы она не расплескивалась, не тиражировалась, чтобы никого не ранила, и не осталось никаких обид или недопонимания Я не хочу, чтобы вы оценивали мою личную жизнь, я хочу, чтобы вы оценивали меня как человека, может быть, и прежде всего как актрису, как творца.

Смысл моей профессии и моей жизни, по большому счету, – это возможность творить, и это одна из самых ценных возможностей, какие даются человеку наряду с любовью и жизнью. Мы рождены для счастья, для красоты, и все Бог делает для того, чтобы человек жил в гармонии и в ладу с самим собой. Это то, что дает мне возможность в самые трудные минуты выныривать из абсолютной бездны страхов, бед, депрессий, одиночества, разочарования в себе и в своей жизни, во всем остальном, слава Богу, я почти никогда не разочаровывалась, потому что все вокруг, по большому счету, мне нравится. Мне нравятся люди, с которыми я общаюсь и которые ходят вокруг, мне нравится мир, в котором я живу. И в самые горькие минуты меня это держит.

Надо любить и ценить то, что у тебя есть, это самое важное в нашей вере – довольствоваться тем, что есть, и радоваться, а у каждого человека, если он откроет как следует глаза, есть многое.

Как-то мой любимец и замечательный партнер, изумительный артист, прелестный человек Саша Калягин – Александр Александрович Калягин – пригласил меня к себе на радио в программу. Пришел такой важный, но как только меня увидел, тут же вся важность исчезла, потому что он сразу вспомнил, как мы с ним играли и как сидели на жердочке в спектакле «Старый Новый год», где он Полуорлов, а я Полуорлова. Перед открытием занавеса во II акте на сцене гас свет, и когда мы усаживались на мизансцену, он всегда щипал меня за ногу, а иногда хотел ущипнуть за попку, на что я говорила: «Сашка, прекрати! Сашка, что за безобразие!» И в это время открывался занавес, заливалось все светом. Я как жена укладывала голову ему на плечо, на этой жердочке, на кухне в пять утра по пьесе. Но только когда открывался занавес и зажигался свет, а до этого я его отпихивала, а он был безумно доволен, потому что жуткий хулиган, очень трогательный и прелестный человек. Ему все девчонки нравились, это было нормально. Жизнь у каждого была своя, а это просто баловство и хулиганство на сцене, которые мы иногда в этом веселом спектакле себе позволяли.

И когда я пришла на его радиопередачу, он, конечно, спросил: «А ты помнишь?..» – «Да, Санечка, я помню это безобразие!» И мы с ним начали хихикать, как тогда. Потом было интервью и разговор обо всем. Он спросил меня: «Где ты берешь силы, когда плохо? Каждый сублимируется и настраивается по-разному. А ты?» И тут я вспомнила одну историю, которую рассказала мне моя соседка Галина Николаевна, медсестра в прошлом.

Однажды мне было плохо. То ли давление упало, то ли что-то еще. Я звоню вахтеру и говорю: «У меня нет аппарата. У кого в доме есть?» – «А у Галины Николаевны должен быть. Она же медсестра. Поднимитесь к ней». Я поднимаюсь. До этого никогда у нее в квартире не была. Там чистенько очень, скромно. И она, тоже вся такая чистенькая, посадила меня на стул, померила давление своим старым аппаратом, дала мне какую-то таблеточку. А я что-то разнюнилась и спрашиваю: «Ну скажите, что вы делаете, когда вам плохо?» – «Знаете, в минуты, когда моей бабушке было очень плохо, – рассказывает Галина Николаевна, – она приходила в храм, подходила к Спасителю, распятому на Кресте, ставила свечку, а когда не было денег на свечку, просто молилась, а потом говорила: “Господи, обопрись на меня!” И я поступаю так же».

Я это рассказала Саше и увидела в его глазах слезы. Как это интересно и как мудро. Потому что Ему, Спасителю, так плохо, что все твои невзгоды – ничто по сравнению с его невзгодами, его болью.

Вы знаете, после ее рассказа у меня защемило сердце, потому что я подумала: что это я тут пришла, ною, плохо мне, видите ли, давление поднялось, как не стыдно. А Галина Николаевна в ее возрасте сама убирает всю квартиру, моет окна, двери, живет на свою пенсию, растит внуков, и еще при этом говорит: «Господи, обопрись на меня!» Для меня это стало каким-то откровением и каким-то внутренним законом. Я теперь сразу начинаю думать, каково другим, живущим вокруг меня людям, скольким из них в миллион раз хуже, чем мне!

Может, я кому-то покажусь смешной с этими своими откровениями, но это те мысли, которые меня беспокоят, это то, о чем я думаю, это то, о чем я редко говорю и, пожалуй, могу поделиться только с вами, потому что я вас не вижу.

А теперь я хочу рассказать вам о Париже. У каждого, кто там побывал, свой Париж. Недаром с шести лет, в крошечной комнатке на Тверском бульваре, я учила французский язык, и моя мамочка и папа говорили: «Учи, учи, дочка. Вырастешь, обязательно съездишь в Париж». Почему-то Париж был пределом мечтаний для всех, особенно для людей послевоенного поколения да и, наверное, для людей, которые там никогда не были. О Париже с детства мечтали, как о чем-то призрачном, прекрасном, он казался центром культуры, центром цивилизации.

Когда я училась, с Парижем было связано поразительное кино – только что ворвался Лелюш со своим фильмом «Мужчина и женщина», на экранах появились красавицы Мишель Морган, Катрин Денев, Марина Влади, Анни Жирардо. Потом Мирей Дарк, потрясающий и фантастический Жан Габен, и Ив Монтан, и Ален Делон сказочный, мало что красавец – изумительный актер. Я видела его в фильме «Самурай», где он почти не говорит, но это очень серьезно и глубоко. Это была поистине звездная дорога талантливейших женщин и мужчин Франции и, конечно, сказочная живопись, архитектура.

Париж манил и будет манить всегда и всех, особенно людей, которые занимаются или мечтают заниматься творчеством. Французский язык для меня – это язык стихов. Когда я стала играть на сцене Московского Художественного театра «Тартюф» Мольера, просто брала французские стихи, чтобы использовать их в спектакле. Режиссеру это понравилось, и мы использовали несколько фраз, и мне самой нравилось с детства говорить по-французски, потому что это невероятно красиво.

Франция, Париж – это, конечно, ярчайшая страница в моей судьбе. Изучая язык, слушая музыку, исполняя песни на вечерах в школе-студии МХАТ, я, наверное, подспудно готовилась к поездке во Францию, которая неожиданно состоялась в 1974 году.

Фирма «Гомон» купила наш фильм «Это сладкое слово Свобода», и мы с Адомайтисом полетели на Наделю советского фильма в Париж. Встречал нас замечательный месье Соловьев. Его и его жену я знала по первой своей поездке в Африку. А тут вдруг он стоит в аэропорту – боже, ну француз. У него трубка, длинные седые волосы, как у какого-то французского художника, шляпа на голове, платочек на шее. Абсолютный француз! Такой, знаете, живущий здесь давно. При этом все такой же энергичный, смешной месье Соловьев, в прошлом моряк, крепыш, коротко стриженный бобриком.

Привезли нас в отель за Триумфальной аркой, современный, европейского образца, полно туристов, очень классный. Вечером какое-то мероприятие. Соловьев говорит: «Ужинать поедем к нам, а пока можете просто выйти погулять». Я бросила свои чемоданы. Даже вещи не стала раскладывать, потому что это очень долго. Я вечно вожу гору багажа.

Почти сразу появилась такая модная стильная девушка. Худая, как палка, прекрасный макияж, майка с огромным вырезом и тело все в конопушечках, косыночка, широкий пояс, юбка в цветочек, замечательные военные рыжие в тон цветочков сапоги, и сумка через плечо огромная рыжая. Такая типичная журналистка. «Ирина, завтра у вас будет важный день, вечером премьера, но мы с утра хотим сделать вашу фотосессию. Мы вас снимем сначала, как вы есть, а потом оденем во все от Пьера Кардена, повезем на Эйфелеву башню, поснимаем для наших журналов. Сделаем статью, какая вы приехали и какая вы у нас парижанка. Согласны?» Я говорю: «Конечно, да кор». Расстались с ней до утра.

Я спускаюсь вниз, бродить одной страшно, но вижу – стоит Адомайтис. Я говорю: «Регис, можно я с тобой? Ты гулять?» – «Да-да, но только знаешь, я потом уйду, у меня тут друзья». Я чувствую, что он так как-то неохотно говорит, но тем не менее я прицепилась к нему. Мы пешком прошли одну улицу, вторую. Вышли к Елисейским Полям. Он мне говорит: «Ирин, я больше не могу, я побежал, меня ждут». И вот я стою в предвечернее время, огни еще не зажглись, за Триумфальной аркой, и передо мной открывается эта фантастическая улица, которую я видела в фильмах, на фотографиях, которую я мечтала увидеть воочию, но не очень даже в это верила.

Спустилась в подземный переход, вышла на Шан зе Лизе и зашла в первое кафе со стеклянной витриной. Села за столик, так чтобы смотреть прямо на Триумфальную арку. Денег у меня было очень мало – нас должны были кормить, и суточные поэтому смешные, и я заказала пиццу, стакан кока-колы и десерт крем-каремель. Все. И стала смотреть. И мечтать, и фантазировать. Мимо меня шли люди. Кто-то торопился. Кто-то останавливался, заглядывался.

Темнело. Зажглись огни. Я сидела, и мне было так хорошо! Потому что впереди у меня премьера, потому что я приехала не просто туристом, а кинозвездой от большой страны и завтра у меня будет пресс-конференция, премьера, фотосессия с вещами от Кардена. Кстати, перед тем как ехать, я, конечно, прибежала к Славочке Зайцеву и сказала, что лечу в Париж и мне нужны туалеты. Слава тут же мне достал несколько изумительных вещей, сказочных, прежде всего белое платье, расшитое – все из вологодских кружев, уникальное и прекрасное. Оно мне очень шло. Еще был наряд из красного и синего ситца в цветочек. Брюки широченные и верх, причем живот голый. А сверху надевается пальто-размахайка из ситца и тоненькой бязи. И у меня было до этого уже сшитое из куска вишневого бархата маленькое платье.

И вот смотрю я на Триумфальную арку и мечтаю о том, что, может быть, в этом Париже будет у меня что-нибудь невероятное, может, меня пригласят сниматься во французском фильме, может, еще что. Короче, как Наполеон, я мечтала покорить Париж и вообще весь мир. Эта ерунда в моей башке бродила с юности и со студенчества. Мне всегда хотелось быть актрисой международного класса! К сожалению, не вышло.

Прежде всего, я всегда очень скептически и скромно отношусь к себе. Может быть, действительно я недостойна того, чтобы меня весь мир узнал. Хотя весь мир меня видел, когда я ездила со своими премьерами, и у меня есть масса газетных вырезок с рецензиями из Лондона и того же Парижа, из Бельгии, из Японии, из всех стран, куда мы приезжали на гастроли с театром или на премьеры фильмов. И, пожалуй, не было рецензий, где бы я не получала определенную оценку, как правило, высокую. Я могу за это благодарить моих педагогов, мой театр, мою школу и гордиться тем, что у меня была возможность показать свое искусство в разных странах.

Сейчас другое время. Сейчас наши актеры могут ездить и сниматься где хотят. Тогда это было невозможно. Но я об этом мечтала и мечтала о том, чтобы когда-нибудь это время настало. И очень рада, что дожила до него. К сожалению, мой поезд ушел, и я уже не могу принимать в этом участие, но зато это могут делать другие, это может делать замечательный актер Машков, это может делать мой любимец Женечка Миронов, который ездит по всему миру и играет по всем странам своего Гамлета или какие-то другие спектакли, и прославляет не только свое искусство, но и искусство нашей русской школы, тем более, что он окончил школу-студию МХАТ, как и я.

Из кафе я ушла, когда стемнело, – нужно было идти в номер, потому что должен был приехать Соловьев. Иду и, конечно, передо мной витрины! Ну, вы не можете себе представить, что это такое, когда советская молодая женщина приезжает в Париж и стоит перед витринами на Елисейских Полях, где все хочется, и все красиво, и все потрясающее.

С одной стороны подходит и со мной заговаривает человек, как мне показалось, старый пень. Потом с другой стороны – кто-то помоложе, кто-то получше, кто-то похуже. Короче, начинают мужики, что называется, «клеиться». Я думаю: «Что это такое? Отстаньте все от меня!» И так довольно резко, благо, я знаю язык, отвечаю: «Оставьте, и все, оставьте меня в покое! Силь ву пле!»

Добираюсь до отеля и вечером мы идем вместе с Соловьевым и его женой в какой-то чудный ресторанчик ужинать. Я говорю: «Саша, что ж тут за мужики такие ужасные?! Ну невозможно постоять у витрины, все подходят, буквально начинают приставать, чуть ли не хватают!» Он говорит: «Дурочка, они совсем к тебе не приставали, это просто наступает время, которое называется “ля козри” – “поболтать”, они просто хотели с тобой поговорить, это ни к чему не обязывает, в лучшем случае могут пригласить выпить чашечку кофе. Видят, что ты одна, может, тебе скучно. Французы очень общительные и очень вежливые люди. Так что на будущее – не дергайся». Мне было очень приятно, что я вот так ошиблась, потому что ошиблась в лучшую сторону, плохо подумала о людях, которые действительно от меня ничего не хотели, я просто не знала про «ля козри».

На следующее утро я ждала эту журналистку. Конечно, я понимала, что она хотела устроить: снять какую-то мымру из Советского Союза, нечесаную, немытую, не пойми во что одетую, а потом ее прифуфырят, и она будет вроде как парижанка. Но я ей такого шанса не дала. Я привела себя в порядок, надела Славин наряд, развесила остальные свои туалеты.

Она вошла и обомлела. Посмотрела на меня: «Так, макияж не надо делать, у вас все прекрасно! Волосы – нормально, все хорошо. А что за туалет на вас?!» Я говорю: «Это – Слава Зайцев! Друг Пьера Кардена! Он у нас такой талантливый». Дальше она стала рассматривать все мои наряды и говорит: «Да, я не ожидала, но я вам привезла туалеты Кардена». И какая-то у нее интонация была немножечко кисловатая. Достает мне из пакета все и раскладывает. Я говорю: «Вы же знаете, такая традиция у вас на Западе, что если я снимусь в вещах этого дизайнера, то все это могу взять себе». Она вытаращила на меня глаза: «Вы же понимаете, что это Пьер Карден! Это невозможно! Это очень дорого! Мы не можем заплатить!» – «Ну, я тогда не буду это надевать». – «Но вы подумайте, может, все-таки…»

И тут я вижу одно сумасшедшее платье, потому что все остальное было как-то не очень – да простит меня Пьер Карден – или, может, она выбрала что-то не то, короче, Славины вещи были эффектнее, для меня по крайней мере. А вот в этом платье была изюминка! Особенно по тем временам. Черное, облегающее, как перчатка, а сверху поверх основной ткани – какие-то висюльки, то ли из пластмассы, то ли еще из чего-то, я не поняла. И все это на тебе при любом движении колышется и немножечко позвякивает. Суперплатье! С голыми плечами. То, что надо!

Конечно, я ради него согласилась. В Славиных нарядах мы поехали по Парижу, и это уже было особое наслаждение, потому что я видела этот город уже не как туристка, не пешком. На второй машине ехал месье Соловьев, с трубкой, он, естественно, отслеживал все это, и мы с Региной (так звали журналистку) то стоим под Триумфальной аркой, то на какой-то улице, то на Эйфелевой башне, то идем, то поворачиваемся. Я без конца где-то переодевалась, в закутке, в туалете, в машине, полураздетая. Это было потрясающее утро.

А вечером на Елисейских Полях фирма «Гомон» в замечательном кинотеатре устраивала фантастическую премьеру нашего фильма. Был наш посол, был президент фирмы, который нас позже пригласил домой. Причем квартира у него была на этой же улице на втором этаже. Для меня это был урок на будущее, потому что, вроде бы шумно, вроде бы как можно жить на втором этаже на центральной улице города? Там, конечно, огромное помещение, наверное, кондиционеры, прекрасные окна, но все равно чувствовался какой-то микроклимат этой квартиры богатого человека, творческого человека, держащего целую сеть кинотеатров, отсматривающего все лучшие фестивальные картины, человека, который мог уехать куда-нибудь в далекие районы, где больше зелени. Но он сказал: «Мне очень нравится на Шан зе Лизе. Здесь я чувствую пульс жизни».

Прошло очень много лет, но до сих пор я живу на втором этаже, и окна квартиры выходят на центральную улицу города. И когда мне задают вопрос: «Как вы можете здесь жить?» – я отвечаю: «Мне очень нравится, я чувствую пульс города». И ловлю себя на том, что люди, живущие в разных городах, в разных поясах, удивительно одинаково чувствуют. Поэтому очень много похожего у людей. Вот вкус того человека мне очень понравился.

После премьеры был потрясающий прием в дорогущем отеле «Георг V». Потом я смотрела массу фильмов, где он задействован. Париж принял меня на очень высоком уровне, очень достойно и очень красиво.

На премьере ведущий, который меня объявлял, сказал: «Сейчас я представлю вам звезду! Ирэна Мирош, Мирэ…» короче, никак не мог выговорить мою фамилию, а потом – Ирина Миро, наверное, желая мне польстить. Вы знаете, есть изумительный художник испанский по фамилии Миро.

Все похлопали, я вышла, поблагодарила и сказала, что «очень надеюсь, что через какое-то время приеду в Париж снова, и, может, в следующий раз вы сможете мою фамилию выговорить, или даже запомнить. Меня зовут Ирина Мирошниченко». Ведущий понял мою шутку, очень засмущался, и тут же при мне несколько раз повторил: «Как-как?» Мы из этого сделали целый театр. Все зрители хлопали, смеялись. И вдруг он выговорил и чистенько красиво сказал: «Мирошниченко!» – и зал зааплодировал.

После этого я долго говорила на французском по поводу художника Миро, которого я знаю и видела, естественно, только по репродукциям дома и изучала это в нашем институте. Мне кажется, французам это очень понравилось. Им было интересно все, что мы рассказывали.

Это был красивый замечательный вояж по потрясающему городу под названием Париж. Это был первый Париж в моей жизни. Чуть позже я туристкой ездила по замкам Луары. Это было безумно красиво. Но в Париж я тогда не заезжала. А вернулась туда через несколько лет со спектаклем «Дядя Ваня».

Я приехала тоже с главной ролью, Еленой Андреевной, с великим Смоктуновским в роли дяди Вани, с Олегом Ефремовым – и постановщиком и потрясающим Астровым, Женечкой Евстигнеевым, который играл Серебрякова, моего мужа по пьесе, с Софьей Станиславовной Пилявской, со Славой Невинным, с Ниночкой Гуляевой, короче, достаточно большая труппа.

Нас поселили в новом районе Де фанс, где в отдалении стоят небоскребы, и один из них как бы гостиница среднего уровня просто с отдельными квартирками, даже не было ни ресторанов внизу, ни столовых, просто квартиры, опять какие-то копеечные суточные, опять долго едем в автобусах, везут нас в центр, времени очень мало, прилетели, тут же репетиция, первый вечер свободен, на следующий вечер спектакль, подряд мы должны были сыграть два спектакля или три, и отлет обратно.

Премьера блестяще прошла, потрясающий спектакль, масса телевидения, масса прессы. Днем, естественно, интервью по пятому каналу – знаменитый пятый канал французский. Тут же даешь интервью, разговоры, поездки, тут кафе, тут проходы по театру Шайо. Короче, идет огромная работа, подготовка к спектаклю, наконец спектакль, успех, огромные букеты, прием, все замечательно.

Ну и, как обычно на таких гастролях, кто-то из наших соотечественников приходит, которые или вышли замуж, или живут, обязательно подходят, знакомятся, берут интервью, приглашают. Так и тут. Очаровательная женщина, жена президента фирмы AVON – красавица из Советского Союза. Она пригласила к себе в шикарный особняк, потом мы должны были пойти по Елисейским Полям что-нибудь купить. И с ней две подружки – надо сказать, что и она сама и одна из подружек были беременные.

Короче, я с тремя полубеременными женщинами пошла по Шан зе Лизе, а вечером у меня спектакль. В час мы пообедали, потом хотели немного походить, я думала, что сейчас дойду до отеля, час посплю, а потом меня повезут на спектакль. Но то, что я хотела и то, о чем мечтала, ничего общего не имело с реальностью.

Выходим мы на Шан зе Лизе, входим в один магазин, и вдруг я начинаю смотреть, что там есть: сумки очень красивые, и висят, самое главное, шляпы. А я зациклена на кепочках, шляпках, мне это очень нравится, и вдруг я вижу фантастический берет из «тигренка», более того, к нему же перчаточки, шарфик. А у меня была очень красивая сумочка с гобеленом из кожи, на молнии, на плече висела. И я, задрав руки, начинаю мерить этот берет, и вдруг проходящая негритянка немножко меня толкнула локтем. Я даже оглянулась и сказала: «Осторожно». Дальше продолжаю мерить, мы это обсуждаем, я говорю, что беру, складываю все эти три вещи, подхожу к кассе, смотрю на сумку, а она тощая, то есть в ней внутри лежало огромное портмоне, а теперь его нет, молния раскрыта. Я только успеваю закричать: «Помогите мне, помогите!»

Мгновенно сирена, мгновенно охрана, захлопываются железные двери на выход, и подходят тут же: «Что случилось?» Я говорю: «У меня пропало портмоне». Ну, естественно, никто не может никого обыскивать – это все-таки демократическая страна, и вообще все другое. «Давайте составлять акт, что пропало». Дальше вызывают полицию, а там у меня мало что все деньги суточные, самое главное – советский паспорт и обратный билет на самолет. Тут же они стали смотреть во всех урнах, как правило, хватают деньги, а паспорта выбрасывают. На улице ничего нет.

Меня всю трясет, и я не понимаю, что делать. Эта замечательная жена президента AVON тут же соображает и звонит в посольство, соединяет с секретарем, я представляюсь, соединяют: «Не волнуйтесь, понятно, составляйте акт, мы сейчас приедем». Везут меня сразу же в полицейский участок, где я впервые увидела таких западных полицейских, с револьверами, молодых, которых мы видим сейчас во всех фильмах. Естественно, начинаем давать показания, все рассказывать. А он: «Ну а что, вы не знали, бывает на свете знаменитая “третья рука” – муляж. Может быть, ею вас и толкнули, а внизу своя рука открывает и делает все, что угодно. Надо быть осторожнее».

Короче, самое страшное, что я не могу завтра улететь со всем театром. Я играю спектакль, как сами понимаете, на нервах, все время плачу, нервничаю, не знаю, что дальше делать. Вечером прихожу, устраивают прием, уже перед отъездом, для всего театра, а мне ни есть, ни пить не хочется, настроение отвратительное. Ефремов говорит: «Мы ничего не можем сделать. Ты останешься здесь, в Париже, пока тебе в посольстве не сделают паспорт». Денег у меня нет, вообще ощущение жуткое. И вот я ложусь спать, просыпаюсь рано утром, а уже в шесть автобус всех увозит, потому что первым рейсом летят. Единственная, кто ко мне забежал, это Нина Гуляева. Забежала и сказала: «На тебе» – и дает мне пакет, в котором консервы – скинулись все и все оставшиеся консервы отдали мне, потому что все понимали, что у меня нет денег.

Лежит у меня в ванне огромный букет какой-то невероятной длины и красоты, я его еле удержала. Мне на премьере его французы подарили – мне, актрисе Ирине Мирошниченко, о которой снимали уже фильм документальный, которая давала пресс-конференцию. А продюсер, который нас пригласил, зная, что я остаюсь здесь без копейки, мне даже не предложил утром чашечку кофе и завтрак. Весь мой дорогой коллектив садится в автобус, и я вижу, как они уезжают. Вы знаете, со мной просто шок. Я стою так наверху и смотрю вниз, с этими консервами, которые мне оставили, денег, естественно, ни у кого уже не было, все все истратили, везли все в Москву.

Посольские работники везут меня в посольство: «Вы пока поживете у этой милой женщины». Очаровательная женщина, очень добрая, жила она в помещении посольства или консульства, кажется, где-то совсем наверху, в мансарде, под крышей, в маленькой однокомнатной квартирке. Отдала мне свою кровать, а сама составила кресло со стулом и ютилась так. Я, естественно, предложила сама туда лечь, но она не позволила.

Там мы с ней целых три дня провели. Она убегала с утра на работу и возвращалась только к вечеру, мне нечего было делать. И вот, поверите, вдруг Париж для меня стал таким чужим, таким холодным, таким ненужным. Дома меня ждали, мне из Москвы все время звонил муж: «Ира, ты, пожалуйста, держись, ты только не переживай». Звонили мои замечательные друзья, врачи из Ленинграда, Валера Малышев с Лидочкой, потому что они понимали, что я в шоке. Пытались меня как-то поддержать, а мне становилось все хуже и хуже. Я считала дни, когда сделают наконец мой паспорт, мой билет и когда я смогу вернуться домой.

В это время что-то такое вдруг у меня выскочило на лице, я попросила у хозяйки ромашку, то, что я всегда очень любила – пила отвар. А тут я ромашку развела, смочила тряпочку и положила на лицо. Снимаю и, о боже, я себя не узнаю – лицо у меня раздувается прямо на глазах, я начинаю задыхаться, просто помираю – аллергия. Наверное, все это на нервной почве. Прибегает врач посольства, он не знает, что со мной делать. Колет мне что-то в вену, принес какую-то брызгалку в горло. У меня начинает в горле все сдавливать, дышать нечем. Какой-то ужас! Но в итоге спасают меня от этого аллергического шока, я чуть-чуть отхожу, а наутро мне уже лететь в Москву. Я с одышкой, все чешется, губы в два раза больше, нос раздутый. Короче, когда я, прилетев в Москву, показываю свой новый паспорт с фотографией, на меня долго-долго смотрит пограничный контроль и не узнает. Обычно мне говорили: «Здравствуйте» – а тут просто не узнают. Но я плачущим голосом говорю: «Это я! У меня аллергия, меня раздуло, пустите меня, пожалуйста, скорее домой».

Я помню только, что, как вихрь, мчалась к себе в квартиру, в свой дом, на свою Тверскую. И, поверьте, в этот момент я Париж ненавидела. Весь успех спектакля, гастролей отошел на задний план. Париж повернулся ко мне тылом, и я про него перестала думать.

Прошли годы. Многое изменилось в моей жизни, в моей судьбе. И тут вдруг неожиданно я получаю фантастическое, как выяснилось потом, предложение. «Поехали на неделю в Париж», – сказал мне один человек. И я поняла, что эта поездка должна быть совсем другой, неожиданно прекрасной и счастливой.

Я поехала туда с кинокамерой, которую привезла из Японии с гастролей, и ее опробовала. Снимала эту фантастическую поездку, и Париж мне улыбался. Он был не туристическим городом, а именно тем, о чем я с детства мечтала. Он предстал передо мной той самой стороной – счастливой, теплой, красивой, с невероятным солнцем, с невероятными видами города, с фантастическими музеями и соборами, с фантастической поездкой на знаменитое кладбище Сен-Женевьев де Буа.

Там я смогла увидеть и подойти к могиле Виктора Некрасова, которого я любила читать, к могиле великого Бунина. А на одной из могил я вдруг увидела свою фамилию. У меня никаких подобных предков вроде как не было, хотя, может, они и есть, я никогда этим не занималась. А потом вдруг Андрей Тарковский – скромный крест, внизу цветы. И первое, что я сделала, – побежала в конторку, где нужно было заплатить за год, чтобы ставили свечи. У меня были, слава Богу, деньги, чтобы проплатить. Я вернулась к этой могиле сказать ему «спасибо» и «прости» – так полагается по нашим обычаям. «Спасибо за фильм. Прости, если обидела хоть чем-то». И я вспоминала этого великого режиссера, и нашу поездку в Бельгию, и снежную дорогу во Владимире. Я застала только этот, самый его счастливый период.

Я видела Париж с шарманкой, Париж с Монмартром, Париж разный, где можно было ходить вечером и в три часа ночи. Париж, который гудит, шумит, живет, поет, и Париж счастливый, где можно быть только обособленным и в то же время чувствовать себя частью толпы людской. Париж с его замечательными маленькими ресторанами, с потрясающей едой, где все так просто, легко. Париж с его кофе и сладостями, с его Сеной, на которую можно смотреть без конца, а идеально – по ней плыть. Париж сказочный и незабываемый. И самое главное – Париж, сотканный из любви. То, что невозможно повторить. Если было это в твоей жизни, то останется навсегда. Париж, который, как Мекка, куда люди летят за счастьем. Иногда они его не получают. Иногда получают обухом по голове, а иногда вдруг им открывается то самое призрачное, на миг открывшееся чудо, которое согревает душу и сердце и оставляет ярчайший след в твоей жизни. И даже через много-много лет только вспомнишь – и уже сразу же тепло на сердце, и даже в глазах другой свет, и хочется улыбнуться и запеть что-нибудь на французском языке. Вот он, мой Париж.

Прошло еще немного времени Я поехала в круиз работать на корабле, и мы заплывали в Руан, знаменитый, где великая Жанна д’Арк оставила след в истории Франции и чуть-чуть след в моей судьбе, потому что на первом курсе Школы-студии МХАТ Володечка Салюк, замечательный мой сокурсник и прелестный режиссер, ставил самостоятельные отрывки, и взял целый акт из пьесы Жана Ануя «Жаворонок», где я играла Жанну д’Арк, а он – короля. И я окунулась в мир этой Жанны, стала очень много читать, изучать.

И как все в жизни перекликается. Когда-то была моя Мария Магдалина, которая была снята во Владимире среди зимы, а потом вдруг в Израиле я сижу на ступеньках фантастического храма Марии Магдалины и благодарю ее за то, что могла сняться в великом фильме. А тут я оказалась в Руане, и тоже вспоминала свою роль.

После осмотра нам предлагают всей группой на автобусах поехать в Париж, посмотреть его. Но это уже был другой Париж. Абсолютно туристический, когда тебя везут на автобусе и показывают то, что ты сама не увидишь. Это тоже безумно интересно, потому что там, куда ни поверни, – целая история, и можно слушать и слушать экскурсовода.

А буквально вчера я поехала к мастеру, который мои старые видеопленки, которые я снимала, мог перевести на DVD, и провела с ним весь день, потому что мы отсматривали, и переписывали, и переделывали. И я снова через столько лет, когда очень многое в моей жизни изменилось, когда мне уже как-то не до Парижа и никуда не хочется уезжать из Москвы, вдруг вернулась в тот мир, в тот миг, в ту неделю, незабываемую для меня.

И все снова нахлынуло, невероятная нежность к людям, которые были рядом со мной, и к людям, которых я просто видела на пленке, и к городу, который подарил мне неделю счастья, и к этой потрясающей стране, красивейшей, с невероятнейшей историей, с потрясающим языком. И захотелось немедленно записать новую песню. Не буду вам говорить, какую, но вы, если я ее запишу, обязательно услышите и узнаете, потому что это знаменитая песня о том, как один человек вспоминает то время, которое для него было очень дорого. Как никто, французы умеют написать это очень сентиментально, очень щемяще, поэтично и музыкально.

На сегодняшний день мой Париж остановился, затих. Не знаю, как сложится все дальше, но по крайней мере у меня в жизни был мой собственный Париж.

Ай, черт возьми, как бы вернуться назад?! Можно стараться не думать о прошлом, жить сегодняшним днем, это очень модная новая теория. Очень верный подход и с точки зрения религии, и с точки зрения нравственности, морали сегодняшнего времени. Но вот, сев за книгу, ты начинаешь думать, что рассказать. Все время эта мысль крутится в голове, нервничаешь и начинаешь вылавливать из прошлого что-то, что может быть сегодня интересно, иногда просто сама погружаешься, а потом расстраиваешься.

Сегодня вот, знаете, чем я занималась? Поехала все на ту же дачу, про которую вы все уже знаете. Солнечный день, и так хорошо. Я туда подъезжаю, бежит навстречу соседский мальчик, которому я всегда привожу мороженое, и тут он, увидев, что моя машина поворачивает, вылетел, глаза сверкают и – полное ожидание! Честно, мороженое я не привезла сегодня, так торопилась, не заезжала в магазин, но привезла его двум собакам «Чаппи». У него две чудные собаки. Одна из них таксёна, это особый разговор, потому что у меня сразу сердце сжимается по моей Никуле. И когда я видела таксу соседскую рыжую, сначала мне было горько, а сейчас вдруг какая-то нежность. Короче, я ему говорю: «Ванюшка, где там твои собаки? Я им привезла еду». Он говорит: «Дайте, я буду кормить». Я говорю: «Нет-нет-нет, не лишай меня удовольствия, я буду сама».

И вот я перекидываю через забор «ребятне» еду, смотрю на зелень вокруг, на все вокруг, и вдруг ловлю себя на мысли: черт возьми, эту елку вырастила я, когда приехала сюда 15 лет назад с мамой, эта липа была меньше, все деревья были совсем другими, а сейчас все расцвело, все мне говорит «здравствуй», как только я вхожу, я им тоже говорю. Это целый кусок жизни. И вдруг я подумала, почему же я раньше совершенно не обращала внимания? Вечно приезжала и торопилась, мне все не нравилось, маме скорей привезу продукты, чмокну, и помчалась – все бегом, все завтра. «Ну когда ты приедешь?» – «Завтра, мамуля, все завтра!» И летела вперед, и подгоняла свою жизнь, и все мне, неуемной, казалось мало.

А сегодня привезла с собой гору фотографий, которые валялись в подвале, никому не нужные до этой книги. Я села на солнышко под белый тент, закутала все свои части тела, которые у меня уже больные, мне все холодно, все зябко – анекдот, какой-то старческий вариант анекдота, но тем не менее села и стала выворачивать наизнанку этот пакет с фотографиями, с которых на меня смотрит совершенно другое лицо, молодое, ну где-то морщины, но в глазах такое, чего нет сейчас. Другое лицо, другие глаза, другой взгляд на вещи, все вокруг окрашено другим интересом. Взгляд ждущий, ищущий, счастливый, зазывный. Где это все? Как это вернуть? Никак. Обидно ужасно.

Но в то же время, конечно, первая мысль, которая посещает, – ведь это же все было в моей жизни, это моя жизнь, она была наполнена и счастьем, и любовью, и разрывами, и ошибками, и разочарованиями, казалось, вот-вот сейчас откроется за поворотом та самая мечта…

Но так устроена жизнь, по крайней мере моя, что эту птицу счастья я не смогла ухватить, прижать и держаться за нее, потому что за жизнь я очень многое поняла. Я поняла, что нельзя быть счастливой, сделав несчастными других людей, и такой опыт у меня был. Я заставила страдать многих людей, к сожалению, и это мой грех, который я пыталась искупить, и, может быть, несу за это наказание. Но видит бог, так устроен человек, и я, наверное, тоже. Мне всегда казалось, что это единственно необходимый и правильный выбор.

Конечно, я могла бы не уходить от первого мужа и не выходить замуж за второго, с которым все равно очень быстро рассталась, но так уж сложились обстоятельства. Может быть, известность имеет огромное значение. Мы все трое были очень известные люди, и вся Москва гудела и шумела, и все знали о том, что я жена Шатрова. И появился в моей жизни режиссер Витаутас Жалакявичус, который из Литвы, у которого семья и который приезжает сюда и хочет тут остаться и со мной начать новую жизнь. Если бы вернуть назад, я, может быть, не стала бы этого делать. Не уходила бы от Шатрова, прожила бы с ним всю жизнь, но так случилось.

Менять жизнь очень страшно, при всем том, что я была уже независима, очень много снималась, работала и могла сама принимать решения. Но тут как-то так по воле волн пошло, да простят они меня оба. В результате там разрушено и тут разрушено.

Миша, мой первый муж, замечательный, благородный человек, который взял меня в жены девочкой, и мы с ним прожили 10 лет. Сломать все это было очень трудно и, наверное, неправильно, но так получилось.

Мы снимали фильм, и сразу же возникло какое-то творческое единение. Вы меня можете спросить: «И что, так каждый фильм?» У меня более 50 фильмов. Нет, не каждый фильм, совсем не каждый фильм. Это неправильно. Я в прекрасных отношениях со всеми режиссерами, с которыми работала, но ни в коей мере это не переходило ни в какие отношения. Но тут как-то все произошло по-другому. То ли мы оба очень хотели что-то изменить в жизни, то ли мечталось и грезилось. Мне казалось, что это тот самый режиссер, который меня почувствует, поймет и что я сейчас могу работать только с ним, откроются международные шлюзы, мы планировали снимать в Италии, он уже готовил «Мадам Бовари», писал сценарий многосерийной истории. Столько было планов творческих!

Знаете, мы сняли прекрасный фильм «Авария», еще не поженившись, но как только поженились, все вдруг изменилось. Не знаю. Потому что творчество, работа – это одно, семейная жизнь – совершенно другое. И, наверное, оттого, что мы сделали несчастными других людей, была какая-то кара. В результате все разрушилось. У него потом была своя жизнь, у меня своя, но семьи не получилось. И с тех пор, пожалуй, я начала абсолютно независимую жизнь. И больше замуж, официально по крайней мере, не выходила.

Не знаю, что лучше и как лучше. То ли пытаться, если тебе вдруг показалось, что это твоя судьба, твоя любовь, все делать, чтобы удержать, то ли, может быть, сильно подумать – а надо ли менять все то, что у тебя было, ломать, рушить, искать что-то новое. Вы мне скажете, все равно надо искать, двигаться, идти вперед. Да, наверное, так. Что я и делала. Но я сейчас рассказываю про свою жизнь и пытаюсь ее чуть-чуть проанализировать, не вторгаясь все равно на какую-то свою личную, интимную территорию. Потому что те, кто вам об этом пишет, я думаю, лукавят – правду очень трудно рассказывать чужим людям, даже своим не очень-то расскажешь, а уж просто так печатать, не знаю. Я вам рассказала чуть-чуть только потому, что это известные были факты. Это может быть интересно только в момент, когда вы для себя что-то решаете. Может быть, прочитав эти строки, вы подумаете: надо ли? А не проще ли найти все то хорошее, что было в прежней жизни, сохранить ее, может быть, чуть-чуть обновить, может быть, что-то придумать, чтобы она зажглась новыми красками? Как это сделать? Не отвечу, может быть, трудно, а может быть, и не так сложно, как кажется. Было бы желание.

Так вот, отсматривая все эти фотографии, я вдруг увидела целый шлейф моей жизни, помимо сцены, помимо киноролей, я всю жизнь зарабатывала деньги, когда я была одна, когда я была не одна, это не имело значения. Во мне сидит мотор, который почему-то у меня запущен с детства, – наверное, так объясняли родители, и, наверное, какие-то выводы сделала для себя я сама, видя, как они трудятся, видя, как папа со своим кровохарканьем каждый день ходит на работу, видя, как Рудик в 16 лет устроился на работу, сказав: «Не пойду учиться» – и пошел сразу же в шоферы в «Известия», и всю жизнь там проработал. Мне этот механизм кажется совершенно естественным. Я должна точно так же, я должна сама зарабатывать деньги и должна быть независимой, я должна все уметь. Я вам об этом писала и говорила.

И вот, раскладывая по папочкам разные фотографии (это один фильм, это гастроли театра, это другой фильм, это международные поездки на Неделю советского фильма), вдруг я обнаруживаю, что самая толстая папка знаете какая? Встречи со зрителями, я так ее и озаглавила. Выступления перед разной аудиторий в разных городах нашей страны и за рубежом, концерты, встречи со зрителем. Этих фотографий у меня оказалось тьма! То я выступаю на заводе «Красный пролетарий», то где-то в тьмутаракани, то еду в Дом советской культуры в Швецию, рассказываю про кино, показываю фрагменты и исполняю песни Жоры Мовсесяна. Вообще Жора Мовсесян – это отдельный рассказ, который обязательно надо рассказать.

Было у нас бюро пропаганды советского киноискусства, от которого я ездила, как правило, – общество «Знание», оно находилось на пощади Дзержинского, за Политехническим музеем. Кормушка всех актеров, писателей, поэтов, композиторов, всех творческих деятелей – возможность заработать деньги. Ну, шефские концерты – это понятно, это уже норма жизни была, а потом кто-то сказал: «Есть общество “Знание”. Надо туда только прийти, заполнить анкету и придумать репертуар». То есть рассказы о фильмах, фрагменты, которые можно было совершенно спокойно взять на киностудии.

Вот буквально заканчивается фильм, и у кого-нибудь из монтажеров просишь: «Ребят, сделайте мне ролик». Раньше все было просто, делали ролик – сцена из такого-то фильма, и эти огромные баулы железные лежали в коридоре почти у каждого артиста. Они у меня до сих пор есть. Это твой заработок. Берешь с собой вот эту штуку железную, кладешь в чемодан пару туалетов, что-то еще, чемодан становится, естественно, неподъемный, и идешь работать 45 минут – это отделение. Стоило то ли 6.50, то ли 9.50, я не помню, по тем временам это все равно было хорошо, потому что за 80 рублей в месяц играешь по 20 с лишним спектаклей, а тут за один концерт.

Естественно, я уже начинала петь, естественно, я думала, что прочитаю какие-то стихи, монологи из Чехова или не из Чехова, в зависимости от аудитории, дальше я читала или Ахматову, или Цветаеву – несколько стихотворений о любви.

Я познакомилась с Ирочкой Таймановой и Владиком Успенским – изумительным композитором, который, к сожалению, уже умер. Он написал музыку для фильма «Миссия в Кабуле», и одну из первых песен – под названием «Театр» – предложил мне спеть. И даже не просто спеть. Ирочка работала на Ленинградском телевидении и делала его творческий вечер в Октябрьском зале, и мне предложили выступить там с этой песней. Я спела, и там же, в Ленинграде, Ирочка познакомила меня с замечательным композитором Лорой Квинт. Чудная, очаровательная женщина, которая сразу же мне дала несколько песен, даже аранжировку уже на магнитофонной пленке. И вот со всем этим репертуаром у меня получается 45 минут – целый блок.

Как-то мне звонят из «Знания»: «С кем хотите поехать? Нам нужны два человека для поездок по всем городам и весям. Можете поехать с тем, кого выберем мы». Я говорю: «Давайте, я готова со всеми». И вот один раз я ездила с поэтом – тогда я больше пела, – а в другой раз – с Жорой Мовсесяном, очень знаменитым в то время композитором. Он – 45 минут и я. Первая наша с ним поездка была в Петрозаводск.

У меня был красный чемодан литой, самый что ни на есть дорогой и модный. Он сам по себе тяжеленный, ну и там еще, понимаете, баул с пленкой, туалеты. И вот мы договариваемся, встречаемся на вокзале, он вытаскивает мне из такси этот чемодан огромный, и еще при этом, естественно, у меня коробка со шляпой и чемоданчик с косметикой. Но я гордая, говорю: «Мне нужен носильщик». Я всегда брала носильщика, я никогда на этом не экономила, раньше это было совершенно просто, с любого вокзала, носильщик все это волок и вносил в купе. То есть я особенно не утруждала людей.

Там, куда мы приехали, нас встречают, тут же цветы на перроне, в купе, конечно. Мне помогают, несут вещи. Замечательно. Так вот, привезли, поселили в гостинице, и так получилось, что напутали что-то наши организаторы, случилась какая-то заминка: кто-то пошел в одну сторону, кто-то в другую, короче, я стою с этим чемоданом. Ну и Жорка говорит: «Я сейчас помогу». Галантный, молодой, берет этот мой неподъемный красный чемодан и хочет поднести к лифту. Но в этой гостинице, она была сталинского типа, очень красивые лестницы с большими белыми колоннами, перилами, лифта нету. Жора это все поднял и, бедный, поволок наверх. Я понимаю, что в эту минуту он должен был меня возненавидеть, потому что чемодан неподъемный. Внес мне в номер, бухнул и спрашивает: «А что же у тебя там такое?» Я отвечаю: «У меня тут баул с пленкой, ну ты как?» – «Да ничего».

Дальше мы отработали, и в принципе мы отработали очень хорошо. У нас был один день – один концерт, на следующий день нас куда-то повезли за город, в какое-то село – там ДК, потом в районный центр, где встречали чуть ли не с хлебом-солью. Работаем – я 45 минут, он 45 минут, а в конце я выхожу и еще заканчиваю песню с ним, кланяемся, цветы, аплодисменты, а потом, естественно, банкет, надо сказать, я не пью всю жизнь, а Жора уважал банкеты, садился, тут его закармливали, я тоже любила вкусненькое поесть… Но, в принципе, скорее бы домой. В результате, мы уезжаем. Едем мы в следующий раз? В общем, в тот раз все было замечательно. «Ну что? Будем работать?» – «Будем работать».

Звонят мне через месяц: «Готова поехать?» – «Готова». – «Давайте в Белоруссию. Но там очень трудный маршрут». – «Почему?» – «Ну, три выступления в день сможете?» Я так тихо задумалась и, как вы сами понимаете, быстро посчитала деньги. «А сколько дней?» – спросила я. «Ну, дня четыре как минимум, в таком ритме сможете?» – «Сейчас я узнаю по театру…» – «Давайте четыре. А хотите, – сказала я, войдя в азарт подсчета денег, – давайте пять!» Ну, милая организаторша сидит здесь в Москве в кабинете, вы сами понимаете, ей поставить только «галочку». «Конечно, пять, я вам организовываю пять, я сообщу в Минск».

Звонит Жора: «Ну что, едем?» – «Едем». – «А ты что так замахнулась на пять-то?» – «Жор, надо же деньги зарабатывать». Он: «Я-то “за”, я могу хоть шесть, но ты-то как?» Я говорю: «Ничего, попробую».

Вот вы сейчас читаете, мне самой смешно, вам, наверное, тоже, хорошая примета: никогда нельзя считать деньги вперед, это неправильная манера, которую я вот так попробовала, а потом, наколовшись, сразу поняла, что навсегда ее надо искоренить.

Поехали мы в замечательный город Минск. Прекрасно принимают. Сразу же в первый же день у нас три выступления где-то с утра в одном ДК, тут же привезли в гостиницу, там все начальство, тут же обед, разговоры, все как полагается, пресса, интервью, тут же телевидение. В вечернее время в каком-то ДК замечательный сольный концерт, народу битком. За кулисами – чай, пирожки, пирожные, это знаете, была культура, всегда афиша, на которой ты должна расписаться, всюду фотографии киноактеров, моя в том числе.

У меня всегда была с собой масса открыток от Бюро пропаганды, которые, естественно, продавались всюду, в каждом киоске, стоили 5 или 15 копеек. До сих пор зрители приносят мне как раритет фотографии моих первых, 70–80-х годов, я, когда их вижу, всегда пишу: «Спасибо вам за память и за уважение». Мне это всегда очень дорого, потому что сколько лет люди хранят эти фотографии и свою молодость практически, потому что я – их молодость.

На следующий день с утра встав, душ приняв, потом позавтракав в столовой, в той гостинице на каждом этаже была замечательная столовая, где тут же тебе жарили замечательную яичницу, были вкуснейшие булочки, которые пеклись с утра, кофе варилось в турке, и чай был общей заварки, это не то, что сегодня пакетики. Давали или свежий творог, который только что привезли, действительно свежий творог, как сейчас помню, его привозили в здоровенных алюминиевых бидонах. Открывали и оттуда ложкой вытаскивали свежайший творог и такую же свежайшую сметану.

В то время, боже мой, мы из Белоруссии везли сыр, которого не было в Москве. Самый лучший сыр был в Белоруссии. Меня мама всегда просила: «Обязательно привези сыр, швейцарский, обязательно!» Это наш советский сыр «Швейцарский» с такими дырками и потрясающе вкусный. В Минске вообще кисло-молочные продукты были сказочные. Мы все это с театром с гастролей вечно оттуда волокли. Но уж творог, сметана и сыр – были самые лучшие.

После завтрака дают огромную «Волгу». Надо сказать, что Жора Мовсесян был всегда галантный мужчина, он мне уступал переднее место, я всегда садилась с шофером, он сзади и рядом с ним организаторша. Подъезжаем – уже какой-то районный центр, уже встречают, уже хлеб-соль, уже цветы, уже стоят какие-то женщины, парадно-нарядно одетые, с бантами, оборочками, тогда вошел в моду кримплен, это вообще что-то было невероятное, как правило, прически-«халы» на голове.

Короче, отрабатываю я так три концерта. И вечером нас везут куда-то – от одного места до другого километров 50 или 80, или 100, страна огромная, и мы с концертами то в одну сторону, то в другую сторону. Я только помню, едем-едем, дороги неидеальные в то время были, честно вам скажу, кроме центральных, тряска, и я чувствую, мне как-то становится плохо. Подъезжаем мы уже к четвертому и что-то как-то мне нехорошо, в голове все плывет, сил нет никаких, дурно, я свой пульс щупаю, а я научилась по нему определять давление, оно у меня всегда было очень низкое. И понимаю – дело плохо. Я выпиваю кордиамин, он повышает давление. Вроде как-то ничего. Потом крепкий чай. Приезжаю на четвертый концерт. Смотрю, за мной так подглядывает Жора: «Ты чего?» – «Да что-то мне нехорошо». – «Ну ты, давай, держись, давай ты поменьше выступай, я побольше». – «Ну, давай, Жор».

Я работаю минут так 40, чувствую, что у меня как-то перед глазами все плывет. Выпрыгивает Жора, такой весь прямо озорной, молодой. А я думаю, Господи, как бы мне только закончить.

На следующий день, перед пятым, когда мы ехали от одного районного пункта в другой, по дороге я справа увидела красный крест и стрелку – «медпункт». Я говорю: «Мне плохо». И наша замечательная «Волга» поворачивает и по бездорожью куда-то в этот медпункт. Как сейчас помню, вхожу, комнатка такая, знаете, ночь, свет горит, сидят врач и медсестра, вот ведь старые советские времена – районный медпункт, белый потолок, голубой яркой масляной краской покрашены стенки, тут же кипятится шприц, раньше кипятили в таких железных штучках, тут же мерилка давления старого образца стоит железная, меряют мне давление. 80 на 40! «Надо укол». Я говорю: «У нас впереди концерт, и что-то я еще съела не то». Короче, меня тошнит, выворачивает наизнанку. Приносят ведро, марганцовку, прочищают мне все.

Вкололи мне кордиамин, дали боржоми, и как-то я очухалась. «Едем, работаем, все нормально». Благодарна я им безмерно. Я не помню, что это за районный центр, но, вы знаете, так просто, так легко, так сердечно, просто незабываемо.

Подъезжаем мы к этому замечательному ДК. «Значит, так, – говорит мне Жорка. – Вот когда видишь – лежит, надо думать, можешь ты все это проглотить или нет. Пять-пять, какой, к черту, пять! Давай я один буду работать». И что вы думаете, вот ведь друг, а? Вот что такое настоящий партнер и коллега, по большому счету, нормальный работяга, который знает, что такое труд, работа. Поверьте, на третий день проехать столько километров и порадовать! Потому что все-таки во всех этих районных центрах нас ждали, были переполнены залы, и люди были нам благодарны, они были рады, что из Москвы приехали в то время знаменитая киноактриса и знаменитый композитор. Они, как могли, нас сердечно принимали. Но то, что тяжело пять в день, это действительно тяжело. Это можно только смолоду и с желанием все покорить, забраться на любую вершину и все смочь.

И представляете, я сижу за кулисами еле живая, Жорка работает, настроение жуткое, давление нулевое, крепкий чай выпила. Мое сердце стучит, болит. Думаю: «Ну нет, ну надо, ну что же он один, они же меня ждут». Потом на какой-то песне я выхожу, он меня в кулисах видит: «Ну что? Отошла?» – «Нормально». – «А вот у нас тут выходит…» и дальше он объявляет, музыку какую-то играют бравурную, овации. И я выхожу, начинаю работать, рассказывать, читать какой-то фрагмент.

Короче, отработали мы этот пятый концерт, едем в Москву, я сплю. Естественно, мне взяли купейное или СВ-шное место, меняемся с женщинами, там всегда так было: входишь, и сразу же, если входишь, а там мужчины, то, естественно, меняешься и идешь к женщинам, женщины туда, мужчины сюда, в общем, с какой-то теткой я еду-еду-еду.

Просыпаюсь рано-рано, серый рассвет, поезд стоит где-то в поле. И, судя по всему, не собирается трогаться, все бегают, я слышу стук дверей в вагоне, железных таких, которые открываются боком. Слышим: бабах-бабах, все открывают, выходят сонные, я тоже сонная, все вылезают: «Что там такое?» Из другого купе Жора: «Что такое?» – «Да что-то сломалось, какая-то авария». Короче, то ли дерево, то ли столб упал на провода, поезд встал. А у меня утром репетиция.

И что дальше делать? Я смотрю в окошко: масса людей выходит и с сумками-котомками – вперед по какой-то тропинке идут. «Там где-то станция, там можно взять такси и до Москвы доехать». Жорка говорит: «Ну а что тут сидеть? Пока приедут, пока починят – это часа четыре-пять. А уже почти Москва». Я: «Да, но у меня чемоданы». – «Да ничего, донесу, ладно, давай собираться!» И вот вы можете себе дальше представить: этот огромный красный чемодан неподъемный, с пленкой внутри, с барахлом, из которого мне и половина не понадобилась, еще сумка и коробки со шляпой и косметикой, еще у него сумка, и Жорка, бедный, – известный композитор, груженный всем этим, говорит: «О! Я придумал! Я надену костюм концертный, чтобы не везти его, а все остальное сложу в сеточку». Жора переодевается и надевает свой белый парадный костюм, с бабочкой. Берет сумки, одну через плечо, берет мой красный чемодан, я только успеваю хихикать и говорю: «Жор! У тебя бабочка в цвет моего чемодана».

Спрыгиваем из вагона и тащимся на станцию. Выходим на площадь, там уже весь наш поезд в ожидании автобуса и такси. Но все-таки в такие моменты начинаешь понимать: хорошо быть знаменитой, потому что, наверное, то ли у меня уже вид был такой, что страшно смотреть, – сине-зеленого цвета. То ли у Жоры вид был слишком импозантный: в белом костюме с бабочкой, с утра, на какой-то подмосковной станции, где ходили какие-то тетки, какие-то непонятные собаки, бедные, брошенные, бегали по улице; где-то пьянь какая-то валялась, и вообще не пойми чего. Зрелище было несусветное.

Подходит машина, садятся двое и говорят нам: «А вам куда?» Я называю свой адрес, Жора свой, это центр, я – Тверская, он – Садовое кольцо. «Мы вас подвезем». Мы садимся с Жорой и начинаем просто хохотать: он сидит красный, протащив пару километров как минимум все эти неподъемные сумки, я – сине-зеленая, которая бегала вокруг Жоры: «Тебе тяжело? Что же делать?» – «Ладно, молчи, только молчи».

Короче, это была та еще поездка. Эти деньги были золотые. Конечно, когда я позже ездила, я такое количество концертов уже не брала.

Потом я ездила с разными другими людьми, а потом наступила совершенно другая пора, когда я уже стала работать сольно, а чуть позже я стала ездить с Андреем Никольским, поскольку мы сделали с ним общую красивейшую программу из его песен. И мне очень хотелось, чтобы я работала отделение, и он. Потому что для него это было начало. Он замечательно выступал, и люди для себя открывали его. А вначале, когда я только говорила, что я поеду с композитором, все спрашивали: «Это Константин Никольский?» Я говорила: «Нет, это Андрей Никольский». – «Мы его еще не знаем». – «Ничего, узнаете!»

Приезжаем на сольный концерт Ирины Мирошниченко, а в нем еще принимает участие поэт и композитор Андрей Никольский. И для меня это было безумно дорого, потому что мне очень нравилось то, что он делал, и я была счастлива от того, что мы работаем вместе. У нас было очень красивое сольное выступление, и это был интереснейший период жизни. Массу городов, массу стран и массу концертных площадок мы объездили с ним. Мы потом брали с собой звукорежиссеров, музыкантов, у нас концерт уже обрастал командой людей. Более того, с нами ездил совершенно замечательный друг Андрея – аранжировщик Ленечка Лепницкий, он ездил со своей «бандурой», как я называла синтезатор, который он устанавливал, и мы работали вживую.

Всегда ездил Костя Краснов, который сначала был нашим звукорежиссером, а потом с нами ездил как музыкант. Мы придумали очень много аранжировок прямо в поезде. Там же составляли программы, писали сценарии концертов. Нам было так радостно и хорошо работать! Более того, в новом качестве. Потому что я ездила как актриса и певица. Под живую музыку, под живой оркестр, с живыми музыкантами, иногда с аранжировками, иногда с плюсовками, с минусовками, короче, на огромные большие аудитории.

Помню, как мы поехали на Дальний Восток. Боже, как это было интересно! По Дальнему Востоку, потом на поезде мимо Байкала, из одного города в другой. Сколько же у меня было встреч с разными людьми, с разными аудиториями, и мне всегда очень нравились зрители и, не скрывая, могу сказать, и по сегодняшний день я очень люблю выступать перед людьми.

Только что я получила награду – новый орден, который мне вручили буквально позавчера, это благотворительные организации, меценаты России. Дали сертификат и награду. И я, конечно, спела новую песню. Вы знаете, вот неизвестно, что приятнее – получить эту награду или выступить перед этими людьми, которые сидят такие же награжденные, как и ты, но это цвет нации, разных совершенно профессий, разных направлений.

Я говорила, что я счастлива быть среди этих людей: там были строители, ученые, врачи, бизнесмены, изобретатели, музыканты. И выступать перед ними, с ними общаться – это большая честь. Потому что ты живешь одну короткую жизнь, живешь среди людей, и от того, с какими людьми ты общаешься, какие люди тебе интересны и кому ты интересна, очень многое зависит. Поэтому для меня всегда зрители, которые меня ждали или которые меня открывали в том или другом качестве, были всегда очень важны.

Сколько раз, бывало, в ДК каком-нибудь сидят люди – инженеры, учительницы, которые смотрят восторженно, а я это чувствую мгновенно, и вдруг войдут какие-то молодые ребята. Ну, по большому счету, на фиг я им нужна? Ни с какого боку. Они просто так зашли, потому что им делать нечего, они зашли в ДК и видят – там концерт. Пойдем послушаем. Иногда они встают и демонстративно уходят или шумят. И я это вижу. Поверьте, мне это очень трудно. И я с ними могу даже заговорить, я это делала провокационно: «Ребята, вам неинтересно?» – «Да нет, почему?» – «Ну а вы хихикаете». – «А это мы просто так». И вдруг я поняла, что у них это манера поведения, а человек на самом деле совершенно стеснительный, особенно молодые ребята, им и хочется и колется, они не знают, как себя вести.

А еще сегодня, разглядывая фотографии, я вспомнила и не могу не рассказать об одной фантастической поездке. Была у нас такая партия или общество, кажется, называлось общество «Отечество», возглавлял его Юрий Михайлович Лужков и кто-то еще. Это Общество вместе с господином Лисовским, который в то время занимался шоу-бизнесом, придумали потрясающий проект. Он не носил такого уж откровенного предвыборного характера. Хотя был, конечно, в рамках, потому что это Общество проводило свою агитационную акцию по всей стране. Мы ехали с плакатами «Отечества», а акция называлась «Да!». Но никогда не было ничего похожего на «Голосуйте за…».

Скажем, у меня было еще одно предложение – «Голосуй, а то проиграешь» и, честно вам скажу, я отказалась. Отказалась, потому что мне казалось, что я не должна выступать в откровенной политической акции. Я не чувствовала внутреннего права, хотя я голосовала за Ельцина и хотела, чтобы он был, но я избрала для себя внутреннюю позицию, что я вне политики, что я актриса все-таки театра и кино и не должна выходить вот на такую чисто агитационную поездку и работу.

А вот в акцию «Да!» я кинулась сразу же. Потому что идея была потрясающая. Проехать на поезде в течение двух с половиной месяцев в одном купе по 37 городам через всю Россию и во всех этих городах выступать. Это 37 концертов! Это как раз 98–99-й годы. В это время я ехала со своей сольной программой по песням Андрея со своим звукорежиссером, ехало очень много команд, очень много групп, прекрасных певцов, исполнителей, целый поезд. Ехал Никита Джигурда со своей супругой, ехал Влад Сташевский, Натали, ехали рок-группы «Агата Кристи», «Браво», «Сплин» из Ленинграда, короче, полный поезд! Некоторые подсаживались – выступят и отъезжают. А я поехала на полный срок. У меня было как раз свободное время.

Более того, в это время у меня была моя маленькая красавица – собака такса. Мне ее не с кем было оставить здесь. Маркизик – кот – оставался дома. За ним тут ухаживали, все было нормально, а Нику надо было взять с собой. И я ее взяла в купе. У меня уже в то время был замечательный мастер Слава, которого я знаю уже много лет, который все мне делает и здесь в квартире, и на даче, и в театре гримерную он мне оборудовал. Я говорю: «Славочка, у меня поездка в поезде».

Ну, надо вам сказать, у меня больная спина, я вам рассказывала, как я лечилась в Венгрии, и после этого спала на доске много-много лет. Короче, для меня кровать – это проблема. А тут мне сказали, что дадут старый сталинский вагон с красным деревом, с душевой кабиной между двумя купе, с бронзой, с зеркалами, широкий мягкий диван, а второй диван заворачивался наверх. Ужасно, что я не сделала ни одной фотографии. Если бы вы только видели мое купе! Слава там поработал на славу.

Сразу говорит: «Да здесь щели в окнах, Ирина Петровна». Купил такие специальные из пластика шнуры, и окна полностью замуровал, чтобы было тепло. Дальше. На этот диван лечь нельзя, спина провалится. Я еду в магазин «Медиастром» на Ленинском проспекте, где я заказывала специальный ортопедический матрас для своей кровати дома. Говорю: «Девочки, мне очень нужен ортопедический матрас в поезд» – и рассказываю, как я поеду на два с половиной месяца в вагоне поезда в купе. Девчонки из магазина говорят: «Ирина Петровна, вот у нас здесь экспозиция, смотрите. Какой размер?» Я еду на Рижский вокзал, где стоит этот поезд, который готовят в течение месяца к отъезду. Мне уже показали купе, я уже выбрала место. Беру сантиметр, обмеряю. На своей машине гоню обратно. И что вы думаете? Есть такой матрас, прямо размер в размер.

Потом покупаю крошечный холодильничек, который должен работать от тока. И теперь проблема, где этот ток взять? Со Славой мы едем на Рижский рынок и покупаем какую-то машину, которая специально вырабатывает ток. Ставим ее не в купе, а подальше – в тамбуре. Я поставила еще маленький телевизор, он сейчас стоит на даче, и к нему еще видеомагнитофон, и все это подключили в купе. Правда, после первого же выступления ночью весь свет перегорел. Все там зажглось, замкнулось! Эта адская машина, которая стояла в тамбуре, вся сгорела! Ее нужно было снова перематывать, я не знаю, как это называется по-научному.

Естественно, ковер я положила на пол, покрывала, подушку ортопедическую, полностью все белье, чашки-ложки-кастрюли. Более того – рухнете – плиточку взяла с собой, хотя она мне практически не понадобилась. И кофеварку, которая понадобилась точно, потому что кофе я пила и, естественно, угощала, потому что аромат шел на весь вагон, а бежать до вагона-ресторана далеко. Короче, у меня были кофе, чай, в холодильнике еда… Я себе сделала мини-дом. Это моя типичная манера, это мой стиль, я этому безумно рада, я это, наверное, переняла от моей мамульки. И в довершение ко всему, моя роскошная, чудная, маленькая собака Ника. Все это погрузилось и водрузилось в вагон, и мы поехали.

Поездка была знаковая. Ника вела себя потрясающим образом. Она лаяла на всех, кто проходил мимо моего купе, защищая меня. Спали мы, естественно, с ней вместе. Как вы сами понимаете, кровать довольно узкая, а моя мерзлячка – она маленькая и очень любила тепло – забиралась куда-то сначала в ноги, а потом, я чувствовала, что у меня вдоль спины лежит что-то худенькое, тепленькое, еще лапками подпихивает – дескать, подвинься – прямо под одеялом. Как она там дышала? Вот так мы с ней грелись, потому что холод был адский.

Это была осень. И почему-то наши милые женщины-проводницы начинали топить часов в 10–11, а потом они все отключали и засыпали. И в районе четырех утра я просыпалась оттого, что у меня стыло все – руки, ноги. Не спасали ни шторы, ни мои окна. Я взяла отопилку, но когда ее врубила, поняла, что поезд сломается, встанет или мы загоримся.

Я встала в пять утра, закуталась в шубу свою норковую, пришла к проводникам. Там все закрыто. Я стучала изо всех сил, будила, поднимала, закатывала скандал, потому что всем холодно, потому что все там сидят, кто курит, кто поначалу выпивал, потом уже вообще пить все бросили, до того было трудно и труднейшая была работа, что и пить-то ребята молодые не могли. Сидят телевизионщики, монтируют, зуб на зуб не попадает. Я говорю: «Вы что, вообще?!» – «А у нас ограничен уголь». – «Сколько стоит уголь?» – «А мы не знаем». – «А где его можно купить?» – «Я не знаю, спрошу». – «Значит, вот вам деньги, – говорю я, – сразу завтра чтоб купили угля столько, сколько нужно, и чтоб топили без остановки!» Одна посмотрела на меня с уважением, другая со злостью: «А нам, – говорит, – нормально». – «Это вам нормально, а нам петь и работать».

На следующий день жара была несусветная, до того, что мы стали все открывать кто окна, кто двери. И все говорили: «Почему так жарко?!» – «Это Мирошниченко! Видите ли, ей холодно!» Потом я уже выхожу под утро и говорю: «Ну, хорошо, можно сделать, чтобы не холодно и не жарко, что-то серединное?» – «Но тогда нам надо не спать всю ночь!» Я им говорю: «Так вы и должны не спать всю ночь». После этого, как вы сами понимаете, у нас были трудные взаимоотношения, но справедливые. Поначалу они хотели немножечко попортить мне жизнь с Никой, но я нашла с ними все-таки общий язык. И мы подружились. Тем более надо было ехать в поезде два с половиной месяца.

Нашли степень прогрева, степень сна, а потом, знаете, поначалу-то они ехали как проводники, привыкшие ну поехать на несколько дней и люди все чужие, а потом мы все породнились. Потому что кто-то заболел. У кого-то какой-то праздник. Мы стали все как единое целое. Я сварю кофе, куплю пирожных или чего-то еще и, естественно, иду их угощаю. Или мы идем с какого-то концерта, приносим цветы. «Ну куда их девать?» – «А можно нам?» Ставим у них. Более того, когда кто-то из них приходил на концерт, они уже видели нас в деле, и они сразу же поняли, что это не капризы, а это наша профессиональная необходимость. Скажем, я работала, Никита, кто-то еще из актеров, у нас были у кого-то отделения, где мы были в сборном концерте, у кого-то сольники на разных площадках. Но это были площадки – 600 мест, 700, 400, вот так.

В городах нас встречают хлебом-солью с оркестром, подъезжаем, а там уже пресса, телевидение, полно народу, оркестр, где-то нас казаки встречают. Когда поехали в Сибирь – сибирские ансамбли, хоровые коллективы. Частушки. После этого пресс-конференция в течение часа. Представляете? Меня всегда просили: «Ирина Петровна, надо выходить, а кто еще, кто еще?» Я, как всегда, с утра накрашена, выхожу с Никой. Для всех это цирк. Она позировала перед телекамерами и вела себя идеально. Она была до того умна, моя девочка, она понимала, кто я, и чуть-чуть сама была артисткой. Это правда. У меня была замечательная сумка, в которой она лежала. Я закрывала ее на молнию, и оттуда торчала только мордочка. А иногда я ее потом прямо сверху накрывала своим красным шарфом, чтобы она спала.

Вот, представляете, идет пресс-конференция, круглый стол, в центре камеры, я сажусь, беру сумку, она забирается туда, когда я говорю: «Место, маленькая». Накрываю шарфом, и она понимает, что если шарф – она должна там лежать и спать. Не хулиганит, не пищит – ничего, клубочком сворачивается и лежит. А после пресс-конференции она выходит, отряхивается и бежит позировать перед камерами.

Все знали, что я путешествовала со своей собакой Никой, это было и радостно и тепло, и кусочек дома, и кусочек любви, на всех концертах она была со мной. И мобильный телефон, который связывал меня с Москвой. И абсолютно красивое купе.

У меня была очень смешная история с замечательной певицей Натали, Наташей. Она путешествовала со всей своей командой, они работали на площадях, где собирались тысячи людей.

Когда все возвращались после выступлений в поезд, сразу шли через все купе к вагону-ресторану, мы только там начинали есть. Я прихожу, через все купе тащу свою Никульку, все повара уже знали, что ей надо дать кусочек мясца отварного. Сажусь за обычный стол – четырехместный, все знали, что я сажусь здесь рядом с Никой. Естественно, она сидит со мной на скамеечке, у нее была своя мисочка. А я поначалу ела горячие щи с чесноком и с хлебом, с маслом, чтобы согреть горло, потому что простудилась в самом начале.

Обычно говорят: «Вот все артисты-эстрадники пьют, молодежь пьет!» Вы знаете, не могу вам этого сказать. Я видела, как в 14 вагонах люди ехали работать. Может, они потом и выпивали что-то, но сил у них особых не было. То есть я не видела пьяных артистов. И ни один концерт не был сорван. Все приходили на таком подъеме, потому что тысячи людей на площадях, вживую работали музыканты, группа за группой.

Так вот, Натали с мужем ехала через мое купе, потом было чье-то еще купе, потом холл, в котором стояла аппаратура и телевизионщики все монтировали. В холл все выходили кто чай попить, кто поболтать, кто покурить, потом стали выгонять всех курить в тамбур. И там же, в этом тамбуре, я специально положила коврик для Ники, она там должна была ходить в туалет, я потом все убирала, мыла, в общем, как-то приладилась.

Вдруг однажды утром я слышу голос Натали: «Ирина Петровна! Ирина Петровна! Ваша Ника покакала прямо около моего купе! Что делать?!» Я, мгновенно вскочив: «Как?! Наташа, это замечательно! Это к деньгам! Я сейчас все это уберу». Откуда я это взяла, не знаю. Она: «Да?» – и засмеялась очень дружелюбно. Я, естественно, все убрала. «Никулька, ну как же так, ну как же так? Нехорошо! – Она поджала хвост. – Больше сюда не ходи, ну что это за безобразие!» Все нормально, все хорошо.

Вечером концерт. В городе я выступаю, потом меня привезли обратно, но поезд стоит, говорят, что все ждут Натали, у нее еще какой-то концерт, мы не трогаемся, пока не соберут всю команду. И вот входит Натали. У нее такая совершенно фантастическая меховая курточка, как тигренок какой-то, лосины, модная, на каблуках, сапоги зеленого цвета, раскрашенная, все блестит. Она входит прямо ко мне со счастливым лицом и: «Ирина Петровна, вы представляете, действительно к деньгам! Я сейчас заработала кучу денег. Я вас очень прошу, может она каждый день это делать? Именно около моего купе?»

Весь вагон захохотал, мы были так счастливы, это было так смешно. Где она сейчас? Где то время, когда мы совершенно замечательно проехали по всем городам и я смогла отработать 37 концертов?

Я вернулась в Москву с моей Никочкой, заработав деньги, для того чтобы потом практически все их истратить на больницы, на лекарства, на лечение и перенести тяжелейшую операцию, которая в корне изменила мою жизнь. Вот уж поистине, деньги – вода. Или, может быть, Господь так распоряжается, что они появились именно в нужную минуту, потому что без них я бы не справилась.

Начался совершенно другой период в моей жизни. Но об этом другой рассказ. А может быть, и не надо, чтобы вы не загрустили или, не дай бог, меня стали жалеть.

Мои дорогое читатели, если вы еще не устали от меня, то могу сразу сказать, что я от вас – нет, потому что мне все больше и больше нравится рассказывать. Не знаю, насколько нравится вам. Но так и в жизни – вырываешь куски воспоминаний. Я придумываю себе линию – вот как бы рассказать, как пишутся книги, мемуары, романы… Но ничего похожего не получается. Может быть, жизнь не такая стройная или нет этого писательского дара. Но есть возможность и желание рассказать какими-то кусками эмоциональными, вспоминая мгновения жизни, конечно, прежде всего, связанные с профессией, потому что я актриса и у меня были концерты под названием «Я актриса» и даже замечательная песня с таким названием, которую написал Андрей Никольский.

Это большая честь иметь песню, в честь твоей профессии названную, но это очень емкое понятие «актриса». Актриса – это выразитель определенного поколения женщин, актриса – это наблюдатель, актриса – это отчасти и психолог, актриса сама постигает жизнь через себя, выходя на сцену, выплескивает все свои ощущения, все свои эмоции, то, что в жизни происходит. Вот сейчас в стране беда. Я не знаю, как вы, но я четыре дня сижу у телевизора, смотрю и жутко переживаю, потому что не просто наблюдаю со стороны, что там происходит, а принимаю близко к сердцу. Тут же все вспоминаю, что связано с этими народами. Но не буду сейчас ударяться именно в конкретику и в политику, просто хочу сказать, что актриса и актер – как рупор. Порой они, впитав в себя чужие эмоции, потом кричат о них через свои роли, через возможность высказать свое отношение к тому или иному событию, которое происходит в жизни или в стране.

Пока я раскладывала свои фотографии, всколыхнулись воспоминания о разных поездках, о разных кинофестивалях, разных встречах, съемках; ролях, про которые, простите, даже забыла.

Например, наткнулась на совершенно потрясающие фотографии: я, в шляпе, в боа черном, худая, еду на какой-то дрезине по дороге, а потом лечу в объятия немецкого офицера. И сразу вспоминаю замечательных режиссеров и актеров югославских. Это красивейший кадр. И вдруг все нахлынуло.

Когда мне сейчас говорят: «Поехали в Черногорию», я не очень даже знаю уже, что это за страна, потому что я много раз ездила и на фестивали, и на съемки, и на Неделю советских фильмов в страну под названием Югославия. Советские времена.

Это было очень престижно – туда ехать, потому что она считалась не совсем социалистической страной, скорее западной – со своим колоритом, со своим кинематографом, со своей культурой интереснейшей, замечательными фестивалями. Один «Дубровник» чего стоит. Эти горы, храмы, Черногория, Белград.

И вот вдруг с «Мосфильма» звонок. Я уже снималась много, у меня уже был первый приз кинофестиваля Московского. То есть я уже была известная актриса с именем, со званием, с регалиями, уже объездила очень много стран. И вдруг – югославское кино «Единственная дорога», главная женская роль югославской беженки, причем так написано, что не поймешь – то ли она югославская беженка, то ли отчасти работает на партизан. В общем, какая-то странная, что-то от Моники Вити в фильме «Приключение».

Героиня умирает в конце фильма, и вся ее жизнь какая-то летящая – на миг счастье, на миг обман, странная роль. Но в ней сразу же было много тайны, какой-то скрытности, любви, драмы и легкости западной, короче, мне нужно было сыграть западную женщину. Мне сразу же понравился сценарий, я поняла, что там будет сильная команда артистов, так оно и случилось.

И была поездка в Югославию, в страну, в которой я уже бывала, но бывала с фильмами. Западная, классная страна, с очень красивыми людьми, с потрясающей совершенно природой, ландшафтами, изумительным морем зеленого цвета, горами, цветами, с музыкой, с песнями.

Прилетаем. Команда такая: Влад Дворжецкий, Толечка Кузнецов, Игорь Васильев, позже должен присоединиться Владимир Высоцкий, изумительный актер нашего театра Владимир Кашпур, замечательная актриса Танечка Сидоренко, которая потом стала женой режиссера, и было видно, что и он влюблен, и она. А наблюдать людей любящих в деле, в работе, в жизни – это всегда очень приятно. Замечательная команда «Мосфильма». И даже сказали, что мы там сможем увидеть и Марину Влади, которая должна была приехать к Володе Высоцкому на съемки.

Приехали в город Бар. Город современный, нас хотели поселить в недорогом, как я понимаю, отеле, который стоял прямо на берегу моря. Не могу сказать, что это было безумно красиво, немножко так по-деловому, и я так бы сказала, более производственно, хотя номера чудные, и все нормально, но это не совсем туристическое место. Хотя нормальный номер.

Я выхожу на балкон и – о боже! – передо мной море! Почему-то серый песок пляжа, где-то там вдалеке уже греется часть нашей съемочной группы, которая побежала сразу же на берег – и сразу же в море. Но я этого не стала делать, я стала вытаскивать гору своих вещей, как всегда.

В этот вечер мы должны были отдыхать, съемка – наутро, вечером только репетиция, чисто организационные моменты. И внизу, я смотрю (опять-таки все время хочу, чтобы вы понимали, те, кто постарше меня, сразу же понимают, те, кто помоложе, представьте себе, что мы – советские люди, страна и Москва были совершенно другие, и поэтому то, что мы видели, и то, чему мы так сильно удивлялись и радовались, это можно сейчас увидеть на каждом углу, а тогда для нас было вообще все в диковинку), на пляже бегают очень красиво одетые официанты, в европейских колпаках, странных таких белых фартуках. И стоит – это не мангал в нашем понимании, это, знаете, как бывает у нас в деревнях, колодец, а над ним железная крутилка, которую крутят под навесом, и опускают ведро вниз и поднимают наверх, – вот это такое сооружение, такая огромная крутилка, на которой целая туша огромная барана, который на этом пламени жарится.

Они его крутят, он обугливается, аромат стоит на весь берег и на весь отель! Баран огромный. Я подумала, что ждут каких-то гостей, и действительно была свадьба в этом ресторане. Конечно, все любопытно. Конечно, все хотелось попробовать.

Наступает вечер. У меня сценарий – сцены назавтра, какие надо снимать, а снимать надо было очень много, потому что повезли нас куда-то в горы, там нашли площадь, где фашисты ведут пленных в цепях, и весь смысл в том, что немцы пробираются по югославской дороге.

В Югославии было очень сильное партизанское движение. Режиссер, Влад Павлович, был партизаном во время войны, поэтому он удивительно все знал и чувствовал все, что там происходит.

Партизаны сверху бомбили, должна была ехать колонна с оружием, с немцами. Так вот, чтобы партизаны не бомбили, немцы сажали русских военнопленных шоферов и приковывали их цепями к рулю, чтобы они не могли убежать. Но все равно потом по сюжету, если посмотрите фильм, разбомбили и нашли способ, как освободиться.

Удивительно патриотичная и очень динамично снятая в стиле экшн картина, по тем годам – просто супер. Она потом получила много призов, и в Югославии прежде всего, и кажется, потом в Германии.

Так вот, наутро надо было ехать туда и там практически все мои сцены должны быть отсняты: встреча с немцами, разговоры. Вечером я практически никуда не выхожу, где-то перекусила, не помню, села на балконе, лицо в креме, готовлюсь к завтрашней съемке, тут же гример, тут же костюмер, отбираем костюмы – нормальная рабочая обстановка. Завтра первый съемочный день.

И вдруг я начинаю с балкона наблюдать настоящую югославскую свадьбу. Это нечто! Во-первых, играет оркестр, тут же пошли танцы, расставлены были столы на улице, какие-то кружки, какие-то напитки разносились, вино, которое было, естественно, не просто в бутылках, а в замечательных кувшинах. Какие-то традиционные лепестки роз сыпались, какие-то пошли танцы невероятные, от этого бедного жареного барана красоты несказанной отрезали куски, гостям давали, столы ломились. Это было так красиво, сочно, смачно и так зазывно. И конечно, потрясающе красивая пара с изумительными нарядами, с фатой, длинным платьем. То, что в Москве не очень можно было видеть. Это все-таки 75-й год.

И этот зной любви, красоты, теплого вечера, невероятно красивых гор, очень нежного моря и какого-то ощущения счастья каким-то образом покрыл весь этот отель, всю нашу съемочную группу и всю нашу «Единственную дорогу», на которую мы встали.

Утром нас везут на съемку. Снимаемся долго. Жарко, душно, трудно, никаких нормальных условий нет, паршивый автобус, солнце палящее, чая не допросишься, это не сегодняшние съемки, термос мой был быстро выпит. Там не было кафе. Горы, пустырь, на котором выстроили всю эту декорацию. Города рядом нет, мы где-то далеко. И вот весь день мы там работаем, а вечером, еле живые, приезжаем в отель, и тут мне говорят: «Ира, мы все идем в сказочный современный отель, где потрясающие сауны, бассейн, мы всей съемочной группой идем. Пошли с нами». Нет бы, дурочке, лечь и лежать. Но я была молодая, конечно, все хотелось посмотреть. Тем более я – за границей. И все интересно. Не было туристических поездок, я практически не ездила никогда в туристические поездки. То есть мы совмещали работу с возможностью все открыть, узнать, увидеть. И все хотелось попробовать.

Короче, я увязываюсь и мы идем по берегу. «Тут идти-то всего ничего». Вдоль моря, по асфальтовой дороге, по которой летят западные машины, мы идем пешочком, вечереет, в сторону светящегося отеля, идем себе, идем, болтаем. Идет нас человек семь. Приходим туда, там можно было совершенно спокойно попить кофе, что-то вкусненькое съесть. Это действительно шикарный отель, в зелени, в цветах, абсолютно западный, ничего похожего с нашим, в общем, такой нормальный фешенебельный, куда приезжают толпы туристов, видно, что там итальянцы, французы.

Мы идем в сауну. Надо вам сказать, что никогда я в эти сауны не ходила. Меня мама брала много раз, уже в нормальном взрослом возрасте, мы с ней ездили в Сандуновские бани. И она мне рассказывала, что это очень полезно, и не только потому, что это центр Москвы, а потому, что это Сандуны, и потому, что там был совершенно прелестный бассейн, откуда можно было после парилки, которую я ненавидела всегда и по сегодняшний день, выпрыгнуть в этот бассейн. И еще была какая-нибудь тетя Маша, огромная тетя, с шайками и мочалкой, которая драила тебя, как ребенка.

Больше для меня никаких не существовало бань, саун. А вот тут, ну вроде как за компанию, я тоже вхожу. Нормальная фирменная маленькая такая симпатичная настоящая финская сауна, куда мы все в купальниках сели. Я сижу и чувствую, господи, я больше уже не могу, мне жарко, кошмар. Потом все, как шальные, прыгают в ледяной бассейн, я тоже, сдуру, раз зашла, два, потом говорю: «Ребят, пошли домой!»

Идем обратно, и я чувствую, что мне становится нехорошо. Сердце бьется так, что, кажется, оно в горле, а когда я вошла в свой номер, передо мной все поплыло, голова закружилась, и я завалилась. Благо, что в соседнем номере кто-то из девчонок, стучу, прибегают. Но, понимаете, заграница. Это не то, что тут – «03», и к тебе «скорая». Ну, конечно, первое, кому звонят, это режиссеру. И вот вы знаете, удивительно, конечно, но сердечность людей потрясающая. Какое-то объединение, когда человеку плохо. Это здорово.

Может быть, наступило другое время, когда люди в принципе разъединены и вот такого какого-то братства уже меньше видишь. А тогда оно было. Режиссер сам прибежал, он говорил с жутким акцентом: «Ирина, что с тобой?!» – «Вот эта сауна…» – «Так! Ну-ка, вставай, и немедленно руки под ледяную воду!»

И вот начинают мне на руки, на вены лить ледяную воду. Честно, было страшно, мне казалось, что я сейчас вообще дуба дам. Я не знала, что надо на руки лить воду.

Кто-то говорит: «Надо кофе». Он говорит: «Нет, не надо кофе! Надо, наоборот, холодную воду!» И вот эту холодную воду лили-лили, лили-лили, и вроде как ничего, оклемалась. После этого он стал так кричать на всех, и прежде всего на директора, который тут бегал-суетился, на бедных ребят, моих партнеров, которые тут же по коридору слиняли куда-то. «Как можно! Почему?! Ей завтра сниматься! Она никогда не ходила в эту сауну! Ты когда-нибудь ходила?» Я говорю: «Никогда, я первый раз в эту западную». – «Это же очень много градусов! Это ей нельзя!»

Крик стоял несусветный: что съемку срывают, актрису губят, и все как бешеные носились, кто с грелками, кто, наоборот, с холодной водой, кто с чаем, кто-то меня закутывал во что-то, а я от стыда не знала куда деться.

Рано утром стук, приходят ко мне уже наши девчонки все: «Ну как ты? Надо собираться». Честно скажу, сердце стучало, врача мы так и не вызвали, как-то все было паршиво, но выхода нет. Что-то дали мне типа валокордина, потом валидол, кто что. Поехали на съемку.

На следующий день дали мне отдых. Сказали, что организаторы дадут машину, дадут сопровождающего, и повезут показывать Черногорию. Я выхожу из отеля, стоит огромного роста накачанный гигант загорелый, темные волосы, бицепсы какие-то невероятные, талия узкая, ну вообще такой спортсмен, который слабо, но говорит по-русски, и он мне: «Ирина, я ваш сопровождающий, мы поедем вот на этой машине». Стоит маленькая, крошечная такая, пуговица какая-то, машина с двумя дверцами.

«Я повезу показывать горы». – «Очень мне надо, – думаю про себя, – с таким амбалом». Ясно, что он спортсмен и, наверное, охранник при этом, и, наверное, он работник определенных организаций, потому что, вы сами понимаете, советское время, мы – советские граждане, приехавшие снимать кино, естественно, должна быть охрана, понятно, но в то же время думаю: «Что, мне с ним вдвоем ехать? Нет». Я тут же смотрю – внизу сидят в баре замечательные наши Толя Кузнецов и Игорь Васильев, сидят, чего-то такое выпивают. Я говорю: «Ребята, вы меня чуть не уморили сауной, а я вам предлагаю совсем другое. Поехали?!» Они: «Конечно». И перемигиваются друг с другом: «Только мы должны в одно место заехать». Я говорю: «Заедем куда угодно».

И вот мы втискиваемся в эту маленькую машину и с этим замечательным парнем, которого я совершенно не помню, как зовут, едем смотреть красоты. Но по дороге заезжаем (наши с хозяином машины перемигнулись, переговорили) в маленький магазинчик, рядом с которым развал фруктов, и вдруг оттуда выносят, ну не поверите, наверное, пятилитровый баллон белого вина. Я с ужасом на все это посмотрела, думаю: может, это они впрок купили на весь съемочный период. А они сели сзади вдвоем, шутят, разговаривают, им там весело, я сижу на переднем сиденье, и мы тоже шутим, разговариваем. Нам хорошо!

Этот югослав летит по фантастическим дорогам, где справа море, уходящее вдаль, какие-то невероятные глыбы, какие-то острова. Он говорит: «Вон там остров Цветов, вон там остров такой-то…» Мы едем вверх куда-то – и вдруг мимо нас пролетает на белом «мерседесе», у которого открытые окна и наполовину верх открытый, какая-то блондинка. Вообще надо сказать, что дорога идет из Италии через Югославию куда-то дальше, короче, такая трасса западная. На что этот наш водитель такую сделал стойку мгновенно, потому что он югославский мужчина.

Правая нога надавила на газ, и наша маленькая таратайка вдруг начинает набирать скорость какую-то фантастическую, он, как шальной, хочет догнать «мерседес» с белокурой блондинкой, хотя рядом с ним сидит другая блондинка, которую надо везти аккуратно и вообще охранять, – думаю я и говорю: «Ты что, с ума сошел?! Так мчишься, я боюсь, меня укачивает!» Он никакого внимания просто. Едет еще быстрее. Бедный автомобиль или сейчас взорвется, или взлетит. Причем, представляете, дорога в горах, и она идет зигзагами такими, поворотами, только слышно «вжик-вжик». Короче, как кирпичи, он нас везет, желая догнать эту совершенно сумасшедшую белокурую, которая в «мерседесе».

Кошмар! Я уже кричу: «Что это такое?! Да в конце концов, прекратите! Мне страшно, мне плохо! Толя! Игорь! Да что же! Ну скажите ему в конце концов! Что это такое!» На что вдруг Толя и Игорь в один голос ему говорят очень громко: «Стефан! Что это за безобразие?! Ну-ка, давай притормаживай! Неужели ты не понимаешь, ты ж бутылку разобьешь!» О боже! Я оборачиваюсь, они дуют из этой пятилитровой бутыли из горлышка вино, и понятно, что при такой скорости и при таких поворотах вино разольется.

И вдруг, как выяснилось, это был единственно верный довод, потому что, слава Богу, югослав правую ногу с газа перевел в сторону тормоза, и машина стала немножко стихать. На что мои ребята сказали: «Ну и правильно, на кой нам эта блондинка, у нас своя красавица!» На что он ответил: «Ну, наша – лучше!» Тут как-то мир и согласие воцарились в нашем автомобиле, ребята попивали вино, а я, довольная, что, слава Богу, мы едем тише, стала наблюдать за красотами. Мы приехали в какой-то чудный маленький городок в горах, где я увидела сказочный храм, куда вошла сразу и, представляете, там говорили по-русски. Он был христианский, православный.

Я там увидела совершенно замечательную икону, она висела в рамочке, нарисованная на листочке Матерь Божия. Это была абсолютно югославская женщина, лик абсолютно югославской Матери Божией. Она мне так понравилась. Я встала около нее как зачарованная. И вдруг подходит батюшка, снимает ее и дарит мне. Она до сих пор у меня висит, очень тихая такая, скромная, и очень мне дорога. Это было много лет назад. Но она и сейчас со мной. Что это за знак был, не знаю, но наверняка хороший знак.

Позже я узнала, что Бар был разрушен, я не помню, то ли там было землетрясение, то ли потом там началась война, то ли пожары. Столько было катаклизмов и столько изменений, что я не знаю, есть ли они, эта деревушка и эта потрясающая маленькая церковь.

А для меня и, как выяснилось потом, для многих из нашей съемочной группы, началась другая жизнь, какие-то произошли переломы в судьбе. Странное было место, заколдованное.

Вечером по приглашению Володи Высоцкого мы ездили на остров Сан-Стефана, он довольно далеко в море, а к нему проложена была специальная дорога. Крепость Сан-Стефана – очень красивая, старинная, была превращена в шикарнейший пятизвездочный отель, куда приезжали отдыхать какие-то очень богатые люди. Вот так снаружи вроде крепость, к которой ведут подвесной мост на цепях, насыпь долгая, куда можно подъехать на машине, а потом через мост можно въехать внутрь. Мы приехали, и вдруг нам идут навстречу Марина Влади и Володя Высоцкий, которые нас тут же привели в свой номер, небольшой, но очень красивый, очень уютный.

Надо сказать, что югославы – фантастические дизайнеры, у них и модели одежды были сказочные, и вообще дизайн был невероятного вкуса, замечательная живопись.

Потом с Мариной Влади и с Володей в этот замечательный вечер мы пошли в какой-то ресторанчик перекусить. И вдруг Володя, как одержимый: «Я хочу пойти поиграть!» Я смотрю, они так вроде чуть-чуть ругаются, что было странно видеть. Они такие влюбленные и такие были сияющие и любящие друг друга, и это было видно за километр всем. А тут вдруг что-то такое между ними напряженное. Он говорит: «Я выиграю, я выиграю!» Она ему: «Прекрати! – со своим акцентом: – Володя, прекрати!» Но он все равно пошел. И проиграл.

Вернулся красный, недовольный. Мы стали как-то отвлекать, шутить, смеяться, потом он взял гитару и в этом своем замечательном номере громко запел. А это было два часа ночи. Стук в дверь. Понятно, что соседи. Попросили тише. Он запел тише. Я уже понимала, что надо срочно уходить.

А утром Игорь взял лодку и сказал: «Поплыли!» Солнце светило, море было совершенно зеленое, и мы плыли-плыли… И приплыли к маленькому острову, над которым висело такое деревянное табло – нарисован яркими красками цветок и написано: «Остров Цвечи».

Никого нет. Он привязывает эту лодку. Я была совершенно сражена его умением грести, плыть. Он мне дает руку, мы выходим на остров, видим – просто какие-то невероятные цветы, разных цветов розы, невероятные домики маленькие, одноэтажные, открытые, на одну комнату, с верандами, то есть ясно, что это маленький туристический остров, куда заезжают и, видимо, только что съехали.

Вдалеке охранник, один. Заулыбался и сказал: «Смотрите». Мы стали ходить по абсолютно пустому острову. Около каждого дома розы и какие-то голубые цветы, какие-то арки, которые все были увешаны этими розами. Это была сказка! Я такого не видела ни в одном фильме. Остров был метров на 50 в одну сторону, ну максимум сто, и столько же в другую. Несколько домиков с разными номерами и под разными названиями, и мне показалось, что они и под разными знаками зодиака. Этот остров, эти цветы, это солнце – все как-то сложилось вместе. И моя душа расцвела как те розы.

Дальше начались съемки. Очень быстрые, очень жесткие, потому что мы уже спешили, мы опаздывали. Влад очень нервничал, потому что, как всегда, не хватало машин, не хватало чего-то еще, что-то было не готово, мы не успевали укладываться в сроки. Эта съемка была очень нервная, и как-то мы все очень торопились-торопились.

Надо уже уезжать в Москву. Нас уже гонят, не хватает ни денег, ни сроков, ничего. Мы улетели. И следующая должна была быть поездка. Но она не состоялась. Все остальное мы доснимали в Москве. И озвучивали в Москве. После этого, наоборот, уже Влад остался и стал работать на «Мосфильме». Он стал жить в Москве, более того, он стал снимать следующий фильм, под названием «Бархатный сезон», где он мне предложил тоже какую-то небольшую роль, но я уже была занята в двух других съемках и отказалась. А Игорь стал сниматься у него дальше. И снимали уже ни больше ни меньше – в Швейцарии. А потом вдруг нам сказали, что у Влада плохо с сердцем, не могли его спасти, и он как-то очень тихо умер. И кончилась какая-то волна этой дороги, «единственной дороги», гор, этого фильма и целого периода жизни, который закончился, как выяснилось потом, для всех.

Глядя на эти фотографии, я сразу же стала вспоминать, сколько же у меня было фильмов, связанных с поездками за рубеж. В принципе, не так много. Это Югославия, это Турция, это Афганистан – «Миссия в Кабуле» – это отдельный рассказ, это безумно интересный рассказ, совершенно замечательный фильм, который начал сниматься, когда я только-только снялась в фильме «Их знали только в лицо». Вдруг звонит из Ленинграда Виктор Сергеев, – Витечка Сергеев – совершенно замечательный, тогда он был вторым режиссером, а позже жизнь нас, как ни странно, соединила на ужасно печальной ноте – сначала радостной, потом печальной.

Радостной, потому что благодаря ему я стала сниматься в фильме «Миссия в Кабуле», – я об этом расскажу, – а печальной, потому что позже я снималась в фильме «Вам и не снилось», где у меня по роли была дочка – замечательная актриса, и где был очаровательный мальчик Никита, который любил мою девочку по фильму. Так вот это был сын Вити Сергеева. Он изумительно снялся. А потом вдруг заболел лейкемией, и вся страна пыталась ему помочь, куда-то возили его, что-то делали… Но он все же умер. Молодой, чудный, красивый, талантливый мальчик.

Потом мы с Витей виделись редко, поскольку он ленинградец. Я его видела на фестивале, на каких-то совещаниях, симпозиумах, и каждый раз мы кидались друг к другу: «Витюша! Ты помнишь?» – «А что помнишь?» Конечно, «Миссию в Кабуле»! Это начало, молодость, совершенно уникальные съемки фильма в стране, абсолютно для нас тогда неизведанной.

Сюжет заключался в том, что первые русские дипломаты приехали за границу, в Кабул. Это первая дружественная страна, в которую ехала наша миссия, наше посольство. Так было по сюжету. И, естественно, в это посольство едет, помимо посла, очень много посольских работников, и едет чекистка Марина Сулицкая, которую предложили сыграть мне. Она якобы жена белогвардейца, которого играл аристократ, красавец Олег Стриженов, едет туда вместе с ним из Ташкента, чтобы бежать из советской России, и там они оседают.

Потом она начинает работать у английского посла в доме, дружит с его женой, шьет им одежду. В общем, работает нормальный резидент в этой стране. А в конце фильма она погибает. Сама идет на смерть, потому что она безумно полюбила этого человека, который был ее прикрытием и которого в конце убивают, и ее практически раскрывает по сюжету другой шпион, которого играл Глеб Стриженов.

Надо сказать, что там была абсолютно интернациональная команда. Вот уж поистине Советский Союз был представлен разными национальностями. Там играл красавец Отар Коберидзе из Тбилиси, актер из Литвы Масюлис, совершенно замечательные восточные ребята, кто-то из Москвы, кто-то из Ленинграда. Этуш – роскошный – из Театра Вахтангова, – много было актеров. И мне казалось, что это был очень красивый фильм с изумительной музыкой, которую написал мой друг Владик Успенский, и, я уже об этом рассказывала, вот на этой первой картине мы познакомились. Он и Леня Гарин, который, к сожалению, там снялся в небольшом эпизоде, потом трагически погиб в Сочи. Об этом писали все газеты.

Музыка была очень современная, фантастически красивая, там была тема Марины, которую потом Владик переработал и написал стихи. У Николая Денисова была песня «Две судьбы», которую я позже исполнила практически через мою Марину. Потрясающая, очень красивая песня «Снега России», которая звучала там как диссонанс, потому что надо сказать, что пейзажи Афганистана выжженные, эти пустыни, эти бедуины, эти деревни, в которых мы снимали, цветущая сакура – мы застали весну, с потрясающе розовой цветущей сакурой.

Атеперь я хочу рассказать вам о Чехове в моей жизни.

Я играю Чехова всю жизнь, с 68-го года по сегодняшний день, представьте, сколько это – 40 лет. 40 лет – это целая человеческая жизнь. Практически, раньше по два-три раза в неделю, сейчас реже. Но так строился раньше репертуар, что Чехов шел чаще. И что это значит, вот столько лет играть Чехова? Это значит столько дней на протяжении этих лет практически быть чеховской женщиной. И быть в его мыслях, говорить его словами, надевать на себя, как перчатку, как платье, как нательное белье просто на себя надевать этот образ и психологию этого человека и понимать ход его мыслей, ход его эмоций, его ситуацию. Тем сильна наша школа, и с опытом ты понимаешь это больше и больше и переносишь все то, что исследуешь в человеке, которого ты играешь, в сегодняшнюю жизнь. Может быть, поэтому учишься логически мыслить и понимать правду другого человека.

В Школе-студии МХАТ все педагоги учили, и это норма нашей школы, это нормально, всегда, для того чтобы сыграть другого человека, нужно понимать в любой сцене, в чем конфликт этой сцены, ситуации. Нужно понимать человека, его логику, его правду. Потому что у каждого есть своя правда. У любых сторон есть своя. Но понимать то, что хочет тот человек, – это огромное психологическое умение и знание и огромный багаж, и, если честно говорить, большое богатство, потому что тогда ты можешь уйти от каких-то ошибок, ты можешь понять и простить другого человека. Даже если тебе кажется, что он жутко ошибается и что он жутко не прав, или он предатель, или он тебе изменил. Это могу я сейчас сказать, именно сейчас. А в те дни, когда это происходило со мной, в моей жизни, когда я была намного моложе, и наверное, простите, глупее, я была более жестка и максималистски настроена, чем сейчас, не прощая очень многих вещей.

Понимать другого персонажа, понимать его логику – это порой очень трудно, но очень интересно и очень важно.

Играя Чехова, я должна была чувствовать и понимать женщин чеховских всю жизнь. И вдруг начинаешь думать: чего в тебе больше? Твоего «я» или, может быть, ты уже соткана из чеховских женщин? Придуманных или, может быть, вымечтанных, или, может быть, он таких женщин знал? Не знаю. Это загадка и тайна, которую я никогда не сумею открыть. Но уже, может быть, я пронизана ими, потому что иногда вдруг ловлю себя на том, что чувствую в себе что-то от той Маши или от Елены Андреевны. То есть порой в жизни, сталкиваясь со своими жизненными ситуациями, я ассоциативно провожу параллель с теми женщинами, которых я играла, по крайней мере чеховских. Потому что они вошли в мою душу сильно на протяжении лет. И в то же время могу сказать, что неизвестно кто больше – они вошли в меня или я их наделила своим характером, своими качествами?

По крайней мере целое поколение людей, в течение сорока лет видя на сцене Художественного театра чеховских женщин, уже олицетворяли их с моей внешностью, с моей пластикой, с моим голосом, с моими интонациями, с моей трактовкой и с моей душой. Никогда не забуду – был потрясающий юбилей Аллы Константиновны Тарасовой, которую боготворило большое количество людей, у нее была масса поклонников, она была, конечно, выдающейся актрисой, и много зрителей и нашей страны и людей, которые видели ее по всему миру, всегда восхищались ею, не восхищаться ею было нельзя. Потому что она столь неординарна, столь высока и прекрасна, что это трудно как бы переоценить. Вот уж воплощение прекрасной русской женщины, талантливой, благородной, чистой, – повторяю это, потому что это огромное достоинство.

Что такое чистая женщина? Это чистота помыслов, чистота взглядов, позиций, чистота подлинных отношений. Это не, как вам сказать, чистоплюйство с точки зрения – вот это можно, а это нельзя, это запретно. Нет! Она, я думаю и знаю, по крайней мере по истории и по рассказам, по фактам, она порой шла наперекор тому, что нельзя. И в результате добивалась того, что хотела, но чистота ее помыслов, страсти, влюбленности, увлеченности, внутренней позиции была столь высока, что о ней можно было всегда сказать, что она – чистая женщина, с чистой красивой душой. И это огромное достояние, это огромное достоинство.

И вот был ее юбилей. Она уже была в преклонном возрасте, и весь Художественный театр, вся сцена были заставлены станками, лестницы куда-то вверх, оттуда сверху спускалась вся труппа, стояло почетное кресло, в этом кресле сидела она, ее чествовали, награждали, поздравляли, все, как всегда, все, как положено, традиционно. Такой праздник в ее честь. Но при этом она позволила себе сделать немного фрагментарных своих ролей на экране, хотя у нее экрана было мало, потому что она поздно стала сниматься. И порой экран был для нее антирекламой. Потому что те, кто ее видел в «Анне Каренине» на сцене, – это была одна Анна Каренина, а ту, которую уже сняли, когда она была достаточно в таком, мягко выражаясь, зрелом возрасте, и экран и камера были столь несовершенны, что все недостатки были, к сожалению, видны, и, может быть, сегодняшнему зрителю что-то показалось не тем, чуть-чуть смешным, но это издержки времени, издержки цивилизации, я бы сказала так, но то, что она играла великолепно, незабываемо, те, кто видел, это знают. Я студенткой видела и запомнила, я еще видела, как она репетировала и вводила Риту Юрьеву, как она ее готовила к последнему монологу, как она заставляла Риту буквально кидаться под поезд, и как она показывала, как надо это играть, вот один этот показ стоил всего, потому что было понятно, что это неповторимое.

Алла Константиновна показала несколько фрагментов, я остальные не помню, но вот этот я запомнила навсегда, потому что позже я стала играть эту роль и для меня этот показ был, знаете, как луч света в темном царстве. Алла Константиновна – знаменитый монолог Маши: «Мне хочется каяться, милые сестры! Томится душа моя. Покаюсь вам, может, больше никому никогда, скажу сию минуту – это моя тайна, вы все должны знать, не могу молчать… Я люблю… Люблю… Люблю этого человека. Вы его только что видели, одним словом, я люблю Вершинина!» Так написал Чехов. На все времена. Представляете, сколько актрис и как это можно по-разному сыграть.

Алла Константиновна в свои 70 лет, мы отмечали ее 70-летие, в черном платье, она всегда была такая крупная, большая, чуть-чуть полноватая, по нашим современным меркам, садится на кончик кушеточки, вот так вся вытянулась, как струнка, и как-то так мгновенно помолодела, подтянулась, взяла книжечку двумя руками и так в нее впилась, и эта книжка была как какая-то соломинка, за которую она держалась, или какие-то перила. Она закинула голову, в одну точку глядя, причем в это время, как вы сами понимаете, свет шел сверху и прямо на ее лицо и на ее глаза, которые были голубого цвета, большие, которые вдруг каким-то внутренним светом загорелись так, что ты забывал, что ей 70.

Это сидела девушка-женщина, с открытым сердцем, с открытой душой, даже чуть-чуть девчонка, которая своим сестрам признается в том, что она совершила просто ужасное безобразие. И жутко стесняясь, путая слова, путаясь в них, она пыталась через эти глаза, через сжатые руки сказать правду. И как только она произнесла это «я люблю» и произнесла «Вершинина», вдруг становилось сразу легко, и она руки опустила, эта книжечка выпала, она сама вся как-то, как цветок, расслабилась и пошла дальше. И этот монолог легко, озорно, как песню, произнесла. Рассказала, как она его любит, и как это все запретно, и как это все нельзя, но с этим сделать совершенно ничего невозможно, потому что это выше ее сил.

И весь зал, и я в том числе, совсем молодая актриса, начинающая, сидела, смотрела и думала: «Боже мой, как бы так суметь, как бы так научиться, как она это может? Это так откровенно, это так искренне, так легко и так открыто и свободно, что это не вызывает ни смущения, ни стеснения, никакой игры вообще, игра здесь отсутствует». Здесь есть, поверьте мне, что называется, от души к душе, от сердца к сердцу, она поет песню своего сердца зрительному залу. Это очень трудно с точки зрения профессии, но это безумно легко наблюдать, видеть, созерцать и принимать в этом участие.

Поэтому зал кричит «браво», поэтому в зале у людей слезы, потому в этот миг каждая сидящая здесь женщина думает о своей любви или если она ее не испытала, то ей хочется испытать вот именно такую любовь. И если она потеряла, то она начинает думать: «Господи, почему же я с ним рассталась?» – сидя сегодня в зрительном зале, в другое время, в другом веке. Как писал Чехов в конце XIX – начале XX века, понимаете? Вот в этом сила искусства, в этом сила проникновения. В этом сила, по большому счету, Чехова.

Когда я позже стала играть эту роль, так случилось, и случилось совершенно странно, забавно и немножко трогательно. Я играла долго Ольгу, это вы знаете, и менялись все время Маши. Была сначала Татьяна Васильевна Доронина, которая потом по определенным соображениям перестала это играть, потом почему-то опять на эту роль вернулась Риточка Юрьева. Надо сказать, что все-таки старшая сестра, которую я играю, – Ольга, ей 26 лет, Маше – 25, а Ирине – 20. Вот как-то так было по возрасту. А тут как-то получалось, ну немножко по-другому, хотя и Света Коркошко была в прекрасной форме, и Рита была, конечно, в прекрасной форме, но все равно уже по возрасту было видно, что она старше и Дорониной и, естественно, старше меня.

Мы ездили с «Тремя сестрами» на гастроли с театром, кажется, в Германию, не помню. С нами в этом спектакле играл великий Грибов. Потом мы поехали на гастроли в Ленинград, и Грибову на сцене Александринки стало очень плохо, в самом первом акте. Он выходит, поздравляет Ирину с днем рождения, вручает самовар. И я вдруг вижу, он не может говорить, непонятно, что он говорит. В зале пошел ропот. Все стали переспрашивать. У него просто еле ворочается язык. Я к нему подхожу и вижу: он сидит белого цвета, у него абсолютно пунцового цвета затылок, парик седой, сюртук зеленый, и между ними пунцовая шея. Я поворачиваюсь, бегу в сторону кулис, а в кулисах вела спектакль Изольда Федоровна Апинь, его бывшая жена, интеллигентнейшая женщина, которая в нашем театре всю жизнь, до последних дней. Я ей говорю: «Изольда Федоровна, Изольда Федоровна, Алексею Николаевичу плохо, он говорить не может!» – «Я все вижу, вижу, продолжай играть, продолжай играть».

Все мы шарахаемся: Ленечка Губанов, который играл Вершинина, я к нему подхожу там между текстами других, говорю: «Ребята, что делать, что делать?» – «Тихо, Изольда знает, она сейчас вызывает врача, все все-все знают». Потом он вдруг разговорился, даже стал нагибаться и поднимать самовар! Я помню, к нему подошла, и говорю: «Не надо, я сама». Он мне говорит: «Уйди!» Сам нагнулся, взял этот самовар тяжелый и сказал: «Самовар!» – и вручает Ирине, поставил под ноги. То есть он все выполнял, представляете? Это, конечно, мужество и геройство человека редкого. Он доиграл первый акт.

Потом «скорая». Врачи что-то стали колоть. Он доиграл весь спектакль! К концу спектакля он стал говорить уже лучше, но тут же его увезли. Мне кажется, в номер, не в больницу. Потому что на следующее утро я видела, когда шла завтракать, как его несли на носилках уже в больницу, он специально закрыл лицо простыней, чтобы его никто не видел, чтобы не привлекать внимание. У него был инсульт на сцене. Вернулся он осенью в театр. Все вопросы: «Где Грибов? Как Грибов? Что Грибов?» Он вернулся через какое-то время, с трудом говорил, у него висела рука, и он стал вводить на свою роль Евгения Александровича Евстигнеева в спектакль «Три сестры». Об этом потом много Евстигнеев рассказывал, и писал, и вспоминал, и с невероятной благодарностью относился всегда к великому Грибову.

Так вот, когда мы пришли на первую репетицию для ввода Евстигнеева на роль Чебутыгина вместо Алексея Николаевича Грибова, он подошел ко мне и к Рите и говорит: «Девки (в типичной его манере, и говорить он стал уже более-менее нормально), а не поменяться ли вам ролями?» На что Рита вот так открыла глаза: «Алексей Николаевич, очень хорошо!» Я тоже мгновенно посмотрела на Риту, потому что она все-таки старшая, она больше в театре, она Рита Юрьева, и когда она так среагировала, я говорю: «Господи, я только буду рада! Давайте!» И мы начали мгновенно репетировать: я – Машу, а она – Ольгу.

И многие годы после этого мы играли в таком составе. Она уже Ольга. И надо вам сказать, что сыграла она ее замечательно. Риточка вообще очень добрый человек, интеллигентный человек, очень мягкий человек, красивая женщина, и вся вот эта ее прелесть такая правильная, немножко меланхоличная, вот это все вошло в эту роль. Причем вошло так, что, как ни странно, вот это ей даже больше подходило, по крайней мере в этот период жизни, вот настоящая учительница, ну просто замечательная.

Ну и надо вам сказать, что для меня это был тоже огромный подарок судьбы, потому что я, конечно, была в это время в расцвете сил, женской какой-то поре расцвета своего, любви, увлечений, то есть я знала, что такое любовь, а Ольга в «Трех сестрах» без любви живет, простите, она старая дева, это немножко другое. Маша, наоборот, вся в страсти, вся в любви, всю ее просто распирает чувство, которое она ощутила с невероятной силой, именно в этот период жизни, и пошла наперекор всему, через все запреты, к этой любви.

И с невероятным неистовством я стала это играть, и играла еще много лет, до разделения Московского Художественного театра, до той минуты, пока в дележе репертуара «Три сестры», великие «Три сестры» Немировича-Данченко не остались на Тверском бульваре, в театре Татьяны Васильевны Дорониной, и, естественно, мою роль стала играть совершенно другая актриса. Так вот, репетируя роль Маши, я знала, как я буду играть вот эту сцену в третьем акте «Я люблю, люблю, люблю этого человека», потому что я видела перед собой лицо Тарасовой, ее манеру, ее пластику. Дальше уже я играла все по-другому, потому что там дальше – переход, я встаю, там уже пошли мои какие-то интонации, моя судьба. Но вот этот кусок, вот эту затаенность я абсолютно переняла от великой Аллы Константиновны, по крайней мере ее ход, ее решение.

Вы меня спросите, великое слово «традиции», как они передаются? Вот так они и передаются. Вот так вот, изо дня в день работая, видя, наблюдая своих великих учителей, корифеев театра, в чем-то ты с ними абсолютно не соглашаешься и думаешь, что ты будешь играть по-другому, а в чем-то ты, восторгаясь, хочешь это попробовать сделать сама.

Скажем, я играла очень много лет в замечательном спектакле Бориса Николаевича Ливанова «Чайка». Роль, которую он мне предложил, очень поэтична, я бы сказала, очень романтична, в его стиле, в его духе. Я вам рассказывала про гастроли в Японию в 68-м году. Но не рассказывала про то, как мы оттуда возвращались, с этих гастролей, как мы плыли на корабле из Иокагамы в Находку в жуткий совершенно шторм. Я плыла в каюте вместе с Татьяной Васильевной Дорониной, я наверху, она внизу. Я только слезла сверху и тут же поняла, что нужно воспользоваться одним из тех пакетов, которые были расставлены в каждой каюте и в каждом коридоре.

Татьяна Васильевна тоже была сине-зеленого цвета, тоже еле жива. И ее укачивало, и меня. Я какая была сонно-полупричесанная, только успела что-то надеть, так и выползла наверх. Но Татьяна Васильевна – нет. Она очень за собой ухаживала и этим, конечно, она вызывала невероятный восторг и уважение, потому что она должна быть всегда в полном порядке и макияже, даже в такой трудной, форс-мажорной ситуации, как шторм. Все равно она накрасилась, привела себя в порядок, и только тогда вышла на палубу. Но даже румянец, который она нанесла, не спасал, потому что всем было плохо, и с этим ничего нельзя поделать – морская болезнь. Только стояли наши старики, как огурчики, наши корифеи, наши гениальные артисты, все стояли на палубе с гордо поднятыми головами и в полном порядке.

Борис Николаевич, когда увидел нас, спросил: «А почему вы такие? Что такое?» – «Вот плохо…» – «А ты не приняла “Аэрон”?» Я спрашиваю: «А что это такое?» – «Таблетки. Всем раздавали. Специально от шторма». Тут я поняла, что «дискриминация» просто налицо. Народным Союза выдали «Аэрон», нам всем, кто помоложе, нет, поэтому мы там все мучились и с пакетами в обнимку ходили, никто есть не мог, пить. Ну это ладно, дай бог, что по крайней мере нашим старикам было хорошо.

Так вот в этот самый миг Борис Николаевич, стоя на палубе этого корабля, не помню, как он назывался, плывя по этому жуткому грозному шторму из Иокагамы в Находку, говорит: «Ирина, я буду сейчас ставить “Чайку”, я тебе предложу роль». Ирина в этот миг почувствовала, что у нее ноги подкашиваются от счастья, глядя в его совершенно одержимо красивые, устремленные, светящиеся, светло-охристого цвета глаза, красивый, очень был красивый мужчина, очень! Несмотря ни на возраст, ни на что, – он был красавец, и рядом с ним была его красавица-жена, которая воспета многими поэтами, описана потрясающими художниками, красавица Евгения Казимировна, очень стильная женщина. Они стояли оба на палубе, и Борис Николаевич сказал: «Я дам тебе роль». Я чуть не упала в восторге и спросила: «Нину?!» Лицо Ливанова сморщилось: «Какие же вы все артистки глупые. Все хотят Нину. Это плохая роль. Ты сыграешь у меня лучшую роль, роль Маши!»

Не скрою от вас, в этот миг я очень вежливо улыбнулась, сделав вид, что безмерно рада, хотя я все равно была рада, потому что он меня занимает в своем спектакле. Но я не очень помнила эту Машу и не могла сказать, что это самая лучшая роль на свете. Так как-то я молча ретировалась и убежала в надежде, что начнется новая работа.

И вот началась работа. Сразу же с осени. Фантастическая работа, потому что вот уж поистине, мало того что он гениальный артист, он потрясающий режиссер, и, наверное, замечательный мог быть педагог, хотя, мне кажется, он не преподавал, потому что, как он по крайней мере возился и репетировал, и требовал, и вдохновлял, и вел к каким-то невероятным высотам, и буквально просто не слезал с каждой интонации, с каждой реплики, с каждого прохода, он выстраивал роль так, что просто она становилась одной из самых лучших ролей, ну по крайней мере в моем репертуаре – точно. Но мне казалось, что даже и в спектакле.

Позже я действительно это читала в прессе, потому что, когда мы приехали с этим спектаклем в Лондон и по Би-Би-Си, кто слушал это замечательное радио в городе Москве, рассказывали, что приехал Московский Художественный театр, дальше, простите, что-то поругивали, но в результате было сказано, что, без сомнения, невероятная удача – роль Маши в исполнении молодой актрисы с какой-то ужасно длинной и трудной фамилией, а дальше печаталась по-английски моя фамилия. Это обсуждалось по радио, в прессе это печаталось, короче, куда бы я ни приезжала, очень было много рецензий, где было написано: «Черная чайка», потому что Маша всегда в черном, и вот такое парадоксальное название статьи уже сразу о чем-то говорило.

То есть это роль, которая создала мне определенный подъем в моей карьере, какую-то базу, какую-то незыблемую оценку, потому что даже Ефремов, который ругал очень многое и редко что хвалил, в самом начале, как только пришел к нам в театр и мы начали репетировать «Валентина и Валентину», говорил: «Я же видел, как ты играла Машу, это замечательная работа». Он крайне редко кого-либо за что-либо хвалил. В лучшем случае: «Ну, нормально». Вот «нормально» это считается самой высшей похвалой. И вообще, он не любил, когда спрашивали: «Ну, как я сегодня сыграла?» Или: «Олег Николаевич, есть какие-то замечания?» – «Нет, нормально все». Вот это, считай, просто пятерка с плюсом.

Так вот, эта роль в моем репертуаре была одна из самых дорогих и, пожалуй, самых лучших, но поразительная вещь – в этом спектакле играла Аркадину Ангелина Иосифовна Степанова. Замечательно играла. Абсолютно по-своему, причем играла уже в довольно преклонном возрасте. И вообще, надо сказать, сейчас театр очень помолодел, раньше все-таки играли мастера такого уже зрелого возраста, классно играли, но, может быть, для кого-то это было нонсенсом. Скажем, в пьесе написано: цифра возраста такова, а на сцене может быть возраст другой. Но, по большому счету, это не имеет никакого значения. Потому что, например, Ирина говорит: «Мне двадцать лет». Ну не факт, что если ты поставишь актрису в возрасте 20 лет, она сможет тебе сыграть Ирину – одну из самых сложнейших в репертуаре театральном и драматическом.

Она может сыграть несколько реплик, где она 20-летняя, она может сыграть пластику сегодняшнюю, быть абсолютно сияющей 20-летней, но она не сыграет финал так, как нужно сыграть, так, чтобы пронзить зал, она не сможет сыграть всю глубину, в несколько пластов написанную, этого персонажа, ее одиночества, ее принятия решения выйти за нелюбимого человека. То есть там так много сложностей в роли заложено, что не каждая 20-летняя девочка может это постичь так душой, пережить, воспринять и увлечь за собой огромное количество людей. Это очень трудно.

А сумеет сыграть всю палитру написанной роли якобы 20-летней девочки, может быть, женщина чуть постарше, которая хорошо сохранилась, которая может прекрасно войти на какой-то момент в роль 20-летней, ощутить себя 20-летней. Ведь если, по большому счету, вы, читая сейчас эти строки, подумаете про себя и про свою жизнь – что, разве вы никогда не ведете себя как мальчишка или как девчонка, хотя вам намного больше лет? Или, наоборот, разве не ощущаете себя подлинным стариком или старухой, одинокой, никому ненужной, больной, и уже уставшей жить? Разве таких минут у вас не бывает?

Не связано с цифрой в паспорте и с возрастом. Это все зависит от ощущений, потому что есть человек, который живет много, но сохраняет в себе абсолютно детскую душу и восприятие жизни. Даже бывает порой смешно, он в морщинах, а взгляд ребенка. Бывают такие люди, я таких встречала, и вы наверняка тоже. И наоборот, вы можете увидеть мальчика или девочку, как, скажем, у меня было, когда я снималась в одном фильме, я даже не помню его названия, фильма, где я должна была сыграть начальницу какого-то лагеря для юношей и девушек из детских домов, только они находились в какой-то зоне, какой-то такой был лагерь, где как бы отбывали наказание и учились в этой колонии. И, боже мой, мы действительно приехали в настоящую колонию со съемочной группой. Нам дали комнату, сказали: «Тут все запирайте на ключ», охрана, все понятно. «Ничего нигде не оставляйте, в контакт особо не вступайте». Но мне все интересно. Я в перерыве села на стульчик, пью свой чай из термоса. И тут стоит группка парней, возраст определить я не могу, поверите? Не могу, то ли 11, то ли 15, то ли 8, то ли 40, потому что на меня смотрит лицо мальчика, и это не мальчик – абсолютно звериные глаза, очень серьезные, очень жесткие. Я пробую улыбаться, и первое мое желание было что-то предложить, а я вижу, что человек абсолютно на меня смотрит, знаете, как через призму стеклянную, я его вижу, он меня тоже, и между нами какая-то стена.

Я увидела перед собой старое недетское лицо, очень жесткое и, я бы сказала, злое. Мне стало страшно. Я постаралась как можно скорее закончить съемку и оттуда уехать. Я сказала помощнику: «Быстро складываем вещи и тут же уезжаем». У меня сердце сжалось в этот миг и от жалости, и от боли, и от страха, потому что это было другое племя людей. Наверняка глубоко несчастных. И проблемы, которых я лично решить не смогла бы никогда. А в то же время совершенно чуждых по духу. И поэтому понятие возраста – оно достаточно относительное.

Ангелина Иосифовна Степанова играла Аркадину – сухую, жесткую, властную, интеллигентную, актрису самовлюбленную, вот все, как написал Чехов. Более того, она настолько владела залом и так работала с юмором всегда, как она чувствовала зрителя, буквально, что называется, каждая фраза – в лузу. Она вот так – раз, – и сразу же зал реагирует, раз – так легко-легко, она очень четко и очень репризно порой работала. Замечательная актриса. И весь набор иронии, юмора, жесткости, она все это лихо делала.

Гримерные у нас были рядом, я гримировалась в гримерной Книппер-Чеховой, самой великой Книппер-Чеховой. Во МХАТе, старом МХАТе, было несколько замечательных гримерных на одного человека. Гримерная Тарасовой, гримерная Степановой, гримерная Книппер-Чеховой, в которой гримировалась Кира Николаевна Головко, кто-то еще гримировался, а позже в эту гримерную села я.

Поскольку я играла очень много, потом я в этой гримерной так и оставалась, там лежали какие-то мои вещи, лежал мой грим, и в то же время было ощущение, что это гримерная великой Книппер-Чеховой, меня лично это очень грело. И эта кушетка, на которой она отдыхала, и потрясающий портрет Чехова, который ей нравился и который висел в ее гримерной, огромный портрет, где он сидел на ступеньках дома, мне кажется, в Ялте или еще где, я не знаю, на крылечке, в пальто, шляпе, и рядом с ним несколько собак – дворняжек очень смешных. Ее гримировальный столик и зеркало, к сожалению, справа треснутое, ее умывальный столик, раковина очень красивая, из белой керамики, кувшин керамический для воды. Обязательно висела полочка из простого дерева, на ней что-то стояло, и под ней висело полотенце белое с кружевными концами, чистое, накрахмаленное. Было очень уютно. Огромный шкаф, в котором лежали коробки со шляпами, висели костюмы, наши халатики, и мой халатик там висел, ситцевый, зеленый в цветочек, в нем я гримировалась всегда, и в этой гримерной я сидела очень долго, практически до ухода из этого театра, который поставили на реставрацию и потом все разрушили, и этих гримерных уже больше не было, и вещей тоже.

Так вот, в этой гримерной всегда во время спектакля работала трансляция. Я слышала, как играла Аркадину Ангелина Иосифовна, как играла свою знаменитую сцену с сыном и с Тригориным. И вот, верите, я сидела и повторяла за ней, представляя, как бы Я играла Аркадину. И думала – а вот если бы это все сыграть совсем по-другому? И все эти слова пробовала повторять за ней по-своему, как мне в тот миг казалось, может быть, более современно и более свежо. Но это были потуги молодой актрисы, которой кажется, что «ты можешь все». И за всех и лучше всех. Это нормальное такое лжегеройство внутреннее, свойственное молодежи.

А по прошествии лет жизнь снова так повернула судьбу и благосклонно отнеслась к моей персоне, что я вдруг стала играть Аркадину, сначала неожиданно, сначала пробно, я бы сказала, дублируя Татьяну Лаврову, потому что она заболела, и мне было предложено ввестись за два дня. Сергей Десницкий, зав. репертуарной конторой, мне сказал: «Ирина, сможешь завтра сыграть Аркадину?» Без паузы: «Конечно смогу!» – сказала я и сыграла. Это был быстрый резкий вход в эту роль, как в омут, как вот так – бум! – и в ледяной бассейн! Потому что я поняла, что мне нужно выручать театр, и тут же, когда нужно спасать ситуацию, не знаю, как у вас, а у меня открывается третье дыхание, мое внутреннее геройство просыпается, и в этот момент уже нет страха, потому что ответственность за другое – что нужно выручить, спасти спектакль и сыграть. Надо, значит надо! Все! Я это делаю.

Другое дело, что, конечно, от этого страдает качество, потому что, сами понимаете, актриса, которая репетировала эту роль, создавала ее, это была уже ее роль, кровь и плоть ее, уже на нее все выстроено, к ней уже привыкли, вокруг нее крутятся все остальные персонажи, в данном случае, исходя из нее, поскольку главная роль. А тут влетает другая актриса, пусть хорошая, замечательная, я уж не знаю, какая – любые эпитеты, – все равно это влет пока в рисунок тот и еще пока не создано то, что является твоей ролью, и поэтому Аркадина у меня претерпевала разные изменения.

Я сыграла. В принципе, меня одобрил Ефремов и одобрил то, что спектакль был спасен. И он сказал: «Надо с ней работать, пусть она играет, это будет второй состав». И я тихо осталась вторым составом. И какое-то время, довольно долго, всегда существовали Татьяна Лаврова, которая была первая, главная, самая лучшая, и некая вторая, которая существует как палочка-выручалочка. Ну, кому-то нравилось, кому-то нет, но тем не менее я была все-таки, что называется, на подхвате.

Что я при этом испытывала, это никого не должно волновать, это уже личные мои внутренние переживания, давилась гордость, где-то меня порой обижали, и не один раз, и были разные ситуации. По закону прежнего театра актер, который является или вторым, или третьим исполнителем, в день спектакля всегда должен или проверять, все ли в порядке, или быть в районе досягаемости, дабы в любой момент заменить и в любой момент создать все условия для того, чтобы спектакль все-таки состоялся. И вот однажды в шесть вечера звонок в дверь, я в халате, делами занимаюсь домашними. «Ирина, срочно! Татьяне плохо, надо играть спектакль, машина внизу, поехали!» Бывало и так. И тут то, что я не готова, то, что я что-то запланировала – не имело значения, это наша профессия. Как хочешь, но в семь часов должен открыться занавес и в семь ноль пять ты говоришь свою реплику. Все! Что там у тебя было в твоей жизни до этого – это никого не касается. Зритель пришел, он купил билет, он должен смотреть спектакль. Это норма театра.

Так вот, Аркадина у меня рождалась исподволь. Сначала второй состав, за границу, естественно, едет первый состав, меня не берут. Потом вдруг однажды взяли. Там какие-то были внутри протесты, насколько я знаю, что-то говорилось, по крайней мере «а почему едет она?» Ну, так театр решил, Ефремов решил вроде, не знаю. Я, скажу вам честно, переживала по этому поводу, но не очень уж сильно. Я вообще пытаюсь с неприятностями бороться не в первый момент. В первый момент у меня всегда реакция довольно бурная и шумная, и мне кажется, что рушится мир. А потом как-то я стараюсь всегда включать мозги: не эмоции, не чувства, когда сначала кажется, все! кошмар! все валится, жизнь рушится, это безобразие, как они могли, и тут же внутри протест, тебя обидели. Все эти эмоции через какое-то время я научилась в себе глушить и включать, что называется, голову, и начинать думать и взвешивать на весах, стоит ли так сильно сокрушаться из-за того или другого обстоятельства. Если ты не можешь изменить обстоятельства, как говорят знаменитые и умные философы прежних веков, измени точку зрения. Все. И стала изменять точку зрения.

Я сейчас смотрю фотографии, и оказывается, у меня даже разные были парики для Аркадиной, разного цвета, разные костюмы шились, разные партнеры, а что такое разные партнеры – это совершенно другое решение Аркадиной, потому что от того, кто рядом с ней, а рядом с ней Тригорин, каков этот человек, кого она любит и кто любит ее, по крайней мере хотя бы раньше любил и был увлечен ею, возникают разные взаимоотношения. А у меня были потрясающие партнеры: сначала партнер Саша Калягин, потом был Юра Богатырев, потом был одно время Андрей Мягков, потом Боря Щербаков, замечательные актеры все, каждый – личность интереснейшая. И это все разные Тригорины, которым я должна была объясняться в любви и которых я должна была любить, как может любить Аркадина. Любить каждого по-разному.

Если Маша в «Чайке» была рождена сразу и потом вместе со мной только взрослела, как дерево, на которое я сейчас смотрю, я никогда в жизни не сажала деревьев, а вот сейчас вдруг, пока есть какой-то кусочек земли, я с невероятным наслаждением могу что-то сажать. И вот здесь была посажена мной елочка, потом она вдруг стала расти, набирать соки, взрослеть, хорошеть, короче, она живет. Идет процесс. Так и роль.

Я сначала сыграла Машу в «Чайке», будучи девчонкой. Потом я лет 15 или 10 ее играла. Конечно, роль претерпевала свои возрастные, эмоциональные, человеческие изменения; она жила вместе со мной, росла вместе со мной, но сделана она была сразу такой. Скажем, та же «Татуированная роза» – вот она была мною рождена, в репетициях была одна, потом после моей болезни, после моей травмы, когда я вернулась совершенно другая, уже с другой пластикой, уже с болями, уже столько пережив, моя Серафина, которую я играю по сегодняшний день, тоже стала другой. Но моя Аркадина рождалась несколько раз, и каждый раз по-разному. Потому что сначала это был ввод, потом я как-то сама стала в этой роли устаканиваться, в зависимости уже от зрителя, от партнеров.

Потом много раз Ефремов со мной репетировал, перед каждыми гастролями, открытием сезона, закрытием сезона, он вдруг приезжал делать ревизию, приходил на спектакль и говорил: «Ну-ка, давай репетировать!» Я выходила на сцену, и он начинал делать замечания, он начинал мне рассказывать, как надо играть. Он репетировал со мной, он вправлял меня в ту роль, которую он хотел видеть в своем спектакле.

Позже проводил репетиции Коля Скорик, тоже говорил свои впечатления, и так далее и так далее. А потом вдруг, жизнь ведь меняется, началась новая страница Художественного театра. Пришел Олег Павлович Табаков. И созрел тот момент, когда надо было заново с новой командой в новой редакции войти в этот спектакль снова.

Тут уже Скорик был режиссером восстановления спектакля, ну, может, какой-то реанимации его, потому что вводил новую группу артистов, но при этом роль Аркадиной оставили мне. И мы стали репетировать. Я, Женечка Миронов, который дебютировал в Треплеве, Миша Хомяков – Тригорин, Женя Добровольская – Маша, Наташа Егорова – Полина, Невинный Славочка – Сорин, Плотников – доктор Дорн, и Краснов – Шамраев.

Спектакль вообще не шел, спектакля не было в сезоне, мы репетировали довольно долго, и потом устроили показ на сцене перед Табаковым, частью артистов и руководством Московского Художественного. Табакову это понравилось, он очень многим сделал замечания, но что поразительно, мне – совсем нет, я не знала, как расценивать это: очень нервничала, но потом все сказали: «Это очень хорошо, спокойно работай дальше».

И вот мы создали этот спектакль, который сейчас идет на сцене Художественного театра в этом решении, в этой уже заново рожденной постановке, которую сделал Николай Скорик, и там уже родилась моя сегодняшняя Аркадина, которая уже абсолютно моя, не тот прежний рисунок, не та, которая была создана Татьяной Евгеньевной Лавровой, талантливо, очень интересно, очень мощно и сильно она это играла, но моя – другая. Она уже моя. Она имеет своих зрителей, своих поклонников, наверняка каких-то недоброжелателей, я не знаю. Но это тот самый случай, когда мне это уже даже и не очень интересно. Потому что мне интересно другое.

Я потом слышала от людей, которые сидели в зрительном зале, разных моих знакомых или незнакомых зрителей: «Вот вы вышли, и мы от вас не могли оторваться, и действие пошло по-другому». Может, вы скажете, что это лесть. Не поверю. Лесть немножко другая. Наверное, это и есть лидерство, которое у меня шло с юности, наверное, это и есть умение брать ответственность на себя и вести за собой, наверное, это то, чему меня учили и Ливанов, и Станицын, а позже очень много об этом говорил Ефремов – если ты берешь роль, и твоя роль – центральная, то ты ведешь спектакль.

Это движение спектакля, оно необходимо. И поскольку я играла все время главные роли, я понимала, что я – ведущая, недаром говорят, ведущая актриса театра – которая ведет репертуар. А что такое вести репертуар? Это значит возложить на себя, на свои плечи всю ответственность за репертуар театра, жить по таким же законам, по таким же принципам. Театр – это репертуар, значит, ты должна быть всегда в форме, должна быть готова, должна быть в силах, должна быть здорова, должна хорошо выглядеть, ты должна всегда выходить на сцену в полном порядке и вести за собой всю команду актеров, потому что ты играешь главную роль, центральную. И на тебя смотрят, а часто просто на тебя ходят.

Вы мне скажете – каждая актриса об этом мечтает. Наверное, да, я об этом мечтала, но это не у каждой получается, другой вопрос – почему? Слава Богу, у меня получалось. Поэтому все рассказываю вам и пишу эту книгу. Вам, наверное, будет легко судить, просто взвесив и поняв всю мою жизнь, почему это получилось. Наверное, потому что вся моя жизнь – это театр, это искусство, это моя профессия, мое творчество. Вся моя жизнь все равно соткана из наблюдений, любопытства, открытий, влюбленностей, которые заполоняют всю мою судьбу. Но все равно моя жизнь всегда зависела от театра и кино. Увы, но это так.

Плохо это, хорошо ли? Да, на определенном этапе жизни, не хочу называть грустными эпитетами и определять, какой это этап, но уже, мягко выражаясь, в зрелом возрасте, я могу сказать, что, может быть, и плохо, что я не сумела сделать другого, не сумела сочетать свою личную жизнь и свою семью с тем, что требовала от меня моя профессия. Почему этого не произошло, не знаю. Наверное, мой плохой характер. Наверное, мой глупый максимализм. Наверное, в чем-то моя трусость, сейчас я так думаю.

По крайней мере были страхи, как я смогу совместить и ребенка, и семью, и работу. Был период, когда я не представляла, как это возможно. Может быть, чуть-чуть воспитание – мама мне часто об этом говорила, и это шли уже ее проблемы, потому что она считала, и наверное, это было так, что практически всю свою карьеру и возможность кем-то стать она положила на алтарь семьи, пожертвовав в данном случае театром, театральным училищем. Поехала в деревню с отцом, который вернулся после войны, я вам это говорила, с кровохарканьем, с открытой формой туберкулеза. А в это время она занималась вокалом и очень хорошо пела, и, может, могла построить свою певческую эстрадную карьеру. Но это все было забыто.

И мне она желала, чтобы я свою жизнь посвятила профессии, искусству, театру, своей, может быть, карьере. И говорила, что все остальное – позже, не надо этого сейчас. И потом я сама понимала – так жизнь складывалась, что или надо было сниматься, или рожать ребенка и сидеть с ним, а раньше такие ситуации, чтобы брать няню, домработницу, были невозможны, не на что, и вообще это было все очень сложно. Ну еще муж, куда ни шло, это сочеталось, а вот семья в полном объеме, как сейчас возможно и как сейчас у очень многих актрис и актеров, – это сложнее.

Наверное, это моя беда и ошибка, но это уже случилось, сейчас ничего исправить не могу, поздно. Конечно, другой жизни не будет, но так уж вышло, и роптать тут, по большому счету, я тоже не имею права. По крайней мере с кем бы я ни говорила – со священниками, с людьми, которые меня любят и знают, – все равно очень многие говорят только одно, что все равно я не принадлежала себе, и я уже принадлежу определенной части зрителей, людей, истории, я нужна очень многим людям – друзьям, просто знакомым. И когда мне бывает грустно и приходят жуткие мысли, я слышу в ответ именно эти фразы: «Не гневите Бога, у вас есть я, – говорит мне подруга, с которой мы на «вы» и которая мой доктор, – у вас есть…» – И дальше начинает мне перечислять, что у меня есть. Выясняется, что не так много, но и не так мало. И, наверное, этой малости можно все-таки радоваться, ну, и потом я очень пытаюсь и люблю себя все-таки загружать делами, проблемами, мечтами, заботами о других, то есть я практически без дела не сижу совсем. Совсем.

Почему я вдруг перешла на такую грустную ноту? Не знаю, мой дорогой читатель. Наверное, немножко устала. Я бы не хотела утомить вас этим. Ну, так я рассказывала про «Чайку». Приходите посмотрите, когда я буду играть. Я не знаю, когда вы эту книгу купите, но по крайней мере я на следующий сезон подписала договор с условием, что я буду играть свою Аркадину, мою любимую Аркадину, которая меня, конечно, держит, которую хочется всегда играть все-таки статной, красивой, завлекательной, кокетливой, актрисой работающей.

Когда мы репетировали с Колей Скориком, мне с ним репетировать было очень интересно, он замечательный режиссер, по большом счету, мало раскрывшийся, но очень талантливый и чудный человек, мы стали искать в Аркадиной разные черты. И мне нравилось то, как я чуть-чуть живу ею и, может быть, немного похожа на нее. Вы, наверное, поймете, о чем я. Практически она, даже имея сына, все равно живет своим творчеством, своей работой, она везет весь воз ответственности, как женщина и мужчина одновременно, она работает, содержит своего брата, своего сына, то есть она все время лидирует и везет на себе воз жизни, себя пропагандируя в чем-то, ища какие-то новые формы работы, чтобы все время быть в каком-то пульсе, каком-то ритме жизни и все время быть интересной, не быть вне интереса общества. Это, в общем, определенный тип человека, характер человека, и он достаточно современный. Поэтому мы именно так ее и хотели строить.

Как уж написал Чехов ее, может, она была чуть-чуть другой в его мечтах, но мы же не знаем. А может, наоборот, эта Аркадина сегодняшняя понравилась бы ему, потому что она сегодняшняя, потому что она из сегодняшнего дня, с сегодняшними проблемами. Женщина, которая…

У нас одна женщина, которая поет и которая ведет за собой в песне всю страну, целое поколение людей, и не одно, за собой, за своими страстями, за своими мыслями, за своими эмоциями, за своим потрясающим голосом – это Алла Пугачева, фантастическая актриса и певица, вот уж лидер на все времена и во все года, пока мы живем. Аркадина была в своей среде тоже лидер и тоже интересный человек. Поэтому моя Ирина Аркадина для меня уже, конечно, родная. И, если будет желание, приходите посмотреть, может быть, она вам тоже чем-то понравится, чем-то удивит, чем-то разочарует, но я думаю и надеюсь, без интереса к себе она вас не оставит.

Ну, здравствуйте, мой дорогой читатель! Позавчера я закончила предыдущий рассказ. Сегодня встретилась с моей чудной помощницей, которая сидит с маленьким современным красивым диктофончиком, и не могу вам не рассказать, как мы сюда сегодня добрались. Очень хочется говорить с вами именно с дачи, пока лето, пока все-таки бывает иногда солнце, пока перед глазами зеленая листва, голубое небо. И сразу же какое-то другое ощущение, потому что ты видишь вокруг себя жизнь, для меня, поверьте, непривычную, потому что, еще раз говорю, я москвичка с Тверского бульвара, с 1-й Тверской-Ямской, где нет птиц, которые поют, нет зеленой листвы, которая на глазах становится больше, дает какие-то ростки.

Итак, как мы добирались. Надо вам сказать, что я – жуткий автомобилист, я в автомобиле живу, начиная с 71-го года. Это же просто кошмар, как много лет! И часто, когда у меня милиционер берет документы и я чувствую, что виновата, я отшучиваюсь и говорю: «Пожалуйста, можете посмотреть мои права, вы еще не родились, когда я уже начала ездить». Эта шутка, как правило, срабатывала, потому что они все молодые. Стоят с совершенно нейтральными лицами и глаза так потупив и мимо меня глядя, а я вижу, что в глазах что-то такое светится, или улыбка внутренняя, или какое-то уважение, потому что они действительно даже, может, еще и не задумывались родителями, когда я уже ездила и гоняла по Москве на автомобиле.

Так вот, еду я позавчера отсюда, с дачи, и что-то тормоза барахлят, мне это не нравится, зажигается лампочка все время, и ощущение сразу же какой-то опасности. Звоню на свой МБ «Беляево», они говорят: «Подъезжайте». Подъезжаю. Они забирают машину, чтобы сделать, и оттуда надо было забрать вещи, потому я должна срочно возвращаться обратно на чем-то. Заказываю такси, все замечательно, забираю часть вещей, ну и особо не проверила внутренности автомобиля. Сейчас вы поймете, почему я об этом вообще говорю. Автомобиль стоит на стоянке. Стоит и чинится на МБ «Беляево», это очень далеко, на улице Волгина.

Сегодня утром собираемся со всеми котомками, едой, холодильниками, которые такие машинные, потому что на улице жара, сегодня, слава Богу, 28 градусов, сказка, и, естественно, продукты невозможно везти по такой жаре. Короче, собираемся ехать на дачу, все замечательно. Встретиться с Мариной мы должны на «Соколе». А по ходу я должна заехать к подруге моей мамы, которой 91 год. Вот эта Серафима Абрамовна Кричевская и Иван Иванович Чувильчиков – одни из самых лучших работников Колонного зала и Кремля по тем годам, которые организовывали елки, балы, концерты. Конечно, их потом в народе называли массовиками, массовиками-затейниками, но это были все-таки работники Москонцерта речевого жанра концертного отделения, они работали с людьми. Это приблизительно то, что сейчас делается во всех шоу на телевидении, порой общение с публикой, разговоры, подколы, заставить их повеселиться, заставить потанцевать, заставить пошутить, провести с ними какие-то игры. Короче, это была очень важная и ценная профессия и достаточно хлебная, по крайней мере мне так мама рассказывала и, более того, я это ощущала, потому что, когда начиналась пора зимних или весенних каникул, шел заработок, и мы с этого могли потом что-то покупать и вообще жить нормально.

Так вот, эту ее подругу я всегда называла тетя Сима, хотя она совершенно для меня не тетя, а просто мамина подруга, которая для матушки сделала очень много, потому что она пригласила ее работать в Колонный зал Дома Союзов, хотя мама была жена, или вдова уже, тогда еще не говорили «вдова», но понимали, что это так, все-таки «врага народа». Потом он был реабилитирован, это понятно, но было огромной смелостью пригласить и дать работу его жене, ввести в круг этих людей и дать возможность жить безбедно, ощущать себя человеком и дружить все годы. Они потом ездили очень много по всем городам нашей страны, Советского Союза, с какими-то конференциями, выступлениями.

Тетя Симочка жива по сегодняшний день. Уходят все мои родные и близкие, но остался вот этот человечек. Я ей сейчас помогаю, насколько могу, потому что она абсолютно одинока, у нее никого нет, и я для нее та самая Ирочка, дочка Кати. И где бы я ни находилась, когда вхожу в подъезд, мне вахтер говорит: «А вам звонила тетя Сима, волновалась, приехали вы или нет». Сначала мне это было странно. Потом она звонила по нескольку раз в день, как я себя чувствую, что со мной. Скажем, ложусь я в больницу – первая, кто мне звонит, разузнав, где я, что я, это тетя Сима. Пошла я сейчас на исследование – очень трудное, тяжелое и как только я немного очухалась, отошла от наркоза, уже бежит медсестра и говорит: «Звонила ваша тетя (и я понимаю, кто это) и спрашивала, как вы, что вы. Какой результат?» Я подумала: Боже мой, кто еще будет вот так беспокоиться за практически чужого человека? И, конечно, в память о маме я ей помогаю чем могу.

Сегодня я должна была отвезти ей продукты, вчера все закупила, подготовила. Дальше, представляете, мой маршрут. Мы все выезжаем, я с помощницами, с девочками моими, едем мимо тети Симы, дальше должны забрать Марину у «Сокола», все замечательно. И тут я вспоминаю: так, а ключи от дачи есть? И вдруг истерически все понимаем, что ключей нет. И что они не дома, что вариант еще более худший, что они в той машине, которая стоит чинится, а это другой конец Москвы, и что делать? Два варианта: или плюнуть на все это, но я же договорилась, и мне хотелось сегодня вам кое-что рассказать, и рассказать именно здесь, или ехать за ключами. И как шальные по всем дорогам, по МКАД, по этой жаре мы мчимся туда, в МБ «Беляево». Долго, через пробки, сегодня пятница, короче, доезжаем туда для того, чтобы взять эти ключи, едем обратно. Наконец приезжаем сюда, входим, и вот я уже сижу под тентом, зелень, потрясающий воздух, небо синее-синее, очень красиво. И я могу вам рассказать следующую историю.

Решила я оттолкнуться от вчерашней съемки. Вчера снимался очередной выпуск передачи «Малахов плюс». Они достаточно часто туда меня приглашают, может, я вхожу в какую-то команду любящих здоровый образ жизни? Короче, вчера была достаточно интересная тема: «Женщина может многое». И в этой передаче, как правило, у них всегда героиня. Героиней вошла в павильон очень приятная женщина.

Надо вам сказать, что, как всегда, я влетаю в последний момент, в бигуди, с костюмами, чтобы переодеться, с моей помощницей; и тут какие-то люди узнают: «Здравствуйте! Здравствуйте!» И почему-то сразу же все хотят подойти и сфотографироваться, высказать свое отношение. Мне, с одной стороны, всегда это приятно, с другой стороны, я жутко всегда нервничаю, потому что стесняюсь, что я еще не в форме и не совсем готова.

И тут подходит такая полная, с прекрасными синими глазами, очень доброжелательная женщина, и она мне говорит: «Вы моя самая любимая актриса!» Начинает говорить мне всякие комплименты, мне все очень приятно, и я понимаю, что мы с ней будем в одной программе.

Все, я тихо готовлюсь к этой передаче, она начинается, и я уже по монитору слышу и вижу, что она действительно героиня, вводят ее в павильон, начинают с ней разговор вести Леночка Проклова и Геннадий Петрович Малахов, и она рассказывает свою судьбу, честно, тяжелую. Она рассказывает, как ее сбила машина, как потом она опять упала и, я так понимаю, сломала позвоночник, как она восстанавливалась. Абсолютно все ей пророчили, что она будет только лежачая, а она стала сопротивляться.

Она рассказывала и показывала какие-то упражнения, и в ней столько было энергии и огромного желания жить, что я подумала: «Боже мой, вот я хнычу, а тут такая мужественная женщина, и она так все это исповедально рассказывает». И когда стали спрашивать меня о каких-то моих проблемах, то я только восторгалась ею и говорила как она мне понравилась, потому что от силы воли человека, от его желания жить зависит очень многое.

Потом выступала очень интересная женщина. Она психолог и, вероятно, сидя за кулисами, слышала то, о чем мы говорили. Она подарила нам книги и стала говорить, что у нее целая теория о том, «что надо так жить сегодня, чтобы простить себе самой все свои грехи, чтобы не мучить себя ими, если ты хочешь жить дальше, быть здоровым и по возможности счастливым, ни в коем случае не казнить себя, ни в коем случае не вгонять в себя вечный какой-то свой грех, что ты плохая, что ты все сделала неправильно. Нет, ты все сделала в этой жизни правильно, и если ты выбирала и принимала решения именно таковые, то это, может быть, не только твои решения, но и чуть-чуть решения свыше».

Я понимаю, что, наверное, в этом есть доля позитива, оптимизма для того, чтобы поднять дух героине передачи. И может быть, отчасти она хотела сказать нам слова поддержки, чтобы плохие мысли не заползали в душу.

Конечно, я хожу в храм. Конечно, я прошу прощения у Бога. Конечно, я причащаюсь. Но тем не менее в глубине души я все равно ощущаю эти свои грехи. И каждый раз, когда случаются какие-то беды, ты начинаешь думать: за что тебе это? И начинаешь просчитывать, в чем ты провинился перед Всевышним и перед самим собой. Иногда многие люди начинают думать: собственно, не за что, у меня все хорошо. Это одни люди. Другие, может быть, начинают преувеличивать свои прегрешения и свои внутренние ошибки и, может быть, мучают себя еще больше. Третьи, может быть, живут в бо́льшей гармонии и находят на весах бо́льшее равновесие, а иначе как? Иначе действительно горы бед и мучений на твою голову просто повалят.

У меня был очень интересный один фильм, после которого я получила много-много писем. Надо сказать, что меня зрители, мои поклонники, поклонницы, баловали всегда, у меня гора писем всяких – восторженных, любовных, смешных, даже плохих, но разных, – как-то не оставляли меня без внимания люди, и в письменном, и в эпистолярном жанре – тоже. Так вот, после одного фильма, под названием «Жалоба», я получила гору писем.

Я вам говорила о своей первой аварии в 80-м году, которая практически у меня была такая, знаете, – вот так летела-летела-летела – и как по затылку – ба-бах! – и получила! И лежала долго в нашей замечательной больнице Боткинской.

В фильме «Жалоба» мне предложили главную женскую роль: судебный пристав, естественно, красивая форма, стильная, современная. Там любовная история с прекрасным актером. Очень хорошая главная женская роль. А рядом – вторая роль. Журналистки, которая лежит в больнице и, как ей кажется, умирает. Она все время об этом думает, ретроспективно вспоминает свою личную жизнь, свою разлуку, расставание с мужем, личные перипетии. И, анализируя свою жизнь, она понимает, что эта болезнь, которая вдруг на нее навалилась со страшной силой, это какой-то знак, наказание за все ее грехи. Короче, очень-очень похожие мысли, которые рождались и у меня, лежа в Боткинской, особенно по ночам, когда было плохо и когда не спится.

И вот она совершенно опустившаяся лежит. И там все говорят: «На кого ты похожа? Ты что, старуха?» Все как-то пытались вселить в нее силы, а она упиралась и не хотела жить. Наконец потом каким-то образом, не буду вспоминать точный сюжет, она перестраивается и возвращается к жизни.

И мне эта роль безумно понравилась, потому что она, как мне казалось, стала очень близка к сегодняшней моей ситуации, то есть я знала, что хочу высказать в этой роли то, что я пережила сама. И вот я приезжаю в Одессу (снимался этот фильм в Одессе), говорю, что я буду играть именно эту роль, режиссер очень удивился и сказал: «Ну, давайте, раз хотите». На главную взяли другую исполнительницу. Режисер даже писал какие-то сцены и стал развивать мою роль. Он стал даже кренить всю историю фильма больше в эту сторону и развивать мою роль.

В один из первых съемочных дней я приехала в павильон – в свою «палату», где должна лежать. Там шикарный интерьер: прекрасная палата, белые стеночки, такая, знаете, полированая совдеповская деревянная кровать, рядом полированная тумбочка; на ней хрустальный стакан, салфеточка. Ну, абсолютно ничего общего с тем, что видела я, когда лежала в больнице, нет! Я со всем своим темпераментом говорю: «Что это за “лакировка” действительности?! Она что, лежит в Четвертом управлении?! Или в Кремлевской больнице?! Она же лежит в обычной районной больнице, там этого ничего нет!»

Я шумлю-шумлю, требую, чтобы все поменяли, на что режиссер, такой достаточно дипломатичный человек и не хотел меня очень сильно огорчать, но тем не менее все-таки с упорством говорит: «Ну подождите, ну мы же сейчас не можем менять». – «Ну давайте хотя бы затрем стены, потому что стены не могут быть такими чистыми». Он: «Ирина, ну о чем вы говорите? Все уже выстроено». – «Ну давайте сменим кровать!» Не помню, кажется, кровать все-таки сменили. «Давайте сменим белье, чтобы оно было с клеймом!» Он говорит: «Ну где мы такое белье найдем?»

В результате я все-таки победила хотя бы в одном. Думаю, черт с ними, декорацию я не изменю, ничего тут невозможно сделать, иначе фильм не примут, но уж по крайней мере меня никто не тронет. И вот я достаю ночную рубашку и, естественно, ее рву. Мы ставим клеймо черное: «Больница, номер такой-то». Дальше я беру какую-то кофту, которую мы находим в костюмерной, старую-старую, которую связали вручную из шерсти с пухом – раньше были такие, с мохером, из-за границы привозили. Я вытягиваю нитки специально так, чтобы она была с дырками. В общем, дрань абсолютная. Приблизительно делаю из себя бомжиху сегодняшнего дня.

Крашу черным цветом себе синяки, волосы специально вазелином мажу, чтобы они были сальные и немытые, то, что не крашу ни губы, ни глаза, это вы сами понимаете, просто лежу страшная, как незнамо что. И вот я такая, еще и заплаканная, с совершенно потухшими глазами. Полный неореализм, абсолютно достоверный и даже преувеличенный в сторону «минус».

Режиссер так поморщился немножко, но в то же время говорит: «Ну, давайте, может быть, и так. Вы смелая актриса, что вот так себя уродуете». В общем, так я и снялась.

После этого получаю письма: «Что случилось с Ириной Мирошниченко? Может, вам помочь деньгами? Может, вам прислать одежду? Приезжайте к нам в Краснодар! Мы вас откормим фруктами». Короче, весь народ взбунтовался против того, чтобы я была такая. И я подумала, что, как бы мне не было плохо, жизнь жизнью, а экранный образ – он все-таки должен быть тот, к которому люди привыкли, который для них знаком, и, может быть, даже чуть-чуть родной. Потому что, наверное, очень многие женщины хотели видеть во мне успешную, красивую, сильную, счастливую, богатую, здоровую женщину. Короче, «звезду». Вот эту звездность никогда нельзя терять, эту звездность никогда не надо разоблачать и кидать под ноги судьбе, эту звездность никогда нельзя развенчивать ни перед собой, ни перед людьми.

Я для себя открыла очередной закон жизни и старалась всегда этому соответствовать, даже когда мне было совсем плохо. Конечно, кто-то меня видел, ну в больнице точно, видели меня совсем в паршивом виде, а болела я за жизнь много, поверьте, и тяжело. После последней болезни вдруг все меня увидели пополневшей почти на 20 килограммов, раздутой. Я боялась появляться на экране, я очень долго никуда не выходила, только на работу, я сменила гардероб, я расшивала все свои костюмы в спектаклях, я комплексовала, я не знала, что делать, потому что я вынуждена была принимать огромную дозу гормонов, которые раздували мое лицо, меня всю, развивая при этом огромный аппетит, но я сопротивлялась этому всячески, я сидела на жуткой диете.

В результате я села на одну систему, не буду говорить какого доктора, который, с одной стороны, мне помог, а с другой стороны, может быть, я не очень дослушала его, не очень поняла, но в результате, сама рекламируя потрясающий «Кальций D-3 Никомед», я всегда раздавала его буквально пачками, упаковками в театре, меня все просили, я всем отдавала, а сама не пила, дурында. Я просто на себя смотреть не могла, боялась, что не смогу работать, мне стало тяжело ходить, у меня появилась одышка, у меня стали болеть ноги, руки, – это какой-то ужас!

Я себя просто не узнавала, не узнавали меня все мои друзья, знакомые. Друзья, конечно, говорили: «Ничего страшного. Ничего страшного. И в этом есть прелесть». Шутили, что «нужно сменить одежду, пусть привыкают к тебе полной». Я это все понимала, и все эти шуточки, и все эти системы поддержки, и сама пыталась это говорить, но я в ужасе была сама от себя.

И вот я села на жесточайшую диету, это было раздельное питание. По крови было определено, что мне нельзя кисломолочные продукты. Я с упорством сидела год на этом. В результате, кальций из организма ушел, остеопороз развился с невероятной силой, у меня сломаны были два позвонка. И вот я с дичайшими болями, в корсете от шеи до низа, на доске 8 месяцев, сначала дома в муках, потому что это было очень больно, страшно, трудно, некому было ухаживать. Девочки, которые мне помогают, могли только днем, вечером они все уезжали, ночью я оставалась одна с этими болями, встать невозможно.

Моя бедная собака Ника не понимала, что со мной, пыталась лечь на меня, как привыкла, лечь на мои ноги и куда-то пройтись, а я от боли кричала и отшвыривала ее. Она не понимала, за что обижалась. Кот, который всегда запрыгивает и всегда по утрам должен по мне пройтись, простите, по пузу, и лечь где-нибудь в центре и урчать. И тут гладь его! Ну все всегда говорят и все считают, что он в это время меня лечил. Представляете, при сломанном позвонке, как это больно. Я, бедная, своих любимчиков вынуждена была сгонять: «Ребята, я не могу! Уйдите!» Они этого не понимали, ложились рядом, согревали, с одной стороны – один, с другой – другая. И в три часа ночи больно, тоскливо, плохо, я звоню вниз вахтерше, она не спит, она говорит: «Ну что, Ирина Петровна, плохо? Сейчас я приду, сейчас я вам чайку сделаю». Чудная женщина.

Вообще я должна сказать, что у нас много прекрасных людей. У нас сказочный народ, у нас сердечные женщины, которые умеют помогать, умеют сопереживать и понимают, как правило, и тяжесть испытаний, поскольку сами привыкли, потому что жизнь трудна, и имеют огромное сопереживание. Дай Бог, чтобы следующее поколение это унаследовало. Потому что это достояние все-таки нашей нации, нашего народа, нашей страны. Женщины нашей страны – они особенные, они другие, как мне кажется. А может, я заблуждаюсь, может, во всем мире они такие же, но своих я люблю больше всего. Потому что я своих знаю. Потому у меня столько примеров, которые не перечесть и не пересказать. Их очень много.

Одна из них – Танечка. Я вам уже рассказывала, она работает в Центре цвета. Мы с ней познакомились довольно давно, не помню, по каким делам. Очаровательная женщина с большими карими глазами, с невероятно сияющей улыбкой, стильная, аккуратненькая, чистенькая, интеллигентная, образованная, контактная, улыбчивая, и какая-то очень внутренне добрая и сильная. Я таких женщин редко встречала, и она мне сразу же понравилась. Мы должны были сотрудничать. Тут же с ней обменялись телефонами, карточками – с этой минуты началась наша дружба, она началась очень быстро, мгновенно. Я помню разные ее периоды. Она тогда была профессором, уже тогда профессором в МАРХИ, она преподавала, она придумывала то, что уже сейчас стало незыблемым и важным. Мастерская по колористике, я не понимала, что это такое, такое научное большое название. Она тогда только получила право при «Моспроекте-3», ей дали сначала комнатку в помещении, и потом она собрала людей. Это были 90-е годы, тут только что вошло что-то в собственность и понеслось: у одного вкус такой, у другого – другой: «А почему я должен придерживаться старого, старой раскраски?» Короче, сейчас это уже поставлено совершенно на другую основу, она это придумала и довела логически и практически до совершенства, когда вся Москва красится в учете и с учетом этого Центра цвета, где все дома друг к другу должны подходить и соответствовать, они должны быть определенного цветового решения, гаммы.

И вот как-то я была больна, она это знала. Я специально не хочу писать ни про диагноз, ни про болезни. Я хочу написать только про одно – про человеческие отношения. Так случилось, что я, уже понимая, что мне все хуже и хуже, позвонила ей. Тогда уже появились первые мобильные телефоны – я помню, у меня он уже был, а у нее еще не было. Но я тем не менее позвонила ей на работу и сказала: «Танечка, мне очень плохо, мне нужно сделать одно исследование, я боюсь, поехали вместе». Она говорит: «Обязательно!» – и тут же подлетела. Мы поехали вместе с ней.

Необходимо было мне буквально немедленно ложиться на сложнейшую операцию. Я, конечно, рыдаю. Она стоит потерянная, потом я перестала рыдать, понимала, что уже как-то надо мобилизоваться. И она мне говорила: «Немедленно собирайся, немедленно делаем, все будет хорошо. Надо! И не смей даже раскисать ни на секунду!» Она вот, знаете, прямо как какой-то магнит, к которому притягивается что-то слабое или более легкое по энергетике. Она так спрессовалась и мгновенно меня подтянула к себе душой, сердцем, силами, и я понимала, что это надо делать.

Короче, иду. Но, прежде чем идти, я должна сыграть спектакль «Татуированная роза». Я спрашиваю врачей: «Можно?» – «Можно». А на следующий день я уже ложилась. И вот, вы знаете, я выхожу играть эту «Татуированную розу» и, как в последний раз, вижу эти декорации. Ребята, наверное, и не понимали, что со мной. Я никому не говорила, ни костюмерам, ни гримерам – никому. Наверное, они просто видели, что я была очень собранная, и вот, представьте себе, там роль трагическая, и мне не надо было даже настраивать себя на Серафину. Я уже играла как Ирина, сама, живя совершенно другой своей жизнью, помимо роли. Потому что я прощалась. Прощалась со сценой, прощалась с целым периодом ярчайшей, интереснейшей жизни моей, ощущала чудовищный страх перед завтрашним днем, и страх оттого, что все изменится, прощалась со своим зрителем, когда мы кланялись в последний раз, как мне казалось, в тот момент, поверьте, я, наверное, слабая, я не могла себе говорить: «Нет! Все будет хорошо! Скоро я снова выйду на сцену!» Не было у меня таких мыслей. У меня мысли были совершенно другие и ощущения другие.

Все аплодируют, несут цветы, а мы должны с Боречкой Коростелевым, обнявшись, счастливые смотреть друг на друга, а потом под ручку, так поставил Рома Виктюк, идти через всю сцену кланяться. И вот я смотрела на него. Он не понимал, только спросил: «Ирина Петровна, что с вами? Что вы такая грустная?» – «Ничего, ничего», – сказала я, наверное, сдерживая слезы, я уже не помню. Но тем не менее вот это ощущение прощания было.

И такое же ощущение прощания было накануне операции, когда пришел ко мне в больницу Андрей. Он шел по коридору, я стояла в дверях и ждала. Он шел в вечернем костюме, в котором выходил на сцену, когда мы с ним гастролировали. Он всегда очень любил красивую обувь и любит. И у него были очень красивые ботинки. И сзади шел человек, какой-то дежурный врач, и таким «железным» голосом: «Почему вы не надели бахилы?» А он шел с огромным букетом роз какого-то невероятного цвета – коричнево-розового. Они были такие красивые, их было много, раскрытые, знаете, очень красивый букет. И, конечно, бодрый веселый голос: «Ну вот, тут меня заставляют надевать какие-то бахилы! Ну не могу же я прийти к тебе в бахилах каких-то, каком-то халате. Я хочу, чтобы ты меня видела в красивом виде».

Я сразу стала говорить, каков вид и как все прекрасно, мы долго не знали, куда поставить розы, потом наконец поставили, а потом договорились: «Значит так, первое, как только проснешься, сразу звонишь мне! Хорошо?» И как-то у меня не было времени так уж сильно переживать, жаловаться, прощаться, – просто я знала, что у меня задание – сразу же первое – звонить и докладывать, как дела.

Наступило утро. Надо уже направляться на операцию. И вдруг приходит Танечка. В бахилах, в халате голубом, шапочке и маске. И торчат только два глаза. Испуганные, нежные, добрые. И она шла за мной до того места, куда ей уже входить было нельзя.

Долго все длилось. И каждый, наверное, по-разному рассказывает, как он выходил из наркоза, у каждого свои ощущения; у меня была очень смешная история. Мне что-то снилось, у меня было ощущение, что я была в космосе, что я где-то в розовом парю, у меня все время было ощущение нежно-розового цвета. И абсолютно не было ощущения меня реальной, только моя душа, которая где-то летает, потом вдруг я куда-то лечу вниз-вниз-вниз и мне безумно больно, и вдруг я чувствую, что меня придавливает каким-то жутким камнем, и тут я слышу голос: «Она не дышит, надо, чтобы она дышала. Ну-ка, чтобы она дышала, давайте-ка!»

Потом я даже не понимаю, что – то ли меня бьют по лицу, я открываю глаза и, о боже! – поскольку я все время лечу в космосе, мозгами понимаю, что я в космосе, и вдруг открываю глаза и вижу перед собой женщину, в шапочке, маске, кусок красных щек виден и абсолютно, как мне кажется, раскосые глаза, и точно такой же врач, мужчина, у которого точно так же: шапочка, маска, глаза и красные щеки. И я подумала: «Ой, это гуманоиды!» – и закрыла глаза сразу. И опять слышу: «Да что же это! Ну-ка дыши!» – и теребят меня всячески.

После этого я уже открываю глаза и понимаю, что это медсестра и доктор, и я его узнаю, потому что он перед операцией ко мне приходил, и я его очень испугалась и занервничала. А как выяснилось, это один из самых лучших реаниматологов в этом институте. К сожалению, позже я узнала, что он очень скоро умер. Теперь я понимаю, что, конечно, у них адски нервная, сложная и трудная работа. Царствие ему Небесное. Спасибо ему.

Потом, когда я перед этими людьми выступала – естественно, я попросила сама шефски у них выступить перед каким-то праздником, – я рассказала эту историю про гуманоидов. И говорю: «А нельзя ли посмотреть, кто это был?» И встает женщина, такая большая, круглая, полная, с огромными щеками. «Это я!» Весь зал хихикает, естественно. Я ее приглашаю на сцену, целуюсь с ней, обнимаюсь, потому что я ее не видела до этого, только на этой сцене. А позже я танцевала с изумительным хирургом, который делал мне операцию, я пригласила его специально на сцену, чтобы сказать ему «спасибо».

Замечательный, прекрасный хирург. И вообще, надо сказать, что это сказочный институт, потому что там творят чудеса. Там работают гениальные люди, изумительные врачи, замечательные медсестры, замечательный персонал, потрясающе обученный, безумно добрый и суперпрофессиональный.

А Танечка встречала меня после операции с испуганными и в то же время счастливыми глазами. Мама уже не могла приехать, ей было очень много лет, и мы старались ее не беспокоить, и только рассказывали, что «все хорошо, все нормально», что все легко!

И Таня буквально стала меня выхаживать, выхаживать по-женски, очень четко, точно, привозя по минутам ту самую еду, которая мне была нужна, и просто закрыв, заслонив меня, как своего, я не знаю, ребенка, друга. Это то, что я не забуду никогда. Это бывает редко. И подруги бывают разные у людей. Вот у меня она даже не подруга, она больше. Она человек, которому я благодарна за то, что так поддержала, так спасла меня в трудный момент жизни. Больше, пожалуй, никто не мог бы, кроме нее, это сделать.

Наверное, на мою долю тоже пришлось много испытаний, а может быть, мало, никто этого не знает. Еще раз говорю, одному Богу это известно. Иногда мне казалось, что очень много, а слушая других, вдруг я начинаю думать, что все равно это малость по сравнению с тем, какие жизненные испытания бывают у некоторых людей. И все равно я благодарю свою судьбу за то, что вот все это у меня есть, потому что жизнь человеческая – она, наверное, должна быть прожита и испита человеком в полном объеме: и счастья, и горестей, и любви, и одиночества, и болезней, и взлетов, и падений – всего-всего в ней намешано.

Вот я сейчас смотрю на эти облака – только что было синее небо, а сейчас плывут снежные горы, похожие на те, что я видела, когда плавали мы с Андреем по северным морям и были в норвежских фьордах. Там поразительной красоты горы, на которых – причем жара, июль – ледник и, как правило, два водопада: один белый, а второй голубой. Так вот, один – это со льдов, а другой – от воды, которая просто там течет. И она совершенно разная, вода, и разные водопады. Они как-то там разделяются. А завтра небо будет совсем другим, с черными тучами, с грозой… Так и в жизни все – перемешано, перепутано. Счастье, что она есть, и счастье, что ты можешь рассказывать о ней. Наверное, каждый мог бы рассказать о своей жизни очень интересно. Простите, если мой рассказ недостаточно для вас интересен.

Сейчас – середина августа. Говорят, 30 с чем-то градусов жары, это невероятная редкость для Москвы. Но я рискнула, вылезла на солнце и сразу вспомнила, как первый раз мама возила меня в Анапу, потому что это место, где дышится хорошо. Мы снимали там маленькую комнатку. Мне было 16, кажется, лет; мама сшила мне купальник из ситца, очень симпатичное что-то, и мы пошли на пляж.

Я тогда, проходя мимо чебуречной, первый раз в жизни увидела, что такое чебуреки. Но ни разу их так и не попробовала, потому что мне казалось, что они жутко пахнут, какой-то от них шел жареный непонятный запах. Позже я поняла, что это запах баранины, который потом мне стал очень нравиться. Постепенно ты начинаешь любить предметы, природу, блюда, моду, пожалуй, через свои какие-то влюбленности, свои увлеченности тем или другим человеком или какой-нибудь ситуацией. В ту минуту мне это показалось странным запахом, мы каждый раз там проходили, и мама никогда не ела и мне говорила: «Нет-нет, это нельзя, жирно, это нельзя». Сколько себя помню, все у нас какое-то диетическое было, все домашнее, другое.

И вот мы вышли на этот берег моря. Первый раз в моей жизни. Каменистый пляж и очень много полуголых тел – сидят, загорают, плавают. И вдруг я вижу нечто. До этого я как-то в таком пляжном виде видела только папу и Рудика, брата, с божественной фигурой, у него огромные были плечи, сам был огромного роста, тонкая талия, узкий торс. В школе, я не знаю, мальчишки – я на них даже внимания не обращала, когда у нас были занятия физкультурой, по крайней мере они были не в купальном виде.

А Рудик очень любил, если это было утро, и я еще спала в кровати, сонную меня брать в ночной рубашке, сажать на ладонь и подкидывать под потолок, я у него была гирей. Я, естественно, вопила, визжала, но это было нормой. И вдруг, о боже, выходит из воды нечто прекрасное – мужчина молодой, загорелый, в плавках, идеально сложен. «Почти как Рудька», – подумала я. Но он был совершенно другой. Рудька – это мой брат, красивый, но я не обращала внимания, что красивый, а тут идет что-то божественно красивое. Рядом с ним – очень красивая девушка, как выяснилось потом, его сестра, он сел, и вокруг него сразу же человек пять-шесть девчонок расселись, он что-то им рассказывает, они все смотрят на него влюбленными глазами.

Я, значит, сижу с мамой, глаз от него оторвать не могу, потому что у него поразительной голубизны с зеленью глаза, и он был весь загорелый и безумно красивый. Ну, сами понимаете, он-то на меня даже и глазом не повел, потому что я длинная, худая девчонка с мамой, не пойми чего вообще. Да потом, не скрою, мне это и не надо было. Мне было больше надо просто самой налюбоваться. И я услышала, потом сказали, – он артист, по фамилии Коренев, я, как сейчас запомнила, а сестра его тоже вроде не актриса, но имеет отношение к сцене, к театру, у нее такого же цвета глаза. И тоже красивая очень.

Эта пара на меня произвела неизгладимое впечатление. Я загорала совсем немного, потому что нельзя быть на солнце, как сказала мама. Там же я научилась плавать, и для меня это было как открытие мира. И естественно, лежа, загорая, я мечтала о том, что я стану взрослой, что я стану актрисой, звездой, и что я буду ездить по миру, всегда отдыхать на море, плавать, загорать, и как-то мне все так мерещилось, грезилось. По большому счету, так оно почти и случилось.

Потом, уже гораздо позже, я приезжала на море к маме, туда, где она отдыхала каждый год, в Гагры. Потом с Мишей мы поехали в Дом писателей. Сначала на Северное море в Дубалты, и там я загорала, там у меня появился первый заграничный купальник, я в нем, естественно, сфотографировалась, а потом в нем сразу и снялась, потому что там на пляже меня увидел режиссер и предложил сниматься в фильме «Ошибка резидента» в небольшой роли. Снимали ее тоже в Прибалтике. И позже там возникла разведчица Рита, которая лежит на этом пляже.

Мне там очень нравилось загорать, потому что там было совершенно нежарко, а вот ты ходишь, ветер тебя обдувает, и загар такой получается сказочный – загорело-бронзовый, потрясающе. В Дубалтах был мир писателей. Михаил там все время работал, он все время писал что-то, сколько помню, с утра уже машинка стучит, до завтрака, потом после завтрака я иду на море, а он продолжает и только к вечеру останавливается, потом они все ходят друг к другу, читают, отслушивают – кто что написал.

Там я познакомилась с великим человеком – Алексеем Николаевичем Арбузовым – величайшим драматургом, а для меня – сказочно интересным, суперсовременным ярчайшим человеком. Там его все за глаза звали Арбузка. «Ну, пойдем к Арбузке?» – «Пойдем». Конечно, он об этом знал, и мне кажется, что ему это нравилось, он вообще любил молодых людей, там начался роман у его дочки Варвары с прекрасным кинорежиссером, который потом стал очень известным, – Саввой Кулишом, который приезжал с каких-то съемок, мы еще не знали, каких, и только позже узнали, что он тогда снимал «Мертвый сезон». У Варвары были, как у Арбузова, синие такие раскосые глаза, и как вы знаете, я всегда обращала внимание на глаза, я не знаю, почему, но первое, что я вижу, это глаза, через них ты узнаешь человека, узнаешь, возможна ли дружба, контакт, что это за человек. Короче, вот уж поистине глаза – зеркало души.

Вот там я загорала немного, но не могу вам сказать, что я из тех, кто выезжает на море специально вот так отдыхать, у меня это никогда не получалось. Я всегда совмещала все свои загорания с работой: или со съемками, или с концертами, или с чем-то еще, но в лучшем случае я вырывалась куда-то на недельку, но не более того. Потому что летом у меня всегда был рабочий период жизни. Так уж складывалось, а в Москве-то особо не позагораешь. Ну иногда, я помню, позволяла себе выехать в Серебряный Бор на машине, мы выезжали с мамой на небольшой пикник, с ее Яшей, или я с мужем выезжала.

Еще я загорала при моей работе у Аждара Ибрагимова. Я уже рассказывала вам о фильме «Любовь моя, печаль моя», который мы снимали в Турции, а еще я снималась у него в фильме «Чудак».

Снимали его на киностудии «Азербайджанфильм» по пьесе Назыма Хикмета. Там совершенно замечательная главная роль. Все снимается в Азербайджане, и нам сняли маленький домик под Баку в местечке под названием Бельгя, это совершенно замечательный санаторий, как выяснилось, КГБ. Там был такой большой корпус, общий, – может быть, он там и сейчас есть, – и такие маленькие домики, они делились на два входа. Там практически одна комнатка, маленькая террасочка типа кухни и крылечко. Все. Вот такой домик на двоих. По одну сторону были Аждар с Ритой, по другую сторону – мы с мамой. Я специально взяла маму с собой на съемки, на лето, чтобы там пожить, отдохнуть.

В это время весь мир стал увлекаться новой модной теорией Брега. Вы, наверное, слышали, читали, новая теория оздоровления, диет, голодания по Брегу, американцу. Вот я всю эту книжку изучила, она у меня была в напечатанном виде, как «самиздат», даже где-то до сих пор валяется. Ну там все: в основном, конечно, голодание, соки, не есть мясо, только овощи и фрукты – и все там научно обосновано, – каши, злаки, зерна, орешки. И я со своим неистовством решила эту теорию соблюдать. И что вы думаете, все это лето я вставала, как у него написано, очень рано, в шесть-полседьмого, солнце из-за моря поднималось, было безумно красиво. Я выходила. Наш домик стоял на горе, внизу овраг, и ниже уже пляж. Так вот надо было пройти по всему этому верху, спуститься, и там можно было поплавать.

Я стала накручивать километры, причем по берегу. Солнце только раннее, утреннее, ветер обдувает, еще нет никакого остеохондроза, никаких проблем. Еще мало лет. И вот я ходила туда-обратно, стала заниматься гимнастикой. Как потом мне рассказывали, оказывается, некоторые мужчины из окон наблюдали, как я с утра хожу, как я делаю гимнастику, как я лежу, а гимнастика была лежа, на полотенце. При этом не ела ни грамма мяса вообще.

Когда я прилетела из Москвы, меня встречал замечательный шофер на «Волге» старенькой, обращался ко мне: «Ирина-ханум». И сразу, еще даже не заезжая на съемку к Аждару, мы ехали на рынок. Ему безумно понравилось, что я покупаю все: огромные помидоры бакинские «Бычья кровь», потрясающий красный лук, молодую картошку, фрукты, полно всякой зелени, овощей, лепешки белые, баклажаны, которые мама должна была тушить, все по науке. Причем это в основном там делают мужчины. А тут я ходила с гордым видом, в шляпе, в очках. Потом, конечно, меня все уже там узнавали, у меня уже было много фильмов, и все знали, что я люблю этот рынок, я всего там накупала.

Приезжаем на студию, меня встречает второй режиссер: «Почему так долго?!» – «Так мы же на рынок заезжали». – «А-а! Это другое дело». То есть это была самая уважительная причина, что потрясающе. Более того, шли мы по студии, вот представляете, она такая уютная, открыты у всех двери, жара несусветная, кондиционеров нет или если есть, то они не работали, в каждой комнате кто-то играет в нарды, кто-то сидит пьет их знаменитый чай, а у кого-то плиточка, кто-то уже готовит свои баклажаны. Короче, такой дом, знаете, киностудия-дом. В каждом кабинете что-то варится-шкварится-делается, пьется, естся, вообще удивительно хлебосольные очаровательные люди, и у меня самые добрые воспоминания об этом городе, о стране, о людях этой страны и, конечно, об Аждаре Ибрагимове, который снял замечательное кино, снял его быстро, достойно, очень дружелюбно, очень легко.

С ним работалось замечательно. Он сделает замечание так легко, шутливо, и вроде как ты понимаешь, как надо играть и как не надо.

Никогда не забуду, как я продолжала мамульку свою истязать, потому что она говорила: «Ну в конце концов, ну давай купим какой-нибудь кусок мяса. Тут полно баранины». – «Нет, мамуля, нельзя, вредно, вредно, вредно!» Она говорит: «Ну, ладно», – и терпела это мое увлечение и, так же как и я, ела бесконечные помидоры, баклажаны, кабачки, виноград, арбузы. С другой стороны, это не так уж плохо.

И там мы вдруг подобрали какого-то котенка, которого, естественно, хотели то ли утопить, то ли они сами – несчастные несколько котят – упали с обрыва, а один вдруг замяукал. И там какие-то детишки бегали и кричали: «Тут котенок! Котенок!» Ну и я, естественно, пошла. Что-то надо было делать с этим котенком. Конечно, я его беру. И, вы знаете, вот ведь тоже никогда не знала, что, когда животное умирает, на него нападают блохи. То есть когда оно уже не может сопротивляться. Мне это потом мама сказала, но я этого никогда не видела. У нас всегда кошки, котята были чистые, я не видела на них ничего. А тут вдруг беру – он маленький, пищит и на нем просто тьма этих блох, которые явно уж хотели его добить.

И мама на моих глазах сунула его под рукомойник, взяла щетку и давай его сразу же щеткой мыть, счищать. Прямо, знаете, поток с него сходил вот этот блошиный в дырочку рукомойника вместе с пеной. И он стал чистенький абсолютно, у него даже головка повисла, до того он устал от всего, он даже не мяукал. Мы его завернули в полотенце, нашли какую-то коробочку, положили его туда, и он тихо заснул. Нам с мамой надо было срочно что-то делать. Надо было принести молоко. Я побежала в столовую уже основного здания и говорю: «Мне нужно немножко молочка для котенка». Мне дали полстакана молока. Я прибегаю, и вдруг смотрю – глазки открыл. Пузико розовое, потому что шерстки совсем нету, маленький, крошечный, беззащитный, в серую полосочку.

Мы ему дали молоко, он еще не мог его пить, и мама моя, умница, тут же взяла из-под кордиамина или корвалола бутылку, промыла ее, потом туда налила молоко, нашла какую-то пипетку, которой мы в нос капаем, надела на бутылку, дырочку сделала, в рот ему воткнула. И что вы думаете, через какое-то время – чмок-чмок-чмок. Короче, это чудо у нас прижилось. И так мы его сначала и назвали – Чудо-Чудак, а потом выяснилось, что это девочка. Она, естественно, стала с нами жить, конечно, я никуда ее не то что выкинуть, но даже и отдать не могла. Прозвали мы ее Чудка. И позже она приехала со мной в Москву, в московскую квартиру. Она прижилась, стала красавицей, немножко диковатой, потому что это порода абсолютно диких кошек, уличных, причем, я так понимаю, вообще не столько с людьми живущих, а так, «при людях» чуть-чуть. Но все-таки на свежем воздухе.

Так вот, Брег. Сижу я однажды на пляже, сняла свои бигуди, приготовилась к съемке, и вдруг меня кто-то окликает. Поворачиваюсь – и какой-то фотограф меня снял. А чуть позже он приносит фотографии любительские. И я должна вам сказать, что это лучшие фотографии за всю мою жизнь. Кроме последних, которые уже делал классный фотограф, и уже я в другом возрасте, в другом статусе, в другом состоянии души, чем в тот момент. Они не выставлены светом, не специально сделаны в павильоне, просто так – на пляже, очень красиво. Красиво не потому, что я красивая, а потому, что, наверное, все как-то совпало: и солнце, и загар, и эта Бельгя, и, наверное, моя диета, от которой, конечно, как только я вернулась в Москву, мне пришлось отказаться. Потому что у нас холодный климат и другая жизнь. И более того, я даже думаю, после того как перепробовала все экстремальные способы похудения, что жить нужно в гармонии с собой. Есть надо все, испытать в жизни по возможности многое, все невозможно, но многое. Увидеть постараться как можно больше.

Где же я еще загорала? А! Ну, конечно, в Сочи. Я никогда не ездила практически в санатории и дома отдыха актерского направления, нашего. То есть я никогда не брала, будучи членом профсоюза и работником профсоюза и членом профкома и так далее, ни одну путевку в санаторий от СТД, Союза театральных деятелей, или от ВТО, раньше – никогда. Но я один раз ездила в санаторий в Сочи по путевке, которую нам с мамой папа доставал через свое управление, в партийный санаторий.

Он чуть-чуть ближе гостиницы «Жемчужная», где я снималась потом, об этом я уже рассказывала, а следующий стоит санаторий «Актер», в который ездили все наши. И вот думаю, дай-ка я туда зайду. Мы с матушкой топ-топ-топ поверху прошли и спускаемся в этот «Актер». Ну, благо, меня узнают, меня там пропускают, а там все по пропускам, смотрю, у них тут столовая, пляж. Я иду. Наконец мы вместе с мамой берем какие-то топчаны, ложимся, я закрываю глаза и рядом слышу голоса женские. И дальше идет рассказ, простите, про меня: какая я, как мне дают роли, как я их получаю, каким способом, как я выгляжу, сколько у меня мужей, как я одеваюсь и где, как я езжу на машине. И так чувствую – ну не по-доброму про меня рассказывают, мягко выражаясь, и половина неправда. Такие бабские сплетни.

Мне становится обидно и я лежу и думаю: «Господи, только бы мама не слышала этого всего». У меня, естественно, наворачиваются слезы от обиды, от неправды, от того, что люди почему-то так про меня думают. И вдруг слышу другой голос, который говорит: «Люд, ну что ты несешь, а? Ну ты чего? В тебе столько злости и зависти! Прекрати! Она нормальная девка, что ты на нее катишь? И это все совсем не так!» Ну, мне стало чуть полегче. Но после этого все равно я там больше находиться не могла, какой тут загар, какой тут отдых!

А дальше они с такой же легкостью перешли на другую фамилию, и понеслось все то же самое – эпитеты определенные, и опять тот же самый набор: каким образом роли, и вроде как плохо играет, короче, все повторяется. И так они поливают-поливают-поливают. И та, которая заступалась за меня, опять начала заступаться, а потом говорит: «Все, хватит! Ну вас на фиг! Слушать вас больше невозможно! Пошли обедать». Они в конце концов тихо собираются и уходят. И остается от них только запах духов и запах всяких масел и кремов.

И тут я увидела, когда шляпу приподняла, между лежаками бутылку пустую из-под вина, стаканы и огрызки от яблок. Я поднялась, села, посмотрела на уходящих моих коллег из театра, которые получили путевки бесплатно для того, чтобы отдохнуть, и мне стало ужасно горько, что я, еще будучи членом профкома, всегда поднимала руку за то, чтобы им дали бесплатные путевки, и не думала, что я окажусь вот на эти полчаса рядом с ними и услышу про себя такие гадости.

Я встала и сказала: «Никогда в жизни я не буду отдыхать со своими коллегами!» А вообще, слава Богу, я дожила до такого времени, когда в нашем театре совершенно другая атмосфера. И тот стиль зависти, конкурентности и внутренних домыслов, и по большому счету обид, остался в той прошлой жизни, наверное, потому, что коллектив тогда был очень большой и действительно играла маленькая команда артистов главные роли, а все остальные играли или в массовке, или маленькие эпизоды. И, может быть, это чувство горечи, чувство несправедливости. А люди все талантливые. Я никогда не скажу ни про одного артиста Художественного театра, который остался на Тверском бульваре и который работает в нашем театре, что он неталантливый. Нет! Брали всех самых талантливых со всех курсов, это правда! Только так устроена жизнь, так творческая судьба складывается, что один обгоняет другого.

Я могу только рассказывать про свою судьбу, про свою одержимость, про свою неугомонность и про свое желание все время работать и все время двигаться вперед. Оно не оставляет меня по сегодняшний день, хотя мне уже много лет, и многие из тех, кого я знала, могли в конце концов делать самостоятельные спектакли, проявлять большую инициативу, но они этим не занимались, они больше тратили время на то, чтобы злобствовать и завидовать. К сожалению, это одно из отрицательных качеств людей нашей профессии. И мне очень жаль, что порой люди свой талант так подменяют и превращают в какое-то внутреннее зло.

Кто-то очень мудрый говорил, что до сорока Бог делает твое лицо таким, каким он сотворил, а после сорока твое лицо уже такое, какое ты заслужил за свою жизнь. Эту мудрую фразу произнес у меня на юбилее через киноэкран изумительный режиссер, талантливейший, интереснейший человек Андрей Кончаловский. И сказав эту фразу, он сделал мне самый большой комплимент, сказав о том, что слава Богу, я в свои годы заслужила ну, может быть, кто-то говорит – красивое, кто-то – доброе лицо, но хотя бы оно мое, которое можно узнать, хотя я все равно в зеркале вижу, как я меняюсь, и уже той прежней Ирочки – наивной, влюбленной в жизнь, мечтающей, ждущей все время чуда из-за поворота, все время подгоняющей жизнь, – нет, и я это знаю. Уже другое лицо смотрит на меня из зеркала, но все-таки оно – мое, я, по большому счету, могу себя узнать, и многие люди все равно меня еще узнают.

Почему такая короткая жизнь? От чего зависит? Конечно, от интенсивности, от судьбы. Начинаешь прикасаться к этой теме, естественно, идешь в религию, ищешь там ответ, многие с полным упоением и с открытым сердцем верят в то, что мы тут временно, для того, чтобы переселиться туда. Завидую этим людям, их убежденности, их вере. Завидую очень многим фильмам американским. Их много. Вы их знаете, вы их видели. И якобы все-таки есть ощущение того, что тут только начало – есть продолжение. Но никто этого не знает. И я не открою никакую истину, ничего не скажу нового, каждый об этом задумывается по-своему и в свой период жизни. Если бы я рассказывала вам что-либо из своей жизни эдак лет двадцать назад, я бы на эту тему вообще бы не разговаривала. Плохо это или хорошо – не знаю. Но тем не менее – это факт.

Я вам так много рассказывала про моих родителей, рассказывала про родных, близких, совсем почти ничего не рассказывала про свою личную жизнь и объяснила, почему. Но есть еще часть моей тоже личной жизни, но она уже была наполовину общественная. Одно создание, которое возникло в моей жизни очень неожиданно.

Рассказывала я про Андрея Никольского, про нашу удивительную творческую жизнь с ним, про его невероятный, для меня открывшийся талант человеческий. И вот однажды он мне звонит и говорит: «Всю жизнь мечтал, чтобы у меня была такса – моя самая любимая собака. И вот взял наконец – девочку! Чем ее кормить? Что с ней делать?» Я говорю: «Надо молоко. Сколько ей?» – «Почти месяц. Она только от мамки». – «Ей молоко нужно, туда сливки, и в молоко обязательно яйцо». Он: «Я все понял, сейчас что-нибудь соображу». Все. И вешает трубку. Утром звонок: «Я еду! Я не спал всю ночь! Я больше не могу, я везу ее тебе! Потом ее заберу».

Приезжает и вносит на ладошке такую крошку, маленькую, черненькую, до того смешную, ну до того прелестную. Я ее тут же беру, она ко мне прижалась – и все, и она уже моя. И вот началась другая совершенно жизнь. Я не могла ее оставить, потому что она крошечная, а тут ходит мой котяра, мой Маркиз большой. Естественно, я стала их знакомить, я стала их «дружить», я стала объяснять ему, что она маленькая, а она к нему лезла, естественно, причем она в основном подбиралась сзади к нему, прямо к животу, доставляя ему массу неприятностей и хлопот.

Первые четыре месяца я почти из дома не выходила, я отменяла какие-то работы, я всюду ее таскала. Я сразу же купила специальную сумку, в которой она у меня лежала.

Тут уж я сказала Андрею так: «Или забирай сразу, или больше не отдам никогда!» Андрей даже обиделся. Его сын, Гриша, сказал: «Я хочу обратно собаку! Я хочу обратно собаку!» А я: «Она уже ко мне привыкает, она маленькая, с ней надо сидеть! Как вы там будете?» – «Нет-нет, давайте так: значит, допустим, она у тебя неделю поживет, а потом у нас неделю поживет!» Я говорю: «Так нельзя с собакой!» Короче, они скрепя сердце согласились: «Ну ладно, пусть будет твоя». Гриша говорит: «Но дашь иногда поиграть, Ирочка, дашь?» Я говорю: «Конечно, дам».

Она практически все время была со мной. В театр я ее приносила, уже весь театр ее знал. Она была как талисман. Я с ней приходила на спектакли до последних дней. Она входила в мою гримерную – у нее там свое место, своя мисочка, – ее там все знали, это был ее дом. Знаете, конечно, я вам не могу сказать, что я принадлежу к такой породе людей сентиментальных, которые имеют много кошек, много собак и занимаются только ими, и вообще разводят какие-то приюты… Я этим не занимаюсь. И в моей жизни у меня была одна собака в детстве – Майка, Майечка – замечательная собака, скотч-терьер, которую для меня взяли родители, потому что я заканчивала класс отлично, на все пятерки, и очень просила собаку. Она у нас жила почти десять лет. Потом я вышла замуж – и собак больше не было. А вот эта собака, что называется, от рождения до последней минуты своей жизни, она была со мной. Кроме недели, когда она потерялась. Об этом знала, мне кажется, вся страна. И все, кто меня видел, всегда спрашивали: «А вот, помните, вы тогда искали собаку? Вы ее нашли?» Можете себе представить, ее не было семь дней. И я ее нашла.

Из всех моих многочисленных иностранок, которых мне приходилось играть в кино, в театре, в моей практике была одна очень смешная, и в то же время трогательная по своей наивности по сравнению с сегодняшним днем – мадам Вонг. Степан Пучинян решил снимать это на «Мосфильме», причем, что интересно, он снимал это вместе с киностудией «Казахфильм», и так случилось, что мы должны были снимать часть в Судаке, часть павильонов была в Москве, часть – в Алма-Ате. Короче, все мафиози, под руководством моим, некой мадам Вонг, собрались в общую команду под предводительством Пучиняна. А это были, ни больше ни меньше, Армен Джигарханян, Александр Абдулов, совершенно замечательный боксер Серик Канакбаев – настоящий спортсмен и главный герой, из Казахстана; Женя Жариков, Лариса Лужина, в общем, команда была достаточно мощная, звездная и очень интересная и с огромным творческим потенциалом.

История была написана Говорухиным, отчасти вымышленная, придуманная, отчасти абсолютно киношно-детективная, а отчасти настоящая. Когда меня утвердили на эту роль и я надела парик и подвела глаза так, чтобы были немножечко раскосыми, все сказали: «Ирина, откуда у тебя такое прошлое?» – абсолютно восточный тип получился. А дальше я начала выстраивать роль. Спрашиваю: «Ну что-нибудь про мадам Вонг известно?» – «Да! Известно! Она была очень жестокая, коварная, хитрая, умная». Ну это, понимаете, общие слова, которые, естественно, могут рассказать про любую предводительницу чего-либо, какого-либо клана. Дальше пошло больше – ну какие-то особенности? Особенности – она ходила в кимоно. О! Это уже интересно.

Как мне сказал режиссер, где-то вычитал, а может, нафантазировал, не знаю, она носила маленький револьвер, который был пристегнут, я так понимаю, к верхней части ноги, то бишь – это чулки, она откидывала полу – и раз! – доставала пистолет и отстреливала. Мне это безумно понравилось. Это из каких-то романтических фильмов. Откинуть полу кимоно, оголить ногу, достать револьвер, пристрелить и обратно положить. Ну это как-то смешно. Хотелось, чтобы это было как-то оригинально и довольно необычно.

Тут я подумала, что у нее должно быть какое-то клеймо, то есть, вы помните, в «Мушкетерах» у Миледи было клеймо. Тут я тоже решила – у нее должно быть клеймо, какое-то восточное, оно должно быть на шее, и поэтому я стала надевать какие-то шарфы на шею. А потом попросила, чтобы обязательно была сцена, когда меня кто-то застает врасплох, снимает шарфик и видит это клеймо. Ну не «лилия», а что-нибудь другое нарисовать и придумать. Короче, баловались и придумывали, как угодно. Вот, наконец, приближается съемочный день, и я лечу в Судак, где меня встречает очаровательный совершенно мужчина, который представляется капитаном маленького судна, стоящего на рейде. Хозяйкой этого судна являюсь я по фильму.

Меня везут, и во главе с капитаном мы на моторке плывем к белоснежному лайнеру, на палубе которого стоит вся команда навытяжку, в белой форме, и все, как только мы подплыли, отдают честь. Тут спустили трап. И я так достаточно, скажу вам, ловко поднялась туда наверх, и мне сказали: «Добро пожаловать, хозяйка, на ваш корабль!» Ой, как мне это понравилось! Лучший номер, который там был, я так понимаю, капитанский, он отдал свой, двухкомнатный такой номер, который являлся и моим жильем и в то же время гримерной и репетиционной – короче, всем. Он был наверху.

Началась неделя совершенно замечательных съемок. Причем этот корабль то поворачивался в одну сторону, и в окнах ты видишь открытое море; то потом вдруг в другую сторону – и ты видишь горы Судака. Мы там отлично работали и снимали в темпе со страшной силой. Примчался Джигарханян, у которого, как всегда, один или два дня – не больше. За это время надо снять чуть ли не целую роль. Саша Абдулов не прилетал. Он появился позже. Потому что после того как мы отсняли там неделю, нам надо было сесть в Одессе на огромный теплоход «Грузия», на котором мы должны были плыть по маршруту Одесса – Сухуми – Батуми – Сухуми – Одесса.

Вот во время этого круиза мы должны были очень многое доснять. Туда я взяла с собой маму, нам дали «люкс», который являлся и декорацией, потому что все, что мы там снимали, сцены мадам Вонг, где она собирает свою «команду», своих помощников и убивает одного предателя, а в это время из окна подглядывает главный герой, снимались именно в этом «люксе», где мы жили с мамой.

А на этом корабле одновременно с нами плыл Александр Розенбаум с супругой. Они, я так понимаю, должны были принимать участие в концерте. И вот однажды он зашел к нам в номер, познакомился со мной и с мамой, взял гитару, и сразу пришла вся наша съемочная группа. Он устроил мини-концерт прямо в этом «люксе». Позже, когда мы встречались на концертах или в Ленинграде, или в нашем Концертном зале «Россия», обязательно об этом вспоминали. Этот вечер был незабываемый.

И вот как раз на этой «Грузии» мы снимались с Сашей Абдуловым. Придумывали очень много интересных ходов, сюжетов. И, надо сказать, у меня это была единственная с ним творческая работа. В работе Саша был достаточно жестким и очень требовательным и к себе и ко всем, всегда хотел все переделать и, конечно, ему хотелось быть всегда главным. Даже в одной сцене я ему так тихо сказала: «Саша, Саша, мадам Вонг – я. Давай мы все-таки тут закончим сцену моей репликой, как бы я должна тебе что-то приказывать». Он посмотрел очень серьезно и говорит: «Да-да, наверное, ты права, да-да-да, надо». Но в то же время он очень гордо, очень, как бы сказать, независимо провел свою роль. Роль, которая вроде бы – и помощник и не помощник, и друг и не друг. Все там – действительно тайна мадам Вонг, и какие там взаимоотношения – понять совершенно невозможно.

Потом вся наша команда поехала в Гонконг на съемки, но мне там делать было абсолютно нечего, поэтому меня не взяли. И вот наконец остается один из самых последних кадров, когда в бухте взрывают мою «Калидонию». Я должна бежать, быть в лодке и издалека смотреть, как она вдруг неожиданно взрывается со всем золотом, со всем богатством.

В этот день был небольшой шторм, два с половиной балла, в принципе, совсем немного, но ощутимо, особенно если ты в лодке, ее качает – и довольно сильно, причем в открытом море, не у берега. Так вот, мы должны были снимать эту сцену, и должен был грести один моряк, такой мощный, сильный – моя правая рука. Но в этот день уже никого из моряков, простите, с южнокорейской внешностью не было. Мы снимали-то не в Алма-Ате. А из Алма-Аты приехали на эту съемку один бухгалтер (главный бухгалтер студии) и один редактор, которые должны были проверять, что у нас происходит и как идет съемочный процесс. И вот, эти двое, по велению режиссера, с нами на этой «моей» «Калидонии».

Была, естественно, целая команда каскадеров, которые подготовили, как в море все взрывается и море горит. Это же надо было снять. Бочки с чем-то, все было раскидано – и все это надо зажечь. А мы должны были быстро отплывать. Я смотрю на предполагаемого «моряка», которого мне дают. Режиссер что-то пошушукался с одним и со вторым, одного вроде как отмел, другого в таком костюмчике черненьком, в галстучке, белой рубашечке, одели во что-то такое типа морской формы, в общем, как-то сделали из него моряка. Но самое главное другое – погода портится, сейчас будет дождь, давайте срочно снимать, времени нет – как всегда в кино, – суматоха, кошмар. Я стою наверху и подхожу все-таки к Степе и говорю: «Степа, а вы все проверили? Когда это все загорится, как мы успеем отплыть?» – «Ну что ж ты такая трусиха! – сказал он мне. – Тут же работают профессионалы». Я говорю: «Ну это же море. “Мотор”, – и он должен зажигать. Мы успеем?» – «Не бойся, успеем». Я на всякий случай мужу и ребятам-морякам говорю: «Ребят, режиссер режиссером, но мне “жить хочется”, давайте вот эту вторую веревочку подтянем, если что, тяните». Пучинян только хитро улыбается: «Все будет нормально!»

Я смотрю на моего худенького партнера, бухгалтера с казахской киностудии, и тихо его спрашиваю: «Вы грести умеете?» – спускаясь уже по трапу вниз, нет чтобы пораньше спросить, тоже у меня с мозгами не в порядке… Он отвечает: «Да так, не очень». Вот эта формулировка меня как-то насторожила и не очень вдохновила, но уже все – выхода нет. Там меня уже встречают в этой шлюпке. Я плюхаюсь, усаживаюсь. Все, камера наверху. Все красиво. «Видно меня?!» – «Видно! Все хорошо!» Я кричу: «Главное, не отпускайте веревку!» Пучинян говорит: «Да что за глупости! Какая веревка?! Все! Мотор! Начинаем! Мотор! Зажигай!»

И вдруг, знаете, как по мановению волшебной палочки, – бочка одна загорается, от нее какой-то шнур по морю. Полный квадрат горит мгновенно. А мы в эпицентре этого квадрата. И Степа кричит: «Мотор! Греби!» – и дальше называет по имени этого человека. Этот человек начинает одной стороной весла, второй стороной, что-то плюхает-плюхает… А тут еще шторм, нас то вверх, то вниз! Он справиться не может, лодка в этот момент переворачивается, и я со всем своим париком, ресницами, кимоно, чувствую, падаю вниз, и истерически кричу: «Володя! Тяни!» Веревка начинает тянуть шлюпку, я руками уцепляюсь за нее! А теперь главная задача, как бы весь этот кошмар погасить. Ну тут уже кричит Пучинян, нам кидают сверху лестницу и тут же уже впрыгивает моряк, который хватает меня под белы рученьки и бухгалтера, и я уже на этой лестнице, на веревочной, уже карабкаюсь. Чувствую, там уже меня сверху руки знакомые, родные вытягивают – и я на палубе.

Ну, не буду вам рассказывать все, что я высказала Степе, всей съемочной группе и вообще всей ситуации, потому что съемка эта была действительно испорчена и отменена. Как вы сами понимаете, парик уже был «в нуле», вид мокрой курицы, а не мадам Вонг – победительницы, конечно, ничего не вышло. Ждем следующего дня.

На следующий день приблизительно все то же самое повторяется. Но уже чуть-чуть лучше. Помню, что когда мы все-таки отплыли в этот шторм, и когда огонь загорелся, проблема была другая – пошел такой дым, что практически не видно моего лица. Я там играла изо всех сил, как только могла, стоя в этой шлюпке, но дым пошел не в ту сторону, в которую они предполагали, а пошел куда-то в сторону корабля и, естественно, прямо перед камерой, ничего не видно – ни моей игры, ничего… Но все-таки что-то мы успели снять. Это кино!

Была там еще одна совершенно жуткая накладка, но, слава Богу, хорошо закончившаяся. Не то что я хочу вам пожаловаться или рассказать какую-то плохую историю, просто очень было смешно: там должен был быть совершенно замечательный фрегат, парусник, на котором они уплывают, – Джигарханян, главный герой и мальчик, ради которого весь этот фильм строится. У нас был чудный мальчишка, снимался у нас на корабле, который, естественно, ну как каждый нормальный мальчишка, лазил всюду, уследить за ним было невозможно, и те, кто за него отвечал, ничего поделать не могли.

И вот в последний съемочный день, я не видела, мне потом рассказывали, произошла эта самая накладка. Там было так построено, что должны были спустить паруса, и фрегат должен пойти. А для того чтобы это снять, мы должны были плыть, потому что камера стояла на нашей «Калидонии». Моряки долго тренируются, как спустить эти паруса, это сложная процедура, и говорят: «Все готово!» – «Мотор!» Паруса поднимают. В это время задул страшный ветер. И вдруг этот фрегат как рванет, и пошел в море. Джигарханян кричит безумным голосом: «Мальчика нет на площадке! Мальчика нет на фрегате!» Главного героя. А обратно уже повернуть нельзя, он уже пошел, паруса подняты. И в это время смотрим – этот мальчик стоит на нашей палубе. Мгновенно его берут за руки, за ноги – расстояние было еще, слава Богу, небольшое – и кидают на ту палубу фрегата, где его ловит боксер Серик Канакбаев. Красавец герой!

Солнце светит! Паруса раскрыты! Фрегат уплывает! И на палубе гордо стоят мальчик и герой-моряк. Это финал фильма. Мы все чуть не померли. Потому что все это было безумно страшно. Ну мальчишка – он получил удовольствие, он всем это рассказывал: «Я сам сказал – кидайте меня!»

Там было много всего интересного, незабываемого, и фильм этот часто показывают. Конечно, он, может, в чем-то наивен, потому что про мафию снимались фильмы-шедевры намного круче, но тем не менее – это наш фильм, это наша «Тайна», это моя мадам Вонг.

Ай, как все быстро проходит! Вроде бы мы только что начинали разговаривать с вами на даче весной. Я вам рассказывала про цветы, про зелень – про все свежее, новое, прекрасное. И вот уже сегодня начался дождь, полетели желтые листья – и ощущением осени пахнуло резко, грустно, так мгновенно.

Ужасно не хочется с вами расставаться. Но поразительная вещь – мне буквально вчера позвонили и предложили поехать в Нижний Новгород. Не просто так с концертами, не просто так с антрепризой – замечательным спектаклем под названием «Безумство любви», где я играю смешную Де Мюр, даже не просто с точки зрения познавательности, и не просто посмотреть на этот прекрасный город – он действительно прекрасный, я там была много-много раз и работала достаточно много. Более того, туда даже ездила на машине.

С Нижним Новгородом связаны в основном только рабочие и творческие воспоминания. Но сейчас они опять-таки будут тоже творческими. Там будет продолжение 30-го кинофестиваля. Практически того, с чего я начала вам рассказывать – со Звездной дорожки. И, наверное, на этом есть смысл прервать наш разговор. Я никогда не скажу «заканчивать». Надеюсь, что он не закончится, и очень хотелось бы, чтобы он длился как можно дольше. Потому что всегда хочется жить подольше, работать подольше, быть в форме подольше и общаться с моими любимыми зрителями, слушателями, теперь уже и читателями, подольше.

Я вам столько нарассказывала, и очень боюсь, что вам надоела, я очень боюсь, что вы скажете: «А зачем так много?» Но, может быть, хоть что-то тронуло вас в моих рассказах, может быть, вы меня чуть лучше узнали как человека, может, я кому-то понравилась, а может, кому-то и нет. Не знаю… Но, поверьте, никогда я себя не считала необычной, что ли, личностью, очень интересной, очень умной, очень талантливой – я не кокетничаю, я к себе очень скромно отношусь. И, может быть, это мне дает, как бы вам сказать, основание и необходимость открывать для себя что-то новое и все время пытаться самосовершенствоваться.

Все время узнавать новое. По крайней мере мне всегда так хотелось. И смотреть ясно на сегодняшнюю жизнь. Она такая многоликая, такая многообразная и такая интересная. Дай вам Бог вечно быть открытыми душой, одержимыми в познании, добрыми в восприятии, уметь гасить в себе весь негатив и зло. Выгоняйте из себя всякую ерундистику, всякую гадость. Мне кажется, что это всем всегда будет на пользу. И знайте, что мое сердце всегда для вас открыто, потому что – повторяюсь, и не один раз вам говорю – я выбрала такую профессию, которая предполагает общение с людьми, которая предполагает всегда возможность говорить от сердца к сердцу, любыми формами творчества. Будет ли это театр, будет ли это поэзия, будет ли это интервью, пластика, песня, музыка… Будет ли это просто разговор, который я позволила себе впервые в своей жизни выразить на бумаге – не в форме интервью, не в форме каких-то статей и пресс-конференций, а в форме рассказа на бумаге. Может, так и назовем эту мою первую, а может быть, даже и единственную книгу – «Расскажу…». Все!